Все началось с вазы, которую я разбил. Хрустальная. Какая-то секунда, и она уже на полу. Да еще с таким звуком грохнулась! В общем, я сразу понял – сейчас начнется.

В нашем доме война началась именно тогда – в тот день, когда я разбил мамину вазу. Которая бабушкина.

Это же все, что от нее осталось! Хотя была же еще могила. И фотографии! Но я уже заранее понимал: маме, когда она злится, вообще ничего не докажешь. Особенно то, что я здесь – ни при чем.

Это все из-за близнецов! Они меня с самого утра доставали. Вот так прямо и ныли: «Достань, достань!» Ну я и достал. А там конфет – тьмуща! Понятно, с чего им эта ваза далась. А вот остальное – непонятно. Если ваза – единственное напоминание о бабушке, зачем держать ее на видном месте, да еще и конфеты внутри прятать? У близнецов же на шоколад нюх – ого-го какой. Они его даже через бетонный забор учуют, не то что через прозрачную дверцу шкафчика. Так что мама эту вазу сама под угрозу поставила. Изначально!

А я просто схватил ее и стал тащить. Она реально здоровая – с широким таким горлом! И вроде бы крепко держал, а тут – бамц – и всё: стал с открытым ртом и смотрю, как эти конфеты по ламинату прыгают. Как бусины. И звук такой, я уже говорил, неприятный. Стеклянный – вот какой. Я понимал, что это не из-за конфет. Это у близнецов осколки под тапочками хрустели. Но я смотрел именно на конфеты – как они скачут по полу. Было в этом что-то тревожное.

Потом мама с кухни прибежала. И давай кричать. Я не реагировал, стоял спокойно. А сам чуть ли не молился – хоть бы она не заплакала. Потому что на крики я нормально реагирую. Да вообще никак. Просто мысленно сворачиваю уши в ракушку, и всё – мне эти крики по барабану. А вот если слезы, там сразу чувство вины просыпается. И совесть заодно. Терпеть не могу, когда свербит под ребрами. Сколько живу, столько не понимаю: это вина или все же совесть так по коже шкрябает?

Поэтому я и молился. Думал – что угодно стерплю, только прошу – не шкрябайте меня! И мама услышала, наверное, раз не заплакала. А я сразу подумал – зачем? Зачем я просил?! Пусть бы она заплакала, как любой на ее месте. Я бы точно не сдержался, если бы у меня от нее одна ваза осталась.

Но мама просто закричала. И не так, как обычно, – с чувством, а тоненько, точно комарик. И вот этот проклятый комарик – он был таким маленьким, что запросто проник в мои ракушки и засел где-то внутри. И пищал, пищал. И в какой-то момент я понял, что больше не смогу этого выносить. Сказал: «Не пищи ты так – горло сорвешь!»

На самом-то деле я хотел сказать «извини». Ну или «подумаешь, ваза». Но сказал это. И сразу пошел в комнату, чтобы не слушать, что она там еще для меня припасла, кроме традиционного «в кого ты такой безответственный» и «ничего в этой жизни не ценишь» и вот это – мое любимое – «Ренат, когда ты уже повзрослеешь?».

Если бы я знал! Тогда бы я просто подошел и сказал: «Мам, прости меня, пожалуйста». И, наверное, что-нибудь такое, дурацкое, типа: «Давай я ее склею?» Не сам, конечно. С папиной помощью. И все было бы хорошо. Склеенная ваза вернулась бы в шкаф, а мы бы спокойно сели обедать. Папа сразу бы «смолотил» свой суп и попросил бы добавки. Мама говорит, это потому, что папа воспитывался общежитием и «набрасываться на еду» его заставляет инстинкт выживания. Мол, кто успел, тот и съел. А я вот думаю, что истребительное жевание – это у папы от большой любви к маме. Потому что суп, если честно, особенно с клецками, – это вообще не ее. Размазня какая-то. Но папа каждый раз ест его с таким видом, будто это – пища богов. Он сам так говорит. И даже не краснеет!

А я такого не понимаю. Почему нельзя просто приготовить то, что все любят? Те же голубцы, например. Они у нее потрясно получаются, когда без укропа. А драники так вообще – с ума сойти можно.

Ну, тут я, конечно, не до конца справедлив. Мама их и так часто готовит. У нас же папа белорус, а у белорусов картошка эта чуть ли не в крови. Вот мама и старается – жарит. Кровь ему подогревает.

А мы потом сидим такие – все в сметане – и уписываем эти драники, как будто дистанцию бежим. Да, я уже взрослый, но с папой такие вещи, как еда наперегонки, – они и в три, и в тринадцать одинаково хороши.

Хотя вот близнецам уже три с половиной – а люди в настоящих удовольствиях до сих пор ничего не понимают. Они бы там за столом сразу стали ныть, что не хотят есть ни суп, ни драники, а хотят мультики. Особенно Сёма. Вообще-то он у нас Семён – в честь какого-то там святого. Но «Сёма» как-то удобнее. А Ерёма, который Еремей, уже просто в рифму, наверное, сложился.

Но вообще они у нас больше разные. Вот Сёма, например, суп не любит. А Ерёма – очень даже. А еще сильнее – скандалить! Потому что, если разобраться, суп ведь можно и потом, после мультиков съесть. А если предварительно еще и проораться как следует, так оно даже вкуснее будет.

Но никакого супа у нас в тот день так и так не было. Потому что мама, повозмущавшись, грохнула по столу кастрюлей или чем-то похожим – я не разобрал из-за стены – и уже спокойно сказала:

– Обед будет нескоро.

А потом включила телевизор.

Это был сигнал для всех нас, что она обиделась. Мама одним словом или фразой – она умеет такое – может высказать все, что у нее накопилось. И хорошо бы нам всем ее не трогать до поры до времени, пока она не остынет. А еще лучше – скрыться с глаз долой и желательно куда подальше. Вот это все она может сказать одним словом. Или покашливанием! Есть у нее в арсенале такое особое «кха-кха». Его даже близнецы понимают. И сидят тихонько, пока буря не утихнет.

Вот и тогда тоже. Их как ветром сдуло! Я еще заглянул по пути к себе в их комнату – узнать, чем они там занимаются. Смотрю, в шатре сидят, о чем-то шепчутся. А Ерёма меня увидел, пальчик к губам приложил и такой «тс-с». Я же говорю, они мамино настроение на раз-два считывают, как телепаты. Вон даже комара ее почувствовали. И папа, видно, тоже, раз ко мне в комнату пришел. И такой с порога:

– Ты как хочешь, брат, а я планирую бежать из страны.

Потом подмигнул и так, заговорщицки:

– И как можно скорее!

Тут я уже не выдержал и засмеялся. Сказал еще:

– Тогда бежим вместе.

И вздохнул, чтобы показать, что на самом деле мне не так чтобы уж прямо весело. А папа сел рядом на кровать и прижал свое плечо к моему. Мы посидели так буквально пару минут, ну пять от силы, и я вдруг почувствовал, как меня отпустило. Как будто вся тяжесть с моей груди сползла куда-то в живот, потом ниже – в ноги, а потом вообще растворилась. И стало так легко! Словно никаких забот у меня в жизни нет. А разбитой вазы с прыгающими конфетами и подавно – никогда не было. И паршивого чувства наподобие тревоги – тоже.

У нас с папой всегда так. Мы, как те близнецы-телепаты, – понимаем друг друга без слов.

Да что там! Мы даже внешне – один в один. Близнецы – те в маму пошли – светлые, кудрявые. А я, как и папа, темный. И такой же высокий. Буду, наверное, когда дорасту до его лет.

Я об этом тоже думал, пока сидел рядом с ним. О том, как будет здорово, когда я вырасту и мы с папой окажемся в полном смысле на равных. Сейчас тоже здорово – взрослеть рядом с таким, как он, но будет еще лучше! Сколько всего интересного! И машины, и рыбалка. По субботам будем строить дом, а по воскресеньям – смотреть футбол. Ну или еще что. Просто хороший отдых в хорошей компании. Может, и близнецы потом подтянутся. Но не факт. У них свои интересы, а у нас с папой – свои. Настоящая мужская дружба.

И тут папа сказал:

– Пойдем до обеда мяч погоняем?

Вообще-то у меня были свои планы, но я о них тут же забыл. Не знаю, то ли мамин комар так на меня подействовал, то ли просто захотелось на воздух, но я тут же кивнул и полез в шкаф за формой.

– Сильно не кутайся, – предупредил меня папа. – Там жара на улице.

А я ещё так с усмешкой:

– Да уж конечно, жара! Прямо-таки июнь на дворе.

Но там и правда было солнце. Середина февраля, а пекло – одуреть как. Пока мы шли к стадиону, я видел на дорожке снег и больше ничего – солнце просто глаза выедало. Папа смеялся и толкал меня в бок, то слева, то справа, как будто заранее подзадоривал, разжигая во мне спортивный дух. А я жмурился и все думал, как ему рассказать. Про Катьку! Ведь завтра четырнадцатое февраля.

Конечно, все это – бред. Я в такие праздники вообще не верю. Но Катька – что с нее возьмешь? Она же девчонка! Вот я и хотел спросить – что мне с ней делать. Цветы подарить или одного стихотворения достаточно?

Стихотворение это тоже – тот еще бред. И вообще позор на мою голову. Но Катька как-то сболтнула, что любит романтику. А стихи – это разве не романтика? Ну, помимо того, что бред?

Нет, наверное, все же лучше без них. Просто цветы. И конфеты! Катька их обожает.

– Па-ап? – я решил спросить у него про тот букет, который он маме на первое свидание принес. Понятно, что я уже сто раз слышал эту историю, как мама любила хризантемы, а папа перепутал их с другими цветами (забыл название), а у мамы на них была жуткая аллергия, но она боялась обидеть папу, поэтому по пути в кино все нюхала и нюхала, пока не начала задыхаться, и вместо кино они в итоге оказались в больнице. А потом почти сразу поженились.

Понятно, что с моей стороны это был чисто маневр, чтобы папа меня сразу не раскусил. Ну мало ли с чего я вспомнил. Просто хорошая история, я часто прошу ее рассказать. Только название цветов все время забываю. Пионы, что ли? Или астры?

Вот это я и хотел узнать – что за цветы? Может, мы с Катькой продолжим традицию.

Но спросить не успел, потому что папа вдруг хитро сощурился и сказал:

– Ну что? Удар скорпиона?[1] Или слабо?

– Это мне-то слабо? – подхватил я.

Конечно, до Игиты[2] мне еще как до луны. Но с папой эти отговорки не работают. Поэтому я сделал такой отчаянный вид – типа готов совершить невозможное! Рене ведь тоже называли сумасшедшим.

Он выхватил у меня мяч и помчался с ним вперед. И еще козырек кепки набок свернул. Как дуралей какой-то!

А я тоже побежал, только в противоположную сторону – к воротам, чтобы занять позицию. На стадионе никого не было – только я и папа. И ветер, такой сильный, что шапка еле держалась на голове. Ветер гнал на меня солнце, а я бежал, подставив ему лицо и шею. Разогнался по полной, чтобы прямо до свиста в ушах. И еще улюлюкал на бегу – наши с папой позывные.

А потом обернулся и увидел, что папа бежит за мной. Он размахивал руками и что-то кричал, но из-за ветра я ничего не мог разобрать. Я просто чувствовал странное давление где-то внутри. Оно росло и росло, и чем громче папа кричал, тем сильнее там давило. И как будто толкало меня вперед.

Я двинул папе навстречу. Не побежал, а пошел, но и то с трудом. Ужасно медленно. Словно уже понимал – что-то не так. Папа кричал, и ветер от его крика – он вроде как тоже изменился. До этого был мягкий и какой-то размазанный, как масло по хлебу. А тут стал плотным, словно собрался в комок.

И вдруг ударил. Звук был оглушительным. Как будто стая птиц целиком врезалась в воздух, разогнав его крыльями. Разрезав небо, как куском стекла. Вот таким был тот звук – рассекающим. Я поднял голову и в ту же секунду понял, что это не ветер. Там и правда были птицы – большая стая, вытянутая в черную тень. Они пронеслись у меня над головой, на секунду заслонив солнце. Заслонив весь мир, и стадион, и папу. Я не знаю, может, на мгновение просто стало темно. Или я зажмурился от страха? Но именно тогда, в темноте, я вдруг отчетливо услышал папин голос – резкий и испуганный. То, как он кричит: «Ложись!»

А потом вдруг толчок и вспышка – яркая-яркая, намного ярче того недавнего солнца, а следом боль – обжигающая, как будто на меня вылили ведро кипятка. Я успел увидеть папино лицо, прежде чем меня подбросило. Мне показалось или нет? Я видел, как он улыбается! Невозможно, да. Ведь его уже не было. Но пока меня кружило и несло куда-то в темноту, я видел его лицо. И оно точно улыбалось!

А потом я упал – глубоко-глубоко. Провалился куда-то. Под землю, что ли? Но когда открыл глаза, почему-то снова увидел небо – черное и дымящееся. Оно трескалось и рассыпалось кусками у меня над головой. Точь-в-точь как бабушкина ваза. И огненные шарики, искры или ошметки облаков ударялись об эту обожженную поверхность и скатывались на землю с невыносимым мерзким звуком – то ли стоном, то ли скрипом. Я даже не сразу понял, что сам его издавал. Потом уже, когда в больнице лежал… Смотрел, как мама говорит. Как медленно шевелятся ее губы и вздрагивают ресницы. Такие длинные, оказывается. На пол-лица!

Я хотел встать. Потянулся, чтобы сказать ей об этом, – вдруг она не знает. Но мама надавила мне руками на плечи и ласково прошептала:

– Лежи, сынок. Отдыхай.

Я этого не слышал, просто по губам прочитал. Я тогда вообще ничего не слышал. У меня в уши как будто вата набилась. И еще так противно звенело – зы-ы-ы, зы-ы-ы. Я покачал головой, потряс из стороны в сторону, чтобы достать эту вату. Хотел попросить маму, чтобы помогла. Но не смог – слова меня тоже не слушались.

Я начал стучать себе по ушам. Показывать ей, что там вата. Ее надо достать! Но мама не понимала. Она хватала меня за руки и беззвучно плакала. Наверное, все же со звуком, но из-за ваты я не слышал.

И вот этот момент – он взбесил меня жутко. Что я не слышу, как плачет мама. Обычно я нарочно не слушаю, а тут наоборот – хотел до ужаса. Не знаю почему. Наверное, чтобы услышать хоть что-то. Хотя бы один живой звук. Чтобы просто почувствовать. Все равно что. Да что угодно – грусть или радость, оттого что я, скажем, вижу маму. Даже если боль – пусть! Главное, понять, что я уже проснулся, а тот стадион, и птицы, и папа – мне все это приснилось. Это был просто сон.

Я так хотел это почувствовать, что начал дрожать – от усилия или от ярости? Это ведь от нее у меня слезы выступили? А может, просто из-за слабости. Но я точно не плакал! С чего? Я просто катался по подушке, размахивая руками, чтоб поскорее стянуть с себя этот сон, как тяжелое одеяло. И злился, что не получается.

А потом вдруг услышал тот самый звук. Я его сразу узнал. То ли скрип, то ли стон – с нашего стадиона. Теперь он был у меня в животе и еще немного под ребрами. Сначала тихий, потом все громче и громче. Он нарастал, перебивая дыхание, выше и выше, пока не заслонил все вокруг. И даже маму вместе с ее ресницами.

Я стал кашлять и харкать, чтобы выплюнуть его. Достать, чтобы не мешал. Но он не доставался. Такая здоровенная горошина. Или камень? Я двинуться не мог – таким он был тяжелым. Я не мог дышать.

Потом кое-как вдохнул из последних сил. А получилось, что сильно. Воздух хлынул мне в горло, и я тут же проглотил его с жадностью. И протолкнул им ЭТО – обратно вниз.

Бумц – я почувствовал, как оно рухнуло мне в желудок. И почти сразу отключился.

Наверное, тогда мне и приснился тот сон. Про Мариничиху. Не знаю, почему так. Все остальное я как будто забыл, а то, что не смог, помнил размыто. Операцию и как меня везли куда-то по коридору. Но это – все. А вот Мариничиху я хорошо запомнил.

Когда я был маленьким, у нас во дворе жила одна бабка. Марина Львовна, кажется. Но мы все, и дети и взрослые, звали ее вот так – Мариничиха. И боялись просто до жути. Не знаю как взрослые, но дети точно. Она же страшная была – не передать просто. Сморщенная вся, высохшая. И глаза такие… ну, как будто прозрачные. Словно ей в глазницы туманом надуло. Я знал, что она слепая, мне родители объяснили, но все равно думал, что наша Мариничиха – ведьма. Именно из-за глаз.

И тут снится мне такое. Как будто мы в нашем дворе – я и она. И больше никого. А Мариничиха ходит вокруг меня и так из-под бровей посматривает, ну, хитро. И, посмеиваясь, говорит:

– А давай-ка мы с тобой, дружок, в одну игру сыграем.

А я так вежливо:

– Ну давайте.

А сам только и думаю, как бы поскорее слинять. Но Мариничиха, точно назло, глаз с меня не спускает – этих своих чудовищных. И такая:

– Погоди-погоди, сейчас я тебе правила объясню.

И вдруг достает откуда-то канат. Здоровый, плетеный. У нас в школе в спортзале похожий висел. Мы по нему нормативы сдавали. А я смотрю и думаю: «Откуда она его вытащила? Из кармана, что ли?» И сам себе не верю, получается. Мариничиха – она же тонкая, сухая вся. Ей такой канат даже держать тяжело, не то что в кармане носить. А она вдруг раз – и сует мне его чуть ли не в лицо. Такой еще, не размотанный. Говорит:

– Бери и тяни.

А я с сомнением:

– Что? Да зачем мне это?

А Мариничиха так настойчиво, мол, давай-давай, не куксись, это игра такая. «Бери и тяни» называется.

Ну я и взял. Размотал, дал Мариничихе краешек. И вдруг как дернул! Без предупреждения. Просто разозлился, что она мне этим грязным канатом чуть щеку не расцарапала. Потом мне, конечно, стыдно стало – что я с ней так. Она же старенькая! Но чувствую – что-то странное. А конкретнее – ничего. Она даже с места не сдвинулась! Как стояла, так и стоит. И вдруг смотрю, а эта мымра смеется. Точно как ведьма какая-то. Хи-хи-хи, хи-хи-хи. Мерзкий такой смешок.

Я тогда еще раз дернул. Уже сильнее. Потом еще. Конкретными такими рывками. А Мариничихе хоть бы хны. Она в свой край каната вцепилась и стоит как истукан. Сначала просто держала, не натягивая. Я это чувствовал. А потом вдруг как пошла – хвать, хвать. Я оглянуться не успел, как она уже мою половину себе перетянула. Вместе со мной. И смех этот мерзкий – до мурашек просто.

Я давай орать – пусти-пусти! А она еще сильнее тянет. Канат – на себя, а сама – ко мне. Шею вытянула, как жираф, и тянется, тянется. И ржет уже в голос. Губами шамкает. Я как глянул, а у нее там во рту все черное. Зубов нет, и десны такие – сгнившие. От старости или еще от чего. И вонь – невыносимая просто. Как будто она сто лет одной болотной тиной завтракала.

А я от ужаса просто обессилел весь. Ног под собой не чувствовал. Волочился за этим канатом – прямо ей в рот. Понимал, что вот сейчас, еще секунда, и она меня проглотит.

Я даже заплакал, наверное, или вообще зарыдал. Вот так: «Не надо, не надо, пожалуйста!»

А потом резко дернулся и открыл глаза. Увидел маму, врачей, кровати какие-то и сразу понял, что я – в безопасности. И никакой Мариничихи здесь нет. Она же умерла пару лет назад.

Но легче мне не стало. Это чувство – какой-то ужасной неотвратимости – оно висело в воздухе. Прямо у меня над головой. Я не удержался и, приподнявшись, посмотрел на потолок, хотя голова у меня была такая тяжелая, что от подушки не оторвать. Я просто хотел убедиться, что Мариничиха действительно там – висит, как летучая мышь, и пожирает меня своими туманными глазами. Тогда бы я по крайней мере знал, что она есть. И, может быть, даже придумал, как с ней бороться.

Но ее не было. Просто лампочка, просто потолок. Я беспокойно ворочался и просил маму дать воды. У меня был дикий жар и все внутренности, кажется, горели. Потом мама куда-то ушла, а я все крутился, и искал ее глазами, и жмурился, боясь наткнуться на знакомое высушенное лицо. Я ее не видел, но знал – она где-то здесь, просто прячется. Она пришла за мной, за всеми нами, и теперь никуда не уйдет. Как та война, рядом с которой мы жили. Ее мы тоже не видели, а она была совсем близко – гремела и взрывалась где-то. Так далеко, что, казалось, в другом мире. Мы знали, что она есть, но не боялись. Жили себе и жили такие беспечные. А она, гадина, тихонько подкралась и набросилась. Ударила. Или укусила? Отравила! Я не знаю, как правильно. Я не мог объяснить.

Я просто понимал, сквозь бред или еще как-то, не знаю, что тот ужас, который нас коснулся, – он теперь навсегда.

Те первые дни в больнице перемешались и склеились в один. И даже не день, а какие-то фрагменты. Просто обрывки кадров из мало запомнившегося кино.

Белый потолок с резкой лампочкой. Справа и слева кровати, на которых кто-то шевелится. Нет, справа шевелится, а слева лежит неподвижно, но стонет. Громко так, умоляюще. Хорошо, я этого поначалу не слышал – из-за той ваты почти все время спал. А когда слух вернулся, мне уже было все равно.

Помню день, когда все случилось. Прошла неделя или две, а может, даже месяц. Сколько я там уже валялся? И вот однажды утром я открыл глаза и четко понял, кто я, где я и что я здесь делаю. Это было странно, потому что до этого у меня все в голове путалось. А тут вдруг – хоп – и сразу такая ясность.

Я приподнялся в постели и начал крутить головой. Хоть уже и соображал, но до меня постепенно доходило: «Я – Ренат. Фамилия – Кареев. Отчество – Александрович». И тут в палату зашла медсестра. И говорит:

– Ну что, Ренат? Выспался сегодня?

А я такой на автомате:

– Да.

А потом как удивился! Думаю: «Ничего себе, я что – ее слышу?»

Там с ней еще какие-то врачи были, но их я даже не видел толком. Я на нее смотрел как на чудо природы какое-то.

А медсестра эта, Ольга какая-то там, снова говорит:

– Мы сейчас тебя посмотрим, а ты полежи, ладно? Помечтай!

Я кивнул и лег обратно на подушку. И лежу без всякой реакции. Ну а что мне? Пусть смотрят, если им так интересно.

Я, наверное, просто был в шоке от того, что снова начал слышать. А остальное меня мало волновало.

Ну и вот, они встали вокруг меня кольцом и смотрят. С серьезными такими лицами. А самый высокий, который в очках, еще и покашливая. Я от этого «кхе-кхе» даже немного заинтересовался – что там? Заворочался. А Ольга тут как тут и сразу подголовник опустила, чтобы я в одной плоскости лежал. Объяснила, что им так лучше видно. И вот это меня уже конкретно напрягло. Что «им». И голос ее – чуть ли не виноватый. Я тогда сразу понял – это не им надо, а мне – вот такая плоскость. Чтобы я не смотрел на то, на что они смотрят.

Еще подумал: «Наверное, обожгло сильно». Я же приблизительно понимал, что и как и почему я здесь. И так занервничал – не передать. У меня даже нога зачесалась от волнения. Не вся, а тот мой шрам, который я в семь лет заработал. Глупо получилось. Хотел на велике покататься и нечаянно сунул ногу в цепь. Покатался! Потом ходил все лето, как дурак, в гипсе.

А теперь этот шрам чуть что – сразу чешется. От волнения или от холода, бывает.

Короче, пока я думал, как бы поприличнее его почесать, высокий склонился надо мной – низко-низко. Чуть ли не очками мне в ногу уперся – вот именно в ту, зудящую. И опять: «Кхм-кхм». А потом так одобрительно: «Красивый рубец». Ну, про шрам этот. А у меня опять нога как зачешется – теперь уже от облегчения. Я себя еще и успокоить успел: «Ну, раз красивый, значит, хорошо. Наверное, там даже ожога нет».

А доктора эти постояли, покивали и пошли дальше. Только очкастый ненадолго задержался, похлопал меня по плечу и сказал – хрипло так: «Выздоравливайте, молодой человек. Вам еще жить да жить!»

Я сразу понял, о чем он. Не знаю, может, из-за интонации, но мне тут же стало ясно, что «жить да жить» – это он про стадион. И про папу.

Я кивнул, думая, что бы ему такого сказать, но очкастый уже пошел. А я лежал и смотрел ему в спину, пока Ольга укрывала меня одеялом чуть ли не до самого носа. Я не мог дождаться, когда медсестра уйдет, чтобы наконец почесать эту проклятую ногу. Она зудела просто невыносимо.

А Ольга, как назло, не уходила. Крутилась возле моей кровати, складки на одеяле расправляла. Потом еще полчаса ставила капельницу и только после этого ушла. А, нет, сначала спросила, буду ли я кушать или дождусь маму. Я сказал, что дождусь, чтобы только от нее избавиться. И вот тогда она ушла. Но напоследок сказала:

– Не вздумай вставать! Капельницу собьешь!

Я кивнул и тут же полез под одеяло, чтобы почесать ногу. Тело было ватное, вообще не слушалось, но я кое-как вытянул правую руку и, не глядя, стал искать этот шрам, чтобы впиться в него ногтями. Я хотел разодрать его до крови – так он чесался! Пальцы скользили по ноге – ниже-ниже, я уже весь скрючился, как буква зю, но шрама нигде не было. Главное, я ведь чувствовал пальцами – он где-то рядом, чешется и жжется, но самого шрама не находил. Он же большой такой, на всю голень. А тут – просто кожа. Без ничего! Мягкая и вся какая-то сморщенная, точно простыня.

Помню, как я не выдержал и снова привстал, хоть Ольга и запретила. Я просто не мог понять, куда подевался мой шрам. Его что – удалили?

Что-то такое я тогда и подумал. Хотел сдернуть одеяло, но оно оказалось каким-то невероятно тяжелым. Просто бетонная плита. Помню, я даже хихикнул – от всей этой нелепости. Но, поднатужившись, помогая себе ногами, все-таки сбросил его на пол.

Вот тогда-то я ее и увидел. Свою руку. Я смотрел на нее как завороженный. Как будто она не моя, а чужая. Просто какая-то посторонняя рука. Лежит себе у меня в постели. Сжимает и разжимает пальцы. Скользит ими по простыне. Я смотрел и понимал, что она делает. Она ищет шрам, которого нет. На ноге, которой нет.

Вместо нее была простыня – мягкая и сморщенная, которую я по ошибке принял за кожу. А над простыней – ничего. Я так резко нагнулся, что проводок капельницы вздыбился канатиком, но я тянул и тянул его к той простыне, зачерпывая пальцами воздух. Раз, второй. Я черпал и выпускал, снова и снова, как песок. Я не мог понять, что это за прикол такой. Почему я не вижу свою ногу? Я же знал, что она там. Я ее чувствовал!

И вдруг увидел, как из-под пластыря, которым иголка капельницы крепилась к руке, брызнула струйка крови и закапала на простыню. Кап-кап. Прямо через мою невидимую ногу. Я чувствовал, какая она теплая. Не нога, а кровь. Смотрел во все глаза, но ничего не видел.

А потом от ужаса стал орать. Даже не помню, что я там кричал. Просто орал. И звал маму.

Наверное, из-за лекарств, но дальше я мало что запомнил. Только мамино лицо – бледное и круглое. Оно раскачивалось надо мной – влево-вправо, взад-вперед, как какой-то взбесившийся маятник. А я смотрел и думал – странно, у мамы лицо – оно же, наоборот, острое, с такими, ну, как будто тенями, а тут расплылось, как луна. Да, наверное, все-таки из-за лекарств. Потом, когда их убрали, я понемногу стал приходить в себя. Снова.

Мама навещала меня постоянно. Первое время даже не уходила, ночевала в палате. По крайней мере, я так это запомнил. Что за окном ночь, а рядом она – сидит в темноте и смотрит на меня немигающими глазами.

Она теперь все время так смотрит. У мамы вообще такой странный вид, как будто из нее всю воду выкачали. Наверное, не все шестьдесят процентов, но половину точно. По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы она плакала. С того самого дня.

Конечно, мама все помнит. Бывает, вздрагивает – резко так, как от удара. Но не всегда. Есть вещи, о которых она спокойно говорит. Тихим таким, аккуратным голосом. Например, про свою студию. Как же она радовалась, когда ее нашла. И прямо за углом нашего дома! Правда ведь, находка. У мамы же еще близнецы, а там садик рядом.

Был. Теперь от этой студии только стены остались. А вот садик уцелел. Только близнецам теперь что, если мы уже в Днепре.

Я и этого не знал. Потом уже, когда тетя Оксана меня навестить пришла, понял. Она же там всю жизнь живет. И мы теперь вроде как тоже будем.

Тетя Оксана – это мамина подруга. Они с детства дружат, в школе в одном классе учились. Но тогда они мало общались, а вот потом, когда их в танцевальный ансамбль взяли, там уже понеслось. Правда, мама все это дело в итоге бросила и пошла учиться в университет. А потом папу встретила и меня родила. И еще близнецов. В общем, жизнь ее так закрутила, что было уже не до танцев.

А тетя Оксана наоборот – все плясала и плясала, пока в какую-то дикую историю не вляпалась с танцами этими. Или с Турцией? В общем, что-то там случилось, а дядя Юра ее вытащил. И теперь тетя Оксана про ансамбль даже не вспоминает. А зачем, если она и так купается в роскоши. Дядя Юра этот – вроде как ее муж. И не последний человек в городе! Не знаю, может, министр какой.

А мама вот всегда говорит, что роскошь – это еще далеко не богатство. Потому что главное богатство – это мы, то есть дети. Думаю, она именно поэтому в итоге к танцам вернулась. Открыла свою студию. Учит маленьких девочек танцевать.

Думаю, что да – это все из-за любви к детям. Ну, по крайней мере, точно не ради заработка (ха-ха!).

И почему учит? Учила. Студии же теперь нет.

Зато есть тетя Оксана. Мама говорит, если бы не она – не знает, что бы с нами было – такими. У нас ведь больше никого нет. Ни родных, ни близких. Ну ладно, есть еще тетя Тома. Но она живет у черта на куличках – в Феодосии, и к тому же папу на дух не выносит, так что родством там вообще не пахнет.

А тетя Оксана вроде как и не родная, а вон какой оказалась. Роднее многих! Сразу дядю Юру подключила, а тот уже какие-то свои связи поднял, и маму с близнецами следом за мной в Днепр перевезли. Без документов. Без всего! Я этого, конечно, не помню – на операции был. Не по теме ноги. Мне же еще осколком в живот прилетело – пришлось зашивать. А ногу вот не смогли. Не пришили. Мама говорит – слава богу, бедро не задело. Есть к чему протез крепить. А я говорю… Да ничего не говорю… Я и ее почти не слушаю.

И дело не в ушах – они как раз в полном порядке. Просто я не хочу – ни слушать, ни говорить.

Ну, про дом спросил, конечно. Там же мои вещи. И про соседей еще. Как они? Все выжили?

Мама сначала молчала, но потом призналась, что дома больше нет. Соседи есть, но не все, потому что дом – его тоже, считай, на куски разорвало. Верхние этажи сразу срезало, как бритвой, а остальное уже само по себе рухнуло – такая вот хлипкая конструкция.

Спасибо дяде Лёне, соседу нашему. Он, когда бомбежка началась, маму с близнецами в подвал увел. А так бы я не знаю, что было. Наверное, больше ничего – как с тем стадионом.

Но если честно, про дом и про вещи – я все это больше для мамы спрашивал, чтобы она не смотрела на меня такими глазами. Как будто мне уже все равно.

Вообще-то так оно и было вначале. Сразу я не мог понять, что со мной творится. Может, отлежал себе что или из-за лекарств, но телом я почти ничего не чувствовал. Поэтому и казалось, что мне все равно. Как будто я уже умер.

Но голова у меня работала по полной. Я слышал, как там все крутится и вертится – слова, мысли какие-то, даже вопросы. Но не про дом и соседей, а те, которые я не мог задать. Вот их я особенно чувствовал – как они давят мне на уши изнутри.

Я много чего хотел спросить – такого. Например, уехали ли Хмельницкие. Ну, про Катьку. Они же на пятом жили – она, родители и Ксюня – сестра ее. А если там эта «бритва» была, на верхних этажах, то как они тогда успели.

Я не мог про это спросить. Я даже думать об этом боялся. Что моя Катька – вот эта смешная дурында в очках – пропала. Исчезла, и теперь на ее месте ничего нет. Просто пустота.

Поэтому и молчал. Держал эти вопросы в себе. Терпел, хоть они и рвались наружу. Потом уже стал по одному выпускать. По частям о том о сем расспрашивать. Но только не про Катьку. И не про папу.

Но мама о нем сама рассказала. И обо всем остальном.

В тот день наш район попал под обстрел. Бомбили вроде как «Градом». Я раньше не задумывался, откуда это. Град и град. А теперь понимаю. Эти снаряды – они же и правда с неба сыплются, как градины. Только бьют не зерно, а людей.

И животных. Столько домов разрушили, гады. А там же кошки, собаки! В чем они-то виноваты? А дети? Большие, маленькие, всякие. Я на близнецов теперь смотреть не могу – сразу думаю, что было бы, если бы в них снаряд попал. И тут же вспоминаю папу.

Вообще-то я об этом и не забывал никогда. Просто та картина, папа и птицы, – она сжалась у меня в голове до малюсеньких размеров. Стала такая крошечная, как пуговица. Может, от взрыва. Или я сам так захотел? Не знаю… Я просто взял ее и запихнул куда-то внутрь – глубоко-глубоко. Так и живу теперь с этой картиной внутри. Знаю, что она есть, а посмотреть не могу.

Больничный психолог говорит, что так и должно быть. Якобы психика по-своему среагировала на стресс и отрицание в моей ситуации – это естественная реакция организма. Такая же, как боль.

Ха-ха. Реакция. Я же не чувствую ничего! Даже когда мама сказала, что «папы больше нет», я вообще никак не отреагировал. Я просто не понял, о чем она. Смотрел на нее как на сумасшедшую и думал, что за чушь вообще. Я есть, а его нет. Может, она просто бредит? Вдруг я не знаю, а ее тоже контузило.

Конечно, все эти мои сомнения… Я же не сомневался! Я четко знал – папа умер. Тот снаряд и мамино лицо, когда она говорила, – там без вариантов было. Но для мамы, может, и да. А для меня все эти «погиб» и «больше нет» – это просто бессмысленные фразы и больше ничего. Ни горя, ни слез. Для меня папа был живым. Я же видел, как он улыбался. И ничего другого знать не хотел.

Я не хотел этого знать. Не сейчас. Никогда. Мне же только-только тринадцать! Детям, пусть даже большим, запрещено, не положено такое знать. Как человек, живой и здоровый, самый любимый на свете, моментом превращается в пыль. Вот только он бежал и смеялся, и вдруг – какая-то пыль. Такого не может быть! Нет, нет и нет. Должно же хоть что-то остаться!

Хотя бы ваза. Я теперь понимаю, почему мама так кричала. А ведь от бабушки еще могила осталась. А от папы вообще ничего. Все наши вещи сгорели. И он тоже.

Мама его кремировала. Сказала, что папа сам так хотел, но я не верю. Вообще, да? Он жить хотел! Любить маму, растить близнецов, играть со мной в футбол, а не стоять на полке. Она его в кувшин высыпала после всего. Высыпала моего большого двухметрового папу в кувшин, как какого-то дурацкого джинна. Разве такое можно понять?

Нельзя. Я до сих пор не понимаю. Каждое утро открываю глаза и, еще не проснувшись, представляю, как он сейчас войдет. Как ни в чем не бывало! Войдет и скажет «привет». Сядет ко мне на кровать и будет задумчиво есть яблоко. Или банан? Что они мне там все носят?

А я буду смотреть на него и молчать, чтобы не тратить время на слова. Я буду молча смотреть и запоминать, какой он. Улыбку, то, как жует и как смешно дергаются его уши – от знакомого истребительного жевания. Я буду смотреть долго-долго, пока не заболят глаза. И даже с закрытыми все равно буду видеть его такого. Живого. И даже если что-то случится, вдруг и сразу – самое страшное, я все равно буду его видеть. Теперь да. Я же все успел! Запомнил его как следует, пока он там жевал. И больше никогда не забуду. Теперь он внутри меня.

Из больницы меня выписали за неделю до дня рождения. Я даже немного обрадовался поначалу. А что? Вполне себе подарочек! Еще спросил у мамы – куда мы теперь? Думал, может, в макдак заедем, ну или сразу в ресторан. В честь такого-то события!

За нами дядь-Юрина машина приехала. Одуреть какая тачка! Черная, громадина. А внутри – шофер! Как в кино каком-то.

А мама, видно, решила, что одного подарка мне недостаточно, и сказала:

– Отвезите нас сразу в больницу, пожалуйста.

Я весь сжался. Как? Мы же только отъехали! Или это шутка такая дурацкая?

Оказалось, что нет. Госпиталь – это не шутка, а «так надо!». Потому что мне, видите ли, нужна реабилитация.

Не могу сказать, что я сильно сопротивлялся. А что там кому доказывать? Ясно же, что реабилитация эта не мне нужна, а маме. А мне, пожалуйста, сразу яд. Две порции! Ну, в худшем случае просто билет в один конец мира. Но только чтобы без никого!

Вообще, я таким вещам уже хорошо натренировался. Знаю, как себя вести в подобных случаях. Очень просто, кстати. Никак!

Сначала, конечно, тяжело было. Невыносимо. Я даже разговаривать не мог. Лежал – глаза в потолок – и маялся, думая, когда же он рухнет. Так на меня эта реальность давила.

Но… как там мама говорит? Ко всему привыкаешь? Ну вот, и я привык – за столько-то недель! И теперь меня уже ничем не удивишь, даже танком. Такой я стал снарядонепробиваемый.

Уколы? Ха! Очередной гипс? Да пожалуйста! В больницу «на пожизненно»? Ну я-а-асно. А чего так мало-то?

Вот и тогда в машине я сказал: «Ясно!» Отвернулся и стал смотреть в окно. Сначала даже с удивлением, когда увидел траву на газонах. Реально, странно! Только, кажется, снег лежал, а тут какая-то трава. И апрель!

А потом меня по новой тоска накрыла. Ну трава и трава. И апрель этот – кому он вообще нужен?

А еще я зачем-то вспомнил, как мы с Катькой его ждали. Хотели съездить в Киев или в Одессу. Пункт назначения – все равно куда. Важно, чтобы только вдвоем.

Понятно, что нам бы не разрешили далеко. Но мечтать-то никто не запрещал!

Мечтать. Ха-ха. Разве есть вообще такое слово?

Не знаю, может, для кого-то и есть. Раньше ведь и для меня было. И сам я – тоже был. Весь такой в фантазиях. О чем я только не мечтал. Не только о Катьке, нет. Я джемпер хотел. И мопед. А еще лучше контроллер в виде руля, чтобы гонять не выходя из дома. Ну и PlayStation, конечно. Желательно новенькую. Пятерку!

Но это уже такая была мечта – чуть ли не запредельная. Но и самая-самая! Просто тогда казалось – куда я без «игрушки»? А теперь вот думаю – что за бред? Куда я без нее? Да куда угодно! Только ноги дайте. Не джемпер, не мопед, а ноги. Ногу. А все это барахло – зачем оно мне? Если я на своих двоих могу. Мог. Теперь я только об этом и думаю.

И в то утро думал. Именно думал, не мечтал! Что я, дурачок, что ли, не понимать, что обратно она уже не вырастет и никакие силы на свете не смогут этого изменить.

Я же тогда еще не знал, что мама с Оксаной (она сама сказала так ее называть) вот-вот явятся.

Нет, ну, положим, догадывался. И уже заранее понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что День рождения – это ведь светлый праздник. А когда у тебя в душе сплошные поминки, то при чем здесь праздник? Мы и свет-то в палате особо не включаем. На что там смотреть?

Но мама – она же упрямая, не передать. Недаром Овен, как и я. И вот картина. Лежу я себе, значит, на кровати, с Михеичем в карты режусь. Карты – это полный отстой, но когда ты заживо гниешь от тоски, тут уж не до высоких материй. Хотя вот Михеич считает, что «Дурак» – это игра полезная во всех смыслах. Якобы развивает интеллект и даже сверхспособности. Раньше я бы в такую чушь ни за что не поверил. Но Лёхе, в смысле Михеичу, уже пятнадцать, и он об этой жизни кое-что знает.

И не только об этой, кстати! Человек вон уже и на том свете успел побывать, пока «под ножом» лежал. Ну, на операции. Говорит, что никакого Бога там нет, а вот парочка чертей точно пробегала. Он вроде как за ними кинулся, чтобы разузнать, что и как и продают ли у них в магазине нашу земную колу, но врачи его быстро назад вернули. А руки не спасли – там их по самые плечи оторвало.

Вот Димычу – слону этому – повезло. У него только кисть. Это он снаряд решил за бочок потрогать. В девятом-то классе! Дурачок, да? А у Тихони нашего, ну, Тишки – самого мелкого в палате – наоборот, стопа. Но он, в отличие от Димыча, никуда не лез. Ему, как и нам с Михеичем, само прилетело.

Так вот, про карты… Почему я вдруг поверил во все эти сверхспособности? Да потому что Михеич в них ногами играет!

Мы как раз смеялись, как он красиво туза за ухо заправил – одной правой. И тут мама с Оксаной заходят. А у мамы такой вид – ну точно как у школьницы, съевшей втихаря чужое мороженое. Я ее давно такой не видел. Вроде как улыбающейся. А Оксана как заверещит:

– Ренатик, дорогой, с днем рождения!

Вот тоже странно. Когда она меня попросила не называть ее тетей, я тут же согласился. Ну и правда, зачем напоминать человеку о грядущей старости? Тем более она для своих лет вполне неплохо выглядит. В сравнении с мамой – всего-то лет на двадцать старше.

Да, я злой. Но это лишь потому, что я ее тоже кое о чем попросил. НИКОГДА НЕ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ РЕНАТИКОМ. И ведь она согласилась! Сказала – конечно, ты же уже не маленький.

Сам знаю, что не маленький! Вот только недели не прошло, и что же я снова слышу? «Ренатик, с днем рождения!» Тьфу!

А она же еще и целоваться полезла! Слава богу, дядя Юра не видел. Он страшный человек – этот ее муж. Мрачный такой, как будто уже всё повидал на своем веку. Будто это ему, а не мне ногу отрезали!

А мама тоже молодец. Стала в сторонке и смотрит, как эта ее Оксана ко мне на кровать уселась. В этой своей юбке. А как же дезинфекция? Вот она ее прошла? У нас с этим, между прочим, строго.

Но на самом деле я даже и не злился особо. Ну, поморщился слегка. Потому что я хоть и одноногий, но по природе все равно – человек. Мне маму жалко. Она прямо в размерах уменьшается, когда я не в духе. И так ко мне, и эдак. Видно, что угодить старается. А тут еще и день рождения.

Конечно, я понимал, что они не просто так пришли, а с подарками. Ну и сел, значит, руки сложил. Всем своим видом показываю, что готов принимать дары. А мама так робко:

– Сынок, у нас с тетей Оксаной для тебя подарок.

Интересно, это она случайно «тетю» добавила или в ней просто дружественные чувства взыграли? Не удивлюсь, если даже по поводу той самой юбки.

Ну, я просто свою маму знаю. Она, конечно, добрая, но тоже с юмором, как и все в нашем роду.

В общем, я такой «ха-ха» про себя и дальше сижу. И еще так благосклонно киваю, мол, давайте уже дарите свои подарки.

А мама мне: «Сейчас-сейчас». И все на дверь оглядывается, как будто там Дед Мороз стоит – ждет своего коронного выхода. Ну или Микки Маус. К малышам нашим из соседней палаты один такой часто ходит.

И тут – сцена. Заходит Богдан Тамирович, мой протезист, а в руках у него коробка. И они все – он, мама с Оксаной и даже пацаны – вдруг хором начинают петь «С днем рождения!». И хлопать.

А Михеич, главное, туда же. И еще же зрелище такое… Прямо ух, не для слабонервных. Как он этими своими пятками хлопал!

А я вот не хлопал. Мне было все равно, что пятки, что коробка – одна тоска. Но Богдан Тамирович чуть ли не силой мне ее всучил. И все такие:

– Открой, открой!

Ну я и открыл. И еще же такое лицо изобразил…ну, вроде знать не знаю, что там, но уже заранее восхищен.

Ага, знал бы я заранее… Там нога лежала! Моя, как я понял. Новая.

И все опять:

– Ура!

А Димыч такой:

– Офигеть! Прямо как у киборга!

А я ему с чувством:

– У говниборга, – и закрыл коробку. А мама сразу серой стала. И такая:

– Ренат, ну ты что? Хоть посмотри, какая!

А я так холодно, исподлобья:

– Какая?

А мама, наоборот, с дрожью:

– Хорошая! Дорогая! Оксане спасибо скажи. Ты с такой даже в футбол играть сможешь.

Я молча кивнул. Так, никуда не глядя. А Оксана эта – ну вообще… доверчивая! Сразу защебетала:

– Я вам говорю, эти немцы – это суперкачество! Тебе же понравилось, правда? Ну, Ренат, скажи!

А я уже сказал. Она что, не слышала? Но ради такого дела можно ведь и повторить.

– Да, – подтвердил я торжественно. – Именно о таком подарке я всю жизнь и мечтал.

И еще так глаза закатил – иронично. Чтобы до этой бестолковой Оксаны наконец дошло, что я обо всем этом думаю. А она, видно, решила, будто я такое про нее думаю. И сразу покраснела.

А мама тоже – как вспыхнет:

– Ренат! Тебе не стыдно? Люди ради тебя старались.

А я посмотрел на нее в упор и сказал:

– Пусть будет стыдно тому, кто из меня калеку сделал. А мне все равно.

Лег и отвернулся к окну. А Богдан Тамирович такой:

– Ничего, парень. Мы им еще покажем! – и так бодренько мне по спине хлоп-хлоп.

Ну понятно. Он таких, как я, по сто раз на день видит. Вон, целый этаж лежит… как нас там… мутантов? Нет, ампутантов!

Но я ничего не сказал. Хотя, может, и зря. Спасибо так уж точно мог бы выдавить. Богдан Тамирович хороший. Сильный, раз с такими, как я, возится. Говорю же, целый этаж, и это только в нашем корпусе!

Но вообще я правильно сделал, что смолчал. А то пришлось бы и маме спасибо говорить. И Оксане этой. А за что, спрашивается? И почему именно сейчас – в мой день рождения?! Это разве подарок? Нет, это мучение какое-то!

Неужели они не понимают, что для меня эта нога – не нога! А еще одно напоминание о том дне. Обо всем, что случилось тогда со мной и с папой. Да не надо мне таких подарков! Мне вообще ничего не нужно. Только он.

Но где? Где такое можно заказать? Чтобы он вернулся и больше никогда не исчезал. Богу, что ли, позвонить? Дал бы кто его номер.

Потом все ушли. Богдан Тамирович по своим делам, а мама с Оксаной пить кофе. А ногу мне оставили. Я лежал к ней спиной и думал – дикость какая-то. Нога лежит у меня за спиной. Ну серьезно, да? Обалдеть какой подарочек!

У меня даже голова разболелась. Так теперь всегда бывает, если я злюсь или как-то нервничаю. Врач еще в больнице мне объяснил – вся эта боль потому, что от контузии еще никто так просто не отходил, и что мне категорически нельзя волноваться. А второй врач, который уже здесь, – реабилитолог – каждый раз говорит, что волноваться можно и даже нужно, но только позитивно.

Думаю, он надо мной издевается. Но волнуюсь, чего уж там. Врачей надо слушаться. Вот как подумаю о папе – сразу такая волна! Я в нее с головой заныриваю, хоть и плаваю так себе, на троечку. Но там внутри ничего – тишина и спокойствие. А вначале, конечно, мотает!

Но всегда-всегда помогает. Это уже проверено.

Мама вот наоборот – даже не говорит о нем. Ни слова! Думает, что меня это ранит. Но меня-то ранит другое! Ее молчание – вот что. То, как быстро она про папу забыла. Я понимаю, что она не забыла. Но зачем тогда молчать? Как будто его и правда нет. И никогда не было.

Поэтому я стараюсь думать сразу за двоих. Много-много! По сто раз на день, с перерывами на обед.

А сегодня… Я решил, что сегодня это вообще будет безо всяких пауз. Потому что мой день рождения – это же наш с ним день. Тот самый, один-единственный в году, который мы всегда проводили вместе. И то, что его теперь нет, – это вообще ничего не меняет.

Тем более что он есть. Главное, не забывать о нем думать.

Но я и не забываю. Я думал с самого утра, как только проснулся. И думал бы дальше, если бы мама с Оксаной не пришли и с этой ногой не начудили.

«Но кто мешает начать все с начала!» – подумал я заново и, зажмурившись, стал воскрешать папу во всех подробностях.

Начал с того, что вспомнил прошлый год – как мы с близнецами в пиццерию пошли, а мама опоздала. И хорошо, потому что они там такое устроили! Сёма кувшин разбил, а Ерёма официанта укусил. Он такой – всех кусает, даже тех, кто ему нравится. А уж если наоборот…

А папа – он как-то умел с ними. Хоть и баловал, конечно. Даже сверх. Как по мне, детям нельзя столько всего разрешать, сколько он мог. Но, возможно, я и не прав. Близнецы-то его слушались. Меня и маму – никогда, а вот его – да.

Хотя что удивляться? Папу по жизни все дети любили. И взрослые, кстати, тоже. Вот тогда в пиццерии… Он пошел и тут же обо всем договорился. Вообще без всяких проблем. За кувшин просто заплатил, а за Ерёмин укус не стал, потому что у официанта, как выяснилось, своих двое и он все понимает. Хороший оказался. Да там вся пиццерия такая была. Как мама говорит, душевная. Жаль, что она тоже сгорела.

Воспоминания эти. Я лежал и представлял ту дорогу, по которой мы возвращались домой. Прямо видел, как мы идем по ней впятером – такие счастливые. Вот я – размахиваю руками и что-то рассказываю. По-моему, про нашу химичку – как она визжала, когда мы на уроке покрасили ей парик реактивом.

Папа смеется. Он идет, слегка покачиваясь, потому что несет близнецов, а мама – наоборот, слишком уж ровно. Ну, осанка же для нее – главное правило жизни. А папа всем этим страшно любуется и говорит, что у нашей мамы королевская походка. А в руках у нее цветы, которые он подарил ей в честь меня. Папа делает это каждый год, с самого первого моего рождения. Делал. Двенадцать лет подряд. А на тринадцатый год уже не успел.

Я проглотил набежавшую слюну и почувствовал, что она не идет. Собирается и стоит – уже полный рот набрался, но дальше никак, вообще не двигается. Я сразу понял, что это из-за того кома.

Он всегда незаметно растет. Никак не чувствуется. Я просто в какой-то момент вдыхаю и выдыхаю, а в следующий раз уже всё – не могу. Горло пережато. И этот проклятый, ненавистный звук внутри: «Зы-ы-ы, зы-ы-ы». У меня от него все ребра синие.

Я уже сто раз в зеркало смотрелся, думал, может, увижу, где он там застрял. Так попрошу мазь какую дать. Ну или как-то вытащить. Невозможно все время терпеть, как эти синяки ноют.

И в глубине души ведь понимаю – их уже ничем, ничем не залечишь. Только если дышать – ровно так, чтобы выдохнуть панику. Тогда помогает. И ком этот – он тоже по чуть-чуть проглатывается. А потом – бамц – и нет его. Разве что живот немного болит.

Вот и сейчас то же самое. Не успел я как следует запаниковать, а все вдруг прекратилось. Но не само собой, конечно! А потому, что я случайно переключился с тех папиных цветов на другое.

Я решил, что сам их маме подарю! Понимаю, звучит как бред. Я себе так и сказал – ты что, совсем уже?

Но я не сошел с ума, нет. Это точно! Просто в какой-то момент почувствовал, что ком отступает. Как будто мои мысли его куда-то вниз толкали. Понятно, что я об этом вроде как в шутку подумал. Ну, про маму и цветы. А оно вдруг помогло! И я как-то сразу сообразил, что нужно думать и дальше. Просто держаться мыслями за эту идею. Повторять про себя: «Цветы, маме, подарю». Одно и то же и по многу раз.

А еще лучше так и сделать! Не просто сделать, чтобы сделать. А чтобы нормально задышать.

Вот так, в одну секунду я до всего этого додумался. Взял и вскочил. Не на ноги, естественно, а так – сел просто. Потянулся за костылями и тут же вспомнил, что мама их вчера на подгонку отдала, а то все время кренит направо. И коляски нет. Ее Тихоня забрал – покатил на процедуры.

С коляской этой тоже – беда. Она же у нас, как у мушкетеров, одна на всех.

А надо, чтобы у каждого своя была! Чтобы сел и поехал, если что. Мало ли куда человеку надо? Вот мне, например, за цветами. Маме. Подарить.

Фух!

Но кого что волнует? У них вон и за протезами очередь, как в тот рай. Хотя по смыслу, конечно, больше ад подходит. Такого никому не пожелаешь.

А очередь эта и правда – адская. Мама говорит, что приличный протез вообще нереально достать. Ну, по крайней мере бесплатно. А не бесплатно еще нереальнее. Потому что там такая цена! Надо как минимум что-то продать, чтобы его получить. Скорее всего, что-то из органов.

До меня только сейчас и дошло, что мама тогда про протез говорила. Мол, скажи спасибо, люди старались. Это, получается, Оксана, что ли, за него заплатила? Ну конечно, она, а кто еще? Сами бы мы не смогли.

Если только мама не додумалась что-нибудь продать. Хоть бы только сережки, а не что-то из…

Хотя нет, бред, конечно. Я бы такое сразу заметил!

Но эта мысль, что мама смогла бы ради меня пожертвовать какими-то своими частями, – она меня никак не отпускала. Я уже даже про цветы забыл. Переключился на почки.

Дошло до того, что в итоге подумал – может, и правда надеть эту ногу? Порадовать маму, раз ей важно.

Мне вдруг даже самому стало интересно – как далеко я смогу дойти. Вот, к примеру, в цветочный. Смогу?

И тут же понял, что нет. Конечно, нет. У меня же нет денег! И сразу подумал – И ЧТО? Может, это кого-то и остановит, но точно не меня. Меня это еще больше подстегнуло! Я подумал, сейчас приду такой с этим своим протезом, так мне еще и гвоздики какие бесплатно дадут. За службу отечеству! Ну а что, я ведь свою ногу не просто так потерял. А на войне!

В общем, я уже в эту идею с цветами, как кот в колбасу, вцепился – так, что не вырвать.

Ну и взял ногу. А она легкая такая… Намного легче моей левой. Понятно, ее же в Германии делали. А мою родную… Ой, да кто в те времена о качестве думал?!

В общем, я подумал немного, повертел ее, а потом давай прикладывать. И так и эдак. Я же считал, там все просто. Вот тогда, например, когда мы с Богданом Тамировичем первый раз ее тестировали, все легко получилось. Я даже не смотрел особо, как он ее ко мне прилаживает. Встал и пошел с медбратом – гулять в брусьях. Через шаг там как болванчик кулялся.

А Богдан Тамирович потом маме еще кучу всего наговорил – про протяжку какую-то, и что гильза в протезе должна быть обязательно вакуумная. Типа присоски. Ну, потому что я вроде как подросток и должен жить полной жизнью, не чувствуя никаких неудобств.

Ха-ха. Будто я могу что-то чувствовать. Чем? Воздухом?

Но протез этот и правда – какой-то навороченный оказался. Не будь он моим, я бы даже рассмотрел его повнимательнее. А так только кожу натер, пока пытался натянуть.

А эти, главное, сели вдвоем и смотрят. И еще советы раздают, как правильно.

Михеич сразу сказал:

– Ты куда без протяжки пихаешь? Совсем дурак?

Ну, Михеич у нас, конечно, продвинутый. Ему на правую вон уже коррекцию делают. Так что он по-любому знает, что и как.

Но я все равно не стал его слушать. Из гордости – это во-первых. А во-вторых, рука – это вообще не нога. Ни разу! Там же функционал разный.

А Димыч смотрел-смотрел, как я на себя это добро натягиваю, и такой:

– Ты хоть той стороной прикладываешь, а, друг Бамблби? – И как заржет. А Михеич следом: «Гы-гы-гы».

Я даже немного обиделся. А то непонятно! Там вообще-то снизу стопа! И еще посмотрел так – мол, нашлись умные. А они еще громче: «Ха-ха-ха!»

Тут я уже разозлился. Думаю – да провались ты! Ну, про ногу эту. Зашвырнул ее куда-то, встал и пошел.

То есть как пошел. Ступил и сразу носом в пол. Понятно, какое у меня теперь равновесие.

Главное, лежу и ржу сам с себя. Обидно, конечно. Но что еще делать, кроме как веселиться? Не реветь же. Если бы это только помогало!

И тут Богдан Тамирович вбегает. А я лежу. А он как закричит:

– Вы что, совсем с ума посходили?

А я так, посмеиваясь в пол, отвечаю:

– Все нормально. Я просто за цветами шел.

А он склонился и уже по-доброму:

– Ну и как, далеко ушел?

А мне вдруг резко стало не до смеха. Просто – раз – и как будто шторы на глаза натянули, такой беспросвет.

Я даже пол этот уже не видел. И Богдана Тамировича – тоже. Хоть он и прижал меня к себе, чуть ли не нос к носу, пока поднимал. А потом еще так взял, встряхнул аккуратненько и сказал в упор:

– Держись, парень. Дальше будет легче.

По-хорошему сказал, прямо чувствовалось, что искренне. Но я все равно отвел глаза в сторону и ответил, ровно так:

– Держусь.

Потому что я понимал все. С самого начала понимал и знал, совершенно точно, что никакого «дальше» больше не будет. Только не для меня.

Тяжелее всего с утра, ну и вечером еще – когда к нам домашние приходят. Поначалу было ничего, даже терпимо – пока все не перезнакомились. Лежишь себе, никто тебя не трогает. И вопросов дурацких не задает типа «как твои дела?», «как самочувствие?» и самый коронный «мне кажется или ты сегодня какой-то грустный?».

Но это уже потом началось – типично родительское. А вначале, говорю же, все просто молчали. И мы, и они. Мы даже между собой особо не общались! Так, поморгаем друг другу для приличия и дальше лежим – потолок глазами подпираем. А эти так вообще – вели себя странно. Прибегут, пакетами пошуршат и обратно выбегают. Как сговорившись, ну. Боялись они нас, что ли?

Лёхина бабушка – та до сих пор боится. Зайдет и давай с порога креститься. Еще и молитвы какие-то нашептывает. Я не то чтобы вслушиваюсь, но ее это «Мати Божа» по сто раз в минуту сложно не заметить. И то, как она в одну точку смотрит. Реально, как сумасшедшая. Вот так сядет к Лёхе на кровать и давай из стороны в сторону качаться. И все бормочет: «Мати Божа, спаси i збережи. Спаси i збережи».

А Лёхина тетка – она тоже часто приходит – сразу злиться начинает. Говорит:

– Вы свои молебны в церковь идите читать. Там от них хоть какой-то прок будет.

Потом подумает-подумает и снова – уже с претензией:

– Где вы раньше-то были – молящиеся? Пока это скотовьё наших детей истребляло? А теперь уже что? Что махать-то? После драки кулаками не машут!

А бабушка тоже – та еще. Вообще никак не реагирует. Я сначала думал, что она глухая. А потом понял – нет. Она это специально, чтобы тетку позлить! У них вообще какие-то странные отношения. Как будто и не семейные.

А Лёха говорит, это потому, что тетка у них – перекати-поле. Ну, такая… сегодня здесь живет, завтра там. Плюс без семьи – пока еще молодая. А вот бабка – коренная. Где родилась, там и умру, называется. Она вон и в Бога до сих пор верит. И в советскую власть. А тетка – только в рок-н-ролл и анархию.

Я не знаю, может, Лёха шутит просто. Но мне в принципе и так и так – до лампочки.

А еще был случай… Чуть до драки у нас не дошло! Это когда к Тихоне папа первый раз приехал. Он у них в командировке был, когда все случилось. Пока назад долетел… Свет-то не близкий – из Оренбурга пилить! В общем, добрался кое-как на перекладных, а тут такое. Тишкина мама ему, оказывается, не все новости сообщила. Про операцию на ноге сказала, а про то, что ее пришить не смогли, – нет. Ну понятно, человек без подготовки – где стоял, там и сел. Лицо руками закрыл – и в рев. Натурально как маленький.

А тут как раз к Димычу пришли. И тоже папа. Он старый такой. Я сначала думал, что дед, а оказалось, что просто бывший военный. Ну и, в общем, картина. Димыча папа говорит, мол, слезами горю не поможешь. И руку Тишкиному протягивает. Дескать, вставай, брат. А тот как подпрыгнет. И на чистом ругательном, который еще и украинский, – мол, какой ты мне брат, если на чужом языке говоришь? Ты мне даже не друг, а кто-то там… ну вообще! Типа продажный. Я и сам удивился тому, что ничего не понял. Вроде и язык знаю хорошо, но там у него, видно, совсем старая школа какая-то.

А Димыча папа, как я понял по интонациям, той же школы выпускник. Как бросится на него. Мол, это я продажный? Это ты – фашист проклятый, своих же детей под пули подставил и на кусок чего-то там променял. Но вроде как приличного. Может, хлеба? Я просто опять ничего не понял, потому что сразу оглох. У меня же теперь любой внешний шум сразу своим – внутренним – перекрывается. Поэтому я, считай, по губам – что мог – прочитал.

Но про хлеб там точно было. Потому что Димыча мама, которая вместе с папой пришла, сначала к ним бросилась – разнимать, а потом плюнула. Руки опустила и так – с презрением:

– Что вы как два пiвня – гребенями меряетесь? Свой – не свой. Хоть бы дедов своих уважили. За хлеб, у фашистов отвоеванный, спасибо сказали. А не делили теперь – мое-твое.

– И правда, мужики! – подхватила Лёхина тетка. – Одну землю топчете. Что вам тут делить, ну? Стыдно!

– Господи, прости, – пропела Михеича бабка. – Господи, помилуй.

И все посмотрели на нее, как на врага народа.

Все – это в смысле взрослые. У них же вечно так: главное, свои разборки решить, а потом уже про нас – детей – вспомнить. Вот и война эта… Из-за кого? Из-за них же и началась. Это только говорят, что во всем правительство виновато. А на самом деле всегда и во всем виноваты сами люди. Особенно взрослые!

Нет, сейчас-то, понятно, они запели. Когда уже и плакать поздно! Ах, деточки наши. Ах, родненькие. Только об этом надо было раньше думать. А теперь что? Да ничего! Пусть хоть подерутся. Главное, чтобы нас больше не трогали. Чтобы даже вопросов своих не задавали! Особенно этот: «Почему ты все время молчишь?» Но какое там! Мама меня, чуть что, сразу в сторонку отводит. Вот именно затем – чтобы разговорить. Там у нас в коридоре кушетки свалены – типа место для свиданий с родными. Вот мы и сидим по очереди – каждый со своими, если в палате неудобно.

Но что там неудобного? Мы вот с мамой ничего такого и не обсуждаем. Так, свои житейские мелочи. А чужие – никогда. Хотя она поначалу пыталась! Все про пацанов расспрашивала: кто они, откуда, чем занимаются? А я что – доктор, чтобы все знать? Отвечал, мол, никто, ниоткуда, ничем. Но маму таким не убедишь. Она по новой давай, мол, как это ты не знаешь? Вы что – не общаетесь? Я говорю – общаемся, конечно. Если бы не общались – уже бы с тоски умерли. Сто лет в одной палате лежать!

А она мне:

– Ну вот! Видишь? Значит, и про себя, наверное, рассказываете.

И вот тут я уже не выдержал и сказал – зло:

– А нечего рассказывать. Того, что было, – уже нет. Футбола моего – нет. Прогов, которые Димыч писал, – нет. И Тишкиных кроссовок, в которых он на свою робототехнику бегал, – тоже нет. У него теперь одна нога, мам. Ты не заметила?

Мама сразу потускнела. Виновато так:

– Извини, я не подумала…

А я еще надавил:

– Тех нас больше нет. Так давай о них и вспоминать не будем.

Мама вроде как поняла, но я вижу – все равно иногда забывает. Вот недавно спросила:

– А хочешь, я тебе драников принесу? Для настроения, а? Заодно ребят угостишь.

Я чуть язык от злости не прокусил. Договорились же – не вспоминать! Но мама в некоторых вопросах, как те же уколы, – неотвратима.

Вообще, не сказать, что я прямо слезы лью. Чаще радуюсь. Вон с тем же Михеичем… Мы по любому поводу смеемся! А Тихоня говорит, что это у нас истерическое.

Ну, может. Он хоть и маленький, но умный. На какой-то крутой олимпиаде несколько раз подряд побеждал. А потом в Киев ездил – медали получать.

Как по мне, так все эти медали – бред собачий. А Тишка их под подушкой хранит. И нам все время показывает, мол, эта – за русский, эта – за математику. Одним словом – ботан.

А вот мама недавно сказала, что Тихон (ха-ха) – самородок. Я даже не уточнял, что это значит. Уже по одному названию было ясно, что ничего хорошего. Но вообще, Тишка и правда – вроде как вундеркинд. Ему же всего десять, а он с восьмиклассниками учится. Скоро, думаю, уже и до института доберется. Он ведь теперь не только вундеркинд, но еще и инвалид в придачу. Так что у него при поступлении по-любому какие-то льготы будут.

Вообще странно, конечно. Говорить про него «инвалид». Я раньше таких ужас как боялся. Увижу какого бродягу без ног и сразу глаза прячу. А если ребенка, так это вообще – кошмар. А сейчас смотрю на Тихоню – и ничего. Вот именно что ничего – даже не моргаю. Ну потому что какой он инвалид? Румяный, смеется вон – так что щербина видна. И стопа эта, которой нет, – она ему, по-моему, вообще никак не мешает.

А я все думаю: откуда в нем это? Такое смирение. От большого ума, что ли? Может, и правда есть вещи, которые способен понять только гений. Вот почему, например, именно в меня попал тот снаряд? Почему убили именно моего папу? За что нам все это?

Я же и учился вроде неплохо. Хотя при чем здесь это? Уже за любую зацепку хватаюсь… А так я в эти байки вообще никогда не верил. Ну, что пятерки в дневнике – залог успешной жизни. Учился и учился. Хорошо, ну и хорошо! Я просто сам по себе такой, без всяких стараний. Ну, конечно, не как Тишка, но и не совсем уж тупарь.

Однако же все равно выходит, что глупый. Наверное, глупый, да, раз не могу ответить на все эти вопросы. Зачем? За что? Почему так? Я все думаю и думаю об этом. И про Тишку тоже. Как ему удается такое? В одиннадцать лет! Вот так жить и радоваться какой-то ерунде, не думая про ногу? Еще и медали под подушкой хранить. Как будто он целую коллекцию заиметь собирается.

Это же, получается, у него и планы какие-то есть? На будущее. Ноги нет, а планы есть. Как будто его жизнь и без нее продолжается.

Тогда почему моя застыла? Я вот этого не пойму… Я жил и жил, о таких вещах вообще никогда не думал. А тут раз – и меня как будто в морозилку засунули. И закрыли там не пойми на какой срок.

Я вроде и хочу выбраться, но не могу. Я не знаю как. Я ведь даже ходить не умею!

Ногу эту… Просто видеть ее не могу. Вначале еще хоть как-то переносил, пока не понимал, что да как. И пока бинты были. А теперь вот с протезом этим… В общем, я его почти не глядя надеваю.

Нога! Не протез, а нога. Богдан Тамирович меня каждый раз поправляет. Говорит, что, пока я не поверю в ее существование, толку не будет. А как я должен в нее поверить? Там же металл сплошной. Ни кожи, ни мышц. Ничего живого.

Я, конечно, делаю, что доктор говорит. И массаж, и ток, и общую физкультуру. Надо расхаживаться, самому ноге помогать.

Но я не хочу ей помогать. Зачем это вообще? Я ее ненавижу!

Маме уже сто раз говорил – мне лучше, чтобы без всего. На костылях там или просто в коляске. А с этой ногой… Она же не моя! Так, подделка.

А самое ужасное, что свою я уже тоже не чувствую. Вот как только этот протез надеваю, сразу все ощущения пропадают. Ни дрожания, ни жжения. А шрам мой – он больше вообще не чешется. Я только недавно и понял наконец, что его уже нет. А так чесал все время. Просто закрывал глаза и представлял себе ногу и то, как чешу ее. Кстати, помогало.

Мама говорит, что все пройдет. Что плохое когда-нибудь забудется. Ну да, как же! Легко говорить, когда у тебя две ноги и ты можешь спокойно ходить гулять или там в туалет. Сам, а не с медсестрой, как какое-то позорище.

Но иногда что-то такое у меня проскальзывает. Я не знаю, как объяснить. Вроде сомнения. Или надежды?

Но нет! Это точно сомнения. Просто мама когда-то и про близнецов так говорила. Когда те были маленькие и орали сутками из-за каких-то коликов. Ох они и давали нам жизни! Особенно Сёма. Я уже натурально из дома сбегал, в магазин там или еще куда. Даже ковры выносил выбивать – сам, без всякого принуждения. Лишь бы только ЭТО не слышать. А мама, естественно, видела все мои ухищрения, но ни разу даже словечка плохого не сказала. Ни единого упрека! Еще наоборот, успокаивала, мол, потерпи, сынок, скоро все пройдет.

И ведь прошло же! Близнецы, конечно, и сейчас скандалят – только в путь, но того ужаса, какой был – его уже давным-давно нет.

Вот я и думаю. Может, у таких, как я, и правда все по новой начинается? Просто взял человек и как бы заново родился. Хоп – и снова в роддом. Ну, в больницу эту. Пеленки там, распашонки всякие. Потом, когда уже можно будет садиться, – коляска. А там и до ходунков недалеко. Я же помню, как это у близнецов было. Поэтапно. А теперь вот и у меня, получается, то же. Прямо как у новорожденного!

Нормальный такой сосунок, да? У мужика уже борода, считай, на носу, а он за ходунками ползает. Ужас же, нет?

Хотя, может, и нет. Потому что когда начинаешь жить заново, можно ведь учесть все свои предыдущие промахи и больше не повторяться. Я вот думаю, с чего начать. Больше никогда не есть стекло, как я в три года додумался и шрам заработал – на полгубы. Или до конца жизни не выходить на улицу, чтобы еще какая-нибудь бомба по башке не хлопнула. Или выходить, но не забывать говорить перед этим маме «я тебя люблю» и «спасибо за все». Раз уж папе я не успел сказать ничего такого.

Бред, конечно. Разве жизни можно научиться повторно? Если бы еще не помнить ничего, тогда, может, и да. А так… Когда знаешь, и помнишь, и видишь перед собой не новый день, а вчерашние ужасы. Какая уж тут жизнь?

Но опять же. Кто-то ведь может! Тогда почему не я?

Вот Михеич… Я просто смотрю, как он со своими руками освоился. А вначале тоже ныл. Да что там ныл. Орал! По ночам – так вообще жутко. Требовал отрезать ему руки. Жаловался, что у него пальцы сводит.

Однажды мы целую неделю, считай, не спали – дежурили по очереди, чтобы, чуть что, медсестер позвать. Потому что у Михеича темперамент! Если сразу обколоть, он еще ничего, кое-как успокаивается. А если упустить момент, то всё – тушите свет. Крик будет стоять на всю больницу, про пальцы эти шевелящиеся. Они мне потом на каждом углу мерещатся.

До сих пор с ним, кстати, такое бывает. Реже, но бывает. Я уже даже немного привык.

А к самому Михеичу – так вообще. Мы с ним уже как родные. Не представляю, что будет, когда нас по домам развезут.

Хотя по каким домам? Ну, Тишка – он да, к себе поедет. У них же и правда дом – свой, а к нему еще и хозяйство. Куры или утки, я забыл. Но их же по-любому не бросишь, пусть и война. Ну, будут как-нибудь жить. Как и все – жить и молиться, чтобы в окно снаряд не влетел.

А Димыч вроде в Чернигов собирается, к бабушке. Родители его уже, считай, на чемоданах сидят, ждут, пока этого дурня выпишут.

А я, наверное, к Оксане поеду. Ну а куда еще? Там же мама. И близнецы.

Вот, думаю, может, Михеича с собой взять. У Оксаны небось домище, как вся эта больница. Комнат сто, не меньше.

Ну а если и меньше, так что? Ей вообще какая разница – один я буду или с Лёхой?! Притом что он мелкий, много места не займет. А мне хорошо – родная душа рядом.

Хотя, если бы не все эти руки-ноги, мы бы с ним, думаю, вряд ли сдружились. Он же хитрый, этот Михеич, как жук! А я такого не люблю. Мне в отношениях нужна полная ясность.

Вот с Катькой у нас в этом плане был идеальный союз. Я ей, например, говорю:

– Вот же дура, ты зачем волосы покрасила? Тебе этот зеленый ну вообще не идет.

А она мне:

– Да? Зато тебе твои усы – очень!

Ну вредная она была – да. Но своя в доску.

Может, я поэтому к Михеичу так привязался? Потому что где-то внутри изначально понимал – такого, как Катька, – близкого – у меня уже все равно никогда не будет. А с ним по крайней мере весело. Может, мне этот наш смех вообще жить помогает!

Раньше я никогда не замечал дождь. Ну как? Видел, конечно, что с неба что-то капает. Но вот чтобы прямо чувствовать, какой он тяжелый, – такого со мной никогда не было.

Зато теперь постоянно. Льет и льет. А у меня от одного только звука – бам-бамц – сразу все леденеет. Как будто эти капли не по стеклу, а по моим внутренностям лупят. Так и хочется свернуться в какой-нибудь узел, чтобы не видеть, и не слышать, и даже не дышать. Просто замереть и залечь куда-то, подальше от всего спрятаться.

А еще недавно был случай. Олеся, ну, медсестра наша, нечаянно тележку с инструментами опрокинула. Громыхнуло так, что я не знаю… Я даже не вникал, что и как. Просто сразу с кровати упал. Голову руками прикрыл.

И не то чтобы я испугался, нет. Я же понимал: раз окна целые, значит, это не то. Просто у меня тело как будто само по себе сработало, а мозг наоборот… Я же говорю, даже испугаться не успел. Просто взял – щелк – и выключился, как лампочка.

И еще такой лежу, главное, на своей волне. Реально, сам спокойный, а пол подо мной прямо качается. Ну ясно, Димыч, даже если один, и то как слон топает. А уж если они все повскакивали!

А если и Олеся с ними! Эта еще и закричала вроде как. Ну там спасите-помогите, наверное. Ушами-то я не слышал. Вообще ни намека, как будто и там эти лампочки кокнулись. Просто я видел ноги – как они вдруг набежали и давай возле моего лица топтаться. А я лежу – ну полено поленом! Даже моргнуть не могу – так меня всего сковало.

А потом мне, наверное, укол сделали, и я уснул. А когда проснулся, не мог понять, почему так бок болит. Сначала думал, что от звука этого. Я же уже говорил, он похлеще всякой дубины синяки оставляет. А потом вспомнил, что нет. Мне это «зы-зы-ы» просто снилось. А в действительности ничего такого не было. И паники не было. Я просто оглох!

Я даже специально еще посмотрел, убедился – бок целый, только покраснел слегка. И почти сразу вспомнил, что это я так удачно с кровати слетел, когда от снаряда прятался.

Он мне теперь везде мерещится. В каждом звуке. Вон даже в капле. Я почему этот дождь не переношу? Потому что он громкий. И даже если тихий, все равно к окну я теперь в принципе не подхожу – у меня нервы не выдерживают.

Нет, один раз все же было. Когда Михеича выписывали. Я же думал, этот предатель со мной к Оксане поедет. Уже размечтался, как мы с ним будем вдвоем на улицу выходить. Я такой – Оптимус Прайм, а он, допустим, Джаз. Или нет, Айронхайд! И вот мы идем с ним, скажем, в парк, а все эти жалкие людишки от нас в разные стороны разбегаются. Вообще все, и даже мороженщик. То есть понятно, да? Весь парк, и тир, и бургерная – все это целиком и полностью наше. А если там еще и лошади будут…

Михеичу, конечно, все равно. Ну правда, куда ему лошадь с такими-то кочергами? А вот я пусть и с одной левой, но еще ого-го. На лошади так точно смогу. У меня же стопа в протезе подвижная.

В ноге. Когда я уже привыкну? Может, и никогда. Тем более теперь, когда с Михеичем такая ерунда получилась. Главное, молчал до последнего, а тут нá тебе – Литва. Они, оказывается, в какой-то крутой программе участвовали. Вроде как беженцы. И им вот такое предложили. Естественно, они уедут! Им же там жилье дают, считай, за просто так! А маме Лёхиной работу. Понятно, она же у них универсальный солдат. Ну, программист. А самого Лёху дальше протезировать будут, как он сам сказал – до последнего. Я так понял, это значит до тех пор, пока он сам не перестанет понимать, где у него руки, а где протезы.

Не знаю, может, для него это и правда хорошо. Лёха говорил, что точно. Фотки какие-то показывал, улыбался. А потом, когда они с мамой в машину садились, я понял, что все эти его улыбки… Он сам в них не верил! И в Литву эту тоже.

У Михеича просто такие глаза были… Грустные и еще какие-то. Как будто ему очень страшно. Хоть он и корчил из себя эдакого… типа, ему все нипочем и вообще – видал он эту нашу больницу и нас в том числе. А сам именно на нас и смотрел!

А мы на него – через окно. И через дождь этот. Не сильный, потому что Михеича даже со второго этажа было отлично видно со всеми его рожами. Но я все равно чувствовал, как мой желудок – бамц-бамц – те капли отфутболивает. Мне было тяжело – просто ужас как – сидеть на нашем подоконнике и спокойно махать Михеичу рукой, когда на самом деле внутри у меня все взрывалось. Но я терпел, и махал, и старался не дышать, чтобы случайно не крикнуть: «Стой! Куда ты? Там же опасно!»

Вот такое у меня было чувство, как будто мы втроем остаемся в тылу, в безопасности, а Михеич уходит на войну. Уходит от нас навсегда.

Наверное, я бы даже заплакал, если бы мог. Ну а как еще провожать человека в никуда? Но я не смог. А Димыч вдруг врезал мне кулаком по плечу и бодро сказал:

– Ну-с, первый пошел. Кто следующий?

И они с Тишкой оба на меня уставились. А Тихоня еще с таким видом, как будто я в какой-то круиз собираюсь. Чуть ли не с завистью.

А сам, главное, сразу за Лёхой вылетел. Вот прямо на следующий день. А потом и Димыч следом. Только не в Чернигов, а в Харьков, оказывается. Там у его папы какой-то очередной бизнес наметился.

Чудеса, да? Только что они были, а тут раз – и всё, тишь да гладь в палате. Так странно. А еще хуже то, что я совсем не удивился. Для меня теперь такое – почти что норма. Вот это «был да сплыл». И то, что я один остался.

Один в опустевшем тылу. Помню, я лежал и пытался вспомнить, когда я так привязался ко всему. К этому госпиталю, к пацанам. Как будто мы и правда были семьей (ха-ха, семейкой уродцев), а зеленые стены в палате – нашим домом. Здесь мы были на своих местах – во всей этой непонятной реальности. А все остальное – то, что снаружи: деревья, и дождь, и многое другое за окном – вот это было уже нереально. И дико пугало.

Потом новенького привезли. Худющий весь. И выражение такое в глазах, как печать на лбу: двойная ампутация. Макс, кажется. Я сначала возмутился – почему сразу ко мне? И на Михеича кровать в придачу! Что, других палат мало? А потом вспомнил, что да – острый дефицит. Богдан Тамирович вчера только маме жаловался, мол, это не лечебный блок, а какой-то фабричный конвейер. Одних увезли – других привезли. И еще про то, что мест не хватает.

В общем, я прикинул и подумал – а разница? С Михеичем сжились, и с этим поладим. Суть-то все равно одна.

И уже даже начал вынашивать планы, как бы это продлить себе право на больничную жилплощадь – на пожизненно, как вдруг мама заявила, что пора бы и мне честь знать. В том плане, что давай выметайся.

Естественно, я ничего не ответил. Отвернулся, как обычно, к стене и стал изображать мертвого. Дескать, что хотите со мной делайте, а я из палаты – ни ногой. Даже протезом – и то не выйду!

Но мама оказалась ужас какой хитрющей. На следующий день, пока я бегал, ха-ха, по процедурам, собрала все мои вещи, оформила бумаги и кучу всего еще. В общем, быстренько подготовилась к выписке, чтобы у меня не осталось времени на бунт. И еще, главное, близнецов в палату притащила! Типа группу поддержки.

Они и раньше ко мне приходили, но уже давно. И как-то странно себя вели. Так настороженно, как будто не узнавали. А тут увидели и как заорут вдвоем: «Обат! Обат!»

Ну Сёма заорал. А Ерёма еще громче:

– Мама, мари, ропат!

Я даже удивился слегка. Ерёма же раньше вообще не говорил, а тут уже вон как. Даже лучше Сёмы.

А он опять:

– Ропат, ропат! – и как бросится ко мне. Чуть трость не выбил.

А я сам так обрадовался – не передать. Ну и наклонился, чтобы его взять. Он же маленький, легкий, как муха. Что мне его подкинуть?

Но мама тут же меня за руку схватила. И так, потупившись:

– Сынок, тебе нельзя еще. Рано.

У меня сразу все настроение упало. Я сказал:

– Рано так рано, – и похромал дальше. Еще и трость эту швырнул куда-то. Хорошо хоть сам не упал. А то был бы… королем ситуации.

А тут еще и Оксана, как назло, явилась. И такая:

– Вот это да, Ренат! Уже без трости ходишь?

А как я там хожу? Встал и стою, поджав ногу, что та цапля. Смотрю на трость, как на жабу, а попросить подать – никак. У меня же тоже гордость есть, знаете ли!

А вот мама свою, похоже, куда-то далеко запрятала. Пожала плечами и так спокойно:

– Ничего страшного, сейчас подам.

Как будто я об этом просил! Ее что, не учили в школе, что инициатива наказуема?

Я уже как бы и подготовился – хотел выдать ей новую порцию гадостей в знак благодарности, но получить по заслугам мама не успела. Потому что Сёма ее опередил.

И, главное, в одну секунду нарисовался. То за шторой прятался (типа это он так «обота» боится!), а тут вдруг – хвать – и нет моей трости. То есть по факту она есть, но в Сёминых руках любая вещь сразу в воспоминание превращается.

Вот я и вздохнул с облегчением. Подумал – ну и хорошо, теперь я уже точно никуда не уйду, ползти же они меня не заставят!

Но Сёма тот еще перец. Когда не надо – все как надо сделает. Подбежал и такой:

– На, Енат, на! – и сует мне эту трость обратно.

Короче, что и говорить – подсобил. Ну а толку злиться? Тем более на Сёму! Я, если честно, даже захотел его обнять. Хотя бы на руки взять для начала! Тем более он у нас такой кот – «ручки» эти просто обожает.

А мама снова – тут как тут. И опять тем же тоном – чуть ли не виноватым:

– Ренат, ну пожалуйста. Упадешь ведь.

Ха-ха. Упадешь. Да я и так уже упал ниже плинтуса! Вон даже близнецов поднять не могу, как последний калека.

Я ей так и сказал:

– Ну вот и оставь меня здесь. Зачем тебе инвалид в хозяйстве?

А она мне:

– Что ты говоришь? С ума сошел?

А сама такие глаза сделала – умоляющие.

Так оно и понятно. Что тут еще умолять? Я как бы тоже без иронии сказал. Ну, про инвалида этого. Зачем ей лишний груз на шею, когда она уже и так по всем показателям тонет.

Ну а почему я должен молчать? Страдать, как дурачок, в одиночестве… Вон некоторые умные вообще слов не выбирают. Оксана! Заявила вдруг, что шофер нас уже заждался и мы все должны быстренько бежать, чтобы он не умер от старости.

Я поражаюсь этим людям. Быстренько бежать. Ага, сейчас только ногу на плечо закину и побегу. Что мне – сложно, что ли?

Я так и сказал:

– Бегите-бегите, я вас догоню! Где-нибудь к Новому году.

А Оксана такая:

– Ха-ха-ха!

Да-да. Посмотрел бы я на нее в такой ситуации. Как бы она перед своим муженьком на одной ноге прыгала? Как пить дать, смеялась бы!

Нет, я ей ничего такого не желаю, конечно. Но если уж быть честным до конца, то я ей вообще ничего не желаю. НИ-ЧЕ-ГО. Не знаю почему, но эта Оксана меня жутко бесит. В первую очередь своей тупостью.

Я же вижу по ней – она вообще не въезжает в происходящее. Наверное, думает, что нога эта – что-то вроде сумочки. Захотел – надел, захотел – снял и без нее пошел.

А она тут же:

– Так ты ногу понесешь? Или наденешь?

Говорю же, тупица какая-то.

Я закатил глаза, изображая последнюю стадию удушения. Ну а что? Я слышал, глупость может убивать!

А мама тоже – вот совершенно не в тему вклинилась! И такая:

– Ренат, будь добр, собирайся. Иначе мы такими темпами на самолет опоздаем.

На самолет? Вот этого я вообще не ожидал. И такой:

– А куда летим? На острова?

Ну серьезно, я же думал, Оксана где-то недалеко живет. В Днепре хотя бы. А тут, оказывается, вот что. Самолет!

А мама уже явно начала злиться. И так сквозь зубы:

– Я тебя очень прошу, не паясничай.

А я ей наоборот – беззаботно:

– Так а кто паясничает? Я просто уточняю! Имеет человек право знать, куда его везут?

Я думал, она сейчас вконец разозлится и накричит на меня, как в старые добрые времена. Но мама молча отступила. В буквальном смысле отошла. На шаг-два, куда-то в сторону окна. И сказала, никуда не глядя:

– Мы летим хоронить папу.

У меня иногда случаются такие провалы в памяти, когда я совсем ничего не помню. Как будто мне специальными ножницами незаметно подсекают извилины, а я этого даже не чувствую. Ну правильно, а чем? Если я тупой и слепой, как дерево.

Не в прямом, конечно, смысле. Иногда я все же думаю. А уж вижу! Порой то, чего не следует. Но бывают моменты, когда я ничего не фиксирую. Как будто меня на время из розетки вырубают.

Вот с самолетом этим. Последнее, что я запомнил до него, – это больницу и то, как я не хотел из нее уходить. Потом Богдан Тамирович вышел. Обнял меня. Что-то сказал, кажется. Что-то вроде: «Шагай, мальчик. У тебя все получится!» Ха! Мальчик… А про «все получится» я, наверное, вообще придумал. Ну не мог Богдан Тамирович такого сказать. Он же врач, а не какой-то там врун законченный.

Я его, кстати, тоже обнял. Это точно! У него еще халат так странно пах. Чем-то горьким. Или колючим? Я даже закрыл глаза, чтобы ничего не слышать. И не видеть! Потом открыл, а мы, оказывается, уже в самолете. Сбоку от меня – близнецы, и мамина голова впереди, через ряд. С шеей, натянутой, как у куклы. Как будто ее за какие-то невидимые лески к потолку подцепили.

То есть получается, ни сборов, ни поездки в аэропорт я вроде и не помнил. Что-то такое мелькало просто, как картинки, перед глазами. Дорога и то, как мы с Оксаной прощались. По-моему, она еще сказала:

– Ну, будь здоров, Ренатик. Помогай там маме!

Вот же мымра!

Но это не точно, потому что, даже поднапрягшись, я не мог вспомнить – что и как было в действительности. Вот я и полез к маме за подробностями.

Так прямо перегнулся через какого-то дядьку и позвал:

– Мам!

Дядька, само собой, обернулся. Но и мама – тоже. И так испуганно мне:

– Ренат, что? Ты чего кричишь?

И дядька этот своей газетой – шур-шурх – явно недовольно.

А я еще больше привстал и локтями в его подголовник уперся. И задышал так – чуть ли не в лысину. Я же знаю таких вот, которые газетами шуршат, это обычно страшно нервирует.

Я как-то иначе хотел обо всём спросить. Аккуратно. Но этот дядька меня просто взбесил. Помешали ему, видите ли. А я же не специально! Просто мне так вес держать удобнее.

В общем, я тут же забыл, как именно планировал спросить, и спросил как получилось. Довольно-таки весело:

– Мама? А мы папу где похороним?

Она сразу белой стала. Как мел! Я за ней уже не первый раз замечаю. Что ни скажи такого – сразу вот, реакция. Как будто в ней какой-то кран открывается, из которого всю кровь одним махом спускают.

А мужик этот свою газету чуть ли не зажевал – так сильно в нее уткнулся. У него даже лысина вспотела – вот как.

А мне уже было неинтересно, что там мама ответит, потому что я услышал, как она виновато шепнула мужику:

– Извините.

Нормально, да? За что? А потом еще лучше – послала мне испепеляющий взгляд и отвернулась.

Нет, а что я такого спросил? В конце концов, это же мой родной человек. Я должен знать, что и как с ним теперь будет.

Тем более я знаю папу! Он такого вообще не признавал. Ну, всяких там слез. Вот, помню, когда тетя Ядя (наша соседка по этажу) умерла, мама сильно плакала, потому что она невозможно жалостливая женщина, а папа ей сказал, мол, нечего слезы лить. И что, наоборот, надо радоваться! Дескать, человек такую долгую жизнь прожил, а теперь ему сам бог велел отдохнуть.

А потом, когда умер Вензель – моя морская свинка, – мама снова плакала, хотя, между нами говоря, Вензеля она никогда особо не жаловала, потому что он, видите ли, вонял на всю квартиру своей клеткой. Но тогда она плакала. А я еще громче, потому что какая разница, кто чем воняет, если это твой друг. Мы же с ним два года в одной комнате жили. Конечно, я ревел, хоть мне и было тогда уже под восемь. А потом пришел папа и сказал:

– Что вы тут устроили белужий хор? А ну марш на кухню. Арбуз на столе остывает!

А я как услышал про арбуз, так еще громче заревел. Это же любимое блюдо Вензеля! А теперь уже всё. Потому что какой арбуз на том свете – в смысле на небесах?

Но папа и тогда нашелся. Сказал:

– Да чтобы ты знал, на том свете только арбузами и кормят!

А я такой:

– Что, правда? Арбузами?

Не то чтобы я сразу купился. Но папа и весь его вид – они были очень убедительны. А он еще, как специально, уточнил:

– Хомяков так точно! А свинок еще и дынями!

А Вензель же эти дыни еще больше арбузов любил. Обожал просто! В общем, я сразу успокоился и даже, кажется, рассмеялся, счастливый, что Вензель так хорошо устроился. Сейчас бы я, конечно, в такую чушь ни за что не поверил. Но тогда… Тогда бы я поверил во что угодно и даже в тот свет, лишь бы только Вензелю там было хорошо. Вот правда, мысль о том, что он сидит на какой-нибудь заоблачной лужайке и хрустит в свое удовольствие дынными корочками, – она меня просто к жизни вернула! И маму, как ни странно, тоже. Хотя она потом еще плакала, когда папа клетку из дома выносил. А я вот нет. Потому что у меня всегда был принцип по жизни – если не папе, то кому тогда верить? И я верил!

Безо всяких оговорок. И сейчас верю. Раз он сказал, что плакать незачем, значит, так оно и есть.

Плохо лишь то, что мне не восемь и никаких заоблачных лужаек нет. И я об этом уже знаю.

Вот близнецам хорошо. Они же еще не понимают ничего. Тот же Ерёма – сидит себе, рисует.

Я спрашиваю: что это ты там изобразил? А он так беззаботно – «цеточик». Цветочек, стало быть. А Сёма тут же:

– А у меня тоже ветоцик. Ка-а-асивый! Маме вот – лаз. И папе – ва.

Я сказал:

– Дорисуй еще один.

А сам подумал:

«Хотя зачем? Это же похороны!»

Но Сёма послушался и стал рисовать. Цветочки. Потом птичек. Ему стюардесса целый альбом принесла. А Ерёме раскраску. И мне еще, главное:

– Может, ты тоже что-нибудь хочешь?

С приклеенной такой улыбочкой.

А я ей мрачно:

– Виски со льдом!

Без «пожалуйста».

Ну а что она хотела услышать. Дайте и мне порисовать? Но вообще, видно, этого стюардесса и ждала, судя по тому, как скривилась:

– Ты несовершеннолетний!

Ой, я вас умоляю! А слово «шутка» она, интересно, когда-нибудь слышала?

Но я не стал уточнять. Просто смерил ее презрительным взглядом и сказал:

– Тогда просто лед.

И еще так подчеркнуто вежливо добавил:

– С колой, пожалуйста.

Она вздохнула и ушла. Но скоро вернулась с фантой.

А мне-то что? Фанта так фанта. Тем более я этот виски в жизни не стал бы пить. Он же воняет клопами!

– Спасибо тоже не скажешь? – насмешливо спросила стюардесса.

Я так понял, у нее на меня какой-то зуб. И сказал миролюбиво:

– Нет.

Такой еще отвернулся, чтобы и она поняла – вопросов к ней я больше не имею!

Но стюардесса оказалась на редкость непонятливой. Завопила чуть ли не на весь салон:

– Ну и дети пошли! Что ни слово, то хамство.

Лена. Так было написано у нее на бейджике. Я как глянул – сразу понял, что почем. Лены – они все такие. Вроде как с диагнозом.

Пока стюардесса Лена распиналась, я демонстративно зевал, но когда она пригрозила пожаловаться на мои выходки маме, конечно, не выдержал и сказал:

– А вы знаете, что жестокое обращение с инвалидами карается законом?

Естественно, ни о каком таком законе я знать не знал, но от всей души надеялся, что и моя Лена была далеко не первой ученицей в школе.

– Инвалид? – хохотнула эта двоечница. – И в какой же, простите, области?

– Вот в этой, – кротко сказал я и дернул себя за штанину.

– Ой, – смутилась Лена. – Извини. Я же не…

Она нервно скрестила на груди руки, так, словно хотела прикрыться. Потом резко отняла, вроде как поправить волосы. Я видел, еще секунда, и она просто убежит куда глаза глядят. Может, даже в иллюминатор выпрыгнет. Эта мысль меня страшно развеселила.

– Ничего страшного, – я довольно погладил протез и улыбнулся ей почти по-свойски. – Мы, инвалиды, люди привычные.

Лена послушно кивнула.

– Хочешь, я тебе колу принесу? – пролепетала она чуть не плача и, не дожидаясь моего ответа, попятилась, усевшись на плечо моему знакомому дядьке.

– Осторожнее, девушка! – возмутился он. – Вы мне газету помяли.

«Ну хоть кто-то додумался газету помять», – злорадно подумал я и тут же простил Лену вместе со всей ее глупостью.

На самом-то деле там и прощать-то было не за что. Она же не виновата в том, что я инвалид. Просто эти ее руки то здесь, то там. И лицо – сплошное раскаяние. Могла бы быть проще! Сказать: «А, протез. И что? Разве это дает тебе право быть уродом?» Вот тогда бы я ее зауважал. Потому что нет, конечно же, не дает, и я это знаю. Меня просто бесит, как все реагируют. Как будто это их вина, поэтому со мной нужно особенно церемониться и вести себя так, словно я не просто трагичный калека, а вообще при смерти. Как будто всё – без этой проклятой ноги никакой жизни у меня больше не будет!

А я и сам это знаю, без них. И не надо мне об этом напоминать каждый раз! Я в закреплении материала не нуждаюсь.

– И почему Минск? – спросил я маму, пока мы ждали багаж. – Папа же вроде из Витебска.

– Из тех мест, да, – мама устало кивнула. – Но туда пришлось бы лететь с пересадками.

– Значит, все-таки Витебск? – уточнил я, хотя все и так было очевидно. Правильно, где еще хоронить человека, если не на родной земле. Папа сам так говорил. Не помню к чему, но что-то такое когда-то было.

– Наш чемодан, – так и не ответила на мой вопрос мама. – Постой с близнецами.

– Сама постой, – я резко двинул в сторону багажной ленты. Мама, естественно, за мной, волоча за собой упирающихся близнецов.

– Не хоцю цемадан! Я пать хоцю, – выл Ерёма.

– Не очу спась. Очу ушать ашу – подпевал ему Сёма.

Я схватил чемодан первым и стал тащить его изо всех сил. Тяжелый, гад. Весил, наверное, тонну!

– Отдай! – мама отпустила близнецов и вцепилась мне в руку.

– Не отдам, – пыхтел я упрямо. И мама тоже пыхтела.

Я вот представляю, как это выглядело со стороны – наше с мамой сражение! Пассажиры, проходившие мимо, косились на нас вовсю. Наверное, думали: «А, это же та чокнутая семейка из самолета!» Мы ведь когда приземлялись, близнецы такой ор устроили. Весь салон переполошили. Я решил их приструнить, пригрозив, что сейчас отдам вот той тете Лене. Не знаю, может, у них с этим именем тоже какие проблемы, но орать они меньше не стали. А Сёма еще и визжать начал.

А лысый дядька сказал:

– Сумасшедший дом какой-то!

Мама сразу завелась – я по лицу видел, но спорить не стала. Она просто сказала своим особенным голосом:

– А нам другого не надо!

Спокойно так. С расстановкой. У меня от этого ее голоса с раннего детства волосы дыбом встают. Это в сто, нет, в миллиард раз страшнее любого крика. Правда, раньше она им нечасто пользовалась. В исключительных, можно сказать, случаях. А в последнее время зачастила. И теперь вот. Я тянул, и она тянула. И чеканила:

– Я кому говорю, отпусти. Надорвешься.

И тут случилось что-то неописуемое. Я неловко повернулся и случайно ее толкнул. Не сильно, но мама от неожиданности ахнула и тут же выпустила ручку.

– Аккуратно, Ренат, – она вдруг зачем-то ухватилась за живот.

Я даже перепугался сначала. Подумал, может, у нее аппендицит, ну или еще какая ерунда. Типа острая желудочная болезнь, раз она так вскрикнула. А потом увидел ее лицо и как-то сразу все понял. Может, интуиция подсказала, не знаю. Что-то во всем этом было такое. Что-то ужасно знакомое – вот какое!

– Мама, – залепетал я испуганно. – Ты что…

– Прости, – она так густо покраснела, что губы на фоне багровых щек казались совсем белыми.

Потрясающе! Я тут же перестал мямлить и уставился на нее злыми глазами.

– Ренат, я… – мама смотрела умоляюще.

А я изучал узоры у нее на платье. Вот идиот. И ведь уже давно заметил, не сейчас. Этот ее косяк с одеждой. Она же сама по себе маленькая, стройная, а тут какие-то дикие кофты, юбки. Как на бегемота сшиты! Я думал, это Оксанины. Ну, что мама просто чужую одежду носит, потому что ее вся сгорела. А тут вот что, оказывается.

– Понятно, – я наконец оторвался от платья и уставился куда-то в пол, чтобы не видеть ее лицо.

– Ренат, – мама потянулась в мою сторону. – Ну что ты?

Она явно вознамерилась меня обнять. Ха-ха, хорошенькое утешеньице.

Я отступил назад, потом еще раз и только тогда уже, с расстояния, посмотрел ей в глаза:

– И кто отец?

– Ренат! – еще жарче вспыхнула мама. – Думай, что говоришь!

Я мстительно ухмыльнулся. Не знаю почему. Просто было такое чувство, как будто это она меня ударила.

– Просто уточняю, – голос у меня звучал спокойно, даже равнодушно, но внутри все жужжало и колошматилось, как будто я шмелей наглотался.

– Знаешь, – мама со злостью выхватила у меня чемодан. – Иногда ты хуже близнецов!

И зашагала вперед, гордо волоча за собой нашу громадину.

Я взял близнецов за руки, и мы потащились следом. Сёма все ныл, так что у меня начало сводить зубы. Я сжал их крепко-крепко, пока не почувствовал боль. Стало чуть легче.

– Не ной, – велел я ему строго. – Скоро приедем.

Ага, знать бы еще куда. А еще зачем и почему. И еще много всего разного.

Пока мы проходили контроль, я, не отрываясь, сверлил глазами мамину спину. Ребенок. Еще один малыш. И как она его вообще рожать собирается? Без папы!

Горло у меня горело таким огнем, что глотать было больно.

«Теперь осталось только заболеть и умереть, – думал я с горечью. – А что, это идея! Папа умер, он горевать не станет. Мама вон скоро нового себе родит, здорового. А близнецам вообще все равно. Они же маленькие. День-два, глядишь, и забудут меня».

Я, наверное, еще никогда не был так близок к тому, чтобы взять и зареветь. Расплакаться от злости, или ярости, или просто от обиды, как какая-то девица сопливая. Но пока думал, каким чудом сдержаться, меня вдруг само по себе отпустило.

Мы наконец прошли контроль и вышли в огромный зал, гудящий от голосов, смеха и скрипа багажных тележек. Но даже через весь этот гам я сразу услышал окрик:

– Алёна!

Конечно, странно. Мало ли на свете Алён. Но я почему-то сразу закрутил головой, пытаясь вычислить кричащего. Как будто понял, что эта «Алёна» – нам.

То есть маме. И точно! Она стала как вкопанная, грохнув чемоданом о землю. Застыла, как статуя, с большими такими, круглыми глазами.

Я проследил, куда она смотрит, и увидел человека, пробирающегося к нам через толпу.

Человека – это мягко сказано. Гиганта. Великана. Я не знаю, как еще… Он был нереально огромным. Высоченным и широким, как шкаф. Чистый Халк, короче.

Или просто Мальборо? Он и правда на него смахивал не передать как. Как будто удрал из американского вестерна. Джинсы, рубашка, шляпа какая-то. Я еле сдержался, чтобы не спросить у мамы, а где его кольт.

– Аим, – мама вдруг ожила и даже что-то пролепетала.

– Аким, – уже отчетливо выдохнула она и бросилась к нему со всех ног. Он поймал ее, кажется, на лету и подхватил. Я сразу напрягся, глядя, как они обнимаются.

Вообще-то на моем месте любой бы занервничал. Когда какой-то незнакомый мужик лезет обнимать твою маму – разве это не повод дать ему по носу?

Ну-ну, главное допрыгнуть.

И кстати, насчет незнакомого мужика я погорячился. Он был знакомым! Знакомым до жути, а я стоял и не мог понять, где и когда я его видел.

– Папа, – завопил вдруг Ерёма. – Папоцька!

Он уже кроме шуток готов был бежать, но я вовремя вцепился ему в куртку. Еще не хватало! Я, если честно, просто офигел. Чего только не передумал, пока хромал вместе с близнецами в их сторону. Мама. Какой-то левый мужик. Ерёма зовет его папой. Может, мне это всё снится?

Но потом я дохромал и понял. Еще до того, как мама успела что-нибудь объяснить. Я просто увидел его лицо. Широкое, загорелое, со знакомой продольной ямкой на правой щеке. Он внимательно смотрел на меня своими черными глазами. А я смотрел на него. Смотрел на своего папу.

Конечно, постаревшего. Но я все равно его узнал. Да и как я мог не узнать! Это было его лицо, такое родное, что у меня челюсть сдавило.

– Мама, – натужно позвал я. Может, даже про себя, раз она никак не отреагировала.

Мама стояла, уткнувшись лицом ему в рубашку, и вздрагивала. Плечами, спиной, вообще вся. Я не слышал ни звука, но видел, что она плачет. А он гладил ее по спине и приговаривал:

– Ты поплачь. Поплачь, девочка.

Голос был другой. Не папин. Такой же низкий, но с каким-то сипом внутри. Как будто он простуженный.

– Мама? – я затравленно топтался на месте, глядя, как вырвавшийся на свободу Ерёма ластится к его ногам.

– Ну-ка, посмотрим. Кто это у нас тут? – он осторожно отстранил маму и подхватил нашего подлизу на руки.

– Папа? – Ерёма вопросительно тыкал в него пальчиком.

– Не очу к папе, – Сёма же наоборот – подозрительно хмурил бровки. – Не мой папа!

Я и сам видел, что не мой. Но сходство было потрясающим!

– Ренат, – прошелестела заплаканная мама. – Познакомься, пожалуйста…

Я внутренне напружинился, готовый услышать все что угодно. Но только не то, что она сказала:

– Это твой дедушка.

– Здравствуй, сынок, – он протянул мне загорелую руку.

– З-з-здравствуйте, – я таращился на нее, точно пленный немец. Потом сообразил, что стою, как бескультурный пень, и протянул свою.

Ладонь была теплой и шершавой на ощупь.

– Отставить выкать, – весело подмигнул мне дедушка. – Мы же свои люди.

Я очумело кивнул. Свои люди? Еще несколько минут назад я даже не подозревал о его существовании, а тут…

– Ну что, по коням, – он хлопнул меня по спине с такой силой, что я чуть легкие не выплюнул, и мотнул головой куда-то в сторону. – Выход там.

Главное, забрал у меня Сёму и пошел, насвистывая. Я думал, тот начнет орать, но нет. Сидел у этого ковбоя на руках, как гвоздь, все на Ерёму поглядывал. Проверял, видно, как тому сидится.

А я стоял и думал: «Что за бред он там нес? По каким коням?» – и крутил головой как ошалелый. Со мной такое было впервые. Ну понятно, да, контузия. Но раньше я хоть как-то соображал. А тут всё – полный паралич.

– Мама? – заторможенным голосом позвал я. – А как я на лошадь-то? Ну, у меня же нога.

Я реально не мог доехать, что вообще происходит. Стоял, хлопал ртом, как идиотик.

Мама, судя по виду, тоже была слегка не в себе. Еще и улыбалась зачем-то. А ведь только рыдала. Странно, в общем.

– Мама, – я настойчиво дернул ее за рукав. – Ты меня слышишь?

– Что? А? – она вдруг часто-часто заморгала.

– Я говорю, что на лошадь эту дурацкую не сяду, – как мог терпеливо пояснил я. – Ни за что!

– Какую лошадь? – удивилась мама, все еще улыбаясь.

– Ну… этот же… как его там… дедушка! – я нервно оглянулся. – Он же сказал, мол, давайте по коням!

Мама прыснула. Я решил, что померещилось. А она опять, уже в ладони. А потом я смотрю, натурально хохочет! Чуть ли не сгибается.

– Мам, ты что? – я даже немного запаниковал. Может, у нее это нервное? Или вообще – из-за ребенка. Я читал, у многодетных такое бывает. Ну, типа расстройство личности.

– Алёна, – обернувшись, прогремел дедушка. – Давайте скорее, а то до темноты не доберемся.

«Нормально, да? – подумал я. – Не успел явиться, а уже раскомандовался».

– Сынок, – пока я возмущался про себя, мама, наоборот, успокоилась. – Это выражение такое – по коням. А поедем мы, как обычные люди, – на машине.

– И то хлеб, – я издевательски закатил глаза, хотя на самом деле чуть со стыда не сгорел из-за собственной тупости.

– Ренат, – мама положила мне руку на плечо. – Я тебя прошу – не злись. Вот увидишь – все будет хорошо.

Я картинно округлил глаза:

– Лучше, чем сейчас? Быть того не может!

Но мама, как ни странно, не купилась.

– Может, – сказала она, неуверенно беря меня под руку. – Может.

И мы пошли вперед.

В машине близнецы почти сразу уснули. Я сидел между ними и слушал, как они тихонечко сопят. Меня это успокаивало.

Хотя о чем это я? Теперь, когда в нашей жизни появился ковбойский дедушка, спокойствие, я уверен, мне будет только сниться. И если честно, эти его манеры – подай-принеси, как бы это сказать… мне не особо по вкусу! Нашел себе слугу. Главное, открыл багажник и такой – давай сюда чемодан. Кто? Я? Серьезно?! Да его и втроем не поднимешь!

А самое неприятное то, что я даже объяснить ничего не смог. Ну, про то, что он тяжелый. Этот верзила взял его одной левой и закинул внутрь, как будто он пухом набит, а не вещами на все времена и случаи (Оксана постаралась).

И такой мне:

– Ничего-ничего, сынок. На Марьянином молоке ты в два счета окрепнешь.

Марьяна – это кто вообще? Корова?

Но я только так подумал. А вслух ничего не сказал. И потом, больно мне надо оправдываться. Был бы он нормальным дедушкой – не сидел бы в своем Витебске, а с нами бы жил. На стадион со мной ходил. Тогда бы он знал, что никакой я не хлюпик. Просто реально, чемодан этот – прямо зверь какой-то. И этот, который Мальборо, – тоже.

Серьезно, я никак не мог его раскусить. Кто он такой? Откуда взялся на нашу голову? И почему не взялся раньше? Я все ждал, когда мы приедем, уже и не важно куда, главное, чтобы поскорее. Чтобы я мог расспросить обо всем маму.

Но мы всё не приезжали. Я сидел, вытянув шею, и смотрел в окно. Дорога тянулась, вилась, сначала долго вверх, потом резко вниз, через леса, поля и коротенькие деревушки. Я таких раньше никогда не видел. Чтобы так – не успел заехать в деревню, а она уже заканчивается. И церкви повсюду. Маленькие, большие. Разные! Но я на них особо не смотрел, потому что такое и у нас – не редкость.

На дорогу я вообще смотрел постольку поскольку. Я просто делал вид, а на самом деле слушал в три уха, о чем там мама с ковбойским дедушкой шепчутся.

– Он знает? – услышал я мамино тихое.

– Скоро узнает, – дедушка мельком взглянул на меня в стекло. – Парень-то наш один в один – Саня. Красавéц стал! А как вымахал.

«Так, стоп! – я еще сильнее вытянул шею. – Ему-то откуда знать, кто и как там вымахал и стал, если он меня первый раз видит».

Или не первый?

Я покосился на стекло, а там он! И мы прямо встретились глазами! Я сразу отвел свои в сторону, а потом вообще закрыл – притворился спящим. Но даже с закрытыми глазами чувствовал, как он смотрит на меня. Внимательно так. Как будто изучает.

Я сидел зажмурившись довольно долго, пока не почувствовал, что начинаю засыпать. И даже, наверное, заснул, но потом вдруг проснулся от маминого взволнованного голоса:

– Зря все же ты не предупредил. Раскричится ведь. Детей напугает.

– Не волнуйся, Алёна, – дедушкин голос звучал куда более уверенно. – Я вас в обиду не дам.

– Ох, Аким. Зря ты это затеял, – никак не успокаивалась мама. – А что я Ренату скажу? Как объясню все?

Ковбойский дедушка многозначительно кашлянул. Потом еще раз и еще, так что маме пришлось хлопнуть его по спине. На этом месте я как раз открыл глаза, чтобы посмотреть, что вообще происходит. Смотрю, а мама навалилась на него сбоку и натурально дубасит. Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться в голос, – так это забавно смотрелось. Маленькая мама колотит великанского дедушку по спине.

Наконец он прокашлялся и сказал:

– Утро вечера мудренее.

Тоже мне философ!

– А с Ренатом я сам поговорю, – добавил дедушка и снова заглянул в зеркало. Хорошо, что в машине уже было темно и он, скорее всего, не увидел, какими дикими глазами я на него таращусь.

– Когда? – неожиданно вскинулась мама. – Вот так сразу?

– Когда время придет, – загадочно прокомментировал дедушка.

«Да уж скорей бы, – подумал я со злостью. – Мне эти ваши загадки уже поперек горла стоят!»

Я же тогда не знал, что главные загадки – еще впереди. А вот это всё – и ковбойский дедушка, и корова Марьяна, и тот, кто раскричится, – это так, генеральная репетиция духового оркестра.

Оно и началось все, как на концерте – резко. Дирижер взмахнул палочкой, и понеслось. Я почему знаю? Да потому что я в таком оркестре на своей валторне пять лет отпахал. А потом бросил. Мама была в шоке, а папа просто сказал – эх, брат. Он не ругался, как мама, нет. Помолчал, конечно, для вида, посопел, а потом добавил, что я сам хозяин своей жизни и если мне эта валторна как кость в горле – что ж, значит, так тому и быть. Хоть ему и жаль ужасно, потому что из меня, видите ли, получился бы прекрасный музыкант.

Ну-ну, мы все видим, кто из меня в итоге получился. Сейчас мне еще только валторну в зубы, и все – работой я до конца своих дней обеспечен. Меня такого в любое шапито с руками и ногами, упс, поправочка, ногой возьмут. Там у них уродцы в особом почете.

Так вот про концерт этот. Началось с того, что близнецы проснулись и потребовали есть. А мама, как назло, оставила сумку с едой в багажнике.

– Аким, остановись, – попросила она дедушку. – Иначе сейчас концерт устроят!

А я и правда сразу почувствовал, что труба вот-вот заревет. Это в смысле наш Сёма.

– Так ведь уже приехали почти, – обрадовал всех Аким. – Сейчас во-о-он за тем лесом огоньки появятся. А там уже и дом. Наша Межа.

Я ушам своим не поверил. Межа? Это что еще за город?

Предчувствуя недоброе, выглянул в окно, но, естественно, ничего не увидел. Темень стояла несусветная.

– Мам, – я изо всех сил боролся с тромбонами в голосе. – А где Витебск?

– Витебск? – вставил свою флейту дед и еще зачем-то хохотнул. – Витебск там, на севере.

И вот тут все разом грянуло.

«Еще одна подстава! – взыграло во мне что-то яростное. – И это только за один день!»

– Так, а в Меже тогда – что? – я неприязненно посмотрел на дедову шляпу, потом перевел взгляд на маму. – Мы же в Витебск собирались? – внутреннее крещендо все нарастало. – Папу хоронить! Зачем нам какая-то Межа?

– Сынок, – мама сидела вполоборота – так, что лица ее я не видел, но, судя по голосу, там была одна сплошная мука. – Межа – это место, где родился и вырос твой папа. Там его родной дом.

– Понятно, – я недовольно закатил глаза, что естественно, потому как ничего понятного во всем этом не было. Сказала бы сразу, куда мы едем. А то Витебск, Витебск. Что это вообще за название такое – Межа?

Я так и спросил, непонятно у кого, правда:

– Это типа граница? Как по-украински?

– И по-белорусски тоже, – напустил на себя важности дед. – Языки у нас с вами похожи. Не запутаешься.

– Вообще-то мы по-русски говорим, – буркнул я ему в спину.

– Вот и хорошо, – он снова глянул в зеркало и весело подмигнул. – У нас, славян, одна кровь. Отсюда и взаимопонимание!

«Ага, мечтай! – я досадливо поморщился. – Видел я это взаимопонимание…»

– Я ведь тоже русский наполовину, – ударился в объяснения дед. – Отец у меня сибиряк. А вот мать родом с Полесья. Знаешь такие края?

Я неуверенно зевнул:

– Что-то слышал такое.

– О-о-о! Да ты, брат, и не жил, получается, – радостно протянул дед. – Там такая красота! И Украина совсем рядом. Так что и эти корни у нас как пить дать имеются.

Я даже удивился немного:

– Ничего себе! Сколько в вас всего понамешано!

– Зато куда ни поедь – я везде дома! – Аким довольно хмыкнул.

Странно, кстати, но я ни разу не слышал от папы ни единого слова по-белорусски. И про свой дом он никогда не рассказывал. Я считал, что его и нет – того дома. И родных нет. Мне казалось, они все умерли. И вот сейчас только насторожился – а с какой стати вообще? Почему я так думал? Может, мне кто-то сказал так? Или я сам изобрел? Потому и не спрашивал. А о чём – если не о чем?

Вообще странно, конечно. Даже если не о чем, то как я мог не спросить ни разу? Мне это даже в голову не приходило – поинтересоваться, с кем папа жил до того, как стал жить с нами. Где его родители? Есть ли у него братья, сестры? Меня это вообще никак не заботило. Мне только папа был интересен. Ну и баба Надя еще с дедом. Это мамины родители. Бабу Надю я любил, кажется, хоть она и умерла давно. А дед Микола еще раньше, поэтому я его даже не помню. И все равно расспрашивал. Да мама и сама часто рассказывала, без дополнительных просьб. Она любит такие вещи вспоминать. А с папой, получается, вот как вышло. Он молчал, и я молчал.

Честно, мне прямо обидно за него стало. Что я – такой неблагодарный сын, рос и знать не хотел, где его – папины – корни.

Но с другой стороны, эти папины «корни» тоже, получается, о нас знать не хотели?

Или хотели, но не знали?

Хотя как же нет, если дед маму знает. Вон как ее в аэропорту обнимал. Была бы она ему чужая, разве стал бы так нежничать?

Короче говоря, история темная, как ночь. Даже темнее ночи!

Я снова выглянул в окно. Снаружи было все то же – чернь. И вдруг свет фар на мгновение выхватил из нее белую табличку.

«Межа» – пронеслось у меня перед глазами и снова растворилось в темноте. Граница. Я обернулся и еще какое-то время всматривался в пустоту. Не знаю зачем. На меня вдруг навалилась жуткая тоска. Или беспомощность? Как будто мы и правда пересекли какую-то черту, причем безвозвратно. Вся наша прежняя жизнь навсегда осталась там – за полосой, а новая – утонула в непроглядной тьме. В полной и глухой неизвестности.

– Вот так, – Аким вытащил из машины Сёму и поставил рядом с Ерёмой.

– Колодно, – тут же заканючил Сёма. – Боюсь.

– Ма-а-ма-а! – испуганно завопил Ерёма.

Мама тут же обняла их с двух сторон, как наседка. Но при этом так скукожилась, что мне сразу вылезать расхотелось. Я чуть приоткрыл дверь и вдохнул воздух. Он и правда был сырым и непривычно холодным.

– Ребятня, давайте-ка попрыгайте, – велел дед. – Ножки разомнете, а заодно и согреетесь.

Близнецы по команде запрыгали. По правде говоря, я и сам еле удержался, чтобы не подпрыгнуть, – настолько обалдел. Если уж и близнецы его слушаются, так я тогда вообще не знаю, что и думать. Они же никого не слушаются! Кроме папы… тогда еще.

Ну, насчет попрыгать – это я, конечно, метафорически. Я же еще в машине сидел! А тут стал выбираться и вдруг понимаю, что все – завал. У меня так затекла нога, что я ее почти не чувствовал. А на что тогда опираться, если она такая вареная?

Я, конечно, попробовал. Раз, другой. Не выходит. Потом вспомнил, что у меня есть руки. Они же для любого безногого – главный инструмент! Правой я вцепился в подголовник, левой оттолкнулся от сидения… ну и вылез кое-как. Вывалился, если быть точнее.

А этот тут как тут. Дедушка. За руку меня схватил и такой:

– Погоди, сынок. Сейчас я тебе подсоблю.

– Не надо, – я стал тянуть свою руку обратно, но куда там. Он был сильным, как медведь.

И все же каким-то образом я выкрутился. Вырвал у него из лап свою несчастную конечность и сказал зло:

– Я могу сам!

Как ни странно, он отступил. Еще так кивнул, типа услужливо, и стал ковыряться в багажнике.

А я сделал первый шаг и, конечно же, сразу свалился.

– Ренат! – мама, забыв о близнецах, бросилась ко мне. – Что случилось?

– Ренат опал! – весело сообщил Ерёма. Сёма тут же зарыдал:

– Енат, Енат!

Он у нас такой. Сердобольный!

– Ты упал? – испуганно прошептала мама. – Тебе помочь?

– Обойдусь, спасибо, – сквозь зубы выдавил я. И, главное, даже попытки не сделал, чтобы хоть как-то встать. Зачем, если уже и так – всё. Позор и полная капитуляция.

– А ну разойдись! – Аким, нагнувшись, ухватил меня за куртку и резким махом прислонил к машине.

Я думал, сейчас начнутся шуточки типа «ну ты и хиляк» или еще хуже – причитания со стороны мамы, мол, ай-ай-яй, как же так, инвалидик ты наш бедный. Но он сказал:

– Ступай осторожно. В такой темени и черт ногу сломит!

Я слабо кивнул.

– Опять фонарь погорел, – добавил дед, глядя куда-то в сторону. – Надо лампочку заменить, пока лбы не посносили.

Я как-то сразу понял, что это он уже не мне и даже не нам. По голосу определил. А может, по звуку скрипнувшей двери? Я повернул голову вслед за дедом и увидел размытые очертания дома. Даже в темноте было видно, какой он громадный. Я таращился изо всех сил, пытаясь разглядеть того, с кем разговаривал Аким, но так никого и не увидел. Сам с собой, что ли?

Где-то в глубине дома вдруг вспыхнул яркий свет, осветив широченную веранду, такую же немаленькую лужайку и красный забор без конца и края.

Где-то между ребер у меня сразу заворочались сомнения. Я спросил как мог безмятежно:

– Мы что – в деревне?

– Почему же? – оскалился дед. – Межа хоть и маленький, но вполне себе городок.

Он подхватил чемодан и понес к калитке, на ходу приговаривая:

– Тут у нас и школа, и библиотека… Да всё есть!

Я подумал с тоской: «А психбольница есть? Мне бы тогда сразу туда, не разуваясь».

Но решил раньше времени не рисковать. Вдруг и правда есть? В общем, я потащился за ним следом. Близнецы крутились у меня под ногами, и я чуть было снова не упал, споткнувшись о Сёму. Но мама меня поддержала.

– Ты почему без трости, Ренат? – шепнула она мне, пока дед возился с калиткой. – Тебе еще рано такие нагрузки.

– Обойдусь, – прошипел я.

Вот зачем она так делает? Стоит мне хоть на секунду отвлечься и забыть, что я калека, так она тут же об этом напоминает. И с каждым таким напоминанием мне все хуже. И больнее! Как она этого не понимает?

– Это что – ваш дом? – спросил я и так очевидное, просто чтобы отвязаться от мамы.

– Наш, – Аким обернулся и с довольным видом хлопнул меня по плечу. – Добро пожаловать!

Пока я стоял и думал, как бы поприличнее грохнуться в обморок, дед, насвистывая, открыл калитку и потопал по узкой дорожке вперед.

Дверь распахнулась, и навстречу ему выбежала огромная тетка. Она была ниже, чем Аким, но и шире при этом. Раза в два точно!

– Приехали? – тетка всплеснула руками. – Ну слава Господу! А я уж все глаза проглядела.

Тетка проскочила мимо Акима и, раскинув руки, полетела на нас, как какая-то туча:

– Алёнушка! Красавица моя!

Она схватила маму и, клянусь, именно что приподняла ее над землей. Я сам видел!

– Деточки мои! Счастье-то какое, – заливалась радостью тетка, обнимая то маму, то близнецов.

Я стоял чуть поодаль, на всякий случай втянув голову в плечи. Но как я ни пытался слиться с землей, она и меня заметила:

– Матерь Божья, а это кто? Неужто Ренат?

Я и пикнуть не успел, как она меня заграбастала.

– А высокий! А ладный! А красавец-то какой! – распиналась тетка, раскачивая меня из стороны в сторону. Я болтался туда-сюда, как какой-то ватник, думая лишь о том, когда это все закончится. Потом она вообще додумалась! Схватила меня обеими руками за щеки и смачно чмокнула в губы.

И уже после этого наконец отпустила. Но, как оказалось, только лишь затем, чтобы снова накинуться на маму. Но та, судя по виду, была очень даже не против всех этих слюнных церемоний.

Я стоял, пошатываясь, и усиленно моргал, пытаясь сделать вид, что все окей, но моя раскаленная физиономия явно говорила об обратном. Я готов был сквозь землю провалиться – подальше от такого радушия! Мама же наоборот – заливисто смеялась, как будто на бал попала. Вся такая сияющая, как самовар!

– Марьяна! Как же я рада тебя видеть! – заявила она, обнимая тетку за несуществующую талию. – Сколько лет прошло, а ты все такая же.

«Вот, значит, о ком дед говорил!» – я на мгновение испытал что-то вроде раскаяния из-за того, что преждевременно принял тетку за корову. Она вроде и ничего, эта Марьяна. Если не брать во внимание ее странную тягу к нежностям, так можно даже сказать, что хорошая. Вон как на маму смотрит. Как будто она ей дочь. Ну или там внучка какая.

– Ну как ты, милая моя? – Марьяна погладила маму по голове. – Совсем исхудала.

– Да как… – мама беспомощно развела руками. – Сама же видишь – ни кола ни двора. Свалились на вашу голову.

– Ты мне это брось! – Марьяна погрозила ей пальцем. – Ишь выдумала. Санечка покойный, рай ему светлый, мне каждую ночь снится. Говорит, Марьяша, смотри там за моими. В беду не давай!

– Ох, – сказала мама, а я вообще ничего не понял. Это она про папу, что ли?

– А я и не дам, – Марьяша грозно выпятила грудь. – Я за вас как возьмусь сейчас! Так возьмусь! Накормлю, напою, обогрею. Неделю на моих блинах посидите – все печали разом уйдут.

«Ох!» – подумал я вслед за мамой. Это потому, что у меня вдруг громко забурчало в животе. Наверное, он так на слово «блины» среагировал.

– Ну-ка пулей в дом! – распорядилась Марьяна, собирая маму и близнецов в кучу и подталкивая к крыльцу. Потом обернулась ко мне:

– Ренатик, красавчик мой, а ты чего стоишь, как барин? А ну марш за стол. Еда стынет!

– Мое имя – Ренат, а не Ренатик, – сказал я с вызовом. – Это разные вещи.

– А хоть бы и так! – хохотнула Марьяна. – Только блинам это без разницы.

– Это как? – смутился я.

– А вот так! – она криво подбоченилась. – Я не для того весь день у плиты стояла, чтобы вы потом холодное ели. Так что ноги в руки и шагом марш.

«Щас! – подумал я. – Только отстегну!»

Я посмотрел на нее выразительными глазами и двинул к дому, стараясь не хромать слишком явно. Но нога, как назло, разболелась со страшной силой. Особенно в том месте, где она смыкается с протезом. Как будто туда раскаленных гвоздей насыпали.

Марьяна шла следом, чуть ли не наступая мне на пятки. Само собой, она видела, как я позорно хромаю, но даже слова не сказала. Потом уже возле самых дверей выдала. С таким еще смешком – тихим, но явно чтобы я слышал:

– Ишь норовистый какой! Весь в отца!

А потом мы зашли в дом.

Если бы меня кто спросил, когда я в последний раз так удивлялся, я бы точно сказал, что никогда.

Я и дома-то такого никогда не видел. Вроде деревенский, а вроде и нет. Все, конечно, сделано по первому разряду. Я хоть и не спец в архитектуре, но вижу, что ковбойский дедушка не скупердяй. Вложился небось по полной программе в свое ранчо. Одни окна чего стоят. Типа резные. Или с резью? Как правильно? В общем, с узорами. Паркет тоже какой-то художественный. А на потолке – люстра. Огонь, а не люстра – так полыхает.

В общем, все было знатно и вкусно пахло деревом. А лестница так вообще – улет. Изогнутая, с широченными перилами. По таким одно удовольствие скатываться. Конечно, при условии, что ты не одноногий неудачник.

– В доме три этажа, – заливалась Марьяна, пока мы с мамой крутились на месте, как два ошалелых волчка. Близнецы, как ни странно, стояли спокойно, а Сёма так вообще – ковырял в носу с таким видом, будто вся эта дворцовая экскурсия ему до лампочки. Но оно и понятно – пока ты маленького роста, сложно оценить всю эту трагедию классового неравенства в полном объеме.

– Детская на первом. Твоя комната – на втором, – талдычила Марьяна, не обращая внимания на наши разинутые рты.

«Твоя» – это она, конечно, маме сказала. Я чуть было не спросил – а моя где, та, которая собственная, но вовремя прикусил язык. Наглость – это, конечно, хорошо, но мы же вроде как бедные родственники. Или погорельцы? Но в любом случае должны вести себя скромно!

– Если хочешь, я с мальчиками буду, – неловко шепнула мне мама, пока мы вчетвером мыли руки. – А ты в моей комнате живи.

Я недовольно посмотрел на нее в гигантское зеркало над умывальником и вдруг вздрогнул – такой она мне показалась маленькой и несчастной. Еще и живот этот. Большой! Все еще удивляюсь, как я мог его раньше не заметить.

– Да ладно, – сказал я по-доброму. – Мне и с близнецами хорошо. Надеюсь, кровати-то у нас будут отдельными?

– А то как же! – Марьяна сунула голову в дверной проем. Подслушивала, значит!

– У близнецов двухэтажная, – как ни в чем не бывало продолжала она. – Хорошая, Аким у частника заказывал.

«А у меня, значит, так себе», – мелочно подумал я.

– А Ренату мы отцовскую поставили, – Марьяна, пропустив вперед маму с близнецами, взъерошила мне волосы.

– Папа на ней спал? – оживился я, а про себя подумал: «Как здорово! Может, теперь он и мне будет сниться, раз я на его кровати сплю!»

– Спал, спал, – закивала Марьяна, подталкивая меня к выходу. – И каракули рисовал, когда мальком был. Еле отмыла!

Я уже готов был все бросить и бежать смотреть папины каракули, но Марьяна чуть ли не за шиворот меня схватила и увела из коридора в столовую.

Аким сидел за длинным столом и внимательно читал газету, но при нашем появлении отложил ее и спустил очки на кончик носа.

– Ну что, путешественники? – пророкотал он, вскакивая. – Прошу за стол.

Сёму с Ерёмой не пришлось уговаривать. Они одновременно рванули к одному стулу и стали карабкаться на него с разных сторон, вопя и толкаясь, как два дикаря.

– Дети! Прекратите немедленно! – мама попыталась было их унять, но, как всегда, безуспешно. «Дети» перешли на новый уровень борьбы – взаимокусание.

– Дети! – весело передразнила Марьяна и, не обращая внимания на дикий ор, пошла «дальше кухарить». Мы с мамой остались топтаться на месте, неловко переглядываясь.

– Дети, – задумчиво повторил Аким и вдруг расплылся в какой-то дурацкой улыбочке. – В доме снова дети! Это ли не счастье, а, Марьяша?

– А то! – отозвалась «Марьяша» откуда-то из кухни. И тут же: – Я несу-у-у!

– Ренат, Алёна! – позвал дед, отодвигая стулья. – Давайте скорее за стол, на горяченькое.

Как только мы с мамой расселись, в столовую вплыла Марьяна, неся перед собой огромное блюдо. Бодро постукивая ложкой, она обнесла его вокруг нас, наложив каждому приличную порцию то ли мяса, то ли рыбы. А мне почему-то еще и с горкой.

– Ешь! – велела она строго. – А то кожа да кости. Папа твой в этом возрасте уже дрова рубил да сено косил.

– Повезло ему! – я уткнулся носом в тарелку и с наслаждением вдохнул в себя горячий дух. Пахло нереально вкусно!

– Ох и характер! – Марьяна прищелкнула языком.

– Еще какой! – поддакнул дед, глядя на меня с умилением.

– Начинайте без меня! – заявила Марьяна, снова удаляясь на кухню. – Я пока с опарой разберусь.

– Ну что ж, – Аким торжественно откусил кусок от пышного блина. – Приятного всем аппетита!

Какое-то время мы ели молча. Слышно было только, как у всех за ушами трещит. Ну потому что вкусно было – не передать. Я сначала глотал понемногу. Не мог разобрать, что это за блюдо такое. Пока Аким не сказал в перерывах между жеванием:

– Ну и как вам мачанка?.. Хороша, а?.. Это дичь, между прочим.

Близнецы, так и не поделив стул, сидели, тесно прижавшись друг к дружке, и копошились каждый в чужой тарелке. Сёма в Ерёминой, а Ерёма в Сёминой. В общем, как я понял, дичь им понравилась.

– Очень вкусно, – подтвердила мама. – У Марьяны по-другому и не бывает.

Дед с довольным видом отправил в рот новую порцию и, продолжая жевать, сообщил:

– Так ведь ждала как! Всю голову мне своими рецептами задурила – выспрашивала, чем вас таким побаловать.

– Не нужно ничего выдумывать, – мама замахала руками. Она всегда такая в гостях – слишком скромная. И ест так, типа деликатно. Не ест, а клюет по крошке.

А вот я ел во все горло, никого не стесняясь. Ну дичь, и что? Может, скажи мне об этом заранее, еще бы подумал. Я не особо люблю эксперименты в еде. А тут уже, получается, попробовал. Оказалось, такая вкуснятина! В общем, я все жевал и жевал, а потом вдруг заметил, что мы с дедом едим чуть ли не наперегонки. Так мало того… Я еще и услышал, как он урчит. Точь-в-точь как папа! Он и ел с такой же скоростью. А я ему не уступал. У меня же ого-го тренировка!

Я съел все подчистую и замер в размышлении, стоит ли просить добавки. Живот у меня уже приятно ныл от тяжести, а переедать я не люблю. Ходишь потом как тюлень – вялый. Но, с другой стороны, мясо – обалдеть какое. Я такого никогда не ел. И тут еще Аким вдруг крикнул:

– Марьяша, неси скорее добавку. А то положила парню как воробью.

Марьяна только этого и ждала, кажется. Тут же примчалась. Еще и тарелку мне заменила. Прямо как в ресторане!

– Спасибо! – сказал я и, глубоко вздохнув, снова заработал вилкой.

– Вот, на здоровье! – Марьяша тоже вздохнула, как мне показалось, счастливо. – Кушай, набирайся сил.

Я как-то и не привык к такому. Столько заботы сразу. Прямо как настоящая бабушка.

Вообще я, пока ел, словил себя на мысли, что Марьяна мне нравится. Веселая – это раз. А готовит – обалдеть вкусно. И дед этот, кажется, тоже ничего. Он, конечно, далеко не такой простачок, каким прикидывается, – по всему видно. Но если сопоставить все факты, явно не плохой. Я уже просто потихоньку начал привыкать к тому, что он у меня есть. Они – дед и бабушка.

– А не принесешь ли ты мне, Марьяна Андреевна, бальзамчику? – хитро прищурившись, спросил вдруг Аким. – После такой трапезы не то что ходить, даже просто встать и то тяжко.

– Принесу уж, куда денусь, – пробурчала Марьяна и в очередной раз словно испарилась. Я вообще заметил, что, несмотря на… кхм… грандиозные размеры, двигается она легко и бесшумно, как бабочка. Или как бомбочка? Ха-ха!

Я даже не успел толком удивиться своей подлой шуточке, как Марьяна снова прилетела. И такая:

– Алёнушка, может, мы с тобой наливочки, а? Своя же, натуральная. На вишне выдержанная.

Мама тут же покраснела, как та вишня.

– Я… мне же нельзя… вот. – Она красноречиво посмотрела на свой живот.

– Батюшки-светы! – заохала Марьяна. – Не глаза, а бесы – что хотят, то творят.

Они у нее от волнения сразу покраснели! И нос тоже.

– А ты что расселся? – напустилась она на Акима. – Хоть бы сказал что!

– А что я-то? – дед смущенно развел руками в стороны. – Это ваши дамские дела. Вот сами и разбирайтесь.

Пока мама с Марьяной разбирались, охая и ахая и зачем-то в стотысячный раз обнимаясь, я сказал:

– Спасибо, всё было очень вкусно! – всем своим видом показывая, что пора бы уже и честь знать. В том плане, что я хочу идти к себе в комнату.

– Устал с дороги? – словно прочитал мои мысли дед.

– Есть немного, – кивнул я. – Мне после еды всегда спать хочется.

– А который час? – мама вопросительно посмотрела на Акима. – Может, и правда пора.

– Да уж девятый, – сообщил дед, глядя на свои часы.

Близнецы, почувствовав во всей этой беседе скрытую угрозу, тут же завопили в голос:

– Не хотим ать! Хотим ультики!

– Тише, тише, – приструнил их Аким. – Будут вам сейчас мультики. Можно, Алёна?

Мама растерянно пожала плечами:

– Только недолго. Нам бы еще искупаться, если можно.

– Можно! Всё можно, – дед суетливо закрутил головой. – Куда этот пульт опять подевался? Будь он неладен!

– Вон же он, забейда! – Марьяна ткнула пальцем в сторону дивана. – Сам ведь и положил. Ты капли от памяти принимал сегодня?

– Не от, а для, – ворчливо отозвался дед. – А ты свои – от разговорчивости – принимала?

Странно, они вроде как ссорились, но при этом безобидно. Не так, как дед и баба, а как такие типа столетние друзья.

– Включай уже свои каналы, хвастайся! – весело прокудахтала Марьяна. – Сто штук, а смотреть нечего!

– Есть чего! – гордо отозвался дед. – Тут одних мультиков – не счесть.

Было забавно наблюдать, как он неумело тычет пальцем в пульт, пытаясь включить широченную плазму на стене.

– Только вчера повесили, бандуру эту! – с умилением сообщила нам Марьяна. – Все старался, к приезду вашему готовился. Вон и зверя этого прикупил. Говорит, он детям глаза не так портит.

– Ну зачем вы… – мама тихонько всхлипнула. – Мне и так неудобно.

– Ты это, знаешь… свое неудобство… – Марьяна со вздохом обняла маму за плечи. – В окно его выкини! Выкинь и забудь!

– Ну вот! – торжественно объявил дед, глядя на скачущие по экрану мультяшки. – Смотрим?

– Мотлим! – хором завопили близнецы.

– Ну а мы с тобой на экскурсию сходим, да? – вопросительно уставился на меня Аким. – Не передумал?

– Нет, – я встал и чуть не сел обратно – ногу прокололо дикой болью.

– Все нормально? – встревожилась мама, заметив, как я скривился.

– Все прекрасно, – сказал я и со всей силы сжал губы, чтобы случайно не заорать. Было ощущение, что мне на коже горячей иглой узоры вышивают.

– Ренат… – мама беспокойно переводила взгляд с меня на деда и обратно. – Если не можешь сам…

Тут уже я не выдержал и почти заорал:

– Да сказал же, все нормально!

Мама сразу сжалась, как от удара. А дед с Марьяной тоже такие – переглянулись. Типа – вот это сынок!

Ну и ладно. Спасибо, что уж там. Давайте еще на моем чувстве вины, как на баяне, сыграем.

А я не чувствовал себя виноватым! Вот вообще ни капельки. Да – я бессовестный. Сорвался и обидел маму – при всех на нее наорал. Но зачем она при всех вот так меня позорит? Может, они и не знают про ногу эту. И скорее всего, что не знают. Знали бы, вели бы себя как она, а то еще и похуже. У стариков этот сострадательный инстинкт – он же еще сильнее, чем у предков, развит. У родителей в смысле. Они бы тут с меня пылинки сдували, если бы знали, какой я там, под штанами.

В общем, я даже не извинился. Сказал:

– Я пойду к себе.

Ну и пошел кое-как. Даже до коридора успел доползти, пока меня Аким не догнал. И так бодренько, словно ничего и не было:

– Сейчас я тебе, дружок, все здесь покажу.

А я так сдавленно:

– Не надо все, только комнату. Остальное я уже видел.

Я просто реально уже не мог идти. Каждый шаг – как будто по раскаленной сковороде, так тяжело давался.

Но он как начал распинаться! Там, мол, за дверью – туалет, тут вот ванная, дальше кладовая, слева зала, справа еще черт знает что… Понятное дело, я его мало слушал. А зачем? В конце концов, рот у меня есть. Закричу, если даже вдруг потеряюсь.

– А вот тут – твоя комната, – осчастливил меня Аким, открывая очередную дверь. За ней и правда оказалась комната – большая, даже более чем! Раза в три шире моей. Той, прошлой.

– Нравится? – дед смотрел на меня выжидающе.

Я молча кивнул, уставившись на знакомый портрет в рамке. Он висел на стене, прямо напротив двери. Странно, когда видишь себя со стороны и в то же время понимаешь, что это – совсем не ты. Конечно, это был не я, а папа – только молодой, лет двенадцать или около того. Но как похож! Нам это все говорят… говорили… но тут я уже и сам понял, что мы с ним действительно – как две капли воды.

Я заставил себя оторваться от фотографии и пошел дальше, разглядывая высокие стулья, синюю лампу на круглом столе и такой же круглый глобус на подвесной полке, огромную двухэтажную кровать, больше похожую на маленький дом, и еще одну, поменьше, – у окна. Кровать была аккуратно заправлена новеньким одеялом, сшитым из разноцветных квадратиков.

«Видно, нас здесь и правда ждали! – я зачем-то потрогал их рукой и вдруг вспомнил: – Каракули!»

Наклонившись, я стал изучать деревянную спинку. Дурацкое было чувство, пока я в нее всматривался. Как какой-то трепетный антрополог! Спинка была вся в мелких точечках, точно изъеденная, но совсем без надписей.

«Наверное, Марьяна затерла, – подумал я с жалостью. – Все папины каракули извела!»

– Хорошая кровать, – напомнил о себе дед. – Крепкая. Сашка на ней до старших классов спал, пока не вымахал.

– Хорошая, – согласился я, еще раз поводив по сторонам глазами. Обои, конечно, полный отстой – особенно та часть, которая в цветочки. Но кто знает, насколько мы здесь задержимся? Не навсегда же!

Но Аким, видимо, решил не откладывать на потом приятные сюрпризы, потому что тут же сказал:

– Ты не волнуйся, обои мы потом переклеим! Не жить же вам, мужикам, в этом розариуме.

– Понятно, – я кое-как проглотил нарастающую безнадегу и смиренно подумал: «Видимо, навсегда».

Если честно, я не мог заставить себя об этом думать. О том, что будет через час или два, не говоря уже о завтра-послезавтра. Я мог думать только о том, как сейчас упаду на кровать и сниму с себя эту чертову ногу. Осталось только дождаться, когда уйдет дед.

Он, видно, понял по моему виду, что ему здесь больше не рады, и сказал поспешно:

– Ты давай – отдыхай. Книги бери, если заскучаешь. Компьютера пока нет, но тут я… – он смущенно поскреб шею. – Без тебя – никак, в общем! Я же в этом деле ни черта не понимаю.

– Ладно, – сказал я без особой радости.

– Там вон в шкафу кое-какие вещи, – никак не успокаивался Аким. – Переодеться тебе на первое время. А на неделе съездим в город и купим что надо.

– А мы разве не в городе? – я устало вздохнул, теряя остатки терпения. Он вообще думает уходить или нет?

Дед тоже то ли вздохнул, то ли крякнул от смущения:

– Ну, Межа наша – городок небольшой, скорее деревня. Тишь да гладь кругом. Все друг друга знают! А большая жизнь – она в райцентре. Там и магазины посолиднее. Гипермаркет вот недавно построили.

– Здорово! – сказал я с чувством. И еще такую рожу скроил – чтобы сразу все вопросы отпали.

– Ничего-ничего! – Аким ободряюще улыбнулся. – Потихоньку освоишься, друзей заведешь. Все наладится!

– Да, конечно, – я покорно закивал. Я уже готов был согласиться на что угодно, только бы он убрался из моей комнаты наконец.

– Ну, я пошел! – спохватился дед и зашагал к двери. Не успел я мысленно прочитать благодарственную молитву, сам не знаю какую, как он вдруг снова остановился.

– Ренат… совсем забыл, – сказал он странным голосом. – Я твою трость из машины забрал. За кровать вон поставил.

Я молчал. И он тоже. Смотрел на меня как на дичь. Или я на него? Наверное, да, раз он не выдержал первым:

– Может, и правда не стоит пока отказываться, – странный дедов голос звучал не передать как фальшиво. – Я же тоже врач, понимаю – процесс будет долгим.

– Спасибо, – сказал я. – Буду знать.

Я сказал это спокойно. Ничем себя не выдал. Я сделал вид, что ничего не заметил и вот этот его странный голос – он совсем не виноватый. Ни капельки! У меня ни одна бровь не дрогнула – таким я был невозмутимым.

Но если бы он знал! Если бы только на минуту представил, что творится у меня внутри. Кажется, люди после такого не выживают. Это даже не ядерная война, нет! Это в сто, в тысячу раз опаснее – такая атомная ненависть.

Он все знал! Ну естественно! Каким вообще надо было быть идиотом, чтобы самого себя убедить в том, что они – ни сном ни духом. И он, и Марьяна. Конечно же, они знали. Про трость эту. И про ногу! И про все, что было. Они просто делали вид, что не знают. Чтобы не объяснять то, что было до. Не говоря уже о после.

А как объяснить? Я вот понимаю, что – никак. Никакими словами не описать, почему мы все это время жили без них так, как будто их никогда и не было. Ну не бред ли? Почему, когда мама просила уехать, потому что кругом война, папа говорил – потерпи, все быстро закончится, да и куда, если некуда. Некуда? Некуда – это когда куда ни ткнись – везде тупик. Предупреждающий знак. Шлагбаум. И электрическая проволока по периметру! А мы могли уехать к ним. Вот в этот проклятый недогород. В захолустную Межу. И жить здесь, мирно и спокойно, без войны за окнами.

Ну и что, если маленькая? Подумаешь, деревня! И плевать, что все друг друга знают. Зато мы все были бы живы, здоровы и, скорее всего, даже счастливы. Какая разница, где жить, когда все рядом. Когда папа рядом. И когда он живой. Если бы мы уехали тогда, когда мама просила, он сидел бы сейчас за столом, поедая дурацкую Марьянину дичь, так, как всегда любил, – наперегонки! И мы бы вместе урчали, все втроем – я, он и дед. У меня был бы настоящий, а не вот этот – фальшивоговорящий дед! И всё вокруг было бы настоящим.

Вот откуда этот странный голос. Оттуда же, откуда и взгляд – полный вины. Они знали. Конечно же знали. И ничего не сделали.

– Ну, я пошел, – тихо пробормотал Аким. – Зови, если что.

– Да, – ответил я все тем же спокойным голосом, что и вначале.

И добавил горящими изнутри губами:

– Обязательно!

Как только за ним закрылась дверь, я стал метаться глазами по комнате, как загнанный звереныш. Куда бежать? Как спасаться? Я чувствовал – оно набухает, разрастается, выхлебывая мои внутренности, как насос.

«Зы-ы-ы, зы-ы-ы, – втягивал он мои легкие. – Зы-ы-ы».

Еще мгновение, и я бы захлебнулся сам собой. Задохнулся бы от той тяжести, которая выдавливала меня изнутри тела.

Я рвался куда-то. Вперед, на воздух. Потом увидел прозрачную дверь, кинулся к ней, протаранив головой занавески, рванул, толкнул и упал. Вывалился вместе с этим страшным звуком наружу, ударившись животом.

Я не заорал, нет, хотя болело порядочно. И лоб, и локти. Наверное, упал с балкона и разбился. Хотя какой балкон на первом этаже. Видимо, просто вылетел через дверь в огород. Или в сад. Земля подо мной была без травы, сырая и холодная.

Но я не мог себя заставить подняться и посмотреть, что да как. Лежал, прислонившись лицом к земле, уткнувшись в нее глазами, носом, ртом, и дрожал, как будто через меня пропустили заряд.

Я подумал, может, перевернуться. Может, так – ртом наружу – мне будет легче дышать. И, собравшись, кульнулся – одним движением перевернулся на спину, хотя никаких сил у меня уже точно не было.

Надо мной была пустота. Черное небо и ни единого облака. Да и какие облака ночью? Но я хотел, чтобы они были. Сейчас, в этот самый момент, я ничего в жизни так не хотел, как этого. Чтобы надо мной проплыло облако, пусть даже крошечное. Хоть какое-то светлое пятно посреди этой черни. Тогда бы я понял, что это не все. Не конец. Что будет еще что-то другое, кроме непроходящей пустоты, растянувшейся надо мной, как небо.

Секундой позже мелькнул огонек. Светлячок или спутник? Я не разобрал, но это меня оживило. Я отлепился глазами от темноты и, опираясь на локти, привстал – хоть они и саднили. И в тусклом свете дальнего фонаря увидел свою ногу. Она валялась рядом, в траве. Такая вся – ни при чем.

Не знаю почему, но я вдруг рассмеялся. Да что там! Я заржал в голос, как какой-то чокнутый. А кто бы не чокнулся, увидев такое? Я щупал себя через штанину, чтобы понять, как так вышло. Потом не выдержал и рванул ее – изо всех сил. Разодрал дурацкое трико, чтобы узнать – как это? Чисто технически, как так? Там же вакуум! Ну, как присоска – вставляешь ногу и пошел. Какой такой силой ее вырвало?

Было довольно темно, но я сразу увидел волдырь по краю рубца. Или ожог? По виду он был ничего, даже особо не болел, просто кровил сильно. Но я и не удивился. Наоборот, ждал. Я думал, там еще страшнее будет.

А ведь Богдан Тамирович говорил – не носить весь день. Он талдычил это постоянно, как будто заранее знал, что я – вот такой дурак – не послушаюсь. И мама же тоже просила – сядь, посиди, нельзя так сразу.

Но я не мог. Не мог сесть. Я не хотел, чтобы они знали и видели. А получается, зря, потому что и знали, и видели. Напрасно только мучился.

Мне вдруг стало так себя жаль – не передать. Не кого-то там, даже не папу, а себя самого – больного, хромого, даже еще и с волдырем. Как теперь эту ногу обратно вставить? А никак! Придется сидеть и ждать, пока меня здесь найдут и отнесут обратно.

Я как представил, что они меня тащат, так чуть не заплакал. И даже всхлипнул, кажется. Рыкнул! И вдруг – дикая боль. Она просто врезалась в меня, как пуля! А может, у меня там внутри что разорвалось? Я не понимал, где болит. Везде! Боль карабкалась по мне снизу вверх, к горлу.

Я резко выгнулся, чтобы сбросить ее, но легче не стало. И я заорал. От бессилия, и от ярости тоже. Громко-громко, на одной ноте. Я орал и чувствовал – вот она, гадина – застряла между лопаток. То отклеивается от позвоночника, то снова липнет к груди. Такая вязкая и тягучая, не хочет меня отпускать. Я чуть спину себе не сломал, так гнулся, чтобы только вытолкнуть из себя весь этот ужас – как мерзкого удушливого слизняка.

Зы-ы-ы. Он вдруг вывалился из моего горла – весь целиком. Зы-ы-ы. Ы-ы-ы. Я почувствовал, как стало мягко в животе и вообще в теле, и понял – всё! То, что меня душило, уже снаружи. Летит воплем в небо. Или воем. Протяжным диким воем, точно я зверь какой-то.

А вой такой стоял – как будто мотор ревел! Я замер и прислушался – в ушах дико звенело от напряжения. Я толком и не соображал, кивал головой то влево, то вправо – тыкаясь ушами, носом, глазами, всем лицом в темноту.

Там, в темноте, я до сих пор его слышал. Свой вой. Он больше не дрожал, не бился с болью о мои ребра. Он звучал – развернутый, расправленный. Свободный! И звучал – непонятно где. Но точно – где-то совсем рядом.

И тут до меня дошло. Это не я! И это не мой звук. Тот давно улетел – вместе с криком и болью. А это… Это просто рядом кто-то воет! Кто-то невидимый, но реальный. И этот кто-то – не я.

На меня вдруг навалился дикий ужас. А что, если это – волк? Мы же в деревне.

Я затаился, стараясь не дышать. И чуть не подскочил от очередного:

– У-у-у. У-у-у…

Я схватил ногу и прижал к себе. Сердце у меня колотилось – быстро-быстро.

«Ну точно волк. А кто еще? – подумал я в панике. И тут же приказал себе, как мог, строго: – Так, соберись! Это просто собака. Обычная деревенская собака, сидит на цепи и воет. И потом, – я пытался мыслить трезво. – Волки воют на луну. А на небе даже звезд нет. Так откуда тут волки?»

– Вот дурень! – я рассмеялся от облегчения. Скорее проквакал даже. От слабости я не то что смеяться, даже губами шевелить не мог.

– Ренат? – дверь у меня за спиной тихо скрипнула. – Ты здесь?

Никогда еще я так не радовался маминому испуганному голосу.

– Здесь, – сказал я чуть ли не весело. – Я ногу потерял.

– Господи, – мама присела рядом со мной на корточки. – Болит?

– Нет, – я усердно замотал головой. – Все нормально. Натер немного.

– А со штанами что? – спросила мама все еще напряженно.

Я случайно коснулся ее руки своей и сразу почувствовал, как она соскользнула. Пальцы у меня были мокрыми от напряжения.

– Говорю же – упал, – сказал я, осторожно упираясь в маму плечом. – Наверное, за порог зацепился.

Мама вздохнула, но явно с облегчением:

– Я так испугалась. Захожу в комнату, а тебя нет.

– А я здесь! – вовсю веселился я. Оно из меня прямо лезло – это веселье. Ну а почему нет? Ком ушел. Видно, ему теперь ничто не мешает.

– Ты идти сможешь? – мама зачем-то потрогала мне лоб. – Или Акима позвать?

– Не надо, – я сразу нахмурился. – Сам справлюсь.

– Давай, – поспешно согласилась она, – а я пока… тут подожду.

– Отвернись! – велел я.

Но мама уже и так изо всех сил смотрела в другую сторону.

Сжав зубы, я кое-как нацепил протез и попробовал встать. Получилось. Меня шатало, как какого-то пьяницу, но я старался ступать ровно, чтобы мама не догадалась, как мне на самом деле больно. Но, думаю, она все же догадалась, раз без спросу взяла меня за руку. А я даже не стал возражать. Так мы и похромали обратно. Когда переступили порог, я обернулся на занавески и сказал как мог беззаботно:

– Мам, закрой эту дверь. А то холодно.

Я и правда дрожал весь целиком.

Мама удивленно вскинула брови:

– Кажется, наоборот, душно, – и снова пощупала мне лоб. – Ты точно не заболел?

– Точно, – сказал я, усаживаясь на кровать.

– В душ пойдешь? – она отвернулась от меня к окну, словно чего-то стесняясь. – Там, в конце коридора.

– Пойду, – я широко зевнул, чувствуя, что навряд ли. – Но, если хочешь, можешь ты – первая. Или близнецы.

– Так Марьяна их уже купает, – мамино отражение в окне вдруг разулыбалось. – Она славная, правда? Мальчики ее сразу полюбили.

– Да-да, прямо-таки душка, – я старался говорить со злостью, но вдруг понял, что все эти старания – пустое место и никакой злости во мне нет – одна сплошная усталость.

– Ну, отдыхай, а я за мальчиками! – мама наконец отклеилась от окна и зашагала к двери, на ходу проговаривая: – Они уже, наверное, час как в ванной плещутся. Перегреются, потом не уложишь.

Я молча проводил ее глазами и только когда закрылась дверь, наконец снял с себя ногу. При ярком свете волдырь выглядел еще прекраснее. В том плане, что рана больше не кровила, но вид у нее был довольно пугающий. Я тут же подумал:

«Ну и черт с ней! Хуже, чем было, уже быть не может!» – и преспокойно улегся на кровать, вытянувшись всеми своими оставшимися конечностями. Я лежал – пустой и обеззвученный – и смотрел в потолок, наслаждаясь тишиной вокруг. Тишина. Из всех новостей, свалившихся мне на голову в последнее время, это однозначно была лучшая.

Утром я проснулся и первым делом глубоко вздохнул – проверить, не приснилось ли мне вчерашнее. Воздух полился через горло, точно по трубочке, наполнив живот до самых краев. Я немного подержал его внутри, перекатывая с бока на бок, а потом со смаком дунул им наружу. Он вылетел, ни за что не цепляясь, а я снова вздохнул, но теперь уже из чистого удовольствия.

«Значит, не приснилось, – подумал я еще. – Значит, и правда – свобода».

Я потянулся – лениво, как кот, упираясь ногами в одеяло, и тут же поправился: «Ногой».

Вот это в пробуждении – самое неприятное. Открываешь такой глаза и даже не подозреваешь, что все – жизнь-то уже закончилась, а ты просто забыл об этом, потому что спал. Но в следующую секунду, когда уже до конца просыпаешься, понимаешь, что не ноги, а нога, не папа, а пустота, и опять всё по кругу – вот эта пытка под названием бодрствование.

А теперь ко всему еще и дед добавился. И Марьяна. И пахнущий деревом дом. События вчерашнего дня замелькали у меня перед глазами, как взбесившиеся мухи. Я торопливо зажмурился и сунул голову в подушку. Но тут же в страхе высунул обратно – из-за резкого крика.

Петух, будь он здоров. Близнецы одновременно заворочались, каждый на своем месте, а я, наоборот, затаился. Не хватало еще, чтобы они проснулись. А мне их потом одевай!

– Ку-ка-ре-ку-у-у! – петух, как назло, заголосил еще громче.

Реально так, будто его режут. Я хоть и не любитель подобных сцен, но мне даже интересно стало: кто его так – ни свет ни заря-то. Я осторожно сел и только тогда заметил, что так и не разделся вчера. Разодранное трико, помятая майка – все было в прежнем виде, кроме носков. Вот их-то как раз и не было.

– «Носка», – поправил я себя недовольно. Один же еще вчера вместе с ногой снялся.

Я покрутил головой, пытаясь вспомнить, куда ее забросил, и почти сразу увидел – нога стояла, аккуратно прислоненная к тумбочке. Сверху лежали крем и протяжка.

«Мама постаралась, – подумал я все так же недовольно. – А кто же еще?»

Но, с другой стороны, спасибо, конечно. А то ползал бы сейчас по комнате, как недобитый таракан.

Я схватил тюбик, выдавил немного крема и, ни о чем не думая, стал втирать его в кожу. Без крема теперь нельзя – кожа роговеет. Запах, конечно, тот еще – то ли ментол, то ли деготь. Но я и на него не сказать что особо реагировал. Спокойно размазывал, как учили, пока не впиталось. Потом взялся за протяжку. Я ее хорошо надел, без паники. Даже перепроверил – нет ли складок. Ну а зачем мне опять мозоли? И гильза сразу на место стала, как родная!

В общем, ничего в этом сложного нет. Культю всунул, протяжку вытащил. Простая процедура. Как зубы почистить!

Если бы еще не болело так! Но про эту боль я стараюсь не думать. Она же, по сути, не настоящая, раз я ее телом не чувствую. Может, какой душой… Но это уж точно не лечится. Так толку зря думать!

Лучше фокусироваться на другом. На ноге, например. Она ведь тоже болит, и еще как, но тут я, по крайней мере, знаю, что с этим делать. Вот я встал сейчас и хорошенько прошагался, чтобы оценить ситуацию. И уже буквально с ходу могу сказать, да – это точно вчерашний волдырь. Он болит. Ну, поболит и перестанет – какие проблемы?

А с душой – еще какие.

Кстати, рана от мозоли болела ощутимо меньше вчерашнего. Я вспомнил, что, перед тем как заснуть, намазал ее мазью, которую Богдан Тамирович велел носить с собой (что-то вроде крестика, ха-ха). Так прямо и сказал – это твое спасение на все случаи жизни.

Хотя сейчас я понимаю, что не так уж он и шутил. Мазь и правда меня спасла. Вчера я думал, что сегодня не встану.

Вообще, то, о чем я думал вчера, – почти все благополучно забылось. Я и не помню, как уснул. Просто лежал и смотрел в потолок, а потом словно провалился куда-то. Даже не слышал, как мама близнецов укладывала.

Кстати, где она? Уже встала?

Я выглянул в окно. И сразу ее увидел. Мама прохаживалась между деревьев, смешно переставляя ноги в высоченных сапогах. Она вообще смотрелась очень забавно – в лохматом канареечном свитере, закрывающем до колена джинсы, и с растрепанной косичкой. Это у нее всегда так – со сна. И мама тоже всегда с утра такая – молодая и красивая. А теперь вон вообще стала… Такая тонкая, как девочка. Случайно проглотившая воздушный шар!

Пока я таращился на ее живот, мама вдруг тоже меня заметила и радостно помахала рукой. А у меня от всей этой ее радости сразу челюсть свело. Или от злости? Не знаю, я пока сам не понял своего конечного отношения. И злюсь, и не злюсь – как-то всё вместе.

Я махнул ей рукой, но тут же отвернулся и еще штору задернул – для убедительности. Еще секунду задержался взглядом на трости и уверенно похромал к выходу.

В коридоре я снова притормозил, если не сказать больше. Я прямо столбом стал – так обалдел от количества дверей. И главное, ни одного указателя. Хоть бы таблички какие повесили, я не знаю… Для затерявшихся путников! В общем, я бы так долго стоял и хлопал глазами, если бы не запах. Сногсшибающий горячий запах – то ли хлеба, то ли еще чего, но я даже не стал разбирать. Весь подобрался и бодро, можно сказать, хромым галопом поскакал в ту сторону, откуда он доносился.

Запах привел меня в столовую. Прямо в объятия Марьяны. Я не шучу! Она как увидела меня – сразу накинулась. И такая:

– Встал уже? Ах ты мой хороший. Ненаглядный ты мой. Небось уже слюнки глотаешь, а? От запахов-то?

Она даже не спросила, нет. Заявила! А меня такая уверенность просто бесит – вот эта примитивная версия подростка глазами взрослого. Как будто мы, подростки, только об одном в этой жизни и думаем – о еде! Интересно, да? А как же высокие чувства? Таким приматам, как мы, они вообще, что ли, неведомы?

Но, с другой стороны, что мне с Марьяной спорить? По ней же сразу видно – она всегда и во всем права. Прямо как мама! Поэтому я поспешно кивнул, так, чтобы она сразу поняла – да неси ты уже скорее свой хлеб, что тут еще спрашивать.

– Сейчас-сейчас, – Марьяна тут же умчалась на кухню, протащив за собой: – Несу-у-у!

Я сел и приготовился. Вот правда, что у нее за еда такая волшебная – раз она вся так сумасшедше пахнет?

Марьяна вернулась из кухни с глубокой тарелкой чего-то дымящегося. Я обрадоваться не успел, как она взяла и вложила мне в руку ложку. И такая:

– На вот тебе, на здоровье!

Нормально, да? Как будто я и правда какой-то инвалид.

А даже если и так, все равно – ее это вообще ну никак не должно заботить. Моя ложка – моя проблема! Она бы мне еще слюнявчик повязала, честное слово! В общем, я только чудом сдержался, чтобы не швырнуть эту злополучную ложку куда подальше. Уткнулся носом в тарелку и такой:

– Это… каша, что ли?

– Это затирка! – разулыбалась Марьяна. – Только с печи, бачишь? Еще дымится.

Я задумчиво посмотрел на густую жижу с комьями и, сморщившись, утопил в ней ложку. Потом так же медленно отставил тарелку.

– А есть что-нибудь еще? – и с удовольствием отметил, как Марьянины щеки медленно наливаются красным. Как будто она на подогреве стоит, ха-ха!

– Еще? – пролепетала Марьяна, беспомощно озираясь. – Так ведь…

– Что-нибудь человеческое, – подсказал я.

Марьяна спрятала руки за передник.

– Человеческое? – в голосе заскрипело явное отчаяние. – Это как же?

– Ну-у-у, – я напустил на себя равнодушие. – Хот-дог там. Или бургер!

– Бургер? – Марьяна выкатила на меня испуганные глаза. – Ах ты ж…

– Ага, – я с довольным видом кивнул. – Острый. Хорошо бы с халапеньо.

В какой-то момент она догадалась, что я над ней издеваюсь. Я понял это по хитрой улыбочке, внезапно растянувшей и без того широкое Марьянино лицо.

– С хлопеньей, говоришь? – она крадучись двинулась в сторону кухни. – Сейчас, сейчас.

– Это соус такой, – теряя остатки радости, выкрикнул я ей в спину. Ну а мало ли? Вдруг это я – дурак, а она еще и не такое умеет.

Марьяна возилась на кухне дольше обычного, но в конце концов появилась – с прежней загадочной улыбочкой и банкой чего-то ядрено-розового.

Она на ходу отвинтила от банки крышку и, резко наклонившись, вот так, без всякой ложки, плеснула мне в тарелку малоприятную гадость.

– Э-э-эм, – я изо всех сил старался казаться невозмутимым. – А что это?

Марьяна подвинула мне тарелку:

– Хлопенья твоя, как и заказывал, – сообщила она с нескрываемым торжеством. – Клюквенная!

– Ясно, – я с недовольным видом откинулся на спинку стула. А Марьяна вдруг грозно свела брови:

– А теперь берись-ка ты, царь-батюшка, за ложку и живо давай – хлопай.

Я и рта не успел раскрыть, как она уже гордо удалилась на кухню и загремела там посудой. Как я понял, угрожающе.

Но вообще я мало что понял. Раньше со мной такого не было – чтобы вот прямо есть заставляли. Это же насилие над личностью – впихивать в человека какую-то затирку! А если я вообще не голоден – что тогда?

Слабым местом во всей этой цепочке претензий было лишь то, что я уже и правда проголодался. А для меня такое состояние – хуже любой затирки. Сразу тошнить начинает. В общем, я кое-как заставил себя проглотить ложку. Не потому что Марьяны боялся! Разбежалась! Просто я себе в принципе – не враг. А затирка оказалась очень даже ничего. Что-то вроде молочного супа. Нам похожее в садике часто давали. Но, конечно, далеко не такое вкусное, как у Марьяны.

Она как раз проходила мимо, когда я уже облизывал ложку.

– Спасибо, – сказал я примирительно. – Вкусно.

Она тоже, как будто и не было всей этой истории, подошла и погладила меня по голове:

– На здоровье, золотенький.

Странно, но и с этим я тоже как будто бы уже примирился. Со всеми ее нежностями.

– Может, еще и добавки попросишь, а? – Марьяна так весело подмигнула, что я сразу понял – злиться на нее, как и на маму, почти что бессмысленно. Ну разве только иногда, в качестве профилактики.

– Уже наелся, спасибо, – я убедительно покачал головой и тут же спросил – с самым невинным видом: – А мама где?

Я-то, понятно, знал где – сам же ее в саду видел. Просто я искал предлог, чтобы уйти. Не то чтобы мне не нравилось Марьянино общество. Наоборот! Нравилось, и даже очень! И вот это как раз пугало. То, что я так быстро расслабился. А ведь только вчера ненавидел их с дедом чуть ли не по-настоящему. Потому-то я и хотел удрать – подальше от затирки, заботы и всего того хорошего, что мне явно обещалось. Я хотел остаться один и подумать – спокойно и не торопясь, – что мне со всем этим делать.

– На прогулку пошла, а голову забыла, – докатилось до меня возмущенное Марьянино. – Раздетая и по такому ветру! Ни себя, ни дитёнка не жалеет!

Я так понял по тону и испепеляющему взгляду в сторону окна – Марьяна это про маму.

– Пойду куртку ей отнесу, – не пришлось меня уговаривать. – Заодно и сад посмотрю.

– Иди уж, – проворчала она, не оборачиваясь. – И сам в теплое апранись, а то, не дай господи, простуду схватишь. Потом не оберемся.

Апранись, я так понял, значит оденься. Она много такого говорит – вроде и непонятного, но смысл почему-то доходит.

«Всенепременно апранусь, – мысленно перекривлял я. – Только разгонюсь сначала!»

Я вышел в коридор, но вместо того, чтобы свернуть налево – к себе в комнату, пошел мимо лестницы ко входной двери и, толкнув ее, сразу оказался на улице. Само собой, не… как бы она там сказала? Неапранутый!

К слову говоря, я очень быстро об этом пожалел – на улице было ужас как холодно. Но я все равно не стал возвращаться за курткой и двинул по узкой дорожке в обход дома, энергично размахивая руками. Хромому это делать не так-то и просто, но и хорошо – от невыполнимости задачи я мигом согрелся.

Впереди показался сад – весь как будто в вате. У нас дома тоже сады цветут в это время. Красиво, да, но я к таким вещам отношусь спокойно, без истерики, как некоторые. Катька вон спала и видела, когда придет настоящая весна и она наконец устроит себе фотосессию. Говорила:

– Нат, а давай, как сады зацветут, к бабуле моей рванём? Только ты, я и фотик. Там у неё абрикосы – обалдеешь! Круче только в раю. Вся инста от зависти лопнет!

Я вдруг представил Катькину страницу, а там на аватарке она – смеющаяся такая, вся в абрикосах. И подпись: «Круче уже не бывает».

«Как у нее там? Неужели даже инста тянет?» – подумал я чуть ли не весело и тут же мысленно прикусил язык: «Совсем, что ли? Нашел о чем думать».

Вообще и правда – странно это. Я ведь о Катьке совсем не думаю. Я хочу, но не могу. Только начинаю и сразу слышу, как она плачет. Где-то очень далеко и тихо, тоненько так, как будто это даже не плач, а писк какой-то. А тут вот забылся, подумал без всякой осторожности, а она вон что творит. Улыбается!

Я тоже сразу захотел улыбнуться – куда-нибудь ей в волосы. Но вместо этого почувствовал, как губы дрожат и разъезжаются не вдоль, а поперек. Как будто сейчас свернутся в трубочку и я опять завою.

Ветер засвистел мне в лицо холодом. Но я не стал прятаться. Наоборот, сощурившись, подставил ему щеки. И это хорошо. Пусть остудит.

Вот так, щурясь, я пошел дальше и незаметно для себя сошел с дорожки на траву. Кеды тут же набрались росы и промокли. «Но и это неплохо, – рассудил я, снова перебираясь на дорожку. – Не голову, так хоть ноги остужу. Если повезет, потом еще и заболею».

«Ногу, черт побери! Ногу!»

«И умру!» – добавил я с ликованием.

Детский сад, согласен. Но иногда я и сам не понимаю, когда шучу, а когда говорю серьезно.

Дорожка резко изогнулась, и я вместе с ней, обходя край дома. Я завернул и тут же остановился – в недоумении. Передо мной опять был двор. И крыльцо. И горшки на ступеньках.

Я моргнул. Потом еще раз и еще. Я не мог понять, как это мне так быстро удалось обойти вокруг дома. И вообще – чудеса какие-то. Где тогда сад? А мама?

И тут до меня дошло: двор этот – он не наш! Похож, но не наш. Занавески на окнах другие. Наши в горох, а тут вообще без всего. Просто жалюзи.

«Ну и зачем это? Дом один, а входа два. К тому же одинаковых!» – я с интересом рассматривал резные перила.

«Хотя, зная ковбойского дедушку, – он еще и не такое придумает!» – подумал я неприязненно. Может, Марьяну я и простил, а этого предателя точно не стану. Видно же, кто у них в доме всем заправляет. Вон даже занавески в комнате снял. Точно! Наверное, там он и живет, а запасное крыльцо – это чтобы от Марьяны сбегать к дружкам своим ковбойским. Я же этот народ хорошо знаю. Ну даже если и по книжкам, что с того? Любому же ясно – на то они и ковбои, чтобы в отрыв уходить. Для них ведь что главное? Дух свободы – вот что! А какая в этом доме может быть свобода, если Марьяна, как коршун, за каждым шагом следит.

В общем, под конец этих запутанных размышлений я даже проникся к дедушке чем-то вроде симпатии. И вдруг дверь, через которую ковбойский дедушка совершал свои героические побеги, резко отлетела в сторону. На крыльцо, тяжело переставляя ноги, вышел Аким. Увидел меня и замер. А я, сглотнув набежавшую панику, сказал:

– Здрасьте.

Я не то чтобы даже запаниковал. Просто занервничал, что вся эта внезапная симпатия у меня уже на лице читается, а зачем мне такое? Чтобы он потом моим сознанием манипулировал, зная слабые места? Не хватало еще!

Поэтому я и сказал «здрасьте». Не вежливое «доброе утро» или простое приятельское «привет», а вот это «здрасьте» – холодное и ни к чему не обязывающее.

– И тебе не хворать, – пророкотал дедушка. Со вчерашнего дня он еще больше охрип, так что слова звучали не как слова, а как медвежье ворчание.

Я вообще ненароком подумал, уж не заболел ли он по-настоящему. Не то чтобы мне было не наплевать, но по всему было видно – Аким слегка не в себе. Смотрит так напряженно. Как будто впервые видит.

– Как спали? – сам не знаю с чего, но зачем-то спросил я и тут же торопливо исправился: – Спал.

Вся эта ситуация меня немного нервировала.

– Как мертвец, – осклабился дедушка. – Беспробудно.

Он смотрел на меня не отрываясь. А я на него. Правда, в итоге не выдержал и опустил глаза вниз – на кеды.

– У меня ноги промокли, – чуть ли не радостно объявил я. – Пойду переобуюсь.

– Иди!

Я чувствовал, как он продолжает таращиться. Как будто пытается проткнуть меня взглядом! И стал медленно пятиться:

– Здорово. Тогда… э-э-э… пока.

Он хмуро кивнул.

– Ренат! Встал уже? – послышался знакомый голос у меня за спиной. Я резко крутнулся и даже слегка подпрыгнул от неожиданности, уже не говоря о другом. О другом – это о том, что я, наверное, впервые в жизни чуть штаны не намочил – от потрясения. За моей спиной стоял Аким. Вчерашний Аким, в той же самой клетчатой рубашке, со знакомой улыбочкой на лице.

– Ну, вижу, вы уже познакомились! – радостно прогремел он.

Я испуганно кивнул, косясь на дедушкин дубликат. Тот, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, топтался рядом.

– Ну что, подрос наш мальчик? – Аким, как будто не замечая общей неловкости, хлопнул меня по плечу. – Красавец, а?

– Да, – дубликат смущенно кашлянул. – Мне к собакам надо. Сидят голодные.

Он на удивление резво сошел с крыльца и так же быстро прошел мимо – близко-близко, но старательно не касаясь. Как будто я какой-то заразный! Правда, поравнявшись с Акимом, все-таки обернулся и сказал:

– Хорошо, что приехали.

– Вот и я говорю! – Аким его словам явно обрадовался. Его прямо-таки накрыло счастьем! Нежданным-негаданным, ну-ну.

Я же просто стоял с открытым ртом и, как дурачок, переводил ошалелый взгляд с одного на другого.

Они были настолько похожи – не передать просто. Один и тот же человек, просто раздвоенный.

Близнецы? Клоны? Андроиды? – в голове у меня крутились самые безумные идеи.

– Сегодня дрова привезут, – непонятно к чему заявил дубликат.

Аким кивнул и такой – тоже не в тему:

– Знакомься! Степан!

Это он, получается, уже в мою сторону выдал.

«Степан? Потрясающе! – я чуть ли не глаза закатил. – Как будто это что-то объясняет».

– Брат мой, – сжалился Аким, глядя вслед удаляющемуся дубликату. – Ну, ты, видно, и сам уже заметил.

– Вы что с ним – близнецы? – спросил я и без того очевидное. – Еще одни?

– Еще одни, – Аким вдруг рассмеялся. Как мне показалось, слишком уж громко и оттого не особо искренне.

Да оно и понятно! Братец там – по всему видно – тот еще подарочек.

– Ты завтракал? – поспешно сменил тему Аким.

Но я на это не купился:

– А почему вы сразу о нем не рассказали? – строго спросил я.

– Не вы, а ты, – дед, подобрав с земли какой-то горшок, задумчиво покрутил его в руках. – Мы же договорились.

Я хмуро выдержал паузу.

– Не рассказал почему? – Аким равнодушно пожал плечами. – Да как-то не пришлось… к слову.

Слыхали? К слову! Ничего себе отмазочка для человека, у которого имеется брат-близнец. Да если бы у меня такой был, я бы о нем на каждом шагу рассказывал. Хотя… если бы он был таким, как этот, – угрюмым, то, наверное, вряд ли.

В общем, я решил свернуть все вопросы и сказал:

– Мне в дом надо. Я ноги намочил.

Аким так выразительно посмотрел на мои кеды, что я сразу понял, о чем он думает. «Ногу, а не ноги!» – вот о чем.

Конечно, я разозлился. И без всяких объяснений пошел мимо Степанова крыльца дальше.

– Ты гулять, что ли? – Аким явно не понял моего порыва. – А ноги?

«Ноги! Вот же где лицемер!»

Я снова ничего не ответил и пошел еще быстрее, молясь про себя, чтобы не упасть. И уже на ходу прикинул, так, чисто по логике – сейчас я сверну за угол, обойду кругом и наконец окажусь возле нашего крыльца. Будет хоть какое-то спасение от всего этого бреда!

Впереди показался двор – огромный, но снова не наш. Хозяйственный, что ли, с низенькими такими постройками… или подсобками? С сараями, может? Справа от всего этого добра развалился сад – тот самый, в котором где-то гуляла мама. Я взял взглядом повыше и вдруг понял, что смотрю на лес. Странно, как я не увидел его раньше. Он был везде – тянулся вдоль горизонта, черный и ломаный, с нелепыми остроносыми вершинами, как будто нарисованными детской рукой.

Лес. Настоящий сказочный лес, облепивший Межу дремучим, непроглядным воротником.

Насмотревшись, я кое-как отлепился от него глазами и поводил ими из стороны в сторону, цепляясь за знакомый уже пейзаж – трава, деревья, сарай с вы-правленной крышей, слева – каменный колодец, рядом – беседка, растворившаяся в виноградной зелени. Дорожка подо мной дрожала и подпрыгивала от нетерпения – так ей хотелось бежать. Понятно, что все это мне только казалось – бежать хотел именно я, но почему-то продолжал стоять на месте. Я и дорожка – мы как будто сцепились друг с другом, мешая взаимному движению.

Но я таки пришел в себя первым. Отцепился. Еще секунду потоптался, но поворачивать было поздно. И я пошел вперед, крутя головой, как юлой. Это, наверное, от количества впечатлений. Я правда не мог понять, куда меня занесло. Под ногами шуршал песок и мелкие камешки – чувствовалось, как они хрустят под подошвами. И запах… Запах был непередаваемым. То ли навоз, то ли еще какие удобрения. Мы один раз с папой ездили на ферму – за свежими яйцами и домашней колбасой. Так вот запах там был примерно такой же, только здесь – в сто раз хуже.

Я вдруг увидел Степана. Он стоял возле деревянной лачуги, согнувшись над огромным котелком, и медленно помешивал палкой какое-то жуткое варево.

Я приблизился и предупреждающе кашлянул. Мало ли как этот дикарь отреагирует. Но он даже не обернулся. Как будто знал, что я у него за спиной торчу.

– Свиня`м корм надо дать, – пробурчал он. – За ночь оголодали.

– А! – выдавил я ошарашенно.

Свиням – это свиньям? Получается, у них здесь и правда – деревня настоящая?

– Ты, верно, и свиней никогда не видел? – Степан вдруг распрямился и посмотрел на меня сверху вниз. Чуть ли не насмешливо.

– Почему это? – ответил я с вызовом. – Не совсем уж пропащий.

– Поди, и не пропадешь, – хмыкнул Степан. – С таким-то норовом.

Он вдруг оставил палку свободно болтаться в котелке и махнул мне рукой:

– Идем, покажу что.

Я сунул руки в карманы и с таким видом, будто мне все равно, куда идти, двинул за ним. Я шел медленнее обычного, чуть ли не насвистывая. Но при этом глаз не сводил с его спины – широкой и немного сутулой, западающей на правое плечо. Оно и понятно, ведь самым любопытным здесь было не то, куда мы идем, а вот он – этот странный, угрюмый Степан.

Мы подошли к деревянному забору – широкому, с большими такими проемами. Я еще подумал – зачем он вообще нужен? Туда ведь при желании даже голову можно засунуть. Короче, явно не от воров. Степан протиснулся через решетчатую дверцу и, обернувшись, снова махнул – мол, пошли давай. Я пошел. И вот тут они на меня налетели.

Я сначала даже не понял, что это. Пушистые визжащие мячики. Они в секунду облепили мне ноги. Ногу! Да и черт с ней! Главное, что я ничего подобного в жизни не видел. Свиней видел, а вот такого количества щенят – никогда.

– Ну всё! Всё! – грозно пыхтел Степан, отбиваясь от лижущейся братии. Но это я только думал, что грозно, а потом смотрю через всю эту шерсть – нет, улыбается. У меня прямо в глазах закололо, так он в этот момент был на папу похож.

Я быстро наклонился и, подхватив одного щенка, прижался к нему лицом. Сильно-сильно, чтобы не чувствовать боли в горле. Щенок был теплым и мягким, с дрожащим под ладонями животиком. И пахнул – очуметь как здорово. Наверное, молоком.

– А ну разойдись, саранча! – рыкнул Степан, и щенята, послушавшись, прыснули в стороны. Он пошел дальше, вдоль вольера, а они покатились следом – толстенькие колобочки с коротенькими хвостиками.

– На больших будешь смотреть? – не оборачиваясь, спросил он, но я сразу понял, что это – мне. И сказал, все еще тыкаясь лицом в шерсть:

– Буду.

– Бросай ты эти нежности, – он вдруг резко ухватился за продолговатую доску забора и яростно дернул на себя – точно проверяя на прочность. – Еще наиграешься.

Но я же не щенок! С чего мне его слушаться? В общем, я сунул Жору себе под мышку и пошуровал – всем своим видом демонстрируя полное спокойствие.

Сердце у меня, конечно, стучало черт знает где. Везде! Я же о щенке с детства мечтал. А может, и еще раньше. Я сколько жил, столько чувствовал, что именно щенка мне для счастья и не хватает. А тут даже не один. Тут их вон сколько. И все мои! Ну, раз Степан сказал – еще наиграешься.

Но, кстати, мне другие и не нужны. Раз я себе уже Жору выбрал.

Вот даже имя это! Я ведь его, считай, из ничего взял. Просто – раз – и придумал. А значит, только его я и ждал! Ну а что же еще?

Степан, естественно, сразу все понял – видно, по моему упертому взгляду. Я думал, начнет отговаривать или вообще сразу на корню обрубит – мол, да-да, держи карман шире!

Но нет, он подошел, ухватил Жору за ухо, отвернул и давай что-то глазами выискивать. Я думал, может, блох проверяет, ну или еще что. Да откуда мне знать? А потом смотрю, а у моего Жоры, оказывается, внутри уха число выбито. Типа татуировки.

– Этот чистый, – объявил Степан. – Без помеси.

Я ничего не понял, но кивнул. Грязный – чистый – какая разница? И хотел уже прямо спросить – можно ли мне Жору себе оставить, но Степан меня опередил. Сказал:

– Еще недели две возле мамки побудет. А потом можно и отлучать.

– Правда? – я радостно выпучил глаза. – И что, прямо в дом взять разрешите?

Степан пожал плечами – точь-в-точь как Аким недавно:

– Это ты с Марьяной договаривайся, – буркнул он. – Тебе же под ее крышей жить.

«Так я и у вас могу!» – чуть было не ляпнул я сгоряча. Ну а что, мы же вроде как родственники.

Но это я, конечно, так – просто изнутри расскипидарился. А снаружи благоразумно смолчал. Или просто не успел ничего сказать, потому что вдруг увидел огромного волка, несущегося на нас с дальнего конца вольера.

Я даже пикнуть не мог – стоял, как какой-то паралитик, и беспомощно прижимал к себе Жору, вместо того чтобы со всех ног уматывать.

Волк добежал до нас в три огромных прыжка и вдруг резко сел, вывалив язык из пасти. Жора громко тявкнул. Я натужно сглотнул. А Степан сказал:

– Ну, шельма! Чего пугаешь?

«Шельма» тут же с радостным визгом кинулся ему в ноги и, энергично елозя спиной по земле, выставил на обозрение розовое пузо.

Я чуть глаза на землю не уронил, глядя, как он ластится. Прямо как собака!

– А второй где? – уточнил у волка Степан и тут же протяжно свистнул: – Туман! Ко мне!

Из деревянной будки вылетела еще одна звериная тень и бросилась к Степану. Я с опаской смотрел на серую всклоченную тушу. Туман, говорите…

Волки прыгали и скакали вокруг Степана, как расшалившиеся щенки. А он преспокойно гладил их, обоих сразу, и, почесывая за ушами, приговаривал:

– Ай, бродяги! Ай, молодцы! Хорошие…

– Это же волки! – не удержавшись, выпалил я. Голос у меня охрип до скрежета.

Один из зверюг вдруг вскочил на задние лапы, а передние закинул на Степана, как будто обнимая. А этот чокнутый, вместо того чтобы обделаться, как я (ну, фигурально), запрокинул голову и расхохотался:

– Волки, волки, – покрякивая от смеха, подтвердил Степан.

– Они что – настоящие? – я так выпучил глаза, что у меня даже во лбу закололо.

Понятно, что вопрос был тот еще – тупой, ну а что я мог спросить, когда у меня от страха вся голова одеревенела.

Степан же знай себе веселился. От недавней его угрюмости не осталось и следа!

– Почти настоящие, – выдохнул он, наконец отсмеявшись.

Я тут же насупился, почувствовав себя идиотом:

– А разве нет?

– Это лайки, – он ласково потрепал Тумана по косматой башке. – От волков в них разве что шкура осталась. Давай погладь. Не бойся!

Я с осторожностью протянул руку и коснулся густой шерсти. Туман (я уже различал его по черным крапинкам на морде) извернулся и шаловливо лизнул мне руку. Такой здоровенный, а повадки – как у щенка.

– Молодой еще, – словно прочитал мои мысли Степан. – Даже года нет.

– А это?.. – я, все еще с опаской, погладил второго.

– Тайгур, – подсказал Степан. – Они из одного помета.

– Братья, значит, – я прищурился. – Может, еще и близнецы?

– Можно и так сказать, – Степан с довольным видом опустился перед собаками на корточки.

А я наоборот – еще больше сморщился. Вода здесь, что ли, какая. Я однажды читал про какое-то необычное селение, жители которого – сплошные близнецы. Они и женятся на близнецах. И дети у них рождаются такие же – со всех сторон одинаковые. Над ними даже научные опыты проводили. Ну, не над жителями, конечно, а так – почву там, воду исследовали. И в итоге вычислили, что вода как раз и виновата. Был в ней какой-то секретный ингредиент, который заставлял людей на двое умножаться.

Меня вдруг посетила фантастическая догадка. Близнецы – это же вроде как наследственное. Получается, если у Акима есть брат-близнец, а у нас самих есть Сёма и Ерёма, значит, и в середине тоже кто-то должен быть. И не кто-то, а папа, раз он сын Акима.

Я как следует помотал головой, чтобы вся эта цепочка хоть как-то у меня сложилась. И после этого уже четко подумал: «А вдруг у папы тоже есть близнец, а я об этом просто не знаю, потому что родители смолчали, решив, что мне это – необязательно!»

Ошеломленный, я заглянул Степану в лицо и спросил – в страшном волнении:

– А вы знали моего папу?

Голос у меня стал тонким-тонким, чуть ли не детским. А лицо Степана вдруг – плоским, как стена.

– Знал, – он неожиданно вскочил, грубо отпихнув от себя собак. Те, жалобно поскуливая, прижались мордами к земле – словно прося прощения.

Я и сам весь сжался. Что за зверь этот Степан? С чего вдруг такая реакция?

– Пора за работу браться, – сказал он уже мирно. – Скотина стоит некормленая, пока мы тут лясы точим.

– Если надо, могу помочь, – зачем-то предложил я. Мне почему-то ужасно не хотелось расходиться. Я понимал, что надо, потому что Степан этот, мягко говоря, тот еще тип. Если конкретнее, то неприятный.

Но это только внешне! А вот внутри, я прямо чувствовал, – он другой. Совсем не чужой! Как будто я его уже сто лет знаю. Как будто мы с ним уже где-то встречались! Может, в прошлой жизни или… я не знаю где! Но он казался странно, невозможно своим! Я даже слов таких подобрать не мог, чтобы описать – каким. Это было запредельное чувство. Потому что в моей жизни был только один человек, рядом с которым я ощущал подобное. Папа!

– Я к свиням пойду, – вклинился в мои мысли Степан. – А ты пока здесь побудь. Вон к щенам еще сходи – побалу́йся.

Я смотрел на него выжидающе.

– Потом поглядим, – он нерешительно кивнул, словно отвечая на мое предложение. – Придумаем, чем тебя занять.

Я тоже закивал – чуть ли не радостно. Уже хорошо. По крайней мере, он не отказался.

Жора, который все это время преспокойно сидел у меня на руках, вдруг завозился и стал повизгивать, точно просился на волю.

Я осторожно поставил его на землю и даже сообразить ничего не успел, как этот шарик уже выкатился за пределы вольера. Я, конечно же, пошел следом, но Степан остановил меня окриком.

– Ренат! – он предупредительно выставил палец. – К дальним вольерам не ходи. Понял?

– Понял, – согласился я. – А почему?

– Потому что я так сказал, – Степан сурово свел брови. – Нельзя, и точка.

Когда он в очередной раз отвернулся, чтобы закрыть дверцу вольера, я послал ему в спину скорченную рожу. Тоже мне – диктатор нашелся. Вообще-то я гражданин свободной страны. Ну ладно, не гражданин, но у беженцев в Беларуси тоже прав навалом. Ну, я так думаю. Это же очень демократичная страна. Мы на географии изучали.

В общем, я догнал Жору, подхватил на руки и пошел вперед. Но он так жалобно заскулил, сверкая влажными глазенками, что я сразу понял – пассажир явно напуган. Или просто к маме просится?

– Не паникуй, – я успокаивающе погладил его по спинке. – Думаешь, не понимаю? Я, когда маленький был, тоже по маме скучал постоянно.

Жора лизнул меня в палец, а потом еще и прикусил – в знак большой любви, очевидно. Зубы у него, кстати, ого-го какие острые, хоть и маленькие.

Я развернулся и понес его обратно в вольер. Ни щенков, ни Степановых волчар там уже не было. В норы они, что ли, попрятались?

– Ну и где твоя мама? – я с неохотой опустил его на землю. – Сам до нее доберешься?

Жора уверенно тявкнул и, смешно растопырив лапки, помчался к деревянной будке.

Вообще это даже не будка была, а самые настоящие хоромы – с крышей и окнами. Там и ступеньки имелись – типа крылечка. В общем, все как у людей. Я вытянул шею и прислушался. Да, это точно Жорин дом. Будка прямо-таки кипела от визга, скулежа и прочих щенячьих нежностей.

Я аккуратно закрыл дверцу вольера и пошел – сам не знаю куда. Щенки эти… умереть какие забавные. И сам Жора! Да такой кого хочешь счастливым сделает.

Но только не меня, конечно. Очередной бессмысленный самообман. Ну, покрасовался я перед Степаном. Окей. Изобразил из себя тантры, мантры и вселенскую благодать. А толку? Сам-то ведь с первых секунд понимал, это – проект обреченный. В смысле я и Жора.

Да потому что! Ну куда ему я? С таким-то приданым. Он молодой, здоровый. Такому парню и хозяин нужен соответствующий. Прогулки, тренировки, все дела. Полная безнадега.

Я резко крутнулся и взял курс на дом. И, наверное, полетел бы, если бы вдруг не стал столбом. Потому что сквозь всю эту муть и горечь вдруг почувствовал настойчивый звук – такой знакомый, что у меня от ужаса задрожали колени.

– У-у-у, – влетело мне в ухо.

– У-у-у, – и, проколов насквозь голову, вылетело.

Еще бы я не испугался! Прямо сжался весь. Завернулся в себя, как в какой-то рулон.

Я ведь и не разобрал сразу. Подумал, опять летит. По звуку ведь и не поймешь – опасность это или просто кажется.

А потом сообразил – нет, не снаряд. Собака! Опять эта собака.

– У-у-у, – с каждым новым завитком звук становился все напористее.

«Что за псина такая бешеная? – подумал я то ли зло, то ли с облегчением. – Воет и воет».

Я развернулся и побежал. Конечно, побежал – это громко сказано. Пошел, но с такой яростью, как будто все во мне рвалось куда-то.

Я протиснулся по узкой полосе вдоль клеток, громоздившихся и справа, и слева. По сторонам даже не смотрел. Просто упорно толкал себя вперед, как будто чувствовал – туда, мне точно туда надо!

«К дальним вольерам не ходи! – в ушах у меня загремело недавнее предупреждение. – Я сказал нельзя, и точка!»

«А хоть и две!» – подумал я упрямо и тут же задрожал – то ли от навалившейся слабости, то ли от счастья неповиновения. Впереди показался еще один вольер. Он был заметно выше и шире всех предыдущих. Да и вообще совсем другой. В щенячьем вольере пол был застлан деревянными досками, а тут просто земля, заваленная по самые уши какими-то ветками, и металлическая сетка по периметру. Такая мелкая-мелкая – еле дырочки в ней просвечивают.

Все это я увидел издалека, еще только приближаясь. Примерно за пару секунд до того, как увидел ее.

Здоровенная! А высоченная какая! Прямо гора! Такая же призрачно-серая, как Степановы волки.

«Лайка, – сразу распознал я. – Только сильно худая».

Вот это мне сразу в глаза бросилось – ее болезненность. Тайгур и Туман вон какие бычки. А эта – кожа да кости.

Она стояла, вжавшись в угол, как будто ее туда силой загнали.

– Привет, – я приблизился к вольеру. – Ну, ты чего стала? Боишься?

Она даже ухом не повела! Просто наклонила голову, тыкаясь мордой в воздух. Принюхивалась, что ли?

Я вдавился лицом в сетку:

– Ау-у! Ты оглохла?

Собака вдруг сорвалась с места. Бросилась на полусогнутых лапах в противоположный угол, потом с той же скоростью понеслась обратно, сильно вихляя боками.

«Обалдеть!» – я стоял и смотрел, как она носится по одной линии, уперевшись носом в землю. Как заводная!

– Эй, – теперь уже ласково позвал я. – Соба-а-ака.

Она снова замерла. Кажется, посмотрела в мою сторону. Дико так, исподлобья. И тут я понял: собака – слепая. Она меня точно не видела! Смотрела, да. Но куда-то мимо.

Я осторожно толкнул дверцу. Петли натужно скрипнули, но псина даже не шелохнулась. Я представил, как делаю шаг. Потом еще один. И еще. Конечно, я стоял на месте. Я же не дурак, чтобы незнакомому животному на шею кидаться.

Но ведь и правда хотел. Не передать как – будто кто-то или что-то замотало меня в кокон и тащит, тащит. А я все приближаюсь. Не телом, нет. Мыслями!

Расстояние между нами было приличное. Я понимал – если вдруг что, убежать, даже при моей хромоте, однозначно получится. Просто шаг-второй назад, и до свиданья. И я стоял спокойно, не дергаясь, с жалостью всматриваясь в ее глаза – пустые и печальные, запавшие слепыми желтками под пушистые брови.

Собака снова повела носом – явно настороженно.

– Тихо, – я выставил перед собой руку. – Тихо. Я тебя не обижу.

И тут сделал то, чего делать не стоило, – самую настоящую глупость. Я, честно, не планировал ее дразнить. Думал просто посвистеть. А сам вдруг:

– У-у-у, – тихонько завыл на ее же манер. Низко так, из глубины живота. Говорю же, я не собирался кривляться. Просто хотел, чтобы она хоть как-то на меня отреагировала. Подошла, что ли… Я бы ее тогда погладил. Там ведь сразу было понятно – по виду, как ей в этой жизни несладко.

– Шурх! – я вдруг почувствовал движение – слева от себя. Еще успел подумать: «Курица? Бред какой-то!» А потом сразу – бах – удар, и вольер перевернулся у меня в глазах вверх тормашками.

Через секунду я уже лежал на спине, опрокинутый огромной тушей. Она висела надо мной, уперев лапы в землю, почти не касаясь, но я чувствовал звериный жар, разносившийся от ее шерсти. И запах. Теплый и сладкий, как в мясном отделе, но с примесью еще чего-то ужасного. С экстрактом дикого зверя!

Я не мог пошевелиться. Даже моргнуть не мог, парализованный ужасом. Лежал и смотрел перед собой – прямо ей в глаза.

Разве у собак они такими бывают – желтыми, как прожекторы? Ее глаза прожигали мне лицо – щеки, лоб, веки, пока она, приоткрыв пасть, дышала на меня своим вонючим мясом. И тоже смотрела! Не куда-то там в слепоту, а прямо на меня. Как охотник на долгожданную добычу.

«Это не лайка! – паника билась во мне громче сердца. – Это точно не лайка».

Я хотел зажмуриться, спрятаться от кипящего взгляда, от скалящихся клыков. Я понимал – вот сейчас, через секунду, они обрушатся на меня всеми своими зазубринами и порвут, как тряпичного зайца, – на мелкие кусочки. Но я не мог не смотреть – ресницы, кажется, прилипли к векам и никак не хотели опускаться.

– Ах ты шайтан проклятый! – вдруг заорал кто-то. – А ну пшел!

Я почувствовал, как мое тело сразу размякло. Как будто с него сняли тяжелые цепи. Руки, живот, спина – все снова стало чувствительным. Особенно позвоночник, упирающийся во что-то острое.

Я слегка пошевелился, пробуя его на ощупь. Наверное, камень попал.

– Ренат? – на меня опустились чьи-то руки. – Живой?

Руки впились мне в локти и легко приподняли, вернув телу привычную вертикаль.

Перед глазами замелькало знакомое лицо. Кажется, Степан. Или Аким? Я смотрел на него, не узнавая.

– Ах же ты паразитина блохастая, – гремел он явно не в мой адрес. – Это что же ты, тварюга эдакая, удумал? Сожрать его, что ли, хотел?

Тварюга оскорбленно заворчала в ответ.

– Ты еще порычи, – Степан, похлопывая меня по щекам, угрожающе засопел. – Порычи-порычи! Так я тебя сейчас возьму за этот хвост поганый да и выкину ко всем чертям – туда, откуда принес.

– Не надо, – слабым голосом вступился я. – Сам же виноват.

– Ну ты как – ничего? – Степан встревоженно заглянул мне в глаза. – Оклемался?

– Нормально, – я кое-как кивнул и поводил ими по сторонам.

«Куда подевалась?»

Она сидела на прежнем месте – в углу, – таращась на меня горящими угольками.

– И как это тебе в голову пришло, а? – Степан обхватил меня руками и не так чтобы нежно встряхнул. – Вот такое?

– Какое? – я смотрел то на него, то в угол.

– А такое! – с жаром выпалил Степан. – Ты на что к зверюге в клетку полез? Жить надоело?

– Может, и надоело, – я холодно пожал плечами.

– Ну! – он едва не подпрыгнул. – Чего выдумал-то?

Я чувствовал, как по моей спине капля за каплей скатывается к копчику пот, растекаясь вдоль резинки трусов холодящей лужицей. Но внешне старался держаться ровно:

– Ну залез, и что? Живой и невредимый, как видите.

– Это ты еще спасибо скажи! – Степан рассерженно ткнул в меня пальцем. – Был бы порядочный волчара – он бы тебя в два счета схамал. И еще косточки закопал – вовек не нашли бы.

– Волчара? – спросил я дребезжащим голосом. – Не лайка?

Хотя зачем? Я ведь и без этого все знал. Сразу, как только он на меня кинулся. Запах, шерсть – там все было другое. Может, я и не великий кинолог, но собаки на людей такими глазами точно не смотрят.

– А почему не порядочный? – спросил я как будто издалека. – Он ручной, что ли?

– Да какое там! – Степан раздраженно пыхнул себе в ладони воздухом. – Год с ним уже маюсь, а все одно.

– Что? – так и не понял я.

– А, – он тоскливо махнул рукой. – Безнадега!

– Почему безнадега? Он умирает?

– Хворый он, – Степан сделался еще тоскливее. – Башка набекрень. А для зверя такое сразу – всё. Он уже ни там, ни здесь не сможет.

Я прямо чувствовал, как начинаю походить на барана. То ли на самом деле такой тупой, то ли Степан объяснять не умеет.

– А там – это где? – спросил я виновато.

Степан вздохнул:

– В лесу, где же еще? Вот только ему туда никак нельзя. Не выживет он.

«Знакомая история», – я печально обвел глазами клетку:

– Так а здесь разве жизнь? Сидит один, в заточении.

– А я и говорю – что не сможет, – как будто обидевшись, забурчал Степан. – У него мозги как тот кисель – разболтаны. Вообще не кумекают!

– Еще как кумекают! – возразил я. – Раз он меня не съел!

Степан еще больше нахохлился:

– Не съел, потому что я подоспел!

– Захотел бы – съел! – упорствовал я. – И вас в придачу.

Я не планировал никого защищать. Просто вот эта фразочка – про кисель – она была жутко обидной. Для него обидной. Я же по глазам видел!

– Тебе домой не пора? – устало спросил Степан. – Мать небось волнуется.

– Пора, – я уже и сам вспомнил про маму. – Она, наверное, там с ума сходит!

– Тогда пошли, – Степан, явно обрадовавшись, подтолкнул меня к выходу. – Провожу до хаты.

Я покорно захромал к выходу. Потом не выдержал и обернулся. Волк сидел, как статуя, и по-прежнему не сводил с меня желтого взгляда.

– Можно я к нему еще приду? – не успев подумать, спросил я.

Степан, шагавший рядом, вдруг остановился и посмотрел на меня – прямо как тот волк – испытывающе.

– Нельзя! – отрезал он после недолгой паузы. – Это зверь. Дикий и опасный. Щена, хочешь, бери. Да хоть всех целиком. А к этому чтобы больше ни шагу, понял?

– А что непонятного? – я сделал невинные глаза. – Нельзя – значит нельзя.

А про себя подумал: «Это мы еще посмотрим!»

Не успел я войти в дом, как тут же столкнулся с Марьяной.

– Силы небесные! – завопила она, роняя деревянный поднос. – Ты где это так изгваздался?

– А! – я беззаботно пожал плечами. – Гулял просто.

– Ренат пришел? – послышался из кухни мамин голос.

Марьяна окинула меня насмешливым взглядом:

– Он самый! – и уже шепотом добавила: – Иди хоть умойся, а то – вылитый черт.

– Угу, – я потопал в ванную.

– Куда в обуви? – Марьяна двинула следом. – Только полы помыла!

– Извините, – сказал я на ходу, но все равно не стал разуваться. Я даже не остановился! А как? Мне же сначала сесть надо.

Я зашел в ванную, закрылся и сразу включил горячую воду на полную. Со дна ванны повалил приятный пар. Я сел на краешек, подставив ему спину, и стал стаскивать размокшие кеды. Потом прилипшие носки. Такую грязищу развел – мрак.

В дверь громко забарабанили.

– Я все уберу, – как можно громче крикнул я, стараясь перекрыть шум воды. – Только сначала помоюсь.

– Одежу в машинку кидай, – так же громко скомандовала Марьяна. – Я постираю.

«А мне что – голым ходить?» – глянув вниз, я с отвращением поморщился. Сама не знает, о чем просит.

Марьяна снова заколотила в дверь:

– Я тебе свежую принесла. Возьмешь с крючка. Чуешь?

«Еще бы мне не слышать, так орать!» – подумал я, но уже беззлобно.

Свитер был грязным и весь в какой-то трухе. Я рывком стянул его через голову и бросил на пол. Туда же майку и под конец – джинсы. Все в одну кучу, как и полагается.

И вдруг случайно посмотрелся в зеркало. Весь целиком. Обычно у меня на такое одна реакция – отвернуться, зажмуриться и убежать – очень далеко в себя. Особенно если зеркало – слишком близко.

А тут же даже не зеркало – почти стена, от макушки до пяток всего показывает. В самых мучительных подробностях.

Но в этот раз я сумел. Смог удержать голову и не отвернуться. Не знаю, может, у меня просто сохранный инстинкт не сработал. Или наоборот – сила воли разыгралась? Но я даже жмуриться не стал! Наоборот, выпучил глаза – широко-широко, чтобы они случайно не закрылись, и начал себя осматривать.

Голову, туловище, ноги. На них я застыл, как и положено, – стоял, вдавившись взглядом в зеркало, и ждал, когда меня по привычке затопит: стыдом, обидой, яростью. Смесью того невыносимого, что я таскал в себе каждый день безо всяких передышек.

Но ничего не произошло. Я ждал и ждал, потом, потеряв терпение, стал водить глазами – влево-вправо, попеременно останавливаясь на «до» и «после». И все равно ничего не почувствовал. Даже эта борозда на обрубке бедра – жирная и розовая, облепившая его, как крысиный хвост, – и она никак меня не взволновала.

– Культя как культя, – равнодушно сказал я и отвернулся.

Я никак не мог перестать думать о волке.

– Ренат, а ты где пропадал все утро? – спросила меня мама, пока Марьяна разливала по тарелкам суп. Мы вчетвером сидели за обеденным столом и как зачарованные следили за движением половника. Акима не было. Он, как выразилась Марьяна, где-то там Соловьихе руку фельдшерует, потому и опаздывает. Фельдшерует. Ха-ха. Почти как фарширует.

– А Соловьиха – это кто? – проигнорировал я мамин вопрос.

– Так председательша, – Марьяна ловко накидала мне в тарелку дымящихся фрикаделек. – Валька Соловьева. Сельсоветом у нас дирижирует.

– Ничего себе, – сказал я со знанием дела.

– Вот и я говорю! – оживилась Марьяна. – Такая баба молодая, а поди ж ты – уже в люди выбилась. И, главное, сама!

Мы с мамой сделали восхищенные лица. Я хоть и не смотрел на нее, но, зная маму, представлял, что именно она изображает.

– Так Аким и правда врач, получается? – на всякий случай я решил продемонстрировать еще и любознательность.

Марьяна прямо-таки расцвела от гордости.

– Еще какой! Первый человек в городе!

– Ренат, ты слышал, что я спросила? – напомнила о себе мама. – Мы с мальчиками тебя обыскались.

– Да гулял просто! Что со мной станется? – я подмигнул Ерёме, сидевшему напротив. – А вы сами чем занимались, кроме того, что меня обыскивались?

– Уляли! – ответил за всех Сёма. – Урочек морели.

– Урочек? – развеселился я. – Это курочек, что ли?

После горячей ванны настроение у меня, можно сказать, взыграло.

– И все же? – не отставала мама. – Расскажи, где гулял? Что видел?

К обеду она переоделась в широкое цветастое платье – деревенское такое, а сверху повязала платок. Местный модный лук, как я понял. Хотя если без шуток, то им с животом и правда ужасно шло это глупое одеяние.

– Красивое платье! – похвалил я.

Мне вдруг стало не передать как совестно за то, вчерашнее. Ну, как я по-дурацки на него отреагировал. Как будто и правда ревную.

А где я там ревную? Это просто от неожиданности все. А живот что? Он же не виноват, что так не вовремя решил появиться. Когда папа уже умер.

– Тебе к волосам подходит, – уверенно добавил я, глядя куда-то поверх маминой косы.

– Спасибо, – мама смущенно разгладила ткань на коленях. И вдруг подозрительно сощурилась. – Ты что-то натворил?

– Мам! – я недовольно звякнул ложкой по краю тарелки. – Ну что ты начинаешь? По-русски ведь говорю – я гу-лял! К щенятам ходил.

Потом, не удержавшись, выпалил:

– И волка встретил!

Мама, проглотив было суп, чуть не выплюнула его обратно:

– Кого? – и посмотрела на меня страшными глазами.

– Волка! – ободряюще улыбнулся я. – Здоровенный такой – обалдеть! Ты бы видела!

Мама, повернувшись, с бесконечным ужасом уставилась на Марьяну. Та наоборот – виновато потупилась:

– Да, это Степанов. Дал Бог наказание.

– Нормальный волк, – тут же вступился я.

– Нормальный волк? – в мамином голосе залязгал металл. – Ты с ума сошел, что ли? А если бы он на тебя набросился?

– Ну… – меня так и распирало посвятить ее в подробности, но здравый смысл подсказывал: лучше не стоит. – Степан сказал, что он вроде как безобидный.

– Степан сказал? – чуть ли не взвилась мама. – То есть, надо понимать, ты и с ним уже познакомился?

В этот раз взгляд, которым она угостила Марьяну, явно смахивал на убийственный.

Та сразу раскраснелась. Распереживалась вся:

– А я что? Я ему – указ? Сказал, дескать, в сад пойду, к матери. Ну и бог с тобой, ступай! Что я – тюремщик какой, чтобы дитенка кандалами путать?

– Да я же и не на тебя вовсе, – мама в отчаянии прижала руку к животу. – Я просто… Он же еще ребенок, понимаешь?

– О, все уже в сборе, – в дверях нарисовался жизнерадостный Аким. – Никак трапезничаете?

– Явился – не запылился, – пробурчала Марьяна, явно обрадовавшись.

– Приятного-приятного! – Аким в несколько шагов пересек столовую и, отодвинув стул, грохнулся на него чуть ли не с треском.

– Марьяна Андреевна, – обведя взглядом стол, он смачно потер руки, – неси скорее суп, голубушка. Я голоден, как волк!

При слове «волк» мама громко закашлялась.

– Что такое? – Аким, наклонившись, обеспокоенно придержал ее за плечо. – Заболела, Алёна?

– Подавилась просто, – мама замахала себе в лицо ладошкой. – Уже прошло.

– Марьяна! – тут же скомандовал Аким. – Неси воды живее.

В общей суете я утащил с общей тарелки котлету. Завернул в салфетку и сунул в карман. Потом подумал-подумал и стянул ещё одну. Что ему эта одна котлета? На зубок, считай!

Мама наконец перестала кашлять, и Аким вернулся на свое место. Схватил ложку и тут же с жадностью принялся за суп. Хам-хам, он съел его, кажется, в два счета. И еще ложку облизал! Ну точно как папа.

– И правда оголодал, – Марьяна тут же подсунула ему второе, которое исчезло примерно с той же скоростью, что и суп. Потом пришел черед компота из сухофруктов. И только после этого, устало откинувшись на спинку стула, Аким наконец обратил на меня внимание.

– Ну-с, молодой человек, – он подмигнул мне, кажется, двумя глазами, – как обстановка в штабе? Докладывайте!

– Что? – не понял я. – В каком штабе?

– Да шучу я, – дед совсем по-детски хихикнул. – Со Степаном как? Подружились?

Марьяна в этом месте подскочила как ошпаренная:

– Я ему покажу – этому пню стоеросовому – дружбу! – она зачем-то погрозила Акиму кулаком. – Ну ты представляешь?! К волку его повел!

– М-м-м… – Аким, словно собираясь чихнуть, надавил себе пальцами на переносицу. – Повел и повел. Не в вольер же.

– Да я сам зашел! – вырвалось у меня. – Без спроса!

Аким как будто и не удивился, но для приличия покачал головой:

– Это ты зря, брат. Волк – животное непредсказуемое. И опасное, что говорить!

Мама тихонько ахнула. Потом всхлипнула, прикрывшись салфеткой. Не знаю, с чего такие эмоции. Из-за ребенка, может? Или ей правда какая крошка в нос попала?

– Волк как волк! – горячо возразил я, чтобы хоть как-то ее утешить. – Он же ручной, считай.

– Это тебе Степан сказал? – Марьяна гневно уперла ладони в бока. – Вот же паразит.

– Нет, – я мотнул головой. – Сам понял.

– Где он вообще этого волка взял? – все еще нервно спросила мама. – Зачем эти издевательства? Дикого зверя и в клетку.

– А мы ему что – не говорили? – вконец разошлась Марьяна. – Да я одна ему все уши проела! Как человека просила – отдай знающим, не мучай.

– Охотники всю семью положили, – Аким тяжело вздохнул. – И мать, и щенят. А этот вот остался.

Он шумно отхлебнул остатки компота:

– Живехонький. Только лапу зацепило.

– Бедняга, – мама сочувственно покачала головой.

– Так хорошо егеря попались – человеческие, – снова влезла Марьяна. – Не добили. Степану принесли. А он, волчок этот, ну малеча малечей. На ладонь положить – и то не увидишь.

– Так Степан ему, получается, жизнь спас? – меня, как водой, затопило благодарностью. – Вылечил?

– Вылечил, – сердито кивнул Аким. – Только проку от его лечения? Волчок должен в среде расти. Питаться, охотиться – его этому, как любого дитенка, надо учить. Но не по-людски, а по-звериному!

– А Степан не учил? – не поверил я. Собаки его вон как слушаются!

– Учить-то учил, но, видать, не так, как надо, – Аким неприязненно поджал губы. – Великий зоолог, понимаешь! Вот только природа – не дурак. Ее так просто не обманешь!

Сюрпризы сыпались мне на голову, как майский снег. Честно, я даже немного устал удивляться. Степан? Я думал, он простой дядька типа рабочего. Ну максимум конюх какой.

– Что, правда зоолог? Настоящий? – я не мог справиться с восхищением. Бред, конечно, кто он мне? Просто это… это же моя мечта с самого детства! Я ведь даже в Киевский институт хотел поступать. Потом сразу в тайгу ехать. Жить там среди зверей.

– Ну, был по молодости, – неохотно отозвался Аким. – Носился все со своими волками…

– Так и доносился! – трагически подхватила Марьяна. – И себе, и другим жизнь испоганил.

И тут до меня уже стало доходить. Весь этот тон – чуть ли не пренебрежительный. И дом на две части. Я спросил, как мог, аккуратно:

– Вы что – в ссоре? Типа не на жизнь, а на смерть?

– Ренат! – мама предостерегающе округлила глаза и еще головой покачала, чтоб я точно понял – эта тема под запретом.

– Ну-у-у, – фальшиво протянул Аким. – Не то чтобы…

– В ссоре, в ссоре, – сдала всех Марьяна. – Сколько себя помню, они на ножах. Это такие братья, называется.

– А ну цыц! – беззлобно прикрикнул Аким. – Ишь раскудахталась. Неси лучше свои пироги. А то людей голодными держишь.

– Мне не надо пирогов, – я тут же вскочил. – Все, уже наелся.

И попытался проскользнуть мимо мамы. Но она поймала меня за рукав:

– Ты что, опять куда-то собрался? Тебе нужно отдохнуть!

– Так а это разве не отдых? – я легко высвободился и пошагал, довольно насвистывая. – Свежий воздух, все дела.

– Ренат, – мамин голос у меня за спиной трещал как наэлектризованный. – Я тебя прошу, будь осторожен.

– Буду, – я вышел за дверь, чувствуя, как они дружно провожают меня глазами.

«Куда он делся?»

Вольер был пуст.

«Неужели удрал?»

Я снова поводил глазами по земле, насыпи веток, будке. Ее я, кстати, тоже не сразу заметил – может, из-за цвета. Грязно-серая или серо-зеленая, низенькая и совсем узкая. Я тут же представил, как огромный волк мучительно втискивается в это маленькое отверстие своими боками, и чуть не задохнулся от жалости. Все-таки Степан этот и правда – жестокий. Зачем так измываться над бедным животным. Может, он и удрал потому, что устал терпеть издевательства.

Я бы там, наверное, еще много чего нафантазировал, если бы вдруг не услышал голоса за забором:

– Эй, Кешка, слыхал! Городские явились. Ну, которые Кареевых!

«Кареевы – это же мы! – тут же среагировал я. – А что там еще за Кешка?»

Я оценивающе поглядел на забор. Высоко. Такому как я туда никак не забраться.

Это было первое, о чем я подумал. Второе примерно такое:

«Потрясающе! Ты теперь не только ведешь себя, но и думаешь, как инвалид».

В общем, я сам на себя разозлился. И уже с большого горяча подумал третье:

«Черта с два!»

Осмотрелся и почти сразу обнаружил груду поленьев возле сарая. Неслышно подобрался, так же беззвучно вытащил самый толстый обрубок и, пихая его руками, покатил обратно к забору. А докатив, аккуратно приставил, как ступеньку, впритык. Своей ногой стал, не своей оттолкнулся и – опля – повис лицом вперед, как на перекладине.

Еще подумал:

«А что? Неплохо сработал!»

Честно, я даже обрадовался. Раз такое смог, значит… или просто, может, я и правда – не совсем безнадежен?

– А ты кто такой? – какой-то белобрысый по ту сторону забора таращился на меня снизу вверх, испуганно хлопая лягушечьими глазами.

Я так удивился, что ответил:

– Ренат.

– Ты Акимов, что ли? – догадался второй, лопоухий.

Я покачал головой:

– Кареев.

– Дурень ты! – насмешливо сообщил белобрысый. – Я спрашиваю, ты их внук, что ли? Ну, Акима.

– А! – я подвигал руками, чтобы удержать равновесие. Висеть на заборе оказалось совсем не просто. – Ну вроде как да – внук.

– У вас еще близнецы есть! – напирал на меня белобрысый. – Марьяна моей матери все уши про них прожужжала.

Поразмышляв секунду, он многозначительно добавил:

– И про тебя тоже!

– Борька, глянь, он же на одних руках держится, – с восхищением присвистнул лопоухий. – Ты что, скалолаз?

– Типа того, – выдавил я сквозь зубы.

– Ты давай это, не выпендривайся, – смилостивился Борька. – Слезай и топай к калитке. Мы с Кешкой тебя на выходе встретим.

Я сделал вид, что еще подумаю, но, кажется, слишком быстро отпустил руки и, протащившись животом по забору, брякнулся на землю. Нога сразу скрипнула от боли.

– Эй, скалолаз, ты там живой? – мерзко хихикая, поинтересовался то ли Кешка, то ли Борька. Голоса у них были просто нереально похожи.

– Живой, – пробормотал я сухими от страха губами. Какого черта я вообще полез на этот забор? Сейчас бы сломал ногу – было бы тогда веселье.

– Так ты идешь? – не отставал голос.

– Иду, – сказал я, просто чтобы отцепиться.

На самом деле никуда я не собирался. Думал, сейчас доковыляю до нашего дома, и все – залягу в нору до завтрашнего. Может, мама и права, когда говорит, что мне нужно больше отдыхать.

Я похромал по дорожке обратно. На ходу достал котлеты в свалявшейся салфетке и с яростью метнул их в огород. Всё, закончились приключения. Хватит.

Но куда там! Завернув за угол, я увидел знакомую парочку. Они сидели на нашем крыльце и болтали как ни в чем не бывало. Как будто я их сюда звал!

– Ренатик! – объявила непонятно откуда взявшаяся Марьяна. – А к тебе тут друзья пришли.

Я чуть не завыл от злости. Ренатик!

– Какие еще друзья? – и попробовал просверлить в ней дыру глазами.

– Ну как же? Вот Бориска, – она с умилением погладила белобрысую голову. – А это – Кешенька. Нашего председателя сын.

«Соловьихи, что ли? Которая фаршированная?» – некстати вспомнил я, булькая от смеха животом.

– Вот, – Марьяна не пойми зачем одобрительно кивнула, – с друзьями-то, поди, веселее.

– Я их первый раз вижу, – совралось у меня само собой.

– Так и познакомитесь! Делов-то! – не успокаивалась Марьяна. – Сейчас песочников вам отсыплю, и всё – идите куда хотите.

Эти два прощелыги – Бориска и Кешенька, услышав про песочники (кстати, что это?), тут же с жаром закивали. Вот наглость, да? Ходят по домам и попрошайничают.

Марьяна скрылась в доме и тут же вернулась обратно – с желтой миской, полной печенья.

– А ну-ка! – она потянулась ко мне первому. – Хватай, пока горячее.

Я из скромности взял одно (самое большое), хоть эта миска и пахла так, что ее можно было и саму не жуя проглотить.

– Бери, бери, здоровее будешь, – подначивала меня Марьяна. Но пока я размышлял, брать – не брать, эти налетели, как ворóны, и расхватали всё до последней крошки.

– Пойдем, – махнул мне жирной ладонью Кешка. – Я на всех взял. Сядем потом – поделим.

Офигеть, да? Мои же песочники делить придумал.

Но, с другой стороны, что мне, жалко? Это я так – из легкой вредности повозмущался. Если хотят – пусть едят, конечно. Особенно Кешка этот – вот где настоящий дрыщ. Его надо не песочниками, а салом кормить. А то одни уши торчат.

– Голову на плечах держите! – прокричала нам вслед Марьяна.

Я сложил пальцы в «окей» и похромал к забору, потом за забор, а потом даже глазом не успел моргнуть, как мы втроем оказались на каком-то поле. Я еще покрутил головой, думая – как так? А дорога куда делась? Но сообразил: поле это – оно сразу за нашим домом, оказывается. Пару шагов пройти, и все – без всякого предупреждения начинается. Асфальт в траву съезжает, и понеслось – на километр вперед. А то и на два. А там уже сразу лес.

– Красиво здесь! – зачем-то сказал я, вглядываясь в сосновый горизонт.

– Ага! – с набитым ртом подтвердил Борька. Они с Кешкой сидели на огромном валуне, а я просто стоял рядом. Ну понятно, где я, а где валун.

– Бери еще! – Кешка протянул мне кругляш и тут же сунул себе в рот следующий. – Марьяна ваша обалдеть как печет. Особенно смаженки всякие!

– Смаженки? – не понял я. По-нашему жаренки получается. Шкварки, что ли?

– Мг-м, – Борька счастливо зажмурился. – Это такая штука из теста, а сверху начинка – какая хочешь. Я больше с рыбой люблю.

– А я с колбасой! – подхватил Кешка.

– Понятно! – я вроде и поел крепко, но от всех этих рассказов как будто снова проголодался. – Что-то вроде пиццы, значит?

– Ага, ага, – они одновременно закивали.

Забавные такие. Особенно Кешка. Он, когда жует, еще и ушами двигает. Чуть ли не хлопает даже.

– Слушай, Ренат, – проглотив очередной кусок, выдохнул Борька. – А ты правда, что ли, без ноги?

Кешка, выкатив глаза, ткнул его в бок.

Вообще я ждал чего-то подобного, но все равно не смог подготовиться. И сказал – резче, чем следует:

– Почему без ноги? Видишь же, стою нормально.

– Ну, – Борька густо покраснел, – говорят, она у тебя вроде как… протезная?

– Да замолкни ты! – у Кешки даже уши побелели. – Что пристал к человеку?

– Все нормально, – я попробовал улыбнуться. Криво, конечно, но не плакать же?

– Покажешь? – Борька сделал большие глаза – круглые, как два мячика.

– Ну всё, – Кешка метнул в белобрысую головешку недоеденный песочник. – Еще одно слово, и ты у зубного!

– Ой-ой, – Борька сверкнул щербатой улыбкой. – Напугал ежа голым задом!

Судя по улыбочке, за болтливость ему уже не раз доставалось.

– Вот! – я рывком задрал штанину. Надо же хоть какие-то зубы ему сохранить! Да и потом, нельзя избежать неизбежного. – Можете любоваться, – в итоге разрешил я.

– Ух ты! – Кешка, оттолкнув Борьку, бросился ко мне со всех ног. – Очуметь какая!

Борька еще лучше – с разгону бухнулся на колени:

– А потрогать можно? – и, не дожидаясь разрешения, цапнул меня рукой – где-то в районе голени.

– Можно, – я и тут проявил великодушие. – Только аккуратно.

Эти ненормальные стали ощупывать мой протез, расхваливая на все лады:

– Это просто нереально крутая штука, – авторитетно заявил Кешка. – Такой ногой, наверное, и стену можно проломить. В общем, однозначно стоящая вещь!

– Ты дурак – стену? Только зря портить! – Борька картинно покрутил у виска пальцем. – А вот если кому под зад наподдать… – тут он мечтательно вздохнул. – Эх, была бы у меня такая, я бы Федьке Машкенцеву всё-всё припомнил.

– Запомни, Машкенцев – это враг номер один, – грозно велел мне Кешка. – Так что на тебя одного теперь – вся надежда.

Наверное, он ждал, что я рассмеюсь, оценив шутку, но я вдруг скривился. У меня просто нога затекла – стоять вот так в одном положении.

– Ходить больно, да? – Кешка поспешно изобразил печаль. – У тебя же там по самое не хочу… ну, того это… да?

– До бедра отчикали, – я шутливо разрезал пальцами воздух. Странно, но когда об этом говоришь вслух, вся драма как-то сразу теряется.

– Вот же гады! – Кешка трагически закусил губу. – Очень больно, да?

– Вообще не больно! – насмешливо сказал я. – Даже станцевать могу. Хотите?

Хитро переглянувшись, они дружно закивали:

– Конечно! Давай!

– Ага, щас! – я скрутил им фигу. – Нашли клоуна.

Борька прыснул, а Кешка тут же подхватил, заливаясь хохотом. И я, как дурак, вместе с ними.

– Ты у нас в Меже теперь звезда, – отсмеявшись, доверительно сообщил Кешка.

– Ага! – Борька заискивающе посмотрел на мою ногу. – Девчонки наши – все хотят с тобой познакомиться!

– С чего вдруг? – буркнул я, хоть мне и стало до ужаса приятно.

– Ну как с чего? – явно удивился Кешка. – Ты же на войне побывал. Типа герой.

– Да уж, герой, – тут я вообще сдулся. – Мне такой героизм сто лет не нужен.

– Нужен не нужен, а раз дают – надо брать, – по-житейски рассудил Борька.

Я там чуть не умер. Сам же маленький – натурально шибздик, а какие речи большие толкает. В политики, может, метит?

– Ты чего насупился? – Кешка помахал рукой у меня перед носом. – Обиделся, что ли?

– Не обиделся, – я вдруг почувствовал дикую слабость. – Устал просто.

Борька, привстав на цыпочки, покровительственно закинул мне руку на плечо:

– Ничего, малый. Мы тебя быстро к жизни вернем.

– Малый? – я прямо изумился. – Тебе-то самому сколько?

– Двенадцать уже, – Борька гордо выпятился. – Скоро будет с половиной.

«Ну понятно, – я еле сдержался, чтобы не закатить глаза. – Мелочь пузатая».

– А тебе сколько? – Кешка тут же насторожился.

– Тринадцать! – я широко зевнул. – Уже давно!

– А! – он разве что не вздохнул с облегчением. – Так и мне уже тоже почти.

– Здорово! – я изобразил неподдельную радость. – А мне вот идти надо.

– Ну так и пошли! – Борька попытался снова меня обнять, но Кешка его опередил – впился мне своими растопырками в плечо и такой:

– Ну что, малый, погнали!

Малый! Я вообще заметил, что они между собой очень похожи.

– Вы не братья? – спросил я, когда мы уже двинулись.

Они снова, уже в который раз, переглянулись.

– Ну, может, и да, – прыснул Кешка.

– Как это – может? – не понял я юмора.

– Его мамка с моим папкой крутит, – Борька, как заправский фокусник, щелкнул у меня над ухом пальцами. – Шуры-муры у них, сечешь?

Я холодно пожал плечами:

– А что ж тогда не поженятся? Были бы вы тогда не может, а точно братьями.

– Так маманя не хочет, – Кешка задумчиво поковырял в носу. – Говорит – я уже и так четырех мужей перевела. Зачем мне еще пятый в доносок?

– А папа твой какой по счету? – брякнул я, не подумав.

Но Кешка, похоже, даже не обиделся. Сказал:

– А кто их разберет? Мне вообще что первый, что четвертый – все одинаковы.

– Ой ли? – ухмыльнулся Борька. – Прямо-таки уж и все.

– Ага! – Кешка довольно захрустел пальцами. – Но Костян, который третий, – самый любимый. Этот до сих пор с каждой получки отстегивает.

И как загогочет. А Борька вместе с ним. Говорю же, два веселых гуся.

– Ты не думай, – заметив мое лицо, торопливо добавил Кешка, – мы нормальные, не алкаши. Просто у мамки характер – зверь. Она ни с кем ужиться не может.

– Ясно, – я честно пытался скрыть неприязнь, но ушами чувствовал, что затея – провальная. Просто мне эта тема, про пап, сразу так резанула!

На мое счастье, из кустов вдруг выскочил уголок знакомого забора. Я так обрадовался – как будто и правда свой дом увидел. Такой сразу махнул им рукой:

– Ну ладно…

Борька, как будто испугавшись, ухватил меня за локоть.

– Ты еще выйдешь?

– Выходи, а? – Кешка тоже так смотрел – чуть ли не умоляюще. – В центр сходим. У нас там даже кафе есть!

– И киношка, – поддакнул Борька. – Можем как-нибудь на ужастики завалиться.

В его курносом лице было столько надежды, что я тут же согласился:

– Можно! Но только в другой раз, – и, выдернув рукав из Борькиных клешней, потащился к калитке.

– Ренат!

«Ну что еще?» – я недовольно обернулся.

Они стояли, как два цыпленка на параде, – вытянувшись по стойке смирно тонкими шеями.

– Вон ваш Степан идет, – пискнул Борька, а Кешка с трепетом выдохнул:

– Опять своего серого выгуливал!

– Где? – от неожиданности у меня даже глаз задергался.

– Да вон же! – они, точно по команде, одновременно кивнули.

Но я уже и сам увидел. Даже не Степана сначала. Его! Как будто, кроме него, там вообще никого не было. Потом уже, конечно, осмыслил – и Степана, и поводок, и все остальное. Они шли по дороге, тесно прижавшись друг к другу. Степан – широко и размеренно, а этот наоборот – суетливо вихляя задом. Как будто у него там в лапах шарниры разболтались. Он качался, толкаясь в стороны, рвался с короткого поводка. Но Степан держал крепко. Видно, что до боли. У меня от этого зрелища у самого костяшки заныли.

– Здорóво, молодежь! – издалека кивнул Степан. Голос у него был запыхавшийся. Кешка тут же вырвался вперед и заюлил:

– Дядь Степан, ну дайте хоть разок погладить! На секундочку, а? Ну что с ним станется?

– С ним, может, и ничего, – пропыхтел Степан, обходя Кешку за пару метров, – а вот меня твоя маманя, ежели что, ломтями посечет и этому самому волку на завтрак скормит. И с кем ты тогда будешь науки зубарить, балбес?

– Ну дядь Степан, – плаксиво заныл Кешка. – Ну пожалуйста.

– Всё, я сказал! – тот упрямо мотнул головой. И уже поравнявшись с калиткой, в шаге от меня вдруг сказал, ни на кого особо не глядя:

– Идем, Ренат. Покормим этого парня.

На секунду мне показалось, что я просто ослышался. Мы с ним? Покормим? Он же еще недавно мне кричал, мол, нельзя, и точка. Но судя по завистливым физиономиям Борьки и Кешки, на нашу, то есть мою улицу и правда в кои-то веки пришел праздник.

Я неловко отступил, пропуская их вперед, и сразу почувствовал, как по моей ноге проехалась пушистая шкура.

«Узнал! – я чуть не заорал от неожиданности. – Узнал меня. Хоть и не посмотрел ни разу!»

Он все больше Степану под ноги смотрел. Себе еще под лапы. А на меня вообще – ноль реакции. И тут, получается, сам прижался. Коснулся, можно сказать. Но я сразу почувствовал, вот так с ходу – волк меня узнал!

Он был такой теплый. Прямо горячий! Даже сквозь джинсы прошло.

– Ну, ты идешь? – Степан, развернувшись, сурово сгорбил брови. – Или есть дела поважнее?

– Иду! – я там чуть не взлетел. Конечно, тут же опомнился – у меня уже почти рефлекс – и просто зашагал – еле-еле. Ноги от волнения стали совсем ватными.

– Пока, Ренат! – хором закричали Кешка и Борька. – Увидимся!

– Увидимся! – кажется, сказал я.

– На-ка вот! – Степан протянул мне кусок мяса. Руки у него были до запястий перепачканы кровью.

– Спасибо, – я брезгливо взял сырой кусок двумя пальцами.

«Интересно, а перчатки в этих местах водятся?»

– Смелее, – Степан кивком подтолкнул меня к вольеру. – Пусть привыкает к твоему запаху.

«Это еще зачем? – подумал я настороженно и тут же сам себя одернул: – Конечно, надо. Волк – это же почти собака. Он все по запаху определяет».

– Волк – это тебе не собака! – Степан словно прочитал мои мысли. – Его не так-то просто приручить.

Он наклонился к металлическому ведру и выудил новый кусок – побольше. Покрутил в руке, словно изучая, и разочарованно бросил обратно:

– Вот же зараза эта Нинка! Опять одних костей накидала.

– Кто это – Нинка? – голова у меня соображала все хуже и хуже – от количества новых имен, услышанных за день.

– Да продавщица наша в мясном, – Степан подхватил очередной кусок и с тем же видом швырнул его обратно. – Просил же как человека – клади приличное. А она мне: «Твой оборотень, – говорит, – и кости съест, не подавится!»

Он весело покачал головой:

– Оборотень, представляешь? Вот же темный народ!

– Угу, – я все так же топтался на месте, боязливо цепляясь за мясо пальцами.

– А ты чего стал, как на выданье? – Степан, словно опомнившись, кивнул на клетку. – Бросай давай!

– Прямо так? Без миски? – я нерешительно скосил глаза вниз. – Как же он с земли есть будет?

– Ну! – хохотнул Степан. – Ты ему еще салфетку на бороду повяжи. Крахмалистую!

Я даже покраснел, кажется. И правда, глупость сморозил.

– Вот так и кидать? Через верх?

Степан молча кивнул. Судя по виду, я уже начал его напрягать своей бесполезностью.

– Ну ладно! Сейчас мы тебя покормим, – я нерешительно подступился к двери, хотя внутри весь колотился от предвкушения.

Волк, прижав уши, едва заметно дернулся.

«Ну, иди сюда» – я заглянул сквозь прутья в звериные глаза.

«Тебе надо, ты и иди!» – примерно так он мне и ответил, отвернувшись и нагло выставив свой зад.

Я смущенно скосил глаза на Степана, но тот делал вид, что ничего не замечает.

– Эй, волк! – предпринял я еще одну попытку. – На-на-на!

Я даже свистнул, как дурак последний! В ответ – все то же самое. Надменный волчий хвост!

– А имя у него есть? – догадался я. – Может, по имени надо?

– У этого, что ли? – Степан лязгнул ведром. – Ну есть…

– И какое же? – я вопросительно сморщил лоб. – Серый волк?

– Албастым его кличут, – пропустил мою шуточку Степан.

– Ого! – искренне удивился я. – Албастый?

– Ага! Леший, если по-нашему.

– Албастый… Леший… – медленно проговорил я, точно пробуя имена губами. – Мне первое больше нравится.

– Зато ему что то, что это – одинаково до лампочки, – Степан выразительно сплюнул. – Он и так и сяк не откликается.

– Албастый! – я помахал перед собой мясом. – Иди сюда. Кушать!

– Бесполезный номер! – Степан чуть ли не с радостью наблюдал за моим позором.

– Может, он не голодный? – растерянно промямлил я.

– Не может! Хищник сытым не бывает.

– И как быть? – меня начинала бесить эта его немногословность.

– Да никак, – он невозмутимо почесал бороду. – Бросай и жди.

– Чего? – вконец разозлился я. – Пока он умрет с голоду?

– Ты сначала попробуй, а потом уж ерепенься, – с серьезным видом предложил Степан.

– Ладно, – я, поднапрягшись, перебросил мясо через решетку. – Оно пролетело где-то в сантиметре от волчьего уха и шмякнулось об землю. Плюх.

И что? А ничего! Он снова не прореагировал! Вообще! Даже носом не повел!

– Да что за волк такой, ну? – пробормотал я, уже чуть не плача. – Может, он вегетарианец?

Вот правда, мне даже обидно стало – как так? Степана же мое бурчание, наоборот, развеселило.

– Вегетарианец! Ха-ха-ха!

– А что тогда? – честно, я уже готов был наброситься на него с кулаками – за все эти издевательства.

– Ну ладно тебе, не серчай! – Он вдруг отставил ведро и подошел – близко-близко. На меня пахнуло чем-то смутно знакомым. Я даже не сразу понял – что это за запах. А потом врубился – лесной! Хвойный такой, с шишками.

– Чужой ты ему, понимаешь? – Степан ободряюще похлопал меня по плечу. – Попривыкнет к запаху – возьмет, никуда не денется.

Я сразу всю злость растерял:

– И когда это будет?

– А кто же его знает? – снова удивил меня Степан. – Может, и никогда.

– Как это понять – может? – я вытаращился на него неверящими глазами.

– Как хочешь, так и понимай. – Степаново лицо снова стало чужим. – А теперь все, свободен.

Тут до меня уже дошло – он натурально надо мной издевается.

– Понятно! – я с яростью запихнул руки в карманы. – Спасибо, до свидания.

И пошел, злобно глядя себе под ноги. Проходя мимо ведра, еле удержался, чтобы не пнуть его – со всей дури. Но мягкий голос Степана вовремя меня опередил:

– Ренат!

Я подумал – ага! Сейчас он извинится и попросит остаться. Неторопливо, насколько хватило выдержки, развернулся.

– Что? – мой голос был почти ледяным.

Его глаза – примерно такими же. Только без почти!

– К волку без меня чтоб ни шагу! – он натужно кашлянул в кулак. – Я за тебя головой отвечаю, чуешь? Так что не подведи!

– Да плевать! – прошипел я. – Плевать мне на этого волка! Пусть катится!

Я развернулся и теперь уже точно пошел. А! Нет! Сначала все-таки пнул ведро, успев заметить, как мясо, навешанное подлой Нинкой (или Зинкой, как ее там?), вывалилось мерзкой кучей на землю.

Вечер пришел незаметно. Я лежал и читал «Волкодава», когда Марьяна позвала нас ужинать.

«Ничего себе», – подумал я, с удивлением выглядывая за штору. Там и правда уже прилично стемнело.

Аппетита у меня особо не было. Я, конечно, поковырял ради порядка в тарелке, чтобы не приставали с расспросами, но, как ни странно, в этот раз меня особо и не трогали. Только мама почему-то каждые пять минут спрашивала – не замерз ли я. Я терпеливо отвечал, что нет, не замерз.

После ужина все разбрелись по дому – кто куда. Мама осталась с Марьяной в столовой – помогать убирать со стола, Аким ушел к себе читать, а я забрал близнецов и повел их в комнату.

– Игушки, игушки! – донимал меня по пути Сёма. – Очу мои игушки.

«Ну хоти дальше!» – думал я с безразличием. Нет, ну а чем тут можно помочь? Когда все игрушки домом завалены.

Я же знать не знал, про что он. Потом только увидел.

Аким, оказывается, им новых натаскал – и сразу столько, что у меня с непривычки глаза разбежались. Нет, у нас, конечно, и у самих когда-то был целый склад. Но не до такой же степени! Магазин он, что ли, ограбил? Или сначала банк?

– Убики! – завопил Сёма и бросился в эту кучу чуть ли не с головой. Я еле успел удержать его за подтяжку, чтобы он не грохнулся.

– Аравоз! Ту-ту! – вслед за братцем завопил Ерёма, тыча пальцем в нарядную коробку.

– А ну тихо! – распорядился я. – Всем оставаться на своих местах!

И сам же, главное, полез. А с другой стороны… Ну большой, да. Так что, мне уже и ради интереса нельзя посмотреть?

В коробке оказалась железная дорога – с разноцветными вагончиками, светомузыкой и, как я понял по рисункам, с паром. Вот так дедушка! Офигеть. Я бы в детстве за такую дорогу даже ногу продал.

Ха-ха! Смешно, конечно.

Но дорога и правда была потрясная. Деревянная, не какое-то там китайское барахло. Дорогущая, наверное.

– Ну что, будем строить дорогу? – я притянул к себе близнецов. – Кого назначить первым вагоновожатым?

– Меня! Емя! – закричали близнецы.

У них были такие уморительные мордашки, что даже моя хмурая физиономия не выдержала и разулыбалась.

– Ну, тогда чего стоим? – весело скомандовал я. – Надеть фуражки!

Строительство дороги заняло у нас целый вечер. Но я был только рад. Когда руки чем-то заняты, голова как будто тоже подключается и уже не думает о всякой ерунде. Вот я, например, ни разу за весь вечер не вспомнил о ноге. Просто забыл о ней, и все. И только укладываясь в постель, снова вспомнил. На улице шел дождь. Несильный, но настойчивый. Я лежал на кровати и слушал, как капли занудливо бренчат по карнизу. Бдах-бдах, бдах-бдах.

Ко всему привыкаешь – вспомнил я старое мамино выражение. Еще из тех далеких времен, когда я лежал в больнице. Кажется, всего пару дней прошло, а ощущения такие – будто целая вечность.

Ко всему привыкаешь. Вот уж и правда – ко всему. Я даже к дождю привык! Раньше боялся, а теперь ничего. Просто как-то грустно.

Я облокотился на подушку и выглянул в окно. Небо казалось белым. Словно кто-то подсвечивал его с обратной стороны фонариками. Я присмотрелся и вдруг понял, что нет, мне совсем не кажется. Там и правда были огоньки – звезды. Только очень и очень далеко. Гораздо дальше и выше, чем полупрозрачный дождь. Как будто их просыпали над тучами по самой верхушке неба.

И вдруг, сквозь темноту и дождь, я снова услышал знакомое:

– У-у-у…

Не собака. Волк! Я уже знал или просто чувствовал, что это он. Албастый. Все-таки странное имя. Но ведь он и правда такой. Косматый, заросший леший. Совсем дикий. И ни разу не ручной.

Я тихонько встал с кровати и нащупал в темноте ногу. Протяжку я хранил в ящике, так что и она нашлась без проблем. А вот с кремом как-то не задалось.

«Да ладно! – подумал я, накладывая протяжку. – Всего-то на минуту».

Близнецы мирно спали, лишь изредка всхрапывая. Это точно Ерёма. У него с детства с носом проблемы. Я подошел и аккуратно поправил на нем одеяло. Тут же, не удержавшись, погладил по голове. Дурацкий порыв, конечно. Так обычно папа делал. Но с другой стороны – а почему бы и нет? Потянувшись, я провернул то же самое с Сёмой. Поправил одеяло, потрогал волосы. Тоненькие такие, как пух.

Я еще постоял немного, слушая их дыхание, а потом, крадучись, пошел к двери. К той самой, из которой вчера вывалился.

Обалдеть просто. Неужели это и правда было вчера? Я тихонько отодвинул занавески и взялся за ручку. Потянул ее на себя.

В лицо мне дохнуло дождем. Хорошо как! Свежо.

Честно, я не собирался никуда выходить. Думал, постою немного, послушаю. Как-никак, ночь на дворе. И еще дождь этот.

Но он завыл снова. Потом еще раз – как будто тревожно. И я вдруг почувствовал, как меня накрывает волной, похожей на панику. Или наоборот – заряжает движением? Ясно было одно – мне хотелось бежать. Не знаю куда, но куда-то вперед, без оглядки.

На улице было совсем тихо и пахло лужами. Я несмело шагнул – раз, второй. С деревьев сыпались капли – легкие, почти незаметные, но пару раз я все-таки вздрогнул, пока не привык.

«Ко всему привыкаешь», – снова подумал я. И пошел уже намного увереннее. Как будто точно знал куда.

Я не знал. В полутьме кое-как угадывалась дорожка, но смутно. Так что, глядя на нее, было сложно понять – она и правда есть или мне просто кажется. Но я все же пошел и прошел уже порядочно, пока дорожка вдруг не исчезла. Просто взяла и растеклась черной лужей у меня под ногами. Я остановился, застыл, вслушиваясь в шорохи, потом развернулся идти обратно, но так и не двинулся с места.

– У-у-у, – он как будто звал меня. – У-у-у.

И вот тут я снова пошел – зацепившись за этот звук, как за канат. Держась не руками, а слухом. Не видя, но чувствуя, как он настойчиво тащит меня вперед. Я шел легко и, кажется, вообще не хромая, как будто летел, подхваченный темнотой. Вдалеке замаячил огонек. Сначала тускло, потом отчетливее, стремительно набирая яркость, все шире и шире, расплываясь по темноте сверкающей кляксой. Фонарь! И тут же – знакомая решетка, полетевшая на меня из темноты. Я уже понял, куда пришел, еще до того, как увидел их.

Вольеры! Сердце радостно заколотилось у меня в животе.

Я выбрался, все-таки выбрался на поверхность! Выбрался из этой темноты.

– Тш-ш, – я не знал, как еще его утихомирить: – Тш-ш.

Так мама всегда успокаивает близнецов.

В темноте было сложно разобрать, что он делает. Но я чувствовал – волк мечется. Неслышно, как будто на лапах у него специальные бесшумные тапочки. Но я все равно слышал – ощущал его панику.

– Ты не один, ясно? – зачем-то объявил я и без того очевидное. – Тебе нечего бояться.

От волнения я так громко пыхтел, что меня, наверное, и на другом конце Межи было слышно. Но волк никак не реагировал.

Если честно, я с самого начала чувствовал себя полным дураком. Потащился черт знает куда, непонятно зачем, под дождем, чтобы разговаривать с пустой клеткой. Может, его там вообще нет и все это мне просто привиделось.

– У-у-у, – он вдруг сунулся носом мне в лицо – вот так, через темноту и клетку, сдув меня своим волчьим дыханием.

– Ай! – я хоть и завопил, но на деле даже не испугался. Просто от неожиданности сдал назад, резко откатившись в сторону.

В темноте что-то лязгнуло. Похоже, открылась дверь.

– Марьяна, ты?

«Степан! – я вжался лицом в колени. – Ох и влетит же мне сейчас».

– Пф-ф, – волк вдруг резко выдохнул. Как будто хотел чихнуть. Или фыркнуть?

– Это ты, что ли, волчья морда? – как будто засомневался невидимый Степан.

– Пф-ф-ф, – повторил свой трюк Албастый.

Судя по жалобному скрипу крыльца, Степан его не только шагами, но и тяжелыми раздумьями мерил. Видимо, прикидывал, стоит оно того, чтобы выходить под дождь, или не стоит.

– А ну бери свой хвост в зубы и спать, – надумал он наконец. – И чтобы больше ни звука, понял?

Волк больше не отвечал, но я слышал, как он беспокойно дышит рядом. Как будто и правда понимает сказанное.

Кряхтя и переваливаясь, Степан двинул обратно в дом, на ходу приговаривая:

– Ишь что надумал, черт волосатый. Беседы на ночь глядя устраивать.

Он громко хлопнул дверью. А я, не удержавшись, тяжело опустился на землю. Нога у меня дрожала от напряжения, а вторая, там, где бедро, – ныла от боли.

Я не знаю, сколько так просидел. Кажется, недолго. Потом все же поднялся и сказал:

– Мне пора.

Он ничего не ответил.

– Спокойной ночи? – совсем уж по-идиотски предложил я. – Или ты еще не думаешь спать?

Тишина.

– Если Степан разрешит, я тебя в дом заберу, – пустился я в обещания. – Не сейчас, но скоро! Там тепло. И еды какой хочешь – навалом.

И снова – ни звука.

Хотя! С чего я взял, что волк на такое клюнет? Подумаешь, еда. Да вспомнить только, что он днем вытворял во время кормежки! А ничего. Он же, видите ли, не берет от чужих подачек.

– Ну, пока! – я бодро махнул ему через клетку. – Завтра увидимся.

Конечно же, он ничего не ответил. Да и с чего вдруг? Я ведь тоже не псих, понимаю – такое только в сказках бывает. Чтобы волк вдруг взял и заговорил. Ха-ха.

В общем, я собрался и пошел, но в этот раз – без всяких переживаний. Я шел, тяжело опираясь на ногу, даже тихонько поскуливая от боли, но на душе у меня было не передать как радостно.

«Ишь что надумал! Беседы устраивать», – в голове все звучал Степанов голос. Я несколько раз спотыкался и чуть ли не падал, но даже этого как будто не замечал. В тот момент я, кажется, чувствовал только одно – как по-дурацки улыбаюсь сам себе – широко, от уха до уха.

Утром меня разбудили голоса за окном. Я раздраженно намял вокруг головы подушку, чтобы ничего не слышать, но голоса разрастались, становясь все громче и громче, и даже сквозь подушку уже можно было кое-что разобрать.

– Ты мне голову не дури! – ревел Степан. – Нашел мальчика.

– Да что дурить-то? – виновато оправдывался незнакомый голос. – Я же к тебе с добром пришел. По-человечески.

– Ты, что ли, – человек? – издевательски хмыкнул Степан. – В зеркало давно заглядывал? А то посмотрись! Полюбуйся! Авось протрезвеешь.

– В последний раз выручи, ну? – лебезил голос. – Богом клянусь, что отдам. Вот лес начнем вывозить, так сразу и рассчитаюсь.

– На! – Степан, очевидно, сдался под таким напором. – И чтобы глаза мои тебя больше не видели.

– Ай, спасибо! – голос заметно окреп. – Вот так выручил.

Я подполз к окну и боязливо выглянул из-под занавески. Никого. Я еще сильнее вытянул шею. Может, они под навесом стоят?

Мимо окна протащился чей-то силуэт. Ушел, значит! Я не успел разобрать – он или она. Но голос был точно не женским.

– Опять, что ли, Роман приходил? – послышалось хриплое ворчание. Аким! Его я тоже сразу узнал.

– Он, – недовольно буркнул Степан.

– Что хотел? – Аким и сам говорил не сказать что дружелюбно.

– А ты как думаешь?

Молчание. Потом резко «кхе-кхе» – закашлялся. Как тогда, в машине, когда мама его по спине лупила.

– Рожа уже синюшная, а все туда же, – выдохнул он сквозь кашель.

– Его дело! – неожиданно возразил Степан. – Хочет помереть, так что – мешать человеку?

– Я тебе сто раз говорил – не связывайся! – голос Акима зазвучал непривычно резко. – Знаешь ведь, что за порода.

– Кажись, получше твоего, – отбрил его Степан. – Иди уж, воспитатель.

– Иду-иду! – обиженно прогудел Аким. – Вся поты́лица[3] седая, а мозгов под ней так, видать, и не завелось – раз я с тобой разговоры плести выдумал.

– А ты у Нинки спроси! – грубо хохотнул Степан. – С утра завоз был. Каких-никаких, а свиных она тебе как пить дать отмерит.

– Ах ты ж бес растакучий… – загремел Аким. – Я к тебе по-хорошему, а ты мне вон как – помоями в лицо плещешь.

– Что просил, то и получил, – буркнул Степан, как мне показалось, виновато. – Учить он меня вздумал!

– Да тебя уже сам черт всему научил, – негодующе воскликнул Аким. – Осталось только рога вырастить!

– Иди-иди, – подначивал его Степан. – Пока Нинка на обед не закрылась.

– Тьфу! – Аким нервно зашагал. – Свяжись с дураком – сам же идиотом останешься.

Он, как и недавний силуэт, быстро прошел под моими окнами. Я торопливо пригнул голову. Не хватало мне еще попасть в свидетели. А вообще, конечно, ну и парочка!

Усевшись в кровати, я довольно потянулся и только тогда вдруг заметил, что близнецы уже встали. Но это и нормально. Они же обычно раньше всех просыпаются. И сразу – к игрушкам.

Но, видимо, не в этот раз. Игрушки были аккуратно сложены. Так, будто вчера их никто и не разбрасывал. Значит, точно мама заходила, пока я дрых без задних лап.

Ног. Я тут же весь напрягся, глядя на всклоченное одеяло. Надеюсь, мама ничего под ним не заметила. Хотя на что тут можно надеяться? Разве что на ее неожиданно ослабшее зрение. Так-то я вообще без одеяла сплю – вечно во сне скидываю.

Я почувствовал, как мое настроение, только-только взыгравшее после прослушанного спектакля, снова начало портиться. А это уже все – на целый день, считай, состояние. Я схватил ногу и стал быстро собираться. Простые бессмысленные движения. Протяжка, крем… веревка? Ха-ха! А с другой стороны… Ну, допустим, увидела она меня без ноги. И что? Я-то тут при чём? Сама же и виновата!

Я рекордно быстро оделся, но вместо того, чтобы выйти из комнаты официальным, так сказать, способом, юркнул через запасную дверь. Все-таки это потрясающее изобретение! Можно хоть всю жизнь ни с кем не встречаться. Если приспичит, вот как сейчас.

Я спустился к дорожке и уверенно пошел – понятно куда. Непонятно только одно – почему первым же делом я встретил Степана. По моим прикидкам, он должен был находиться на другом конце участка! Но нет, Степан был тут как тут. Стоял возле волчьей клетки и с недовольным видом ковырялся в замке́.

– Опять ты? – проворчал он, как и раньше, не оборачиваясь.

– А как вы догадались? – без тени иронии спросил я.

Ну правда, как? У него что – глаза на затылке?

– По шагам, как еще, – Степан все же мельком глянул на меня – с неприятным таким прищуром: – Я тебе запретил ходить одному к клеткам! Разве нет?

– Так а кто ходил? – я сделал честное лицо. – Но раз вы теперь здесь, значит, и мне можно, да?

На лице у Степана читалось явное подозрение, но вслух он ничего не сказал.

– А где волк? – я наконец спросил то, что больше всего меня волновало. – Гуляет?

– Прям-таки! – Степан кивнул в сторону будки. – Спит твой волк, чуешь?

Я прислушался. Нет, не слышно.

– Храпит, что дровосек, – Степан снова склонился над замком. – Шутка ли, всю ночь кукарекать.

– Это как? – иногда до меня с большим трудом доходили его странные шуточки.

– Да голосил всю ночь, точно бешеный. Всех соседей распугал.

Тут уже я врубился. Выл, значит.

Я подошел ближе, высматривая, что он там делает с этим несчастным замком.

– Гляди вот! – Степан накренился в сторону, давая мне обзор. – Почти с корнями выдрал, изувер. Грыз он его, что ли?

Я посмотрел, но ничего подозрительного не заметил. Замок как замок. Разве что старый.

– Может, у него болело что? – предположил я из вежливости. – Живот, например.

Ну я же чисто по опыту знаю! Вон у близнецов когда болит, они похлеще любого волка воют.

– Болело? – пренебрежительно фыркнул Степан. – Разве что задница, по которой давно никто не стучал.

– Серьезно? – я сразу весь заледенел. – Вы что, правда его бьете?

– Неправда! – Степан как будто бы даже обиделся. – Шучу я так, понятно?

– Смешно! – я надменно сложил на груди руки. – Насилие – это не решение проблемы.

– Ишь! – он вдруг тоже, как будто копируя меня, воинственно сложил свои. – Хоть скажи, в кого ты такой умный?

– А вы сами как думаете? – я смотрел на него в упор. А он на меня. Так и мы и стояли, меряя друг друга взглядами.

– Может, в этого? – не выдержал он первым.

В этого – это в Акима. Я сразу понял по тону, о ком речь.

– Может, и в этого, – заносчиво отчеканил я. – Он же мой дед!

– Дед! – Степан презрительно хмыкнул. – Так и иди к нему, балабол. Пусть он тебя еще чему-нибудь полезному научит, кроме как языком махать.

А я уже так и так собирался. Раз волк спит, что мне тут ловить? С этим, что ли, родственными чувствами обмениваться? Ага, прям! Я на его хамство вообще-то не подписывался.

– Но вы же тоже мой дед, нет? – услышал я собственный примирительный голос.

Нормально, да? С кем поведешься, от того и наберешься. Осталось только близнецов обучить. И будет у нас семейка лицемеров в полном, так сказать, составе.

Степан, видно, тоже не ожидал от меня такого признания. Весь скукожился. Даже ростом меньше стал! И такой:

– Ну, может, и дед, коль уж ты так считаешь.

Тут меня прямо понесло:

– Конечно, считаю! Мы же одна семья. Должны держаться вместе.

И еще такое лицо изобразил – как в самом последнем дешевом кино. Животрепещущее!

Степан снова окатил меня настороженным взглядом. Потом что-то там себе подумал и в итоге, как я понял, сдался. Решил-таки поверить в невероятное!

– Ох и плут же! – глаза у него сделались по-акимовски мягкими. А улыбка так вообще – один в один как у папы – широкая и добрая. – Чую, что плут. А сделать ничего не могу.

– Может, волка разбудим? – легко предложил я. – Ему уже, наверное, есть пора.

– Успеешь! – Степан теперь тоже держался свободно. – Пусть отсыпается, бродяга.

Я задумчиво проехался пальцами по решетке. Жесткая!

– Можно спросить?

– Ну спроси, коли хочется, – Степан неуверенно пожал могучими плечами.

– А почему он воет?

Нет, в теории-то, конечно, и так все ясно. Волку положено выть. Такая у него натура! Но, с другой стороны, в той же самой теории сказано, что волку и шапочка, особенно если она Красная, – на один укус. А этот вон не то что на меня, даже на Зинкино (или Нинкино?) мясо не позарился. Значит, уже не простой перец.

– Так ты тоже слышал? – Степан вдруг зыркнул на меня как-то по-дикому. – Слышал?

– Я… а что такого? – мне даже как-то не по себе стало от его безумного вида. – Ну слышал, и что? Волки ведь воют, так?

– Так, да не так! – Степан лихорадочно потер руки. Ну один в один чокнутый!

«И-и-и?» – спросил я одними глазами.

– Он же не выл у нас никогда, понимаешь? Я все думал, может, немой какой. Еще и с этого бока калеченый. А пару дней назад вдруг слышу – тянет.

– Тянет? – сонно переспросил я.

Степан обрадованно закивал:

– Тянет, подлец. И главное ведь, красиво как. С завитушками!

– А! – сказал я, просто чтобы не молчать. – Здорово!

Но Степан, казалось, не замечал, как я позорно туплю.

– Я же и не поверил сразу. Думал – померещилось! А вчера чую, опять. – Он с явным удовольствием поскреб подбородок. – И ты вон говоришь… Не врешь же?

– Нет, конечно! – я оскорбленно насупился. – С чего мне врать?

Степан увесисто хлопнул меня по спине. Типа по-дружески!

– Ай, хорошо! Значит, и правда наш волк заговорил.

– А что хорошего? – я тут же включил иронию на среднюю. – Сами ведь жаловались, что он вам спать мешает.

Но он и тут ухом не повел. В разведку его, что ли, готовили – чтобы вот так запросто в игнор уходить? Еще, главное, взял такой и снова мне дружественный хлопок отвесил. Заявил:

– Да бес с ним – со сном этим. Главное, что у нашего серого душа заворочалась.

С хорошей такой улыбкой сказал, искренней. Как будто у него и правда какая-то радость случилась.

– Заворочалась? – недоверчиво переспросил я. – Как это?

– Гляди… – он вдруг заговорил проникновенным голосом, точно какой-то древний сказочник. Мама таким голосом обычно близнецам читает. – Волк – это такой умный зверь. От нечего делать выть не станет!

– На луну, может? – предположил я.

– Ну! – хохотнул Степан. – Людские враки!

– Так ведь в книгах… в фильмах тех же! – не сдавался я. – Сидит там какой-нибудь волк и воет. На луну! Типа от одиночества!

– Наоборот! – Степан помахал у меня пальцем перед носом. – Волк – парень общительный. Что ему эта луна, когда у нее нутро мертвое? Нет уж. Дудки! Он только с теплой душой кликается.

– А теплая – это?.. – у меня вдруг застучало в ушах – то ли предчувствие, то ли просто кровь – громко-громко.

– Которая сердцу близкая, – пояснил Степан. – Родная. Он этим своим воем с ней в контакт входит.

– А как волк ее узнаёт? – еле выговорил я. – По запаху?

– По звуку, – поправил Степан. – Один позвал, второй ответил. Такое вот прикосновение.

– Прикосновение? – завороженно повторил я.

Степан с серьезным видом кивнул:

– Так этологи придумали называть. Ну, которые поведение животных изучают.

– Я знаю, кто это, – вырвалось у меня обиженное.

Вообще-то этология для меня вроде как мечта. Еще с детства!

– Так и получается! – продолжал вещать Степан. – Встретились, соприкоснулись и снова – в стороны. Но это уже всё – навсегда.

– Ага, ага, – я бездумно кивал, как болванчик.

– Они потом друг друга даже на большом расстоянии узнают. Причем, как бы это поточнее сказать… телепатически!

– Ничего себе, – я никак не мог сосредоточиться.

– Ренат, ты здесь? – послышался издалека мамин голос.

Мы со Степаном почти синхронно дернулись и так же резко обернулись.

– Ренат! – мама стояла в конце дорожки, обеспокоенно прижимая к себе платок. – Вот ты где.

– Привет, мам, – я ошарашенно махнул ей рукой. В голове у меня была какая-то непонятная каша. – Это…

Я перевел взгляд на Степана, но сказать ничего не успел.

– Здравствуй, Степан, – холодно поздоровалась мама.

– Здравствуй, Алёна, – таким же тоном ответил Степан, хотя лицо у него было далеко не холодным. Скорее печальным. Или смятым? Да, точно! Как будто ему невидимым прессом щеки придавило.

– Ренат, иди в дом – завтракать, – велела мама. – Тебя Марьяна ждет.

Я сразу понял по виду, что вот именно сейчас с ней лучше не спорить, и кротко сказал:

– Ладно.

Потом посмотрел на Степана:

– Еще увидимся?!

Это я сказал уже с надеждой, хотя судя по маминому лицу – надеяться там было не на что.

– Вот уж вряд ли, – тут же подтвердила мама и, не дожидаясь, пока я выберусь из поля ее зрения, накинулась на Степана:

– Считаешь, что можешь вот так запросто с ним общаться? Еще и в зверинец свой на экскурсии водить!

«Так-так, интересно!» – я свернул за ближайший сарай и там замер. Даже дышать перестал – так меня захватила интрига.

– Не горячись! – просто сказал Степан. – Не путами же его тянули. Сам пришел.

– Вот именно что путами! – запротестовала мама. – Он ребенок. Несчастный ребенок, который потерял отца.

Я сразу весь сжался, как будто мне без предупреждения по бокам настучали.

– Ну так и закрой его от жизни своей юбкой! – огрызнулся Степан. – Авось и спрячешь ненадолго.

– Я его мать! Мне лучше знать, где авось, а где – не авось! – смешно кипятилась мама. Все-таки скандалы – это не ее. Я уже сто раз ей говорил. А папа, кажется, все двести.

Степан протяжно вздохнул:

– Не умеешь ты злиться, Алёна. Добрая твоя душа.

Ну! А я что говорил?

– Степан, скажи, – мама резко понизила голос, – для чего все это? Зачем тебе Ренат?

– Зачем? – вскинулся Степан. – Я ему не чужой, забыла? Какой-никакой, но кровь-то одна. И никуда ты от этого не денешься.

– Что же ты раньше об этом не думал? – вскинулась мама. – Когда городил свой огород.

– Дурак был! – он с силой стукнул рукой об руку. – Только толку сейчас об этом? Теперь уже все одно – бесполезно.

Мама, казалось, не ожидала такой капитуляции. Смутившись, отступила назад. Пробормотала жалобно:

– Вот именно.

Потом и вовсе развернулась и медленно пошла обратно. Так медленно, что со стороны было заметно – она явно ждет, что ее остановят.

– Алёна, погоди! – догадался-таки Степан.

– Ну что еще? – мама обернулась и посмотрела на него не пойми как – то ли с надеждой, то ли с отчаянием.

Зато Степанов голос звучал чуть ли не умоляюще:

– Если Ренат захочет… Придет, не придет – тут уж как сам решит. Но и ты не тяни на себя!

Он резко вдохнул, как будто захлебнувшись, потом сразу выдохнул:

– Я бы всё отдал, чтобы он жил. Слышишь? Вместо него бы лег, кабы дозволили.

Я стоял, набрав полные легкие воздуха, но никак не мог выдохнуть.

– Понятно, – мама, навесив сзади платок, отвернулась. – Жаль, что он об этом никогда не узнает.

– Он сам так хотел, помнишь? – беспомощно выкрикнул Степан. – Не перекладывай!

Мама, странно изогнувшись, застыла – как печальная пластмассовая кукла:

– А ты все такой же. И Саша таким был – упрямым.

Она вдруг некрасиво улыбнулась, как будто вспомнила гадкую шутку, припасенную на конец вечеринки:

– Завтра в обед прощание. Надеюсь, ты придешь?

Степан резко отвернулся. Схватился руками за железные прутья и с силой прижал их к лицу. Понятно, что все было наоборот и он сам к ним прижался. Но со стороны его отчаяние казалось именно таким – невозможным.

Как будто он решил зависнуть так навсегда – головой в заборе, с передавленным металлом горлом. Но он вдруг отстранился и сказал – почти шепотом:

– Я живым его вижу. Пусть так и дальше будет.

Мама, потоптавшись на месте, молча кивнула. Я думал, сейчас она наконец обидится и уйдет. И тогда я смогу подойти к Степану и сказать, что вижу то же, что и он. И думаю так же. Нет, ну правда. А что там делать-то – на этом прощании?

Вот просто подойду и скажу. Что в этом странного? Он же мне не чужой! Раз уж мы оба так решили!

– Пора простить, Степан, – вклинилась в мои мысли мама. – Давно пора!

Он стоял, вцепившись в железные прутья. Такой же натянутый. Сжимая и разжимая пальцы – снова и снова. Как будто собирался с силами, готовясь сказать что-то непроизносимое.

– Я себя никогда не прощу, – все-таки вырвалось у него вместе с хрипом.

Но мама уже пошла вперед, аккуратно переставляя ноги – так, словно боялась испачкаться. Маленькая и сгорбленная, как столетняя старушка. Плечи у нее под платком заметно вздрагивали, но сжатые губы не пропускали ни звука.

– Мам? – позвал я из-за сарая. Можно было, конечно, спрятаться и пересидеть. Но смысл? Я-то планировал выведать у нее подробности. С какой такой стати они со Степаном на ножах? И что за разговор такой странный я только что подслушал?

– Мама! – я пошел за ней следом. – Подожди!

А она, главное, даже не обернулась. Получается, что и не удивилась, с чего вдруг я стою у нее за спиной, а не скучаю за завтраком, как мне было велено.

Я кое-как обогнал ее и заглянул в лицо. Оно было привычно белым, но с непривычно зеленым оттенком.

– Тебе плохо, мам? – не на шутку испугался я.

Она замотала головой.

– Может, лекарство принести? Я сбегаю!

Ха! Сбегает он. Размечтался!

– Ренат, иди завтракать, – безжизненным голосом отозвалась мама. – А я к себе пойду. Устала.

– Ладно, – я зашагал с ней рядом. – Но если что будет нужно, ты скажи. Я рядом.

– Ладно, – она даже кое-как улыбнулась, хоть я и понимал, конечно, что ей совсем, ну ни капельки не весело.

– Ренат, приятного! – в столовую заглянул Аким. – Ты маму не видел?

– Вижел, – гречневая каша во рту мешала мне говорить. – Она в комнаше.

– Ну жуй, жуй! – он вроде как собрался уходить, но вдруг передумал. – А! Я же тебе каталог принес. На-ка, ознакомься.

Я краем глаза глянул, что там за каталог такой. Ноутбуки.

– Когда определишься, дай знать, – Аким деловито кашлянул. – Если растеряешься, я Соловьихиного малóго попрошу – поможет. Он в этих компьютерах того это… хакер, значится!

– Кто? – оторвавшись от тарелки, я нахально выкатил глаза. – Это Кешка, что ли?

Нашел хакера! Он хоть алфавит-то знает?

– Оный! – подтвердил Аким. – А вы, что ли, уже знакомы?

– Типа того! – я с неохотой кивнул.

– Так и здорово! Кешка – малый хороший. Хоть и пу́та[4], но добрый.

– Что за пута? – я снова уперся взглядом в кашу. Ну и словечки!

– Да ты не слушай, – Аким озабоченно, почти по-Марьяниному, замахал руками. – Не слушай меня, старого. Нормальный парень, говорю тебе. Будете дружить по-соседски. В школу вон вместе ходить.

– В школу?

Такого поворота я не ожидал. Хотя почему нет? От школы еще никто так запросто не уходил. А если еще и с ногами проблемы, так вообще без шансов.

– В нее, родимую! – Аким, судя по виду, уже окончательно передумал уходить. Сел рядом на стул, закинул ногу на ногу. Того и гляди начнет по второму кругу манку с вареньем лопать.

– Я вот уже и к директору сходил. К директрисе! – важно сообщил он.

– Какое счастье! – я закатил глаза.

А что? Теперь осталось только умереть от восторга.

Но Акима, судя по улыбочке, мои ужимки только позабавили.

– Там такая представительница, скажу я тебе… Огонь, а не женщина! – он сделал выразительные глаза. – Ее вся школа хуже кипятка боится. Ну, это которые учителя. А дети, говорят, любят. Ну а кто ж не любит, когда к ним с душой.

– Так когда мне в школу идти? – я решил оборвать запутанный монолог, пока не поздно. Знаем мы эти философские размышления на три часа! А меня, между прочим, еще волк ждет. Я ему уже и бутерброд приготовил. И не просто с душой, а с маслом! От такого бутерброда ни один волк не откажется. Это я точно знаю.

– Так с осени и пойдешь, – напомнил о нашем разговоре Аким. – Когда оклемаешься.

Пришлось сделать доходчивое лицо (которое неприятное):

– Я здоров!

Не сказать, чтобы эта школа у меня прямо-таки горела, но и почетное звание калеки мне уже тоже порядком надоело.

– Здоров! – торопливо согласился Аким. – А кто говорит, что нет?

Он вдруг закинул мне руку на плечо и подтащил к себе, прижавшись своей головой к моей. И зашептал так – чуть ли не в ухо – заговорщицки:

– Школа, брат, это такая дама – она от умного человека никуда не убежит. А если и да, то недалеко. Ты ее в два счета догонишь!

– Так а что мне до осени делать? – вяло запротестовал я, уже почти соглашаясь.

– Как что? – Аким вскочил и зашагал по столовой. – Работать! Угодья у нас большие, сам видишь. Здесь лишних рук не бывает.

– Ноги тоже лишними не бывают, – буркнул я сердито.

Ну я же не идиот! Ясно же, что он это специально делает. Вроде как дает понять, что я еще ого-го. Типа не бесполезная единица в обществе трудящихся. Но при этом в школу пока нельзя. А почему нельзя – ежу понятно. Меня же там сразу заклюют – такого. Вот и получается, что сиди-ка ты, Ренат, всю жизнь за забором да навоз разгребай. В этом деле и без ног можно блестящую карьеру сделать.

Чтобы хоть как-то скрыть разочарование, я схватил со стола каталог и стал листать, чуть ли не носом, особо не вглядываясь. Долистав до середины, ткнул в первую попавшуюся картинку:

– Вот этот ничего. Тут процессор надежный.

Да мне на этот процессор плевать было! Раньше я бы, конечно, долго думал, прикидывал бы, как не прогадать. Ноут – это тебе не мороженое купить. Тут к каждой характеристике с головой подходить надо.

Но это было раньше. А теперь… Теперь я вообще не знаю, зачем он мне. Смартфон еще ладно. Музыку послушать, почитать что. А игрушки… Стрелялки особенно. Я уже этим на всю жизнь так наелся, что и на следующую останется.

Вот интересно, а она вообще будет? В последнее время я только об этом и думаю. Пусть бы была! Да побыстрее! И чтобы с собой туда можно было взять только хорошее. Самое дорогое, как при переезде! Вот я бы, например, никакие вещи точно не брал. Особенно всякие ноуты – это же тлен и вообще бред собачий. Маму бы, конечно, взял. Близнецов, само собой. Ну и этих тоже – Марьяну, Акима. Да того же Степана! Понятно, что он тот еще тип. Но мы как-никак семья. Тем более раз он за папу умереть предлагал, значит, по-любому надо брать. Такие люди на любом свете нужны!

Хотя характер у товарища, конечно, кхм-кхм. Видно, поэтому они с папой и не ладили. У него же тоже свой был – огогошный! Наверняка что-то не поделили! Ох, главное, чтобы не маму. Я не в том смысле, что Степан на нее виды имел. Нет, конечно! Он ведь уже старый. Просто мало ли? Вдруг это мама папу уговорила на Украине остаться? Вот Степан их и проклял. Ну а что, в фильмах такое сплошь и рядом… Плюс ко всему мама – украинка, а это тоже могло сыграть. Хотя нет – бред, конечно. Уж что-что, а толерантность у Степана в крови. И не потому, что он белорус. Вспомнить хотя бы, как он моего волка любит.

В общем, я вдруг подумал… Это даже хорошо, что пока так! Ну, что есть какая-то тайна. Может, я еще не готов узнать всю правду до конца. Поживу пока – присмотрюсь. А тайны – на то они и тайны, чтобы долго не храниться. Рано или поздно вскроются!

– В общем, если ты определился, я звоню в магазин и заказываю, – Аким, наклонившись, тронул меня за плечо. – Что скажешь?

– Хорошо, – я даже не сразу понял, на что соглашаюсь. Потом уже дошло.

– Спасибо, – еще добавил я.

– Если не уверен, можем в городе по салонам походить. В Витебск, если надо, съездим. Вживую-то, поди, удобнее выбирать. – Аким смотрел на меня осторожно, как будто с тайным сомнением. Словно понимал, что у меня этот выбор – чисто автоматический. Ну и плюс из вежливости. Понятно ведь, что он для меня старался. И я это вроде как ценю. Просто показать не могу. Я как мой волк – только глазами умею.

– И так сойдет, – заверил я. – Не беспокойся.

– Ну вот и славно! – Аким хлопнул себя ладонями по коленям и тяжело вскочил. Стул от его движения почти отлетел в сторону. – Пойду маму твою потревожу. Нам с ней еще за цветами ехать.

У меня сразу все упало. За цветами? Это для завтрашнего, что ли?

Завтра. Об этом я вообще думать не мог. Вчера перед ужином Аким сказал, что завтра, то есть уже сегодня, они с мамой встречаются с батюшкой. С тем самым, который папу крестил. И если он согласится, то и хорошо, потому как тянуть больше некуда, к тому же у них с Марьяной все готово к церемонии. К церемонии? Вот после этого слова я уже и отключился. Там еще что-то про поминки было. Но кого это волнует? Не меня так точно. Я уже – всё, на своей волне. Делайте что хотите, главное, меня не трогайте.

– Если хочешь, можем вместе поехать, – как будто издалека предложил Аким. – Погуляешь, пока мы там с мамой… определимся.

Он уже стоял возле дверей, неловко взявшись за ручку.

Я же смотрел на него, как на какое-то явление. Определимся? С цветами? Это так надо, что ли, – не просто цветы, а чтобы особенные, так? Для це-ре-мо-ни-и???

– Я Степану обещал, – быстро соврал я. И сам себе удивился – как это у меня получается? Все лучше и лучше с каждым разом. Раньше я вообще не врал. Просто не хотел. Да и незачем было. Папе так вообще! Мы с ним как-то и без вранья неплохо жили. А тут вот как… Один раз соврал, и поехало. Нет бы английский так давался, да где там! У презент пёрфекта ко мне вообще какая-то пожизненная неприязнь.

– Что обещал? – Аким, видно, решил повременить с уходом.

– Ну, по хозяйству помочь, – продолжал я совершенствоваться. – И с волком еще…

Но, кстати, это уже не вранье! Просто мечта в чистом виде.

– Ты, как я погляжу, к этому волку неровно дышишь, а?

Чем мне нравится дед – тем, что он никому свое мнение не навязывает и чужое не трогает. Вот про волка этого… Он ведь и спросил так, будто уже сам все подтвердил. Типа неровно и неровно, лишь бы, как говорится, на здоровье. В общем, это вам не мама, которая чуть что – сразу в критику впадает.

– Нравится, да, – без всяких кривляний признался я. – У нас с ним много общего.

– Ну ведь и хорошо же! – посмеиваясь, одобрил дед. – Родная душа – это тоже, знаешь ли, не камень на дороге. Еще попробуй отыщи.

Родная душа. Точно как Степан говорил.

– А из-за чего вы сегодня ругались? – брякнул я на эмоциях.

– Не вы, а ты, – машинально поправил дед. Я даже имени не назвал, но по лицу Акима было ясно – он все понял.

– Ты, да, я знаю, – смущенно затарахтел я. – Просто имел в виду, что ты и он, в смысле Степан, – это уже вы, получается.

Аким кивнул. Потом сказал:

– У близнецов так часто бывает. Ничего поделить не могут. Сначала мать, потом игрушки, потом еще что-то.

– Дом, например, – услужливо подсказал я.

Дед печально кивнул:

– И дом, и жизнь. А, пустое!

– Я бы хотел иметь брата, – зачем-то вставил я.

– Так у тебя их целых двое, – фальшиво улыбнулся Аким.

Ему, видно, и одного – выше крыши.

– Нет, это совсем не то, – я махнул на него рукой, как и он на меня недавно. – Близнецы – они же только друг для друга. А больше им никто не нужен.

Запнувшись, я через силу добавил:

– Был бы у меня брат, как у вас… свой, я бы с ним ничего не делил. Все бы ему отдавал, что попросит! Потому что свой человек – он, как камень, на дороге не валяется.

Тут я уже, конечно, его же словами ввернул. Потому что со стороны – оно же всегда виднее!

Аким смотрел на меня не отрываясь. У него там столько всего было в глазах – и смех и слезы, что называется. Хотя нет. Смеха точно не было. А вот грусти – хоть отбавляй.

Я уже и сам пожалел, что затеял весь этот разговор. Кто меня вообще просил лезть со своим миротворчеством? Не маленькие дети, в конце концов. Пусть сами разбираются.

– Спасибо, все было вкусно, – объявил я, отодвигая стул. Аким по-прежнему стоял в дверях без движения.

– Я пошел!

Понятно, что это была та еще наглость – уходить вот так безо всяких церемоний. Еще же и посуду надо было помыть, раз Марьяны нет.

Кстати, где она?

– А где Марьяна? – притормозив, спросил я. Как и ожидалось, знакомое имя подействовало на Акима магическим образом. Он сразу ожил!

– А-а-а, так она в церковь пошла, – дед суетливо кивнул на тарелку у меня в руках. – Ты давай это, бросай все. В раковину поставь, и достаточно.

– Да тут делов на полминуты! – не дожидаясь разрешения, я пошел в кухню. Марьянино царство.

Тут и правда было на что посмотреть. Баночки, кружечки, фартучки. Мечта домохозяйки, одним словом.

– Ренат, я побежал! – донеслось до меня из столовой.

«Беги, беги, – подумал я с чувством. – Только от себя не убежишь!»

Я не знаю, с чего вдруг у меня проскочило такое. Я даже и не вникал особо. Просто подумал и тут же забыл. С головой ушел в посуду!

Тарелку я вымыл со знанием дела – сначала горячей, потом холодной, ложку – тоже, а вот чашку не стал. Поставил на решетку как есть – с заваркой. И чувством выполненного долга, на минуточку! Посуда вымыта, так какие ко мне вопросы? Теперь могу идти куда хочу.

И я пошел. Из кухни в столовую. Из столовой – во двор. А дальше уже по накатанной.

– Ну ты есть сегодня собираешься? – гремел на всю клетку Степан. – Или правда помирать собрался?

«Не дождешься!» – зачем-то подумал я. Как будто сам за волка ответил.

Албастый снова сидел в углу, глядя на Степана с явным безразличием. Я подошел ближе, и на секунду, – возможно, мне только показалось, но я почти уверен, – он сместил фокус на меня. Посмотрел так – глаза в глаза – и сразу же отвернулся.

– Привет! – недолго думая, я тоже забрался в клетку. – Может, мне попробовать?

Степан сидел на корточках, но при моем появлении выровнялся.

– О, покоритель волков пожаловал! – он насмешливо качнулся вперед. – Что ж, давай, великий дрессировщик.

Я пошарил в кармане и достал заготовленный бутерброд. Видок, конечно, не ахти – весь помялся. Но я картинно втянул в себя масляный запах:

– М-м-м, вкуснотища! – и бросил его волку: – Албастый! Кушать!

Ноль эмоций. Даже глаза не опустил – посмотреть, что там.

– Еще не привык, наверное, – как будто оправдываясь, пробормотал я. – Долго у них это тянется?

– А я почем знаю! – Степан досадливо сплюнул. – У нормальных, может, и быстро. Тех, которые жить хотят.

– А он что – не хочет? – у меня сразу затылок заныл.

– Да бес его знает, чего он хочет. Видишь же, что не ест.

– Может, сводим его погулять? – неожиданно предложил я. – Подышит воздухом, проголодается.

– Ты, что ли, с нами пойдешь? – не поверил Степан. – А мать отпустит?

Я посмотрел на него как на какого-то старого перечника. И так, снисходительно:

– Вообще-то я уже взрослый. Могу и сам решить.

Степан одобрительно хмыкнул. Но я и не удивился. По нему же сразу было видно – мямлей он не терпит.

– Я сам поведу! – для пущей убедительности заявил я. Пусть не сомневается: Ренат Кареев – крепкий орешек.

Но Степан все еще пытался меня запугать:

– Идти далеко! Устанешь!

А я даже подумать себе не дал. Мало ли, вдруг и правда под самый конец струшу.

– Не устану! – сказал я твердо. – Ну что, пошли?

– Погоди ты! – добродушно перебил он. – Не на пожар ведь спешим! Дай хоть упряжку достану.

– Зачем упряжку? – возмутился я. – Он же не лошадь!

– Хуже! – Степан, потянувшись, стянул с крючка какое-то жуткое приспособление. Судя по всему, пыточное!

– Это для него, что ли? – я уже не просто закипел, а вообще – приготовился в Гринпис писать за такое. На волка – и ремни. Это же зверь как-никак. Дураку ясно, что он свободу любит.

– А поводок что – уже никак? – голос у меня натурально дрожал от злости. – Или это специально такое? Типа наказание.

– Можно и поводок, – мирно объяснил Степан. – Но с подпругой удобнее. Она ориентир задает. Да и ему для лап полезнее.

– Болят, да? – у меня и внутри все дрожало, только уже от жалости. Я же видел, как он ходит. Да что видел?! Сам знаю. – Это из-за той пули? Ну, браконьерской?

– Из-за нее, – Степан задумчиво разгладил ремни. – Я ведь его без надежды брал. Думал, намается да помрет. А вот, бачишь, выдюжил. Бегать научился. В природе он, конечно, не жилец, – но и на всем остальном, как говорится, спасибо.

Я стоял и смотрел, как Степан медленно подбирается к волку. Раз – и он уже схватил его за шею. Прямо за пушистый воротник, как за шкирку. Я думал, Албастый взвоет или еще как-то обидится, но нет, он даже не дернулся. Стоял, терпел, пока его вертели. Натурально, как какого-то игрушечного волчка! Туда-сюда, протаскивая между лап ремешки.

Вот я бы уже весь взвился, если бы мной так манипулировали. Может, даже куснул в отместку. А он ничего – вел себя бесшумным образом. Можно сказать, покорно! В общем, без всякого сопротивления.

«Делайте со мной что хотите, только не трогайте», – примерно вот так.

«Понимаю, – я заглянул ему в глаза. – Но ты уж потерпи. Сейчас пойдем с тобой…»

– Ну все, – заключил Степан и вдруг ласково погладил Албастого за ухом. Прямо сюрприз какой-то. Мне казалось, уж кого-кого, а моего волка Степан точно не жалует.

– На вот тебе, – он протянул мне край ремня. – Держи крепко. Будет дергаться, сразу вот здесь хватай, – он похлопал рукой по основанию упряжки. – И смотри в оба. Не дай бог цапнет, потом не расплатимся.

Не расплатимся. Он так это сказал, что я сразу весь подобрался. Как будто мы втроем – сообщники!

– Здорово! – я вцепился в поводья намертво. – Ну, поехали!

И мы пошли. Я, волк и Степан. Я ступал осторожно, даже боязливо, пытаясь подстроиться под его мельтешащие шаги. Но чем услужливее я себя вел, тем больше он дергался.

– Ровнее веди, увереннее, – командовал Степан. – Не кота же тащишь!

Он почти висел над нами – так волновался. Вида не подавал, но я чувствовал, на каком человек взводе – в нервной готовности броситься и подхватить – то ли меня, то ли его, а может, и двоих сразу.

Поначалу меня это просто бесило! Я шел и думал – тебя еще не спросили, как нам идти. Даже чуть не упал! Поскользнулся, получается, на своей же ярости! Но Степан вовремя подставил мне локоть, и я, сгруппировавшись, удачно выровнял положение. Еще подумал – фух, может, и хорошо, что он рядом.

Потом мы кое-как добрались до калитки и вышли на дорогу. То ли это сыграло, что она такая ровная, то ли Степан, изображающий из себя няньку, но я в какой-то момент не выдержал и дернул волка – не сильно, скорее просто потянул на себя. А он как будто понял сигнал и тут же сбавил. Прижался ко мне. И я пошел ровнее. Не сказать, что уж прям совсем грациозно, но и не как инвалид. Я даже не сразу понял, что делаю. А оказалось, просто иду и глазами в него упираюсь, как будто телом на трость. И это было обалдеть как здорово – вот так шагать с ним рядом. Как будто у меня под боком какая-то невидимая опора, которая тоже идет – сама по себе, да еще и меня держит.

Так мы и дошли до самого поля. Степан молчал, но и я особо не стремился к жарким разговорам. Ну потому что о чем в таких ситуациях говорить, кроме как о погоде. А я в синоптики как бы и не набивался!

Однако на подходе к лесу он все-таки сказал:

– Ты молодец.

– Правда? – я чуть воздухом не захлебнулся от счастья. – Получается?

– Для первого раза неплохо! – смилостивился Степан. – Посмотрим, как дальше себя поведет.

Но он никак себя не вел. Просто шел, ни на что не реагируя. Даже я дергался – от всех этих звуков и запахов. Я ведь в лесу уже сто лет не был. Последний раз лет пять назад, когда мы с папой «на зонтики» ездили. Мы их столько понабирали – полный багажник. Тогда же как раз сезон был! А мама как увидела, так сразу ругаться стала, что ей такое счастье и даром не надо и если мы такие великие добытчики, так милости просим – ножи в руки и вперед, чистить. А она уж, так и быть, потом пожарит. Жареные зонтики, кстати, это полный улет. Особенно если с корочкой, так вообще – чистая курица.

Я резко зажмурился. Очередное воспоминание – яркое, как вспышка. Неожиданное, как щелбан в лоб. Больно.

Албастый остановился возле куста и, задрав лапу, жизнерадостно пожурчал на ветки. Я вежливо отвернулся.

– А что, если его отпустить? – спросил я, стараясь отделаться от запаха жареных зонтиков. – Что будет-то?

– Ничего, – Степан равнодушно пожал плечами. – Все то же самое.

– Как это? – искренне удивился я. – Неужели не убежит?

– Куда? – Степан посмотрел на меня чуть ли не с жалостью. Как будто я какой-то убогий и вопросы у меня – такие же. – У него дома нет! А значит, и бежать ему некуда, понимаешь?

– Все лучше, чем в неволе, – промямлил я какую-то книжную истину.

– Неволя – это не клетка, – Степан выудил из кармана конфету и протянул мне. – Она у него внутри.

– Как это понять? – я перевел взгляд на волка. Тот расселся под кустом, застыв, как чучело.

– А вот так! – Степан достал еще одну конфету, закинул ее в рот и захрустел. Видно, леденцовая.

Я тоже, чтобы хоть чем-то заполнить паузу, стал шуршать фантиком.

– Вот дикий зверь – он какой? – причмокивая, уточнил Степан. – Бесхозный! В том смысле, что ему никто не указ. Он сам что хочет, то и делает. И мысли его, и чувства – все ему принадлежат.

– Так и должно быть, разве нет? – не понял я.

– У домашних не должно. Они свои мысли и чувства хозяину отдают – так сказать, на пожизненное содержание.

Я кивнул. Логично. Вспомнить тех же собак! Какие они преданные…

– Но собаки – это одно, – подхватил мои мысли Степан. – Им сам бог велел служить человеку. А этим вот… Нет, им такое не подходит.

– Какое? – я примерно понимал, о чем он, но не до конца.

– Подчинение! Волк так не может. Ему не хозяин нужен, а партнер. Чтобы они с ним были на равных.

– То есть другой волк? – дошло до меня.

– Не знаю, – Степан виновато вздохнул. – В том-то и дело, что не знаю. Поначалу я считал, что любой живой сгодится. Пока мальком был, у собак его приживал. Думал, подрастет, попривыкнет, авось и примется.

– Не получилось? – участливо спросил я.

Степан обиженно щелкнул языком:

– Не приняли они его! Не их, видите ли, порода. Ходят вон, носы задирают.

– Вот это да! – я почти изумился. – Прямо как у людей.

Степан поморщился:

– Люди – это те же звери. Только куда более дикие.

«И безжалостные», – я сразу вспомнил браконьеров. Они же чуть Албастого не убили. Гады!

– Но ведь вас он слушается, – и тряхнул головой, чтобы прогнать ужасное видение.

– Слушается! – Степан горько ухмыльнулся. – В этом-то и беда.

Я смотрел на него, выжидая.

– Природа-то ему совсем другое велит, – объяснил Степан. – Искать себе ровню. А обстоятельства не позволяют. Вот и сидит он в своей клетке. Терпит меня. Но не признает! Не хозяин я ему, понимаешь? И не друг!

– Вы человек, – сказал я. – Может, поэтому.

– Может, я просто не его человек? – Степан запрокинул голову куда-то в небо. – И в этом вся разница!

– А мое это лохманьё – ну такие черти! Ты бы посмотрел, как они себя на воде ведут. Это же чистые крокодилы!

Я небрежно кивал, слушая, как Степан нахваливает собак. А сам думал – глаза бы мои их не видели. Вот правда, такая меня обида грызла.

Пока мы шли из леса домой, Степан всю дорогу пытался их оправдать. Говорил:

– Природа, брат, всех мудрее! Ну не велит она домашним с дикими жить. Инстинкты у них разные.

– Но он же маленький был, – горячился я. – Какие там у волчонка инстинкты?

– Вот тут ты не прав! Инстинкты у зверя еще в детстве проявляются. И если их подавить, то всё – это уже не зверь. Так, пугало. Вон как этот – шкура ходячая.

«Вот почему сразу шкура? – я неприязненно покосился на Степана. – Просто он безрадостный. Но ведь живой, не какая-то там мумия!»

– Я ведь как думал… – с досадой бормотал Степан. – Буду их наравне воспитывать. Глядишь, адаптируется. Ага, шиш с маслом! Он только-только стал характер показывать, так эти ироды ему тут же войну объявили. А я же не сразу понял, что они его травят. Думал, это так у них – внутриклеточное. А потом гляжу – нет, не разберутся. Выгрызут друг друга зазря. Пришлось разводить.

«Так он что-то вроде изгоя, получается? Теперь понятно, почему у Албастого такой вид. Как будто ему плевать на все на свете. А его еще и шкурой ни за что обзывают! Что бы они, интересно, запели, те, которые обзывают, если бы их вот так, всей стаей определили в аутсайдеры?

Я негодующе уставился на Степана. Как так можно вообще? Ты же взрослый человек. Мог бы и вступиться!

– А что я мог! – Степан снова, как будто угадав мои мысли, развел руками. – Ну, сдурил. Много на себя взял. Думал, сам в одиночку волка воспитаю. Теперь вот голову ломаю, что с ним делать. Стрелять жалко, в таком виде держать – еще хуже.

– Стрелять? – у меня сразу во рту пересохло. – Вы шутите?

– Нет, – отрезал Степан. – Не шучу.

Я даже рта не успел раскрыть, как он вдруг с жаром добавил:

– Ты это… хочешь – верь, хочешь – нет, а я его в жизни пальцем не трону! Я на себя обязательства взял, ясно? Теперь надо не надо, а придется маяться. Пока живой – пусть живет.

– Спасибо, – просто сказал я, хотя меня разрывало от чувств. От дикой, невыразимой благодарности. У меня даже в глазах закололо, так захотелось его обнять. Или руку пожать. Как у них там, у дикарей, принято?

«Ничего, – мысленно сказал я волку. – Ничего».

Он, конечно, не ответил.

– Ренат! – глядя себе в тарелку, сказала мама. – Померь рубашку, пожалуйста. Если подойдет, я поглажу к завтрашнему.

– Хорошо, – сказал я.

К завтрашнему. Судя по всему, это был девиз нашего сегодняшнего скорбного ужина.

– Салат доложить? – Марьяна, наклонившись, случайно задела меня плечом. Но даже не извинилась!

«Странно, – подумал я. – Обычно она к таким вещам внимательная».

– Картошки? – фальшиво пропела Марьяна. С ней, видно, то же творилось, что и со всеми, – что-то неладное.

Мы с мамой заговорили одновременно:

– Спасибо, не надо!

– Мне хватит, – торопливо уточнил я.

– Марьяночка, все очень вкусно, – как будто оправдываясь, добавила мама.

Обстановка была та еще. Как будто поверх скатерти над столом растянули еще одну – только невидимую. Туго-туго. И мы все, кто вокруг, держимся за нее мертвой хваткой и вообще – чуть ли не зубами. Да вот именно что ими, кстати, – чтобы рта не раскрывать. Чтобы ни одно лишнее слово не уронить! А то как отпружинит от этой скатерти – да под самый потолок. А там же доски, с гвоздями! И сама люстра острая. Как пить дать обо что-нибудь уколется. И взорвется! И будет тогда бах-тарабах. Похлеще любого фейерверка.

Но всё лучше, чем это гробовое молчание.

– Спасибо, – я встал из-за стола. – Пойду почитаю.

– Иди-иди, – устало отозвался Аким. – Даже он сегодня был непривычно молчаливым. Я так понял, потому что ему достался самый тяжелый кусок. Ну, от скатерти. Он же вроде как глава семейства.

– Ренат! – настойчиво окликнула меня мама. – Рубашку померь.

Я кивнул и хотел уже уйти. Но в последний момент передумал.

– Я не пойду, – вырвалось у меня резко. Я этого не планировал. Думал, да и хотел очень, но сказать не мог. А тут оно как-то само вдруг получилось.

– В каком смысле «не пойду»? – мама неожиданно уронила вилку. – Ты так шутишь?

Марьяна испуганно обняла близнецов.

– Не шучу, – я кое-как упрямо сдвинул брови. – Мне там делать нечего.

– Ренат, это же папа, – мама умоляюще посмотрела сначала на меня, потом на Акима, и от его ответного взгляда у нее вдруг часто-часто задрожали губы.

– Сынок, ты не горячись, – осторожно завел Аким. – Сегодня так, завтра вот так. Утром проснешься, и все будет в новом цвете.

– Вот и я говорю, что́ на ночь глядя решать! – боязливо поддакнула Марьяна.

Я так понял, про скатерть уже все благополучно забыли. Так и я свой кусок отпустил:

– Зачем ждать? Что изменится? Или он к утру оживет?

Я, наверное, впервые себе позволил такое. Вот чтобы почти зареветь. Не заплакать, а именно зареветь – как бешеный. Понятно, что они ни при чем. А я разве при чем?

– Ему не нужны эти дурацкие похороны, – сказал я, еле сдерживаясь. – И мне не нужны.

Развернулся и пошел к дверям. Рванул за ручку. Хлопнул со всей силой. И тогда уже по-настоящему заорал:

– Он не умер, понятно? Не умер! Не умер!

Там в двери было стекло, но по тому, как заплакала мама, я понял – все мои вопли прошли насквозь.

– Ну и плевать, – сказал я сам себе и зашагал в комнату. Схватил книгу, лег на кровать и стал читать. Сначала вверх тормашками, потом вроде как одумался – зашвырнул ее под кровать. Закрыл глаза и застыл. И больше, кажется, ни о чем не думал.

Утром я проснулся в твердой уверенности, что меня вот-вот поднимут с кровати, всучат какой-нибудь слезливый венок и насильно заставят идти туда, где все заканчивается. Я лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к голосам, и думал – ну когда же, когда. Я лежал так довольно долго, маясь неподвижностью, пока не почувствовал тупую боль. Нога затекла. Ну естественно! Но странно то, что я даже об этом забыл! О том, что на слове «нога» надо обязательно дернуться – резко и мучительно. Типа я же здесь не просто так, а вообще-то жертва.

Но в тот момент я о другом думал. О том, что стану делать, когда они придут. Выскочу в окно? Или притворюсь мертвым? Да, точно! Пусть уж и меня заодно похоронят.

Но потом шаги и голоса вдруг затихли. Подозрительно хлопнула входная дверь. И только когда заревел мотор, сначала нарастая, а потом резко – удаляясь, я наконец понял, что произошло. Они уехали без меня! Просто сели и уехали. Вот так вот.

Понятно, в теории я должен был обрадоваться. Ну-у-у, я ведь именно этого и хотел, так? Но на деле никакой радости во мне не было. А чему радоваться? Есть я там, нет меня, остальное-то все равно неизбежно. Сейчас они запихнут папу вместе с горшком в землю и уйдут. А он останется. И это уже навсегда. Он будет лежать в своей могиле, а мы будем жить в своей. Потому что без папы – разве это жизнь? Это та же смерть, только в волчьей шкуре. Жизнью прикидывается!

Волк мой. Я неохотно взял ногу, повертел в руках, потом вздохнул. Хочешь не хочешь, а вставать-то все равно придется. У меня же теперь он есть. И я за него отвечаю. Пусть Степан и без особых намеков говорил, но я же не последний идиот. Понял, к чему он клонит. Вообще до него это уже Экзюпери вывел, мол, приручил, так теперь не ной. А я и не ною! Я только за. Главное, пусть он сам не выпендривается. А то это не хочу, это не буду. Вот же дал Бог характерец!

В общем, после непродолжительных раздумий я быстренько экипировался и потопал в кухню. Надо же хоть посмотреть, насколько кардинально меня там наказали. Посреди стола стояла тарелка, прикрытая другой такой же. Я потрогал – теплая. Заглянул – оказалось, каша. Значит, решили без наказаний. Вошли, так сказать, в положение. Ох уж эти любящие родственники.

Не сказать, что я прямо-таки мечтал о каше с утра пораньше, но живот ныл и переворачивался, как будто требовал себя накормить. Я сел за стол и стал жевать. Каша как каша, ничего особенного. Я съел ее всю до самой последней ложки. И ложку бы съел, если бы это хоть как-то помогло.

Да-да, размечтался. В животе по-прежнему ныло, но теперь уже даже мне, дураку, было ясно, что не от голода. Я глубоко вздохнул. Потом еще и еще. Встал. Прошелся. Даже сумел помыть тарелку, ничего не разбив.

Дзынг – упавшая ложка с печальным стоном стукнулась о плитку, но я как будто и не заметил. Не ложку, стон. А кому сейчас легко? Потом еще специально отфутболил ее ногой и пошел на выход. Вышел во двор. Тихо. Только кузнечики в траве трынькают.

Я снова вздохнул и закрыл глаза. Постоял так несколько секунд, думая, куда теперь.

«К волку один не ходи!» – услужливо шевельнулось у меня в голове напоминание.

«Интересно, а Степан тоже уехал?» – я подошел к воротам, открыл калитку и выглянул.

– Эй, чемпион! – непонятно из-под какой земли на меня вдруг вынырнул Кешка. Следом Борька – его я вообще заметил, только когда белобрысый нагнулся завязать шнурок. Бац – а там у него за спиной, оказывается, лопоухий мельтешит. Вот такая сказка.

Хотя какая там сказка? Мне сейчас только этих еще не хватало.

– Здорово, чемпион! – повторил Борька. – Что творишь?

Слово «чемпион» он выговаривал с трудом, как какая-то древняя бабка. Получалось что-то вроде «чемпьён». В общем, довольно мерзко.

– Ничего не творю, – я специально сделал лицо покислее. – Гулять собираюсь.

– Один или с волком? – издевательски хохотнул Кешка.

Я ему чуть не врезал – за эту улыбочку. Да я понимаю, что он ни при чем. Наверное, и не знает ничего. Ну, про сегодня. Но! Зачем, скажите, лезть к человеку с улыбочками, когда у него откровенно похоронный вид. Я даже подумал, вдруг им не видно, и еще больше нахмурился. Но когда и это не помогло (Борька стоял и склабился!), я вдруг сказал:

– Конечно, с волком.

И еще так посмотрел на них – с презрением.

– Ух ты! Да ни фига ж себе! – полетело в мою сторону. – А можно нам тоже?

– Нет, нельзя, – как на духу отрезал я. – Степан ругать будет.

Нет, ну а что? Правда ведь!

– Так он же уехал давно! – подзадоривал меня коварный Кешка. – Прямо за твоими.

– Кстати, куда это они все – такие черные? – заикнулся Борька. – Как будто на похороны.

– Ты дебил, да? – Кешка с размаху отвесил ему затрещину.

– Ты сам дебил! – лопоухий наградил его ответным тумаком. – Это же уже давно случилось!

– Да ладно вам! – сказал я тихо. Или это у меня просто в ушах так гремело, что даже слух пропал?

Ведь правда уже давно. Кажется. А такое чувство, что вчера. Вот почему я был против. Зачем опять по новой все начинать? Кому от этого легче?

– Ты не понимаешь, – пыталась объяснять мама. Кажется, на второй или третий день, как мы приехали. – Есть традиции. Их нужно уважать. И потом, какая у нас альтернатива? По воздуху его развеять?

А что? Вот это и правда – идея. Так многие делают – в тех же фильмах. И мы могли бы. Тогда папа был бы вокруг нас. Не в каком-то там мнимом месте, а конкретно везде. Но с мамой бесполезно спорить. Так она же еще и Акима с Марьяной подговорила. Выставила перед собой, как тяжелую артиллерию. Мол, мнение стаи – закон. Я злился-злился, а потом просто махнул рукой. Сказал: «Как хотите, так и хороните. Мне без разницы».

А теперь думаю, зря я так легко сдался. Просто, если честно, я до последнего надеялся, что она передумает закапывать его в землю. Я же ее просил.

– Рень, а Рень? – заюлил Борька. – Ну ты что, обиделся, что ли?

Я отрешенно помотал головой.

– Ты вот что! – Кешка деловито взял меня под руку. – Не кисни! Хочешь, давай прошвырнемся куда? На речку сходим, а? У нас там хорошо!

«А волк?» – подумал я вяло. А сам уже кивнул, типа согласен.

– Ну так и ура! – провозгласил Кешка. Я моргнуть не успел, как они с Борькой ухватили меня под белы ручки. И даже немного протащили вперед, когда Борька вдруг заорал:

– Стоять! А картошка?

– Что картошка? – не понял я.

Но они на меня вообще не среагировали. Стали, как два дурачка, и молчат – перемигиваются. Кешка вдруг хлопнул себя по лбу:

– Вот я тумкало! Забыл у матери попросить.

– А батя сарай запер, – сокрушенно вздохнул Борька. – Значит, все – полный пролет.

– Вам картошка нужна или что? – не выдержал я.

– Ну да, – они дружно закивали. – Мы там уже и кастрик сложили. Ну, на берегу. Теперь вот только картошка осталась.

– Так а нельзя было сразу сказать? – по-стариковски насупился я. – Что мне – жалко, что ли, если у нас этой картошки – завались?!

– А чего мы тогда стоим?! – просиял лопоухий. – Пошли скорее, пока угли целы.

– Пошли, – я покорно повернул назад.

На самом деле я понятия не имел, есть ли у нас картошка. Но раз Марьяна каждый день ее готовит, значит, наверное, есть.

Я открыл ворота и пошел к дому. Эти, естественно, потопали следом, шушукаясь и прыская смешками, как две школьные дурочки.

– Вы здесь постойте, – сказал я уже возле крыльца.

Наверное, надо было их в дом позвать, а то некрасиво как-то. Но, с другой стороны, на что им там смотреть? Как я по Марьяниным закромам картошку вынюхиваю?

– Да не торопись! – небрежно махнул рукой Борька. – Мы тут на ступенях посидим, да, Кешан Кешанович?

– А то! Борис Борисыч! – Кешка отвесил ему шутливый поклон.

В общем, зря переживал. Видно же, что им и без меня живется вполне себе счастливо!

Я зашел в дом и, не разуваясь, помчался в кухню. Мне вот это – про обувь – даже в голову не пришло в таком-то аврале. Ну и плюс рефлекс уже – если снимать, так вместе с ногой. А потом смотрю – по всему полу следы. Жирные такие, от грязи. Ну понятно, ночью же дождь лил. Вот я и натаскал его подошвами вперемешку с глиной.

Пришлось отложить обнаружение картошки и экстренно заняться поисками тряпки. Не хватало еще, чтобы меня потом за какой-то кусочек грязи со свету сжили. Тряпку я в общем-то быстро нашел. И совок с веником. И даже средство для мытья… чего-то там. У Марьяны этого добра в шкафчиках, как у солдата вшей. Но это уже не я придумал. Так Аким иногда говорит.

В общем, пока я оттирал следы преступления, прошло порядочно. Ну, по времени. Я уже про эту картошку думать забыл, а потом вдруг как вспомнил – так меня прямо в холод бросило. Там же Кешка с Борькой снаружи ждут. Я – ноги в руки – значит, выскакиваю. И что вы думаете? Их уже след простыл!

А я еще такой наивный. Догадался – так это они, наверное, картошку сами нашли и побежали кастрик разводить, пока я тут пол мою. А потом слышу вдалеке «гы-гы-гы» и еще тише «да замолкни ты, что палишь?». И сразу все понял. Как рванул! Думал, ногу по дороге потеряю.

Прибегаю – и точно! Они уже у волка торчат. Облепили клетку, как два бабуина пальму. И смотрят во все глаза. Нашли зрелище!

Албастый ходил перед ними туда-сюда, раскрыв пасть и вывалив язык наружу. А я же уже немного понимаю, что и почему, – когда он вот так делает. Волнуется, значит.

– Картошка, да? – разозлился я. Не на них даже, на себя. Вот правда, с чего вдруг такая доверчивость?

– Слушай, какой же он у вас крутой! – Кешка, отлепив лицо от прутьев, сделал восхищенные глаза. – Красавец, а не волк. Кусается?

– А ты сунь ему голову, тогда и узнаешь, – я все еще кипел от злости.

– Да ладно тебе, ну? – Борька виновато пошкрябал за ухом. – Мы же так просто – посмотреть.

– Могли бы просто попросить, – сказал я строго. – А то устроили ясли.

– Так мы и попросили, – с обидой воскликнул Кешка. – Ты что, забыл?

Я пожал плечами:

– Он чужих пугается.

– Так а мы что – разве чужие? – изумился Борька. – Не знаю, как у вас, а у нас соседи – это ближайшие родственники!

Я тут же про Катьку подумал. На секунду буквально. Потом – раз – и сразу раздумал. Как будто перещелкнуло.

– Пошли, – строго велел я. – А то Степан сейчас придет – даст нам всем прикурить.

– Чего-о-о? – вытаращились на меня оба.

– Того-о-о! – передразнил я. – Говорю, ругаться будет, что волка растревожили.

– Да какое придет! – Кешка лениво потянулся. – Он машину взял. Значит, сто пудов надолго. Может, в город поехал или еще куда.

– Ага, – согласно закивал Борька. И опять такой Кешке глазами – вжих-вжих. Я эти их перемигивания уже хорошо усвоил. Небось опять что-то замышляют. Нашли дурака!

– Нам гулять пора! – резко сказал я. – Так что давайте мотайте отсюда.

– Ага, разбежались! – насупился Борька. – Мы с тобой пойдем!

– Еще чего! – я предостерегающе взялся за щеколду в калитке. – Дуйте, говорю, пока волк на вас не набросился.

– Слушай, ну что ты уперся? – Кешка просительно тронул меня за плечо. – Мы просто рядом пойдем. Что тебе – жалко?

Конечно, по-хорошему надо было сказать «жалко». Выгнать их к такой-то бабушке и пойти обратно в дом – ждать, пока наши с похорон вернутся. А еще лучше – пусть приедет Степан. Мы с ним тогда опять в лес пойдем. Будем болтать о всякой ерунде, пока у меня в животе вся эта тяжесть не уляжется. А эти, которые Борька с Кешкой, пусть что хотят, то и думают. Тоже мне нашлись – родственнички!

Я скроил безжалостную мину и приготовился сказать «валите отсюда!». Но, глядя в Борькино несчастное лицо и на Кешкины опущенные плечи, вдруг сказал – обалдеть как неожиданно – «ладно».

Пока они скакали и улюлюкали, я медленно открыл клетку и зашел. Сердце крутилось и стучало о позвоночник, как бешеное. Но отступать было некуда. Дверь я, конечно, оставил открытой – не совсем уж безмозглый. Но это и ни к чему было. Албастый, словно почувствовав мое намерение, сел, выжидающе прижав к земле хвост. Точно как собака!

«Сейчас, сейчас пойдем», – я старался думать ровно, без суеты, успокаивающе заглядывая ему в глаза. Так, чтобы он понял – все будет отлично. Главное, надеть на него эту чертову упряжку. Кстати, где она?

Я пошарил по стенкам клетки глазами, но ее нигде не было. Зато на одном из крючков висел ошейник, а рядом широкий кожаный поводок. Я осторожно снял эту амуницию и выставил перед собой.

«Видишь? Обыкновенный поводок. Собачий. Ничего такого страшного».

Албастый, кажется, насторожился. Я этого даже не видел, нет. Просто почувствовал.

«Ну, иди сюда! – позвал я его глазами. – Не бойся!»

Но волк не шелохнулся. Только широко зевнул, всем своим видом показывая, как его уже достал этот цирк и вообще – он ждет не дождется, когда мы освободим его клетку.

«Ну же, давай! Не позорь меня! – я беспомощно моргнул. – Пожалуйста!»

И тут он кинулся ко мне. Резко так – вжих, – как будто молнией. Я даже подумал на секунду – сейчас снова опрокинет, как тогда, в первый день. Но нет. Он подбежал и сел – плюхнулся мне своим задом чуть ли не на кроссовки.

– Вот это да! – выдохнул Кешка. Я думал, он в этой клетке дыру продерет, так он в нее сунулся. – Ты прям заклинатель!

Руки у меня дрожали будь здоров как, но я старался действовать быстро и точно, как Степан. Ухватил Албастого за шею, направил морду в ошейник, аккуратно протянул.

Всё! Готово – я едва заметно выдохнул, с благодарностью погладив чуть влажную шерсть.

«Ты мой хороший!»

Волк благосклонно зевнул, заодно продемонстрировав угрожающие зубы.

– Злой! – авторитетно высказался Кешка. – Нёбо все черное.

Я самодовольно хмыкнул. А что, переубеждать, что ли? Пусть наших боятся!

– Офигеть, как он тебя слушается! – восторгался Борька, пока мы с Албастым выбирались из клетки. Он и Кешка бежали за нами вприпрыжку, а мы шли, прижавшись друг к другу, как говорится, плечом к плечу. Ну или нога к ноге, если быть точнее. Важно то, что мы и правда смотрелись обалдеть как здорово. Два таких крутых парня – я и мой волк. Меня просто распирало от гордости.

Кешка побежал вперед и церемонно открыл калитку. Он смешной такой – не передать. И Борька этот тоже. Скакал вокруг нас. Все Албастого норовил погладить. А я уже и не следил. Ну если и да, что с того? Погладит – и на здоровье. Будет человеку о чем в старости вспоминать.

Улица, к счастью, была пустая. Обычно там то бабка какая, то велик проскочит. А тут тишина. Как будто специально нам удача подыгрывала. Мы вышли на земляную дорогу и медленно двинули к полю. Шаг, еще один. Я ступал не задумываясь, как будто вообще забыл про ноги. Шагал и шагал, не ощущая ни ямок, ни рытвин. Вот правда, точно забыл обо всем. О Кешке с Борькой, оравших, кажется, на всю Межу, о Степане, который скоро явится и задаст мне по первое число за то, что я взял Албастого без спроса. Я даже о маме забыл – как она смотрела на меня вчера. Как на последнего негодяя! Как будто я какая-то сволочь бесчувственная. Взял и бросил их одних, когда они во мне так нуждались.

И тут я споткнулся. То ли зацепил что, то ли Албастый меня дернул, но я вдруг полетел лицом в землю. Потом смотрю – камни какие-то перед глазами и привкус крови во рту.

– Ренат, ты что? – Борька с Кешкой подхватили меня под руки и помогли встать.

– Елки-палки, ты джинсы порвал, – ахнул кто-то из них. И тут же охнул: – И губу разбил, вот черт!

– Да плевать! – пошевелившись, я оттеснил их в стороны и вдруг понял ужасное – поводка в руке нет! Видно, выскользнул, когда я падал.

«Албастый!» – я так заорал! Казалось, на всю улицу. А получилось, что про себя. Я просто дико испугался, что мой волк куда-нибудь удерет.

Но он и не думал! Стоял себе спокойно в сторонке, приоткрыв пасть, но смотрел, как мне показалось, насмешливо.

«Будешь знать, как выпендриваться!» – читалось на его морде. И еще вот такое: «Дурачок!»

Чуть ли не издевательское!

– Иди сюда! – сказал я вслух. Слишком резко и грубо. Получилось, что приказал даже.

Но он и ухом не повел.

– Я кому сказал, ко мне! – голос у меня ощутимо подрагивал. – А ну, живо!

Снова ничего. Полное отсутствие слуха – вот что он демонстрировал.

Я пробежался глазами по земле. Поводок был совсем близко – тянулся от его шеи прямо мне в руки – маленькое движение в сторону, и всё – потеря контроля ликвидирована. Я аккуратно ступил. Просто маленький шажочек. Но он сразу дернулся. Почти неуловимо, скорее просто переступил с лапы на лапу. Но я понял – по глазам – он готовится удирать.

И эти, которые Борька с Кешкой. Хоть бы помогли как. Хоть бы слово какое сказали! А то стали и топчутся. Смотрят на меня, как два папуаса, мол, где наши обещанные бананы? Мы тут в тебя поверили, а ты, оказывается, – лох без палочки. И ноль заодно. Просто пустое место.

И вот тут меня охватило настоящее бешенство. За то, что я и правда такой. Лох, ну. И еще какой! Бесполезное существо – вот какой. Что я вообще в этой жизни могу, а? Какая от меня польза?

«Ах ты!..»

У меня даже руки зачесались, так мне захотелось схватить этот хвост и… я не знаю… не отлупить, нет, я же не живодер. Показать, кто тут на самом деле хозяин! Сам не знаю зачем. Просто почувствовал какое-то дикое давление и заорал: «Хватай поводок!» И рванул. Мы оба рванули – я к нему, а он от меня. Не быстро, нет, но доходчиво – так, чтобы я понял: все мои приказы ему до лампочки.

– Стой! – я стал кашлять от крика. – Стой, Албастый! Ко мне.

– Албастый, стоп! – Кешка и Борька вроде как тоже бежали, попутно выкрикивая из-за моей спины: – А ну стопай сейчас же!

– Ой, мамочки! – покряхтывал Борька. – Что ж теперь будет-то?

– Степан с нас шкуру спустит – вот что! – похныкивал ему в помощь Кешка.

– Да замолчите вы оба! – обернувшись, рявкнул я. – Вы его только пугаете!

Они тут же присмирели.

– Албастый! – совсем другим голосом позвал я. – Иди ко мне. На-на-на, мальчик.

Он остановился. Обернулся.

С таким видом. Мол, это ты мне, что ли?

Я ободряюще выставил руку, пытаясь приманить его невидимым лакомством:

– Иди, мой хороший. Иди-иди… вот, молодец.

Он вытянул шею и поводил носом по воздуху, как будто раздумывал, стоит ли мне доверять.

– Давай же, – подбадривал я. – Ко мне!

Но он вдруг снова как будто взбрыкнул. Перескочил с передних лап на задние. Как расшалившийся теленок.

«Ну, так ты будешь меня догонять?» – вот это он, судя по виду, затеял.

Я почувствовал ярость, подступающую к горлу. Или бессилие? Не знаю, мне просто захотелось завыть.

«Иди сюда, – я угрожающе посмотрел ему в глаза. – А то хуже будет».

Он тоже смотрел в мои, явно забавляясь.

«Еще посмотрим, кто кого».

И я вдруг вспомнил. Почувствовал знакомые голоса:

– Волк не терпит такого, – они быстро нарастали изнутри, как и тот наш со Степаном диалог. – Какого такого? Поклонения! Хозяин – это не тот, кто ему нужен. Только равный. Свой человек.

Я вспомнил об этом слишком поздно. Когда он уже развернулся и потрусил вперед, презрительно вихляя задом.

Мне секунды хватило, чтобы понять, какой я козел несчастный. Порисоваться решил. Самоутвердиться за его счет. Разве друзья так поступают? А он все это понимал – я по глазам видел! Это же мой волк. Тут даже говорить не надо.

– Албастый, стой! – умоляюще прошептал я. – Стой!

Я хотел его догнать. Объяснить как-то. Даже извиниться!

«Просто день такой, понимаешь?»

Я правда хотел. Но они меня опередили.

Я не видел, откуда они вылетели. Из травы, что ли? Всклоченная грозовая туча. Стая разъяренных лающих ос. Они накинулись на него всей сворой, так что Албастый за секунду пропал из вида.

А может, мне просто казалось, что пропал. Они все смешались в кучу – мой волк и эти страшные собаки. Я издалека видел лютое бешенство в их поросячьих глазках и то, как жадно морщатся оскаленные носы, учуявшие чужого зверя. И как этот зверь сражается – яростно, до крови, хватая зубами обидчиков и повизгивая – то ли от обиды, то ли от боли.

– Ренат! Ренат! Не лезь! Покусают! – визжал Кешка. Или Борька?

Но я их не слушал. Я побежал так быстро, как мог. Краем глаза увидел палку. На бегу наклонился, поднял. Легкая, она вообще ничего не весила. Да и что я мог? Они же там как пластилин – все в один шарик скатались.

Но я все равно бросился на них, размахивая своим хлипким оружием:

– Пошли вон, гады!

Даже ударил одну. Она, завизжав, отскочила. Но тут же бросилась обратно – вцепившись мне в ногу. Еще такой звук был – ну точно – лязгающий. Так же говорят, когда по металлу?

Я громко заорал.

Все закрутилось, как в каком-то безумном сне. Албастый, собаки, лай, визг. Такая воронка из паники и ужаса. Дикий хаос и я – в самом его эпицентре.

И вдруг – всё. Они как по команде отскочили и бросились в кусты. Я еще успел заметить ту, которой припечатал, – пятнистую. И потом сразу увидел его.

Я хотел присесть, но ноги были деревянные. Даже та, которая металлическая. Поэтому я просто свалился рядом. Так, что почти уперся коленом ему в нос. Он дышал – это чувствовалось – громко и как будто рывками, на каждом вздохе тоненько втягивая в себя визг.

– Албастый! – я потрогал его за шею. Горячая. Вся шерсть такой была. Как будто ее липким кипятком ошпарили. – Албастый?

Он был весь в крови. Весь целиком. И тело. И лапы. И морда. И даже глаз – с остатками желтого. Как будто его в спешке закрасили багровым.

– Убили! – испуганно прошептал кто-то. И сразу затих.

Я очумело покрутил головой и наткнулся взглядом на Борьку. Он стоял в сторонке, прижимая ладони ко рту. Глаза у него были совершенно дикие.

– Борь, ты чего? – Кешка испуганно тряс его за плечо. – Ну ты чего, а?

А я уже понял, чего. Я же сам видел.

– Ренат? Ты слышишь? – это уже Кешка меня звал.

Но я не слышал. Я цеплялся руками за липкую шерсть и тащил – вверх, вверх. Я хотел поднять его. Взять на руки и нести. Раз уж опять война, так что теперь? Надо брать и нести. Тащить с поля раненого. И я тащил. Поднимал то за шею, то за лапы, падал, царапаясь лицом о шерсть. Все шептал:

– Ну тише, тише. Не плачь.

Я не понимал тогда, что это. Что это я сам так. Не волк, а я скулю зверенышем. А он… Он уже без всякого звука лежал. Тяжелый и спокойный.

– Дядя Степан! – вдруг заорал Кешка. – Дядя Степан!

Степан? – подумал я без всякого удивления.

– Ренат! – кто-то схватил меня за плечи и стал трясти. – Что случилось? Слышишь меня, ну? Говори!

«Точно Степан. Откуда?»

– Собаки, – глядя в почерневшее лицо, прошелестел я. – Его собаки загрызли.

– Что с ногой? – он снова меня встряхнул. – Идти сможешь?

Я моргнул в знак согласия. Даже кивнуть не получилось.

Степан отодвинул меня в сторону, нагнулся и рывком поднял волка. Я не мог понять, как он его так взял. Как подушку. И понес – быстро, но на полусогнутых. Значит, и правда тяжелый.

– Ты идти сможешь? – повторил за Степаном Борька. Он уже вроде как отошел и перестал блестеть своими жуткими глазами. – Хочешь, мы тебя тоже понесем?

Тоже. Зачем меня нести? Я-то пока живой.

Я хотел что-то сказать, но не мог. Губы у меня склеились, как от жвачки. Поэтому я снова моргнул и пошел. И они пошли.

– Меня мамка убьет! – шепотом пожаловался Кешка.

– А меня папка, – подбодрил его Борька.

А меня… Мне было плевать, кто там и что со мной сделает. Я шел и смотрел, как у волка болтается голова. И даже подумал, может, поддержать ее. Нельзя, чтобы она так болталась, как будто сейчас отвалится. Я и хотел поддержать. Но Степан шагал слишком быстро, а я слишком медленно.

– Мамка точно меня убьет! – повторил Кешка. – Ей родного сынка укокошить – раз плюнуть.

«Это я убил, – внезапно пронеслось у меня в голове. – Я убил своего волка».

Мы молча зашли в дом – безо всяких церемоний. Просто засыпались кучей, и всё, не разуваясь. Я не сразу понял, что это – та часть, которая Степанова. Потом уже, когда он крикнул – несите покрывало, а то пол зальет – сообразил. И стал бегать из угла в угол по незнакомой комнате, как тот индюк безголовый, пытаясь отыскать хоть что-нибудь. Хотя бы тряпку! Кешка и Борька бегали за мной по цепочке.

– Ох, дурачье, – сквозь зубы цедил Степан. – Ну и дурачье.

Он все еще держал волка на руках, но, видно, уже с большим трудом. Со лба у него что-то капало.

– С дивана бери! – он резко мотнул головой в сторону. – Все равно уже…

Я подскочил к дивану и сорвал цветастое покрывало. Один в один такое же, как у Марьяны на кухне.

– Под ноги бросай! – командовал Степан. – Ровнее! И в два слоя сверни, а то протечет.

Мы с Борькой послушно растянули покрывало по деревянному полу. Руки у меня тряслись, как бешеные, но я все равно старательно разглаживал углы. «Чтобы не протекло, – думал я меланхолично. – Мало ли что там может натечь. На улице столько грязи».

– А ну! – Степан вдруг грубо подвинул меня плечом и рывком уложил Албастого на покрывало. Потом так же резко вскочил и двинул в мою сторону:

– Чьи собаки? Видел?

– Н-н… н-нет… – я старательно замотал головой.

– Это Цы́гана! – между нами, как какой-то прохудившийся гриб, неожиданно вырос Кешка. Несмотря на дрожащий вид, голос у него звучал очень даже задорно:

– Это точно Цыгана, дядь Степан. Докажь, Борька! Там еще у него эта – пятнистая такая, кобелиха, помнишь? За руку тебя в прошлом году цапнула.

– Ага! – тоже оживился Борька. – У меня даже шрам остался. Вот…

Он тут же начал возиться с рукавом, явно пытаясь что-то там продемонстрировать. Но Степан остановил его, кажется, одним взглядом. А нет, еще сказал:

– Цыгана, значит? – и кивнул, можно было даже подумать, что довольно.

– Да я вам зуб даю! – Кешка авторитетно дернул себя за невидимый клык. – Они как раз с его стороны выскочили! И на нас… Как бросятся!

– Ага, – Борька снова сделал страшные глаза. – Ренату вон тоже досталось.

Степан исподлобья глянул на мою измазанную штанину.

– Своя?

«Нет», – я помотал головой и добавил уже вслух:

– Все в порядке.

– Это еще спасибо скажи! – он вдруг стал красным, как какой-то редкий овощ. – Была бы своя – вот тогда бы ты запел!

Я покорно кивнул, но Степана это никак не утешило.

– Сорок уколов в живот – раз! – продолжал греметь он, свирепо пересчитывая пальцы. – А там еще столько же – два! И еще…

– Теперь только шесть колют! – заискивающе улыбнулся Кешка. – Мне же в позапрошлом делали.

Я думал, Степан его прибьет. Вот в ту же самую минуту – возьмет и натурально прихлопнет ладонью, как комара. Тем более у него и так уже руки в крови – зазря не вымажется. Но Степан, наоборот, притих. Застыл даже. Стал и стоит. И смотрит на Кешку, как будто тот стена или ворота какие.

– Вам домой не пора? – спросил он наконец. С опасной такой интонацией. Чуть ли не ласково!

– Да, мы уже пойдем, наверное, – тут же согласился Борька и, предусмотрительно схватив Кешку за руку, попятился вместе с ним к двери. – Там, может, уже мамка пришла. Я у нее таблеток спрошу, если что надо.

– Шевелей, шевелей, – голос у Степана был вялый, как будто сонный. – Не задерживайтесь.

– Мы сейчас, быстро, – как заводной кивал Борька.

– Да, мы только спросим, – Кешка, очумело моргая, смотрел куда-то мне за плечо.

Потом они как по команде развернулись и дунули к выходу. А я даже не повернулся в их сторону, просто приклеился глазами к одной точке – где-то слева от Степана. Я не мог смотреть куда-то еще. Там везде была кровь. Кровь моего волка.

– Что ж делать-то, а? – Степан вдруг как будто очнулся и беспокойно зашагал по комнате – точно как я пару минут назад. Потом схватился за телефон:

– Надо Акиму звонить!

– Акиму? – зачем-то переспросил я, хоть и с первого раза прекрасно услышал. – Но они же…

«На похоронах» – окончание из меня так и не вышло.

– Акиму, Акиму, – сердито передразнил Степан. – А кому еще? Он у нас тут один такой в округе – доктор.

– А он разве не… – я заставил себя посмотреть на перепачканную лапу.

«Не умер» – очередной спазм в горле.

Степан свирепо кивнул:

– А то нет! Столько кровищи!

Я испуганно отвел глаза. Значит, умрет.

– Тут шить надо, – Степан обреченно покачал головой. – Иначе всё – труба.

– Шить? – от страха я совсем отупел. – Р-р-руками?

– На машинке! – Степан злорадно хохотнул. – Как раз тебе к зиме шубейка подоспеет, дуралею такому.

– Простите, – еле слышно выдавил я. Конечно, он злился. Я это понимал. И то, что конкретно на меня, – это тоже было… как дважды два примерно.

– Не берет, зараза! – Степан свирепо уставился на телефон, потом глянул на меня, как на чужого. Еще так головой покачал:

– Не довезем ведь. А в город тащить – это вообще мертвый номер.

– Может, сообщение ему скинуть? – дрожащим голосом предложил я. – Или тоже… м-м-мертвый?

– Кто мертвый? – снова этот ледяной тон.

– Номер, – я уже чуть не плакал – от стыда и собственного бессилия.

Степан, тяжело вздохнув, уселся рядом с Албастым. И вдруг сказал – уже мягче:

– Ты давай это, не кисни. Вон в ванную сходи – себя прибери. А то мать почем зря напугаешь.

Про маму я во всем этом кошмаре даже не подумал. А потом как глянул на свои штаны – вот уж и правда где мама дорогая.

– Хозяева? Дома? – в дверь кто-то громко заколотил. Я даже подпрыгнул от неожиданности.

– Степан! – через порог без приглашения шагнул незнакомый мужик. Но я его все равно сразу узнал – чисто по голосу.

«Цыган, – подумал я с ненавистью. – Это же он тогда у Акима под окном деньги клянчил».

– Пришел, значит, чертова твоя рожа, – Степан то ли хрюкнул, то ли хмыкнул, но явно, что от злости.

– Ты давай это, полегче с выраженьями, – мужик неловко замер на пороге. – Чего я тебе – сделал что? Аль вожжа с утра под хвост попала?

– Это такая у тебя благодарность, да? – Степан резко дернулся в его сторону. – Я тебя, значит, пою, кормлю, а ты на моего внука своих церберов травишь?

«На моего внука», – мысленно повторил я. Не знаю, вот если бы не вся эта дикая ситуация, то, наверное, даже с удовольствием бы.

– Да я ж тебя, шкура ты перекатная, сейчас рогом сверну, – Степан продолжал наступать, угрожающе выпятив челюсть. – Век будешь глазами через пяту зыркать!

– Да ты что, хозяин! – вжавшись в дверь, завопил гость. – Сдурел, что ли? Я к тебе с добром пришел – должок воротить. А ты вон как!

– Я как? – Степан уже натурально ревел от бешенства. – Это ты как! На, любуйся, что твои паршивые с моим волком сделали.

Цыган глянул на Албастого и тут же потупился – ну, якобы виновато. А у самого такие глаза сделались… Я же не слепой – видел! Натурально, прямо вспыхнули злобой, как у тех его волкодавов.

– Забирай свои гроши поганые, и чтобы духу твоего здесь не было! – Степан вдруг ухватил его за шиворот. – Чтоб ни ногой сюда, понял?

Я, честно, чуть сам в штаны не наложил от такого. Что уж тут говорить про того, который якобы Цыган. Якобы, потому что на цыгана он вообще ну никак не похож был. На пьяницу местного – да. А так у него даже волосы вроде белые.

В общем, я стоял – ну чисто табурет на покраске – и смотрел во все глаза на происходящее.

– Ух, аспиди́на ты ползучая! – Степан наконец отпустил вражескую рубаху и, приложив того лицом к двери (вполне себе интеллигентно), добавил:

– Еще раз своих шакалов с цепи снимешь – пеняй на себя. Богом клянусь, сниму ружье и всех до единого перестреляю.

Еще один толчок, и Цыган выкатился за дверь, проехавшись костлявым хребтом по перилам.

– Стреляй, стреляй, ирод проклятый! – приземлившись, он тут же вскочил и отбежал на безопасное расстояние: – Вот только попробуй! – и погрозил обидчику кулаком. – Только тронь их, говорю тебе! Потом наплачешься!

– Я всё сказал! – Степан разъяренно пнул дверь. – Сволочь поганая.

Не успел он и шагу сделать, как дверь снова грохнула, и в дом ворвался Аким.

– Что случилось? Степан? – лицо у него блестело, видно, от волнения. – Я звоню, звоню, а ты не отвечаешь!

– Случилось! – огрызнулся тот. – Сам не видишь?

Он махнул рукой в сторону Албастого, но Аким уже бежал в противоположную – ко мне.

– Ренат! – он схватил меня за плечи, точно как Степан, и так же испуганно встряхнул. – Ну? Ты живой?

– На Албастого напали, – сказал я как-то уж совсем жалобно и покрепче сжал губы.

Но он все равно заметил.

– Испугался? – голос Акима был полон сочувствия. – Где болит?

Я замотал головой и тут же недовольно высвободился:

– Говорю же, я – в порядке. Штаны порвал.

– А кровь? – не отставал Аким. – Ты подрался, что ли?

– Собаки, – Степан опять присел перед волком на корточки. – Я перевязал как мог, но толку. Истечет, если не зашить.

– Цыгана собаки? – Аким вопросительно кивнул на дверь. – То-то я смотрю, он сам – как укушенный выбежал.

Степан мрачно погладил волка по уху.

– Поможешь? – и вдруг странно посмотрел на Акима. Вроде и умоляюще, но с таким – ух – холодком.

Аким стоял на прежнем месте, перескакивая взглядом то на меня, то на брата, то на волка.

– Аким! – тут уже я схватил его за рукав. – Дедушка… Пожалуйста!

Да я бы и на колени встал, если бы понадобилось. Но Акима не пришлось уговаривать.

– Посмотрим, что можно сделать, – он аккуратно высвободился и кивнул Степану: – Давай на стол его. И таз ищи.

Тот сразу вскочил:

– У меня и бинты где-то завалялись. Погляжу в аптечке.

– Не надо, – Аким энергично потер руки. – В машине все есть. Сейчас схожу.

Естественно, я тоже вызвался. Сказал:

– Давайте я сбегаю. Давай, – поправился.

Аким уже на ходу хлопнул меня по плечу.

– Ты давай, брат, лучше держись. Выпей молока, чтобы успокоиться, и, ради бога, умойся. А то мама сейчас вернется – не признает.

Ласково так. Как будто я какая-то неженка с косичками и вот-вот разрыдаюсь.

В общем, добавил оптимизма. А я уже и так, можно сказать, на грани стоял. Потом еще про маму опять подумал – про ее реакцию… Скандал как минимум гарантирован. Да что там! Она меня после такого лет сто из дома не выпустит. А Марьяна еще и плешь проест. Они же если сговорятся вдвоем – никакой адвокат потом не поможет.

– Ладно, – запоздало согласился я. Но Аким уже ушел, а Степан все еще нет. Если бы не он, я бы подошел к Албастому, посидел бы рядом. За лапу бы подержал, что ли, – чтобы ему не так страшно было. Но Степан сверлил меня своими ледышками, и я, помявшись, все-таки побрел в ванную.

У Степана планировка – один в один как у Акима в доме. Даже искать не пришлось. Я зашел куда надо и сразу глянул в зеркало. Ну да, ужас. Но разве это – страшно?

«Не страшно! – подумал я, умываясь. – И вообще, пусть что хотят делают. Если Албастый выживет, я и на пожизненное согласен. Пусть нам только общую клетку выделят».

«А если не выживет? – зашептал внутри меня мерзкий голосок. – Что тогда будет?»

Я быстро набрал в ладони ледяную воду и окунул в нее лицо – так, чтобы дыхание перебить. Потом еще раз. И еще.

«Ничего. Ничего не будет, – повторял я про себя, задыхаясь. – Будет то же, что и раньше. Ничего».

Не знаю, сколько я там просидел – в тишине и неподвижности коридора, но когда дверь вдруг открылась, я даже не сразу зашевелился – так у меня все затекло. Из комнаты вывалился Степан, со стоном разминая кисти. Увидел меня, конечно. Хмыкнул:

– Сидишь? – еще и уточнил без того очевидное.

– Сижу, – сказал я и тоже тихонько застонал – так неудачно повернулся.

Степан протянул мне руку. Я уцепился за нее и кое-как встал.

– Давно сидишь? – голос был по-прежнему злым, но глаза уже добрыми.

– Не знаю, – я натужно зевнул. – Давно. С самого начала.

Он отпустил мою руку и зашагал. Потом на ходу обернулся и махнул мне:

– Пойдем перекусим чего. Небось, голодный.

Я кивнул. Потом, вдумавшись, резко помотал головой:

– Нет, я нормально. Как там… прошло все?

Степан равнодушно скривился:

– Зайди да посмотри, если хочется.

Если хочется?! Как скажет! Конечно же, я хотел. Но и не хотел одновременно. Боялся. Еще и лицо это – Степаново. Нет бы что-то конкретное изобразить. Чтобы я хотя бы понимал, к чему готовиться. Но ему же и здесь нужно со своим ансамблем выступить – кого-нибудь вымучить.

В общем, я подумал – ну и пойду! – плюнул и правда пошел. И уже на подходе к двери чуть не врезался в Акима. Он как раз выходил – руками вперед. Я резко ступил в сторону, но все равно успел рассмотреть перчатки. Как раз такие, которые хирурги во всех сериалах носят. Белые с красными пальцами.

– Как там дела? – я с трудом перевел глаза на его лицо. – Зашили?

Аким, в отличие от Степана, хотя бы остановился. Лицо у него было белым и каким-то вытянутым книзу. Как будто он сильно и долго бежал и от этого весь выдохся щеками.

– Зашили, как смогли, – сказал он глухо. – Считай, лоскутами.

У меня так пережало горло, что я не то что говорить, даже кивать уже не мог. Стоял и молча смотрел на него – как будто загипсованный.

– Теперь только ждать, – не дожидаясь вопроса, ответил Аким. – Ночь перебудет – значит, выживет.

«Ночь! – я даже оглох на секунду от ужаса. – Это сколько? Если бы оставалась хоть какая-то надежда, он бы сказал конкретно. Час-два, к примеру. А тут ночь ждать! Ясно же, чем она закончится».

Я тут же захотел убежать. Просто сорваться и убежать куда глаза глядят. Зашиться в какую-нибудь клетку, зажмуриться и просидеть так, ничего не чувствуя. Чтобы потом сразу узнать, что «всё». Как тогда мне мама про папу сказала. Сказала и сказала. Это же как пластырь сорвать. Потому что уже заранее знаешь и вроде как даже не больно. А не так, что сидишь и смотришь, как его медленно с раны стягивают. И видишь это «всё» своими глазами.

Я бы точно убежал, уже даже приготовился, но Аким в последний момент схватил меня за руку – спасибо, хоть перчатку снял.

– Если хочешь, можешь посидеть с ним, – дед слегка наклонился, и я почувствовал резкий запах лекарства. – Заодно дашь попить, если проснется.

Если проснется? Вдохновляющее уточнение! Что и говорить, деликатность – это такая, можно сказать, семейная у них черта. Но я уже даже злиться не мог, так меня всего колотило. Сказал: «Хорошо», – и пошел, не оглядываясь. И Аким тоже – вслед за Степаном. Чуть ли не побежал даже, ага. Как я понял по его характеру, он с этим пластырем тоже так… без возни предпочитает.

В комнате было тихо. И пахло как когда-то в палате – йодом и марлей. Я этот запах на всю жизнь запомнил. Страшнее только хлорка в туалете. Албастый лежал на полу, а не на столе, как я думал, – на широких пластах пеленки, какой-то весь вытянувшийся и в бинтах. У него свободной только голова была, а туловище и часть хвоста, и даже лапы – все было замотано, как у мумии. Я какое-то время просто стоял и смотрел. Наверное, хотел вот так – на глаз – определить, дышит ли. Не дотрагиваясь. А потом подумал: да какого черта вообще? Может, я и слабак, но не трус же!

Я даже не помню, как сел рядом. А потом сразу лег, так же, как и он, – вытянувшись. Я лежал, почти упираясь носом в холодную морду, и слушал, как через его сомкнутые зубы, через слипшуюся пасть входит и выходит теплый воздух. И с каждым разом замирал или, может, умирал вместе с ним, не знаю, думая, что этот воздух вот-вот закончится. Что он сейчас вдохнет и больше не выдохнет. И это теплое – то, что меня касалось, – пропадет уже навсегда.

Я старался совсем не дышать. Чтобы случайно не сбить ему воздух. И только думал – тихо-тихо, где-то глубоко внутри себя: «Не уходи».

И он оставался. Вдох и выдох – коротенький, но я чувствовал, как об него греется щека. А вторая, которая лежит на полу, наоборот, леденеет.

Где-то далеко, наверное, в прихожей, вдруг зашелестели голоса. Целая куча голосов, но все какие-то неузнаваемые.

«Наверное, мама пришла», – подумал я отстраненно. Лежал и считал: вдох-выдох. Пока не услышал такое странное «п-ш-ш». Как будто шину иглой прокололи.

Я ничего не успел понять. Не успел подумать про самое плохое, потому что тело сразу окаменело. Там этим мыслям просто некуда было двигаться!

– Албастый? – прошептал я, приподнявшись и вглядываясь. У него из носа потекла какая-то странная жижа. Так бывает, когда долго сидишь на морозе, а потом резко уходишь в тепло.

– Албастый? – я осторожно коснулся пальцем краешка его уха. Оно дернулось, как от щекотки. – Ты меня слышишь?

Он не слышал. Или делал вид. По-прежнему лежал без всякого движения. Но я видел! Видел, как у него секунду назад дернулись ресницы. Еле-еле. Коротенькие такие, вялые, как стрелки на уставших часах, но и этого было достаточно, чтобы понять – там, за ресницами, все еще была жизнь.

– Албастый, хочешь попить? – я почти сразу нашел миску, полную воды. Подтянул так близко, чтобы края касались волчьей морды. Не знаю, мог ли он почувствовать запах воды, но мне казалось, что да – может.

– Албастый, попей, – сдавленно попросил я. – Давай попей, ладно?

Голоса за стенкой усилились. Вроде начали спорить или уже даже ругались.

– Сейчас сюда придет Марьяна, – я пытался говорить бодро, но получалось фальшиво. – Так что предупреждаю, лучше попей. А то она тебе задаст!

Он как будто и правда услышал. Даже хрустнул слегка. Но не успел я обрадоваться, как тут же снова затих. Или мне вообще показалось?

– Ладно, давай так, – я взял миску и обмакнул в нее пальцы, потом вообще – засунул всю ладонь и зачерпнул ею. – Ну же, попробуй! Холодненькая!

Я поднес ему пригоршню, от волнения расплескав половину мимо морды. Думал, вот сейчас, сейчас она затечет ему в пасть, и тогда он точно зашевелится. Но волк и не думал просыпаться.

Я снова потянулся рукой к миске. Потом к нему. И, кажется, споил простыням большую половину, пока пытался его напоить.

«Ну давай же! Просыпайся!» – я уже готов был заорать от бессилия. Потом просто плюнул. Самый верный инструмент, когда хочется умереть.

– Ничего, – отставив миску, я снова лег к нему лицом, вжимаясь футболкой в мокрые простыни. – Сейчас ты проснешься, и мы положим тебя на кровать. Я тебе даже свою уступлю, хочешь? Будешь спать как король!

И тут меня понесло. Я понимал, конечно, что несу всякое и скорее всего у меня просто шок или уже вообще – шиза полная. Но я говорил и говорил. Про то, как мы с ним будем на спор есть Марьянину колбасу, в кого больше влезет, и закусывать блинами. Блины у нее – м-м-м, он таких в жизни не ел! Ну и про футбол, конечно. Когда-то ведь придется возвращаться. Заодно и его приобщим. Я ему всё-всё покажу. Все штуки, которым меня папа учил. Те же ножницы. А удар скорпиона? Сам я так и не освоил, но волк – это же не человек, а носитель высшего разума! Что ему какого-то скорпиона осилить! А скорпион в исполнении волка – это я вам скажу! Фурор обеспечен! Потом мы как прославимся – весь мир объездим. Будем колесить черт-те где и срывать стадионы. А когда наиграемся – обратно в Межу рванем. Два таких бродяги. Тут ведь его места, лес родной. А ему, как никому, гулять нужно. Дышать. Да и я с родными повидаюсь. К тому же мы не просто так вернемся! Эдакой зубастой бандой. И сразу, вот прямо с порога, пойдем и отлупим этого проклятого Цыгана по самое не хочу. Потому что собаки его – они что? Они, в сущности, ни при чем! Какое деревце, такие и яблочки. Ну, я понимаю, что животные – они не совсем люди. Зато точно как дети!

Да мы и Цыгана того трогать не будем. Помилуем! Что нам – королям? Скажем: «Жить живи, но чтобы у нас на районе духу твоего не было, усек?» И вот потом уже заживем счастливо. И, главное, долго! А шрамы… Шрамы таких, как мы, – настоящих бойцов – только украшают.

А потом я сказал – тихо-тихо – так, чтобы только ему. Чтобы он один во всем мире услышал:

– Не умирай, слышишь? Если можешь, пожалуйста, не умирай.

Я просто не знал, что еще сделать. Думал, может, хоть это поможет? Я понимал, что всё – тут уже даже молиться безнадежно. Но я не мог. Не мог согласиться. Не хотел ничего признавать.

За дверью послышались шаги. Тихо скрипнула дверь. Это точно мама. Она одна так умеет – с дверью.

– Пожалуйста, – снова прошептал я. – Ну пожалуйста…

И тут она зашла.

Я что угодно думал. Ждал, что она станет ругать. Ну или хотя бы сделает свое традиционное лицо – наскальная живопись называется. Это когда ничего не понятно, но какая-то древняя угроза все равно чувствуется.

Но мама подошла и просто села рядом – без всяких там выражений. А я сразу привстал. Не лежать же перед ней двойным трупом. И даже снова подумал – может, сбежать? Но мама есть мама – специально села так, чтобы загородить мне отходные пути. И все это – в полной тишине.

Тогда я сам сказал – первое, что пришло на ум. Наверное, оно во мне уже сильно кипело, раз так легко вырвалось. И понеслось:

– Представляешь! – весело воскликнул я. – Вот было бы чудо! Я ему говорю – не умирай, – и он берет и не умирает. А что – так ведь бывает, да?

– Ренат, – губы у мамы тут же задрожали. – Дорогой мой…

– Да при чем здесь дорогой, мам! – я свирепо отбросил ее протянутую руку. – Это что – правда работает? Я тебя спрашиваю!

– Что работает? – она смотрела на меня блестящими глазами.

Я отдаленно понимал, что, наверное, пугаю ее. И того, кто внутри, – тоже. Я же не идиот, чтобы не понимать – с ними нельзя вот так. Но сейчас даже на эти ее глаза я вообще никак не реагировал. Я продолжал говорить, чтобы хоть как-то дышать через это.

– А я даже не попросил, понимаешь? Если бы я попросил… Если бы я только успел, может, он и не ушел бы.

– Кто? – мама вдруг так моргнула… не знаю, чисто механически, что ли. Как кукла! – Кто не ушел?

– Папа! – в щеке у меня что-то дернулось. – Он так быстро ушел! Я просто не смог его удержать.

– Сынок! – мама резко потянулась и обняла меня. Я такого не ожидал и просто не отреагировал. Сидел, спустив руки в пол, безжизненно размазавшись по нему костяшками. А вот она наоборот – вцепилась в меня, как какой-то безумный краб, стискивая все сильнее и сильнее.

Я чувствовал, как ее живот упирается мне в бок. И было в этом что-то такое… неловкое, что ли. Какой-то непереносимый озноб во всем теле – то ли жжение, то ли тошнота. Я хотел отодвинуться или как-то вывернуться – подальше от этого чувства, но вдруг понял, что не смогу. На меня навалилась такая слабость! Как будто я что-то не то съел и сразу отравился. Я уже, честно, даже сидеть не мог – навалился на маму и вдавился в нее всем телом. Рот еще так открыл, широко, как помешанный, – наверное, чтобы вдохнуть воздуха. И вдруг неожиданно заревел.

Конкретно так заревел, по-настоящему. И мама тоже заплакала. Только я низко, басом – точно как Сёма, когда у него бронхит. А мама наоборот – тоненько. Так мы и сидели, обнявшись, как два дурака, и ревели, раскачиваясь. Долго-долго.

Потом, когда успокоились, мама опять начала:

– Сынок…

Мы все еще сидели рядом, но уже не в обнимку, а так – просто прижавшись.

– Ренат, – строго сказала мама. Она когда выплачется – всегда очень серьезная. – Ты ничем не мог помочь.

– А должен был! – я свирепо прошелся рукой по мокрому носу. – Папа бы мне помог. Я знаю.

Она глубоко, но прерывисто вздохнула:

– Конечно, помог бы. Как и ты – ему. Но есть вещи, которые от нас не зависят. Просто происходят, и всё, хотим мы того или нет.

«Старая песня, ля-ля-ля», – я издевательски хмыкнул. Но тут же кивнул, вроде как соглашаясь, чтобы она опять не расстроилась.

– А от кого зависят? – спросил я больше для протокола.

И выразительно добавил взглядом: «Вот только не надо сейчас про Бога!»

Но мама молодец – бывает очень понятливой, когда надо. Наверное, почувствовала, что это – тот самый момент, потому и промолчала.

Но я все равно хотел объяснений. Хотел услышать ее версию – почему? Она же тоже так думает, нет? Что это я виноват. Ведь это же я потащил его на тот стадион. И дал ему пропасть. Исчезнуть вот так – бесследно. Теперь еще и волка угробил. Дубль два, называется. Конкретный такой сиквел.

– Мам, от меня одни несчастья, понимаешь? – выпалил я. – Может, это проклятье, а? Почему все вокруг меня умирают?

Она снова потянулась к моей голове. Погладила, как маленького:

– Ты ни в чем не виноват.

– А Катька? – вдруг выпалил я. – Мы же даже не попрощались.

Я не собирался о ней говорить. До сих пор вспоминать не хотел – так это было невыносимо. Но вот сказал же, дурак такой. А все почему? Потому что мне если уж умирать, так на всю катушку надо. Чтобы со всеми возможными муками!

– Ренат, ну ей-богу, – мама вдруг порозовела, точно от злости. – Уже сколько мы пережили, а ты все из-за какой-то ерунды страдаешь.

Я вытаращился на нее, как не знаю кто. Ушам своим не поверил! Она правда так сказала? Это Катька, что ли, ерунда?

– И потом, – как ни в чем не бывало продолжала мама, – север – это еще не конец света. Есть же телефон. Интернет! Хоть сутками сиди – мне не жалко. Ну в самом деле!

– Мама, ты что, – испуганно прошептал я. – Какой интернет?

Я реально испугался. Подумал, что у нее от переживаний вообще все лампочки в голове лопнули. Я слышал, такое тоже бывает!

– Смотри-ка, – она вдруг вскрикнула. – Кажется, очнулся?

«Очнулся?»

Но я уже и сам видел. Он и правда лежал с открытыми глазами и совсем не моргал. Просто смотрел, как будто заглядывал во что-то. У меня в тот момент все внутри, кажется, оборвалось. И сердце, и желудок – все куда-то в ноги ушло. Я мельком посмотрел на маму, надеясь понять: я правильно думаю? Открытые глаза – это же не обязательно хорошо. Особенно когда такие – остекленевшие.

Но мама вела себя как лунатик. Сидела себе, улыбалась задумчиво.

Я кое-как собрался и через силу протянул к нему руку – осторожно потрогал полоску на морде. Обычно она у него белая, но сейчас была бурой и запекшейся.

– Албастый! – тихонько позвал я.

И тут он чихнул. Совсем слабо, но я же не глухой. Натурально так тявкнул, как он один умеет.

– Албастый, – я переместил пальцы ему на нос. Пощупал. Мокрый.

Он снова чихнул, лениво вывалив язык, и не знаю, случайно или намеренно, но проехался им по моей руке. Нет, он точно меня лизнул! Тут вообще без вариантов.

– Ах ты! – тут я уже целиком уткнулся лицом ему в морду. – Хороший… Живой!

Я еще что-то там шептал, смеялся даже, лишь бы снова не заплакать.

Мама тоже меня поразила. Пристроилась и давай этого барона чесать. Прямо через бинты, по пузу. А он, главное, лежит кряхтит. Глаза закатил – от удовольствия.

– Живой, живой, – повторял я, счастливо вдыхая запах шерсти. Она невообразимо воняла – кровью и еще чем-то ужасным. Но я вдыхал и вдыхал, как какой-то дорогущий аромат. Потому что все это пахло еще и жизнью. Надеждой. И немного чудом.

И правда ведь – чудо! Я ошалело помотал головой, проверяя, не сплю ли. Нет, голова была ватная, но на месте. И Албастый был рядом. И счастливая мама тоже. Я давным-давно не видел, чтобы она чему-то вот так по-настоящему радовалась.

И вдруг до меня дошло. Как-то сложилось все – ее слова и мое непонимание – в одну картинку.

– Мам, – позвал я хрипло, – так что ты там про север говорила?

И как у меня только ума хватило – понадеяться. Я же знал, понимал, что нет – тут другое. Она другое хотела сказать! Но на какую-то секунду я и правда – просто забыл о плохом. Забыл и поверил, что да – случается. И если с Албастым сработало, то, может, и здесь – прокатит.

У меня там такого в голове намешалось! И да и нет, называется. Я ведь не какой-то там наивный. Прекрасно понимаю, что черное и белое – это как минимум теорема. Раз сейчас хорошо, значит, скоро будет плохо. А чудо – оно вообще – под жизненным вопросом. И даже если случается, то не навсегда. Поигрались, как говорится, и хватит. Ну потому что! Бог-то один, а нас много. И чудес на всех не напасешься!

В общем, та секунда ожидания, пока мама открывала рот, чтобы заговорить, показалась мне вечностью. А потом она все-таки сказала:

– Ну, не совсем уж север. Петрозаводск. У Катиного папы там брат родной живет. Так они сразу после всего и уехали.

– Все? – я с трудом облизнул пересохшие губы.

– Все, – мама кивнула. – Даже Тусю с собой забрали. Я разве не говорила?

Я через силу помотал головой. Туся – это Катькина кошка.

– Ренат, ну ты что? – мама улыбнулась мне сквозь слезы. Сквозь мои слезы. Я их и смаргивал как мог, но они опять набегали.

– Так она жива? – спросил я уже совсем невероятное. Быть того не может. Жива?

– Ну что за ужасы ты говоришь? – мама шутливо замахала на меня руками. – Конечно, жива. Что с ней сделается!

– Да, – я сидел, как пьяный, слегка покачиваясь. Взад-вперед. Взад-вперед.

– Ренат, – мама что-то заподозрила. – Шел бы ты в постель, а? Отдохни. А я тут посижу, хочешь?

– Нет, не хочу, – ответил я откуда-то из потустороннего мира. Сердце стучало так громко, что у меня, кажется, заложило уши. И глаза. И нос. Я вообще перестал чувствовать.

– Ну что за ребячество? – уже окончательно завелась мама. – Тебе нельзя такие нагрузки…

А я и правда улыбался. Сидел, как псих, и улыбался. Рот так растянулся, что, кажется, сполз с лица и сам себе не давал говорить. Но я это как-то пересилил. Собрал в кучу – и его, и себя. И эту радость сумасшедшую. Просто ради мамы собрал, чтобы больше ее не пугать. И сказал так – твердо. Чтобы она четко поняла – я не просто так, а по-взрослому:

– Можно, мам. Мне теперь все можно. Обещаю.

Вот Катька вроде умная местами. Но временами – ну такая дуреха. Я ей так и написал после того разговора по скайпу: «Вот ты все-таки глупая женщина, Катя!!!» Правда, еще смайлик поставил. Думал разрядить обстановку. А в итоге что? Да ничего! По крайней мере хорошего.

И вот как быть? Если даже простые слова до нее не доходят. Я же объяснял – так и так – связь плохая, может оборваться. Это она там в своем Петрозаводске сидит на всем готовеньком. А у нас тут как-никак деревня. Да еще такая глушь! Пусть вообще спасибо скажет, что Степан на домашнюю сеть расщедрился.

Но тоже – вот человек. Не договориться! Пока роутер выбирали – чуть не подрались. Аким смеется. Говорит, мы – два сапога пара. Ха! Где там сапог, покажите? Там в лучшем случае валенок! Ну правда, взрослый мужик, а наи-и-ивный!!! Наслушался бреда, который ему очкарик в салоне втирал, типа берите AВSL, зачем вам этот сетевой кабель. Я говорю, мол, затем! Это TP-Link вообще-то, если ты слепой. И я читал, что для большого дома надо брать именно такой – двухантенный. Там и скорость солидная, и покрытие хорошее. В любой точке доступ будет. Но Степану разве что докажешь. Если у него какой-то консультант умнее родного человека. Главное, еще с таким презрением… мол, это – Китай. Так и что, что Китай? Они, между прочим, одни из первых в области прорывных технологий. Нет, я не спорю – Asus тоже молодцы. Но Тайваню до наших китайцев, как говорится, еще свистеть и свистеть!

В общем, ай, долгая история. Но из-за этого телефонного кабеля у нас теперь вечные косяки. Не сеть, а одно название.

А Катька этого не понимает. И вот придумает же себе. Небось решила, что я специально отключился, чтобы ногу не показывать. А что мне – жалко, что ли? Тем более никаких комплексов у меня уже давно нет. Ну, может, и есть что остаточное, но в целом я спокоен. Раньше я за эту ногу все время цеплялся. Особенно головой. Ну вот не мог я смириться с тем, что она у меня теперь – такая. А потом… не знаю. То ли из-за событий этих, то ли еще что, но у меня мир просто на глазах поменялся.

Был такой момент, когда я думал, что уже всё – папа умер, волк умер – короче, полный беспросвет. А оказывается, не полный. И можно дальше жить. И даже радоваться чему-то. Вот Албастый у нас выжил. Это что – не радость? Да вообще счастье! А нога… Ну, не повезло, да. Так что теперь? Некоторые вон без рук без ног живут и умудряются же. Еще и детей себе заводят. Не знаю как, но такие случаи уже точно были!

Я ему, протезу в смысле, так и сказал – ты мне не мешаешь, а я тебе, окей? Ну а что бодаться-то, раз уж мы с ним теперь в одном теле. К тому же тут как… Даже любить друг друга не обязательно. Это нога у меня навсегда, а протез – так, временно. То коррекцию делать, то вообще менять надо. Короче, как в некоторых семьях: пожили-пожили и разошлись. Не сошлись характерами.

И это даже хорошо, кстати. Сейчас вон столько штук крутых развелось – с какими хочешь наворотами. Только деньги давай! Я вот себе на первое время уже одну накладку присмотрел. Такая крутая – обалдеть можно. С татуировками! Я ее как увидел – сразу понял – ну всё, живем, ребята. Своим больничным фоток в мессенджер накидал. Ну интересно же, что скажут?

Михеич сразу одобрил, а Тишка написал: «Не знаю, но, по-моему, змея – это уже выпендреж». Выпендреж? Ну-ну! А кто себе крюк вместо стопы хотел?

А Димыч – тот вообще ничего не ответил. Не знаю, то ли у них в Харькове тоже со связью беда, то ли он сам – в депрессии. Я уже даже инструкцию для него сочинил. ЦУ, так сказать, как и чем с этой заразой бороться. Выслал. Ну и ссылок всяких накидал – по его теме. Ручные, кстати, еще круче делают. Там у некоторых даже ногти есть!

Маме тоже думаю показать. Она меня, конечно, живьем съест за такое. А если нет, так Марьяна потом доварит. Но у меня на этот счет еще один козырь припасен. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало – вот какой!

А Катька такая забавная. Первое время вообще ничего не спрашивала. Как будто и не было той ноги. Войны. И папы моего. Но это только поначалу. А потом всё – прорвало плотину. Ее же надо знать – эту Варвару. Она любопытная – жуть. А уж какая болтливая!

А я это дело как раз и знаю. Поэтому и сказал вот так – в лоб. Дескать, давай уже, не мучайся. Спрашивай!

Ну она и спросила! Я за два часа, клянусь, даже слова не проронил. Простое «угу» не смог вставить – так она тарахтела. Сначала про себя рассказала (говорю же, она прошаренная, у нее с тактикой вообще проблем по жизни нет), потом уже за меня взялась. Но и то – нежненько. Можно сказать, издалека. Про папу спросила – типа как там мама? Еще про близнецов. Рассказала, что у них в соседнем подъезде тоже есть парочка. И что она каждый раз, когда их видит, – плачет. Так по нашим скучает. А я сказал (успел каким-то чудом, пока она дыхание переводила), мол, чего реветь – садись да приезжай, нам как раз скоро нянька понадобится.

А она что? Пообещала, что приедет. Правда, не сейчас, зимой. Пока ей, видите ли, некогда – надо к школе готовиться.

Нет, я, можно сказать, отношусь с пониманием. Занудство – это же страшная болезнь! Причем хроническая.

И потом, школа есть школа. Я и сам к ней готовлюсь. Сходил как-то раз с Кешкой – позаглядывал в окна. Всё – считай, подготовился.

Но если серьезно, меня эта тема немного напрягает. Не так, как всех, – типа химия, геометрия, да и вообще – лень. Нет, мне не лень. Я просто пока не придумал, как мне волка одного оставить.

Уже и Катьке про это рассказал. Ну, чтобы она представляла – как мы с ним теперь живем. Я и сам до сих пор не привыкну.

Во-первых, из-за Степана. Он же встает ни свет ни заря. И начинает по дому ходить, топать. Это в лучшем случае. А в худшем – топать и петь. Я не шучу сейчас! Он реально поет разное. И вот не скажешь же никогда. С виду такой мрачный. Бывает, слова из него не вытянешь. А петь, получается, любит. И главное, на весь дом. Тут уже хочешь не хочешь, вставать приходится.

Мне еще в одно не верится. В то, что мы все вместе живем – я, Степан и волк. Ну, на Степановой половине. Так быстро все закрутилось, что я уже и не знаю, когда началось. Кажется, в тот вечер, когда мы Албастого спасали. Уже спасли, получается. Мама тогда сказала:

– Ты весь день на ногах. Немедленно ложись в постель.

А я сказал:

– И не надейся. Я с ним останусь.

Ну правильно, я же тогда еще не знал, что он поправится. Была надежда, но смутная. Так что я бы по-любому не ушел, даже если бы меня цепями тащить стали.

Но Степан вдруг сказал:

– Так и оставайся. Места много – найдем, где тебя разместить.

Помню, первую ночь я внизу на диване спал. Все вскакивал, проверял, дышит ли. И вторую, кажется, тоже. А потом Степан уже сам возмутился. Сказал: долго ты по диванам мыкаться будешь? Ложись в отцовской комнате. А я без тени сомнения, естественно. Ну в отцовской, и ладно. Мало ли что там за отец проживал. Потом как зашел… А там реально папина комната. В смысле, моего папы. Шкаф с его одеждой. Фотографии кругом. Икона какая-то.

Но про фотографии эти я вообще не понял. Спросил даже – это что, для меня? Ну, может, Степан их специально повесил, я же не знаю. А он такой:

– Да уж сто лет как висят.

Короче, как всегда – так ответил, что ничего не понятно. Но Аким мне потом все объяснил. Что Степан, оказывается, моего папу сильно любил. И папа его тоже. И они всегда, вот просто по жизни были вместе. Ну такие – родственные души, называется. А потом папа уехал и больше не приезжал. Поэтому Степан до сих пор не может смириться с тем, что его больше нет. Ни себя, ни его простить не может. Как я понял, из-за того, что они даже не попрощались.

А я слушал тогда и удивлялся – это же про меня как раз! Про нас с папой. Я ведь тоже одно время просто с ума сходил. Чуть ли не ненавидел себя за него. За то, что он ушел вот так – молча.

Я еще подумал: «Ничего себе совпадение! Может, и мы со Степаном – родственные, раз так похожи».

И решил ни о чем его больше не спрашивать. Захочет – сам расскажет, почему про папу молчит. А он расскажет – гарантирую! Рано или поздно не выдержит. Я же его чувствую!

А еще мне с ним и правда – так легко! Легче, чем с Акимом. Даже с мамой сложнее. Не знаю, может, потому что я – папин. И это как-то по крови передается. Но с тех пор, как мы перебрались к Степану, я прямо весь успокоился. А когда Албастый выздоровел, так вообще. Я с ним тоже, можно сказать, зажил. Помню, как Марьяна завопила:

– Никаких волков в моем доме! У него же блох – тьмуща.

Это когда я восстал против того, чтобы Албастого снова в клетку переселять, а самому, получается, обратно возвращаться. Вот я уверен на сто процентов, что это мама Акима подговорила. Я ее знаю! У мамы просто принцип такой – дети должны быть там, где родители. Безо всяких: «Можно я сегодня переночую у Коли?» Ну, или у Оли, если бы я был постарше. В общем, мама хочет, чтобы я всю жизнь был при ней. А я что? Я – мужчина. Мне сам бог велел покорять новые горизонты. А какие могут быть горизонты, когда мама их собой загораживает?

Но тогда я подумал: «Ладно, толку-то сейчас спорить. Но вот когда мне будет шестнадцать!» И сказал:

– Окей. Я вернусь, но только если вместе с Албастым.

И, глядя на их поверженные лица, торжественно добавил:

– Всё! Это мое последнее слово!

Вот тогда-то Марьяна и завопила. Еще, главное, близнецов приплела:

– Да вы сдурели, что ли, – такую зверину в дом тащить? Здесь же дети!

Хотя я вот просто уверен – предыдущие блохи ее волновали гораздо больше. Потому что детям что? Они же Албастого любят! Особенно Ерёма. Он с первого дня, как увидит, – сразу орет:

– Бабастый, Бабастый, иди покусай.

Покусай – это в смысле покушай. А так-то он и сам не прочь его покусать. Особенно за нос любит. Хорошо хоть мама ни разу не видела. Она бы нас тогда сама – всех съела.

В общем, мы там спорили, считай, до крови. Я даже орал, кажется. Мол, откуда такая бесчеловечность? Ну да, поправился, так что теперь – его на улицу выгонять, как собаку?

А Аким так ехидно – вообще-то он и есть собака, только гораздо хуже. Нормально, да? В общем, я там разошелся! Вплоть до того, что хотел из дома уходить. Но тут приехал Степан.

Он вообще каждый раз так удачно появляется. Как будто специально за углом стоит – выжидает, когда же ему явиться. Я уже, грешным делом, думаю, может, за ним проследить? Вдруг он и правда такой? Типа Бэтмена, спешащего на выручку угнетенным? Правда, тогда он наоборот сказал:

– Что за ля́монт[5] вы подняли? Особенно ты, Ренат.

Я прямо опешил. Думал, он поможет, а тут какие-то наезды пошли.

Хорошо хоть я ответить не успел. А он, оказывается, еще не договорил. И потом сразу продолжил:

– Тебе что – плохо у меня живется?

Еще с такой обидой!

А я ему так примирительно:

– Хорошо живется. Очень даже!

А он опять – с наездом:

– Так и не выступай! Живи себе спокойно.

Мама тут же попыталась вмешаться. Но я ее опередил:

– А волк? Ему тоже можно?

Степан посмотрел на маму и только руками развел. И тогда я сразу понял, что всё – победа осталась за нами.

– Вот вам и вырастили! – подытожила Марьяна. – Что хочет, то и делает. Из деда веревки вьет!

А я и не спорил. Степан же и правда – мой дед, пусть и не совсем родной, если по факту. И мама тоже такая:

– Ренат, ты еще раз подумай. Нехорошо это – вот так человеку на шею садиться.

– Он мне не мешает! – крикнул Степан откуда-то с крыльца.

– Вот видишь, мам, – я самодовольно кивнул. – Мы не мешаем.

Она только вздохнула.

А я опять – чтобы уже окончательно ее сломить:

– Скоро малыш родится. Он по ночам кричать будет. А мне доктор высыпаться прописал.

И тут она сразу согласилась. Как говорится, подло, но действенно!

А вот Марьяна оказалась самой непробиваемой. Явилась к нам вечером с какой-то торбой (она все сумки так называет). И заявила с порога:

– Так. Ставь мне его в ванну. Сейчас будем вшей изводить.

И Степан мне такой: «М-м?» – ну, посмотрел так – чуть ли не испуганно. Сам-то я, конечно, с первых минут понял, о чьих вшах идет речь. Не о моих же. Но все равно немного напрягся. А волк мой так вообще. Я потом захожу, а он уже весь мокрый стоит – облезлый такой, с пеной на голове. И глаза – в каждом по пять копеек. Ну ясно, кто его когда мылом мыл. Особенно таким вонючим.

А потом что творилось! Когда он сушиться начал! Мы его, конечно, и сами вытерли, как смогли. Но шерсть – это же не волосы. Она такая плотная стала, свалявшаяся. Но он как пошел по всему дому носиться – сам ее распушил.

А Марьяна за ним. И кричит:

– Угомонись, ирод. Сейчас все швы себе повскрываешь.

Швы там уже давно зажили, конечно. Но мне все равно стало приятно – эта ее забота. Я тогда окончательно понял, какая она у нас хорошая.

И все остальные тоже.

Я как подумаю иногда… Ну правда! Как они вот так согласились, чтобы волк – и прямо в доме? Может, до сих пор считают, что это – временно.

Хотя, как по мне, там все давно очевидно. Ну, эта наша вечная связь.

Тут как… Я утром проснусь, а он рядом сидит. И смотрит! Я поначалу пугался. Думал: что он делает? Может, съесть меня хочет. А потом постепенно привык. Я же понимаю – какое съесть? Он за меня теперь и жизнь отдаст, если понадобится.

И Степан так говорит. Что волк если уже выбрал кого, так это значит навсегда. И не важно, что человека. Они, волки, в этом плане на редкость демократичные. Им расовые отличия вообще побоку.

А еще так интересно. На прошлой неделе случай был. Мы с Кешкой и Борькой рыбачить ходили. Недалеко тут, на речку. И я что-то так нарыбачился, что даже подстыл. А к вечеру вообще – заболел натурально. Температура, горло – по полной программе. И вот, значит, картина. Лежу я такой в постели, делаю вид, что умираю. Нет, мне и правда плохо было. Но картина, что называется, маслом – трагическая. И тут этот заходит – товарищ мой Хвост. Сел и смотрит. А я уже понимаю, он не просто так – явно чего-то хочет. А чего – понять не могу. Я тогда еще только осваивался.

В общем, он сидел-сидел, а потом вдруг как выгнется. Я прямо перепугался. А потом смотрю – на ковре какой-то слизкий комок. Это он так скромно стошнил кучкой. А тут как раз Степан пришел – меня проведать. Я ему показываю, мол – Албастый что-то съел не то. Может, ему уголь дать? А Степан как захохочет. Говорит, это он тебя покормить решил.

Фу, да? Но оказывается, у волков так принято. Они своих болеющих сами подкармливают. Съедают мясо, а потом назад его – непереваренным – чтобы больному все витамины достались.

Ну, я, понятно, от такого обеда с радостью отказался. Но в целом был польщен. Как он обо мне позаботился?!

А самое главное то, что у нас это взаимно. Я теперь без него – никуда. Даже в магазин беру. А то сидит один – воет. На почту вон недавно ходили. И в кафе. Я его, понятно, у входа привязал. Объяснил – раз собакам нельзя, так и волкам, получается, тоже. И, главное, такой выхожу – весь напряженный, а он ничего – сидит и ждет. А вокруг уже людей! Мелочь преимущественно. Им же, конечно, интересно. Это взрослый пройдет – подумает – лайка обычная, а дети – они сразу понимают, что волк. И прямо на шею к нему лезут – комары эти.

А мне что? Мне это даже льстит немного. И не немного! Если уж совсем начистоту, то я такие моменты просто обожаю. Во-первых, все внимание на него. Ну, логично. Когда есть волк, протез уже никому не интересен. Во-вторых, даже если на меня – все равно круто. Типа я такой ветеран войны, а это – мой боевой товарищ. Мы же с ним даже хромаем похоже. А уж если завоем…

У меня пока не то чтобы прямо ах получается. Чтобы прилично вабить[6], это надо очень долго учиться. Но я стараюсь. Беру у Албастого уроки вокала, так сказать. И Степан помогает. Он в таких делах вообще – профи.

Может, я и позер, да. Но только слегка! Да и кто бы на моем месте не хвастался? Это только Степан понимает, где ты вабишь, а где просто кривляешься. А баба Люся, которая почтальон, или Кешка с Борькой – они каждый раз под таким впечатлением! Ну, когда мы ходим вот так по деревне и на своем разговариваем!

Нас в Меже уже все знают. Взрослые так даже не удивляются. Ну волк и волк. Тем более Кареев. Степан тут, оказывается, и царь и бог. Полдеревни работой кормит. А вторая половина у него же ворует! Аким по этому поводу с ним вечно ругается. Мол, распустил этих пьяниц. Скоро всю ферму по камням разберут. А Степан только ворчит. Дескать, моя ферма – что хочу, то и делаю.

Но я думаю, не такой он дурак, чтобы ничего не замечать. Да и вообще – умный. У него вон поставки по всей области. Овощи, саженцы. Все он прекрасно знает! Просто не жадный. Я сам однажды слышал, как они с Борькой… кхм-кхм… профилактически беседовали. Степан ему говорит, мол, нужна тебе картошка, так ты ко мне приди – я тебе целый мешок насыплю. А будешь с поля таскать – отцу скажу. Еще и вожжами от меня по заднице схлопочешь. Но это он так – скорее для порядка. А сам вечно им то помидоры, то рассаду без всяких вопросов дает. Ну, потому что соседи.

И они нас тоже, кстати, угощают – мед там разный приносят, рыбу, бывает. Недавно вон с Албастым к Нинке зашли – Марьяна нас за ребрами для борща послала. Так эта прямо зашлась вся. Как завопит на весь магазин:

– А, Ренатик! Ходи, я вам тут мясца припасла.

Ой, ну Ренатик и Ренатик – я уже на такое даже внимания не обращаю. Тем более когда Албастого мясом балуют. А она реально – полтеленка ему там отвалила. Ну, может, не пол, но я еле дотащил этот пакет. Хвостатый потом пару дней объедался.

А Кешкина мама! Она, когда Албастого погрызли, специально в Минск ездила за лекарствами. В Витебске нигде не было, так пришлось туда лететь. Нет, ну она не только с этой целью. Там у нее еще и командировка какая-то наложилась. Но сам факт! Привезла ведь. Доброе дело сделала.

Да что там! После того случая вся деревня на ушах стояла. Многие приходили, спрашивали, чем помочь. А дядя Алик – это Борькин папа – вообще молодец – предложил Цыгана со свету сжить. Ну, образно говоря. Типа заставить его из Межи уехать. Но Степан как-то странно себя повел. Сказал – да бог с ним. И всё. Как будто ничего и не было.

А как же не было, если у Албастого теперь шрам на шее – в мою руку толщиной. Ну, чуть меньше, конечно. Но все равно страшно. Я как вспомню его тогда… Как он лежал и умирал. Даже представить страшно. Если честно, то я и не хочу. Не хочу даже думать, как бы я теперь без него жил.

Я вот Катьке тоже объяснить пытался. Что это за дружба такая. Но, как ни объясняй, она все равно до конца не понимает. Я и сам иногда не верю. Кажется, не может быть, показалось. Но нет, все реально. Я посмотрел – он сделал. Он посмотрел – ага, ясно. Я даже не задумываюсь – сразу понимаю, ему вот то-то и то-то нужно.

Степан говорит, это – прикосновение. Оно так работает. Якобы у нас теперь пожизненная телепатическая связь. Звучит как бред, согласен. Но круто же, да? Это вообще, получается, какая-то магия.

Меня, кстати, это особенно в Катьке обидело. Я же ей столько всего рассказал! Считай, из души вырвал. А она, неблагодарная, так себя повела. Прямо по-свински! Тем более, я уже объяснял – это не моя вина. Это все кабель!

И, главное, я ведь не сразу понял – чего она вообще молчит. Ну, подождал день-другой. Тишина. Ладно, думаю, напишу. Ну и написал. Вот ту ерунду – про глупую женщину. А она мне тут же пишет в мессенджер: «Сам дурак!» Тогда уже до меня дошло, что это не просто так, а целая драма. И, если честно, так разозлился! Подумал – ну и дуйся, коза ты такая. А потом походил-походил и остыл.

Вот тоже – обалдеть. Раньше я бы еще недели две отходил. Тотальный игнор устроил. Да у нас такое уже сто раз было! Поругаемся и полгода не разговариваем. А потом вдруг встретимся, привет-привет, и как ни в чем не бывало дальше общаемся. Но тут я подумал – какие полгода, вы что? Я же еще недавно думал, что ее уже нет. Что она где-то там уже пылью покрылась. И никакое «привет, как дела» нам уже точно не светит.

А тут из-за какой-то глупости и так молчать? Да не стоит оно того. Главное, чтобы тот, кого ты любишь, был жив. Вот что важно.

В общем, я плюнул и все это ей написал. У меня к тому же и повод добавился. Я там такое письмо забабахал! Целый трактат. Ага, «Ода родам» называется.

Может, и приврал чего. Я же от страха даже половины не запомнил! Но Катька эти темы больше сахара любит. Как пристала – а как то было, как это – пришлось вспоминать. Я даже сейчас от одной только мысли вздрагиваю. Особенно от того воя, который меня разбудил.

А я же и не понял сразу, что происходит. Вскочил как ошпаренный. Думал, Албастому плохо. Смотрю, нет – спит. Это тоже – отдельная история. Волк называется. Казалось бы, дикий зверь – должен от малейшего шороха вздрагивать. Ага. Это я всю ночь только и знаю, что вздрагиваю – от его храпака. Говорю, ты, наверное, в прошлой жизни был лесорубом. Ну правда, чтобы волку так храпеть! Прямо как перфоратор. А Марьяна говорит, это у него после наркоза еще, остаточное. И молоком с медом отпаивает. Степан ее за это каждый раз пилит. Мол, что ты с ним возишься, как с котенком. Оборзеет, потом из дома не выгонишь. А она смеется. Ну, понимает, наверное, что это уже на грани фантастики. Что и говорить – мудрая женщина.

И, кстати, раз уж про женщин… Я, если бы раньше знал, как у них это всё… ну… бывает, маму бы на руках носил. Нет, не в прямом смысле, конечно, но таким козлом, как раньше, точно бы не был. Прямо вспоминать стыдно, как я ее своим нытьем изводил. Типа я – старый солдат и не знаю слов любви. Хах, солдат. Вот кто здесь солдат – так это моя мама. Четырех детей родила! Да если бы мне что-то подобное пришлось, я бы и первого раза не пережил. Это же как войну пройти! Ну, судя по тому маминому виду.

Нет, я, конечно, всегда подозревал: анатомия – страшная вещь. Но чтобы такое! Мы как-то с Катькой смотрели фильм «Изгоняющий дьявола». Еще мелкие были, но я, кажется, на всю жизнь запомнил, как та девка, ну, главная героиня, орала. Так вот мама кричала ничем не хуже. Еще сильнее даже. С подвываниями.

А я же ее самый первый нашел, получается. Залетаю в комнату, а она на полу лежит, стонет. Я и сам испугался – ужас как. Как-то не сопоставил, что к чему. И давай трясти – мама, мама. Думал, может, колики какие. Или вообще – аппендицит. А она мне так сквозь зубы:

– Акима зови!

Я и побежал. И, главное, про аппендицит этот. Бегу и думаю – что теперь будет-то. Это же ее в больницу надо везти. А какая больница ночью? К тому же до нее пилить – будь здоров. Мы когда к протезисту на профилактику ездили, я даже поспать успел.

А Аким тоже… Сначала испугался. Может, спросонья, не знаю. Я с ним особо не церемонился, пока будил. И потом, когда по коридору шли, он все охал – мол, что это за напасти. А вот потом уже, когда маму увидел, – сразу обрадовался. А я наоборот – разозлился. Подумал: «Нормально! Человек страдает, а ему весело».

Так это я все еще про аппендицит думал. Переживал, как ее довезти. Но когда Марьяна прибежала и меня выставила, я уже понял, что никакой больницы маме не светит. И завопил через дверь, что это незаконно – резать человека без анестезии и по ним двоим тюрьма плачет. Ну, я просто очень за нее испугался. Вот и скатился в неадекват.

А Марьяна высунулась из-за двери и как зашипит на меня:

– Ты чего кричишь, как чумной? А ну марш спать!

А я на нее:

– Ага, разбежался. Вы тут над мамой издеваться будете, а я спать, да?

А она мне со вздохом:

– Ну кто издевается? У Акима руки – золото. И не таких принимал.

А потом перекрестилась и шепотом:

– Даст бог, легко родит.

Ну вот тогда я и понял, что никакой это не аппендицит. И даже успел подумать – лучше бы это был он, чем вот это. Как-то я не был готов к тому, чтобы снова становиться братом!

Хотел даже за волком сгонять – чтобы не так страшно было. Но Марьяна вдруг снова выскочила и попросила не уходить далеко – на случай, если Акиму понадобится помощь. А сама побежала за паром. За каким паром, я не понял. Да и зачем мне это? Меньше знаешь, крепче спишь. Может, для стерильности или еще чего. В общем, я сел под дверью, как тогда, когда Албастого зашивали, и стал ждать. Еще и уши закрыл, чтобы не слышать маминых криков. И вроде как уснул от ужаса. А проснулся, когда Марьяна потрясла меня за плечо. Она так улыбалась! Как будто в нее вселился клоун-убийца. Ну или еще кто-то жуткий. Я, может, и струхнул слегка. Резко так на нее:

– Ну чего? – насупился.

– Чего-чего! – она шутливо отвесила мне подзатыльник. – Иди уж любуйся на красоту, братец кролик.

А я идти вообще не мог. Так меня эта ситуация всего расшатала. Кое-как до маминой кровати дошлепал. Стал такой и стою – слова сказать не могу. Смотрю, как она этот сверток к себе прижимает.

А мама такая счастливая – не передать. Там вся комната вокруг нее светилась. И даже люстра!

– Ну, поздравляю, брат! – Аким дружески похлопал меня по плечу. – Ты давай особо не засиживайся. Им отдыхать нужно.

Я даже не слышал, как он ушел. Просто натурально оглох от потрясения.

– Ренат, – мама сделала мне какой-то знак. Улыбнулась. Я так понял – просила подойти ближе.

Я прямо интуитивно почувствовал – сейчас она его мне положит! И сразу отступил. Ну, просто это было ожидаемо. Как тогда с близнецами… Но там хотя бы больница была. И папа тоже был – рядом.

– Хочешь посмотреть? – спросила мама и сама посмотрела. С таким умилением, что я тут же почувствовал себя худшим человеком на свете. И кивнул, не сказать, правда, что радостно.

– Вот, – она вытянула руки так, чтобы мне было видно лицо. – Правда красивая?

«Красивая? – я ошалело уставился на желтый чепчик с кружавчиками. – Это разве не мальчик?»

Ну, я понимаю, что вел себя как душевнобольной. Но меня, знаете ли, тоже можно понять – с такими вот потрясениями! Я как-то и не спрашивал никогда. Почему-то был уверен, что там у нее мальчик.

– Красивая? – мама еще сильнее вытянулась мне навстречу.

– Очень, – каркнул я в ответ. – Чем-то на гнома похожа.

– Ну ты скажешь! – хихикнула мама. – На гнома!

Но я молчал. Просто стоял и смотрел. Не мог от нее оторваться. Такие крошечные ручки. И глаза – как два синих зернышка. Даже вроде прическа есть. Зачем тогда этот дурацкий чепчик нацепили?

– Она на меня смотрит, – сказал я вдруг. – Ничего себе.

– Тебе кажется, – засмеялась мама. – У таких маленьких взгляд еще не фиксируется.

Но она точно смотрела! Чуть ли не в упор. Как будто проверяла – моргну я или нет. И я моргнул, конечно. В глазах так чесалось, как будто туда песка насыпали.

– Я пойду, – вырвалось у меня. – Аким сказал, вам спать надо.

– Подожди, – мама тронула меня за плечо. – А как мы ее назовем?

Я удивился, конечно. Хотел пожать плечами и сказать – как хочешь. Твоя дочь – ты и называй. Но потом посмотрел на маму – как блестят ее глаза, и меня словно током ударило. Как будто она и правда откуда-то сверху упала – эта мысль. Что вот он! Это и есть – тот самый момент, когда можно все сделать как надо. Сделать правильно.

Я так напрягся, что почти заставил себя улыбнуться. Пробормотал:

– Да что тут еще думать?

Мы оба почти синхронно наклонились – к этому чепцу. Я медленно поводил глазами, изучая круглое лицо с непонятным носом, сгорбленным и широким – конкретная такая картошка. И то, как она морщила губы и хмурила брови, – все это было другим, совсем другим и непохожим. Но мама так умиротворенно вздохнула. И я почти сразу сказал очень уверенно:

– Ты сама посмотри… Это же его копия!

Лето было долгим и жарким. А потом вдруг раз – и в один день закончилось. Не сказать чтобы я уж очень страдал по этому поводу. Вообще-то дождь я даже больше солнца люблю. Особенно здесь – в Меже. Во-первых, грибы. У меня прямо кожа горит, так я за ними рвусь. Мама все удивляется, откуда во мне это. А я злюсь – ну просто до чертиков. От верблюда! Как будто она не помнит, что у нас папа таким был. Ну, грибником-фанатиком. Осенью так вообще пропадал без вести – в этих своих лесах. А мама то ли правда забыла, то ли делает вид. Чуть ли не говорит своим видом: «Папа? Какой папа?»

А словами так вообще – почти никогда. Ну, если кто при ней на Сашку скажет, мол, папина дочь, тогда уже… Кивнет там или скажет: «Да, похожа». Но на этом всё. Ни слова, ни полслова лишнего.

Я, было время, пытался с этим что-то делать. То спрошу что-нибудь, то сам начну рассказывать. А она губы подожмет и молчит. В худшем случае заплачет. Мне потом Степан как-то сказал:

– Ты что мать третируешь?

Нормальный ход, да? Я прямо возмутился!

– Это я-то? Да она меня своим молчанием сама убивает!

Ну правда. Это же просто свинство какое-то – вот так человека игнорировать. Даже если он умер, все равно – нельзя.

А Степан мне:

– Это не свинство. Это горем называется.

Помню, я тогда ох как вспылил:

– Ха-ха! Горем? А я, значит, веселюсь тут, да?

Но Степану такие вещи до лампочки. Уж чем-чем, а агрессией его не пронять. Еще если едой какой…

В общем, он, как обычно, пожал плечами. И так спокойно:

– Это нормально, что веселишься. Горе каждый переживает по-своему.

И вот я как-то сразу понял, что это он – о себе. О своем равнодушии, которое – горе. Такое оно у него тяжелое, как якорь, лежит где-то на дне и никак не всплывет. И ему не дает – плыть дальше.

Но маму я с тех пор и правда больше не трогал. Молчит и молчит – ее дело. Тем более Степан мне еще кое-что сказал:

– Если тебе пооткровенничать надо, так вон он сидит – великий слушатель. Этому все можно доверить. Даже то, что нельзя, – можно.

Так я и без него знаю! Тоже мне – открыл Америку.

Но потом он меня и правда удивил. Походил-походил и буркнул:

– Мне тоже можно. Если захочешь.

Я и сам буркнул – что-то вроде «спасибо». Без всяких эмоций сказал, зато внутри весь перевернулся, кажется. Не знаю почему, но от Степана такое услышать – это как подарок получить. Мне временами кажется, он настолько злой! Называется, дай человеку повод – он весь мир спалит. Как тот чокнутый мужик! Ну, Герострат, кажется?

А вот в такие моменты, наоборот, чувствуется, что нет – не злой он. Именно что другой – совершенно. Смотришь и думаешь: «Ему, видно, и самому от себя больно – такому».

Я это знаю. Я тоже похожим был – когда после папы уже, но еще до волка.

Теперь у меня такого нет, чтобы прямо вообще – одиночество. Иногда, бывает, нахлынет – хоть вой. А я и вою. Если где-нибудь в лесу, так во все горло. А если дома, то уже про себя. Но Албастый все равно чувствует. Сразу подбежит, ляжет под ноги и замрет – ну чистый кот. А мне так хорошо становится. Тепло, спокойно, как будто меня в печку засунули, но не жарят, а просто томят с маслом, как какую-то кашу. Марьяна такую размазней называет.

Она сама, кстати, как-то призналась Акиму, что этот «черт лысый» на меня благотворно влияет. А дед рассмеялся и сказал, мол, какой же он лысый, если у нас эта проклятая шерсть теперь по всему дому лежит и даже в холодильнике, кажется. Но, судя по тону, я понял, что в целом он с Марьяной очень даже согласен.

Конкретно ужин взять. Раньше мы в тишине ели – как будто это не ужин, а целые поминки. А теперь все время смеемся. Ну, тут еще Сашка, конечно, веселья добавляет. Правда, мне иногда даже не по себе становится – что я так ее не любил. Думаю, как я мог вообще? Она же такая… Ну, во-первых, внешне, как все малыши. Особенно нос удался. Хотя поначалу мне и смотреть на него было неловко. Думал, что за нос такой. У нас вроде грузинов в роду не было. Уже даже на маму коситься стал. Ну так, кхе-кхе, с подозрением. А потом смотрю, а он вдруг сам по себе уменьшился, раза в три точно! Не нос, а какая-то кнопочка осталась. Вот я теперь на нее и жму по сто раз на день. Марьяна ругается, мол, не дави, девке нос испортишь. Но я все равно давлю, потому что Сашка сразу так хохочет. От ее этих ямочек тоже выть хочется. Ну, в хорошем смысле.

И Степан, главное, туда же. Раньше к Акиму не загнать было. А теперь и на обед, и на ужин – как штык. И такой хитрый, главное. Якобы поесть приходит. Не понимает, что вся его хитрость как облизанная вилка на пустой тарелке – так в глаза бросается. То, как он на Сашку смотрит. Мы уже, бывает, и чай допиваем, а он все голодный сидит – любуется. А если на руки возьмет, так вообще – пропащий номер. Только и слышно – агу, угу, и все – ни одного взрослого слова за вечер. Говорю же, потерянный человек для общества.

Но у них это, кстати, взаимно. Сашка тоже, если увидит, глаз с него не сводит. Улыбочки свои расточает. Мама меня пару раз подколола, мол, а ты что – ревнуешь? А где я ревную? Просто если разобраться, по закону она только мне должна вот так улыбаться. Потому что я к папе ближе, чем он. Я – его копия. А Сашка уже, значит, – моя. Но мама все равно твердит, что Степана. Что у них якобы даже уши одной формы. Но я в это не верю. Уши! Уши – это вообще не доказательство. Вон у Албастого они вообще как у лайки. Но никто почему-то не говорит, что он на Тайгура похож.

У него с собаками вообще – ничего общего, такая вражда. Точнее, у них с ним. Как увидят его через забор – землю грызть готовы. А он молодец. Идет себе гордо – даже голову в их сторону не повернет. Типа много чести.

Так оно и понятно! Волки собак – в сто раз благороднее. Вот в той же семье, например, никакого соперничества нет. У них там жесткая иерархия – старший, средний, младший. В общем, не так, как у собак.

Мне Степан про них всякие штуки интересные рассказывает. Помню, однажды зашел к собакам в вольер – Жору проведать, а там как раз Тайгур с Туманом сцепились. Натурально катаются по земле и рвут друг друга. А Степан рядом стоит и наблюдает. С улыбочкой еще! Я ему кричу, мол, чего стоишь – их растаскивать надо. А он мне:

– Ничего, покуражатся и разойдутся.

И точно. Я даже обалдел слегка, когда увидел, как они после драки друг другу морды вылизывают. Типа уже всё: мир – любовь – тушенка.

Еще у Степана спросил, мол, как так? А он объяснил, что у собак так принято.

– Они, – говорит, – пока не выяснят, кто из них старший, будут до крови биться.

– А, – сказал я. А сам подумал:

«Кого-то это мне напоминает».

И еще так ехидно:

– А у вас с Акимом как? Кто все-таки старше?

Не знаю, может, показалось, но, по-моему, он даже покраснел.

Ну правда, эти их вечные склоки – ну чистой воды детский сад. И по любому поводу, главное! Куда ни глянь – вот просто везде они спорят или ругаются. Прямо как эти двое, только что не по-собачьи.

Я вот иногда хожу и сам себе думаю – почему в мире так? Ради чего эти войны? Людские, волчьи, собачьи. Неужели нельзя просто жить – тихо, спокойно, в любви и согласии? Зачем эти бомбы, цепи, границы? Как будто стены могут что-то решить. Я уже Степану говорил – будем делать ремонт, давай уберем к такой-то бабушке. Мы же одна семья. Зачем этот цирк устраивать?

Если честно, я думал, он меня и пошлет туда же – все к той же бабушке. За непрошеные, так сказать, советы. Но я и не советовал! Я ему прямо сказал, что думаю. Что они уже – взрослые мужики и, может, уже хватит рогами меряться, как малые козлята. Это я у Марьяны позаимствовал, но ведь права же!

А Степан так ничего и не ответил. Но и это – знак. У него же по факту как – всего две реакции. Плохая – тогда он сразу ревет. И хорошая – вот как эта.

А еще из хорошего то, что мы с Акимом чисто случайно откопали в кладовой настолки! Древние, конечно, как мои носки, но есть парочка классных. Так вот мы теперь все вместе вечерами играем.

А Марьяна, оказывается, такая азартная! Несколько раз вообще до смешного доходило. Как мы ее со Степаном в «Монополии» сделали! Ну, развели человека по-крупному. А Марьяна как разозлилась. Реально так, чуть ли не с истерикой. У меня прямо глаза на лоб полезли, когда она вскочила и убежала. А мама за ней. Вот вроде взрослые женщины, а ведут себя как Катька. Как две Катьки, если точнее.

С этой тоже. То мир, то бойня. Она правда – ну такая дерганая стала. Просто слова ей не скажи – сразу в слезы. Я сначала думал, может, у нее переходный возраст какой. Ну такой кризис среднего возраста. Сам-то я в эти вещи особо не верю – ну, про пубертат. Какой-то идиот выдумал, а остальные сдуру подхватили. Нет его, этого возраста. Есть проблемы, согласен, – у каждого свои и в свое время. Но вот так и всех под одну гребенку – это реально бред. Все же индивидуальны.

Короче, я тогда еще подумал, что Катьке просто не хватает любви. И решил прислать ей цветы – сейчас же есть такие службы. Заказал через инет – тебе доставили куда надо. Но потом я сразу, может, логически, не знаю, вспомнил тот день, когда мы с папой на стадион шли. И я же тогда как раз хотел про цветы спросить – какие лучше. С ума сойти, как в прошлой жизни было. Даже не верится.

А цветы я так и не заказал. Как-то вдруг понял, что у Катьки это вообще никак с любовью не связано. Скорее всего, у нее просто тоже отходит, как у всех. Ну и что, что они самого-самого не видели? Тоже, небось, натерпелись. С переездом этим. Считай, встали и уехали. А жизнь-то там осталась. И школа, и двор. И теперь все по новой начинать, получается.

В общем, я тогда решил, что Катьку лучше не трогать. Хочется человеку – пусть плачет. Ну или смеется, как дурочка. Может, у нее через эти эмоции горе выходит.

Она вон уже и на курсы какие-то записалась. Я так и не понял. Диджеев, что ли? Но, как говорится, лишь бы на здоровье! Тем более я тоже особо не скучаю. У нас с Албастым дел – невпроворот. То речка, то лес. Мама на меня даже обиделась недавно. Говорит:

– Ренат, ты совесть имеешь? Хоть бы раз мне с Сашенькой помог.

А я так запросто:

– Так давай. Чем помочь-то?

Мама даже удивилась. Ну потому что у меня в этих вопросах позиция жесткая – сами родили, сами и воспитывайте. Ну, раньше была, с близнецами.

А теперь я что? Рад стараться. Показывайте, где там ваши грязные пеленки.

А мама так обрадовалась! Затарахтела:

– Ой, да нет же. Ничего такого не надо. Я сама все постираю. Ты просто посиди с ней. Только в тенечке, ладно? А я быстренько в магазин сбегаю.

А я еще специально такие глаза сделал:

– А близнецы? Хочешь, я и за ними присмотрю.

– Да… нет, – мама совсем смутилась. – Они с Марьяной, в огороде. Что ты все спрашиваешь?

А я ей:

– Вот нет в тебе, мама, коммерческой жилки. Ей бесплатную рабочую силу предлагают, а она отказывается.

Тут уже она разобралась, что я за клоун такой. Махнула рукой, мол, все, не заговаривай мне зубы, и побежала.

А я сказал:

– Особо не торопись! Погуляй немного.

И уселся под деревом – Сашку в коляске качать. И Албастый тут же пристроился. Разлегся, морду мне на ногу положил и похрапывает. Не жизнь, а сказка у человека.

Только Сашка тоже не из простых. Минут пять поспала и давай реветь. Я ее и так и эдак, а она ни в какую. Еще громче свою сирену врубила. Пришлось на руки брать. Походили туда-сюда, вроде успокоилась. Я ей даже песню какую-то спел, половину про козлика, а вторую про гусей. Думал, сейчас уснет и я ее опять в коляску заброшу. Но где там! Только положил, а она глаза открыла и снова – как заголосит.

Пришлось дальше носить, пока руки не заболели. Я ей так и сказал в итоге:

– Будь другом, не ори. Хочешь, на одеяло тебя положу?

Она сразу заулыбалась. Ну и понятно, что в этой коляске лежать. Ни ветерка тебе, ни солнышка.

В общем, сказано – сделано. Я покрывало расстелил, которое мама оставила, человека положил. Всё – лежи да радуйся.

А она – раз – на живот перевернулась и хоп-хоп, давай руками перебирать. И ногами тоже. Такая счастливая!

Тогда я сказал:

– А хочешь полетать?

Я и сам не знаю, откуда у меня такие мысли взялись, но Сашке идея очень понравилась. По глазам было видно!

– Албастый? – я легонько толкнул хвостатого ногой. – Вставай давай. У нас к тебе дело.

Он тут же: «А? Что?» – уши натопырил.

А я такой:

– Неси ее сюда! – и на Сашку показываю.

Серьезно, я даже не думал, что он догадается. Мы так с мячиком иногда балуемся. Но Сашка – это же не совсем мячик… А он вдруг – хвать ее за шлейки и понес. Потом – раз – и прямо передо мной положил. Натурально, как будто она его волчонок – так бережно.

Я, конечно, струхнул – не передать как. Это же не пудель вам, а волк. Мало ли.

А Сашка лежит – хохочет. Брови такие довольные. В общем, сразу видно – прирожденная летчица.

Я думаю, ну окей. Снова говорю, мол, неси ее, Албастый, обратно. И что вы думаете – он понес. Ну не гений ли?

В общем, мы там долго смеялись. Вплоть до того, пока мама не пришла и все наше веселье не прикрыла, как лавочку.

Как она кричала! Я думал, у меня все волосы выпадут – от такого напора.

– Ты соображаешь, что делаешь? – спросила она, как следует прокричавшись. – Это же зверь. Он мог ее поранить.

И еще с таким видом Сашку к себе прижала, как будто мы и правда – изверги какие-то.

– Не мог, – оскорбился я. – Зачем ты наговариваешь?

– Так, всё! Мне здесь такие помощники не нужны! – мама сердито махнула рукой. – Сейчас же идите отсюда!

– Ну мам, – сказал я для проформы. – Ну что ты начинаешь?

– Ренат, – она, не глядя в мою сторону, с нежностью расправила на Сашке панаму. – Лучше не зли меня.

– Идем, Албастый! – я изобразил страшное разочарование. – Хочешь сделать людям хорошее, а в ответ получаешь.

– Иди-иди, философ, – проворчала мама. – Лучше вон Марьяне помоги, пока Сёма ей всю свеклу не подергал.

– Ага, разбежался, – я слегка подтолкнул волка, чтобы шел быстрее. – У нас и своих дел по горло.

А что? Я грядки полоть не нанимался. Тем более нам и правда – есть чем заняться. Да на ту же охоту сходить!

Ну, шутка, конечно. Какой из меня охотник? А вот грибы пособирать или веники повязать – тут да – любимое занятие.

У меня в этом деле талант, оказывается. Вот так живешь-живешь и не подозреваешь, что ты – прирожденный вениковязатель. А потом идешь со Степаном в лес – так, чисто ноги размять, и тут выясняется. Да я ему и помог-то всего раз. А он берет вдруг и заявляет, мол, у тебя руки, как у отца, – из правильного места растут. Он такие веники вязал – любо-дорого. Парься хоть сто лет – ни один не развалится.

Не знаю, лично для меня это что-то запредельное. Ну, в бане париться. Каменный век – вот что. Зачем, когда есть нормальная душевая кабина? Ну в крайнем случае ванна – если уж полежать приспичит. А так в духоте кочегариться, да еще и вениками хлестаться – мрак. Сколько же грязи нужно накопить, чтобы потом такими методами отмываться.

Но то, что Степан меня с папой сравнил, мне ужасно польстило.

Я тогда сказал ему:

– Без проблем. Если надо – еще помогу.

А Степан такой:

– Договорились! – и по этому случаю выдал мне специальный нож – из какой-то там своей коллекции. И добавил:

– До ружья ты пока не дорос. А вот без ножа в лес больше не ходи. Мало ли.

Я кивнул. И правда, мало ли что?

И стал везде таскать его с собой. И в магазин, и на рыбалку. И даже в дождь тогда взял – первого августа.

Хотя с утра уже было понятно, что речка нам не светит. Такие тучи наползли – хавайся у бульбу[7], называется. Это местные так говорят, когда у кого-то паника начинается.

Ну, паники-то особо и не было, но тучи – да, прямо над крышами висели. Я подумал – и что? Есть повод в телеке залипнуть. Тем более мы с Албастым в последнее время подсели на всякое. Я в основном сериалы смотрю, фантастику особенно. А волк у нас про Африку любит. Как увидит какого слона – такой сразу восторг на морде, умереть можно. Ну и кулинарные шоу, естественно. Особенно Урганта, когда тот с разными тетками котлеты лепит. Сидит, облизывается. А я сразу ставки делаю – кого он первым съест – блондинку, Урганта или все же отбивную?

Вообще это такая морда! Марьяна его вконец разбаловала. И главное, как послушать, так она сего представителя фауны на дух не выносит. А посмотришь – да-да, конечно. То сырников ему принесет, то тефтелек. А он и рад стараться. Натурально, прямо не волк, а теленок вымахал. Только хвост в нем и выдает прежнюю натуру.

А Степан уже прямо переживает. Все меня дергает: «Ренат, вы гуляли?» Или: «Не держи его дома – зажиреет». Да где он там зажиреет? Нормальный волк, спортивный. Ну, ест хорошо. Так что плохого? Он же молодой еще. Растущий организм. Ему эти лишние калории только на пользу.

И вот опять. Только мы сели, как Степан прилетает. И такой:

– Дома? Идите вон в лес – протряситесь. Нечего пыль по углам собирать.

А я ему:

– Там вообще-то дождь собирается. Что зря мокнуть?

Но Степан уж если что надумал – это очень долго надо ждать, пока он раздумает:

– Пока этот дождь соберется, вы сто раз вернуться успеете. Ну-ка живо! Портки подтянули – и на выход!

И что тут можно было ответить? Я вздохнул:

– Пошли, Албастый, нас из дома выгоняют.

– Нож не забудь, – добавил мне в спину Степан. – И накидку мою возьми. А то вымокнешь.

«Спасибо за заботу!» – я закатил глаза, но так, чтобы он не видел. Взял и нож, и накидку, и даже носки теплые надел – на случай ненастья.

Но пока мы шли к лесу, подумал – хорошо все же, что выбрались. Такая погода стояла! Тепло, тихо. Немного пасмурно, но без угрозы.

А в лесу – так вообще. У меня еще на подходе голова закружилась от этого воздуха. Ощущение, что не воздух глотаешь, а сосновый сок пьешь. Густой такой, тягучий. И на губах – не пойми что – то ли горечь, то ли сладость от скопившейся смолы.

Я брел по знакомой тропинке, а волк бежал впереди. Поводок теперь – это так – дело прошлое. В деревне еще да, там люди, собаки те же. А в лесу обычно тишина. Но даже если встретится кто – грибник или егерь, – Албастый никогда не бежит. Станет и ждет покорно, пока его за ошейник прищелкнут. Он у нас воспитанный.

Я пока об этом думал, волк и правда стал. Хвост трубой, уши в струнку – явно что-то почуял. Но не зверя, нет. Если бы заяц какой – его бы уже и след простыл. И ходил бы я потом по лесу, как дурак, – ждал бы, пока он в охотника наиграется.

– Албастый? – позвал я шепотом. – Что там?

И еще так в шутку: «Только бы не медведь», – про себя.

Но нет, там точно было другое. Я подошел и на всякий случай взял его на поводок. Погладил вдоль хребта:

– Ну что ты? Услышал кого?

Он посмотрел на меня, будто хотел поторопить. Дернулся, мол, что ты тормозишь – пошли скорее.

И я пошел. А что? Мне и самому стало любопытно. Мы сошли с тропы и сразу нырнули в ельники. Этому хорошо – он же волосатый весь, шкура плотная. А я ветками все руки себе расцарапал. И говорю, главное, что ты несешься как черт, иди помедленнее. А он и правда – рвал поводок с каким-то бешенством.

За ельниками оказалась незнакомая поляна. А я вдруг понимаю – я же ее раньше видел. Просто со стороны берез заходил. Там дальше еще обрыв небольшой, а потом бор начинается. Мы туда со Степаном пару недель назад спускались – думали лисичек набрать. Но их в тот раз не было.

Я сказал:

– Так вот чего ты меня сюда притащил? Место, что ли, запомнил?

Ну да, места здесь и правда мшистые. Самое то для лисичек.

Волк зачем-то присел на лапы и осторожно пополз вперед – как будто готовился прыгнуть. Я, заинтригованный, пошел следом.

– Ты вниз, что ли, собрался? Так для особо одаренных спуск есть. Там, за кустами.

Но он меня не слушал. Таращился, пригнув голову, как какой-то зомби.

– Албастый! – я его всяким видел, но таким – никогда. – Слушай, кончай, а? Ты меня пугаешь.

Я ступил за ним к краю, присел и быстро глянул вниз. И вот тогда уже по-настоящему испугался.

Один, самый здоровый, разлегся на поваленном дереве. Трое, те, что поменьше, сидели поодаль – на земле. Матерые, кажется. От испуга я сразу вспомнил названия. Матерые. Переярки. Прибылые – еще не взрослые, но уже не щенки. Эти вообще – отдельная история. Забавные такие, совсем малыши – друг за дружкой по всей поляне носились. Если не знать, кажется, ну чем не прелесть – милые собачки. Ага.

Я смотрел на них и чувствовал, как страх постепенно отступает. Волки. Это же волки! Они людей не трогают.

Да там и страха-то толком не было. Так – легкая степень ужаса. А еще удивление. Откуда они здесь?

Хотя что тут удивляться? Степан же рассказывал: волки – как те цыгане. Всю жизнь кочуют: сегодня здесь, завтра там. А я просто от неожиданности забыл.

Степан – тот на волках просто помешан. Хлебом не корми – дай о них поговорить. Особенно про повадки всякие. Про обычаи. Нет, вообще – интересно! Как они живут, где спят, на кого охотятся. На людей – точно нет. Это всё байки из склепа. Людей волки боятся. А вот ребенка могут схватить. Но ведь я уже не ребенок!

Мы с Албастым лежали рядышком – тихо-тихо, как два лазутчика, и молча наблюдали за вражеским лагерем. Ну, допустим, волки нам не враги, но вот лично я с ними за один стол вряд ли когда-нибудь сяду. Это же дикий народ! А вот Албастый, наверное, смог бы. С воспитанностью и понятиями о культуре там пока не все однозначно. Я украдкой глянул в его сторону. Как он вообще? Наверное, в шоке. Волк сразу почувствовал мой взгляд, но отвечать не стал. Только крепче прижался и, вывалив язык, задышал – так, что бока ходуном заходили. Я прямо ребрами чувствовал, как у него там все кипит внутри.

– Албастый? – шепнул я. – Может, пойдем, пока они нас не увидели?

Он повернул голову и посмотрел на меня, но как будто мимо. Я уже и забыл, какой он – этот его по-настоящему волчий взгляд.

– Что? – прошипел я. – Пошли, говорю! Хочешь, чтобы нас съели?

На самом деле я понимал. Не головой, нет. Эмоциями. Я понимал, чего он так смотрит. Он впервые увидел своих. И сразу их узнал.

Конечно, у него шок. Или как там эта ерунда у волков называется? Озверение? Вот даже не представляю, что бы со мной было, если бы я рос среди волков, а потом вдруг людей повстречал. То-то у Маугли крыша поехала, когда он ту индианку встретил.

– Слушай! – я как мог старался говорить беззаботно. – Если ты и правда решил подкатить вот к той хвостатой, рекомендую для начала сходить к стоматологу.

Он скосил на меня глаза. Ну хоть как-то отреагировал.

– Нет, серьезно! – я решил закрепить успех юмором. – Ты меня, конечно, извини, но с таким дыханием шансов у тебя – сам понимаешь…

Где-то в небе вдруг громыхнуло.

– Всё, – сказал я решительно. – Скоро гроза начнется. Надо уходить.

Я встал на четвереньки и потянул его за поводок, но он точно в землю врос – упрямый и закоченелый, как камень.

Снова грохнуло – на этот раз сильнее.

– Албастый, – я опять потянул. Все еще несильно, но так, чтобы он понял – мне уже не до сантиментов. – Пойдем, ну?

Я зачем-то еще раз посмотрел вниз – на большого волка. Красивый такой, здоровый. Настоящий вожак. А он как будто почувствовал. Голову вскинул, точно проверял – кто там наверху прячется.

Я сразу дернулся – чуть кожу от страха не сорвал. Думаю, ну все – влипли по полной.

Но вожак вдруг завыл. Хрипло и на одной ноте, без всяких завитков – уверенный такой волчий контрабас. И остальные тут же – у-у-у – подхватили. Кто-то высоко, кто-то низко – на разные лады. Я не знаю, если бы не страх, я бы, наверное, и сам завыл – так это все будоражило. У меня прямо кости задрожали – как те клавиши!

А потом я посмотрел на Албастого. Нет, такое не опишешь! Я просто сердцем почувствовал тот его взгляд. Тоска, слезы, или чем он там наполнился? И я сразу понял, что все – сейчас он тоже завоет. Он собирался!

Я стал тянуть его – чуть ли не рывками:

– Пойдем! Пойдем!

И он наконец послушался.

Все так смешалось – и вой, и гром, и то, как угрожающе скрипели сосны нам вслед. Ясно мыслить у меня получилось только тогда, когда мы выбрались на знакомую тропинку и быстро зашагали к полю.

Я сразу на него накинулся:

– Ну и что ты там устроил? А если бы они на нас бросились?

Он бежал и все время оглядывался. Весь такой «простите-извините». Но меня не проведешь! Я же видел, как у него глаза горели. И этот дикий задор. У меня примерно такой же был, когда я в прошлом году (чисто случайно!) родительский пароль на кабельном грохнул.

Это же, считай, новый мир человеку открылся! Но я все равно сказал ему строго:

– Даже не думай. Они тебя все равно к себе в стаю не возьмут. И не надейся.

Да, жестоко. Но лучше так, чем потом страдать. И вообще – нечего с разными водиться!

Ха-ха. Я вдруг так обалдел! Сам себе кое-кого напомнил. Маму! А, нет, лучше сразу бабушку, если бы она у меня была. Хотя Марьяна, будем справедливы, с присвоенной ей должностью тоже на отлично справляется. Она же мне вот это как раз и твердит все время – нечего с разными водиться!

Но вообще и правда – нечего. Я с ней полностью согласен! И потом, сразу говорю – я в жертвенники не нанимался. Мне еще и о себе надо думать. О маме. Как она без меня будет? Вот так же, как и я без него, – никак.

– Даже не думай! – я для убедительности заглянул волку в глаза. – Забудь, и все. Понял?

Он сразу отвернулся. Обиделся, что ли?

Но это же абсолютно точно! Мне Степан сто раз говорил, что такие дела безнадежны. Если зверь вырос среди людей, то всё – назад в природу он уже так и так не вернется.

От всех этих переживаний у меня снова заныла нога. Я уже и забыл про нее, а тут опять двадцать пять. Или это из-за того, что мы шли слишком быстро?

Когда подходили к деревне, начал накрапывать дождь. И тут я понял, что потерял Степанову накидку. Точнее, я даже помнил, где ее оставил – как раз там, у обрыва, когда на волков смотрел. Но возвращаться обратно было опасно. Вот-вот гроза ударит.

– Завтра заберем, – сказал я волку. И тут же уточнил: – Со Степаном.

Да потому что! Нечего ему, в смысле Албастому, там делать.

Мы сошли с поля на дорогу, и я наконец выдохнул:

– Всё, почти пришли.

Но тут же еще сильнее напрягся.

Посреди дороги стояла мама, кутаясь то ли в халат, то ли в пальто – я не разобрал издалека. А рядом с ней – Цыган. Тот самый, из-за которого Албастый чуть не пропал.

– Идем скорее, – я нервно обмотал вокруг руки поводок, но это и не требовалось – Албастый спокойно трусил рядом. А вот у меня под подошвами прямо камни хрустели от напряжения.

– Мам! – крикнул я издалека, пытаясь перекричать усилившийся ветер. – Я здесь!

– Ренат! – она тоже кричала. – Где вы ходите? – И потом тише, когда мы уже подошли: – Ты что, не видишь, что с небом творится?

Я кивнул. Небо и правда было безрадостным – все в каких-то буграх. Прямо как мамин голос.

– О, молодежь нарисовалась! – Цыган приветственно качнулся в нашу сторону. – Здрасьте вам!

От него воняло спиртом.

– Здрасьте, – сказал я таким тоном, чтобы он сразу понял: отвали!

Но он и не подумал! Еще к маме полез и – хвать ее за руку:

– Красивый у тебя сын, Алёна, – просипел он, скалясь редкими зубами. – И сама ты – баба красивая.

Я такой мерзости в жизни не видел – этот его синюшный рот с желтыми клыками. Горлум – тот как минимум отдыхает!

– Отпустите! – Я попытался встать между ним и мамой, но он уперся своим тощим плечом в мое и не пускал.

У меня на поясе болтался нож. Я и забыл про него, а тут вдруг вспомнил и схватился за рукоятку, как ненормальный. Я даже думать боялся – зачем. Но сразу заговорил увереннее:

– Руку уберите! – и совсем уже конкретно: – Пожалуйста!

Не знаю, в шутку или нет, но он попытался меня толкнуть. Размахнулся рукой, но не попал и просто вяло проехался по воздуху.

Но Албастому что? Он же не будет разбираться. Как клацнул зубами – я сам испугался. Подумал, ну всё – хана этому уроду.

А урод как заверещит! На всю улицу. Типа его убивают. Но волк мой молодец – он таких вонючек и бесплатно есть не станет. Так, припугнул слегка.

Но мама, как я понял, больше всех испугалась. Закричала:

– Иди в дом сейчас же!

С таким лицом – я на ней в жизни подобного не видел! Но все равно заупрямился:

– Я без тебя не пойду!

Лицо лицом, но мы, знаете ли, и сами – не лыком шиты.

Наша калитка вдруг скрипнула, и на дорогу выбежал Степан. С ружьем, главное!

– А ну в дом, живо! – рявкнул он.

– О! Явился, заступничек, – Цыган снова расплылся в гадкой ухмылке. – А мы тут с твоей невестушкой того этого – любезничаем.

Он снова попытался ухватить маму за рукав.

Тут я понял – по Степану: сейчас случится что-то страшное. А этому алкашу что? Он глаза залил и ну видно же, что не улавливает.

– Ах ты сволочь! – Степан встряхнул ружье. – Да я тебя сейчас, как ту собаку паршивую…

– Степан, не надо, – мама, раскинув руки, попыталась его удержать.

Я там тоже что-то выкрикивал, типа не надо, пошли лучше в дом. А волк вообще стоял и, кажется, с удовольствием наблюдал за всем этим представлением.

А Степан вдруг раз – и назад отступил. Надулся весь, красный стал, но отступил! Это он типа маму послушался?

Нет, ну правда. С ее-то размерами. Она же за лето еще меньше стала, и даже ростом, кажется. А тут такого громилу одним взглядом удержала.

– Ренат, не стой, – мама с напором подтолкнула меня вперед. – Иди уже.

Я пошел. И волк, само собой. А мама со Степаном остались. Я уже хотел обернуться – посмотреть, с какой такой радости? Может, они этого Цыгана как раз отметелить собрались, а мы, как дураки, уходим – на самом интересном месте. И вдруг:

– Иди-иди, ваше благородие, – закричал Цыган. – Уж благородие так благородие. Зверину бродячую пригрел, а сына родного, как щенка, – на улицу вышвырнул.

Мы все на него обернулись. Я – с недоумением. Волк – никак, просто по ходу моего движения развернулся. А вот мама… Они со Степаном смотрелись престранно. И смотрели примерно так же – с ужасом, как Цыган плетется, держась одной рукой за забор, а второй кое-как удерживает равновесие. Его и правда – словно ветром качало.

Мама громко ахнула. Можно было подумать, что она за него волнуется. Мол, сейчас упадет человек в грязь и пальто испачкает. Но, во-первых, где там человек? Во-вторых, какое пальто? Там по нему ватник строгого режима плачет! А в-третьих – я что, дурак? Я сразу понял: это ее «ах» (или «ох»?) – это вообще про другое.

– Какого сына? – спросил я, удивленно ступая в их сторону. – Что он несет?

Я же помню – нет у Степана никаких сыновей. И детей нет. Он сам говорил! Или нет?

Но все же было что-то. Было! Не знаю, то ли в мамином лице, то ли в глазах у Степана… Да я уже просто копчиком чувствовал какую-то нестыковку.

– Мама? – я тронул ее за плечо. – Что за лицо?

А она и правда – стояла как привидение. Еле шевелила губами.

И Степан, кстати, тоже – был ничем не лучше.

– У тебя есть сын? – выпалил я. – Где? Почему я не знаю?

Я и не знал. Я даже не думал ни в какую сторону. Но сердцем чувствовал, как вместе с тучами на наш дом медленно наползает что-то ужасное. Какая-то очередная катастрофа.

– Ренат! – мама умоляюще опустила ресницы. – Давай хотя бы в дом зайдем! Что ты кричишь на всю улицу?

– Хочу и кричу! – я на нее не смотрел. Я на него смотрел – прямо в глаза, которые он то жмурил, то вытирал, как будто у него там слезы.

Но меня уже было не остановить.

– Почему я не знаю? – ярость во мне просто зашкаливала. Натурально выпирала через край. Вот так, сквозь зубы.

– Ренат, – мама попыталась взять меня за руку, но я увернулся.

А Степан вдруг сказал:

– Потому что он умер.

К такому я точно не был готов. Так резко шагнул назад, что нечаянно наступил волку на лапу. Тот обиженно взвизгнул, а я машинально сказал:

– Извини.

Я это волку сказал, но Степан, видно, подумал другое. И вдруг схватился руками за лицо. Схватился или просто прикрыл и то ли чихнул, то ли закашлялся. Я не понял. Не сразу увидел, что он заплакал:

– Это ты меня прости. Ради Христа, прости, сынок.

Я вообще перестал соображать. Растерянно пробормотал:

– Да за что? Я не понимаю…

Там и правда сложно было что-то понять – из-за его хрипа. А смотреть – так вообще невыносимо. Как он трясся всем телом. Как будто пытался вытряхнуть из себя застрявшую кость. Такую, во все туловище.

– Степан, – мама ласково погладила его по плечу. – Правда, пойдемте в дом.

– Скажи ему, – глухо проворчал Степан. – Или я сам тогда…

– Скажу, скажу, – как маленького, утешала его мама. – Вот сядем на кухне и спокойно поговорим.

Албастый поднял на меня глаза и часто задышал. Про кухню, что ли, услышал? Или просто пить захотел?

– Идем, налью тебе воды, – озвучил я для всех. Пусть не думают, что я так просто отстану. Но, может, и правда надо дать им время подготовиться?

– Ну так и веди его, – закивала мама.

Да я бы и повел! Но на крыльцо вдруг вышел Аким.

– Ну где вас носит? – завел он с порога и тут же – как будто об него и споткнулся: – Что… Что случилось?

– Да Цыган этот, – мама сделала выразительные глаза. – Разболтался!

Аким, видно, сразу понял, что именно пыталась выразить мама, – тут же вцепился мне в локоть и потянул в дом. Втолкнул без всяких предисловий в коридор:

– Ступай-ка ты, парень, в мой кабинет!

Таким тоном, главное! Как будто я какой-то нашкодивший пятиклассник.

– А волк? – уперся я. – Мне его попоить надо!

– Иди-иди, без тебя напоят!

Аким уже толкал меня вверх по лестнице. Натурально толкал! Я там дважды чуть не упал – от таких нежностей. Хорошо, за перила удержался.

И вообще, я не понял – за что. Из-за Степана, что ли, сыр-бор? Так он сам! Я же не заставлял его плакать. Я даже спросить ничего не успел, как у него уже все разгорелось.

Про сына этого. Очуметь! Но теперь хотя бы понятно – чего он ходит такой. Как будто у него вечные похороны.

Я завалился к Акиму в кабинет, уселся в кресло и, сложив руки, приготовился ждать. Всё, я отсюда никуда не уйду! Пока не узнаю, что они от меня скрывают.

Думал, еще ждать придется. Но нет – Аким почти сразу прилетел. И, главное, с таким видом дверь закрыл – что вы, что вы! На целых два замка! Как будто он меня в масоны посвящать собрался! Ну или еще во что-то страшное типа семейной тайны.

Но я же только этого и ждал. Уши растопырил и сижу – жду потрясений.

– Ренат, – Аким, усевшись напротив, предупреждающе скрипнул табуретом. – Мы давно хотели тебе сказать. Степан хотел…

Он вдруг запнулся. Я широко зевнул:

– И что? Почему не рассказали?

Я так усердно пытался изобразить равнодушие, что даже сам почувствовал, как переигрываю. И тогда сразу перестал. Сказал сердито:

– Вообще-то я уже давно не маленький. Что вы со мной возитесь, как с ясельным?

– Да при чем здесь… – Аким еще ближе подвинул табурет. – Не в этом дело!

– А в чем? – я уже начинал терять остатки контроля от всей этой тягомотины.

– Степана сын… – Аким нервно забарабанил пальцами по столу. – Понимаешь…

«Ну что? Что?»

– Это твой папа, – севшим голосом признался Аким.

– Что? – у меня от неверия сразу в ушах зазвенело. – Что значит…

– Твой папа – его сын, – Аким хрустнул челюстью. – Не мой, понимаешь?

– Нет, – я агрессивно мотнул головой. – Как так? Это Марьяна, что ли, постаралась?

Аким задумчиво вдыхал и выдыхал воздух щеками. Я на мгновение даже испугался – вдруг его сейчас удар хватит. Или он уже и так бредит – говорить такое?!

Мы ненадолго замолчали. Потом дед опять завел – чуть ли не виновато:

– Была тут у нас одна женщина – Лидия. Вся Межа за ней по пятам ходила – такая красавица.

– Потрясающая история, – я закатил глаза. – А если по делу?

– Ну! – Аким сделал мне знак помолчать и так – на одном выдохе: – А она только одного любила! – многозначительная пауза. – Степана!

– И? – я вопросительно округлил глаза.

– Он ее тоже – страсть как любил, – Аким поводил бровями. – И не просто так… знаешь?

– Не знаю, – сказал я и сразу подумал о Катьке. – Как – так?

– Там именно чувства были, – вздохнул дед. – Не фальшивка, как это сейчас – на один раз, а любовь – настоящая. Выдержанная, вызревшая. Сначала дружили, потом уж…

– Что уж? – тут я немного заинтересовался.

– Степан, как случай представился, сразу ее в оборот взял.

– Какой случай? – не понял я.

– Ну, – Аким слегка покраснел. – Раньше-то мы по-другому жили. И нравы были – сам знаешь.

«Опять! Не знаю!» – со злостью подумал я, но кивнул – лишь бы его не тормозить.

– А Степан с Лидией… Он и тогда уже был – сам по себе. Ни людей, ни закона не стеснялся. Взял и к себе в дом привел. Без всяких церемоний!

«Это без штампа, что ли? – подумал я раздраженно. – Ну все пошли морали…»

Аким поджал губы:

– Но не приживалкой, нет. Она хоть и сирота была, бесприданная, а вот, поди ж ты, не растерялась. Сразу хозяйкой себя повела. Быт не хуже местных баб держала – такая рукастая. Помню, я Степану сразу сказал – ты что девку мурыжишь? На смех выставляешь! Женись да живи себе спокойно!

– С чего вдруг? – неожиданно вступился я. – Жениться или нет – это, по-моему, личное дело каждого.

– Ишь ты какой умный! – Аким хитро прищурился. – А вот Степан твой и сам все понимал. Что люди ей житья не дадут – в таком-то хлипком статусе. И пообещал, мол, с Кавказа вернусь – сразу свадьбу сыграем.

– С какого Кавказа? – перебил я. Просто чтобы не думать, почему это Степан вдруг – и мой.

– Ну, – Аким почесал затылок, – он тогда все в горы мотался. Волков своих изучал.

– А, да, – вспомнил я. Марьяна что-то такое уже рассказывала.

– А когда вернулся, – продолжил Аким, – Лидия уже с животом ходила.

Я выпучил глаза:

– Изменила?

– Да нет же! – Аким сердито махнул рукой. – И ты – туда же.

Я невозмутимо пожал плечами. Доверяй, но проверяй, как говорится. Меня так папа учил.

– А я говорил – не пыли, выслушай человека. – Аким запальчиво стукнул кулаком по колену. – За что винишь-то, разберись! За доброту? За верность? Но вот нашлись же люди… Злые языки знаешь какие длинные? До самого сердца достанут, если понадобится.

– Не знаю, – огрызнулся я. – У меня с женщинами таких проблем никогда не было.

Я просто хотел выместить на нем свое зло. За всю эту историю с папой. Это вообще надо додуматься – молчать про такое. Но Акиму моя злость была явно фиолетово. Я так понял по лицу – у него и своей уже порядочно накопилось.

– Эх, брат, дела житейские у всех случаются! – он вдруг сменил тон на какую-то древнюю мудрость. – Но когда женщина с совестью, это же чистое золото. Вот как Лидия была. А Степан, видать, не до конца разглядел. Дурному поверил.

– И что он сделал? – спросил я нехотя.

Лидию эту я, конечно, знать не знал и в глаза не видел. Что мне ее проблемы? Но вот его имя мне даже называть – и то было противно. Не из-за Лидии, говорю же. Из-за того, что он мне про папу так долго врал!

– Что сделал, что сделал, – Аким разочарованно развел руками. – Взял и выгнал девку на счет три. Гордый такой нашелся!

– Да уж, молодец, – искренне возмутился я. – И даже денег не дал? Хотя бы на дорогу!

– Да какое там! – отмахнулся Аким. – Говорю же, местная она была. Сирота. Дом ее – отцовский который – сто лет как сгорел. Вот и думай: куда ей было идти, бедной? А вот некуда!

– И что? – мне даже интересно стало. – Что там за Лидия такая бедовая?

– Что-что! – Аким сердито выпучил глаза. – Ты меня пойми… Я же тоже человек! Может, кто и смог бы, а я – точно нет. Мне, знаешь, все равно, чья беда – хоть своя, хоть чужая, – одинаково сердце давит. Вот я и сказал тогда – живи на здоровье. Дом у меня большой, места всем хватит. И дитенка твоего вырастим. Он мне и так родной. Не сын, так пасынок будет.

– Ты ее к себе, что ли, забрал? – я чуть в кресле не утонул – так в него вдавился. – А Марьяна?

Ну правда, что за нравы такие?

– С Марьяной Андреевной мы уже потом сжились, – терпеливо объяснил Аким. – Да и то – не сразу. Она ко мне убираться ходила. Сам посуди – я холостой, с дитем еще. В таких случаях, брат, женская рука позарез нужна. Так что сначала у меня чистый расчет был. Потом уж и чувства нахлынули.

– А Лидия куда делась? – не понял я.

– Умерла, – Аким вздохнул. – Еще тогда, в родах. Так мы с Сашкой вдвоем и остались.

– С ума сойти, – выдохнул я с чувством. – Прямо мелодрама какая-то.

Марьяна как раз такие по вечерам на кухне смотрит.

Я продышался немного и спросил – все еще с неприязнью:

– А Степан что, с папой вообще никак не соприкасался?

– Касался, – Аким кивнул. – Еще как касался! Поначалу, конечно, артачился. Все убить грозился. Меня, представляешь? Засранец! И долго же ходил морду воротил. Носился, как школьник, со своими обвинениями – все с обидами тетешкался.

– Так он на тебя, получается, думал? – дошло до меня наконец. – Что это ты с Лидией… ну, воду мутил?

– Так и было, – кивком подтвердил Аким. – Видал, какую стену возвел? Чтобы даже глазами с нами не встречаться! А когда Лидия померла, чуть головой не проломил – бетон этот. Так сердечно в него бился.

«Ну и поделом, – мстительно подумал я. – Тоже мне Отелло!»

– Он шибко убивался, – Аким точно прочитал мои мысли. – Чего только не творил! Пил, куролесил – вся деревня от него на ушах стояла. А потом собрал вещички и тю-тю – укатил. Как сгинул! Много лет мы о нем ничего не слышали.

Дед вдруг резко потянулся к графину и плеснул в стакан воды:

– Горло пересохло, зараза.

Я терпеливо дожидался, пока он попьет и заговорит снова.

– А Сашка… – Аким натужно сглотнул. – Ты не думай! Он сиротой не рос! У нас и корова своя была, куры. Соседи помогали. Я, конечно, и на работе пропадал – внушительно. Все надеялся – подсоберем деньжат и в город укатим. Начнем большую жизнь. Только куда ты с дитем поедешь? Тут и хозяйство, и все. А там уже и Марьяна у нас завелась.

Я чуть не поперхнулся:

«Завелась! Как кошка, что ли?»

– Сашка ее очень любил, – Аким вдруг заулыбался. – Все ходил по пятам, за юбку цеплялся. Так оно и понятно, дитя малое. Женщины ему ой как не хватало. Я-то… какой с меня спрос? Любил, как мог, а иногда – как получалось. Даже из себя выходил, бывало! Порой так разозлишься, что, кажется, прибил бы! А вот наказать не мог – жалел. Но ему и этого было мало. Видать, настоящей нежности хотелось. Материнской.

– Так а Марьяна что? – тоже смягчившись, спросил я. – У нее самой дети-то были?

– Сашка – вот кто у нее был! Она же к нему с первых часов прикипела. Да и он, говорю же! Сразу мамой стал называть. Мне даже перед людьми неудобно было. Женщина как женщина – ходит, полы моет. А тут мама! Может, он ее к нам и привязал, кто ж знает. Марьяна Андреевна – личность загадочная. О таком ни в жизнь не скажет!

– А Степан? – спросил я. – Он же, получается, вернулся?

Аким снова промочил губы.

– Да уж Сашке лет пять было. Помню, зашел к нам, с порога: «Здрасьте-здрасьте». А потом как увидел его, так и обмер весь. Белый стал, что побелка.

– Себя, что ли, узнал? – ехидно скривился я.

Аким сразу вскинулся:

– А то ж! Кровь, брат, это дело серьезное. Вроде и запрятана глубоко, а от родного тепла и через кожу закипает.

Я в эти Акимовы метафоры никогда особо не вдавался. И сейчас не стал. Но любопытство во мне уже просто зашкаливало.

А папа? Как он все это переварил? Ну, то, что Степан его маленького бросил?

– А дальше что было? – спросил я как мог сдержанно.

– Да ничего, – Аким развел воздух руками. – Жили как получалось. Степана Санька поначалу сторонился. А потом так привязался – не оторвать. Я пока на работе – он все с ним. И читать, и писать, и премудростям своим охотничьим – всему его учил. А малому что? Детское сердце такое. Ежели чужую любовь почует – ты его уже не отговоришь. Любил он Степана, ой как любил. А когда узнал про все – не простил. Не смог, видно.

«Ага! – у меня сразу целая мозаика в голове сложилась. – Теперь уже понятно». Но я все-таки решил уточнить детали:

– Опять злые языки, да?

Аким устало кивнул:

– Так Сашка от нас и уехал. На другой свет, бачишь, убежал – лишь бы подальше отсюда. Писать – писал. Подарки, фотографии… А вот приезжать – ни в какую. Один раз было наведался – с мамой твоей познакомить. И тут же обратно – тю-тю. Ни словечка Степану не сказал.

– Ну так он и сам, видно, не особо старался, – выдал я с упреком. – И ты!

– Не так-то это просто, – Аким виновато вздохнул. – Признать, что сам во всем виноват. А вот Марьяна – да. Та до последнего уговаривала! Просила – помирись с отцом, сколько той жизни осталось. Но кто же знал, что ему. Она-то про другое говорила.

– Понятно, – сказал я. – Бедный папа.

Аким кивнул.

– Жизнь, брат, сложная штука.

– По-моему, простая, – фыркнул я. – Если жить по-человечески.

И вдруг неожиданно добавил:

– Как ты!

Правда, у меня в голове не укладывалось такое геройство. Как так? Чужого ребенка себе забрал. А Лидию эту? Она же ему вообще – никто!

А мне вот, наоборот, настоящая бабушка, получается.

– А что я? – Аким хмыкнул. – Тоже не лыком шитый.

– Это как? – не понял я юмора.

– А вот так!

Мне показалось, или он и правда разозлился? Еще так пальцами щелкнул, типа пора раскрывать карты. И такой:

– Любил я ее, понимаешь?

– О! – смутился я. – Ну, бывает.

– Еще с тех пор, как за косу тягал, – ударился в воспоминания Аким. – Мы же, деревенские, росли как та свора – боками притершись. Малые были – играли вместе. Потом по парам разбились. А нам вот с братом не повезло – нас двое, а она одна такая оказалась.

Он часто заморгал, как будто хотел прогнать что-то. Не знаю, может, какое видение. И такой – с грустью:

– Да я бы и не тронул ее никогда. Видел же, что между ними творится.

– Ты поступил как герой! – смилостивился я. – А вот Степан твой (это я ему так пас вернул) – как не знаю кто. Как последний гад ползучий!

Ну правда! Аким ведь не виноват, что Лидию полюбил. Это же стихия! А братец его, получается, конфету съел, а фантик под ноги бросил.

– Ты на Степана не серчай, – попросил Аким. – Молодой он был, горячий. Кто под руку подвернулся – того и толкнул. Не от злобы это, а от любви большой.

«Ага, знаем мы эти сказочки! Все на свете любовью оправдывать».

– Когда любят, так не поступают, – буркнул я.

– В том и дело! – Аким дружески похлопал меня по колену. – Что в любви по-разному поступают. Одни хорошо, другие плохо. Тут даже не от человека зависит. От обстоятельств.

– Не знаю, – сказал я с вызовом. – Мне такие обстоятельства непонятны. Имел бы совесть, хотя бы папе сказал. Прощения попросил, а не ждал бы, пока того соседи просветят! Это вообще уже – свинство.

Вот правда, ну почему он не рассказал? А мне тогда… Тоже – почему?

– Мать не позволила, – признался Аким.

А я вслух, что ли, спросил, получается?

– Пригрозила, мол, скажешь – сразу уедем. Только как о таком молчать, когда оно само наружу лезет?

Я демонстративно вздохнул, но без всякой злости:

– Это очень похоже на маму! Вечно она меня опекает!

– Мать есть мать! – подхватил за мной Аким. – Не хотела тебя такими вещами тревожить.

– Да уж я понял, – сказал я, поднимаясь из кресла. – Пойду волка кормить.

Да я и не сочинял! Просто реально – что тут добавить?

– Ступай! – Аким, кажется, и сам обрадовался, что всё – тема уже закрыта.

Я пошел к дверям, но он вдруг снова меня окликнул:

– Ренат!

«Ну что еще?» – я нехотя повернулся.

Аким, опустив голову, протирал очки. И я вдруг только сейчас понял – ему все это тоже – непросто!

– Да? – смиренно отозвался я. Дождался, пока он поднимет на меня слезящиеся глаза.

– Дед твой – сложный человек, – тихим голосом заговорил Аким. – Нахрапистый, злой. Оболочка у него, понимаешь, такая. Оболочка, не сердце! Оно-то как раз доброе!

Он снова задумчиво повертел очки, проверяя – чистые ли линзы. Ну якобы!

– А ты? – вырвалось у меня.

Он снова вскинул голову – уже удивленно:

– Что я?

– Ты тоже мой дед? – спросил я куда-то в пол. И чуть не добавил «все еще».

Он сразу весь побагровел от волнения. Вскочил, как будто собрался бежать, потом снова сел и так – запальчиво:

– Ну конечно! Какие могут быть сомнения?

– Никаких, – я глубоко вдохнул.

«Ну хоть что-то осталось прежним».

– Спасибо, что все рассказал, – добавил я, взявшись за ручку. Мне даже не пришлось себя заставлять – так хорошо я ему улыбнулся. И только потом уже вышел за дверь.

– Ренат! – не успел я спуститься вниз, как мама бросилась мне навстречу из кухни. Спящая Сашка болталась у нее на животе, как кенгуренок. Ну, в специальном таком рюкзаке. И близнецы следом – шмяк-шмяк-шмяк. Как два гусенка. Стали, клювы раскрыв, и смотрят.

А Марьяна, главное, тоже вынырнула из ниоткуда и как заголосит:

– Матерь Божья! Святая Заступница! Отвечай, Христа ради, где Аким? Что там можно говорить так долго?

– Мне отвечать? – насмешливо уточнил я. – Или Святой Заступнице?

– Ренат! – мама, кажется, тоже – так переволновалась, что говорить связно не могла. Прошелестела одними губами: – Ты как?

– Нормально, – я невозмутимо пожал плечами. Но, судя по их виду, это только мне так казалось.

– И нечего тут придумывать разное! – я предупредительно выставил палец. – Нормальный я! Честно!

И пошел такой. А они за мной.

– Точно? – мама, считай, наступала мне на пятки.

– Точно! – я вдруг резко остановился. – А где волк?

– Так Степан его забрал, – отмахнулась Марьяна. – Кормить повел. А то вас, балаболов, ждать, так бедное животное помрет с голоду.

– А! – я сунул руки в карманы. – Ладно. Тогда я тоже пойду.

– Куда? – мама испуганно прижала к себе Сашкину голову.

– К волку, мам, – чуть ли не пропел я.

У меня и правда как-то даже на душе посветлело. Хотя бы выяснили всё!

– Смотри! – теперь уже Марьяна погрозила мне пальцем. – Беды – бедами, а мы всё же одна семья. И войны разводить я вам тут никому не позволю!

– А где войны? – я сделал невинные глаза. – У нас все мирно.

– Иди уж! – она легко толкнула меня пухлой рукой – почти что погладила. – А оголодаешь, так назад топай. Я как раз пельменей наверчу.

– Мам! – я вдруг потянулся и поцеловал ее в щеку. – Все нормально, правда.

И хорошо, что первым успел. А то я уже видел – эти ее глаза. Что она мне там наговорить собирается. А тут – хлоп – прямо растаяла вся. Еще бы! Я таких подвигов уже лет сто как не совершал. Ну года два точно.

Я довольный вышел на улицу. Дождь сыпал вовсю. Такой противный – мелкий. Уж лучше бы как из ведра. Тогда бы точно грибы полезли.

Я шел и думал – черт знает о чем. Слова не лезли мне в голову. Акимовы слова до сих пор крутились у меня в голове колесом. У меня прямо заело, как на повторе:

«Оболочка у него, понимаешь, такая. А сердце доброе».

Может, и так. И даже точно! Вспомнить только, сколько он для моего волка сделал! А это сразу и для меня, получается, тоже.

Я, правда, не знал, что буду говорить. И как? Про папу – точно нет. По крайней мере, не сразу. Мне, конечно, очень хочется спросить. Или просто как волк – по глазам прочитать – как он жил с этим? Считай, всю жизнь мучился! Но нет, для начала – просто зайду в дом. Может, даже помолчу. А там посмотрим.

Еще не открыв дверь, я успел подумать: «Он не виноват!»

В том, что папа умер. Я же именно так сначала и подумал. Мелькнуло просто – это из-за него! Но потом, по ходу нашего с Акимом разговора, я как-то незаметно себя отговорил. Конечно, проще всего было бы именно так сделать – взять и все на Степана переложить. Очень удобно. Потом можно будет спокойно жить, ненавидя его за это. И врать себе!

А папа… На самом-то деле он вообще без причины умер. Вот так – сам. Просто погиб! Ну есть такие вещи, которые ни от кого не зависят. Ни от меня, ни от Степана. Так толку нас в этом винить?

Жизнь – она для таких вещей слишком маленькая. Слишком узенькая, что ли, чтобы вот так в нее все грузить. Это же не стиралка! Она от этого мертвого груза в два счета сломается!

Я зашел в дом и чуть не врезался в Степана – он как раз собирался выходить. И спросил первое попавшееся:

– А где волк?

– Ренат, – Степан виновато опустил голову. – Ты только…

Я понял – он сейчас про папу начнет. Неужели прощения попросит? Ха-ха! Степан? Да ни за что на свете. Уж скорее Албастый на китайском заговорит, чем…

– Так где он? – перебил я сам себя. – Спит, что ли?

Степан старательно прятал глаза в пол:

– Утек.

Вот точно, как школьник на ковре у директора!

– Утек? Как это? – я дружелюбно улыбнулся.

Ну правда! Я же не настолько садист. Виноват, и хорошо – проехали!

– Вернется – никуда не денется! – Степан вдруг стукнул в стену кулаком. Почти что лбом, считай, так задумчиво: раз, два, три. – Ему и бежать-то некуда!

– Кому бежать? – я широко зевнул.

– Ренат? – Степан с явным подозрением уставился мне в лицо. А потом вдруг как начал: – Ты не паникуй, слышишь? Он же хро́мый, пока сообразит. Может, где на дороге стоит – думает.

И на меня такой зырк-зырк. Вроде как с испугом.

Я обвел глазами коридор. Под стол заглянул. Нет никого.

– Так где волк-то? – спросил я.

И вдруг все понял.

«Волк? Он про Албастого, что ли?» – до меня только-только дошло, что Степан говорит.

– Как утек? – старательно повторил я, тяжело двигая губами. – Удрал?

– А бес его знает! – Степан с силой вцепился себе в волосы. – Может, дверь плохо закрыл, не знаю. Я же тоже чумной был. Не о тех вещах думал. Потом опомнился, а его уже нет.

– Ты это специально… – сказал я тихо. И сразу заорал:

– Специально! Чтобы меня наказать!

Я бросился на него без предупреждения. Как какой-то лютый зверь. Схватил за рубашку и стал тащить. Нет, даже рвать – так мне хотелось… Убить, я не знаю… сделать с ним что-нибудь! Чтобы его никогда не было!

– Ты специально! Специально! – выкрикивал я, раздирая ему пальцами шею. – Я тебя ненавижу!

– Успокойся! – Степан пытался меня скрутить, но я не давался. Я дрался, как бешеный волк. За моего волка!

– Отстань! – в какой-то момент я с силой его оттолкнул и сам же отлетел в строну. Вскочил, вылетел во двор. Он бежал за мной, выкрикивая через дождь:

– Стой! Ренат! Куда ты?

– Отстань от меня! – визжал я, как маленький. – Ты убийца! Врун! Я никогда, никогда тебя не прощу! Слышишь?!

Я поскользнулся на траве и упал. Кое-как поднялся и тут же грохнулся снова. Плюнул и пополз, как какой-то дикарь, на четвереньках. Дождь уже хлестал вовсю, заливая мне рот и нос, мешая угадывать дорогу. Я кое-как добрался до фонаря и, цепляясь за него, поднялся. Уперся рукой в бедро и пошел. Сначала еле-еле, потом разогнался. Шел и чеканил:

– Албастый! Албастый! Албастый…

Как заводной – выстукивал зубами эту дробь.

Я не думал. Я просто звал его – голосом и про себя: «Ты же не ушел, да? Просто спрятался где-то. Точно, ты же воды боишься, дуралей!»

Ласково так. Но в какой-то момент заорал:

– Албастый!

Ноги сами понесли меня вперед. И даже протез – он вдруг стал со мной заодно – сгибался и разгибался как надо. Я выбрался за забор и помчался дальше – по вязкой и хлипкой грязи, в которую превратилась дорога. Помню, еще обернулся – посмотреть, не бежит ли Степан, но ничего не увидел из-за завесы.

Ну и пусть! Пусть я так сказал! Все равно – я его ненавижу!

Я легко отталкивался от земли, не телом, а, кажется, мыслями. Страх и ужас крепко держали меня на ногах – как лучшие костыли на свете!

– Ал-л-лбастый? – зубы стучали громче подошв. Как я так выбежал в одной рубашке? Как он мог так удрать? Может, подумал, что я его бросил? Может, он сам побежал меня искать!

Мысль снарядом ударила мне в голову. Опять! Опять меня ранили ни за что. От неожиданности я потерял равновесие и снова упал, но как-то легко, без боли. Не на землю даже, на что-то мягкое. А когда поднялся – понял, что кругом – лес. Наш с ним лес – такой родной уже и внезапно тихий.

Меня вдруг и правда придавила какая-то нереальная тишина. Не знаю… Может, потому, что дождь вдруг резко закончился? А может, я просто перестал валять дурака и признал очевидное:

«Никого он не искал. Он к своим вернулся!»

Пока я бежал, об этом можно было не думать. Но сейчас, в неподвижности, все эти мысли хором завопили в тишине: «Вернулся, вернулся, вернулся».

«Кровь – штука серьезная. Она от родного тепла враз закипает», – кажется, так Аким говорил? Но я и сам знал. Я же видел, как он смотрел на них тогда. Какими глазами!

Волки – его семья, не я. Я – это было временно. А теперь что? Теперь он будет ходить за ними хвостом – неделю, месяц, – пока не примут. Сразу точно нет, но это же Албастый. Он терпеливый!

Я стоял как оглушенный, поворачиваясь то взад, то вперед. Крутился волчком, пытаясь угадать – в какую сторону двигаться. Искать его дальше или не искать? Тащить силой или отпустить? Разве так можно – заставить?

«Албастый! – я закрыл глаза и позвал его в темноте. – Ты меня слышишь?»

А почему нет? Еще как можно! Нельзя бросать того, кого любишь. И отпускать вот так – тоже нельзя. Вдруг они на него нападут? Обидят или сразу убьют. Да что угодно может случиться!

Я вцепился в эту мысль и завис – перестал кружиться. Оказывается, даже пошел – по знакомой дороге, тянущейся из сердцевины леса.

Начинало смеркаться. Южная часть – та, откуда я двигался, – она по жизни поздно темнеет. Хоть до ночи гуляй – все равно не заблудишься. А вот северная темнеет рано. Из зеленой резко становится черной, дышит холодом, шуршит. Заставляет бежать.

Но я велел себе идти спокойно. Почему именно туда, не знаю. Я особо не думал. Просто шел и шел, отсчитывая шаги. Я искал его, да. Но не глазами. Ими я даже пошевелить боялся. Так, бессмысленно таращился под ноги. И все равно чувствовал, как меня покрывают знобящие тени. Как липнут ко мне своим ужасом.

– Албастый! – в какой-то момент я снова сорвался и выкрикнул – просто чтобы отогнать их от себя, как мошкару. – Албастый!

Лес угрожающе молчал. Смотрел выразительно, как немой. Хмурил свои кривые верхушки-брови.

«Неужели я такой дурак? Неужели и правда – всё?»

Я снова остановился, собрал руки ковшиком и подул – точно как Степан учил, – чтобы звук маслом лился.

– У-у-у! У-у-у!

Вот такими – короткими – мы с ним обычно переговариваемся.

Я вдруг увидел Степанову накидку. Она валялась в траве – вся грязная и изорванная. Явно, что чужими клыками. Я сразу представил, как они с наслаждением рвут ее на части. Как меня рвут! И быстро зажмурился.

Почему я Степана не подождал? Убежал, как дурак, хоть бы выслушал. Я же умом понимал сквозь эмоции. Что он не специально все. Он, видно, и сам не ожидал такого!

– У-у-у! У-у-у! – я снова повыл, теперь уже почти безнадежно.

Но лес вдруг отозвался. Считай, без предупреждения. Просто внезапно задвигался, захрустел. Задрожал рассыпавшимися голосами.

Но я их не слушал. Ни завитки эти, ни рваное, лающее «уау-уау». Я слышал только его – ровное, протяжное альфа. Унылый волчий контрабас. Такой ни с чем не спутаешь.

Я не понял, откуда они вышли. Со всех сторон, кажется. Бесшумные мохнатые призраки. Почти бесцветные в сумерках. Один, второй, третий… Я бы и не понял ничего, если бы заранее не почувствовал. Или просто догадался – они вон там, за деревьями. Первый момент – даже обрадовался: а вдруг Албастый с ними? А потом смотрю – нет его. Все есть, а его нет. Моего волка среди них не было.

Еще так подумал с гордостью: «Умный. Небось решил без подготовки не соваться. Или…»

Мне не то чтобы стало все равно. Может, даже наоборот – я слишком сильно испугался. Такое же тоже бывает, чтобы от ужаса вот так – просто стоять. Без мыслей, без движения. Я точно хотел убежать – в какую-то первую долю секунды. Но не мог сдвинуться с места.

Я и правда – как будто к нему приклеился. Глазами – к их вожаку. Стоял и смотрел, как на Албастого, – не мигая. Но это был совсем другой волк. Чужой. Я не мог его прочитать – эти глаза непроглядные. Твердые. Наверное, и зубы – такие же – как у настоящего убийцы.

Убийца! Вот что я ему сказал. Зачем? Не надо было. Если бы еще можно было убежать, я бы все объяснил. Это же неправда! Но разве от таких убежишь? Может, и Албастый не смог. Они его, наверное, сразу загрызли.

Я так резко дернулся, что внезапно почувствовал нож – он болтался где-то сзади, на поясе. Я медленно занес руку, даже успел схватить и вытащить. А потом резко подумал – зачем, только хуже сделаю.

И выронил. Случайно или нет, я уже не осознавал. Просто заметил, как один из них на меня бросился. Думал, вожак первым рванет, но нет – кто-то сбоку.

Еще успел почувствовать… Как будто что-то ухнуло внутри. Такое: «Всё!»

И сразу этот звук. Не то визгливое, не то лающее – «ай-яй-яй». Спасите-помогите – у него это как-то так называется.

Неужели…

Он бросился ко мне, как нашкодивший щенок. А я все не мог понять – кто это, что это? Потом уже почувствовал – вот это сверхдрожание. Ну понятно. Я не трус, но вас боюсь. Небось сидел где-нибудь под кустом, высматривал. А когда прижали – пришел сдаваться.

Но я понимал, конечно… Это ради меня все. Он на помощь прибежал. Завалился внаглую на ногу и сидит. Хоть бы голову повернул!

И вожак такой – о-па! Даже пасть открыл от удивления. Не знаю, может, у них в стае не принято такое геройство. Может, оно у них глупостью называется?

«Албастый!» – я хотел как-то его утешить. Сказать, чтобы не боялся. Он и правда – весь колотился, бедный. Но глаза не опускал! Я хоть и не видел, но чувствовал – куда он смотрит. И еще так – на высокой ноте поскуливает. Просил, что ли? Или, наоборот, грозился!

Я стоял как помешанный – только глазами вращал. Тела вообще не чувствовал. А вот шкуру эту бродячую – да. Горячую. Такую родную!

Он снова рядом. Сидит, всем телом прислоняется. Как будто и правда защищает.

Я понимал, конечно, что нет. Сейчас они нас обоих сожрут и следов не оставят. Но разве в этом дело? Главное, что он мой. Вернулся за мной. Он меня не бросил!

Где-то внутри слезы кололи мне щеки. Давили на глаза. Но я уже и без них почти ничего не видел. Только повторял: «Ты меня не бросил. Не бросил».

Албастый, конечно, сразу почувствовал. Вот это мое, внутреннее. На мгновение повернулся и так еще задышал – часто-часто – как будто ухмыльнулся: «Ага. Размечтался!»

– Спасибо! – прошептал я.

Он размывался – глаза, нос. Но я старался смотреть куда-нибудь, хотя бы между ушей, чтобы не потерять его в этом мокром потоке. Мысленно протянул руку. Погладил. Волк любит, когда именно там чешут.

«Спасибо!»

Не знаю, может, это прикосновение так подействовало! Но я вдруг словно ожил. Отмер, как в игре! Даже рукой смог пошевелить.

И сразу вытер слезы рукавом – чтобы не мешали. Веки так затопило водой, что я даже моргнуть толком не мог. А когда получилось, снова чуть не заревел. Потому что увидел – их уже нет. Их не было! Как пришли, так и ушли – без лишнего движения.

«Правильно, – мелькнуло у меня в голове. – Волки – это не люди. Они своих не убивают».

И тут же подумал – на каком-то пике: «С ума сойти! Степан ни за что не поверит».

Я все еще стоял на месте. Боялся двинуться. Туловище так дрожало, что казалось – сделай я шаг, оно не выдержит напора и рассыплется.

– Албастый! – позвал я тихо.

Волк, не поворачиваясь, чуть съехал набок. Вроде как хотел сказать – отстань, не видишь, я занят?

Он и правда сидел – весь напружиненный – и по-прежнему смотрел вперед.

– Если хочешь – иди, – сказал я ему в спину. С яростью почесал лицо – щеки прямо горели от соли! Пускай сам выбирает.

Я был уверен. Или верил – как лучше? Иначе бы не стал предлагать. Но когда он наконец повернулся, я все равно – чуть не грохнулся. Из меня как будто весь воздух одним ударом вышибли.

«Албастый!» – радость сдавила мне горло. Я хотел схватить его, обнять. И по шее надавать заодно! Я еще никогда так не пугался!

А он улыбался вовсю!

– Веселишься? – я кое-как вдохнул. Потом выдохнул. Задышал наконец.

Я не знал, что сказать. Или лучше молчать?

«Пойдем?» – спросил я одними глазами.

Он тут же вскочил. Отбежал немного и снова сел. Хвостом махнул – мол, согласен.

Степан говорит, что волки так не делают. Только собаки. Но что Степан? Всего лишь человек! А волки – они еще и не такое умеют.

Волки. Я осторожно покрутил головой, чтобы размять затекшую шею, глядя по сторонам. Сначала на север, потом на юг, где лес редел, а потом обрывался. Где-то там, за деревьями, уже загоралась желтыми фонарями Межа. Наш дом.

Я подержался глазами за сосновый краешек: «Дом», – и сразу представил маму – ее улыбающееся лицо рядом с Сашкой. И остальных тоже: Степана, близнецов, Акима с Марьяной… Я даже Кешку с Борькой вспомнил – так мне их всех захотелось увидеть.

Потом снова перевел взгляд на волка: «Пойдем?»

Хотел обернуться – проверить – нет ли чего за спиной. А то сейчас как бросится!

Глупость, конечно. Они давно ушли. Но их тени, кажется, остались. Албастый вдруг снова вскочил и, подбежав, ткнулся носом в мою ладонь. «Хороший», – я погладил его между ушей и сразу успокоился. Кивнул ему на дорогу: «Пойдем?» – пробежавшись глазами вперед – далеко-далеко, до самого горизонта.

– Пойдем домой! – сказал я уже вслух.

И мы наконец зашагали.