Медведь. © Дюла Немет

Чудесный олень. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Это мифическое животное играет важную роль в венгерском фольклоре, в народной поэзии и в этническом самосознании венгров. Самое раннее упоминание его мы находим в хронике Шимона Кезаи[3] (XIII век). Вот как рассказана эта история:

Два брата, Гунор и Мадяр, сыновья великана Нимрода, покидают родительский кров и отправляются искать себе новое место обитания. Однажды, охотясь, они пускаются в погоню за молодой оленихой, и та заводит их в незнакомые края (к Меотийским болотам[4], а затем в Карпатский бассейн). Богатый зверем и рыбой, край этот пришелся братьям по душе, и решили они поселиться там. Оглядевшись по соседям, умыкнули они дочерей аланского[5] (по другой версии: булгарского) князя и взяли их в жены. Дети Гунора положили начало племени гуннов, дети Мадяра — племени мадьяров (венгров).

В предании о чудесной оленихе, которое можно считать преданием о происхождении венгров, выделяются три главных мотива: братья, покинувшие родной дом в поисках дома нового; чудесное животное, которое исчезает, затем появляется, выполняя функцию знамения свыше; наконец, умыкание невесты. Первый и третий мотивы с большой степенью вероятности присутствовали уже в самой древней венгерской хронике (в том тексте XI века, который позже лег в основу «Иллюстрированной Хроники»[6]).

Чудесный олень — как воплощение высшей воли, направляющей человека, — возникает уже в христианской адаптации и в некоторых более поздних исторических источниках эпохи Арпадов[7]. «Иллюстрированная Хроника», черпая материал, среди прочего, из утраченного сборника легенд «Деяния cвятого Ласло»[8], увековечила предание об основании Вацского собора:

Однажды во время охоты король Геза I и его младший брат, герцог Ласло, увидели красавца оленя, рога которого были унизаны горящими свечами. Погоня приводит их на берег Дуная; там олень останавливается — и вдруг исчезает. Святой Ласло воспринимает этот эпизод как знак свыше и предлагает там, на берегу, заложить храм в честь Девы Марии. Спустя какое-то время и на месте появления чудесного оленя, и на месте его исчезновения возводятся церкви; одной из них и является Вацский собор.

В XX веке в комитате Шомодь были записаны предания, в соответствии с которыми появление чудесного оленя предшествовало и основанию Шомодьварского бенедиктинского аббатства. Согласно этому преданию, олень с горящими рогами, прежде чем исчезнуть, обращается к преследователям, сообщая им, что он — посланец Божий, и велит святому Ласло построить на месте своего появления церковь. Подобным же образом олень, преследуемый охотниками, приводит Ласло на место, где будет заложен город Надьварад[9], который позже станет местом упокоения святого Ласло.

Аноним в хронике «Деяния венгров»[10] записывает также относящее­ся к эпохе Арпа­дов предание, согласно которому Барш — один из племенных вождей, участвовавших вместе с князем Арпадом в Обретении Родины[11], — преследуя оленя, загнал его на возвышенность, где ему и удалось его убить. В память об удачной охоте он построил там замок, который нарек своим именем. Святому Геллерту[12], как гласит церковная легенда, место в Бакони, где епископу предстояло основать бенедиктинский монастырь, тоже указал олень. С большой степенью вероятности именно из венгерской мифологии пришел этот мотив и в польскую культурную среду: в церковных ежегодниках и в работах известного польского историка-гуманиста Яна Длугоша[13] мы встречаем такой сюжет:

Герцога святого Имре, охотившегося на северных склонах Карпат, к месту, где позже будет основан монастырь Святого Креста, тоже привел чудесный олень. Мотив этот продолжал жить в венгерском фольклоре — главным образом как мифическая история, рассказывающая об основании того или иного храма, — и после эпохи Арпадов. Похожие сюжеты мы встречаем в предании об основании павликианского монастыря Мария Ностра[14], а также в некоторых народных преданиях комитатов Бихар[15] и Заранд[16], относящихся к истории первой церкви в Надьзе­ренде[17]. Как можно предположить, предания эти сложились под влиянием легенд все о том же святом Ласло.

Однако уже в греческой мифологии чудесный олень (или золоторогая олениха) указывает людям путь к какой-то сакральной цели. Олень — священное животное богини Артемиды, заманивает охотника, который его преследует, на край света. Легенду о чудесном олене, унаследованную венграми от гуннов (Шимон Кезаи излагает ее уже как венгерское предание), записал в середине VI века, опираясь на сочинения ритора Приска[18], историк Иордан[19]. Христианские варианты этой легенды, рассказывающие об основании того или иного храма или монастыря, существуют в византийском, немецком, французском, кельтском фольклоре. Явление чудесного оленя побудило уверовать в Христа римского военачальника Евстафия[20] (I−II века), будущего святого, покровителя охотников и великомученика; подобный же случай произошел со святым Губертом Льежским[21], уже в VII веке.

В венгерской народной культуре сюжет о чудесном олене играет заметную роль в ритуальных песнопениях, связанных с календарными обрядами. Олень, в старинных венгерских (а также в молдавских) народных песнях, это, как правило, самец; певцы величают его — чудный добрый мóлодец-олень. Вариант, записанный на церковном празднике в комитате Ваш и подобный истории появления оленя в Ваце, гласит: у оленя тысяча рогов, на рогах — тысяча горящих свечей, на боках — по золотому кресту. В другом западнозадунайском варианте у оленя рога — с тысячью ветвей, на них — тысяча свечей, которые «не зажжёны загораются, не погашены гаснут». Согласно старинной обрядовой песне (regösének — регёшенек[22]), записанной в деревне Дозмат, во лбу добра молодца — оленя Солнце светлое встает, на боку — Луна-красавица, на правой холке — звезды ясные небесные. Здесь говорится, что дивного оленя, что пасся возле пути славного, возле озера обильного, встретил, охотясь, сам святой Иштван[23], и олень молвил, обращаясь к нему: «Не спеши убивать меня, господин король Иштван Святой, не добыча я твоя, а послан я к тебе Господом Богом нашим».

О древних, языческих корнях образа чудесного оленя, как и многих песен и преданий, свидетельствует то, что во лбу чудесного оленя иногда видны не христианские символы, а астральные знаки; аналогичное явление встречается и в некоторых старинных венгерских балладах. По всей вероятности, тут невозможно не усмотреть связи с тем фактом, что у многих народов Евразии олень издревле является символом звездного неба.

В некотором царстве, в некотором государстве, в далеких восточных землях жил да был достославный и могучий властитель. Ты о нем тоже слыхивал: звался он — Нимрод. Жил Нимрод много тысяч лет тому назад, но слава его дошла до нас. И был он отцом Гунора и Мадяра, двух прекрасных статных молодцев, от которых пошли гунны и мадьяры. <…> Как-то вечером сидели они у пылающего костра, ели-пили, и задумался Гунор, и говорит брату:

— Брат мой Мадяр, давай сядем завтра на коней и поскачем куда-нибудь далеко-далеко. Посмотрим, что находится за пределами нашего края. Вдруг там больше дичи? И реки полноводней, и рыбой они обильнее? Посмотрим, что и как!

— Вот и я давно об этом думаю, — отвечает ему Мадяр, — да все как-то не собрался тебе сказать. Здесь нам каждый кустик знаком, каждый уголок в лесу и в поле, и знаем мы, пожалуй, сколько зубров, и медведей, и оленей, сколько орлов, и соколов, и других птиц водится в наших лесах. <…>

И условились они выехать с рассветом, и держали они путь на запад. И взяли с собой каждый по полсотни дружинников, удальцов-молодцов, выбрав самых крепких и самых храбрых. И дали зарок не возвращаться, пока не лягут на землю снега белые. <…>

Чудесный олень. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Давно уж покинули они пределы своих земель, и чем дальше продвигались, тем больше нравились им края вокруг. Путь их проходил по неоглядной равнине, через бескрайние леса, в которых полно было зверья всякого.

Эх, до чего же было это им по душе! Вот уж поистине: гуляй не хочу, охоться себе вволю! Как было бы славно, окажись тут их отец: то-то порадовался бы он, видя, сколько дичи вокруг! Уж точно бы захотелось ему снова взять лук и стрелы да отправиться на охоту. Столько дичи встречалось братьям, что было это для них уже слишком много. На полянах стада зубров паслись, и олени, и косули, но братья только рукой махали и проезжали мимо. Куда больше нравилось им гнаться за одиночным зверем. Тут они готовы были скакать хоть с утра до позднего вечера.

И однажды увидели они оленя — такого красавца, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Ветвистые рога у оленя были переплетены, образуя величественную корону над головой. Глаза у оленя сверкали, словно черные алмазы. Стан у оленя был стройный и гибкий, а тонкие ноги, когда он бежал, будто совсем не касались земли.

— Гляди-ка, брат Мадяр, что за дивный олень! — закричал Гунор.

— И вправду, дивный, — ответил Мадяр. — Такого я в жизни не видывал.

— За ним!

Несся чудо-олень, стелился над землей, будто ветер. Следом скакали Гунор и Мадяр, а с ними — сотня удальцов-молодцов, их верных воинов. Пролетали они полянами, продирались сквозь чащу, поднимались в горы, переходили вброд ручьи и речки. Дивный олень то пропадал, то вновь появлялся, словно манил Гунора и Мадяра за собой. <…>

С утренней зари до вечерней гнались братья за чудесным оленем. Хотели поймать его живым, чтобы домой увести и отцу показать. Потому что родимого батюшку не забывали они и в чужом краю… Только все было напрасно. Уж и солнце село, сумерки опустились, а дивный олень будто растаял среди кустов и густого камыша, что рос на обширном болоте. Не могли тут братья его преследовать: затянуло бы их в трясину. Поди и сам олень в той трясине сгинул…

Но хоть и не поймали они чудо-оленя живьем, привел он их в такой цветущий и богатый край, какого они еще в жизни не видели. Благодатная расстилалась вокруг земля; куда ни глянь, всюду стояли густые леса и текли обильные воды. Спешились братья — и по пояс оказались в траве-мураве да в пестрых цветах. Раскидистые деревья, на которых росли сочные плоды, давали свежую тень. В чистой речной воде, искрясь в лучах солнца, играли тысячи мелких рыбешек и крупных рыбин. <…>

И опустились братья на колени, вознося хвалу Всевышнему и благословляя чудо-оленя, который привел их в этот райский край[24].

Птица Турул. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Турул — один из главных персонажей венгерской мифологии, хищная птица, более всего напоминающая огромного сокола, например балобана, распространенного в степях Евразии.

Турул тотемная птица семьи, из которой вышел князь Арпад, возглавивший союз венгерских (мадьярских) племен в период Обретения Родины.

Мотив птицы турул возникает в предании об Эмеше, которое считается преданием о происхождении рода Арпадов; оно запечатлено и в «Иллюстрированной Хронике», и в «Деяниях венгров» Анонима. В предании этом, относящемся к эпохе Арпадов, но корнями уходящем далеко вглубь времен, предшествующих Обретению Родины, рассказывается:

Явившись во сне матери Алмоша, Эмеше, птица турул оплодо­творяет ее. Эмеше снится, что из лона ее вырывается полноводный источник и рождаются славные короли, которые, однако, не на родной земле приумножатся силой и величием. Под впечатлением этого сна Эмеше дает своему первородному сыну имя Алмош[25]. С него и начинается род Арпадов.

Мифы о происхождении той или иной семьи от предка-животного имели исключительно широкое хождение у народов Внутренней Азии и Сибири; несомненно, это явление во многих отношениях связано с шаманистской картиной мира. Как и в венгерском предании, пращур-тотем оплодотворяет (главным образом во сне) праматерь рода, которому суждено сыграть важную роль в истории своего народа. Мотив источника, исторгаемого из лона праматери, как и мотив завоевания, освоения чужой земли, выказывает родство с легендой о происхождении персидского царя Кира, — легенда эта рассказывается Геродотом и некоторыми другими античными историографами.

Мифическая птица, изображение которой фигурирует, среди прочих, в фамильном гербе Арпадов, уже в конце XIX века все чаще становится в глазах венгров одним из национальных символов, чему весьма способствовало то обстоятельство, что во время празднования тысячелетия Венгрии[26] (Миллениум) монументы с изображением птицы турул были возведены в различных точках Карпатского бассейна.

Один из таких монументов установили возле населенного пункта Тисабеч, — здесь он напоминал о первой крупной победе (14 июля 1703 года), одержанной восставшими венграми в период национально-освободительной войны 1703−1711 годов под предводительством князя Ференца II Ракоци. Появление и существование этого монумента (в 1945 г. снесенного, в 1989 г. восстановленного) оказало неожиданно сильное влияние на воображение жителей окрестных деревень: память о сражении, происшедшем здесь двести лет назад, породила различные устные предания. По одному из вариантов предания, Ракоци перелетел реку Тису на спине птицы турул; по другим версиям, турул активно помогал князю во время битвы. Особенно популярным оказался сюжет, в котором турул достает со дна реки выпавший у Ракоци меч и приносит его князю.

В селе Мандок рассказывали, как турул привел куруцев[27] князя Ракоци в крепость Мункач[28]: он ронял перья, тем самым показывая куруцам дорогу, а они подбирали эти перья и украшали ими свои головные уборы. Еще один любопытный момент: после того как князь Ракоци, потерпев поражение, бежал из страны, многие уверяли, что турул долго ждал его, сидя на холме в зарослях ивняка близ села Тисауйлак[29], и, не дождавшись, умер от тоски.

В году шестьсот семьдесят седьмом от Воплощения Господня, по прошествии ста четырех лет после кончины мадьярского царя Аттилы, во времена императора Константина III и папы Захарии — как записано в хронике римлян — мадьяры во второй раз пришли из Скифии, и свершилось это таким образом: Элёд (Előd), сын Эдека (Ögyek), родил в Скифии, от дочери Эунодубилии (Eunodubilia), сына, чье имя стало Алмош, по той причине, что матери его, когда была она во бремени, явилась во сне птица, похожая на ястреба, и из лона ее вырвался водный поток, и умножился, но не на своей земле; и увидели люди в этом предвестие, что из чрева ее произойдут славные цари. Поскольку somnium на языке нашем означает álom (сон) и рождение сына было предсказано во сне, то и назвали его Алмош; был он сыном Элёда, тот был сыном Эдека, тот был сыном Эда, тот был сыном Чабы, тот был… сыном Этеле[30].

Птица Турул. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Гриф. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Гриф — фантастическое существо, более всего похожее на птицу, фигурирует во многих венгерских сказках и преданиях. В античной мифологии гриф (или грифон) чаще всего представлял собой существо с телом льва и головой орла; тогда как в ближневосточной литературе, например в сказках «Тысячи и одной ночи», гриф — уже определенно птица, похожая на орла и обладающая сверхъестественной силой; она несет стражу у древа жизни или у источника живой воды, ей также поручено охранять какие-нибудь сказочные сокровища. На протяжении многих столетий в европейских сказках гриф появлялся в роли помощника героя. В Венгрии первое упоминание грифа относится к 1385 году; слово это происходит от немецкого Griif/Greif.

В венгерском фольклоре гриф играет эпизодическую, но важную роль в сказках[31] (Освобождение трех принцесс, унесенных в подземный мир), поэтому мотив этот можно обнаружить и в самых ранних (XIX век) записях сказок типа «Сын белой лошади»[32], которые восходят в основном к устной традиции.

В соответствии с сюжетом этих сказок, гриф выносит героя из подземного мира на поверхность земли; поскольку они должны пролететь огромное расстояние, а корм для грифа заканчивается, то герой срезает куски плоти со своих ног. По прибытии на место благодарный гриф отрыгивает проглоченные куски.

Гриф часто является важным мотивом в геральдике: он фигурирует, например, в дворянском гербе семьи Эстерхази; собственно, двуглавый орел в гербе Габсбургов — это тоже гриф. Дворянская геральдика в какой-то мере служила каналом, по которому гриф мог попадать — в самой разной роли — и в народные предания. Так, в предании о происхождении рода Зойоми, владевшего поместьями в Эрмеллеке[33], рассказывается о кровожадном грифе, который истреб­лял домашний скот в округе, а иной раз уносил и оставленного без присмотра младенца. Крестьяне, живущие в окрестностях Секейхида[34], рассказывают, что то ли сам барин, то ли какой-то заезжий храбрец взялись убить крылатое чудище. Это удалось сделать первой же пущенной стрелой; на том месте, куда упал гриф, была построена Секейхидская церковь.

В Дердё[35] записано такое предание:

Однажды селяне, трудившиеся в поле, прибежали в деревню, крича, что недалеко от них села какая-то огромная, ростом с теленка, птица, покрытая не перьями, а чем-то вроде шерсти. Какой-то смельчак отважился подойти к птице поближе, а когда ему это удалось, он застрелил ее из ружья. Птица была такая большая, что ее пришлось везти в деревню на телеге.

[Сын белой лошади] вернулся в замок, забрав с собой всех трех принцесс. Подошли они к корзине, в которой Сын белой лошади в подземный мир спустился, стали по-всякому пробовать уместиться в ней вчетвером, но ничего у них не получалось. Тогда Сын белой лошади отправил наверх принцесс по одной, и сидит, ждет, когда корзина за ним опустится. Ждет-пождет, три дня ждет, три ночи ждет. Да только ждать он мог бы до морковкина заговенья. Потому что трое слуг, когда подняли всех трех принцесс наверх, решили сами на них жениться, а корзину больше не опускать, пускай Сын белой лошади остается в подземном мире. Когда Сын белой лошади совсем истомился ждать, встал он и, пригорюнившись, пошел куда глаза глядят. Шел он, шел, и начался тут проливенный ливень. Сын белой лошади укрылся кафтаном своим, но все равно сильно промок. Идет он дальше, мокрый, ищет укрытие понадежнее. Смотрит вокруг — и видит гнездо грифа, а в нем трое птенцов. Сын белой лошади не стал гнездо разорять, а наоборот, укрыл птенцов кафтаном своим, а сам под кустом спрятался. И тут прилетает к своим птенцам гриф-родитель.

— Кто вас укрыл? — спрашивает гриф у птенцов.

— Мы не скажем. Ты ведь тогда убьешь его.

— Не убью. Наоборот, я хочу его отблагодарить.

— Ну, тогда вон он, под кустом. Ждет, когда дождь кончится, чтобы кафтан свой забрать.

Подходит гриф к кусту, спрашивает Сына белой лошади:

— Ты спас моих птенцов. Чем я могу тебя отблагодарить?

— Не надо мне ничего, — отвечает Сын белой лошади.

Черт. © Дюла Немет

— Нет, попроси чего-нибудь. Не можешь же ты уйти без моей благодарности.

— Ладно, тогда отнести меня в верхний мир.

Отвечает ему гриф:

— Ого! Пожелай такое другой кто-нибудь, и часа бы не прожить ему после этого. Но для тебя, так и быть, постараюсь. Только вот что: поди принеси три больших каравая хлеба и три больших куска сала. Привяжи хлеб себе за спину справа, а сало слева. Поверну я голову вправо, положи мне в рот каравай хлеба, поверну голову влево — сала кусок. А не сделаешь, я тебя сброшу.

Гриф. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Сын белой лошади точно выполнил все, что гриф велел. И полетели они в верхний мир. Летели-летели, повернул гриф голову вправо, и Сын белой лошади положил ему в рот каравай хлеба; повернул гриф голову влево, и Сын белой лошади дал ему сало. В скором времени съел гриф еще один каравай и еще один кусок сала; а спустя какое-то время съел последний каравай и последнее сало. Уже свет наверху показался, и тут гриф снова повернул голову влево. Тогда Сын белой лошади взял ножик, и отрезал себе левую руку, и отдал ее грифу. А потом гриф повернул голову вправо, и Сын белой лошади отрезал себе правую ногу и отдал ее грифу.

Проглотил гриф правую ногу, и скоро добрались они до верхнего мира. Да только Сын белой лошади не мог сделать ни шагу. Просто лежал на земле, потому что не было у него правой ноги и левой руки.

Тут гриф сунул голову себе под крыло, достал полную бутыль вина и дает ее Сыну белой лошади.

— Ладно, — говорит, — коли ты такой добрый и не пожалел для меня ни руки, ни ноги, то вот тебе вино, выпей его.

Сын белой лошади выпил вино. И тут случилось такое, чему вы ни за что не поверили бы, не скажи я вам об этом: выросли у Сына белой лошади и рука, и нога. Да к тому же стали у него руки-ноги в семь раз сильнее, чем раньше были.

И с тем улетел гриф обратно в подземный мир. А Сын белой лошади отправился слуг своих искать[36].

Вещий конь. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

В венгерских сказках и преданиях вещий конь[37] — одно из наиболее распространенных волшебных живот­ных, помощников положительного героя. В сказках он верный спутник и едва ли не равноправный товарищ героя — обычно парня из бедной семьи или младшего королевича, который отправляется в дальние странствования. Чаще всего конь этот сначала — жалкий заморыш, которому место на пустыре, среди мусора[38]; но если его накормить, обработать скребницей, расчесать, он преображается в гордого чудо-коня с блестящей шерстью и пышной гривой. Появляется он обычно в сказках про витязя, победителя драконов, помогая герою найти и освободить свою жену. Сюда же можно отнести — в качестве далекой параллели — и сюжет о кобылице, которая кормит юного героя своим молоком (Сын белой лошади).

В венгерских народных поверьях вещий конь, обладающий сверхъестественными способностями, встречается лишь от случая к случаю; другое дело — исторические сказания, где такой мотив — вещь обычная и может присутствовать в разном контексте. Самый ранний пример изображения вещего коня — цикл фресок (а также один из инициалов «Иллюстрированной Хроники»), запечатлевших легенду о короле Ласло Святом, — фрески эти многое черпают в героических песнях времен до Обретения Родины и в сказаниях эпохи Арпада; особо нужно отметить, что конь вещий и сам бьется с конем неприятеля-язычника. В венгерской народной традиции, кроме Ласло Святого, наберется еще около двух дюжин исторических героев, которым, как принято считать, помогал вещий конь. Особенно часто этот мотив встречается в фольклорных произведениях о таких фигурах, как Миклош Толди[39], король Матяш[40], князь Андраш Батори[41] и Ференц II Ракоци[42].

Согласно историческим сказаниям, герой или получает вещего коня от самого Господа, или укрощает и приручает дикого жеребца. Чаще всего это конь белой масти: в христианстве белый цвет всегда символизировал доброе начало, значение это сохраняется и в современную эпоху (ср.: Миклош Хорти[43] на белом коне). С миром сказок связано, несомненно, то, как составители хроник описывали коней стародавних героев: конь князя Ракоци был золотистой масти, а во лбу коня короля Матяша сияла луна, которая ночью освещала всаднику путь. Был в те времена и обычай давать коню героев звучную кличку, что, впрочем, восходит к Античности: вспомним, например, Буцефала, любимого коня Александра Македонского. Согласно фольклорной традиции, коня Аттилы звали Дучибал, коня Ласло Святого — Сёг, коня короля Матяша — Холдаш[44].

Вещие кони, на которых скакали исторические герои, обладали сверхъестественными способностями и помогали своим хозяевам совершать славные подвиги. Они умели летать и в мгновение ока появлялись в том месте, где нужны были хозяину. В некоторых сказаниях утверждается, что кони могли ходить по воде; скакали же они с такой скоростью, что обгоняли ветер. А в рассказах об исторических личностях или о знаменитых разбойниках говорится, что герой верхом на своем скакуне перепрыгивает горы, из замка одним махом переносится в долину или перелетает с одной горной вершины на другую.

Одно из главных достоинств вещего коня — то, что он помогает своему хозяину в сражении. Он заранее чует опасность — и, громко заржав или топнув копытом, предупреждает хозяина. Как уже говорилось, вещий конь и сам принимает участие в борьбе: бьется с конем противника, передними копытами норовит ударить, выбить врага из седла, спасает хозяину жизнь, помогает ему бежать из плена. Особое его умение — угадывать мысли своего хозяина, понимать человеческий язык и, более того, говорить самому, давая хозяину мудрые советы.

Во многих сказаниях конь вещий, пускай опосредованно, участвует в чудесных деяниях, совершаемых героем, да и своих подвигов у него немало: под ударом его копыта из скалы бьет родник, копыто или подкова оставляют след в камне, и в некоторых местах Карпатского бассейна след этот, как утверждают местные жители, виден до сих пор. Сказания сообщают также о золотых подковах на копытах чудесных коней и о том, что в русле некоторых рек или ручьев все еще можно обнаружить выпавший из подковы золотой гвоздь. Некоторую связь с этим мотивом можно усмотреть в том, что конь вещий, на котором ездит герой, в отдельных случаях причастен к кладоискательству. О коне князя Ракоци рассказывают, что конь этот — как седьмой сын в семье — мог видеть зарытое в землю золото и, стукнув копытом, сообщал об этом князю.

Маленьким я еще был, помню, сказывали про Ласло Святого: тридцать лет гонял он по свету язычников поганых. Вот сколько времени не виделся он с семьей. А когда только уехал он из дому, жена его как раз в тягости была. Господь отметил Ласло: видения у него были, святой он был. Когда вернулся он домой, было воскресенье Великого поста; заглянул он в окно, а жена там сидит за столом, ужинают, а с ней два человека.

— Что скажешь, конь: стрелять?

— Не стреляй, — говорит конь. — Оставь гнев на завтра, утро вечера мудренее!

Он и не стал стрелять. А от соседей узнал, что это его сыновья. Утром встретился он с ними, то-то радость была, то-то они обнялись[45].

Вещий конь. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Рассказывал мне дед: был у Ракоци конь вещий. А народ тогда был бестолковый, лошадей задом наперед запрягал в телегу. Ракоци же на сером жеребце ездил, которого сам воспитывал, сам кормил тайными травами. От этого конь такой умный у него стал, что наперед беду чуял. Бывало, как большая беда грозит, он и сам прячется вместе с Ракоци. А если впереди победа, он до тех пор стучит копытом в дверь, пока тот не выйдет и не сядет на него[46].

…Подхватились они, вскочили в седла, королевну впереди себя посадили. Поскакал шестиногий конь вещий, летит вверх и вперед, как сам черт. Мчится, мчится. И этак уж на другое утро, этак уж светает, говорит конь вещий:

— А ну-ка, хозяин мой дорогой, обернись! Что ты там видишь? Погляди назад!

— Ох, дорогой ты мой конёк, дракон там позади. Вот-вот он нас догонит. <…>

Тогда говорит вторая лошадь (дочь коня героя), на которой дракон скакал:

— Торопись, матушка, он мне шпоры в бока вонзает, приходится мне изо всех сил скакать!

— Если шпоры вонзает, сбрось его!

Вздыбилась лошадка и сбросила дракона, и упал дракон… и разбился вдребезги![47].

Дракон. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Дракон — одно из тех фантастических существ, которые присутствовали в венгерском фольклоре еще до Обретения Родины. Само слово это[48] имеет булгарско-тюркское происхождение; его можно обнаружить уже в венгерских документах эпохи Арпадов, где оно встречается прежде всего в топонимике. Старотурецкое значение этого слова («шипящий», «плюющийся ядом») свидетельствует о том, что предки наши, говоря о драконе, подразумевали существо, похожее на змею; однако круг представлений, связанных в венгерской культурной традиции с драконом, гораздо сложнее и многозначнее.

Согласно господствующим в народе представлениям, дракон — огромное чешуйчатое существо, во многом напоминающее крокодила, но часто имеющее крылья и способное летать.

Широко распространено убеждение, что в древности драконы действительно обитали на земле, причем в большом количестве, — подтверждением этому служат скелеты якобы доисторических ящеров, которые находят в речных руслах, в пещерах, в осадочных породах. В некоторых регионах, народная культура которых сохраняет архаические черты, люди еще совсем недавно верили в реальность драконов.

На восточной окраине венгерского языкового пространства до сих пор бытует мнение, что драконом становится змея, которую семь лет не видел человеческий глаз. Такие змеи обитают у затерянных в лесной чаще ручьев, в недоступных горных ущельях, а на седьмом году жизни какой-нибудь особенно обильный ливень или наводнение заставляют их покинуть убежище. Во многих сказаниях димешских чанго[49] говорится о том, что люди видели плывущее по вздувшейся реке чудище с гребнем на голове или слышали его громоподобный рев.

В венгерских народных верованиях дракон обычно тесно связан с водой. Согласно многим фольклорным текстам, он живет в озере, в болоте или в колодце, который считается бездонным. Из не столь уж давних времен дошло к нам множество историй про драконов, живущих в сатмарских болотах Эчеди и в берегских[50] болотах Серне. В округе Торна[51], в карстовой долине, рассказывают про дракона, который прячется под землей и выпивает всю воду, не давая ей скапливаться на поверхности.

В различных уголках Карпатского бассейна дракона отождествляют с демоном бури. Становясь частью вечного круговорота воды, он возносится в небеса и вызывает грозы, разрушительные ураганы. Куда бы он ни направлялся, его свисающий до земли хвост — торнадо — сносит все на своем пути. Часто можно услышать и такой вариант: в грозовых тучах борются друг с другом драконы, и тот, кто оказывается побежденным, «падает» на землю и начинает жизнь снова, неся людям новые несчастья.

Во многих сюжетах дракон — причина природных катастроф. Наводнения и торнадо мы уже упоминали; но дракон, если он заворочается под землей, может вызвать и землетрясение. Где-то дракон (или, скорее, несколько драконов) пожирает солнце, и происходит солнечное затмение.

В той части Альфёльда, что находится за Тисой, драконы заняты главным образом охраной кладов. В XX веке среди венгров еще ходили истории о колдунах, о чернокнижниках, которые летают на драконах.

Дракон как мифическое существо народных поверий во многом отличается от дракона — отрицательного персонажа венгерских народных сказок. В волшебных сказках (о витязях — победителях дракона), как и в европейском фольклоре, дракон — чаще всего пресмыкающееся, многоголовое (как правило, семи- или двенадцатиглавое) чудище, пожирающее людей; герой сказки отправляется в странствия и после многих перипетий, выдержав самые разные испытания, побеждает дракона.

В евроазиатской по происхождению группе венгерских сказок — как и в отдельных эпосах и героических сказаниях народов Внутренней Азии — дракон представляет собой антропоморфное существо и обладает человеческими чертами. Он похищает королевских дочерей, чтобы взять их в жены, живет в своем (находящемся в подземном мире) замке, как феодал, как вельможа, ест, пьет, сражается так же, как люди (например, мечом, палицей, применяя борцовские приемы); от людей его отличает лишь невероятная сила.

В одной из весьма характерных категорий венгерских народных сказок дракон даже похищает с неба небесные тела.

Популярный сказочный сюжет о витязе-драконоборце может, сменив регистр, превратиться в привязанное к конкретной местности сказание о реально существовавших героях, чьи славные деяния, совершенные в ту или иную историческую эпоху, оставили прочный след в народной памяти.

Можно было бы перечислить целый ряд дворянских родов, княжеских династий, которые, почитая святых драконоборцев христианского легендария (святого Георгия, святого Деметрия, святого Теодора, антиохийскую святую Маргариту и др.), возводили кого-то из них в ранг своего праотца и добавляли в свой фамильный герб изображение драконьих зубов (княжеский род Батори) или дракона, держащего в пасти золотую державу (род Бетленов).

Драконоборчество как атрибут рыцарской славы играло заметную роль в истории венгерской государственности и венгерской культуры: упомянем здесь орден Святого Георгия, учрежденный королем Карлом Робертом[52], или орден Дракона, которым награждал своих военачальников король Жигмонд Люксембургский[53]. Сказания о битвах с драконом, переходя из общенациональной культуры в культуру крестьянскую, простонародную, порождали, в зависимости от региона, самые разные местные варианты, в том числе довольно свое­образные: например, историю о том, как дракона извели, накормив его негашеной известью, — то есть залогом успеха здесь является не столько воинская доблесть, сколько хитрость, находчивость.

Предок графов Бетленов кучером был в одном замке. А замок принадлежал графам Телеки. В водяном рву, окружавшем замок, жил змей-дракон, который каждый день сжирал по овце. Вот кучер и пообещал графу Телеки, что убьет дракона. Телеки сказал: «Если убьешь, отдам тебе полграфства!» Кучер взял овцу, снял с нее шкуру, наполнил шкуру негашеной известью и зашил, чтоб на овцу было похоже. Сожрал дракон овцу, известь у него в брюхе вспучилась и разорвала дракона. Так кучер получил графский титул и герб с драконьими зубами[54].

Дракон. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Змей. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Нам известно много поверий, ритуалов и устных рассказов, связанных со змеей, или, точнее, со змеем, который в венгерском фольклоре является одним из главных существ живой природы, наделенных сверхъ­естественными способностями. Причем змей — существо амбивалентное, двойственное: он в равной степени может выступать и как помощник человека в трудных делах, и как опасная, враж­дебная сила. Демонические черты его в значительной мере усугубляются тем, что он как бы заведомо принадлежит к потустороннему миру (ведет скрытный образ жизни, обитает в подземных норах); особенно же способствует его негативному реноме Библия, в которой он фигурирует как одно из воплощений дьявола.

Согласно поверьям эрдейских[55] венг­ров и венгров чанго, если змея семь лет не видит человеческий глаз, она становится драконом. Если же человек хоть раз увидит ее, змея остается обычной змеей; правда, фольклор знает и многие другие формы проявления сверхъестественной сущности змеи (змея).

В различных районах Карпатского бассейна рассказывают о разных вариантах превращения змеи в дракона: об огромном змее, о гребенчатом змее, — причем все они опасны и для человека, и для домашних животных; демоническую суть этого существа показывает то, что там, где он проползет, в траве остается обугленный след. Сказания об убийстве дракона подтверждают это родство: в них, как правило, говорится о победе над огромным, устрашающего вида змеем.

Вообще-то и самая обычная змея в глазах человека — существо амбивалентное. Считается, что, встретив змею, человек обязан убить ее: по простонародным христианским поверьям, за каждую убитую змею тебе на том свете простится один грех. А после дня святого Варфоломея (24 августа)[56] и дня Воздвижения Креста Господня (12 сентября)[57] змеи, оставшиеся на поверхности земли, должны быть уничтожены хотя бы потому, что Господь не позволяет им на зиму прятаться в подземные норы, ибо летом они, возможно, кого-то ужалили.

Общепринято мнение, что змеи любят молоко: они сосут овец, коров, отдыхающих на пастбище; есть много историй о том, что они, чуя запах молока, заползают в горло к спящему человеку, а выманить их из желудка можно также только ароматом кипяченого молока. У секеев[58] существует поверье, что ведьмам и гадалкам в их ремесле помогает змея, которую они держат в доме.

В фольклорных рассказах, связанных со змеями, есть много поверий о кладах. Во многих сказаниях говорится о том, что золото, спрятанное в земле, бдительно охраняет обладающий сверхъестественной силой змей (или человек, который находится под проклятием и является в облике змеи). Общеизвестен сюжет о змеях, которые, собравшись вокруг змеиного короля, все вместе дуют на него, и пена у него на голове, затвердев, превращается в корону с драгоценными камнями; существует немало историй о смельчаках, которые пытались заполучить это змеиное сокровище, но чаще всего такие попытки заканчивались печально. Есть даже полудрагоценный «змеиный камень» — змеевик, который якобы обладает магической силой и применяется в знахарстве; известно также поверье, что он (змеевик) может делать своего владельца невидимым.

Магическими свойствами наделяют — делая из них амулеты — змеиную кожу, змеиную голову, змеиный жир. Змеиной кожей пользовали коров с больным выменем; прорастив в змеиной голове зубец чеснока и прицепив его к шляпе, предприимчивый человек во время церковной службы получает возможность увидеть деревенских ведьм.

У венгров практически нет своих божеств-пенатов, то есть хранителей и покровителей домашнего очага; может быть, поэтому здесь так широко распространилось следующее поверье, связанное со змеями: в каждом доме есть своя змея — страж, тайный защитник дома, от которого зависит благополучие и здравие его обитателей. Змея эта (как правило, белая или сероватая) живет в стене или в фундаменте дома; ночью можно услышать ее дыхание, напоминающее «тиканье» часов-ходиков. Обижать ее строго запрещено, а случайное или тем более намеренное уни­чтожение влечет за собой большую беду — чаще всего смерть кого-нибудь из членов семьи. Белая змея появляется и в других поверьях: она дает мудрый совет достойному человеку, а проглотив ее, человек обретает магические способности (становится невидимым, понимает язык животных и растений).

Наряду с подобного рода историями, пресмыкающееся это — то есть существо, от которого люди стараются держаться подальше и которое даже поминают боязливо, —породило и много других поверий. Общеизвестно убеждение, что змеи выползают из подземных нор в день святого Георгия (24 апреля)[59]. По убеждению димешских чанго, змеи в своих норах до Дня обращения апостола Павла (25 января) обращены головой вниз, а в этот день переворачиваются головой вверх. Некоторые наши собеседники рассказывают о змеях, которые издают свист, о змеях, которые катятся колесом. Широко распространено мнение, что змеи гипнотизируют взглядом мелких животных (лягушек, мышей), и те, подчиняясь их воле, сами устремляются в открытую пасть. Вот еще одно димешское поверье: если тебя ужалит змея, ты должен постараться выпить воды раньше, чем она, и тогда ты поправишься. В других селениях Эрдея считают, что человека, ужаленного ядовитой змеей, нужно закопать в землю, и земля вытянет из него яд, — примерно так же, как земля вытягивает электричество из человека, попавшего под удар молнии.

Змея как персонаж встречается иногда и в исторических сказаниях, и в волшебных сказках. В некоторых фольклорных текстах она — исполнительница наказания Божьего: например, она сосет грудь женщины, которая, пренебрегая христианскими канонами, на Троицу работает в поле; в могиле или в аду змея сосет губы и груди грешниц. Змея — центральный мотив в сказках категории Змей-жених. Изображение змеи с течением времени становится элементом народного прикладного искусства; ее, например, можно увидеть в резьбе по дереву на воротах, где она символизирует защитника крестьянского подворья.

А было вот еще что, и не сказка это была, а было это взаправду: девка одна молока утром поела. Ну, пошла потом куда-то, и там, куда пришла, легла да и уснула. А рот у нее, когда уснула, открытый остался, и ползла змея поблизости, и учуяла она дух молочный, и заползла девке в горло, и там спустилась в живот. Проснулась девка, и кажется ей, будто проглотила она что-то. Но что проглотила, так и не поняла. А змея живет у нее в животе припеваючи, хорошо ей там, еды вдоволь, живет себе да толстеет. И стал у девки живот расти, люди думают, понесла девка, и отвели ее к доктору. Посмотрел доктор на нее через рентген, и показал рентген, что в животе у нее — змея. Ну, а как ее оттуда убрать-то? Операцию делать не захотели… И тогда вскипятили горшок молока, а девку положили повыше, и голову ей велели опустить, чтобы дух молочный внутрь попал. И змея тогда из нее вышла. Во-о-от такая большая она уже была! Тут она в кипящее молоко и плюхнулась. И было это на самом деле[60].

Змей. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Медведь-людоед. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

В венгерском народном бестиарии медведь-людоед фигурирует в равной мере и как реальное, и как мифическое существо. Самое раннее его упоминание зафиксирова­но в комплексе преданий о святом Ласло. В начале XVI века польский поэт-гуманист Павел из Кросно (или Павел Русин), побывав в Надьвараде, в своем панегирике святому Ласло (1509) увековечил широко известную в свое время легенду, согласно которой король (прах которого покоится в надьварадском соборе) избавил крестьян, живущих в тех краях, от медведя-людоеда, наводившего ужас на окрестное население. Легенда эта, надо думать, возникла задолго до того, как с ней познакомился польский поэт: недавно на внешней стене церкви в деревне Секейсентлелек[61] была обнаружена фреска, созданная в XIV–XV веках и изображающая святого Ласло, который, сидя верхом на коне, поражает огромного медведя. Эта фреска, сюжет которой не известен по другим источникам, обладает еще одной интересной иконографической особенностью: автор создал ей в пару фреску с изображением святого Георгия, поражающего змея (дракона), прибегнув к одинаковому композиционному решению.

Вспомним также записанный в Силадьшаге[62] народный рассказ (важный с точки зрения истории фольклора), который представляет собой предание об основании имения семейства Геци из Бюргезда, а вместе с тем — и объяснение названия деревни. Самое раннее упоминание этого предания относится к 1765 году, но, как можно судить по различным источникам, возникло оно гораздо раньше и передавалось из уст в уста, переходя от поколения к поколению.

Жил когда-то в этом краю грозный медведь-людоед, который держал в страхе окрестности, поскольку убил и сожрал многих пастухов и просто случайных путников. Живший поблизости, в Силадьшомьо[63], князь пообещал даровать поместье и дворянский титул тому, кто одолеет зверя. И нашелся смельчак, который, применив хитрость, справился с кровожадным чудищем и принес князю шкуру.

В память об этом и было названо селение Бюргезд[64].

В истории этой есть и геральдическая составляющая: источником ее, как можно с большой степенью вероятности предположить, было легшее позже в основу дворянского герба изображение человека (оно сохранилось на относящейся к 1410 году печати деревни, а также личной печати владевшего ею помещика), который целится из ружья в какого-то зверя; мотив этот повторяется на деревенской печати 1833 года. Что же касается «хитрости», позволившей обмануть и убить медведя, то свет на это проливают варианты предания, записанные в XIX–XX веках: оказывается, охотник подпустил медведя, спрятавшись под бочкой (аналогов подобной ситуации мы в венгерском фольклоре не встречали).

Существует несколько историй о происхождении дворянского рода, в которых праотец, основатель династии, спасает короля от напавшего на него медведя. В гербе графской семьи Калноки есть изображение медвежьей головы, и объясняется это следующим образом: на короля во время охоты нападает огромная медведица, но предок графов Калноки в последний момент стреляет из лука и попадает в раскрытую пасть зверя. Король (Лайош Великий)[65] в знак благодарности даровал своему спасителю дворянство и герб, изображающий свирепую медвежью голову. Фигура медведя на гербе графов Райчани имеет такое объяснение: основатель семьи спас короля из лап медведя, за что получил поместье и дворянский герб, на котором изображен король в лапах у медведя и человек с кинжалом в руке. Еще один герб с медведем принадлежит семье Матяшовски; по преданию, предок тоже спас короля от медведя, причем сделал это, вырвав с корнем дерево и этим деревом прогнав разъяренного зверя. Об этом должен напоминать черный медведь на гербе, отшатнувшийся от вырванного из земли дерева, поднятого для удара. «Медвежий» герб рода Липонук — также память о спасении короля; здесь герой вонзает в спину медведя свой палаш.

Фольклорные «медвежьи» сюжеты нашего времени — это, как правило, народные рассказы, запечатлевшие (в более или менее правдивом виде) реальные случаи. Историй о медведях, нападающих на пастушьи хижины в горах или даже забредающих в селения, особенно много в фольклоре Секейфёльда[66] и у димешских чанго. Среди этих историй немало таких, в которых рассказывается, что свирепый зверь не только воровал овец или свиней, не только загрызал корову или лошадь, но и убивал человека, попавшегося ему на пути или тем более попытавшегося защитить животных. Самые интересные из подобного рода эрдейских историй — те, в которых о борьбе, о противостоянии человека и зверя рассказывается от первого лица.

Батю моего егерь один позвал. Был там большой такой лесной участок, олени туда приходили. Паслись они там. Пришел батя в условленное место, сел в кустах, ждет. А сам егерь не пришел, задержался где-то. Батя ждал-ждал, да и задремал в кустах. А как проснулся, глядит, там огромный медведь пасется. Медведи тоже ведь траву едят, как какая-нибудь корова. Ну да, прямо пасется. Травой, стало быть, кормится. Еще он малину ест, то, сё. Но главное — траву.

Батя увидел, что медведь перед ним — тот далеко был, — прицелился и выстрелил. И попал. Стрелял он ему в сердце, пули у него были такие, разрывные, — и видит: медведь поднялся на задние лапы, кровь и дерьмо из него так и бьет толстой струей. Батя еще раз прицелился, в голову, выстрелил — и в челюсть ему угодил. Тогда медведь убежал; там большой такой лесной массив был, медведь туда убежал. Батя все ждал, а егеря, друга его, все нету. А у бати только мелкие патроны остались, с дробью, на птицу разве что.

Медведь-то ушел, а батя перебрался ближе к опушке, вроде здесь он должен выйти. Медведь в лесу сначала ревел, потом не стало его слышно. А он, оказывается, ушел оттуда, пошел вокруг леса. Потом вернулся на старое место. Батя стоял там, стоял, а другого охотника все нет. А он-то знал, ему еще дед его говорил, что медведь шибко опасен, когда его ранишь. Батя идет, а сам все прислушивается, ружье у него наготове, заряжено, правда, дробью, да медведю это что. Батя у дерева одного постоял, все прислушивался, а как собрался дальше идти, тут медведь — хвать его за шапку. Да так быстро — в один миг!

Медведь-людоед. Компьютерная графика. © Дюла Немет

В общем, медведь распластал ему [кожу на голове], и пасть разинул, и тут батя вспомнил: если ухватить его за язык, медведь ничего сделать не сможет. Дед его, прадед, стало быть, мой, девяносто девять медведей убил. А как девяносто девятого застрелил, тут ему и смерть пришла. Потому что ружья тогда были такие, их спереди надо было заряжать, а тут еще дождь как раз пошел. Он ствол-то медведю в пасть засунул, но вырваться смог, только когда собака его подбежала, она и отвлекла медведя.

Батя, значит, одной рукой ружье держит, а другой — медведя за язык. А медведь его так ухватил, что все, конец, но батя его по башке прикладом шарахнул, сломал ему челюсть, в этом и было его счастье. Медведь извернулся, чтобы убежать, да только батя ему вслед выстрелил. Это все в один миг случилось. А егерь и тут не пришел. Хотя слышал и рев медвежий, и выстрел. Да только звук с другой стороны к нему прилетел, он в ту сторону и побежал. Когда он батю увидел, тот был весь в крови. Рука изувечена, и как шел он, кровь из него струей била. Пришлось его положить на телегу, раны ему мы перевязали и повезли в больницу[67].

Приехал к Гибельному озеру инженер один. Потому как медведь там сильно хозяйничал, а он сказал, что поймает того медведя. И положил ему в лесу приманку, чтобы тот съел. А тот и вправду съел, и уснул. Говорит тогда тот, кто с инженером был:

— Вы побереглись бы, господин инженер!

А инженер рисует себе что-то, не знаю что, чертежи какие-то, а медведь себе спит.

— Господин инженер, будьте очень осторожны, мы его свяжем, чтобы живым увезти! — Они там с телегой были. — Берегитесь, господин инженер, он ведь не сдох, живой он!

Инженер говорит:

— Да ладно, сдохнет он, куда денется.

Посмотрел он на часы: два часа, даже четыре прошло, и махнул, чтобы связали. И веревку взял, лапы связать, чтобы на телегу положить. А когда петлю накинул медведю на лапу, тут медведь проснулся и схватил его. Тот, кто с ним был, не смог ему помочь, только на дерево успел вскарабкаться, оттуда и смотрел, как медведь инженера рвет. Хитрый зверь. Здорово сумел притвориться. Он ведь только тогда по-настоящему мертвый, когда на спине лежит и все четыре лапы кверху подняты. А до тех пор — живой[68].

Озерный бык. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Мифическое существо, известное по эрдейскому фольк­лору. По всей вероятности, оно заимствовано из румынских народных верований, об этом свидетельствует то, что называют его румынскими словами «бо де бэлта» (bo de bᾰlta), да и известно оно лишь в местностях со смешанным населением (комитат Хуняд, Северный Мезёшег)[69].

Возможно, озерный бык, в венгерских фольклорных текстах упоминаемый еще и как «бёлёмбика» (выпь), это ушедшая в фольклор память о вымерших в Эрдее в начале XIX века зубрах: согласно преданиям, он обитает в заросших камышом болотах, и скорбный рев его можно слышать до тех пор, пока болото не будет осушено. В некоторых вариантах, услышанных в Мезёшеге, под этим мифическим существом подразумевается птица, которая не поет, а издает оглушительный рев; она может проглотить целиком даже теленка; наводящий ужас крик ее предвещает войну и другие катастрофы. Фольклорные тексты об этом болотном существе, записанные в начале XXI века, дают основания предполагать, что ранее существовал некий единый, более широкий круг верований, связанных с озерным быком; прояснить этот вопрос помогут дальнейшие исследования.

Скажу еще кое-что. Было тут, в Надьбарче, на верхней равнине, большое озеро. И было дождей много, и скопилась вода, и появилось большое озеро. Люди говорили, что через какое-то время наступили сухие годы, сильно обмелело озеро, и был там озерный бык, бо де бэлта. Бэлта — это озеро, а бо — это бык. Ну, в общем, люди так говорили: остался он там один, все другие звери оттуда ушли, он, стало быть, один остался в камышах. Камыши-то высыхали всё, высыхали, а он оттуда не уходил. И через какое-то время озеро уже почти совсем высохло, а он все ревел; люди ходили туда, слушали: ревет бо де бэлта. Через какое-то время, когда уже не оставалось воды ни лужицы, он тоже ушел и не останавливался до Хатсега и Ретезата. Бык озерный. Ревел он там, нечего было ему есть, не было воды, и ушел он тогда, переселился в Хатсег, в Ретезат[70].

Озерный бык. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Водяной теленок. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Одно из тех реальных существ (пресмыкающихся и земноводных), которых народная традиция наделяет сверхъестественными свойствами. В физической своей ипостаси оно знакомо относительно немногим, в фантастическом же варианте известно во всем Карпатском бассейне. Под ним подразумевают, как правило, карпатского или альпийского тритона (Lissotriton montandoni / Triturus alpestris), но в наиболее характерных вариантах традиции образ этот смешивается с чертами пятнистой саламандры (Salamandra salamandra). Возможно, именно поэтому считается, что укус водяного теленка неизлечим.

Как понятно уже из его названия, водяной теленок обитает в воде: в колодцах, в лесных ручьях и т. п. Широко распространено убеждение: если ты пьешь воду и проглотишь с водой маленького водяного теленка, он, попав в живот, начинает быстро расти, пока не станет величиной с кошку или даже с настоящего теленка, так что ты будешь раздуваться и можешь лопнуть.

Но водяной теленок может попасть в организм человека (такое поверье даже популярнее) и другим путем. Суть этого поверья в том, что плоть водяного теленка исключительно ядовита. Если его убить и высушить, а потом смолоть в порошок, то человек, которому случится нечаянно проглотить хотя бы щепоть этого порошка, умирает мучительной смертью. В Эрдее рассказывали историю, как женщина угостила соперницу пирогом, в котором запекла немного порошка, сделанного из засушенного водяного теленка. Та поела пирога, и в животе у нее вывелась целая армия маленьких тварей; они быстро росли и, сожравши все внутренние органы, полезли наружу изо рта и изо всех отверстий. Она уже лежит в гробу, а маленькие телята все лезут и лезут… Другая история рассказывает о том, как женщина, задумав недоброе, пошла к соседке с лепешкой, в которой к тесту был подмешан порошок из водяного теленка. Соседка не стала есть лепешку сразу, а положила ее на полку возле печки — и потом забыла о ней. Через три дня ее ошеломило зрелище: из лепешки лезли полчища крохотных водяных телят, которые вывелись под воздействием тепла.

В Мезёшеге и Южном Эрдее ходят рассказы, как водяной теленок, попав с водой или пищей в организм человека, быстро растет там, съедая внутренние органы, затем прогрызает себе путь наружу, — ситуация живо напоминает сцену из культового американского фильма «Чужой».

В районах Южного Эрдея со смешанным венгерско-румынским населением в начале XX века были записаны истории об оглушительных воплях, производимых водяным теленком. Согласно поверьям, если кто-то ударит или убьет водяного теленка, тот издает вопль такой невиданной силы, что человек немедленно глох­нет. Некоторые люди считают, что водяные телята сыплются на землю при сильных ливнях. Наконец, интересно то, что в Секейфёльде многие видят связь между появлением водяного теленка и изменением погоды: если водяной теленок, живущий в колодце или в лесу, вдруг покажется людям, то в скором времени следует ожидать затяжных дождей.

Это, стало быть, румыны толковали, что есть эта, как ее, соломэздра [саламандра]. Да ее и по-венгерски называют, водяной теленок. Он тоже в земле живет, тоже нечистый. И порошок из него, коли съешь запеченным в тесте, снова в тебе оживет. Говорили, баба одна, в соседней деревне, один раз съела такое. Ну, стало у нее брюхо расти, растет и растет, заболела она, в постель слегла, бедная. Муж у нее в церкви был, а когда пришел домой, жена была мертвая, разорвало ее. Соломэздра выгрызла ей живот, но поймали ее: под кроватью она пряталась[71].

Водяной теленок. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Я вот что слыхал: кто недоброе против другого задумал, надо ее [саламандру] на солнце высушить. Как-то смогли уморить ее, потому как тут она редко встречается, я за всю жизнь, сколько помню, один раз всего видел ее тут внизу, на речке. Один только раз, на Узе, только и всего. Не зря ведь люди говорят друг другу: «Чего глаза выпучил, как саламандра, не шевельнешься!» Ну, в общем, рассказывали: положили ее на солнце, только сначала пристукнули, а то убегла бы она. А когда высохла, размололи. Кто недоброе для другого задумал… В питье, стало быть… Здесь такое не так чтоб случалось. В питье кому-то насыпали, и оно подействовало. Тот, кто выпил, помер. Такое вот я слыхал, а сам не видал, избави Бог, и хорошо, что не видал… Оно в порошок было размолото, как мука. Выпил [человек] с порошком, то ли наука такая, то ли что… Где только была какая щель: в заду, глаза, рот, нос — везде эти твари мелкие повыползали. Как большие, только мелкие. Ну, сам я не видал, слыхал только, как люди болтают[72].

Сом-великан. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Фигурирующий в венгерских народных верованиях сом-великан — одно из тех мифических существ, которые, как считается, имеют реальные аналоги в живой природе. Есть довольно много устных рассказов о гигантских размеров хищной рыбе, которая обитает в какой-нибудь из ближних рек (Тиса, Бодрог, Латорца, Олт, Шебеш-Кёрёш и т. д.)[73] и дер­жит в страхе окрестное население. В одном из самых популярных рассказов такого рода речь идет об огромном соме, опасном для людей и для домашних животных: он пожирает водоплавающую птицу, утаскивает в воду приведенный на водопой домашний скот, нападает даже на женщин, которые полощут в реке белье. Приводится много якобы действительно происшедших случаев, когда громадный сом набрасывался на рыбаков, перекусывал или увлекал в глубину лодку, а барахтающихся в воде людей проглатывал. Рассказы об огромном соме распространены на значительной части территорий с венгерским населением, больше всего их в бассейне реки Тисы, а также в Эрдее (окрестности села Алшоракош)[74].

Особенно богаты мифическими элементами эрдейские истории. В Алшоракоше, стоящем на берегу Олта, рассказывают о гигантском соме, который настолько стар, что у него спина поросла мхом. По другим рассказам, в каньоне Олта, в речном омуте, живет гигантский сом, на голове у которого — золотая или алмазная корона (ср. с народными поверьями о змеином царе). Красноречивая деталь, долженствующая подтвердить правдивость подобных баек: когда рыбаки выловили огромного сома и взвалили его на телегу, чтобы отвезти в деревню, свесившийся с телеги хвост великана взбивал дорожную пыль.

Огромный сом, кроме поверий, появляется и в других эпических жанрах. Случается, такие истории выдаются за подлинные случаи, становясь разновидностью «жанра» рыбацких рассказов; однако чаще все-таки о них отзываются как о заведомой фантазии (иными словами, это — то, что называется «привирать», «нести лабуду»). Хотя речь в данном случае идет о широкой и вполне живой традиции — рыба невероятных размеров как всемирно известный мотив отмечена даже в указателе мотивов выдающегося американского фольклориста Стита Томпсона (Motif-Index of Folk Literature), — фольклористы едва обращают на нее внимание; тот же Стит Томпсон приводит лишь один-единственный относящийся к данному вопросу пример, взятый из центральноамериканского материала.

Сом-великан. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

В Эрдёвидеке[75] секейская народная традиция относит предание об огромном соме к давним, мифическим временам. Согласно этой традиции, когда-то здесь плескалось море, в нем-то и жил гигантский сом. Потом море ушло, сом же остался на суше — и со временем окаменел. Спина его стала горным хребтом, голова — горой, а на месте усов пролегли речные долины[76]. Гористый пейзаж этот, если смотреть на него сверху, очертаниями своими до сих пор напоминает огромную рыбу.

У подножия утеса Фюггёкё[77] река, закручиваясь пенными бурунами, выточила в скале большие полости. Согласно народному поверью, здесь обитает царь-рыба — сом-великан с золотой короной на голове. Подойдет к бурлящей воде неосторожный человек или зверь какой, сом — хвать его, будто жаба комара, и тут же проглотит. Если долго стоять на противоположном берегу и ждать терпеливо, то сможешь увидеть его голову в короне, украшенной бриллиантами, увидишь, как она возникает среди бурунов, следит за берегом, за скалами, чтобы не упустить очередную жертву. Люди, гуляющие по берегу, находили куски дерева, изгрызенные зубами сома-великана. Поверье гласит: однажды рыбаки на двух лодках забросили сеть в омут под утесом Фюггёкё. Да только сом-великан так ударил лодки друг о друга, что обе они разлетелись вдребезги. Щепки от них находили аж на вершинах соседних гор, Яхорош и Кархаго. А рыбаков, запутавшихся в сетях, обнаружили в густом буковом лесу у подножия Агашкё[78].

Сом-великан. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Смерть. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Смерть — один из тех фантастических персонажей в мире венгерских народных поверий, на все представления о котором в значительной мере повлияло христианское вероучение. У венгров-язычников представления, связанные со смертью, наверняка были иными, — но какими именно, мы не можем сказать с уверенностью: слишком мало у нас для этого опорных точек. Судя по данным, собранным на протяжении XIX–XX веков, население территорий, где говорили на венгерском языке, в основном персонализировало смерть, представляя ее как мифическое существо, единственная цель и функция которой — забирать на тот свет людей, подошедших к концу жизни. Облик, в котором является Смерть, может быть разным: она приходит в виде седого старика или старухи, в виде гигантской фигуры в белом, просто как черная мрачная тень. Самый же частый вариант ее появления, совпадающий с изображением в христианской иконографии, — скелет с громадной косой на плече, которой он косит живущих. В Восточной Европе подобную функцию выполняет архангел Михаил: умирающего он приканчивает мечом, после чего вытирает окровавленное лезвие о повешенную в изножье постели так называемую ангельскую холстину. По некоторым эрдейским поверьям, Смерть приезжает верхом на белом коне, держа в руке косу (что сходно с всадниками Апокалипсиса).

Рассказы о Смерти, несмотря на их небольшое количество, также разнообразны. Так, существует история, нечто вроде притчи, которая повествует о том, что Смерть любит загодя извещать о близящемся конце человека, который не желает обращать внимания на признаки старости (седина, боль в суставах и т. д.). Персонализация Смерти имеет место и во многих народных сказках. В сказках с сюжетом типа Крестник Смерти (самый известный образец этого типа сказочного сюжета — сказка «Смерть в кумовьях» из сборника братьев Гримм) герой, фигурирующий в названии, выступает пока лишь в роли помощника, или, точнее сказать, ассистента Смерти.

Есть и другие сказки с теми же персонажами, где Смерть показывает крестнику залы с горящими свечами: огоньки свечей, яркие или едва мерцающие, символизируют бренность бытия, конечность жизни. Смерть может становиться главным действующим лицом и в сказках, относящихся к категории Непослушный ангел. В основе сюжета этих сказок лежит рассказ о том, как ангел (или Смерть) отказывается выполнять повеление Бога, пославшего его, ангела (или ее, Смерть), забрать душу у матери-одиночки, которая бьется из последних сил, пытаясь прокормить и воспитать своих детей.

Смерть. Гравюра. © Иштван П. Сатмари

Особого внимания в фольклорных текстах, связанных с фигурой Смерти, заслуживают истории о том, как человек обманывает Смерть, находит возможность отсрочить ее приход. Подобные сказки, а чаще даже шутливые истории показывают, что в неко­торых случаях человеческая находчивость способна победить даже рок, который принято считать неодолимым. Правда, попытки сопротивляться Смерти — и об этом тоже говорится в поверьях — в большинстве случаев безуспешны: в конце концов она все равно заберет с собой всех, кого хочет, и всех, чей час пробил. В некоторых горных местностях распространены предания, в которых Смерть по дороге на тот свет заставляет жертву тащить себя на спине, не слезая с него, пока они не достигнут конечной цели.

Смерть увидеть — не то чтоб от этого так уж много радости человеку было. Скелет это, на нем белая простыня, в руке коса, и везде, где появится, забирает тех, чья свеча уже догорела. И уносит туда, куда ты заслужил, чаще всего в чистилище, если ты не грешник, детей же — через чистилище прямо в рай, а грешников — в ад[79].

Рассказывает Роза Хусар. Матушка ее сиротой была. Когда бабушка умерла, мать осталась из детей самой старшей. Ночью не спалось ей. Вдруг в горнице, хоть дверь закрыта была, появилась фигура какая-то, подошла к постели, где двое младшеньких спали, и дохнула на них. И к ней подошла, чтобы на нее дохнуть. А она возьми и закричи: «Папа! Папа!» Та и ушла, не дохнула на нее. Двое младшеньких на второй или на третий день померли. А ей повезло, потому что она закричала[80].

В Кочорде девка одна смерть видела. У Золтана Барты на подворье ночью свиньи из хлева вырвались. Девка выбежала, чтобы их обратно загнать. Вышла — и видит: по улице баба идет в белом балахоне, на голове колпак белый. Идет и на ходу кланяется все время, вроде как молится, и руки у нее сложены, будто молится. А от лица свет исходит. Вошла в соседскую хату, где старая старуха жила. Вошла — и вышла скоро. Утром старуху мертвой нашли. Баба эта, в белом, совсем недолго там была, только свечу у старухи загасила[81].

Смерть. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Привидение. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Фольклорист Ева Поч, изучающая поверья, дает такую формулировку: привидение — это «душа усопшего, которая не может обрести покой или еще не попала на тот свет; она приходит к живым из какого-то промежуточного пространства между этим и тем светом или из христианского чистилища». Общее для таких душ (привидений) — то, что они стали практически безличными, утратили индивидуальность; исключениями являются лишь привидения, связанные с каким-нибудь историческим местом. Несмотря на значительное сходство, от блуждающих душ, не обретших свое место в загробном мире (эти души и суть привидения), нужно отличать, считая их некой особой группой усопших, которые еще не лишились личностных черт и семейных связей — и отчасти по этой причине посещают свой бывший дом, своих близких.

Истории о привидениях в венгерском фольклоре исключительно разнообразны; большое влияние на них оказали и поверья соседних народов, особенно славян. Причиной, почему эти духи блуждают, не находя покоя, может служить какое-либо допущенное при жизни прегрешение или смертный грех; однако во многих случаях душа не может обрести потусторонний статус и по роковой случайности (например, человек не был крещен или не имел возможности принять перед кончиной последнее причастие). Привидение может являться и невидимым, и в человеческом обличье, и в белых покровах, и как мрачная черная фигура, и как огненный столп, и, наконец, как человек без головы. В венгерских поверьях привидение часто появляется перед смертными в облике какого-нибудь животного, но также и как некое световое явление. Этот вариант характерен, например, для народных историй про наказанного Богом землемера (он ущемлял бедняков, обманывая их при землемерных операциях, и за это после смерти должен в виде огонька свечи бесконечно блуждать по полям, гремя межевой цепью).

Появлению привидения часто предшествуют пугающие звуки (стук, душераздирающий вопль, плач, тяжкие вздохи, стоны и т. д.) или необычные явления (например, порыв ветра). Место действия, как правило, окраина города или села, но часто — кладбище, нежилой дом или какое-то историческое сооружение. Во многих историях, бытующих в горной местности, привидение встречает повозку у въезда на мост — и не дает ей проехать, пока не закончится время его магической власти (до полуночи или до первого крика петуха).

Весьма разнообразны народные рассказы о привидениях и в изображении их поведения. Правда, они едины в одном: привидения всегда представляют собой пассивную угрозу, самим фактом своего появления наводя ужас на человека, который оказался в пути поздно вечером или ночью. Часто, встретив путника, привидение следует за ним не отставая, или встает у него на пути, или подсаживается на повозку, так что лошади бьются в пене от многократно возросшего груза. Самое любимое занятие привидения — сбивать человека с пути: путник до рассвета блуждает неведомыми тропами, не узнавая привычных мест, или попадает в непроходимое болото. Гораздо реже, но все же встречаются случаи, когда привидение наносит человеку побои или оказывает на него другое физическое воздействие.

В венгерской фольклорной традиции известны и некоторые особые виды привидений. Например, ночами из кладбищенского рва доносится плач умерших детей, которые по халатности родителей остались некрещеными: они мучаются в вечной тьме у врат преисподней (католический лимб). Обезличенные покойники на кладбище породили волшебные сказки типа Мертвый жених. Особую группу привидений составляют непогребенные покойники: погибшие солдаты, которые являются людям на полях когда-то гремевших в этом месте сражений, а также бесприютные души людей, которых постигла внезапная смерть (жертвы убийств, несчастных случаев, утопленники), ну и, не в последнюю очередь, все те грешные и покаянные души, к которым можно отнести убийц, самоубийц, нарушителей частных владений, клятвопреступников, предателей и т. д.

Своеобразное бесприютное, бесстатусное существо (если привидение можно считать существом), всеми отверженное, мятущееся в ничейном пространстве, — встречающаяся в поверьях Восточных Карпат окаянная душа[82]. Это — персонаж поверий и устных рассказов, который как бы «завис» между нашим и потусторонним мирами, но «завис» не случайно, а потому, что все трансцендентные силы, представляющие принцип добра, не приемлют, отвергают его. По общему представлению, окаянные души — это души людей, которые, будучи отягощены каким-либо смертным грехом и умерев насильственной смертью, не получили причащения Святых Тайн, не были отпеты, а перед смертью соборованы, то есть, в сущности, остались непогребенными. Тщетно ища возможность обрести искупление, окаянные души мечутся в пограничных сферах бытия, как в лесной чащобе. Отличие окаянных душ от большинства привидений — в том, что окаянные души крайне активны в стремлении обрести покой. Причем единственный способ достижения этой цели — взвалить свой невыносимый груз на другую, живую душу. А главное «орудие» для этого — зловещий, сверхъестественный, по мнению большинства слышавших ни на что не похожий, голос (крик, хрип, рев, вопль), который в самый неожиданный момент и в самом неожиданном месте обрушивается на выбранную жертву и преследует ее, пока не низведет ее «в пучину отчаяния», — ну, или пока не достигнет воды (вода для окаянной души — непреодолимый барьер), или пока она (жертва) не доберется до своего дома. Если же нападение окаянной души окажется успешным и жертва скончается в страшных муках, тогда окаянной становится ее (жертвы) душа, а прежняя окаянная душа освобождается от своего страшного груза. Подобные поверья и связанные с ними рассказы можно услышать только у димешских чанго, да и то не везде, а лишь в нескольких отдаленных селениях Димешского нагорья (Харомпатак, румынское название: Трей Фынтынь, долина реки Уз); появление подобных фольклорных персонажей можно связать, в частности, с тем фактом, что в этих местностях во время и Первой, и Второй мировых войн шли жестокие бои и было убито много народу.

Венгерский фольклор — так же как и западноевропейский — богат сюжетами о привидениях, обитающих в старинных замках, в дворянских усадьбах и т. п.; с этими местами связано много красочных легенд. Под влиянием идей романтизма в XIX веке эти легенды проникали в газеты, в литературу, а в XX веке — в кинематограф. Несмотря на это, в венгерском фольклоре относительно немного примеров, когда литературный образ переходил бы в устную народную традицию: по большей части привидения «живут» в народной среде своей жизнью, небольшая же часть уходит корнями в семейные предания, связанные с историей того или иного дворянского рода. Этот круг фольклорных явлений во многом — в том числе в плане тематики — схож с преданиями о привидениях старинных замков и их руин. Рассказы о духах и привидениях, обитающих в каком-нибудь старинном замке, можно услышать в любом уголке Карпатского бассейна, но больше всего их в горных краях на севере страны и в Эрдее. Когда речь заходит о привидениях, чаще всего упоминаются такие дворянские гнезда, как замок Палфи (Штомфа)[83], замок Эстерхази (Таллош)[84], замок Мариашши (Берзете)[85], усадьба Мадачей (Честве), замок Апоров (Торья)[86] и др. Привидение (как правило, это — прежний хозяин замка или кто-то из его обитателей) обычно появляется, бренча ключами, как фигура в белом одеянии, но без головы; в большинстве случаев призрак не опасен для увидевших его, хотя есть примеры, когда он явно стремится напугать новых жильцов замка или досаждает им каким-нибудь иным способом. Чаще всего он приходит около полуночи, и появление его сопровождается разного рода экстремальными звуковыми (топот, дикие вопли, стенания) или другими эффектами (внезапный порыв ветра, следы на полу). Эти легенды сохраняются и в XXI веке, а иногда возникают на пустом месте.

Еще одно сверхъестественное существо, знакомое нам главным образом по фольклору горных районов, — хозяйка замка. Главная особенность этого «персонажа» в том, что это молодая женщина, совершившая какие-то тяжкие преступления, из-за которых она обречена после смерти вечно бродить в руинах замка и в его окрестностях — или потому, что она жила здесь (например, была дочерью владельца замка), или потому, что над ней тяготеет проклятие, которое привязывает ее к этому месту. Пожалуй, особенно красочные варианты подобных поверий существуют в округе Торна. Правда, Резенка, обитающая в руинах замка Садвар, известна практически лишь жителям двух-трех ближних сел, зато деву замка Торны, Кристину, знают и упоминают во всей округе и даже в крайних западных, абауйских[87] селениях.

Жила-была одна девка, у которой жених перед свадьбой помер, посоветовала ей знахарка: ступай-ка ты на погост, принеси оттуда крест, дождись полуночи и свари его в большом котле, под дымоходом. Девка так и сделала. И ровно в полночь явился к ней жених. И сказал девке: проводи меня на погост. Девка пошла его провожать. По дороге говорит парень:

Ох, и здорово на небе светит полная луна.

Вот идем мы, я, покойник, и со мной моя жена.

Страшно тебе, милая?

«Нет, не страшно, потому что ты со мной», — отвечает девка. Идут дальше, подходят к погосту, парень снова говорит: «Ох, и здорово на небе…» и т. д. «Нет, не страшно, потому что ты со мной», — опять отвечает девка. Приходят на погост. Парень спускается в могилу, а невесте, чтоб не убежала она, дает в руки свой саван. Да только все равно страшно ей стало, кинула она саван на какой-то крест, а сама убежала. Вбегает в какую-то хату, а там как раз покойник лежит. Жених идет следом за ней и говорит: «Кум покойник, отдай мне жену!» — «Я бы рад отдать, да двинуться не могу». Девка молится, просит, чтобы покойник ее не отдавал. Жених дважды еще попросил отдать, но тут часы на колокольне пробили час ночи, и тогда говорит жених: «Счастье твое, милая, вышло мое время, иначе лежать бы тебе в могиле вместе со мной»[88].

Привидение. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Черт. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Черт, или бес, или дьявол — одна из центральных фигур народных верований, в христианской культуре — противник Бога, демоническое существо, которое искушает человека и склоняет его к грехам. С ним как с персонажем народных верований связано большое количество исключительно красочных и разнородных устных историй; по большей части они пропитаны духом христианства, однако есть в них много моментов, которые можно считать отголосками дохристианских времен. Согласно некоторым преданиям о Сотворении мира (так называемым дуалистическим преданиям), Бог и дьявол — два демиурга, сообща сотворившие земной мир. Произошло это следующим образом: черт нырнул в море и, после нескольких неудачных попыток, вынырнув, принес во рту (в другом варианте: под ногтями) столько песка, что Бог смог сотворить сушу. Еще одна апокрифическая традиция гласит, что из земли, которую дьявол принес со дна морского, сложились горы. Существует много других апокрифических историй, в которых дьявол и в дальнейшем активно участвует в процессе творения: он создает таких представителей фауны, как, например, павлин, лягушка, змея. В библейской истории творения он тождествен Сатане.

В эпоху Средневековья христианский Сатана вобрал в себя ряд таких черт и свойств, которые были присущи другим демоническим существам, фигурировавшим в языческой мифологии. Исследователь народных верований Ева Поч пишет: «Вера в христианского дьявола, страх перед его кознями, перед его упорным стремлением толкнуть человека на путь греха, обрекая его на ужасную смерть и на посмертные мучения, связанные с верой в дьявола ритуалы и правила поведения, — все это продолжает жить и в современную эпоху, становясь частью синкретической магическо-религиозной картины мира и во многих случаях сосуществуя с образом беса из народных поверий и с разнообразными фольклорными историями о проделках беса».

На протяжении последних столетий на представления о бесах кардинальным образом повлияла христианская иконография, особенно церковная настенная живопись. В поверьях и сказках, когда речь заходит о черте, его чаще всего описывают как демоническое существо черного цвета, с копытами и рогами. Он способен менять облик, появляясь в любом виде, чаще всего в виде какого-нибудь животного; иногда бесы бесчинствуют целыми компаниями (в виде шумных, наглых барчуков в цилиндрах или в рыжих шляпах, в виде всякой отвратительной нечисти). Часто, особенно ночью, появление бесов сопровождается громкой музыкой или диким шумом, который обрывается только с пением петуха. Исчезая, черт оставляет после себя в помещении, где он был, дым или серную вонь. Во многих историях о кладах черт охраняет зарытые (и проклятые) сокровища, но в обмен на душу кладоискателя или кого-то из его близких он соглашается показать место, где закопан клад.

Значительная часть преданий и рассказов о нечистой силе говорит о черте как о существе злобном, опасном для человека. Если кто-то одержим дьяволом, означает, что дьявол навлекает на свою жертву болезни, пугает, преследует ее, причиняет ей физические страдания. Широко распространено — особенно в восточной части венгероязычного ареала — убеждение, что черт подталкивает человека к самоубийству; нередко черт подменяет новорожденного младенца своим уродливым детенышем. Как извечную коллизию типа «преступление и наказание» можно воспринимать истории об унесенных чертом грешниках, о душе умирающего грешника, которую похищает коварный бес.

За минувшие несколько столетий в европейской культуре сложился целый комплекс сюжетов, в которых запечатлена ситуация договора человека с дьяволом. Общая черта этих устных рассказов, возникших в значительной мере по образцу легенды о докторе Фаусте, сводится к тому, что человек — в обмен на богатство, власть и магические знания — вступает в союз с дьяволом, становится его учеником, обязуясь за это отдать ему душу. В различных историях о человеке, пошедшем в услужение к Лукавому, ставкой тоже в конечном счете оказывается душа, и вполне логично, что в динамичных сценах торга с дьяволом (обычно во время шабаша) слышатся отголоски протоколов инквизиции.

Многие нарративные традиции, свойственные поверьям о призраках — демонических существах, имеющих дьявольскую природу, — обнаруживаются и в других венгерских народных поверьях, связанных с чертом (черт-любовник, черт как помощник). Круг сюжетов о черте на службе у человека в венгерском фольклоре чрезвычайно богат. В западной, задунайской части Венгрии его называют земляным чертиком, в восточной — бесом, бесенком[89].

Это, собственно, мелкий чертенок, — один или несколько таких существ служат своему хозяину, помогая ему стать богатым, но потом, если он не может дать им нового задания — или если не находит способа избавиться от них, — оборачиваются против него и убивают его, забирая душу. У димешских чанго еще и в XX веке насчитывалось немало местных «авторитетов», у которых на службе, как все считали, состояли черти. Черти как помощники, наделяющие хозяина сверхъестественными способностями и возможностями, фигурируют и в поверьях о некоторых людях, наделенных магическими знаниями и силой (ведьмах, колдунах, ясновидцах, знахарях).

В исторических сказаниях черт тоже иногда сотрудничает с человеком; хотя в общем он настроен враждебно, однако в своей злобе он не настолько демоническое существо, как в описанных выше ситуациях. Он играет активную роль во многих преданиях об основании и возведении замков. Например, по ночам он переносит строительные каменные блоки таких замков, как Садвар или Краснахорка, на другую гору; однако люди все же находят возможность перехитрить его, и ему так и не удается разрушить построенный ими замок, или мост, или оказавшуюся у него на пути церковь. К последней группе фольклорных произведений относятся предания о так называемых чертовых камнях, особенно популярные в исторических местностях комитата Ваш, а также в горных долинах Северной Венгрии, где они обретают статус местных легенд. Сохранившиеся с доисторических времен системы рвов и каналов, обнаруживаемые в некоторых районах Альфёльда и Секейфёльда, также считаются делом рук черта: он пропахал их за одну-единственную ночь сохой, в которую были впряжены двенадцать волшебных петухов. В комитате Бараня фольклорный сюжет о черте-пахаре связан с горой Надьхаршани. Предание гласит:

Чтобы добиться благосклонности одной тамошней красавицы, черт взялся вспахать за одну ночь целую гору, усеянную скалами. Когда односельчане девушки увидели, что черт, кажется, действительно справляется с работой, они прибегли к хитрости: стали кричать по-петушиному, и черт, решив, что уже наступает утро, пришел в отчаяние, бросил соху и убрался в преисподнюю.

Гравюра. © Иштван П. Сатмари

Сюжеты о том, как человек обманул черта, составляют весьма заметную часть корпуса венгерских народных сказок. Каталог венгерских народных сказок отводит этим сюжетам целый отдельный том. Общая особенность этих сказок заключается в том, что находчивый герой каждый раз находит возможность перехитрить черта (чертей), который взял его в услужение, чтобы оставить его в дураках и наказать. Это — центральный мотив и в волшебных сказках категории Сварливые чертенята, которые вдохновляли еще Михая Вёрёшмарти[90]. Черт как сказочный персонаж — важная фигура волшебных сказок в категории Черт-любовник, варианты которых, ставшие преданиями, обнаруживаются среди поверий о призраках. Черт как искушающий человека и наказывающий его персонаж фигурирует во многих сказочных легендах и притчах. Вот одна из классических типов историй, балансирующих на границе между сказкой и преданием:

Черт, тайком пробравшийся в церковь, записывает на коже буйвола (на медвежьей шкуре) имена тех, кто ведет себя в Божьем храме неподобающим образом. Когда шкура исписана до краев, черт пытается растянуть ее, ухватившись зубами за край, но шкура рвется, и черт стукается головой о стену церкви. Какой-то парень, увидев это, громко хохочет, и черт тут же вносит в список и его имя.

На берегах Малой Кюкюллё[91], от истока до устья, не было замка красивее, чем Сентдеметер. Еще бы не быть ему красивым, если строили его три вельможных барина: Балажи, Нюйтоди и Чаки. Много-много лет строился этот замок. Пока его возводили, много-много злата и серебра ушло на строительство, но баре, все трое, денег не считали, потому что в подвалах у них злато и серебро стояло бочками: бедный люд трудился на них с утра до ночи, а они с ночи до утра на большой дороге грабили прохожих и проезжих, — короче говоря, строился замок в Сентдеметере на неправедные деньги.

Когда замок был полностью построен, трое бар поделили его на три части. Восточное крыло получил Балажи, западное — Нюйтоди, а то, что смотрело на церковь, — Чаки. И не было в замке празднествам и застольям ни конца ни края. И однажды, когда в замке шел пир горой, появился там нищий монах и стал просить милостыню.

— Вельможные господа, подайте бедному человеку хоть грошик! Именем Бога молю, во славу Бога, ради спасения души вашей. Воистину говорю вам: коли не пожалеете вы милостыни для меня, душа ваша в раю будет обретаться.

Черт. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Ох, как захохотали трое вельможных господ, услыхав эту смиренную просьбу. А Балажи поднял золотой кубок и спрашивает у двух других:

— Ну что, братья мои вельможные, хотите в раю обретаться?

— Я еще с ума не сошел, — засмеялся Нюйтоди. — Мне и тут хорошо, зачем мне рай.

— Да и мне тоже, — сказал Чаки. — Пока можно, я тут поживу, а куда потом попаду, мне начхать.

Ни слова не ответил на это монах, лишь взгляд потупил и, печальный, вышел из зала. А вельможные господа еще больше развеселились, стали монаха передразнивать, про Господа непотребное говорить, да кубками чокаться, да хохотать во всю глотку, да кубки снова и снова наполнять. И тут вдруг открывается дверь — и входит уже не монах, а угрюмый великан с черной образиной. И был этот великан сам дьявол.

— Хо-хо-хо, — загремел он, еще не успев войти, — вот эти господа как раз для меня. — А как вошел, не сказал больше ни слова, просто взял всех троих в охапку и унес из замка. А там уже ждут их не меньше сотни чертей с огромным железным плугом. И запряг дьявол троих господ в одну упряжку. Потом взял кнут с медными пряжками, да поднял его, да раскрутил над головой, да гикнул так, что вздрогнула и эхом отозвалась долина Малого Кюкюллё. И вонзил лемех плуга в землю, и хлестнул вельможных господ кнутом своим, и стал их погонять. Гей, веселей, Балажи! Гей, бодрей, Нюйтоди! Гей, поднажми, Чаки!

Что оставалось вельможным господам: напряглись они, что было сил, сдернули плуг с места и потащили его вперед. Пришлось им тянуть изо всех сил, потому что хлестал их дьявол своим кнутом, да так, что кровь текла у них по спине. И пропахали вельможные господа борозду, такую глубокую и длинную, что ее до сих пор видно.

Говорят, не так давно нашли в чертовой борозде ужасно длинный лемех. А еще говорят, лемех этот — от того чертова плуга[92].

Призрак. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Призрак[93] — сверхъестественное демоническое существо, в мире венгерских верований одно из самых древних, известное на всем пространстве, где люди говорят на венгерском языке. Оно относится к тому слою венгерской лексики, который сформировался задолго до Обретения Родины; этимология его неясна.

Записи о нападении призрака — наваждении, кошмаре — и о демоне, насилующем ночью женщин, дошли до нас из эпохи Арпадов; в течение ранних столетий Нового времени этот образ вобрал в себя многие черты христианских представлений о дьяволе, о чем свидетельствует, например, вариант имени этого существа, бытующий в Задунавье: Луцфер — от Люцифер. О том, как и откуда появляются эти существа, есть много предположений: призраком может стать мертвая ведьма, проклятая душа и т. д. И вот еще один, кажется, сугубо венгерский вариант: берешь яйцо, снесенное черной курицей, кладешь за пазуху — и носишь, пока из него не вылупится нечто вроде черного цыпленка, и безобразное, но обладающее невероятными способностями существо это будет служить тебе верой и правдой.

Народная фантазия знает четыре (в значительной степени отличающиеся друг от друга) формы воздействия призрака на человека. Наиболее известна такая форма, как ночной кошмар, когда кто-то или что-то словно давит тебе на грудь, мучает одним своим присутствием; эта форма может принимать и характер сексуальных терзаний (когда призрак мучает человека как некий сексуальный объект, — ср.: инкубы). В народных рассказах призрак, как правило, наваливается на человека, оставаясь невидимым, и сковывает его по рукам и ногам, не давая двигаться и даже дышать. Этот момент присутствует и в нарративных сюжетах, связанных с другими сверхъестественными существами или с людьми, обладающими сверхъ­естественными способностями.

Другую группу ощущений, связанных с призраками, составляют различные световые явления, выходящие за пределы естественного. Согласно таким представлениям, призрак — это огненная душа умершего или проклятого грешника, которая появляется, вырываясь на поверхность, главным образом на старых кладбищах — или на болотах (блуждающий огонь), где, подобно привидениям, манит неосторожного путника за собой, заводя его в трясину. Этого персонажа поверий где-то зовут свечником, где-то — фонарщиком, в чем проявляется его известное сходство с блуждающим после смерти землемером.

В третьей большой группе поверий о призраках одна из главных форм его проявления — также огонь или другой световой феномен. Конечно, если в вечернем или ночном небе ты замечаешь яркую огненную стрелу, проще всего было бы объяснять это естественными причинами, например падающей звездой (метеоритом), — но народная фантазия предпочитает видеть в этом явлении летящего демона. Согласно многим преданиям, если демон сердит или очень спешит, он летит, рассыпая искры; отсюда название, которое дали ему молдавские чанго: тюзсаро[94]. Подобные представления распространены в западном пограничье (Гёчей, Муравидек[95], Эршег и другие районы комитата Ваш), а также в восточных (к востоку от Кирайха[96]) регионах; на западе этого демона называют лудверц, луцфер, в Эрдее же — людерц[97]. В эрдейских поверьях и у чанго призрак этот фигурирует почти исключительно как носитель любовной напасти, любовного безумия. Главная его цель — мучить человека, лишать его покоя и сна в тоске по милой (по милому), изменившей ему или находящейся в недостижимой дали; причем характерно, что призрак является страдальцу в облике объекта его страданий. К месту действия призрак прибывает, как правило, после заката, в виде огненной стрелы, а человеческий облик принимает, лишь спустившись к дому или проникнув в дом через печную трубу. Прийти он может к мужчине или к женщине, к парню или к девушке; хотя, если верить рассказам, с особым предпочтением терзает особ женского пола. Если жертва призрака недостаточно решительно сопротивляется наваждению, призрак терзает ее, пока она не лишится последних сил. Защититься от наваждения возможно лишь с помощью религии или магии (то есть если в дело вмешается священник или обычный человек, владеющий в какой-то мере магическими практиками); ну, или пока у жертвы не откроются наконец глаза: дело в том, что, по господствующему мнению, призрак, перевоплотившись в человека, все-таки не способен совершить эту метаморфозу полностью: одна нога у него так и остается птичьей (куриной) лапой. У секеев и у чанго даже на рубеже тысячелетий можно было еще записать десятки совсем «свежих» историй о том, как призрак успешно искушал какого-нибудь местного, одиноко живущего человека.

Четвертая характерная форма активности призрака — роль духа-помощника. Сфера распространения этой формы — главным образом Альфёльд и северные горные районы; в Задунавье она замечена лишь в отдельных местностях, а к востоку от Кирайхаго становится компонентом поверий, связанных с чертом. Локальные названия призрака весьма разнообразны, да и представления о нем совсем не одинаковы. Особенно специфичен призрак-цыпленок (о нем шла речь выше): существо, вышедшее из яйца, которое человек вынашивал за пазухой, в первый момент выглядит как хилый, никчемный цыпленок. Тем не менее, становясь бесом-помощником, он выполняет все желания своего хозяина, делает его удачливым и богатым, живет рядом с ним, как член семьи (ему достается первый кусок, первая ложка любого блюда); потом приходит время, когда человек должен избавиться от него. Если в Димеше нам даже называли имя живущего там-то и там-то владельца такого существа, то в целом традиция, связанная с призраком-цыпленком, в значительной мере уже утратила свою базу в народных поверьях. Если взять хотя бы самый известный из народных нарративов, то мы обнаружим, что он незаметно превратился в анекдот:

Когда хозяин не знает уже, что приказать своему бесу-помощнику, как ответить на его бесконечные «Чего еще? Чего еще?», он в раздражении отвечает: «Дерьма конского!» — и утром видит, что его двор до крыш завален конским навозом.

Важным моментом в поверьях, связанных с призраками, является вопрос о том, как избавиться от «помощника», когда тот становится назойливым и осложняет жизнь своего хозяина. Если призрак приходит к тебе с кладбища, то рекомендуется засыпать и тщательно утрамбовать ход, ведущий под землю, в нору, которая служит призраку убежищем. От ночного наваждения можно избавиться в основном одним способом: читая вполголоса молитвы. В Эрдее еще совсем недавно в каждой округе можно было найти одного-двух специалистов, которые знали какой-нибудь магический способ (например, воткнуть в землю вилы и произнести определенное заклинание), чтобы остановить и повернуть назад летящего к своей жертве призрака. А самый надежный способ избавиться от призрака-цыпленка заключался в том, чтобы, взяв снесенное курицей мелкое яйцо, бросить его, встав спиной, на соседский двор — чтобы из яйца этого, не дай бог, не вылупился демон.

А призрака того, когда летел он с платом огненным, был, кто и остановить умел. Втыкали в землю вилы железные, и был один мужик, дядька Герги, вот он мог духа остановить. И поговорить мог с ним. Вилы в землю воткнет, и дух сразу останавливается. Он будто в сердце вилы втыкает той нечисти. И призрак просит, умоляет, чтоб отпустил он его, вытащил вилы из земли. А еще дядька слова какие-то говорил, чтобы тот больше не появлялся. Был у него наговор, чтоб остановить призрака. А какой наговор, я сказать не могу, и никто этого не расскажет, кто знает. Такие вот дела случались в давние времена[98].

Призрак. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Подменыш. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

На всем венгерском языковом пространстве известно поверье, будто злобные демонические существа (черти, ведьмы, красули и прочая нечисть) могут украсть новорожденного младенца и подменить его своим отродьем. Согласно распространенному убеждению, такая опасность особенно грозит еще не окрещенным детям, — вот почему родители кладут в колыбель рядом с дитятей предмет, обладающий магическими свойствами (какое-нибудь небольшое металлическое изделие, «мертвый уголь», лоскут красной ткани, веник), или аксессуар религиозного культа (например, четки), любой освященный предмет. Если подмена все же произошла (скажем, младенец оставался без присмотра, не были предприняты меры предосторожности), то это так или иначе выявится в дальнейшем: чаще всего подкидыш остается недоразвитым уродцем с морщинистым или поросшим волосами лицом, с непропорционально большой головой. Есть много историй, в которых рассказывается о том, как оказавшийся в доме чужой человек (квартирующий солдат, просто нищий) обращает внимание родителей на факт подмены; он же помогает им вернуть родное дитя.

Существует поверье (главным образом, в Эрдее): если оставленного без надзора младенца покормит грудью красуля или белая баба, то он тоже превратится в подменыша. Различные варианты этого поверья дополняются одной деталью: младенца, которого тайно покормит грудью такое существо, после этого вырвет зеленым; кроме того, и стул у них зеленый.

Особенно красочны в этой группе поверий истории об «обратном обмене», то есть о возвращении родителям их настоящего ребенка. Зачастую такие истории становятся частью фольклорных текстов, которые, уже лишившись соответствующих поверий как живой основы, остаются просто произведениями устного народного творчества. Таковы, например, истории типа «Велика ложка, да горшок мал»: в семье есть ребенок, который от рождения нем, да и физически развивается еле-еле. Кто-то дает родителям совет: поставьте на стол небольшой горшок с едой, рядом положите ложку, которая шире, чем окружность горшка, и посмотрите, что будет. Родители так и сделали. Ребенок садится за стол, собираясь поесть, но, увидев несоразмерность посуды, говорит: «Велика ложка, да горшок мал, какой черт такое видал». Родители, услышав это, убеждаются, что ребенок, которого они растили как своего, на самом деле подменыш, а черт, поняв, что его обман раскрыт, возвращает им их настоящего сына.

Вот еще одна история:

Родителям подменыша дают совет отвести ребенка в какое-нибудь святое место, например в монастырь («к святым отцам бенедиктинцам», или в Марияцелль[99], или в Марияпоч[100]), и там с начала до конца прослушать вместе с ним мессу, а перед этим перевести его через реку. Когда они идут с ним по мосту, из воды доносится голос: «Куда идешь, Кукри-Мукри?» И тут ребенок, который до этого момента был немым, вдруг заговорил и сказал, куда они направляются. В следующий миг из воды протянулась рука, схватила ребенка и утащила его в воду, а на мост бросила другого ребенка, настоящего. В другом варианте рассказа из воды слышится голос: «Вытащи меня, отец!»

В народных рассказах о подменышах нередко упоминаются магические ритуалы, которые в отдельных местностях практиковали (чтобы исправить подмену) вплоть до XX века. Например, подменыша или ребенка с синдромом Дауна символически «пекли», положив его на хлебную лопату и подержав перед натопленной печью, или, символически же, варили в котле, или протаскивали сквозь огромный (специально для этой цели испеченный) крендель. Слепая вера в эффективность такого рода ритуалов доходила иной раз до того, что ребенок становился жертвой магического обряда, как это случилось, например, в 1803 году в Аранёшдереше[101] (Эрдей): по совету румынки-ведуньи родители затолкали свое (страдавшее разными недугами) дитя в горящую печь.

У одной бабы ребенок был, родился — все нормально, все хорошо. А потом в одну ночь изменился: страшный стал, на обезьяну похожий, волосатый. Родители глазам своим не верили, что это сталось с их дитем. Даже думали, повитуха ведьмой оказалась. И вот верите ли, кто-то сказал родителям, что сглазили им дитя. И посоветовали: пускай посадят ребенка на хлебную лопату и сунут его в горячую печь. Ведьма, которая дитя подменила, захочет своего подменыша спасти и не даст его в печь-то сунуть. А настоящее их дитя на место вернет. Того, который от матери родился. Ведьма скажет: «Не бросай его в печь, вон он, твой-то, уже на месте лежит»[102].

Подменыш. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Жила в деревне старуха одна. Она такая старая была, что ела только раз в день. Вечером ела. И все время пела священные псалмы. А я, как родила маленького, больная лежала в постели, и уж так боялась. Положила маленького в колыбель, и как он, маленький, задремал, тут и я немного заснула, а когда заснула, чувствую, что-то навалилось на меня, давит. В синем платке оно было, а как я посмотрела, оно извернулось — и под кровать. Вскочила я, но там уже никого не было. Тут я схватила маленького из колыбели, побежала к золовке. Рассказала там, что случилось. Они говорят, не бойся, просто крестом себя осени[103].

В Прюде это случилось, давно очень, у бабы одной младенца подменили. И растила она дитя семь лет. В то же самое время случилось… Ну да, немой рос ребеночек все время. А когда давали ему есть, он столько ел, что еле могли его накормить. И целых семь лет ни разу ни слова никому не сказал. Ни словечка, никому. Раз матушка его, ну, мы так говорили, матушка, взяла его на закорки и пошла в поле, копать. Ференцев ручей она переходила, и тут кто-то спрашивает ее, какой-то голос: «Хинкудьли?» А этот, который у матери на спине, расхохотался и говорит: «В Марияпоч!» Тот, стало быть, спросил: «Куда идешь?» А этот ответил: «В Марияпоч, там крестный ход сегодня». Баба сняла ребенка со спины, говорит: «Ай-ай-ай, что на тебя нашло? За семь лет словечка не сказал, а тут вдруг заговорил! Вот ты у меня сейчас получишь!» Смотрит, а перед ней мальчонка стоит, говорит ей: «Матушка, не бейте меня! Это же я!» То-то радость была: такой ладный мальчик перед ней стоял. И все еще живет этот парень в Прюде. Обратно его, стало быть, поменяли[104].

Вампирша. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Это — едва ли не единственное существо в венгерских верованиях, обладающее наклонностями вампира. Согласно поверьям, распространенным в Северной Венгрии, вампиршей становится душа мертворожденного ребенка; по версиям, принятым в других местностях с венгерским населением, вампирша[105] — это не находящая покоя душа ребенка, умершего некрещеным или не кормленного грудью. В деревнях Земпленского нагорья считают, что вампиршей может стать душа человека, который убивал или совершал другие злодейства, и вампирский статус — это посмертное наказание, назначенное высшими силами.

В известной мере вампирша подобна призраку, она тоже может становиться наваждением, сдавливая грудь спящему и насылая на него кошмары, однако основная форма ее воздействия в том, что она сосет грудь человека, вытягивая из него энергию. Можно сказать, что вампирша — более «мягкая», более «простонародная» разновидность вампира. Правда, есть много данных, что она тоже может пить кровь человека, но — в отличие от «классического» вампира — довольствуется лишь тем, что причиняет мучения, смертельный же финал — крайне редкий случай. Формы ее появления в разных регионах различны: где-то ее упоминают как невидимое, бесплотное существо, где-то — как животное или как человека; более того, в некоторых историях говорится о конкретных, живущих где-нибудь по соседству женщинах, которые в определенных ситуациях действуют как вампирши (в этом плане они больше всего напоминают оборотней).

Комплекс поверий, связанных с вампиршами, — характерный пример того, как чужеродная традиция, попав на венгерскую почву, становится традицией венгерской. Аналогичные персонажи — под именами змора, мора, упырь и т. д., — которые представляют собой существо (чаще всего женского пола), ставшее после смерти демоном, могут быть обнаружены в поверьях славянских народов, соседствующих с венграми: словаков, чехов, украинцев, русинов, — причем нередко играют у них важную роль.

Не до конца ясно, какие признаки, указывающие скорее на вампира или скорее на вампиршу, преобладают в сепешшегском[106] польско-немецком предании о Кашпареке (согласно протоколам заседания совета города Лубло[107], покойный Кашпарек ночью пробирался в постель спящих и сосал их кровь). Габор Барна пишет, что «в верованиях древних славян центральное место занимали поверья, относящиеся к душам усопших. Согласно этим представлениям, души некоторых людей ночью, пока человек спит, покидают его тело и бродят, принимая разный облик», — причем существо это (нора, т. е. вампирша) особенно любит пить кровь у детей.

Михай Хоппал в селении Варшань (Палоцфёльд)[108] обнаружил признаки веры в некое существо под названием эйлань[109], которое по ночам сосет грудь юных девушек; по всей вероятности, речь как раз и идет о вампирше (детальное описание, сведения о происхождении и распространенности этого мифического персонажа — все это еще предстоит выяснить фольклористам).

Средоточие сферы данного круга верований — местности между реками Шайо[110], Тиса и Хернад[111], особенно бассейн реки Бодвы[112], и селения, расположенные на нагорье Черехат, куда после турецкого нашествия в большом количестве переселялись русины. Само название этого существа сохранилось в пословицах и поговорках этого края; в Торне и в горах Земплена можно услышать такое пожелание, выражающее крайнее раздражение: «Чтоб тебя нора (т. е. вампирша) высосала!».

Вампирша — это вроде призрака, ну, знаете. Она как навалится, стиснет, ты ни сказать ничего не можешь, ни пошевелиться. А сколько ты времени в ее власти был? Долго был, одно ясно. Еще в конюшне, давно, когда парни в конюшне спали, там топчан был, так вампирша и там доставала. Ты какое-то время двинуться не мог. Такая у нее дьявольская была сила над людьми. Раньше, в давние времена, много про них говорили[113].

Грудь у меня была — не притронешься, так вся высосана. Вампирши высосали. Они кровь высасывали у человека, а потом отрыгивали на раскаленные угли и пекли себе из нее погачи[114] в пепле. Я как ложилась, не смела на спину лечь, на бок только. А она как схватит меня за плечи, да на спину, да с такой силой, что у меня искры из глаз, и не хотела я, а все равно приходилось. Так придавит, что ну никак. Так навалится, что слова не можешь сказать. Ну, тут я собралась с силами, она меня за плечи, а я за руку ее схватила. В конюшне я тогда спала. Там дядя Янош был, я ему говорю: дядя Янош, зажги фонарь! Я вампиршу за руку держу. Она меня так тянет, что я головой в стену уперлась, ногами — в косяк, чтоб не стащила она меня вниз. Он фонарь зажег, я руки-то сжала, а в руках нет ничего. Больше никогда меня вампирша не трогала. А до этого восемь или десять лет мучила. Груди так жгло, будто воспаленные[115].

Вампирша. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Бес, который разносит порчу. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Если не считать некоторых данных, полученных в Бачке, поверья, связанные с бесом порчи[116] (то есть архаическое убеждение, будто болезни, недуги приносят человеку бесы), распространены почти исключительно в восточном сегменте венгероязычного ареала.

Поскольку исконная венгерская лексика содержит много слов, связанных с проклятиями, бранью, пожеланиями на голову недруга всяческих несчастий, и слова эти (íz, fene, guta, süly, rosseb и т. д.)[117] когда-то были именами демонических существ, приносящих те или иные болезни, то можно с довольно большой уверенностью считать, что данные, собранные в Эрдее, представляют собой лишь остатки представлений, в прежние времена свойственных Карпатскому бассейну в целом. Так, бес, называвшийся Csuma (чума), был когда-то важным персонажем эрдейских народных верований — по крайней мере, до того момента, когда заразные болезни (чума, холера и т. д.) перестали представлять массовую катастрофическую угрозу. Да и после того, как страшные эпидемии эти отошли в прошлое, прежние их имена еще долго оставались частью народного сознания, хотя исходное их значение от поколения к поколению размывалось, тускнело.

Ученый-этнограф Карой Кош приводит такой факт: на изготавливаемых во второй половине XIX века и продававшихся по всему Эрдею деревянных гравюрах чуму (по-румынски: ciuma) изображали как деталь иконографии святого Георгия, но не в виде дракона, а как пригвожденного к земле уродца. Еще на рубеже второго тысячелетия кое-где были зарегистрированы случаи проведения ритуала, призванного отпугнуть чуму или холеру (для чучела шили специальную рубашку со вставками из конопляной нити); правда, о фактических вспышках этих болезней могли вспомнить лишь некоторые собеседники Кароя Коша. Из материалов, собранных Кошем, мы узнаем также, что рубашка, сшитая для чумы, играла у жителей Мезёшега какую-то роль и в любовной магии.

Дольше всего эти мифические существа — бесы, разносящие порчу, — сохранялись в поверьях венгерских этнических групп, живущих на самых окраинах Карпатского бассейна (молдавские чанго, буковинские секеи); следствием их изолированности от основной массы венгерской нации стало, в частности, то, что они испытали сильное влияние румынской культуры. Об этом свидетельствует, например, составленный в 1646–1648 годах Codex Bandinus[118], где говорится, в частности, о магических действиях, с помощью которых избавляются от беса недугов в деревне Лукачфалва[119], что на реке Татрос[120].

«Зело суеверный валашский народ здешний в начале всякой дороги ставит Приапов[121] образ, делается же сие так: валят мужики дуб большой и обрубают вроде как человека, с ногами, руками и ликом. Идолище в деснице скипетр держит или лук, натянутый с двумя стрелами, а в шуе — копье, подняв его, будто в человека целит. Легковерный и темный народ полагает, что сие отпугнет чуму, коя разбойничает на границах Эрдея, и не даст ей пересечь границу Молдовы. Фигуры эти видел я воочию. А еще люди, которым можно верить, рассказывали, что десять старых дев темной ночью, будучи нагими, танцуя и прыгая, несколько раз обходят село, размахивая горящими факелами. Навстречу им выходят десятеро парней, тоже нагие, с блестящими копьями, и с женщинами приветствуют друг друга. И перестукиваются факелами и копьями. Валахи верят, что нагого человека чума не тронет, но устыдится и пощадит молодой возраст. Но на этом еще не конец несуразицам. На другую ночь десятеро голых парней запрягают вола и пропахивают вокруг деревни борозду. А погоняет их с песней и хохотом столько же девок могучего сложения. Мужики же, вооружившись кольями, стоят вдоль борозды, повернувшись в сторону Эрдея, готовые биться с чумой».

По данным, полученным в округе Удвархейсек[122] полтора столетия тому назад, вера в бесов, разносящих порчу, являлась частью поверий, связанных с феями. Фольклорный материал, собранный Ласло Кёвари, содержит, среди прочего, сообщение о рубахах, приносимых к Хомородалмашской[123] пещере (обиталищу местной феи) с целью задобрить ее и отвести несчастья от жителей округи. Позже, спустя почти сто пятьдесят лет, Янош Радуй в селениях, стоящих на реке Киш-Кюкюллё[124], обнаружил сохранившуюся память об эпидемии холеры 1873 года и о древних ритуалах, к которым население прибегало, чтобы защититься от нее. Записанный Шандором Бошняком в Буковине фольклорный рассказ содержит, в частности, такие (известные только по этому источнику) сведения о появлении беса недугов и о его метаморфозах: чума в образе старого бородатого еврея или карлика просится к мужику на телегу и таким способом проникает в деревню, в деревне же, на какое подворье заглянет, там вспыхивает болезнь. Не трогает он только семью мужика, который его подвез.

Оборотень. Гравюра. © Иштван П. Сатмари

Чума (ciuma) — злобный бес, страшные насылает он напасти, которые быстро убивают людей, а потому сеют ужас и горе. В Цинтоше слышали, как бес кричит: «Оденьте меня! Пока что я граблями гребу, а коли не оденете, с метлой приду, всех замету». Собрались тогда девять баб, решили прогнать беса. Каждая принесла с собой конопли, из девяти хат каждая что-нибудь для ткацкого станка, вечером собрались они в одной хате, всю ночь работали, соткали из конопли холстину полотняного переплетения, сшили из нее рубаху, надели ту рубаху на соломенное чучело. Взял это чучело парень с таким именем, какого ни у кого больше в деревне не было, и выставил на перекрестье дорог. Вот так народ деревенский от чумы откупился. А там как раз проезжал кучер Польди Силади на телеге барина своего, лошади увидели чучело, испугались и на дыбы, кучер разозлился и сжег куклу, дым от нее в сторону Геже понесло. «Туда вот чума и ушла», — говорили в Цинтоше[125].

Бес, который разносит порчу. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Белый бабай. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Это особое существо[126], место которого — между демонами природы и местными духами. Главная его задача — сторожить клады, зарытые в окрестностях, — в этом он подобен еще одному персонажу эрдейского фольклора, седому старику — мифическому персонажу, известному на всей территории Карпатского бассейна; при этом, как ни странно, они (хотя функция у них почти одна и та же) не «аннигилировали» друг друга и даже не заменяют друг друга (правда, к западу от Кирайхаго о белом бабае не знают). Иногда в подобной роли выступает белая баба или белая девка, — правда, первая из них — образ гораздо более сложный и вовсе не исчерпывается надзором за кладами.

Янош Янко в конце XIX века, побывав в Калотасеге[127], смог познакомиться с поверьями о белом бабае в полном объеме. Как он пишет в своем очерке, белый бабай — «чаще всего мужчина (очень редко женщина), он высок, статен, одет в белое, обычно появляется вблизи мельниц после полуночи; эти часы — время, когда ни с того ни с сего можно стать богачом. Встретив человека, белый бабай предлагает ему хорошие деньги, и если встреченный согласен их принять, то в ответ дает бабаю лоскут белой ткани, но не рукой, потому что рука у него отсохнет от прикосновения к бабаю: он должен бросить тот лоскут на землю или повесить его на палку, и протянуть обязательно левой рукой. А белый бабай понесет и положит тот лоскут на место, где зарыты деньги, и тем самым передаст человеку заботу о деньгах, показывая, что больше он их сторожить не будет. Если встреченный захочет выкопать клад и ничего не найдет, причина будет в том, что белая тряпица была недостаточно чистой. Белый бабай — существо, как правило, спокойное и доброжелательное, и мужики в Калотасеге, начиная какое-нибудь новое дело, бывает, и к нему обращаются с молитвой, чтобы все у них ладилось, потому что у белого бабая всегда все ладится».

Антал Херманн — тоже добрых сто лет назад — записал это поверье в таком виде: белый бабай — это душа человека, который при жизни вступил в сговор с чертом, но потом раскаялся и, совершив много добрых дел, добился, чтобы душа его не принадлежала черту, однако после смерти не попал ни в рай, ни в ад, а потому душа его по ночам бродит, не находя себе места. Херманн слышал и о каких-то враждебных выходках этого существа, но, как мы видели у Янко и как показывают наши собственные изыскания, враждебность по отношению к живым людям белому бабаю не свойственна. В наши дни вера в белого бабая крайне низка, хотя широкой известностью он все еще пользуется; правда, сейчас к нему относятся скорее скептически или с иронией, как к глупому суеверию.

«Белый бабай — тоже нечисть, но по отношению к людям нечисть незлобная, — пишет Иштван Хорват, характеризуя поверия, услышанные в Мадярозде[128]. — Если, встретив его, ты протянешь для рукопожатия левую руку, он приведет тебя к месту, где зарыт клад. «Белый бабай весь в белое одет. У него все белое». Клад (обычно это деньги в котле, зарытом в землю) он отдаст тебе с каким-нибудь условием. Чаще всего условие таково: ты никому не должен проговориться, что нашел клад. Условие может быть и другим, но в любом случае для его выполнения требуются определенные душевные усилия, твердость характера». С другой стороны, если характер у тебя достаточно сильный, доступ к кладу можно получить и более простым магическим действием, отдав белому бабаю белую тряпицу, белый носовой платок (об этом говорится в текстах, записанных в Мезёшеге, Калотасеге, в бассейне реки Киш-Кюкюллё и т. д.).

Природный дух как хранитель сокровищ (кладов) — один из самых характерных персонажей старинных венгерских поверий в Эрдее, и хотя за минувшие полтора столетия новые данные о нем выявляются редко и случайно, недавние фольклорные экспедиции говорят о том, что в середине XX века белый бабай был в центральной части Эрдея еще одним из самых известных фольклорных персонажей. А что касается комитата Алшо-Фехер[129], который в Средневековье считался центром эрдейского мадьярства, то истории о белом бабае обнаруживались здесь, причем в очень большом количестве, даже в начале XXI века. В то же время нельзя сказать, что круг этих поверий охватывает весь Эрдей. Молдавским и димешским чанго фигура белого бабая вообще неизвестна, да и в Секейфёльде она упоминается лишь в Марошсеке[130], и не везде, а лишь в долинах Мароша[131] и Нярада[132]. Из материалов, собранных в начале XX века Иштваном Дёрффи, явствует, что в поверьях венгров, живущих в долине реки Фекете-Кёрёш[133] (в плане народной культуры район этот во многих отношениях близок к Эрдею), белый бабай тоже присутствовал, однако в настоящее время, насколько нам удалось установить, в шахтерских поселках Эрдейского нагорья[134] о белом бабае вообще не говорят (вполне вероятно, по той причине, что функции белого бабая здесь в значительной степени перешли к горному хозяину, — о нем см. ниже). В каталоге поверий и сказаний Анны Бихари белый бабай как персонаж поверий тоже только упоминается вскользь.

Говоря о том, что собой представляет белый бабай, люди, как правило, описывают, как он выглядит. Он — вроде mama păduri[135]: огромная, подчас величиной с колокольню фигура, с головы до ног в белом, волосы и борода у него тоже белые. Как сообщила нам одна женщина в Ваяшде[136], у которой муж однажды встретился с белым бабаем, у него, как и у лесной матери, волосы свисают до земли. В южной части Мезёшега его называют бабай удачи, в Надьдевечере[137] и в Мадярпалатке[138] (тоже Мезёшег), а также в Чомборде[139] (южный Эрдей) — патор (очевидно, это румынское влияние, от «патер», то есть «святой отец»), но и там и там он — великан и весь в белом. Ночами он бродит по полям, реже — по деревне, к людям настроен доброжелательно. Люди, однако, его боятся; считается, что его нужно ударить левой рукой, тогда он тебя не обидит.

О том, что едва ли не самое важное дело белого бабая как местного духа — охрана спрятанных сокровищ, свидетельствует записанное в Надьэнеде[140] высказывание, где белая змея[141], там и белый бабай. Главный элемент поверий о белом бабае — в том, что он приносит счастье, показывает место, где зарыт клад; об этом повествуют самые красочные, самые наглядные истории, посвященные этому существу. В комитате Алшо-Фехер записано около дюжины текстов, в которых говорится, как белый бабай приводит к кладу (чаще всего зарытому в земле) человека, достойного этой чести, обладающего большим сердцем. Наши собеседники в Чомборде и в долине Маложи[142] даже знали конкретных людей, которые разбогатели именно с помощью белого бабая. Иштвану Лазару удалось записать в Мадярозде историю, содержащую еще один, совсем новый элемент поверья о белом бабае: если тебе повезет увидеть его во сне, он сообщит тебе вы­игрышные номера лотереи. О магических действиях, которые надо совершить, чтобы добраться до клада (вручение белому бабаю белой тряпицы или белого предмета одежды), а также о строгом запрете рассказывать кому бы то ни было о том, каким образом тебе достался клад, — обо всем этом пойдет речь и в главе о горном хозяине.

А вот еще было с белым бабаем. Тут бабушка моя входит в хату… и говорит:

— Слышь-ка, Раки, — говорит, — выдь-ка сюда!

— Куда выйти, матушка?

— Ох, Господи Боже, так ты не хочешь выйти? Белый бабай тут ходит. Неси простыню скорей, белую! Расстелить надо большую белую простыню, — говорит, — потому как белый бабай ходит, там, куда постелет, ты туда должна идти, в той стороне, куда он потянет, там котел спрятан с золотом да серебром, надо его выкопать и в хату принести.

— Ой, матушка, не пойду я никуда!

— Иди, говорю, иди! Иди, не бойся!

Матушка как вышла, никого не увидела, не показался он матушке. Говорит бабушка:

— Ну, уходи тогда, Раки!

Матушка ушла, а бабушке он опять показался.

— Ну, — говорит, — давай сюда простыню-то, да поскорей!

Ну, отдала матушка простыню, бабушка пошла за ней, а нечистый все шел, все шел, никак не могла она его догнать. Потому как говорили люди: куда положит он белую простыню, там будет золото, серебро, алмазы, и станешь ты богатым. Да только не получилось[143].

Белый бабай. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Демоны природы (Дикая девка). Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Хотя мир венгерских народных верований — если сравнить его с аналогичным миром других европейских народов — относительно небогат на лесных и других природных духов, изучение эрдейских поверий все-таки позволяет найти и таких персонажей. Общее в них — то, что они обитают в природной среде, а в человеческие поселения не заходят или заходят лишь в самых редких случаях. Отсюда уже должно быть понятно, что к людям они относятся не враждебно, если же их действия наносят ущерб человеку, то вызвано это нарушением людьми каких-либо запретов, проявлением неуважения к природе и тем более намеренным нанесением вреда ей.

О том, что когда-то в венгерском фольклоре подобных фантастических существ было больше, свидетельствуют, например, заметки поэта Миклоша Зрини[144]: он пишет о живущем в Эрдее травоядном «лесном чудище», которое выглядит как приземистый человек с диким взглядом и покрытым длинной шерстью телом; существо это бродит в горах, близ ледников, охраняя лес и зверье. Разбросанные упоминания этого или подобного существа встречаются в записях фольклорных текстов еще на рубеже XIX–XX веков; чтобы заручиться добрым отношением «чудища», лесорубы и охотники регулярно оставляли ему мелкие подарки.

Во многих отношениях похож на него — тоже упоминаемый в Эрдее — дикий старец, который достойного человека может привести к кладу, но наказывает, например, лесорубов, если те ведут себя непочтительно, дразнят его. Вот почему, когда упавшее дерево в лесу придавит человека, в Эрдее говорят: «Это дикий старец его приласкал». А в одной истории рассказывается о том, как дикий старец выполнял за лесорубов их тяжелую работу, а те, обедая, каждый раз оставляли для него в лесу кусочек мяса и глоток вина. Однажды лесорубы, решив схитрить, вместо вина оставили дикому старцу воду, и он, разозлившись, уничтожил в той местности все виноградники, — вот почему в Калотасеге с тех пор не растет виноград.

Согласно рассказу, записанному в Гёргеньювегчуре[145], в окрестностях села, в чаще леса, есть дерево, которое называют тапио[146]; оно сплошь заросло мхом, как бородой, и в нем, считают жители деревни, живет «человек».

Чтобы лесной дух, живущий в дереве, был доброжелателен к людям, жители деревни, попадая в лес, оставляют у дерева кусок хлеба. Срубить дерево или нанести ему вред — об этом никто и думать не хочет: даже если всего лишь сломаешь ветку или тем более воткнешь в ствол топор, из раны потечет кровь.

В нескольких независимых друг от друга источниках говорится о том, что в эрдейских лесах живет еще одно странное существо, лесной стрелок: сверху до пояса — человек, а ниже пояса — лань или лошадь (как древнегреческий кентавр); скачет оно так быстро, что никто не может его догнать. Стрелком же его называют потому, что в руках у него большой лук со стрелами; тот, в кого попадет его стрела, засыпает и спит несколько месяцев.

Еще в Эрдее говорят о волосатых дикарях. В Харомсеке[147] существует легенда, что в тамошних горах, близ ледников, живет дикарь огромного роста. Есть несколько исторических источников, в которых утверждается, что в окрестностях города Брашшо[148], в горной местности, когда-то давно поймали дикаря; по одной из версий, он попал в лес ребенком и выжил, но совершенно одичал, так что к приготовленной на огне пище его не смогли приучить даже в неволе[149].

У секеев существует легенда (первым ее записал еще Мор Йокаи)[150], что в Хомородалмашской пещере живут мелкие, голые, с грубой кожей и большими ушами майомберы[151]; если одного из них местные крестьяне, поймав, приводят в деревню, все племя майомберов приходит его выручать, чтобы он мог вернуться в привычную среду.

По всей вероятности, из верований румын, живущих в Эрдейских горах, просочился в фольклор венгров комитата Алшо-Фехер мифический персонаж, который называют лесной матерью, лесной королевой, но чаще — румынским именем mama păduri. Это — ярко выраженный демон природы, подобия которому существовали и в старинных эрдейских — прежде всего секейфёльдских — народных верованиях (дикий старик, лесное чудище, тапио и т. д.); в какой-то степени сюда относится и дикая девка (о ней речь пойдет ниже). При всем том в венгерские поверья этот персонаж перешел не повсеместно. Его знали лишь в нескольких селениях, затерянных среди высоких заснеженных гор и ледников: например, в Тороцко[152], Бузашбочарде[153]. Вот почему мы крайне удивились, когда в Ваяшде среди опрошенных нашлось аж два человека, которые не просто упомянули mama păduri, но предложили нашему вниманию целые рассказы, причем основанные на личных впечатлениях.

Лесная мать — это старуха с безобразной, отталкивающей внешностью[154], ростом с пирамидальный тополь, с космами до земли; судя по услышанным нами рассказам, вредить людям она не настроена, но своим видом может чуть ли не насмерть напугать человека, оказавшегося ночью в лесу.

Сегодня уже невозможно сказать с уверенностью, является ли фигура лесной матери у венгров, живущих в горах Чика[155] и Харомсека, румынским заимствованием или появилась у них давно и самостоятельно, — мы лишь зафиксировали тот факт, что Дёрдь Такач обнаружил существование этого поверья, причем в его исконном виде, в селении Депеце[156], в то время как Йожеф Фараго записал сказку с тем же персонажем довольно далеко от Депеце, в харомсекской Футашфалве[157].

Антропоморфным духом природы, лесным демоном является и дикая девка, которую называют также лесной девкой, косматой девкой. Это — один из демонов природы, которые в венгерских народных верованиях очень немногочисленны и существуют не повсеместно. Образ дикой девки запечатлен главным образом в легендах и сказаниях, в которых нашли отражение различия и противоречия между природой и человеческой деятельностью. Дикая девка как мифический персонаж известна в фольклоре многих народов Карпатского региона, несколько столетий назад этот персонаж поселился и в фольклоре венгров, о чем свидетельствует распространенность на венгерском языковом пространстве таких топонимов, как, например, Поляна Дикой девки и др. В XX веке поверье это, в различных вариантах, сохранилось лишь в Эрдее, особенно на восточной его окраине (Димеш).

Поверья и сказания говорят о дикой девке как о существе с красивым лицом и длинными волосами (иногда она сплошь покрыта шерстью); она ходит нагая, живет в лесах и на высоких заснеженных горах; людей она в основном избегает. Если ее рассердить, она вызывает ветер; еще она может предсказывать погоду (если стоит вёдро, она угрюма, так как знает, что после этого погода испортится; и наоборот). В деревнях ходят различные рассказы о встречах с дикой девкой, о том, какое впечатление она производит на человека, а также разного рода слухи о местах, с нею связанных (цветник дикой девки, пещера дикой девки, следы, оставленные ею на камне). По некоторым сведениям, она может представлять опасность для парней, в одиночку оказавшихся в горах: она заманивает их, соблазняет и принуждает заниматься с ней любовью.

Широкой известностью пользуется байка о пленении дикой девки. Люди выслеживают, куда она ходит пить или купаться, кладут возле источника красные сапожки, а когда она из любопытства примеряет их, выскакивают из засады и хватают ее. Держа ее в плену, люди пытаются приучить ее к деревенскому труду, но она остается печальной. Однажды ей дают попить молока, и тут она произносит короткий стишок: «Молоко, молоко, всем с тобой хорошо, плохо только одному сынулечке моему, очень плохо бедному, покормить сыночка некому». Людям становится жалко страдалицу, и они ее отпускают.

Некоторые сюжеты о дикой девке смешиваются с легендами о бабе-красуле, а история о ее пленении встраивается как составная часть в эрдейские сказки о феях. Великолепный пример творческого подхода к этой теме представляет собой документально-художественный (частично с участием непрофессиональных актеров) фильм «Ведьмин круг» Дежё Жигмонда.

В венгерском фольклоре редко встречается упоминание, а тем более конкретное образное воплощение сверхъестественного существа вроде демона ветра. Согласно самой распространенной версии, ветер обитает в недрах горы и выходит оттуда через узкое отверстие в скалах. Но вырваться на простор он может лишь в том случае, если встанет сидящая на скале старуха (мать ветра). Когда она садится на место, снова воцаряется штиль.

Другой по характеру персонаж — бес ветра, которого в начале XX века часто упоминали в Калотасеге. Согласно здешним представлениям, в горах со снежными вершинами живет, прикованный к скале, Цепной бес, старшина бесовского цеха; приковали его потому, что, вырвись он на свободу (в виде урагана), он всю округу сметет. Другие источники утверждают, что среди ледников и осыпей, в каменной пещере, живет Свирепый бес, дикий и злобный. Волосы падают ему на плечи, борода достает до колен, тело покрыто плотной шерстью, как одеялом. На пальцах — острые, как серп, когти. Приходя в ярость, он неистовым вихрем рушится с горы на лежащую внизу долину и уносит с собой все, даже людей.

В Секейфёльде рассказывают также о том, как ветры, вырываясь из скальных расщелин соседних гор, словно торнадо, сносят все на своем пути, валят с ног людей, переворачивают телеги. Окрестный народ называет эти явления ветром Немере[158] или бураном[159]. В среде венгерского населения восточных районов Эрдея бытует поверье, что в смерчах, гуляющих в летние месяцы по этим территориям, прячется какое-то сверхъестественное существо (черт, фея, баба-красуля, ведьма). Много историй о встречах с такими смерчами, о причиненных ими разрушениях собиралось еще совсем недавно, на рубеже тысячелетий, — правда, большинство этих историй лишь с натяжкой можно причислить к числу рассматриваемых здесь поверий о природных демонах. Другое дело — тот ужасный демон под названием делибаба[160], о котором нам говорили также как о страшилке для детей и с которым связывали необычно бурное волнение, наблюдаемое иногда на хлебном поле перед жатвой.

По всей вероятности, одним из природных демонов (в образе зверя) в мире венгерских поверий можно считать и обладающего сверхъестественной силой белого волка, — о нем нам рассказывал в 1990-х годах носитель больших знаний, димешский сказитель Петер Пора. Другого столь же необычного, насыщенного архаикой сюжета, кажется, не найти больше ни в венгерском, ни в мировом фольклоре, но при всем том он остается, благодаря своим, пускай непрямым, связям с другими мотивами, вполне органичным фольклорным сюжетом.

В истории этой рассказывается об охотнике, который умел виртуозно имитировать волчий вой, что и позволило ему убить много волков: придя в лес, он устраивался на дереве, подманивал зверей и, застрелив их, снимал с них шкуру. Однажды сидит он с ружьем на дереве, издавая волчий вой, и тут появляется на поляне белый волк, такой громадный, что охотник в испуге чуть не свалился с ветки. Он стреляет в него, но ружье дает осечку, а волк начинает взбираться на дерево. Волк уже почти добрался до него, и тут охотник выхватил топорик и стал бить волка по передним лапам. Волк упал на землю — и вдруг заговорил человечьим голосом: «Твое счастье, что ты мне руки посек, а то бы я тебя достал, я бы тебя проучил, чтоб не приманивал ты больше моих собак». В общем, вернулся охотник домой целый и невредимый, но страху он натерпелся такого, что никогда больше ружья в руки не брал.

Другой димешский сказитель, Фюлёп Дюдю Танко, поведал, как встретил в горах необычного, пепельно-серого волка, который свою стаю направлял одним взглядом. В восточном регионе венгерского языкового пространства известен еще один, тоже, видимо, чрезвычайно архаический сюжет, в котором фигурирует святой Андрей как повелитель волков: святой указывает волкам, на чье подворье нужно напасть, кого загрызть. А вот сюжет, который, пожалуй, является самым характерным в группе сюжетов о непреодолимости рока, когда высшие силы действуют в единстве с силами природы, зафиксирован только у молдавских чанго: один деревенский парень, наблюдая за волками, находит место, где собирается стая, и святой Андрей в наказание поручает хромому волку расправиться с ним. Тщетно братья пытаются защитить его, укладывая на ночь между собой: ночью волк выкрадывает его и съедает.

Ну, стало быть, сказали они… что же они сказали-то? Ну да, про смерч… Что это человек смерч приносит. Ездили мы в Венгрию. Не в саму Венгрию, а сюда, в Тамаши, рядом с Венгрией, мы туда всегда ездим на жатву. А потом мужик, у которого мы жать нанимались, косу унес в сарай. Вот он и был смерч, тот мужик. В тот раз он ушел с косой, а потом пришел, и, уж не знаю как, такой ветер поднялся, что все скирды разметал. И был тогда мужик, когда ветер скирды унес, у него коса была, косил он, и тогда воткнул косу свою в скирду, и ушел. И когда в другой год пошли мы жать, мужик говорит: «Посмотрите-ка на мою ногу». Потому что это в нее он косу воткнул. Вот и был тот смерч, в него воткнул тот мужик косу, вроде как в скирду, — он это был. Стало быть, есть такие люди, они и есть смерч. Ходят и все разоряют. А мы только смотрим[161].

Демоны природы (Дикая девка). Компьютерная графика. © Дюла Немет

Давно это было, были тогда дикие девки, а одну, стало быть, наладились деревенские изловить, одну дикую девку. А как им ее поймать-то? А вот как: в том месте, где они купаются всегда, дикие девки-то, положили один сапожок, один только. Пришла одна, посмотрела, одну ногу всунула, сняла, другую ногу всунула, опять сняла. Смотрела, смотрела, опять всунула одну ногу, всунула другую, а снять-то не может. Тут набежали (деревенские), а она ногу не может вытащить, и схватили ее.

Увели, в общем, девку. Она не говорила. Совсем ничего. С ней по-всякому, а она никак. Раз, стало быть, ели, молоко ели, и тут она заговорила:

— Молоко, молоко, а что с сыночком-то моим маленьким? — говорит дикая девка.

И сказали (деревенские):

— Отпустим мы тебя, но поклянись, что вернешься!

Она говорит:

— Ладно, поклянусь, — говорит. — Во вторник-пятницу — чтоб мне волосы чесать, в воскресенье — чтоб ногти стричь, — говорит, — коли не вернусь.

Такой, стало быть, зарок дала. Ушла, а потом и вправду вернулась. Подошла к окошку, говорит:

— Вот она я, пришла!

И сразу повернулась и ушла, только ее и видели. Они, стало быть, в лесу где-то жили»[162].

Водяной. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Венгерский фольклор, в отличие от фольклора соседних славянских народов, относительно беден преданиями и поверьями о водяных духах. Из фантастических существ, живущих в глубине озер, рек, колодцев, наиболее широко представлен в поверьях водяной, который представляет собой образ амбивалентный, хотя для людей он чаще всего опасен. Выглядит он устрашающе: тело покрыто шерстью или чешуей, зубы — рыбьи, усы — сомовьи; живет он в хижине на дне водоема. Рождается он из душ утоп­ленников, а потому и сам старается заманить на глубину и утопить неосторожных купальщиков. Больше всего таких историй рассказывают в селениях на реках Ипой[163], Гарам[164] и, конечно, на Дунае. Что касается Тисы, то там водяной — еще и враг рыбаков: он любит портить и рвать сети, а потому если ты надеешься на хороший улов, то должен его как-нибудь задобрить.

В статье, написанной полвека тому назад, Вилмош Диосеги, подводя итоги своим исследованиям по этой теме, приводит, в частности, многочисленные местные названия водяного. «Надьцетеньский[165] водяной — уродец с огромной, как бочка, головой, его так и зовут: бочкоголовый; в Тапе[166] за купающимися гонялся шерстобрюх; в Алдё он, красношапочный, или черный малыш, неожиданно запрыгивал в лодку, строил рожи насмерть перепуганным гребцам — и так же неожиданно исчезал в воде. Известный во многих местах человечек в зеленом утаскивал в воду любого, кто попадался под руку; в Немешпанне[167] водопивец выпивал воду перед мельницей; водяной бес в Тапе цеплял лодку за какую-нибудь корягу, рвал рыбачьи сети; нечто подобное творил и водостраж на Тисе. Был еще Тапейский окоченелец: он неожиданно оказывался в лодке, ложился на дно и притворялся мертвецом. Если его не трогали, он постепенно «оживал» и, опять же внезапно, исчезал из лодки, если же с ним поступали, по его понятиям, непочтительно, топил лодку. В окрестностях Сегеда утопленник плавал в воде, как труп, ожидая, чтобы рыбаки вытащили его из воды и положили в лодку; если это ему удавалось, он топил лодку, а рыбаков забирал к себе».

Кроме перечисленных водяных духов и бесов, существуют и другие поверья, связанные с демонами воды; особенно много их в Эрдее. Эти существа часто принимают облик обворожительных красавиц, их единственная цель — вскружить мужчине голову, сладкими песнями заманить его в болотную трясину, в глубокую воду, в омут, — подобно тому, как это делали сирены, их античные прапрабабушки. В Секейфёльде этих опасных существ называют водяное наваждение. В других местах вам будут рассказывать о безопасных для человека водяных девах с рыбьим телом или хвостом. Эти русалки, называемые также пенными девами, деворыбами, водяными дикими девами, привлекают к себе внимание необычной внешностью, красотой и, как считают в Эрдее, могут жить в озере, в реке, в море. Одна харомсекская легенда в какой-то степени пересекается с преданиями о феях: селянин, выйдя на рассвете из дому и направляясь в поле пахать, слышит доносящееся с озера за деревней дивное пение и, подойдя ближе, видит двенадцать нагих озерных дев, стоящих по пояс в воде. Туман над водой рассеивается, и с ним исчезают девы. В Мезёшеге записано сказание, что у деревни Цеге[168] в озере живет девушка, которая нарушила клятву верности и за это была превращена в русалку, — ее плач доносится с озера летними грозовыми ночами.

К жанру исторических сказаний можно отнести (хотя и с некоторыми оговорками) записанную в западном Задунавье легенду о диком человеке, выросшем на болоте. Историю про Иштока Ханя, обитающего в камышовых зарослях Ханшага, во многих отношениях можно считать родственной рассказам о дикой девке, живущей в Эрдейских горах. Об Иштоке Хане, почти полностью утратившем человеческий облик, обзаведшемся перепонками между пальцами, быстро передвигающемся в воде, питающемся рыбой и лягушками, до нас дошло из XVIII века много историй, которые выглядят довольно правдивыми; истории эти были настолько популярными у окрестного населения, что Мор Йокаи даже включил его в свой роман «Безымянный замок»:

— Мари! — в панике вскричал Лайош и, одной рукой обхватив девочку за талию, поднял ее из воды и крепко прижал к себе. — Что с тобой? Чего ты так испугалась?

Девочку била крупная дрожь, зубы ее так стучали, что она не могла ответить ни слова и даже дышала с трудом. Большие глаза ее были круглыми от ужаса.

Лайош огляделся, но ничего особенного не увидел. Лишь через несколько мгновений он осознал, что на него кто-то смотрит.

Но кто это?

Человек? Или зверь?

Голова и лицо — то, что можно было назвать лицом, — принадлежали вроде бы человеку. Но плоское «лицо» покрывала короткая рыжеватая шерсть, череп вместо волос был покрыт прилипшими к нему плотными рыжими прядями, из которых торчали острые уши, рот был стиснут так плотно, что на нем не было и намека на губы, приплюснутый нос едва выделялся на округлом диске. Лишь глаза, неподвижные, рыбьи, блестели на неподвижном, лишенном всяких эмоций лице.

Загадочное существо поднялось из воды совсем близко от лодки.

Лайош обеими руками схватил весло и взмахнул им, чтобы раскроить чудовищу голову, но удар его обрушился на едва колышущуюся воду. Существо молниеносно ушло в глубину, и сверху, в пронизанной лунным светом толще видно было, как оно стремительно уплывает, двигаясь не по-человечески, прихотливыми рывками, зигзагами, уходя все дальше и растворяясь в темной субстанции, там, где человеческий глаз бессилен что-либо различить, где надо быть рыбой, чтобы хоть что-то видеть перед собой. И сколько Лайош ни озирался, он нигде вокруг не видел больше ничего необычного[169].

Водяной. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Существа, которые пожирают звезды. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Сюда относятся те фантастические твари, козням которых народная традиция приписывает происходящее время от времени затмение, исчезновение небесных тел. Еще несколько поколений назад простые венгры в большинстве своем были уверены, что причиной солнечных и лунных затмений являются действия какого-то зверя или сверхъестественного существа, которое пожирает, проглатывает эти небесные тела. В некоторых местностях люди, чтобы убедиться в этом, в момент солнечного затмения ставили посреди двора белое блюдо с чистой водой — и, глядя в него, «видели», как косматый зверь (волк), раскрыв пасть, тянется к солнечному диску. Жители гористых районов, прилегающих к Балатону с севера, считали, что это делает наделенный магической силой петух. По убеждению палоцев, солнце и луну пожирает чудовище по названию марколаб[170]. Известный исследователь народных верований и шаманизма Вилмош Диосеги, считая распространение поверья о марколабе важным этнокультурным показателем, обозначил, опираясь на это понятие, исторические границы Палоцфёльда, учитывая при этом даже миграции палоцев в сторону Альфёльда.

На восточных венгерских языковых территориях (в Эрдее и у молдавских чанго) господствует убеждение, что солнце и луну поедают (высасывают) младенцы, умершие некрещеными. Название таких детей — вирколач[171]; но название это в некоторых местностях варьируется (см. также: варколач, вюрколач, прикулич). В Эрдее существо, глотающее небесные тела, иногда называют драконом. В некоторых южноэрдейских селах зверь, который вызывает солнечные затмения, называется крокодуш; в секейфёльдском Касоне[172], а также у чанго в Димеше небесные тела склевывает «большая птица», или дикий голубь, находящийся в услужении у чернокнижника.

В окрестностях Дюлафехервара[173] и в нижнем течении реки Киш-Кюкюллё распространение получил весьма необычный образ. Венгры, живущие там, говорят: солнце по вечерам исчезает с неба потому, что его крючком стягивают моцы[174], живущие в Западном Эрдее. Другие рассказывают это немного по-другому: утром секеи деревянными вилами вталкивают солнце на небосвод, а моцы вечером утягивают его за горы своими посохами с крючьями, которыми они ловят овец.

Мифические представления, связанные с исчезновением (затмением) небесных тел, не могли не способствовать широкому распространению волшебных сказок типа Освободитель звезд. (Сюжет в общих чертах таков: дракон (вариант: три дракона) похитил с небес солнце, луну и звезды, и земля погрузилась в глубокую мглу. Тому, кто вернет людям свет и тепло, король обещает руку своей дочери и полкоролевства. Герой, пройдя множество испытаний, справляется с трудной задачей и восстанавливает естественный порядок вещей.

Существа, которые пожирают звезды. Гравюра. © Иштван П. Сатмари

Луна-то, она почему убывает? Потому что не земной человек ею ведает. Если мы католики, то, стало быть, Бог. Когда-то говорили, пайод[175] ее съедает. Пайод же съедает и солнце. Спросишь, правда ли это? Да мне ведь восемь лет всего было, когда я это услышал. А еще мы в школе затмение солнца смотрели, в кастрюле. В ней вода была, а в воде можно было на солнце смотреть[176].

Марколаб — это чудище такое, которое во время затмения съедает солнце, а еще луну[177].

Солнце некрещеные дети съедают, приколичи; они все — бесы[178].

Существа, которые пожирают звезды. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Детские пугалки. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Речь идет о фантастических существах, которыми взрослые пугают детей и в которых дети обычно верят. Этим «воспитательным» приемом взрослые пользуются чаще всего для того, чтобы добиться выполнения определенных запретов (не подходи к колодцу, к реке, не играй с огнем и т. п.), чтобы дети вообще хорошо себя вели; реже страшилка сопровождает порицание за шалости: «Вот увидишь, заберет тебя…», «Берегись, придет за тобой… съест тебя…»

Существа, которыми пугают детей, можно разделить на четыре группы. К первой относятся персонажи, которые существуют в реальности, но по тем или иным причинам являются носителями каких-то свойств, для детского восприятия негативных: татарин, цыган, еврей, поп, трубочист, мужик с мешком, старьевщик и т. д. Вторую группу образуют фантастические существа (черт, призрак, Баба-яга, белая баба, чума, прикулич), которые занимают свое место и в мире взрослых поверий, выполняя там какие-то свои функции, в то числе и помогая воздействовать на детей. Третья большая группа — все те мифические или обретшие мифический смысл животные, которые способны внушать детям страх, не позволяя им подходить к колодцу, к глубокой реке и т. д. (дракон, змея, жаба, большая рыба, крокодил, выдра). Наконец, поддающаяся четкому отграничению группа словесных образов, не имеющих отношения к реальности, существующих лишь в воображении. Образы эти чаще всего происходят из детского языка или являются звукоподражательными словами: бабао, бабош, бакас, бакуч, банкуш, бамбуш, бёмбёш, канкуш, кокош, мокар, макуч, мано, мумуш, эцембец, пиципангош, пинараго, резфасу багой и т. д. Сюда же можно отнести антропоморфные пугалки: черный мужик, косматый старик, собиратель детей, колодезная баба, крюк[179].

Детские пугалки. Гравюра. © Иштван П. Сатмари

Если некоторые фантастические существа и связанные с ними выражения получили распространение на всей венгерской языковой территории (черт, мумуш, rézfaszú bagoly), то хождение других понятий (как показывают охватывающие все венгерское языковое пространство коллекции Кадастра венгерских народных верований, это касается главным образом четвертой группы) ограничивается куда более узкими регионами. Так, kokó употребляют в Палоцфёльде, mókár — в районе Верхней Тисы, bubus — в селениях на берегах Дуная, bankus, mamós и bömbös — преимущественно в Эрдее. Но есть и такие детские пугалки, которые в ходу, может быть, в одном-­единственном населенном пункте: например, в Мезёверешедьхазе (Мезёшег) — бельчугар, у секеев, переселенных на Нижний Дунай (Секейкеве), — барсанка, в Адамоше (у реки Киш-Кюкюллё) — борзош, в Балавашаре, лежащем на краю Секейфёльда, — эцембец, в Барцауйфалу (в окрестностях Брашшо) — офок. Отдельные авторы, этнографы XIX века, в своих работах неоднократно высказывали мнение, что за названиями фантастических тварей, которыми пугают детей, могут скрываться древние, относящиеся к эпохе до Обретения Родины мифические существа, — фольклористика пока не подтвердила подобные предположения, однако широкий лингвистический анализ материала еще вполне может принести неожиданные результаты.

Видя густые темные пятна, возникающие там, где колыхались под налетевшим ветром хлеба, люди говорили: «Смотри-ка, делибаба идет!» Откуда идет делибаба, что делает — этого даже приблизительно знать невозможно. А делибаба, если ее заметили, замирает на месте и молчит. Поэтому человеку, который замер на месте, не шевелясь, говорят: «Ты чего остолбенел, как делибаба?» Делибабы народ очень боится. Старуха одна увидела ее и так испугалась, что сразу померла. А делибаба эта, если на нее смотрят, в какой-то момент вдруг исчезает. Вот почему ею детишек пугают, говорят: «Не ходи туда, а то делибаба тебя в бараний рог скрутит!»[180]

Детские пугалки. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Карлик. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Фантастические существа эти выглядят как люди, но отличаются очень маленьким ростом; известны они повсеместно, однако в сказках и преданиях встречаются нечасто. В народных верованиях они выступают в роли привидений, но могут действовать и в амплуа бесов: например, как духи-помощники или как рудничные духи (горные карлики / гномы). Главная отличительная черта их — малый рост (едва полметра); чаще всего у них — длинная борода, одеты они в старинный кафтан, на голове — красная шапка или крохотная, с наперсток, шляпа. В преданиях они, как правило, появляются группой.

Предания о карликах, особенно те из них, которые содержат в себе архаические элементы, говорят о целых колониях этих существ, обитающих под землей, в тайных пещерах-полостях (как кобольды); росточком они и того меньше, всего в пядь. По некоторым эсхатологическим предсказаниям, они живут там в ожидании, когда вымрут на Земле люди, и тогда им, карликам, достанется прекрасный солнечный мир, где они целой гурьбой будут хлеб прямо в печи молотить.

Карликов этих, создавших свой, ни на что не похожий, на своих законах построенный мир, в Гёчее зовут земляными крохами, в Сатмаре[181] — ну, скажем, бесенятами[182], в Палоцфёльде — мелюзгой, в Эрдее — земляными или черными малышами. Какие-то группы живут в лесах, в дуплах старых деревьев, другие — в глубоких пещерах, в Эрдее — главным образом в Хомородалмашской[183] пещере и в пещерах в окрестностях города Торда[184].

Истории, в которых фигурируют карлики, говорят о них в основном как о существах, враждебных людям. Злобные карлики изощренно мучают попавшего к ним человека, гоняют его туда-сюда, заставляют плясать до изнеможения, пугают, а тех, кто окажется после заката солнца в безлюдном месте, заводят в глушь; если ты забрел в лес, где обитает «дикое племя кровожадных карликов», то живым тебе оттуда не выйти.

Карлики, живущие в скальных пустотах ущелья Торда, заманивают к себе на игрища красивых девок из окрестных деревень, похищают и маленьких детей, которых поят водой, настоянной на колдовских травах, и те забывают, что когда-то жили среди нормальных людей. Защититься от них можно только с помощью магии; например, если карлик дразнит и пугает тебя, то тебе не поможет даже ружье, потому что ни пуля, ни дробь его не берут, отступит он лишь в том случае, если ты ухитришься выстрелить в него из курительной трубки.

В окрестностях Торды существует поверье, что карлики не выносят шума, издаваемого мельничными жерновами; если поставить мельницу поблизости от их жилья, они уйдут куда-нибудь в другое место — или постараются повредить мельницу.

Карлики, живущие под землей, — равно как и рудничные гномы — связаны особыми отношениями с кладами, со спрятанными сокровищами. В некоторых местах вас будут уверять: если приснился карлик, он может показать место, где зарыто золото. Предания о карликах, хранителях сокровищ, известны практически на всем пространстве Карпатского бассейна. На берегах реки Хомород писателю Мору Йокаи местные крестьяне, когда речь зашла о Хомородалмашской пещере, рассказывали, что гномы-кладоискатели на своих утлых лодчонках заплывают в еще не исследованные уголки пещеры и моют там золото, — вот почему кристально-чистая вода, вытекающая из пещеры, иногда делается мутной. Согласно другому преданию, услышанному в округе Удвархейсек[185], гномы охраняют и тройной гроб Аттилы, царя гуннов; если кладоискатель слышит пугающий гул и грохот, это значит, гномы перетаскивают гроб в другое тайное место.

Карлики (гномы) приобрели широкую известность в XIX–XX веках, после того как братья Гримм, исследователи немецкого фольклора, опубликовали собранную ими коллекцию сказок, в том числе сказку о Белоснежке, где мы видим семерых добродушных и дружелюбных гномов-рудокопов. Однако в венгерских народных сказках действуют и злобные карлики. Например, в некоторых вариантах сказки типа Сын безрогой коровы герой и два его товарища вступают в бой с целой армией карликов. Враждебен человеку и персонаж-недоросток (он выступает в роли помощника героя; имя его нельзя произносить), который все свои магические способности употребляет на то, чтобы покорить сердце красавицы-ткачихи.

Характерным сказочным персонажем-карликом — в сказках типа Сын белой лошади — можно считать и персонажа второго плана Человечка-три-пяди[186]. Название это происходит от старинной меры длины, которая в исходном значении равна расстоянию между концами раздвинутых большого и указательного пальцев, а в современном языке означает: маленький, крошечный. В волшебных сказках, где фигурирует этот персонаж, у него бывают и другие имена. При малом росточке человечек этот обладает огромной, сверхчеловеческой силой, которая спрятана, например, в шмеле или в осе; кроме того, у него рыжая борода до колен.

В этих сказках герой, вскормленный каким-нибудь необычным животным и благодаря этому получивший сверхъестественные способности (Сын белой лошади, Янкер Бычья Голова и т. д.), отправляется в странствия или на поиски королевской дочери, похищенной драконом. Отправляется не один, а со спутниками, тоже наделенными невероятной силой. На отдых они останавливаются в лесу — и, чтобы провести время, разбредаются кто куда, а кто-то один остается готовить ужин. Тут к нему приходит карлик и просит поесть. Поскольку поесть ему не дают, карлик колотит богатыря, а потом, поставив горячий котел себе на живот или даже вывалив на живот горячую кашу, съедает весь ужин. Такая история повторяется еще дважды. На четвертый день в лагере остается главный герой. Карлик является и к нему, но герой находит способ хитростью и ловкостью победить злобного карлика (он защемляет его длинную бороду в расщелине пня). Правда, ночью тот все же сбегает, оторвав бороду (другой вариант: вырвав пень с корнем), но герои идут по его следам (каплям крови) и находят глубокую нору, которая ведет в подземный мир, где живут карлики.

Персонажей, подобных Человечку-­три-пяди, в венгерском фольк­лоре можно встретить в волшебных сказках с такими сюжетами, как Освободитель небесных тел, Королевич вяжущий зорьку, Ленивая прядильщица, Шестеро против всего мира. Наконец, есть и положительные сказочные герои очень маленького роста, обладающие исключительным аппетитом и исключительной силой: например, Янко — гороховый стручок и Мати-с-палец.

Важную часть венгерского фольклора представляют собой и такие фигуры, как рудничный карлик, или рудничный бес; правда, известен этот персонаж далеко не везде, несмотря на то что в отдельных случаях речь идет о многовековой нарративной традиции.

Горнодобывающая промышленность в Венгрии началась и развивалась в основном благодаря немецким колонистам (можно почитать историю шахтерских городов в горных регионах Венгрии или, тоже уходящую корнями в Средневековье, историю города Надьбёржёнь), поэтому возникшие на этих «островках» фольклорные традиции во многих отношениях схожи или даже идентичны поверьям тех местностей, откуда приезжали переселенцы (Тироль, Тюрингия, Силезия и т. д.). Традиции эти, как и порожденные ими легенды, перенимались шахтерами, нанимаемыми из окрестного венгерского и словацкого населения, однако на близлежащие селения этот «шахтерский фольклор» не распространялся — или распространялся лишь от случая к случаю. Формирование такого особого комплекса поверий объясняется не только тем, что шахтеры в значительной части не были венграми: важную роль тут играло то обстоятельство, что условия труда, да и образ жизни у них были весьма специфическими. Правда, в Эрдее и в Северном Парциуме шахтерские поселки в этноисторическом плане были, как в Северной Венгрии и в Задунавье, довольно пестрыми, однако в большинстве своем они находились в зоне, где венгерский язык и венгерская культура доминировали.

Особенно справедливо это для Эрдея, где горное дело, история которого уходит в давние, иной раз в античные времена, представляет собой картину весьма неоднородную (и с точки зрения географии, и в плане качества и количества ископаемых), — достаточно взглянуть на ситуацию в сердце Эрдейского рудного района[187], от Аранёшбани[188] до Абрундбани[189], от Верешпатака[190] до Залатны[191]. Самые известные поселки на кромке Эрдейского бассейна (Марошуйвар[192] — Торда — Колож[193] — Сек[194] — Деш/Дешакна[195], — а на востоке один из центров соледобывающей промышленности, Парайд[196]) относятся к территориям, освоенным венграми ранее всех других; эти поселения, являясь важными центрами сельскохозяйственной экономики и находясь в тесной взаимосвязи с развивающейся там горнодобывающей промышленностью, играли определяющую роль и в общественной истории Эрдея. То же самое можно сказать о знаменитых рудных шахтах Сатмарского горнодобывающего бассейна (Надьбаня[197], Фелшёбаня[198], Капникбаня[199]), далее — о марамарошских, венгерских по тогдашней государственной принадлежности, но многонациональных по составу жителей поселениях, где добыча соли велась до второй половины XX века (Ронасек[200], Акнаслатина[201], Акнашугатаг[202]).

Хотя сохранившиеся сюжеты о рудничном карлике — всего лишь относительно узкий и четко очерченный сегмент фольклорной традиции, в типологическом плане он довольно разнообразен. Об этом говорит уже само название этого фантастического существа: в Эрдее (в отличие от вариантов, которые в ходу в Северной Венгрии и в Задунавье: бергмандли, пермоник, биргей[203]) названия в основном венгерские или происходящие от венгерских (банятёрпе, рудничный карлик; банярем, рудничный призрак; банямано, рудничный гном; банягном, рудничный гном; баняпастор, рудничный пастух; баняаня, рудничная мать; киш эмбер, маленький человечек; тёрпе прикулич, карлик-оборотень).

Характер деятельности рудничного карлика, как ее представляют венгры, а следовательно, и его отношения с людьми довольно неоднозначны:

1. он помогает рудокопам в их тяжелом труде,

2. предчувствует близящуюся беду,

3. наказывает тех, кто нарушил какой-то строгий запрет,

4. в рассказах описываются встречи с рудничным бесом,

5. карлик просит пить,

6. пугает рудокопов, многократно увеличивая тяжесть вагонетки.

Часть шахтерских преданий характеризует рудничного беса как доброжелательно относящееся к людям существо очень малого роста, с длинной бородой, в остроконечном колпаке, с фонарем в руке. Часто контакт с людьми проявляется в том, что гномы предупреждают работающих под землей рудокопов об опасности — например, об угрозе обвала. В других случаях само появление рудничного беса служит дурным предзнаменованием, предвестием беды. Если подземный карлик описывается как позитивное существо, то рассказ идет о том, как он помогает заслуживающим того (как правило, бедным) рудокопам выполнять их тяжелую работу, иногда даже трудится вместо них, приводит их к богатой рудоносной жиле или к залежам соли. Есть легенды, где добрый гном раздает людям, заслужившим его расположение, деньги.

В Надьбане записана такая история (фольклорной параллелью ее является сюжет о бабе, поступившей на службу к черту): некий пастух отдает сына служить рудничному карлику, и тот по истечении года вручает парню мешок с камнями. Разочарованный такой «платой», парень еще в шахте выбрасывает камни, однако один обломок случайно остается у него в кармане, и парень, придя домой, обнаруживает, что обычный камень на поверхности земли превратился в золотой самородок.

Есть и другие эрдейские фольклорные тексты, в которых говорится о том, как оказанная рудничному духу услуга, оставленная ему еда или выполнение каких-то оговоренных условий ведут человека к быстрому обогащению. В Марамароше и Абрудбане записаны похожие истории о том, как рудничный бес помог горнякам, залив в их лампы никогда не кончающееся масло; в Ронасеке же — рассказ о том, как бес пригласил бедного соледобытчика сыграть с ним в карты и дал ему выиграть, чтобы облегчить ему жизнь. Согласно поверью, записанному в Верешпатаке, бес просит у понравившегося ему рудокопа белый платок и, получив его, приводит того к богатой золотой жиле (аналогичная история запечатлена в — тоже представляющем эрдейскую специфику — поверье о белом бабае). Довольно широко известен (даже в международных масштабах) сюжет о крейцере или полукрейцере, который рудокоп дает подземному карлику. В истории этой (параллельные варианты которой зафиксированы в Северном Задунавье и в комитате Бараня) рудничный дух вознаграждает великодушного рудокопа, отдавая ему свою часть дохода, полученного за совместную работу.

Как показывает материал этих преданий, тяжелый и опасный труд шахтеров тесно связан с множеством строгих правил и запретов. Например: если в описаниях жизни праведников молчание — добродетель, угодная Господу, то в преданиях о горняках это правило тоже играет важную роль. Напомним, что одним из главных условий, встающих перед человеком, вознамерившимся найти клад, является необходимость хранить свою цель в тайне — по крайней мере пока сокровище не окажется на поверхности земли, — подобным же образом человек, которого облагодетельствовал рудничный карлик, должен молчать об этом; нарушив запрет, он рискует спугнуть удачу, а то и обречь себя на куда более серьезные несчастья. Это — характерный бродячий сюжет, который можно обнаружить и в сказках братьев Гримм; однако данный мотив встречается и в других комплексах поверий. Один из таких примеров — сюжет о волшебной мельнице, жернова которой сыплют и сыплют муку, даже когда зерно давно смолото (сюжет этот известен только в Эрдее). В фольклорном материале о рудничном карлике, как и в некоторых других (например, в сказках о феях), есть вариант сюжета, где причиной нарушения запрета становится болтливость жены, не умеющей хранить тайну, — с менее благополучным исходом, чем, скажем, в истории о человеке, который понимал язык животных (варианты этого сюжета в эрдейском фольклоре встречаются в равной мере и в сказках, и в преданиях).

Одно из табу, которые требуется соблюдать в шахте, касается бласфемии, то есть сквернословия, нарушающего правила христианской морали. Большое число сюжетов, относящихся к типу Преступление и наказание, говорит о трансцендентном в своей первооснове наказании, которому должен быть подвергнут сквернословящий человек, — неважно, сознательно он игнорирует волю Бога или делает это по недомыслию; в шахтерских байках подобное следствие нарушения табу выходит за рамки общепринятой «практики» лишь в том смысле, что опосредованным исполнителем божьей воли здесь выступает рудничный призрак, карающий человека за преступление.

В мировом фольклоре известно еще одно шахтерское табу: под землей запрещено свистеть. Убеждение, что рудничный бес не выносит свиста, сквернословия и сурово наказывает тех, кто пренебрегает этими запретами, имеет широкое хождение и в Эрдее. Тяжким нарушением христианских норм считается также работа в дни или часы, когда работать запрещено, — этой теме посвящена едва ли не целая библиотека литературы, рассматривающая этот вопрос в контексте исторических преданий.

В эрдейском фольклоре рудничный бес — это, как правило, существо злобное, мстительное, скорое на расправу. Он всегда готов как-нибудь навредить людям: устроить аварию, превратить человека в камень, даже убить рудокопа, проявившего к нему непочтительность или нарушающего запреты. Некоторые их действия приобретают социальное звучание: например, управляющий, который заставлял рабочих трудиться до изнеможения, за каждую мелочь назначал штрафы, расплачивается за свою бесчеловечность жизнью: рудничный бес убивает его (по варианту, записанному в Ронасеке, он велит чертям утащить его в преисподнюю). Согласно другим поверьям, злокозненная натура рудничного беса исчерпывается тем, что он мешает шахтерам успешно делать свое дело: заливает штольни водой, гасит фонари, ломает оборудование.

Эрдейская рудничная мифология пересекается и в чем-то сливается с другими традициями, которые проявляют себя реже и менее ярко, чем те, о которых говорилось выше. В Верешпатаке на рубеже XIX и XX веков рассказывали о рудничном карлике, который появлялся и просил у горняков табачку, о «гномах», которые регулярно устраивали шумные попойки в глубине штолен. Иштван Гёрбе записал в Надьбане историю, согласно которой один рудокоп оказался в плену у рудничных карликов; те кормили его какими-то корешками, в конце концов вся одежда на нем истлела, а борода выросла длиной в метр с лишним; правда, под землей время идет по-другому: пока он находился у карликов, на земле прошло сто лет. По надьбаньской легенде, у карликов, которые когда-то там жили, была даже своя шахта, — память о ней хранит стоящая на окраине города гора Керест[204], в недрах которой, как рассказывают, горняки нашли множество крохотных гробов с крестами, — это был погост маленького народца.

Горный призрак — это старик, он ходит шаркающей походкой; беднякам он помогает, но наказывает тех, кто, спустившись в шахту, забывает о человеческом достоинстве и без всякой на то необходимости смущает величественную тишину подземелья шумом, свистом, дурацкими шутками, а то и, прости Господи, сквернословием. Был там рудокоп один, очень бедный, трудно было ему прокормить детишек, а их у него было много, и он, чтобы заработать побольше, спускался в шахту и днем, и по ночам. Вот однажды работает он и вдруг слышит шаги; поднимает глаза — а перед ним стоит седой старик в простой одежде. Рудокоп наш от испуга чуть не помер, но старик успокоил его: ступай, говорит, домой, вижу, ты уж из сил выбился, ступай, я тебе помогу. Рудокоп, правда, удивился: как это такой старый старик вместо него будет работать, — но перечить не стал, пошел домой. А утром спустился в штольню и видит: там, где он вчера трудился, целая гора каменной соли лежит. Каким-то образом старик столько соли нарубил, что не пришлось больше рудокопу по ночам работать[205].

Карлик. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Великан. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Великан — один из архетипических образов, составляющих основу мирового фольклора. У любого народа в его верованиях, в комплексе его традиций, в его эпической поэзии почти всегда можно найти предания о живших в мифической предыстории (а то и в недавнем прошлом) могучих гигантах или, во всяком случае, о существах, таких же, как человек, но огромного роста. В народном сознании живет убеждение, что мифические существа эти когда-то действительно обитали на Земле рядом с человеком и, благодаря своей сверхчеловеческой силе и своему росту, стали персонажами мифов, а затем героями сказок и эпических произведений.

Великаны, фигурирующие в древних мифах, как правило, обладали способностями, которые позволяли считать их полубогами. Согласно некоторым произведениям, в которых объясняется происхождение того или иного народа, великаны держат на своих плечах небо (Упеллури у хеттов, Атлас у греков); титаны в греческой мифологии — это, собственно говоря, боги, которые были до Зевса. Сюда же следует отнести циклопов, также известных по греческой мифологии, и сторуких великанов, детей Геи (то есть Земли-матери). К кругу мифических образов великанов относятся Гог и Магог, Нимрод, Голиаф и, конечно, Геракл (Геркулес), который в южноэрдейских, баншагских[206], сёреньшегских[207] преданиях упоминается как Йоргован (и как драконоборец). Владения их находятся за пределами человеческого мира, за горами и морями, в суровых скалистых краях; хотя они дики и агрессивны, однако в целом скорее доверчивы, чем злобны. От них происходят глупые людоеды огры (персонажи сказочных сюжетов категории «Обманутый черт»); в массовой культуре наших дней образ этот получил совсем новую, нестандартную трактовку — Шрек.

Образ великана, укоренившийся в христианской культуре, включает в себя и реалистические, и мифические элементы — это относится не только к легендам, но и к Библии. И Самсон, разрушивший храм филистимлян, и Голиаф, побежденный Давидом, мыслятся как великаны; что же касается святого Христофора, который помог проходившему мимо Иисусу Христу (посадил его на плечо и перенес через реку) и тем самым искупил свои грехи, то он и в апокрифических текстах, и в средневековой иконографии изображается великаном богатырского телосложения. В Средние века было широко распространено убеждение: если христианин увидел изображение святого Христофора, то в этот день он точно не умрет. Святой Христофор оберегал и от многих других бед: эпидемий, несчастных случаев — вот почему принято было на наружной стене церкви помещать его лик, причем огромных размеров, чтобы люди, увидев его издали, могли обратиться к нему с молитвой.

В венгерских (эрдейских) преданиях господствует убеждение, что великаны — это эпические герои, которые обитали в замках (чаще всего ими же и построенных), считающихся наследием некой древней цивилизации. Замки эти находились, как правило, на возвышенностях, что и неудивительно, если принять во внимание рост этих великанов. Замки, как и легенды о них, чаще всего связаны с историей Эрдея — и в большинстве случаев органично вписываются в контекст устных традиций данного региона. Эрдейский фольклор хранит память о семидесяти шести таких замках или местах, где стояли замки или крепостные сооружения и где в доисторические времена якобы жили великаны.

Самую, пожалуй, интересную часть в преданиях о великанах представляют собой истории, изображающие их в процессе обыденной для них (имея в виду их экстраординарные размеры) деятельности. Наибольшее впечатление производит описание их «походки»: они настолько велики, что шагают по горам с вершины на вершину; или делают всего-навсего несколько шагов, чтобы добраться до какого-нибудь города или удаленного места. С этим связаны (собранные в Секейфёльде и в Молдове) рассказы о том, как они успевают на церковную службу в каком-нибудь далеком городе: с первым ударом колокола начинают умываться, со вторым — надевают праздничную одежду, с третьим — они уже на месте.

В Северном Эрдее популярна байка про великана, который готовится к обеду (насколько нам известно, подобных сюжетов в фольклоре других народов нет): сделав всего пару шагов, в каком-то далеком селе или городе великан одалживает (или покупает) сито, чтобы просеять муку для мамалыги, за это время у него закипает вода в горшке, который он поставил, уходя. Если ему захочется пить, ему надо лишь нагнуться, чтобы зачерпнуть ладонью воды из речки или ручья у подножья горы. В других историях рассказывается о том, как великан умывается: он просто ставит ноги на два берега реки и нагибается к воде; а если хочет помыть ноги, то садится на гору и опускает ноги в озеро или в реку, текущую у подножия.

Значительное место среди фольклорных сюжетов, связанных с великанами, занимают тексты, в которых говорится об их творческой, созидательной деятельности. Эти предания во многом перекликаются с греческой и германской — особенно с северогерманской — мифологией. Существует апокрифическое предание о рождении реки Тисы; его эрдейский вариант — легенда о появлении реки Кюкюллё: в обоих случаях фигурирует великан, который впряг в соху осла и пропахал русло реки. Характерное задунайское предание — фольклорная легенда о возникновении озера Балатон, к которому также причастны великаны: дети населяющих Баконь[208] великанов, играя, насыпают горы с крутыми склонами, а там, где они берут землю для своих гор, остаются ямы, в которых скапливается вода. В большинстве подобных историй встречается такая деталь: холмы, возвышающиеся рядом с тем или иным селением, это не что иное, как налипшая грязь, которую великан, возвращаясь домой, счищал со своих башмаков. Можно привести также одну токайскую[209] легенду, которая, правда, выдает литературное влияние (возможно, в основе ее лежит выдумка какого-нибудь студента или профессора из близлежащего Шарошпатакского колледжа), — согласно этой легенде, одна из гор Токайского нагорья, гора Копас[210], на которой устраивают шабаш местные ведьмы, возникла, когда в борьбе богов и титанов боги оторвали у одного из титанов горб и за­швырнули его на берег Тисы. Еще более негативную фигуру представляют собой великаны, предшественником или прообразом которых был античный циклоп Полифем.

В определенном смысле как наследие великанов можно рассматривать те углубления в скалах, которые народная фантазия считает следами их ног. Подобные «свидетельства» существуют уже много столетий; одно из них датируется 1247 годом: в грамоте, фиксирующей границы земельного надела, одна из вех называется Ориашнём[211]. Мотив следов, оставленных великаном на земле или на камне, встречается в венгерском фольклоре в различных формах: чаще всего это след ноги, но бывает и углубление, оставленное задом сидящего великана, или его кулаком, ладонью, посохом; в ряде мест жители населенного пункта видят на каменной глыбе или на скале в окрестностях след конского копыта (тоже, естественно, огромного). На эту традицию, то есть на живущую в народе идею, что когда-то в данном месте жили (или были проездом) великаны, указывают и многочисленные говорящие топонимы: Ориашкё, Ориашмезё, Ориашпад[212] и т. д.

Наиболее распространенный (и один из наиболее популярных в мировом фольклоре) сюжет — история о дочери великана. Он давно включен в международный каталог сюжетов народных сказок; попал он и в книгу сказок братьев Гримм. Что касается Венгрии, то историю эту, ранее жившую лишь в эрдейской устной традиции, поведал читателям писатель Пал Дюлаи[213], сочинивший стихотворение «Дочь великана» (1851), которое в XIX–XX веках включалось в школьные хрестоматии. В поэме рассказывается о том, как девочка-великанша, увидев в поле работающего пахаря, кладет его себе в фартук и несет показать забавную «игрушку» отцу; благодаря эсхатологическому пафосу, который сквозит в финале этого произведения (после великанов именно такие «букашки» будут господствовать на Земле), оно вполне заслуживает того, чтобы стать частью фольклора наших дней.

Предсказанный закат и конец эры великанов запечатлен и в ряде других, уже сугубо фольклорных сюжетов. Согласно преданиям, которые собрал Лайош Калмань в окрестностях Сегеда, великаны весело проводят время с феями, предаются безнравственным утехам, за что Господь должен покарать их и стереть с лица земли. Великанов он карает, превращая их в камень, — свидетельством этому являются каменные изваяния[214], встречающиеся в самых разных местностях, но особенно — в Эрдее и в Верхней Венгрии. В Эрдее и к северу от Балатона широко распространено мнение, что горы и холмы необычной формы (напоминающие лежащего человека) — это надгробья великанов. Таковы, например, в Задунавье горы Шаг, Шомло, гора Святого Георгия, Бадачонь, гора Ценк недалеко от Брашшо, Кечкекё в комитате Алшо-Фехер, гора Секейкё близ Тороцко. Местные жители считают, что эти и другие возвышенности могут быть курганами, насыпанными когда-то над останками живших здесь великанов.

К этому нужно добавить следующее: обнаруживаемые в земле или в руслах рек огромных размеров кости, черепа, зубы издавна побуждали поселившихся в Карпатском бассейне венгров (это подтверждается историческими документами) верить, что кости эти — останки живших здесь великанов (или драконов). Известности подобным находкам (и склонности складывать вокруг них фантастические сюжеты) в немалой мере способствовал тот факт, что огромные кости эти во многих случаях выставлялись на всеобщее обозрение. Так что в Средние века и на заре Нового времени у городских или крепостных ворот (в Буде, Шемп­те[215], Шелмецбане[216]), на площади перед ратушей (в Пожони[217], Пасто, Надьсебене[218]), в соборе Святого Иакова в Лёче[219], в замковой церкви Надьэнеда[220], а также в рыцарских залах замков Темешвара[221] и Фехертемплома[222] — во всех этих местах долго висели приписываемые великанам ребра, берцовые и бедренные кости — как зримые напоминания о странности доисторических времен и о бренности жизни.

Раньше на земле великаны жили. Такие большие, что с горы на гору перешагивали. Такие были люди огромные. Великан как крикнет, аж небо зазвенит, будто гром гремит. Как-то раз дочка великана пошла в поле. А там мужик пашет, волы плуг тянут. Дочке великана интересно стало, смотрит она, чего это мужик землю ковыряет. Взяла она его и положила в свой передник. Приносит его домой: и мужика, и волов, и плуг. Дома великан спрашивает дочь:

— Что это у тебя в переднике?

— Ой, глянь, батюшка, какие козявки. Такие смешные, и землю ковыряют зачем-то.

Говорит великан:

— Отнеси его, дочка, туда, где взяла. Когда нас, великанов, не станет, эти козявки будут жить на земле[223].

Великан. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Фея и красуля. © Иштван П. Сатмари

Речь здесь пойдет еще об одном призрачном существе[224], духе, фантастическом персонаже, о котором венгерский фольклор обладает бога­тым материалом.

Фея[225] — действующее лицо, часто одно из главных, в волшебных сказках, которые само название свое получили от фей, что же касается венгерской народной поэзии, то фея тут присутствует прежде всего как персонаж исторических сказаний и легенд, причем следует добавить, что это в большинстве случаев фабулаты[226]: вера в фей к XX веку сохранилась разве что в отдельных местностях с архаической народной культурой (Секейфёльд, Орманшаг[227], окрестности Сегеда).

Слово tündér (фея) восходит к лексическому фонду венгерского языка эпохи до Обретения Родины, — это дает основания говорить о том, что фея (точнее, подобное ей сверхъ­естественное существо, возникающее из ниоткуда и исчезающее в никуда) была, с большой степенью вероятности, частью венгерских верований еще до принятия христианства. Однако развитию и детализации данного комплекса поверий, по всей очевидности, в значительной степени способствовало заимствование венграми элементов фольклора соседствующих славянских народов, особенно балканских. Круг поверий, связанных с феями, получил особенно широкое распространение в Эрдее (недаром отдельные историки и путешественники в эпоху раннего Нового времени называли княжество Трансильванию, то есть Эрдей, «тюндерорсаг»[228]); но яркие и оригинальные вкрапления этого комплекса обнаруживаются и в других точках Карпатского бассейна: например, к северу от Балатона, а еще у подножия Токайских гор, в Бодрогкёзе, в долине реки Ипой, а также в Чаллокёзе[229], который так и называют: Тюндеркерт[230].

Необъяснимо быстрое и резкое оттеснение средневекового комплекса поверий, связанных с феями, на задний план, а местами полное его исчезновение (то, что мы бы назвали «вырождением», трансформацией фей в ведьм), произошло, как можно предположить, в XIX веке, хотя признаки этой тенденции, надо думать, имели место уже в предыдущем столетии. Комитат Алшо-Фехер[231] до XVII века считался сердцем Эрдея не только в географическом смысле: край этот с его столицей Дюлафехерваром был и административным центром княжества. В фольклорном мире окрестного венгерского населения со знаменитой горой Эрдейского нагорья, Кечкекё (и с замком Кечкекё[232]), связана (известная и по литературной ее версии) история королевича Аргириуса и Илоны Тюндер[233]. Несколько независимых друг от друга фольклорных источников называют замок Кечкекё дворцом Илоны Тюндер, королевы фей. Эти фольклорные традиции органически влились в народную культуру Эрдея — доказательством тому может служить, например, тот факт, что наряду с известными преданиями о строительстве крепостей Дева[234] и Арань[235] (комитат Хуняд[236]) сходные легенды имеют хождение и на северных окраинах комитата Алшо-Фехер.

Одно из самых поэтических эрдейских преданий о феях — история о том, как феи совершают чудо с мукой: крестьянин, возвращаясь с мельницы домой, увидел танцующих фей — и восхитился их изяществом, феи же в знак благодарности сделали так, что мука, которую он вез с мельницы, никогда не кончалась в его закромах. В этом сюжете — как, например, и в сюжетах о рудничном карлике и о белом бабае — значимую роль играет запрет на разглашение тайны; нарушение этого запрета в любом случае влечет за собой конец удачи, конец волшебства и возвращение к прежнему положению.

В эрдейском фольклоре феи чаще всего появляются в роли созидательной силы, о чем свидетельствуют легенды об основании того или иного замка или крепости. Согласно этим легендам, именно феи (или, в других случаях, великаны) были первыми обитателями большинства эрдейских замков, многие из которых давно превратились в руины. В комитате Хуняд популярна история о трех феях, которые ведали возведением нескольких значимых сооружений (чаще всего упоминаются крепость Дева, замок Арань и купальня в Пустакалане[237]); к выполнению благородной цели они приступили по-разному: две феи — с Божьей помощью, третья же отмахнулась от трансцендентных сил, и гордыня (плюс отягчающее вину «обстоятельство», бласфемия) привела к тому, что она обрела заслуженное наказание, так что дело ее осталось незавершенным.

О том, насколько широко были распространены в XIX веке поверья о феях в Секейфёльде, можно судить хотя бы по работам эрдейских писателей, посвятивших свое перо описанию родного края. Из этих работ мы узнаем, например, легенду о двух феях-соперницах, строящих замки в северной части Удвархейсека.

Согласно этой (родившейся в Коронде[238]) легенде, две феи (Фиртош, добрая фея, и Тартод, фея злая) поспорили, кто из них построит свой замок быстрее. Тартод передала Фиртош, что ее замок не только будет красивее, но она еще и успеет до того, как пробьет полночь, украсть из замка Фиртош краеугольный камень и перенести его в свой замок. Оба замка были выстроены точно в срок, и Тартод даже успела вынуть у соперницы краеугольный камень, но дальше дело не пошло: раздался крик петуха, и феи, посланные Тартод, выронили камень. Тартод проиграла, последовало Божье наказание: ее замок рухнул. Краеугольный камень же из замка Фиртош с тех пор так и лежит на берегу реки; злобные феи просверлили в нем сквозное отверстие, чтобы можно было нести его, и местные жители зовут его Ликашкё[239].

По одной из легенд, услышанных в окрестностях Пожони, к роскошным застольям, устраиваемым феями в Чаллокёзе, допускались и местные жители. Они пользовались этим, чтобы вкусно поесть; так продолжалось до тех пор, пока на остров не занесло какого-то чужака с недоброй душой. Он накинулся на яства, наелся, что называется, от пуза, а потом тут же, у стола, решил справить нужду. После этого феи так рассердились на людей, что навсегда покинули остров, который с тех пор пришел в запустение, превратился в болото — и называли его уже не Золотой сад, а «Чалокёз»[240].

В Парциуме, на граничащей с Эрдеем территории — примерно от города Арад до поймы реки Береттё[241], — собиратели фольклора обнаружили множество легенд и поверий, в которых есть явное родство с фольклором Внутреннего Эрдея. То же можно сказать и о поверьях долины Шебеш-Кёрёша, согласно которым ущелье, через которое протекает река Шебеш-Кёрёш, в мифические, доисторические времена было царством фей. Одна из местных легенд рассказывает об основании, в эпоху династии Арпадов, церкви в селе Мадяркакуч[242]: согласно легенде, церковь эта — один из девяти местных храмов, возведенных феями за одну ночь.

Высящийся в ущелье Шебеш-Кёрёша Тюндервар[243] и сам по себе овеян целым комплексом легенд, который несколько поколений тому назад был, вероятно, еще богаче. Часть его составляют фольклорные описания цветника фей. Нужно отметить, что к феям Тюндервара люди относились неоднозначно: с одной стороны, их почитали, с другой — опасались, ибо случалось, что феи проявляли ничем не объяснимую жестокость.

Пожалуй, достаточно будет привести здесь один весьма своеобразный сюжет. По легенде, записанной коллективом собирателей под руководством Арнольда Ипои, местные жители каждую неделю должны были отправлять сидевшему в ревском[244] Тюндерваре могущественному королю фей[245] красивую девушку. Через неделю король, пресытившись девушкой, приказывал бросить ее в бездонное озеро или в реку, что протекала под стенами замка. Cам же король после каждой убитой девушки и каждого схваченного и убитого путника молодел на один год. Одна из девушек, которую собирались бросить в реку, обратилась к королю, умоляя не убивать ее, потому что она беременна, но после родов будет такой же красивой, как раньше; ей удалось убедить короля. По другой версии, девушка, когда ее сбросили со стены, успела ухватиться за бороду короля — и увлекла его с собой, тем самым избавив родной край от жестокой тирании. Замок же, Тюндервар, с той поры так и стоит пустой.

В местностях, где живут легенды о феях, сохранились и сказки о них. Примерами тут могут служить сказки, собранные Арнольдом Ипои в Чаллокёзе, секейфёльдские записи Балажа Орбана, дополненные сказками, собранными в XIX–XX веках, а также большое количество сказок, записанных в эрдейском Мезёшеге и в упомянутом выше Реве (долина Шебеш-Кёрёша), — в последнем много прекрасных историй об Илоне Тюндер рассказывал нам великолепный сказитель Шандор Геци Хегедюш. В известном едва ли не всей Европе сюжете типа Лебедушка и в его венгерских версиях (Argirus; Világszép asszony; Világhírű Szép Miklós) одним из главных персонажей также является фея, а точнее, Илона Тюндерсеп[246]; огромной популярности этого образа способствовала, кроме многочисленных лубочных вариантов, поэтическая пьеса-­сказка Чонгор и Тюнде Михая Вёрёшмарти.

По мере того как постепенно уходила, тускнела в народном сознании вера в фей, к XX веку на первый план выдвигается другое ее воплощение — красуля. Как пишет Ева Поч, «красуля… может рассматриваться как промежуточная ступень превращения феи в ведьму». Само название это представляет собой пример табуированного имени, в точном соответствии с румынским названием этого существа: iele (то есть: они). Показательно, что один из вариантов названия iele — frumoasa, frumoasele (красавица, красавицы). Уже Геза Рохейм указывал, что они, то есть iele, «во всем совпадают с красулей. В том месте, где они угощались и водили хороводы, остаются ложки, сито, куски пирога. У венгерской красули тоже есть травы, хлеб, калач, каша, и все это — растительные вещи. Важность данной детали в том, что все это — не единственное обстоятельство, в котором влашские iele и их балканские коллеги (вилы) совпадают с венгерской красулей».

Таким образом, речь действительно идет о феях, которые умеют и хотят вредить человеку. Это — красивые, но жестокие молодые женщины, которые танцами, сладким пением завлекают беспечного человека, подчиняют его своей воле, лишают сил; ночами они спутывают гривы лошадям и т. д. Обычно они собираются в стаи и летают с буйными ветрами по градам и весям. Хотя красуля — характерный фольклорный персонаж секеев и чанго, название это (со сходными характеристиками) можно встретить и у других венгерских субэтнических групп. Поверья и байки о гёчейских и орманшагских красулях типологически близки эрдейским; в Альфёльде же и в северных горных районах персонаж этот если и называется красулей, то скорее отсылает к той стадии, где она успела превратиться в ведьму.

И еще сказывали, давно, когда водяные мельницы были в Эгербеде и Радноте, ездили мы на мельницу. Из Тохата и из Дебре ездили мужики в Эгербедь, а которые из Бодона, стало быть, в Раднот. И как ехали они домой с мельницы, там много девок-фей плясало. [Возле воды, что ли?] Ну да. И как танцевали они, много их было, он и говорит… как здороваться-то по-ихнему? Мужики ехали с мельницы, двое. Поздоровались с ними, стало быть…

— Bun sara! (Добрый вечер!)

Это мужик говорит.

— Bun s fie inima! (И вам добрый!) — ему отвечают. — Куда и откуда?

— На мельнице мы были.

— Ну, — говорит, — тогда пускай даст вам Боженька муки поболе! Только, — говорит, — как домой приедешь, никому об этом не говори. — Вот так фея сказала.

Приехал мужик домой, ничего жене не сказал. Сколько муки смолол, а муки-то много надо, год прошел, а муки все равно много. Говорит однажды жена:

— Слышь-ка, что за муку ты привез, сколько ни расходуем, ее меньше не делается.

— Да ты не смотри, расходуй, сколько надо, уйдет мука.

Фея и красуля. © Дюла Немет

А мука все не уходит. Много лет уж прошло, и однажды говорит мужик жене:

— Слышь-ка, кого я встретил-то, когда с мельницы ехал. Плясали феи, стало быть, я их похвалил, а они так ответили: «S-i fie bun inima!» Но велели, чтоб я никому не рассказывал, с кем встретился. А тогда, говорит, мука у вас не кончится никогда. Я никому и не рассказывал, вот тебе сказал только.

Сказал он это, тут мука и кончилась. Вот, стало быть, какая сказка, вот как оно все было. Из Бодона на мельницу мужик ездил, с ним это и приключилось. Все ж таки правда это. А кто там был, то ли феи, то ли черти, я не знаю[247].

Волк. © Дюла Немет

Человек-волк. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

В фольклоре наших дней, в комплексе поверий об оборотнях самыми известными вновь становятся (во многом под влиянием массовой культуры) легенды о человеке-волке. Персонаж этот уходит корнями в античное прошлое; по свидетельству Геродота, в него верили еще скифы. В европейском фольклоре он получил распространение благодаря грекам (lykantropos); в венгерские народные верования он, с большой степенью вероятности, пришел от славян. Вера в человека-волка известна на всей северной территории распространения венгерского языка; одно из самых ранних упоминаний такого рода связано с селом Задорфалва (долина Сараз, недалеко от границы Торны), оно содержится в материалах судебного процесса о ведьмах (1723 год): местный житель был обвинен в том, что он может превращаться в волка. Словацкий историк первой половины XVIII века Матяш Бель[248] упоминает словацкое название этого существа (wlokodlak — влокодлак); сам он тоже считает, что явление это коренится в славянских народных верованиях Карпатского бассейна. К 1754 году относятся — теперь уже в комитатах Липто[249] и Ноград — протоколы еще одного дела о ведьмах, и в материалах дела имеются свидетельские показания, в которых (на основе данных, поступивших из Гёмёра[250]) утверждается, что некоторые тамошние пастухи являются оборотнями. Историю о человеке, превращающемся в волка, можно было прочитать в лубочном издании, напечатанном в 1798 году в Кашше[251]. В середине XIX века Арнольд Ипои сообщает заслуживающие внимания сведения от венгров, живущих в Хонте и Палоц­фёльде: «А где-то (оборотни) появляются под своеобразным именем фаркашколдуш[252]; так, узнал я о том, что в селении К-вар обнаглевшие волки зимой многих овец утащили, народ же утверждает упорно, что делает это не кто иной, как фаркашколдуши, а они, как считают в народе, суть обернувшиеся волками пастухи, в особенности же замученные барами подпаски, которые, умерши, подобно свирепым волкам хотят отплатить за свои обиды барам и отарам их и у которых силы и злости куда больше, чем у обыкновенных волков, а потому отару от них уберечь совсем не легко».

Однако настоящую известность этому персонажу принесло литературное произведение — стихотворение Михая Томпы[253] «Бородатый волк» (1846). Представляется, что на пространстве, где обитают венгерские поверья, у легенд об оборотнях самое излюбленное место — окрестности Путнока в Северной Венгрии и долина Сараз. Главным же вдохновителем этих легенд является тот каменистый холм, Пасторханяш, который и Томпа упомянул в своем стихотворении. В округе Абауй человека-волка называют — очевидно, под словацким влиянием — вирколак. По верованиям, существовавшим в XIX веке в районе Кашши, вирколак — это получеловек, полуволк, который ночами рыскает по дорогам, снедаемый жаждой человечьей крови. В изданной в том же комитате по случаю празднования тысячелетия Венгрии монографии приводится, в частности, местная легенда, в которой тоже говорится о кровожадной натуре человека-волка, — скорее всего, тут сказывается влияние восточнославянских поверий о вампирах. Как персонаж поверий человек-волк известен и у русинов в Галиции, и у словаков в Бюкке и в Гёмёре, и у немцев в Северной Венгрии и в Моравии; существуют и сказочные варианты с этим персонажем. У человека-волка есть различные местные названия: в Задунавье он часто зовется стайным волком, в Альфёльде — посланным волком, человековолком.

В Эрдее о людях, которые могут превращаться в волков, рассказывают главным образом в западных его частях, а также в граничащих с ним районах Парциума; объясняется это тем, что на остальной территории Эрдея этот образ был вытеснен более новыми, распространившимися под румынским влиянием легендами о прикуличе. В Эрдее человек-волк, как и в фольклоре Северной Венгрии, это некое двойственное существо, главная особенность которого — способность перевоплощаться в зверя, причем для этого нужно выбрать ночь новолуния и «прыгнуть через обруч», обратное же превращение возможно только магическим путем: если волк поест хлеба или если получит рану, то есть — через кровь.

Вот самая «обычная» картина превращения: человек, прервав работу в поле, ненадолго уходит куда-то, но перед уходом говорит жене, пусть не пугается, если в его отсутствие что-нибудь произойдет. И вскоре после этого, откуда ни возьмись, появляется волк (или собака) и, ощерив зубы, кидается на женщину. Лишь ценой неимоверных усилий ей удается отогнать зверя, который даже одежду успевает на ней разодрать. Через некоторое время возвращается муж, и она в слезах рассказывает, что ей пришлось пережить. Муж, слушая ее, хохочет, а бедная женщина с ужасом видит застрявшие у него в зубах цветные нитки от ее фартука и юбки. Поняв, что ее муж — человек-волк, она уходит от него.

Один из основных компонентов эрдейского фольклора, связанного с оборотнями, — легенды о прикуличе, который считается региональным вариантом вервольфа. Если в других частях Карпатского бассейна фольклорные верования данной группы говорят исключительно о превращении человека в волка, то к востоку от Коложвара[254] — под румынским влиянием — речь идет о собаке. Граница, разделяющая две культурные зоны, проходит немного к востоку от Кирайхаго: в венгерских селениях Калотасега в народных байках фигурируют оба варианта легенды, в то время как в (тяготеющих в культурном плане к Эрдею) населенных венграми микрорегионах Восточного Бихара[255] (Бародшаг, окрестности Беленеша[256]) человек, на котором лежит проклятие, превращается только в волка.

Хотя относящиеся сюда истории в численном плане заметно уступают сюжетам о ведьмах, тем не менее кажется несомненным, что в отдельных местностях Внутреннего Эрдея (Мезёшег, комитат Алшо-Фехер, долина Киш-Кюкюллё, Кирайфёльд[257]) легенды о прикуличе — вместе с байками о румынских попах — доминируют среди поверий о людях, обладающих сверхъестественными способностями. Такого рода легенды распространены (это совпадает с наблюдениями, сделанными Вилмошем Кесегом в Мезёшеге) и в Южном Эрдее. Почти везде, как только речь заходила о сохраняющих актуальность поверьях, люди рассказывали про какого-нибудь прикулича, жившего или живущего в их деревне или где-нибудь по соседству. Иногда в этой роли упоминались и женщины, но в подавляющем большинстве случаев это все же были мужчины — в основном те, кто в силу особенностей характера или по другим причинам вызывают у большинства отторжение. Причины могут носить культурный или языковый характер: не может не бросаться в глаза тот факт, что среди тех, кого относят к таким людям, много румын и цыган.

В эрдейских венгерских поверьях прикулич — оборотень, который время от времени превращается в собаку. По некоторым утверждениям, прикуличем становится ребенок, родившийся с хвостом или оставшийся некрещеным; но в большинстве случаев способность к превращению (как некая склонность или как навязчивая потребность, которая от воли человека не зависит) понимается скорее как болезнь или является следствием проклятия. Иногда оборотень нападает на людей, но чаще всего дерется с собаками; он бродит по деревне или в полях до тех пор, пока не увидит кровь или пока кто-нибудь «не пустит кровь» ему, — это условие, чтобы опять «обернуться» в человека.

В венгерской этнографической литературе первое упоминание прикулича мы обнаруживаем в «Венгерской мифологии» Арнольда Ипои; прикулича он описывает как вампироподобное существо, которое «ночами бродит по хуторам, где пьет кровь у домашней скотины, а потому и сам на вид красного цвета, народ же представляет его еще и с собачьим хвостом». Балаж Орбан слышал о нем у хетфалушских[258] чанго; он замечает: существа эти «преследуют только тех, кто ходит ночью и озирается боязливо». Антал Херманн в конце XIX века рисует уже более знакомый нам образ прикулича: ссылаясь на румынский материал, собранный в комитате Себен[259], он пишет: прикулич — это человек, который «по желанию в любое время может превратиться в человека и снова в зверя» — волка или собаку. Фридрих Мюллер, обследовав три кирайфёльдских селения, в которых живут немцы и румыны, записал несколько историй о прикуличе. В материалах же, собранных Кароем Берде в Надьэнеде в 1870–1920 годах, легенды о прикуличе подаются уже как венгерский фольклор: «Прикулич — что-то вроде “стриги”[260], получеловек, полузверь, то есть такое существо, которое — если перепрыгнет через колодезь — из человека может стать зверем, из зверя — человеком». Наконец, необходимо процитировать Иштвана Лазара, который, характеризуя легенды о прикуличе в том виде, как они выглядели сто лет назад в комитате Алшо-Фехер, рисует следующую обобщающую, наглядную картину:

Если злой дух превратит человека в черную собаку, кошку или свинью, имя его будет пиркулич или прикулич (влашское слово славянского происхождения = адское отродье). Это человек, которого угораздило родиться под несчастной звездой, который одержим злыми духами; обычно он бледен, изможден, словно чахоточный, — и может в любую минуту превратиться в зверя. В такой момент он делает три кувырка, и превращение свершилось; если он хочет снова обрести человечий облик, то должен трижды кувыркнуться назад. Прикулич имеет обыкновение набрасываться на человека ли, на зверя ли, если тот стоит у него на пути; его можно ударить, и тогда он, изрыгая угрозы, убежит, убить же его невозможно. Если темной ночью в деревне ты слышишь вдруг отчаянный собачий лай (такое бывает, когда в деревню забредет чужая собака, или лиса, или волк), люди говорят, это прикулич колобродит, и не выходят из дому.

Судя хотя бы по этому тексту, за минувшие сто лет представления о прикуличе практически не изменились; сейчас, на рубеже тысячелетий, мы не наблюдаем существенных сдвигов ни в плане эмоциональной окраски этого образа, ни в отношении распространенности данного поверья. Лишь два момента меняются, становясь более определенными: во-первых, человек превращается в собаку и только в собаку; во-вторых, уточняется описание того, что делает, как ведет себя человек, пока находится в облике собаки и пока не увидит каким-либо образом кровь. Особое напряжение, особую динамику этим легендам придает многообразие рассказов о том, что переживает обычный человек при встрече с прикуличем: едва ли не каждый наш собеседник слышал о таких встречах и имеет о них свое мнение. Особенно если речь заходит о прикуличе, не просто устраивающем переполох среди деревенских собак, но нападающем и на людей — то ли из потребности увидеть кровь, то ли по другой какой-либо причине, например из мести. Желание добавить поверьям о прикуличе актуальности проявляется даже применительно к одному из главных мотивов этого корпуса легенд (обрывки одежды, остающиеся в зубах у прикулича после того, как он снова обернется человеком), — этот мотив, то есть разоблачающие прикулича нитки или клочья материи в зубах, по нашим наблюдениям, известен практически на всем пространстве хождения данного сюжета.

Вышла одна девка замуж, шибко богатая девка, за парня, совсем бедного. Пошли они в поле работать. Баушка мне это, стал быть, рассказывала. И тут вдруг чует парень, что плохо ему, нашло на него что-то, чует, что собакой оборачивается. «Как так, собакой, чего ты говоришь-то?» — «А вот так, внучок, болезнь у него такая была, бесы да нечистая сила им завладела, вот и стал он такой». Пошли Юан с Флорикой в поле копать. И тут он говорит:

— Слышь-ка, Флорика, коли увидишь, собака бросается на тебя, ты ее вилами! А то ведь покусает, или не знаю что.

Идут они, муж отстал куда-то. Добралась она к полю, и тут видит, огромный пес, и кидается прямо на нее. Что делать, Господи? Схватила девка вилы, тычет в собаку, а та все равно не отступает. Тут румыны у нас, знаешь, в таких пестрых юбках ходят. Пес лоскут от юбки у нее оторвал, а как оторвал, да она еще вилами машет, пес и убежал… Она оклемалась немного, тут и муж вернулся, и к Флорике: давай, мол, копать. Вечером вернулись домой, свекровь подала ужин, и все такое. Сели они с Юаном за стол, а она на него все смотрит и смотрит. И увидела, что во рту у него, в зубах, нитка цветная, как у нее на разорванной юбке. Ничего не сказала она Юану, просто собралась и ушла домой. А отцу с матерью сказала:

— Не пойду я больше туда, потому что Юан — прикулич![261]

Человек-волк. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Ведьма. © Дюла Немет

Ведьма. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Ведьма — одна из центральных фигур венгерского фольклора; относительно часто встречается она и в сказках, являясь там эпизодическим персонажем. Судя по старотурецкому происхождению ее имени[262], в поверьях венгров, осваивавших новую родину, было некое демоническое существо женского пола, насылающее на воинов наваждение сексуального характера, не дающее им спокойно спать. Упоминавшиеся в средневековых источниках (свод законов короля Кальмана и др.) понятия striga, malefica не могут рассматриваться однозначно как предшествующие варианты современного образа ведьмы (если striga означало демоническое существо, принимающее птичий облик и мучающее человека во сне, то malefica — это скорее колдунья, которая делает людям гадости с помощью магии).

Корпус современных верований, связанных с ведьмами, сложился, как можно предполагать, постепенно, в течение первых столетий Нового времени (XV–XVIII века), интегрируя в себе какие-то свойства других фантастических существ, обладающих сверхъестественными способностями, а также отдельные представления о ведьмах, свойственные немцам и западным славянам, живущим по соседству с венграми. В широком распространении однозначно негативного образа ведьмы определяющую роль сыграли, конечно же, многочисленные (со второй половины XVI века захватившие и территории с венгерским населением) судебные процессы над ведьмами, создавшие соответственный общественный контекст и оказавшие решающее влияние на умы.

Таким образом, уже почти пятьсот лет ведьма — это, можно с уверенностью сказать, такой негативный персонаж поверий, который представляет собой своеобразный двойственный образ: прежде всего это живущая в деревне или в небольшом городе (мезёвароше[263]) женщина, настроенная к людям враждебно и обладающая достаточными магическими знаниями и сверхъестественными способностями, чтобы реализовать свою враждебность в конкретных действиях; а иногда она — демоническое существо, насылающее наваждение и умеющее превращаться в животных. В начальный период Нового времени в Западной, да и в Восточной Европе вновь и вновь происходили вспышки паники и гонений на ведьм, когда население какой-нибудь деревни или даже города готово было приписывать едва ли не все свои несчастья и неурядицы какой-нибудь живущей среди них женщине (чаще всего — именно женщине), отводя ей роль козла отпущения, обрекая ее на участь изгоя или устраивая над ней суд, который вполне мог завершиться публичной казнью (сжиганием на костре). Как свидетельствуют исторические и этнографические источники, обвинения в ведьмовстве во многих случаях были отягощены сложными привходящими социокультурными моментами: чаще всего в ведьмовстве обвиняли тех, кто находился, по тем или иным причинам, на периферии местного общества; случалось, однако, что поводом к подобным обвинениям служил как раз факт стремительного подъема человека по иерархической лестнице и быстрого обогащения.

Корпус венгерских текстов, связанных с ведьмами, в основном состоит из записей XIX и XX веков, но составной частью входит в него и состоящий из нескольких тысяч папок материал судебных процессов раннего Нового времени, тексты которых в большинстве случаев как бы подготавливают нас к восприятию легенд и поверий, записанных собирателями фольклора современной эпохи. Ведь и обвинения, и свидетельские показания, которые звучали на этих процессах, достоверно отражают верования, в те времена владевшие умами местных сообществ, так что, скажем, какое-нибудь обвинение в порче или сглазе — это не что иное, как (пользуясь современными терминами фольклористики) изложение непосредственных впечатлений о том или ином событии, меморат. Причем, как свидетельствуют современные собиратели фольклора, еще несколько десятилетий тому назад, особенно в каких-нибудь глухих уголках или в местностях с сохранившейся архаической культурой, обвинения в ведьмовстве и страх порчи, которую можно ждать от ведьм, по-прежнему являлись частью повседневной жизни, в определенной степени функционируя как своего рода клапан для выхода социального напряжения, как способ решения личных проблем.

Исследователь фольклора Тамаш Кёрнер, кажется, первым обратил внимание на то, что уникальная особенность венгерских народных верований — в общеевропейском контексте — заключается в том, что в них необычно высока (более 50 % по стране) доля историй о людях, располагающих сверхъестественными способностями и знаниями. Причем в большинстве своем эти истории повествуют именно о деятельности ведьм (точнее, конечно, сказать, тех, кого считали ведьмами); в высшей степени показательно, что данное замечание относится к венгероязычной территории в целом. Интересно, что даже в эрдейском фольклоре, где имеется немало других фантастических существ, враждебно или амбивалентно относящихся к человеку, почти 60 % сюжетов о существах, обладающих магической силой, составляют сюжеты о ведьмах.

Убедительным показателем того, какое место занимает в венгерском фольклоре корпус материалов, связанных с ведьмами, может служить тематическое и типологическое богатство этого корпуса. В нем насчитывается несколько сотен типов и множество подтипов сюжетов, подробно характеризовать которые здесь, ввиду ограниченности объема, нет возможности. Нарративная палитра этих материалов включает почти дюжину больших тематических групп, каждая из которых сама по себе — целый фольклорный универсум. Много сюжетов посвящено вопросу о том, откуда берутся ведьмы. В восточной части венгерской языковой территории популярна апокрифическая история, согласно которой свои знания ведьмы получили от самого Иисуса Христа — в награду за то, что пожалели его (правда, ценой этого дара стала утрата ими надежды на потустороннее блаженство). Часто встречается в сюжетах рассказ о том, как ведьмы обретают свое умение: овладеть магическими знаниями можно, лишь совершив определенные ритуалы и выдержав определенные испытания; однако есть много фольклорных текстов, согласно которым это знание можно унаследовать — или получить, подержав умирающую ведьму за руку.

Поскольку ведьмы могут превращаться в животных, многие сюжеты отражают различные варианты такого перевоплощения. Чаще всего ведьмы отправляются в свои ночные походы в облике собаки, кошки, лягушки; в венгерском фольклоре нередко встречается и превращение ведьмы в колесо. К магическим способностям ведьмы относится и ее умение летать: на помеле, на пенькотрепалке, на чем угодно, а также с помощью каких-нибудь волшебных средств (например, «летучей мази») или особых заклинаний («Гоп-гоп, куда хочу, туда лечу!»). Как сообщается в фольклорных текстах, собранных в XX–XXI веках, больше всего ведьмы любят вредить людям, наводя порчу на домашних животных, магическими наговорами лишая соседских коров молока; противостоять этому можно, тоже прибегнув к магии (например, в день святого Георгия прикрепив на ворота веточку шиповника) или, после совершенного злодеяния, предприняв ответную магическую акцию (символическое сжигание ведьмы на костре, наказание кнутом и т. п.), ну, или попросив помощи у умудренного жизнью человека, колдуна, умеющего снимать порчу. Такие вещи, как наведение порчи на людей, навлечение болезней — все то, что являлось главным пунктом обвинения в ведьмовских процессах раннего Нового времени, — в современных фольклорных коллекциях встречаются значительно реже, тем не менее они все еще занимают определенное место — например, как орудие мести.

Еще один любопытный раздел в фольклорных текстах о ведьмах — рассказы о способах распознавания ведьм. С этим в значительной степени связано известное по всему Карпатскому бассейну поверье о «скамейке Луци»: смельчак, который соорудит такую скамейку и сядет на нее во время рождественского богослужения, сможет увидеть, кто у них в деревне ведьмы (те, кто сидит спиной к алтарю, кто, входя в церковь, наклоняет и поворачивает голову, чтобы не стукнуться рогами о притолоку).

Не менее широко распространен сюжет о том, как мужик ведьму подковал (ведьма по ночам принимала облик лошади, и деревенский кузнец смог поймать и подковать ее, — днем она появилась с подковами на руках, тем самым выдав себя). Истории о тварях, которые играют роль ведьминых помощников (черная кошка, лягушка с красным бантиком), также известны довольно широко, особенно в восточных районах проживания венгров. На поверья, касающиеся ведьм, во многих отношениях повлияли церковные демонологические учения, которые часто всплывают на поверхность в материалах ведьмовских процессов; иногда, по какому-либо случаю, с этими учениями знакомили свою паству и сами священники, тем самым способствуя более четкому формированию поверья в простонародной среде. Примерами тут могут служить такие сюжеты, как заключение договора с дьяволом или как сексуальные контакты с Сатаной (правда, в венгерских верованиях подобные сюжеты встречаются очень редко), а также тема ведьминых суббот (шабашей), которая, вобрав в себя некоторые другие бродячие сюжеты, стала одним из самых красочных компонентов венгерского фольклора. Народные байки о ведьминых забавах иной раз разрастаются едва ли не в целые новеллы. В венгерском фольклоре утвердилось несколько географических пунктов, которые известны как излюбленные места ведьминых шабашей; из них подлинно всевенгерской славой пользуются два места: гора святого Геллерта в Буде и Лысая гора в Токае.

По общему мнению, ведьма как прислужница и союзница сверхъестественных сил не может рассчитывать на загробное блаженство. Злодеяния, совершенные ею при жизни, вред, который она принесла людям, обрекают ее на тяжелую, мучительную смерть; умереть она может лишь при условии, что кто-нибудь (чаще всего кто-то из членов семьи) примет от нее ее магические знания. К умирающей ведьме и к ее гробу являются всякие нечистые звери; знаком ее пагубной греховности становится и ненастье, которое разражается во время ее похорон. Чтобы помешать ей приходить к людям с того света, ведьму хоронят лицом вниз; если это не помогает, то, выкопав труп, вонзают ей в сердце заостренный кол (ср. поверья о вампирах), — лишь такая мера способна положить конец ее вредоносной деятельности.

Венгерские народные сказки изображают ведьму исключительно как злобную старуху, обладающую нечеловеческой силой. Образ ее часто сливается с образом бабы — железный нос[264], как это произошло в том получившем широкое распространение сюжете, который вошел в венгерский фольклор под влиянием сказки «Гензель и Гретель» из коллекции братьев Гримм. В народных сказках ведьма, которая иногда является женой короля или мачехой героини, владея сверхъестественными способностями, воздвигает перед положительными героями препятствия в достижении их цели, старается уничтожить их, но каждый раз терпит неудачу и получает заслуженное наказание (ее привязывают к лошадиному хвосту или сжигают).

Ведьма. Гравюра. © Иштван П. Сатмари

На святого Георгия собрались ведьмы в доме одном в деревне, застолье стали готовить и что там еще, не знаю. А бабы-то наши в деревне говорили, что нельзя дите одно в доме оставлять, потому что ведьмы украдут. Ну, а тут женушке молоденькой любопытно стало, захотелось пойти посмотреть, что там Пишта и другие делают, как веселятся, не знаю что еще, и оставила она дите одного. Вернулась домой, а ребеночка-то нет. Тогда поднялись парни молодые: «Пошли искать!» Подошли они к той деревне поближе. Там уже кричат, поют, факелы жгут, а дите до тех пор бросали одна другой, пока не умерло дите. Ну, тогда надо нести домой. А кто понесет? Тогда сказали они деревенским:

— Жужка, Пенджи, Шари, Йолан, несите дите в кроватку, туда, откуда взяли!

Ну, взялась одна бабенка, что она отнесет. А как его отнести-то? Через трубу, стало быть, чтобы в хату попасть. Ну, бабенка эта, как отнесла дите, поскорей положила и бежать, а дверь захлопнулась. И остался в двери лоскут от юбки ее. Оторвался он, стало быть, вот так все и узнали, кто у них в деревне ведьма и кто на святого Георгия дите унес[265].

Ведьма. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Духовидцы. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Согласно венгерским народным верованиям, есть люди, которые обладают сверхъестественной способностью видеть прошлое, будущее, что-то, находящееся очень далеко, что-то, скрытое покровом тайны. Если дело касается кладоискательства, то носителем необычных способностей считается седьмой ребенок; различными видами магической деятельности занимаются ясновидцы, провидцы, предсказатели. К этой группе относятся (хотя существенно отличаются от перечисленных выше обладателей феноменальных способностей) и духовидцы, то есть те, кто является посредником в одной, специфической части коммуникации со сверхъестественным, видя усопших и вступая с ними в контакт. Способность эта чаще всего дается человеку от рождения.

В прежние времена практика общения с мертвыми играла, как можно предполагать, куда более значительную роль в жизни людей: в каждой местности было по одному, по два таких человека, и к ним даже из дальних поселений приходили родственники усопшего узнать, как он, что он, и передать ему какое-то сообщение. Ко второй половине XX века обычай приходить к такому «посреднику» сохранился лишь на некоторых окраинных территориях (Палоцфёльд, Секейфёльд, Молдова), там, где живут в основном католики и где в отправлении религиозных обрядов сохранилось много архаических черт.

В Северной Венгрии, а также за границами страны, в местах компактного проживания венгров, еще и в XX веке можно было найти авторитетных специалистов по общению с усопшими, медиумов, которых упоминали в основном по месту их обитания (Бодонь, Дорманд, Эгербакта, Мишкольц, Путнок, Кёртвейеш). Из них особенной известностью пользовалась духовидица из Путнока, Йолан Вечеи, очерк о которой даже попал в СМИ; у палоцев Альфёльда, в селении Чепа, славился праведник Михай Месарош (Мишка Духовидец), чья сакральная аура сочеталась со славой медиума, умеющего общаться с загробным миром. В середине XX века довольно много подобных «визионеров» было на восточной окраине венгерской языковой территории, среди молдавских чанго, — из них заслуживают упоминания клежский[266] и покольпатакский[267] духовидец Михай Бетег и, на данный момент еще живая, «святая девица» Илона Яно (село Леспед[268]), слухи вокруг которых разрослись в целые комплексы легенд. Илона Яно — как последняя молдавская представительница духовидческой «профессии» — во многих отношениях воплощает специфический тип медиума: в своих видениях она путешествует по загробному миру, сообщая сведения о судьбе умерших и предлагая какие-то меры для смягчения их страданий, для обретения ими душевного покоя.

Рассказы о духовидцах содержат в себе, помимо прочего, сведения о способах проникновения в загробный мир, о сообщениях, передаваемых и получаемых от загробных «респондентов», а также поучительные моменты, которые вытекают из амбивалентных случаев контакта между «медиумом» и его потусторонней клиентурой. Архаический слой медиаторских техник духовидца представлен приемами «утаивания», которое чаще всего является и средством обретения сверхъестественных способностей. Так, духовидец из Дердё свою прирожденную способность стал переводить в практику потому, что постоянно видел (во сне) духовные сущности, которые настоятельно требовали, чтобы он всем, что слышит от них, делился со своими близкими. Кёртвейешская же духовидица, которая много времени проводила на кладбище («навещала усопших»), сама приходила к соседям по деревне, чтобы передать им послания от их умерших родственников.

Что касается посланий, которые покойники передают живым через посредников, то в них много общего с рассказами о мертвецах, приходящих к близким из загробного мира (они требуют, чтобы по ним меньше плакали, потому что они и так «лежат в воде»; сообщают, где находится тайник со спрятанными ими деньгами; просят осуществить какие-то обряды ради спасения их души и т. д.). Многие истории повествуют о духовидцах, которые с одинаковым успехом могут сообщить родным и о живых, и о мертвых родственниках (например, жив ли еще ушедший на фронт или попавший в плен сын или муж). Собранные у секеев и чанго фольклорные записи свидетельствуют о том, что духовидец может предсказать судьбу обратившегося к нему человека, предупредит о скорой смерти, даже сообщит точную дату кончины. Популярен в северных частях венгероязычной территории, но известен и на востоке такой момент: духовидец заранее знает, что хочет услышать от него человек, который к нему явился, и даже называет пришедшего по имени. Вариантом такой ситуации можно считать ту, почти анекдотическую историю, когда женщина-духовидица знала, что говорили о ней направляющиеся к ней люди, а потому не приняла их, даже со двора своего прогнала, поскольку они в разговоре между собой выразили сомнение в ее способностях и вообще непочтительно о ней отзывались, а может, просто жалели приготовленный для нее подарок и плату за визит.

Собрались мы к духовидице ехать, но перед этим я должна была пойти на кладбище, подойти к могиле мужа и сказать: «Пойдем со мной!» Потом вернулись мы, сели на автобус, и я опять должна была сказать: «Пойдем со мной!» На поезд сели: «Пойдем со мной!» Пока до Путнока добрались, мне все время надо было говорить: «Пойдем со мной!» Вслух, но не громко, а так, вроде бормочу что-то себе под нос. Откуда свекор это знал, понятия не имею, но это он мне сказал, что так надо делать. Мы со свекром к духовидице поехали.

Приехали мы в Путнок. Ее дома не было, потом она пришла и приняла нас. Приняла, повела в темную комнату, усадила, потом взяла распятие, погладила его пальцами, что-то пошептала, потом говорит нам: надо немного подождать, потому что покойник плачет. Говорит: «Чуть-чуть обождем, рядом с ним там старик один, и еще старуха, и еще маленькая девочка, они его утешают, они там с ним вместе». Были это его дедушка и бабушка, а еще у свекра моего сестренка была, она маленькой умерла. Вот они и были рядом. Откуда это духовидица узнала, ума не приложу. Может, по нашим лицам узнала… Потом она сказала, почему муж плачет: голова у него пробита, и мозг поврежден, и рукав оторван. И еще она сказала, что поезд остановился прямо в поле, и муж вроде вышел, а поезд вдруг тронулся, и чем-то мужа ударило, пробило ему голову.

Духовидцы. Компьютерная графика. © Дюла Немет

С первым мужем моим это случилось. Нашли его мертвым возле железной дороги. Не могли мы понять, что с ним такое могло приключиться. Вот свекор и сказал, что к духовидице надо поехать. Вдруг она скажет. К ней и другие ездили, много кто[269].

У мужика одного сын помер. Пошел он к духовидице: хочет с сыном поговорить, пускай она его вызовет. Она говорит:

— Не надо этого делать, потому что не сможете вы этого вынести. Сильно испугаетесь!

— Ничего, ничего, вызывайте! — говорит он. Потому что очень хотел сына увидеть.

И что вы думаете: вызвала она сына. Люди рассказывают: мужик тот вскрикнул — и помер. Увидел он сына. Это я в больнице лежала, бабы там рассказывали[270].

Талтош. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Этот наделенный сверхъестествен­ными способностями человек[271] — один из самых известных персонажей венгерских народных верований, он часто упоминается в этнографической литературе. Некоторые элементы в комплексе фольклорных представлений, связанных с его фигурой, относятся к специфике венгерского этноса; рассматривая их в контексте евроазиатских аналогий, мы приходим к выводу, что они представляют собой не что иное, как остатки дохристианских (языческих) верований, пережитки шаманизма.

Первым привлек внимание к шаманистическим аспектам фигуры талтоша Геза Рохейм. А Вильмош Диосеги и Иштван Пал Демень в своих работах, проанализировав свежий фольклорный материал и выявив содержащиеся в нем восточные параллели, убедительно доказали связь этих представлений с Востоком.

Специализирующийся на магических практиках человек, называемый талтошем, фигурирует и в некоторых альфёльдских ведьмовских процессах XVIII века. Судя по сохранившимся судебным протоколам, этих людей считали способными прежде всего к целительству, к вымаливанию у небес нужной погоды и к поиску кладов; часто их услугами пользовались для того, чтобы сопротивляться ведьмам, например, снимать порчу. Из-за амбивалентного отношения к ним талтоши и сами порой оказывались на скамье подсудимых; впрочем, их, как правило, оправдывали — или выносили им мягкий приговор.

Однако рассказы о талтошах показывают нам иную картину, на несколько порядков более богатую, более яркую, чем то, что можно узнать о них из ведьмовских процессов. Хотя фольклорные тексты, представляющиеся с точки зрения традиции вполне органичными, сохранились и в отдельных районах Задунавья, все же «исконными» территориями, породившими предания о талтошах, следует считать срединные (главным образом относящиеся к Затисью) части Альфёльда. Прежде всего благодаря материалам, собранным Шандором Сючем в Шаррете и в Хортобади, и вышли на поверхность в середине XX века те невероятные, едва ли не курьезные фольклорные тексты, которые составляют часть корпуса связанных с этим феноменом поверий.

Основные отличительные признаки талтоша — то, что он рождается неким необычным образом (например, в пузыре) или с лишним зубом, с двойным рядом зубов, с шестью пальцами, с гривой на спине; уже в детстве он выделяется нестандартным поведением (до шестилетнего возраста сосет материнскую грудь, отличается необычной силой, замкнут). Если родители не позаботятся о том, чтобы его странности оставались в тайне, он умрет — или станет, так сказать, всего лишь полуталтошем. Часто в сюжетах присутствует такой момент: семилетнего, его похищают другие талтоши, и лишь спустя годы он неожиданно возвращается домой, причем уже обладая сверхъестественными способностями (о том, что происходило с ним за те годы, пока он находился неведомо где, фольклорные тексты умалчивают). По другим вариантам легенд, он исчезает на несколько (на три или на семь) дней — и именно в это время обретает магические знания; в шарретской версии об этом сообщается так: за знаниями он влезает на гигантское дерево (макушкой достающее до небес, или мировое древо), в девяти ветвях которого светят Солнце и Луна.

Несмотря на всю уникальность мифов о талтошах, им присуща определенная гетерогенность: многие свои элементы за последние два-три столетия они переняли, адаптировав их, из других фольклорных традиций. Больше всего такого рода элементов — причем очень характерных элементов — связывает их с мифологемой о чернокнижнике (ест только яйца и пьет только молоко, странствует по свету, вызывает дождь или вёдро); сегодня уже трудно судить, принадлежала ли, скажем, способность находить клады к исконным моментам легенд о талтошах или тоже была заимствована. Во всяком случае, в относительно свежих (записанных в XX веке) фольклорных текстах этот момент — самый, пожалуй, живой компонент фольклорной традиции, — недаром в этих текстах часто упоминаются как талтоши герои разного рода местных легенд.

Одним из центральных по значению моментов в мифологеме следует считать рассказ о турнире талтошей. Согласно этой традиции, они время от времени встречаются, чтобы выяснить, кто из них сильнее (то есть они как бы «не могут ужиться» друг с другом); побежденный исчезает или утрачивает свою магическую силу. Стороны в этом космическом поединке сталкиваются друг с другом в виде языков пламени разного цвета или в образе быков: черного и белого или рыжего и белого. Местный талтош часто одерживает победу только благодаря своим помощникам (заранее зная о поединке и зная, с кем ему предстоит сразиться, он просит своих друзей, чтобы те еще до встречи нашли способ ослабить чужого быка, устроить ему какой-нибудь подвох). В записи Лайоша Калманя, сделанной им добрую сотню лет назад, читаем:

В Чанадапатфалве талтош перед поединком сказал хозяину своему: «Из тучи той явится бык, и если окажется он сильнее меня, то вы, барин, будьте так любезны, помогите мне». И стал он тоже быком, и сошлись два быка в битве. И когда увидели, что он (их талтош) не может одолеть чужого, то окружили сильного быка, стали бить его и колоть вилами железными, лопатами, кто чем мог. И исчез сильный бык, а тот, кто слабее, опять стал человеком. (Тогда сказал талтош:) «Слава Богу! Теперь я свободен!»

В исторических сказаниях многие исторические персонажи являются детьми талтошей или обладают способностями талтошей. В эпоху турецкого владычества таких героев в местном фольклоре было много, порой талтошами объявляются и сами исторические личности (король Иштван Святой, король Бела IV, Петефи). Некоторых альфёльдских праведников и целителей их окружение также считало талтошами.

Согласно одному сказанию, записанному в долине Фекете-Кёрёша[272], крепость Белавар в Варашфенеше[273] построена девами-талтошами; в секейфёльдском фольклоре сказано, что в третьей мировой войне смертоубийство остановит юноша-талтош.

Реальных людей, которые не только считались талтошами, но и действительно работали в этом амплуа, совершая магические действия, на рубеже XX и XXI веков помнили уже только в некоторых районах Эрдея да в Молдове. Молдавских талтошей, если судить по записанным там фольклорным текстам, часто отождествляли с ясновидцами, приписывая им важную общественную роль. В эрдейском фольклоре образ талтоша, особенно у секеев и у чанго, кардинально отличается от того, что сложился к западу от Кирайхаго[274]. Таких татошей, правда, на сегодняшний день в Эрдее практически уже нет, но правильнее было бы сказать, что в такой форме, как к западу от Кирайхаго, их тут никогда и не было. Само понятие, однако, известно и существует до сих пор, — с тем немаловажным уточнением, что под ним имеются в виду исключительно люди, обладающие способностью видеть будущее, то есть даром предсказателей.

Особенно богат легендами о знаменитых талтошах, чьи имена и пророчества до сих пор хранит народная память, секейфёльдский фольклор. Некоторые из этих славных чудодеев окружены почти мифическим ореолом, как, например, часто упоминаемая в Дердё, совершившая немало подвигов в борьбе против татарских набегов[275] Бакаине, или корондский, а также фенёкутский[276] Йожи Хорокай, или Бенце Уз, который благодаря роману Йожефа Нирё[277] получил широкую известность, особенно в Чике[278], Касоне[279] и Димеше. Балаж Орбан примерно в таком же духе пишет об одном современнике Бенце Уза, праведнике, которого называли «касонским провидцем».

В димешских долинах людям известно немало талтошей, так сказать, местного значения; и тем не менее ранг и патина, которые придают этому слову достойное звучание, по-настоящему относятся лишь к одному из них: к Бенце Узу. Фигура этого почти мифического героя тонет в тумане прошлого; невозможно даже с полной уверенностью сказать, существовал ли когда-нибудь в этой местности человек с таким именем. Легенды относят его жизнь в упомянутых местах и его легендарные свершения к временам по крайней мере двухсотлетней давности. В Чике и в Чиноде утверждают, что Бенце Уз жил в долине реки Уз; кроме литературной разработки этого образа Йожефом Нирё и упоминания о нем у Балажа Орбана, широкой известности этого необычного человека и появлению вокруг его имени новых и новых легенд немало способствовало то обстоятельство, что в 1930-х годах его предсказания печатались в эрдейском католическом календаре. Самые архаичные элементы его образа сохранились — это касается и многих других вещей — в Димеше. В текстах связанных с ним преданий упоминается и его вещий конь, точнее оставленный копытом коня след в каменной глыбе; но все же главное, конечно, это его предсказания, которые в основном говорят о грядущих природных катаклизмах и о невиданно жестоких, кровавых войнах.

Ведьма. © Дюла Немет

Как показывают и некоторые калотасегские примеры, мифологема, связанная с талтошами, не ограничивается местами проживания секеев и чанго: в Мезёшеге собиратели фольклора обнаружили, что народ здесь тоже помнит по крайней мере трех прославленных в свое время предсказателей. Хотя данные эти относятся к XX веку, некую мифическую ауру сообщает этим предсказателям тот факт, что никто не может вспомнить их имен. Наиболее, пожалуй, заслуживают интереса предания, связанные с фигурой «воскресшей» из мнимых покойников, «затаившейся» Фехер бабы (Белой бабы) из Сентмате[280]. Эта действительно существовавшая героиня легенд (по сведениям, сохранившимся в Сентмате, ее звали Маришко Верешш Куташне) предсказывала будущее, как и ее секейфёльдские коллеги, однако фольклорные тексты, касающиеся ее личности, гораздо полнее и выходят за пределы указанного амплуа, сообщая ей, в сущности, ауру святой. Как рассказывают в деревнях Северного Мезёшега, она всегда ходила в белом (поэтому она — Белая баба); к ее гробу, выставленному в церкви, слетели два белых голубя, в знак того, что ей нужно открыть лицо; она ожила, после чего, куда бы она ни шла, эти два голубя сидели у нее на плечах; родившемуся ребенку она предсказывала его судьбу, предсказала она и дату собственной кончины.

Талтоши были. Тут у нас был старик столетний, он много чего предсказывал. Говорят, это он предсказал птиц железных. Железные птицы будут летать по воздуху. И будут такие кони, которые землю вздыбят. Много-много всего предсказывал старик этот. И про погоду, и про конец света. Когда конец света придет, будут в небе знамения, и будут природные катастрофы. А звали его — Бенце Уз. Здесь он жил, в Димешах. И сказал он тогда: тысяча закончится, а другая тысяча закончиться не успеет. Ну, а кто его знает, это же знать нельзя[281].

Талтош. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Чернокнижник. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

В венгерских народных верованиях чернокнижник — это человек, обладающий сверхъестественными знаниями и способностями. В середине XX века чернокнижники во многих местностях еще су­ществовали и функционировали как живые люди, однако к концу века представления о них в народной культуре ощутимо по­блекли. Исключительно популярным этот образ был в задунайской и северной частях Карпатского бассейна, в восточном же сегменте венгерского языкового пространства встречался и встречается редко, а в Альфёльде в значительной мере смешивается, сливается с поверьями о талтошах, причем поверья эти перенимают у чернокнижников, например, такую функцию, как демон непогоды. Первое упоминание чернокнижника найдено в составленном в 1514−1519 годах Кодексе Корнидеса (Cornides-kódex), причем в форме garabonchas, — слово это происходит от греческого слова nekromanteia (вызывание духов), которое попало в венгерский язык через латинский, а точнее, через итальянский язык.

Названия подобного человека бытуют и у соседних народов: немецкое Fahrende Schüler, словенское cernošolec, хорватское crna školar, словацкое černokažník, польское и русинское planetnicy и planétnyky, румынское olomonar; почти везде этому персонажу приписывается приобретенная в школе черной магии способность управлять погодой. Как это явствует из многих названий, на формирование данного поверья оказали влияние нарративные традиции, связанные со средневековыми бродячими школярами-грамотеями (ваганты, голиарды).

Венгерский чернокнижник (гарабонциаш), таким образом, во всех отношениях является частью европейского фольклора. Сама мифологема эта почти на 100 % выросла из тех же мотивов, из тех же историй, которые в качестве бродячих сюжетов были известны у других народов Европейского континента. Если мы все же ощущаем ее как мифологему специфически венгерскую, то главная причина этого — общевенгерская распространенность и, достойное всяческого внимания и с эстетической точки зрения, яркое наследие народной поэзии.

Один из определяющих элементов в поверьях, связанных с чернокнижниками, — это способ получения тех знаний, на которых основывается их могущество. Предрасположенность человека к поприщу чернокнижника проявляется уже в том, что он, подобно талтошам (и подобно другим людям, которым суждено проявить себя на стезе мага), рождается сразу с зубами, а спустя какое-то время (в возрасте семи или двенадцати лет) исчезает из дому, чтобы где-то на чужбине (в университете, в академии) учиться черной магии, искусству колдовства. Семилетнее обучение в школе, упоминаемое в эрдейских фольклорных текстах, — значимый мотив и в историях об одержимых бесом попах. Общим для обоих комплексов поверий является и то, что магию в этих школах преподает «профессор», обладающий качествами демона, или некая «духовная рука», которая появляется прямо из стены; по завершении курса у «профессора» остается — в качестве платы за обучение — душа одного из студентов. Говоря об этих двух темах, нельзя не упомянуть и сюжет об утраченной тени, который в секейском фольклоре (Удвархейсек) стал частью фольклорной традиции, рассказывающей о многих известных священниках, поплатившихся тенью за причастность к магии.

В Южном Эрдее нам рассказывали о чернокнижнике, который учился ни много ни мало в «бесовской школе»; в Калотасеге — о другом чернокнижнике, который воспитывался у змеиного короля. Довольно широко распространен и сюжет о том, как предприимчивый молодой человек, решивший стать чернокнижником, пройдя трудные испытания, обзаводится магическими способностями. Часто встречается такой поворот сюжета: исключенный из школы (университета) ученик (студент) становится бродягой и превращается в чернокнижника, — подобно многим попам-румынам, которых выгнали из православных теологических семинарий.

На формирование корпуса поверий о чернокнижнике, можно с уверенностью сказать, повлияла и фигура германского демона бури (Wilder Jäger), главная способность которого — воздействие на погоду: он может управлять грозовыми тучами, вызывать град и ураганный ветер. Важная особенность в облике этого демона — то, что чаще всего он летает в дождевых облаках верхом на драконе, который служит ему вместо коня; дракона он призывает к себе тоже с помощью магии, произнося заклинания, — дракон является к нему из тайного укрытия (обычно со дна озера), и демон, накинув на него узду, носится с ним над горами и долами. Длинный, до земли свисающий хвост дракона порождает смерчи, сносит стога, с корнем выдирает деревья, срывает крыши с домов. Защитить людей от его неистовства способен лишь колокольный звон: на дракона, как и на всадника, звуки эти, возносящиеся к небесам из священной обители, действуют словно лай сторожевых собак, охраняющих крестьянское подворье от воров и разбойников.

В фольклорных текстах чернокнижники часто изображаются как грамотеи, странствующие по градам и весям, — надо думать, в этом сказывается традиция, связанная с упомянутыми выше вагантами. Приходит в деревню такой чудак в отрепье или в балахоне до пят, с книгой (учебником магии) под мышкой, и просится на ночлег. Как правило, питается он только яйцами и молоком, от любой другой пищи отказывается наотрез. Если его принимают благожелательно, он находит способ вознаградить хозяев дома; если же прогоняют, он мстит: например, уничтожает градом посевы данной семьи.

В эрдейских фольклорных текстах (в основном именно в них) встречается такой момент, как похвальба чернокнижника своим могуществом. В подобных сюжетных ситуациях чернокнижник, например, приходит в корчму и на спор вызывает бурю; или, навестив своих родителей, из чистого молодечества насылает град на поле кого-нибудь из соседей, с кем его семья в ссоре, — иногда он делает это в ответ на ехидные расспросы, каким хитрым наукам он выучился в заморских академиях. В подобных сюжетах финал обычно бывает таков: отец чернокнижника, увидев, на какие страшные вещи способен его сын, в гневе и отчаянии убивает его — или прогоняет вон и отрекается от него.

В других версиях сюжета (главным образом в тех вариантах, где образ чернокнижника смешивается с образом талтоша) чернокнижник — положительный персонаж: верхом на драконе он бьется с напавшими на его малую родину иноземными колдунами, управляющими погодой, и побеждает их. Дракон в таких версиях играет важную роль не только как «транспортное средство»: существуют красочные варианты, в которых описывается, как чернокнижник, поднявшись слишком высоко или, скажем, попав в слишком жаркие края, кладет под язык кусочек драконьего мяса, чтобы освежиться. Известны (главным образом в эрдейском Мезёшеге) истории о том, как чернокнижник торгует драконьим мясом — лучшим снадобьем от всех болезней. Нередко черно­книжник выступает в роли хранителя кладов (такие варианты встречаются прежде всего в Задунавье и в Альфёльде): иногда он оберегает зарытые в землю сокровища от жадных кладоискателей, а иногда, напротив, из благодарности к человеку, который гостеприимно принял его в своем доме, поделился с ним своим скромным ужином, помогает ему найти тайник.

Легенды о чернокнижниках были живы в народном сознании еще в первой половине XX века, — об этом свидетельствует, например, случай, когда (румынские) крестьяне едва не линчевали обнаруженного недалеко от их деревни студента-ботаника, который мирно читал какую-то книгу; они решили, что это — чернокнижник. Одновременно с постепенным отступлением на задний план поверий о чернокнижниках в среде некоторых венгерских субэтносов (секеев, молдавских чанго) все большую роль обретала фигура местного колдуна, управляющего погодой: с помощью различных магических практик, наговоров и т. д. он добивался, чтобы близящаяся буря обошла, скажем, их деревню. О значении этих носителей тайного знания говорит, например, тот факт, что в селе Клеже (Молдова) память о местном колдуне запечатлелась в целом цикле преданий; более того, во многих эрдейских селениях вам расскажут историю, как местный колдун, «ведающий» погодой, одолел чернокнижников, ополчившихся на данную деревню.

Тут по соседству мальчонка один был, он все время молока просил. Мать подсмотрела однажды, куда он молоко-то уносит. Там у них в саду, за домом, змея жила. Мальчишка мало-помалу подрастал, змея тоже росла. Когда кто-нибудь мог увидеть, змея исчезала, появлялась только, когда парнишка молоко ей приносил. А когда и он, и змея окрепли, то собрались и ушли. Искали мальчишку-то, а потом он вернулся. Вернулся и говорит: «Матушка, не ищите меня, потому как я чернокнижник». И сказал он матери: «Матушка, я сейчас уйду, а завтра в полдень буря будет, потому как мне с другим чернокнижником битва предстоит». И была буря, да такая, какой я, сколько живу, не видывал. Потому как, если не победит он, тогда и будет настоящая большая буря[282].

Чернокнижник. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Дюла Молнар чернокнижником должен был стать, потому что, когда он родился, у него два ряда зубов были, да повитуха помешала. Она как увидела, стала сразу кричать, вот и не вышло из него чернокнижника. А так бы его на семь лет забрали из дому. Был в деревне еще один паренек, он тоже таким родился, а когда ему семь лет исполнилось, пришел за ним кабан. Знал он, что за ним придут, упрашивал, чтобы крепко держали, не отдавали. Они и держали, только все равно унес он [кабан] его. Каждые семь лет он потом домой приходил, приносил отцу с матерью денег и все такое. На другом свете они живут, но живут хорошо. Так он сказал[283].

Вошел он в дом, поздоровался. «Добрый день!» — «День добрый!» — «Хозяюшка, милая, дай мне кружку кислого молока». Молоко у хозяйки было, да только она сказала, что нету. Тут чернокнижник показал, где молоко: «Вон в том маленьком сундучке, пять горшков кислого молока, неснятого». И чтобы она дала ему одну кружку. Тут хозяйка испугалась: посмотрела на него и увидела два ряда зубов, потому что у него два ряда было. А на шее у него уздечка драконья висела. Словом, принесла ему хозяйка молока, да только он теперь отказался. Пошел он тогда к другой женщине, попросил у нее молока парного. Она его попотчевала. Вышел чернокнижник за околицу, и тут дождь полил, да сильный такой. Словом, проливной ливень. Народ, что на улице был, вымок с головы до ног. А чернокнижника они увидели, как стоит он под ливнем с книгой, молится, а сам сухой. А как собрался он уезжать, пошел да взнуздал коня своего — дракона и улетел. После него большие дожди были, и буря[284].

Мастера-чудодеи. Линогравюра. © Иштван П. Сатмари

Среди персонажей, обладающих необычными, сверхъестественными знаниями и способностями, отдельную, заслуживающую внимания группу составляют герои поверий, чья магическая сила сопряжена с каким-либо традиционным умением, призванием или родом занятий. Одно из таких занятий — пастушество; в зависимости от местности оно может подразумевать присмотр и уход за разными видами домашних животных. В фольклорных текстах чаще всего фигурируют: пастух, стерегущий стадо крупного рогатого скота, и овечий пастух (чабан). Особенно распространены красочные истории о пастухах, берущихся стеречь стадо или отару, которую круглый год на выпасе держат, а потому они долго, иногда месяцами живут вдали от дома; их образ жизни, поведение, даже внешний вид для посторонних могут выглядеть интригующими, загадочными. Правда, уже сама их профессия, необходимость полагаться только на себя требуют высокого (гораздо выше среднего) уровня знаний и навыков: они должны быть в какой-то степени ветеринарами, в какой-то степени метеорологами и уметь выживать в суровых условиях.

Поскольку пастушество с древних (задолго до Обретения Родины) времен играло — иногда и по сей день играет — важную роль в жизни венгров, есть все основания полагать, что (пускай не всем, но хотя бы некоторым) представителям этой профессии уже столетия назад присущи были определенные магические способности. Правда, новейшие исследования в этот вопрос ясности уже не вносят; однако о том, что эта социальная группа знала и дольше других хранила многие мотивы дохристианских верований, свидетельствует собранный в XX веке фольк­лор (и его аналогии, обнаруживаемые в регионах Внутренней Азии). При всем том предания о пастухах-виртуозах представляют собой принципиально новый срез материала народных поверий; особая красочность, особое разнообразие присущи этому материалу в тех местностях, где еще и в середине XX века широко культивировалось строгое, то есть круглогодичное скотоводство (Сигеткёз[285], Гёмёр[286] и Торна, Хортобадь, Киш- и Надьшаррет, Секейфёльд и Димеш).

Важный элемент этой группы поверий — способ обретения магических знаний (так или иначе нашедший отражение в устном, зафиксированном собирателями тексте); плата за эти знания, как и в случае с ведьмами, очень высока: это — утрата потустороннего блаженства. Владея особыми, подчас тайными знаниями, пастух может надеяться, что успешно сохранит вверенный ему скот, защитит его и от соперников-пастухов, и от злобных демонов. Магические способности обеспечивают ему почти безграничную власть над стадом и почти безграничные возможности в борьбе с затаившимися вокруг хищниками: такому пастуху достаточно воткнуть свой посох в землю на пастбище — и коровы или овцы не разбредутся, даже если его не будет рядом, волков же можно отгонять соответствующими заклинаниями.

В венгерском языковом пространстве широкой известностью пользуется также фигура умного кучера. Хотя в жизни местных социумов профессия эта такой уж большой роли не играла, связанные с ней истории отличаются красочностью и разнообразием. Причина тут очевидна: на господского кучера, состоявшего на службе у помещика или тем более у вельможи, простой народ смотрел все-таки снизу вверх, с некоторым почтением. Правда, превосходство его, кроющееся в ловкости и мастерстве управления упряжкой, было, в отличие от других виртуозов своего дела, не унаследованным и не обретенным ценой магических испытаний: кучеру просто помогал купленный бес. Он, этот бес, жил у кучера в сундучке или в ящике с инструментами, ночью он вместо хозяина начищал до блеска господских лошадей, во время поездки поднимал в воздух (погоняемый кучером) экипаж или коляску; более того, мог даже сдохшего коня воскресить (вероятное шаманистическое происхождение этого мотива отмечали многие исследователи).

Самая, пожалуй, известная история, связанная с данной группой сюжетов, рассказывает о соревновании двух виртуозов: кучера и плотника. Согласно этой истории, несущуюся через село упряжку останавливает, с помощью магии, работающий на колокольне плотник. После этого он, несмотря на все просьбы, упрямится и не дает кучеру ехать дальше, и кучер тогда сам прибегает к магии (вытаскивает один гвоздь из подковы или втыкает нож в оглоблю), после чего плотник падает с колокольни и колдовство рассеивается.

В обширной группе мастеров-виртуозов, мастеров-волшебников много историй посвящены чародею-мельнику, чародею-пчеловоду, волшебнику-­охотнику, волшебнице-повитухе, виртуозу-попрошайке, волшебнику-музыканту; в меньшей мере, но все же удостаиваются внимания фольклора те, кто ставит свои магические способности на службу людям: человек, изгоняющий крыс[287] (тут можно вспомнить гамельнского крысолова из сказок, опубликованных братьями Гримм, а также историю появления в Эрдее немцев-саксов), человек, который с помощью волшебного жезла ищет воду под землей, а также некоторые народные целители (костоправ, знахарь, повитуха, коновал).

С XVIII века в Эрдее и Хортобади получили распространение — как местные варианты истории о докторе Фаусте — легенды о некоторых знаменитых профессорах и священниках (главным образом о протестантских пасторах); наибольшую известность из них получил, благодаря Мору Йокаи, профессор Хатвани[288], преподававший в дебреценском Реформатском лицее. И, наконец, как относительно недавнее порождение смешения культур (аккультурация), в Эрдее и Молдове сложился многослойный и до сих пор живой комплекс историй про румынского (православного) священника, который объединил в себе черного и белого мага; комплекс этот сделал частью венгерского фольклора имена многих попов и монахов, прославившихся и за пределами круга своих прямых обязанностей.

Были среди кучеров люди, которые магией владели. Тут, в Торне, был кучер у графа. Как-то пришлось им в Римасеч ехать, барину утром к 7 часам в канцелярии надо было быть. Граф сказал кучеру, мол, ты уж поторопись, чтобы не опоздать. Ну, выехали они рано, ночь еще была. Уж не знаю, в какой деревне, слышат они, кто-то кричит:

— Ференц, — кричит, — возьми выше, а то колокольню заденешь!

В той деревне даже сторож ночной в магии понимал, в той деревне-то. Это он кричал. А барин сидит сзади в коляске и вдруг голову поднял, удивляется. Вроде едут они, а копыта у коней не стучат, да и скрипа колес не слышно. Понял барин, что коляска по воздуху летит, и чуть в штаны не наделал со страху.

Мастера-чудодеи. Компьютерная графика. © Дюла Немет

Приехали они в Римасеч вовремя. Граф слез с коляски и говорит кучеру:

— Я тебе заплачу, я все тебе дам, что скажешь, но больше, — говорит, — я к тебе в коляску не сяду!

— Ладно, — говорит кучер, — пускай, барин, так и будет.

— А коней этих, обоих, — говорит граф, — пристрелить велю!

Кучер говорит:

— Ладно, — говорит, — только коней этих, барин, не велите убивать! Эти кони уже шесть лет как сдохли! И ничего, бегают. Они мертвые даже летать могут!

И с тем увел коней к навозной куче, а там они упали и в кучку праха превратились[289].