POV Вера

Дождь барабанил по жестяному отливу за окном мастерской так, словно кто-то пытался выбить дверь. Я невидяще смотрела на банковское уведомление на экране телефона. Минус сорок тысяч. Просрочка по кредиту за оборудование. Еще немного, и коллекторы начнут названивать маме. А маме сейчас меньше всего нужен стресс — после химиотерапии она едва начала вставать с постели.

Отчаяние липкой паутиной опутывало горло. Я сжала кружку с остывшим чаем так, что побелели костяшки. Руки. Мои руки, способные создавать красоту на коже, сейчас дрожали от бессилия. Заказов не было уже месяц. Люди экономят на искусстве. На мне.

Звонок в дверь резанул по нервам.

Я открыла. На пороге стоял мужчина. Не коллектор. Коллекторы не носят пальто из чистой шерсти и не пахнут так, будто купаются в деньгах и чужом страхе. Лет сорок пять, сухое породистое лицо, седые виски, взгляд как прицел.

— Вера? — голос сухой, без интонаций.

— Допустим, — я машинально запахнула рабочую рубашку, скрывая пятно краски на груди.

Он протянул мне конверт. Толстый, бордовый, без единой надписи. Бумага тяжелая, как бархат. Внутри — пачка купюр. Я провела большим пальцем по краю. Несколько сотен тысяч. И сложенный вдвое лист гербовой бумаги.

*«Работа на семь ночей. Боди-арт по предоставленным эскизам. Полная конфиденциальность. Оплата вперед 500 000 рублей. По завершении контракта — еще 1 000 000. Условия: работа исключительно ночью, глаза заказчика видеть запрещено. Работать в повязке на глазах. Транспорт предоставляется».*

У меня пересохло во рту. Полтора миллиона. Это закрыть кредит. Это курс реабилитации для мамы. Это жизнь. Но условия…

— Я не работаю вслепую, — голос прозвучал хрипло. — Я же не вышиваю крестиком. Боди-арт — это линии, контуры, точность.

— Эскизы простые. Руны. Контуры можно нащупать, — мужчина не моргнул. — Вам выдадут краску с легкой текстурой. Вы почувствуете ее под пальцами.

Я должна была отказаться. Должна была захлопнуть дверь перед этим скользким типом и его шальными деньгами. Но перед глазами стояли мамины руки в синяках от капельниц.

— Почему я? — прошептала я.

— У вас легкая рука. Так сказано в рекомендации, — он впервые позволил себе тень улыбки. Тень, от которой мне захотелось принять душ. — Машина будет у подъезда сегодня в 23:00. Будьте готовы.

Он ушел прежде, чем я успела ответить «нет».

В 22:45 я стояла перед зеркалом. Черные джинсы, черная водолазка, волосы собраны в тугой пучок. Никакой косметики, никаких украшений. В кожаной сумке через плечо — мои кисти. Самые мягкие, из ворса колонка. Я смотрела в свои глаза в отражении. Серые, испуганные. «Ты сошла с ума, Вер», — прошептало отражение.

В 22:55 я вышла из подъезда.

Черный седан с тонированными стеклами ждал меня у тротуара. Тот же мужчина молча открыл заднюю дверь. В салоне пахло кожей и чем-то еще — едва уловимым, древесным, с металлическим оттенком. Так пахнут дорогие мужчины, имеющие власть.

— Наденьте, — он протянул мне бархатную повязку. — С этого момента до окончания первой сессии вы не должны видеть окружающее пространство.

Я хотела спросить «а если я закричу?», «а если меня повезут убивать?». Но рука сама потянулась к повязке. Я надела ее, и мир исчез.

Темнота. Только звуки: шум двигателя, редкие приглушенные гудки, потом — щелчок ворот, долгая дорога вверх (подземный гараж? пандус?), снова щелчок. Меня взяли под локоть сухие пальцы. Вели по коридорам, в которых эхо от моих шагов отдавалось гулкой пустотой. Потом — запах. Древесный, но теперь сильнее. И еще что-то: воск, старое дерево, капля озона, как перед грозой.

— Оставьте нас.

Голос. Мужской. Низкий, грудной, обволакивающий. От него мурашки побежали от шеи вниз по позвоночнику, туда, где ложбинка спины переходит в поясницу. Я замерла. Дверь за моей спиной мягко закрылась.

— Не бойся, — в его голосе промелькнула усмешка. — Я не кусаюсь. Без причины.

Шаги. Тяжелые, медленные, он обошел меня по кругу как зверь, изучающий добычу. Я чувствовала его тепло, его запах, его рост — он был намного выше меня, воздух над моей макушкой стал плотнее.

— Тебе говорили условия. Контур уже нанесен на кожу. Тебе нужно только заполнить его краской. Ровно. Без ошибок.

— Если я ошибусь? — я пыталась говорить твердо, но голос предательски дрогнул.

— Лучше не ошибайся.

Я услышала шорох ткани. Он раздевался. Сначала рубашка, потом… не знаю, что еще, но звук был именно таким — тяжелая ткань скользит по телу и падает на пол. Я стояла, замерев, с повязкой на глазах, вслушиваясь в каждый шорох.

Горячая ладонь коснулась моего запястья.

Я дернулась, но он удержал меня мягко, но властно. Поднес мою ладонь к своей груди и прижал. Кожа. Голая, гладкая, обжигающе горячая кожа. Я почувствовала, как под ней бьется сердце. Медленно. Очень медленно. Как у спящего хищника.

— Вот здесь, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, и я почувствовала его дыхание на своей шее, — первая руна. Чувствуешь контур?

Я провела подушечками пальцев по его коже. Да, контур. Слегка шершавый, прочерченный, кажется, тонкой иглой. Руна была над левой грудью, там, где у нормальных людей бьется сердце чаще. У него — нет.

— Да, — выдохнула я.

— Тогда начинай.

Я сняла сумку с плеча, расстегнула молнию. Пальцы дрожали, когда я нащупывала кисть. Легкая баночка с краской — ее тоже вложили мне в руку еще в машине. Я отвинтила крышку. Запах: сладковатый, с легкой горчинкой миндаля.

— Веди меня, — прошептала я. — Я не вижу. Веди мою руку.

Его ладонь накрыла мою. Большая, сухая, с длинными пальцами. Указательный мужчины лег поверх моего, сжимающего кисть. Он медленно повел мою руку вниз, к точке начала контура. Я чувствовала его тепло, его запах, его дыхание — и биение собственного сердца в горле.

— Дави сильнее, — скомандовал он. — Краска должна лечь плотно.

Я нажала. Кисть скользнула по его коже, оставляя влажный бордовый след. Он чуть шумно выдохнул. Не от боли. От чего-то другого.

— Продолжай.

Моя рука двигалась под его рукой. Я рисовала вслепую, доверяясь лишь его ведению и памяти своих пальцев, которые уже запомнили линию контура. Когда мы дошли до места, где кожа была тоньше — ближе к ребрам, он напрягся под моими пальцами.

— У тебя холодные руки, — сказал он с каким-то странным удовольствием, — и горячие запястья. Знаешь, о чем это говорит?

— О чем? — я почти не слышала своего голоса.

— О том, что ты боишься. Но кровь у тебя бежит быстро. Ты уже не просто боишься, Вера.

От того, как он произнес мое имя — низко, тягуче, смакуя «р», у меня подкосились колени. Я поняла, что все это время дышала ртом. И что нижнее белье под джинсами стало влажным.

Боже. Что со мной происходит?

Мы закончили первую руну. Я отняла кисть. Тишина звенела в ушах. У меня кружилась голова — но не от страха, а от его запаха, его близости, его власти надо мной.

— На сегодня достаточно, — объявил он. Голос прозвучал хрипло. Кажется, он тоже не до конца контролировал себя. — Тебя проводят. Завтра в то же время.

Я молча кивнула, собирая кисти. В дверях уже ждал тот самый сопровождающий. Я снова взяла его под локоть, снова шла по бесконечным коридорам, а перед глазами все еще стояла эта руна — та, что я рисовала вслепую, чувствуя, как под моими пальцами бьется сердце чужого, опасного мужчины.

И, Господи прости, во рту у меня был вкус его дыхания. Миндаль и озон. И я хотела еще.

POV Марк

Я наблюдал за ней две недели.

Камеры в ее мастерской — плевое дело. Пара моих людей, пара взяток арендодателю. Смотрел, как она работает, как заправляет за ухо прядь волос, как кусает губу, выводя тонкую линию на чьей-то чужой коже. Каждый раз, когда ее клиентом был мужчина, я испытывал то, чего не испытывал со смерти отца. Ревность. Глухую, черную, нерациональную ревность.

Она не знала, что наши пути уже пересекались. Пять лет назад, когда я выходил из горящего особняка Скворцовых, оставляя за спиной два трупа, я видел ее. Она стояла у ограды, белая как полотно, с глазами-блюдцами. Дочь коллектора, работавшего на Скворцова. Свидетель.

Я должен был убить ее тогда. Но она смотрела на меня без страха. С омерзением, да. С ужасом. Но не с мольбой. И я ушел, оставив ее жить. Дурак.

Теперь она нужна мне.

Ритуал «Кольцо Аида» — древняя защита крови. Семь рун, нанесенных на семь точек силы, пока планета Юпитер в зените. До сделки с «Коршунами» оставалось девять дней. Если я не нанесу символы, Коршуны порвут меня и моих людей в клочья. Но руны работают только если их наносит женщина. И не просто женщина — та, что не знает моего лица. Та, в чьих венах нет корысти. Та, чье прикосновение раскаляет даже мою мертвую кровь.

Вера подошла по всем параметрам.

Я стоял в спальне и ждал, когда ее приведут. Мой дом — это крепость. Три кольца охраны, ни одной прямой дороги, только подземный гараж. Сейчас, ночью, особняк был тих, как склеп. В спальне горели свечи. Их огонь плясал на голых стенах. Я снял рубашку, оставшись в одних брюках из черного шелка. Контуры рун, нанесенные иглой за час до ее приезда, еще саднили. Тонкая работа — мой мастер по тату знает свое дело.

Когда она вошла, ведомая под локоть моим начальником охраны, я замер.

Черная водолазка обтягивала небольшую грудь так плотно, что я видел очертания сосков. Волосы убраны, открывая длинную бледную шею. И эта чертова повязка на глазах, делающая ее беспомощной, беззащитной, целиком в моей власти.

Мой член дернулся в штанах.

Сука. Я не должен этого хотеть. Это рабочий инструмент, не больше. Кисть в ее руках — вот что мне нужно. Но когда она подняла подбородок и замерла, принюхиваясь, как дикое животное, пытающееся угадать опасность, — я понял, что пропал.

— Оставьте нас, — приказал я.

Охрана исчезла. Мы остались вдвоем.

— Не бойся, — я обошел ее по кругу, разглядывая, как волнуется ложбинка на ее груди от частого дыхания. — Я не кусаюсь. Без причины.

Черт. Я уже хочу причину.

Я взял ее за запястье. Тонкое. Если нажать большим пальцем на синюю жилку, она порвется, как струна. Вместо этого я прижал ее ладонь к своей груди, где горел контур первой руны.

— Вот здесь. Чувствуешь контур?

Она провела пальцами по моей коже, и я едва не застонал. У нее действительно легкая рука. Слишком легкая. И холодные подушечки пальцев, от которых моя кожа покрылась мурашками. Я смотрел на ее губы — полные, чуть приоткрытые, влажные. Я представил, как она обхватывает ими…

Блять. Контроль. Соберись, Марк.

Она открыла краску. Запах миндаля поплыл по комнате. Я вложил свою кисть в ее руку, накрыв ее пальцы своими. Повел вниз. Когда краска коснулась моего тела, меня прошило электрическим разрядом. Я смотрел, как она старательно выводит линию — сосредоточенно закусив губу, наклонив голову, — и представлял совсем другую картину. Как эти пальцы обхватывают мой ствол. Как она неумело, но старательно водит по нему вверх-вниз.

Мой член уперся в ширинку брюк. Болезненно. Требовательно. Я почувствовал, как на головке выступила капля смазки.

— У тебя холодные руки, — мой голос прозвучал хрипло, — и горячие запястья. Знаешь, о чем это говорит?

— О чем? — ее голос дрогнул.

— О том, что ты боишься, — я склонился ниже, почти касаясь губами ее уха. — Но кровь у тебя бежит быстро. Ты уже не просто боишься, Вера.

Я вдохнул ее запах. Мыло, кофе и что-то еще — сладкое, женское. Ее возбуждение. Я ощущал его почти на вкус. Она текла там, под джинсами. Я знал это так же точно, как то, что сейчас мое сердце — впервые за пять лет — билось быстрее и громче. Эта женщина даже не подозревала, какой эффект производит. В этом была её сила. И её уязвимость.

Мы закончили первую руну. Я должен был отпустить её сразу. Отправить обратно, запереться в душе, сбросить напряжение и лечь спать. Вместо этого я задержал её пальцы на своей груди ещё на несколько секунд. Просто чтобы чувствовать. Просто чтобы запомнить это ощущение — когда кто-то касается тебя не из страха смерти, а потому что... почему? Я не знал тогда. Но хотел узнать.

— На сегодня достаточно, — я заставил себя разжать пальцы. Голос прозвучал глухо. Кажется, она тоже не до конца понимала, что происходит. — Тебя проводят. Завтра в то же время.

Она молча кивнула, и я увидел, как дрожат её губы. Не от страха. От того же, от чего дрожал я.

Когда дверь за ней закрылась, я остался один. Свечи всё ещё горели, отражаясь в тёмном стекле окна. Я подошёл к нему и посмотрел на своё отражение. Руна на груди — первая, грудная — алела свежей краской. Я коснулся её кончиками пальцев. Она была тёплой. Не от краски — от её прикосновения.

Я стянул брюки. Член вырвался на свободу — красный, пульсирующий, с блестящей от смазки головкой. Я лёг на алтарный стол — тот самый, на котором только что сидел перед ней, — и обхватил его рукой. Закрыл глаза.

В моём воображении она всё ещё стояла передо мной. Повязка на глазах, чёрная водолазка, дрожащие пальцы. Я представил, как опускаюсь перед ней на колени. Как стягиваю с неё джинсы. Как раздвигаю её бёдра и вижу влажное пятно на трусиках. Как провожу языком по нему.

— Марк... — её голос в моей голове был хриплым, умоляющим.

Я не отвечал. Я целовал её там — нежно, потом глубже, проникая языком внутрь. Она стонала и вцеплялась пальцами в мои волосы. Её бёдра дрожали на моих плечах.

Я ускорил движение руки на своём члене.

Вот она садится на меня сверху. Я внутри неё — глубоко, до упора. Она двигается медленно, привыкая. Её влагалище сжимается вокруг меня — тугое, горячее, мокрое. Она стонет в такт движениям. Её грудь подпрыгивает. Я беру её сосок в рот и посасываю, пока она не вскрикивает.

— Да... да... вот так...

Оргазм накрыл меня резко, почти болезненно. Сперма выплеснулась тугой струёй на мой живот, на свежую краску первой руны, на алтарный стол. Я лежал, тяжело дыша, и смотрел в тёмный потолок, всё ещё чувствуя на груди отпечаток её холодных пальцев.

Одна ночь. Прошла всего одна ночь из семи. А я уже на грани провала.

Кисть Аида. Если она и дальше будет так на меня действовать, я не доживу до конца ритуала. Либо сорву повязку, либо сорву с нее всю одежду.

И неизвестно, что из этого убьет нас быстрее.

POV Вера

Вторую ночь я ждала как приговора.

Весь день я металась по мастерской, не в силах найти себе места. Попыталась рисовать — краски ложились грязными пятнами, линии дрожали. Я смывала их одну за другой. В голове звучал его голос. «Ты уже не просто боишься, Вера». Я передергивала плечами, вспоминая это рокочущее «р» в моем имени. И свои мокрые трусики.

Боже. Я мастурбировала ночью. Впервые за два года — после Паши. Я лежала в своей узкой кровати, зарывшись лицом в подушку, и представляла не лицо — я его не видела, — а тепло. Запах. Ощущение его ладони на моем запястье. И то, как его грудная клетка поднималась под моими пальцами. Я представляла, как эти пальцы спускаются ниже, по линии темных волос от пупка к паху. Как натыкаются на горячую, твердую плоть.

Мой оргазм был резким, почти болезненным. И стыдным. До слез.

Теперь я снова стояла перед зеркалом и завязывала волосы. Руки дрожали. Отвратительно. Я профессионал. Я должна быть холодной и собранной. Но в 23:00 я уже сидела в черном седане с бархатной повязкой на глазах и считала удары сердца.

Раз. Два. Три.

Сегодня все было иначе. В доме пахло по-другому. К воску и озону примешался еще какой-то аромат. Сандал? Мускус? Я не могла понять, но от него кружилась голова сильнее обычного.

— Оставьте нас.

Тот же голос. Низкий. Обволакивающий. Сегодня в нем слышались металлические нотки. Напряжение.

Дверь закрылась. Он подошел ближе. Его запах окутал меня плотным коконом. Я услышала, как он делает вдох — глубокий, шумный, словно втягивает мой собственный запах.

— Ты плохо спала? — спросил он.

— С чего вы взяли?

— От тебя пахнет усталостью. И еще кое-чем.

Я вздрогнула. Что он имеет в виду? Он может чувствовать запах моего вчерашнего греха? Запах моих пальцев, которыми я...

— Не бойся, — усмехнулся он, и я поняла: чувствует. Все чувствует. — Раздевайся.

— Что?!

Мир покачнулся. Я отступила на шаг, выставив руки перед собой.

— Спокойно, — он перехватил мое запястье, и от этого касания меня прошило током от кончиков пальцев до паха. — Сегодня вторая руна. Она идет от плеча вниз, к локтю. Мне нужно, чтобы ты чувствовала руку свободно, без рукава. На тебе будет моя рубашка. Больше ничего.

— Я не...

— Ты подписала контракт, Вера. И взяла деньги.

Его голос стал жестче. Я сглотнула комок в горле.

— Отвернитесь, — прошептала я.

— Я не буду отворачиваться. Я буду смотреть. Но ты этого не увидишь. В этом смысл повязки.

Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что уже расстегиваю пуговицы на водолазке. Ткань скользнула вниз, обнажая плечи. Я стянула ее через голову, оставшись в черном лифе. Руки дрожали, когда я потянулась к застежке джинсов.

— Достаточно, — его голос прозвучал глухо. — Бюстгальтер и трусики оставь.

Я выдохнула. Послышался шорох ткани — он снимал рубашку. Потом его пальцы коснулись моего плеча, и я дернулась.

— Руку, — скомандовал он.

Я подняла левую руку. Он начал просовывать ее в рукав — медленно, обжигая мою кожу случайными касаниями. Горячий шелк лег на плечи. Запах ударил в нос — его запах. Древесный, с дымной горчинкой. Я утонула в этой рубашке. Она доходила мне до середины бедра. Под ней я была почти голая.

— Теперь иди сюда.

Он взял меня за плечи и развернул. Прижал мою ладонь к своей руке — от плеча до локтя. Контур второй руны был длиннее, сложнее. Он пульсировал под моими пальцами легким жаром.

— Начинай.

Я нащупала кисть и краску. Сделала вдох.

Первая линия. Вторая. Он стоял неподвижно, только мышцы под моими пальцами то напрягались, то расслаблялись. Я вела кистью вниз по его бицепсу, чувствуя, как перекатываются под кожей мускулы. Мои пальцы, испачканные краской, скользили по его горячей коже.

— У тебя шрам, — прошептала я, нащупав неровность.

— Пулевое ранение, — ответил он спокойно. — Давно.

— Больно было?

— Нет. А тебе было больно, когда умер твой отец?

Кисть замерла в моей руке. Сердце пропустило удар.

— Откуда вы...

— Я знаю о тебе все, Вера. Я знаю, что твоя мать умирает. Знаю, что ты спишь одна в холодной постели и плачешь по ночам. Знаю, что вчера ты трогала себя, думая обо мне.

Краска потекла по его руке неровной струей — моя рука дрогнула.

— Не останавливайся, — его голос стал низким, утробным. — Линия должна быть ровной. Ты же не хочешь ошибиться.

Я сглотнула слезы. Ненависть и унижение смешались во мне с чем-то третьим, чему я не знала названия.

— Зачем вы это делаете? — выдохнула я. — Зачем унижаете?

— Я не унижаю. Я констатирую факты. Ты возбуждена. Я чувствую твой запах. Ты течешь, стоя передо мной в моей рубашке, с завязанными глазами. И это не унижение, Вера, — он наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло мочку. — Это правда.

Я продолжила вести кистью. Линия за линией. Мое дыхание сбилось. Между ног стало горячо и влажно. Я сжала бедра — и он это заметил.

— Не сжимайся, — в его голосе послышалась усмешка. — Это не поможет.

Руна была почти готова. Мои пальцы опустились к его запястью, где кожа была тонкой, почти прозрачной. Я чувствовала его пульс. Быстрый. Очень быстрый.

— Вы тоже не так спокойны, как хотите казаться, — прошептала я.

Он замер. Тишина звенела в ушах.

— Что ты сказала?

— Ваш пульс. Он частит. Как и у меня.

Я не знаю, откуда взялась эта дерзость. Может быть, от отчаяния. Может быть, от того, что он зашел слишком далеко со своими «правдами». Но я сказала это. И мир замер.

Его рука резко поднялась. Я думала — ударит. Вместо этого он коснулся моей щеки. Провел большим пальцем по скуле. Ниже. К губам. Я почувствовала вкус краски на его пальце — горький миндаль.

— Ты играешь с огнем, Вера, — произнес он тихо. — Очень опасная игра.

— Я не играю. Я работаю.

— На сегодня работа закончена.

Он убрал руку. Отступил. Я стояла, дрожа, в его рубашке, с кистью в одной руке, с пульсирующей пустотой внизу живота.

— Рубашку можешь оставить. Завтра привезут новую одежду. Она будет ждать тебя здесь. Переоденешься перед сеансом.

— Я не...

— Это не обсуждается. Тебя проводят.

Сопровождающий уже стоял в дверях. Я нащупала свою сумку, свои джинсы. Стянула рубашку через голову — резко, зло, чувствуя, как его запах сдирается с моей кожи. Протянула ему.

— Мне она не нужна.

Он взял ее. Наши пальцы соприкоснулись на долю секунды. Искра.

— До завтра, Вера.

Я вышла. В машине, все еще в повязке, я молча глотала слезы. От ненависти. От стыда. От желания.

Я хотела его. Хотела этого монстра без лица, который знает обо мне все и играет мной, как марионеткой. Хотела так, что сводило низ живота. Что трусики были уже не влажными — мокрыми насквозь.

Дома, в душе, я снова трогала себя. И на этот раз я выкрикнула его имя. Точнее, то, как я его называла про себя — «Хозяин». Не он меня так назвал. Я сама. Мой личный позор.

Завтра будет третья ночь.

И я не знаю, чем это кончится.

POV Марк

Я не спал вторую ночь подряд.

Дверь за Верой закрылась, а я стоял посреди спальни с ее запахом на пальцах. Миндаль и женщина. Краска и возбуждение. Я смотрел на свежие линии руны на своем предплечье и видел, как дрожала ее кисть, когда я сказал ей правду об ее одинокой постели. Она злилась. Она ненавидела. Но ее соски затвердели под черным лифом — я видел это, хоть она и думала, что повязка лишает меня зрения.

Повязка лишает зрения ее. Не меня.

Я видел все. Каждую секунду этих двух сеансов я пожирал ее глазами. Ее шею — длинную, бледную, с голубой жилкой, бьющейся в такт сердцу. Ее ключицы — острые, как лезвия. Ее грудь — небольшую, но идеальной формы, с темными ореолами сосков, проступающими сквозь тонкое кружево. Когда она надела мою рубашку, а потом сняла ее, я едва не сорвался. Ткань скользила по ее коже, открывая плечи, живот, бедра. Я представлял, как вхожу в нее прямо там, у стены, не снимая с нее эту чертову повязку.

Теперь я стоял в душе. Ледяная вода хлестала по плечам, стекала по рунам, по животу, по напряженному до боли члену. Не помогало.

— Блять, — выдохнул я в кафель.

Я перекрыл холодную воду. Горячая ударила паром, заволакивая стеклянную кабину. Я уперся ладонями в стену и опустил голову. Капли стучали по затылку, по позвоночнику, стекали в ложбинку между ягодиц. Мой член стоял колом — красный, набухший, с выступившей на головке жемчужной каплей. Я не трогал его со вчерашней ночи. Думал, пройдет. Не прошло.

Я сжал его у основания. Пальцы сомкнулись вокруг горячей пульсирующей плоти. Я провел большим пальцем по головке, размазывая смазку. Она была густой, тягучей. Мое дыхание перехватило.

Я закрыл глаза. И увидел ее.

Вера стоит на коленях в моей спальне. Повязка на глазах, волосы распущены, моя рубашка сползла с одного плеча. Она тянется ко мне. Берет мой член в ладони — неумело, робко, как и все, что она делает. Ее холодные пальцы обхватывают ствол.

«Так?» — шепчет она.

«Глубже. Возьми глубже».

Она открывает рот. Ее губы — влажные, пухлые — касаются головки. Она пробует на вкус мою смазку. Морщится. Но берет глубже. Ее язычок скользит по уздечке, по венам, по всей длине. Я чувствую, как напрягаются ее щеки, когда она втягивает воздух носом, пытаясь вместить меня целиком.

Я застонал. Там, в реальности, в запотевшей душевой, моя рука двигалась быстрее. Я надрачивал себе с остервенением, как подросток впервые увидевший женскую грудь. Мошонка напряглась, подтянулась к телу. Я чувствовал, как тяжелеют яйца, наполненные семенем, которое я не выпускал уже двое суток.

В моем воображении Вера заглатывала меня до основания. Я видел, как ее горло сжимается вокруг головки. Слышал ее сдавленный стон — от нехватки воздуха, от унижения, от возбуждения.

«Твоя очередь», — рычу я в своей фантазии.

Я поднимаю ее с колен, разворачиваю к стене. Задираю ее рубашку. Под ней нет трусиков — я приказал не надевать. Ее ягодицы — круглые, бледные, влажные там, где бедра сжимались слишком сильно. Я касаюсь ее. Провожу пальцами по половым губам. Они горячие и мокрые насквозь. Ее смазка течет по внутренней стороне бедра.

«Ты течешь для меня, Вера. Признай это».

«Да...»

Я вхожу в нее одним резким толчком. Она вскрикивает. Ее спина выгибается дугой. Я чувствую, как ее стенки сжимаются вокруг моего члена — туго, горячо, влажно. Я начинаю двигаться. Она стонет в такт моим толчкам. Ее пальцы царапают стену.

В реальной душевой мои пальцы впились в кафель. Я двигал рукой отчаянно, жестко, на грани боли. Мой член пульсировал, головка налилась до фиолетового оттенка. Я чувствовал приближение разрядки — той самой, которая снесет мне крышу.

В воображении Вера достигла пика. Я чувствовал, как ее тело содрогается вокруг меня, как мышцы влагалища сжимаются в судороге. Это стало последней каплей.

— Вера... — ее имя вырвалось сквозь сжатые зубы.

Оргазм ударил в позвоночник. Сперма выплеснулась толчками — горячая, белая, густая. Она залила мою руку, кафель, смешалась с водой и потекла к сливу. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат колени. Перед глазами все еще стояла она — с завязанными глазами, с раздвинутыми бедрами, со своим тихим стоном.

Я сполз по стене. Сел на корточки прямо под струями воды, все еще держа опадающий член в руке. Смотрел, как последние капли спермы стекают с пальцев.

Это не помогало. Оргазм принес облегчение на пять минут. Теперь пустота внутри стала еще больше. Я хотел не фантазию. Я хотел ее. Живую. Настоящую. Чтобы ее запах остался на моей коже, чтобы ее голос срывался на крик подо мной, чтобы ее пальцы оставляли следы на моей спине.

Я поднялся, выключил воду. Вытерся жестким полотенцем, чувствуя, как кожа горит даже после ледяного душа. Прошел в спальню. На стуле все еще висела та рубашка, которую она сняла, пропитанная ее запахом. Я взял ее в руки и, ненавидя себя за эту слабость, поднес к лицу.

Миндаль. Краска. И она — сладкая, с мускусным оттенком. Запах ее возбуждения. Запах женщины, которая ненавидит меня и хочет одновременно.

Я лег на кровать, не выпуская рубашку из рук. Зарылся в нее лицом. Мой член снова начал наливаться кровью.

Третья ночь. Завтра будет третья ночь. Я должен держать себя в руках. Ритуал еще не завершен. Еще пять сеансов. Пять гребаных сеансов, во время которых я должен сидеть как статуя и позволять ее пальцам касаться моей кожи.

Но где-то глубоко внутри, в той части меня, которая еще не умерла после всего, что я сделал, я знал правду.

Я не выдержу.

Рано или поздно я сорву с нее повязку. И тогда либо убью ее, либо... Либо сделаю своей навсегда.

POV Вера

Третья ночь. Я ехала в машине, и меня трясло.

Не от холода. Не от страха. От злости. От обиды. От возбуждения, которое я больше не могла отрицать. Вчера, в душе, я кончила с его именем на губах. А потом сидела на полу в ванной и ревела, глядя на свои дрожащие пальцы. Что со мной стало? Куда делась та Вера, которая держала спину прямо и не позволяла ни одному мужчине играть с собой?

Он сломал меня за две ночи. Даже не прикоснувшись толком.

Сегодня я решила: хватит. Он думает, что я — послушная марионетка? Что он может читать меня, как открытую книгу, и вытирать об меня ноги? Пусть думает. Но сегодня я проведу свою линию.

В спальне все было как обычно. Свечи. Полумрак. Запах озона и сандала. Его голос: «Оставьте нас». Дверь закрылась.

Я стояла с завязанными глазами и ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Сегодня на мне было то, что прислали его люди, — комплект белья, тонкий шелк, черный. Трусики — узкая полоска, которая ничего не скрывала. Бюстгальтер — полупрозрачный, с вырезом, открывающим ложбинку. Когда я увидела это в коробке, меня захлестнула ярость. Он одевает меня, как куклу? Но я надела. Потому что хотела кое-что доказать. Ему. Или себе.

— Иди сюда, — его голос прозвучал глухо. Он тоже был напряжен. Я слышала это в его дыхании, более частом, чем обычно.

Я подошла. Он взял меня за руку и повел. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. Он прижал мою ладонь к своей груди. Сегодня руна была другой — длинной, изогнутой, спускающейся от ключицы вниз, по диагонали, к самому низу живота.

Я провела пальцами по контуру. Плечо. Грудь. Ребра. Пресс. И ниже. Контур уходил под резинку его брюк.

— Сегодня сложнее, — сказал он. — Руна требует полного контура. Тебе придется рисовать ниже.

У меня пересохло во рту.

— Насколько ниже?

— Достаточно, чтобы тебе пришлось встать на колени.

Внутри меня что-то взорвалось. Ярость? Желание? Все вместе.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Тогда снимите брюки.

Пауза. Я слышала, как он усмехнулся.

— Ты сегодня дерзкая.

— Я просто делаю свою работу. Вы сказали — полный контур. Брюки будут мешать.

— Ты права.

Шорох ткани. Он снял брюки. Я слышала, как они упали на пол. Потом еще что-то — боксеры? Я сглотнула. Он стоял передо мной обнаженный. Полностью. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах — мускусный, мужской, с ноткой животного желания.

Он взял меня за плечи и мягко надавил вниз.

— На колени, Вера.

Я опустилась. Мои колени коснулись прохладного паркета. Я стояла перед ним на коленях, с завязанными глазами, в тонком белье, которое он выбрал. Его запах здесь, внизу, был сильнее. Я чувствовала его кожей, вдыхала ртом. И где-то там, совсем близко, я ощущала жар. Исходящий оттуда.

Я нащупала кисть и краску. Обмакнула ворс. Протянула руку к его телу.

— Ведите меня, — прошептала я.

Его пальцы накрыли мои. Он повел мою руку вниз по своей груди. По рельефу мышц. По жестким волосам, идущим от пупка вниз. Мои пальцы скользили по его коже, и каждый миллиметр отдавался электричеством в моем теле.

Я дошла до края контура. Здесь, ниже пупка, кожа была тоньше, горячее. Я чувствовала, как под ней пульсирует кровь.

— Ниже, — скомандовал он.

Я продолжала. Мои пальцы скользнули вниз, к тому месту, где лобковая кость переходила... Я замерла. Контур обрывался там, где начиналось основание его члена. Я чувствовала тепло его плоти, но не касалась ее.

— Контур идет левее, — сказал он, и в его голосе я услышала напряжение. — Обходи по дуге.

Я повела кистью по дуге. Но вместо того чтобы вести аккуратно, как профессионал, я позволила своему запястью дрогнуть. Кончик кисти мазнул по коже там, где контура не было. Где начиналась его возбужденная плоть.

Он резко втянул воздух.

— Осторожнее.

— Простите, — прошептала я и снова сделала это. Легкое касание. Почти невесомое. Но достаточное, чтобы почувствовать бархатистую горячую кожу.

Его рука сжала мое плечо до боли.

— Ты делаешь это нарочно, — прорычал он.

— Делаю что?

— Играешь со мной.

— Я просто рисую, — я провела кистью еще раз, и на этот раз линия получилась длиннее. Ворс скользнул по краю его члена, и я почувствовала, как он дернулся — рефлекторно, сильно.

Меня саму трясло от возбуждения. Мои трусики промокли насквозь. Я стояла на коленях перед обнаженным мужчиной и делала вид, что рисую, а сама касалась его там, где касаться было нельзя. И он позволял мне это.

Это была моя победа. Маленькая. Опасная. Но победа.

— Достаточно, — его голос прозвучал хрипло. Прерывисто. — Руна закончена.

— Нет, — сказала я тихо. — Я еще не закончила.

— Вера...

— Контур идет ниже. Вы сами сказали.

Я провела пальцами без кисти — просто подушечками — по линии вниз. Коснулась основания его члена. Он был горячим. Обжигающе горячим. Я чувствовала пульс под тонкой кожей. Мой указательный палец скользнул выше, по стволу, всего на пару сантиметров. Я ощутила твердость. И влагу на кончике. Каплю смазки.

— Ты переходишь черту, — его голос был низким, звериным. Но он не оттолкнул меня.

— Я слепая, — прошептала я. — Я не вижу черты.

Мои пальцы сомкнулись вокруг него. Всего на мгновение. Я почувствовала, какой он большой. Как пульсирует в моей ладони. Как сильно он хочет меня, несмотря на все свои холодные слова.

А потом его руки сжали мои запястья. Резко. Сильно. Он поднял меня с колен и прижал к стене. Его тело впечаталось в мое — горячее, твердое, напряженное. Его член уперся мне в живот через тонкий шелк.

— Ты не понимаешь, с кем играешь, — прошептал он мне в губы. Его дыхание обжигало. — Я не тот мужчина, с которым можно флиртовать ради забавы.

— А я не та женщина, которой можно командовать ради ритуала, — выдохнула я в ответ.

Мир замер. Мы стояли, прижатые друг к другу. Он — обнаженный, возбужденный до предела. Я — в мокром насквозь белье, с бешено колотящимся сердцем. Между нашими губами было расстояние в волосок.

— Ты хочешь меня, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Ты ненавидишь меня.

— Да.

— И все равно хочешь.

— Да.

Он резко отстранился. Отпустил мои запястья. Отошел на шаг. Я слышала, как он тяжело дышит, пытаясь вернуть контроль над собой.

— На сегодня сеанс окончен, — его голос звучал глухо. Надломлено. — Уходи.

— Но руна...

— Я закончу ее сам. Уходи сейчас же, Вера. Иначе я сделаю то, о чем ты будешь жалеть.

Я не знала, что ответить. Я подхватила свою сумку, нащупала край стола, чтобы не упасть. Меня трясло. Колени подкашивались. Я прошла к двери, где меня уже ждал сопровождающий.

— Вера, — его голос остановил меня на пороге.

— Что?

— Завтра будет другая руна. И я не уверен, что смогу остановиться снова.

Дверь закрылась. Я шла по коридору и чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает влага. Моя. Его запах все еще был на моих пальцах. Я сжала их в кулак, чтобы сохранить это ощущение.

Я перешла черту.

И, Боже, я хотела зайти еще дальше.

POV Марк

Я чуть не сорвался.

Когда она стояла на коленях — с этой чертовой повязкой на глазах, в мокром насквозь белье, которое я сам выбрал, — и ее пальцы скользнули по моему члену, я едва не застонал в голос. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, но меня прошибло током от головки до копчика. Она даже не представляла, насколько близко подошла к краю. Не представляла, что я мог сделать с ней в следующую секунду.

Развернуть, впечатать лицом в стену, сорвать эти жалкие трусики и войти в нее так глубоко, чтобы она забыла свое имя. Сделать своей. Прямо там, на коленях, среди свечей и краски.

Но я отпустил ее. Снова.

Какого хрена я это сделал?

Я стоял посреди спальни, тяжело дыша, и смотрел на дверь, за которой она только что исчезла. Моя эрекция все еще пульсировала — болезненно, требовательно. Я посмотрел вниз. На головке блестела капля смазки, которую она размазала своими пальцами. Я видел след от ее указательного — тонкий, блестящий мазок по всей длине.

— Блять, — выдохнул я в пустоту.

Подошел к столику, где стояли краски и кисти. Взял ту самую — тонкую, колонковую, которой она касалась меня. На ворсе еще остались следы бордовой краски. А на ручке — тепло ее пальцев.

Я сжал кисть в кулаке. Мне хотелось сломать ее. Раздавить. Как она меня — медленно, мучительно, сама того не понимая. Или понимая? Она сказала: «Я не вижу черты». Лживая сучка. Она все видела. Чувствовала. Знала, что делает.

И я позволял ей.

Я сел в кресло, все еще обнаженный. Член стоял как каменный. Я обхватил его рукой — грубо, без подготовки. Провел по всей длине, сдирая остатки ее прикосновения. Но ее фантомные пальцы все еще были на мне. Они въелись под кожу.

Я закрыл глаза и увидел ее лицо. Вернее, то, что мог представить: ее губы, искусанные от напряжения, ее шею, запрокинутую назад, когда она кончает. Я никогда не видел, как она кончает. Но я представлял это каждую гребаную ночь.

Моя рука задвигалась быстрее. Я дрочил яростно, с остервенением, как будто мог выбить из себя эту одержимость. Кулак скользил по стволу, размазывая смазку. Головка налилась до фиолетового, вены вздулись. Я чувствовал, как тяжелеют яйца, как подтягивается мошонка, как внутри скручивается пружина.

В голове крутилась одна мысль: она трогала меня. Сама. По своей воле. Она хотела этого. Она хотела меня. Несмотря на страх. Несмотря на ненависть. Она стояла на коленях, слепая и беззащитная, и тянулась ко мне своими чертовыми холодными пальцами.

— Вера... — ее имя вырвалось сквозь стиснутые зубы.

Я представил, как срываю с нее повязку. Как беру ее лицо в ладони и заставляю смотреть мне в глаза, пока вхожу в нее. Как она вскрикивает, как ее ногти впиваются в мои плечи, как она шепчет: «Да... да... пожалуйста...».

Оргазм ударил под основание члена. Я зарычал. Сперма выплеснулась тугой струей прямо на мой живот, на свежие линии руны, на пах. Я продолжал двигать рукой, пока последние капли не скатились по пальцам.

Тишина. Только мое дыхание — тяжелое, рваное — нарушало тишину спальни. Я сидел, раскинувшись в кресле, с перепачканным животом и опадающим членом, и чувствовал себя полным идиотом.

Это не помогало. Никогда не помогало. Оргазм давал разрядку на пять минут, а потом я снова хотел ее. Еще сильнее. Еще болезненнее.

Я встал, взял полотенце и вытерся. Прошел к бару, плеснул виски на два пальца. Выпил залпом, не почувствовав вкуса. Подошел к окну и уставился в ночную темноту.

Что со мной происходит?

Я, Марк Аид — человек, которого боится весь криминальный Петербург. Человек, который голыми руками вырывал кадыки врагам и смотрел им в глаза, пока они умирали. Человек, который не чувствовал ничего пять лет. Ни радости, ни боли, ни страха. Ничего. А тут — девчонка с кисточкой и острым язычком за две ночи разворотила мне всю душу.

Я не должен был выбирать ее. Я должен был нанять профессионала — холодную, расчетливую, без истории. Но когда мои люди показали мне ее досье, когда я увидел ее фото и прочитал, что она — та самая Вера, дочь коллектора Скворцова, та, что стояла у ограды пять лет назад... я не смог выбрать другую.

Я должен был убить ее тогда. Сейчас я понимаю, почему не сделал этого. Я не сохранил ей жизнь из жалости. Я оставил ее себе. На будущее. Как трофей, который однажды заберу.

И вот она здесь. Стоит на коленях. Трогает меня. Хочет меня.

А я не могу ее трахнуть, потому что ритуал требует воздержания до последней руны. Иначе — смерть. Моя или ее.

Я налил еще виски. Выпил.

Четыре ночи. Осталось четыре ночи. Если я продержусь, руны будут нанесены, и «Коршуны» не тронут меня. Но что потом? Что я сделаю с ней, когда ритуал закончится? Отпущу? Нет. Никогда. Она моя. Она стала моей в тот момент, когда впервые провела кистью по моей коже. Она просто еще не знает об этом.

Я взял телефон. Набрал начальника охраны.

— Подготовьте для нее платье на завтра. Черное. Длинное. С открытой спиной.

— На какой случай?

— На случай, если я захочу посмотреть на нее до того, как она снимет повязку.

Я отключился. Завтра будет четвертая ночь. Я не знаю, выдержу ли. Но одно я знал точно: ее провокация не останется без ответа.

Она хотела поиграть с огнем? Что ж. Завтра я покажу ей, что бывает с теми, кто касается пламени голыми руками.

POV Вера

Четвертая ночь началась не так, как предыдущие.

Когда меня ввели в спальню, я сразу почувствовала: что-то изменилось. Запах свечей смешивался с чем-то еще — терпким, мужским, почти животным. Но главное — он молчал. Не сказал свое обычное «оставьте нас». Просто стоял где-то в глубине комнаты, и я кожей ощущала его взгляд.

Тяжелый. Голодный.

— Надень то, что лежит на стуле. И сними остальное.

Его голос прозвучал глухо. Приказ. Не просьба.

Я хотела возразить, но тело отказывалось слушаться разума. Мои пальцы нащупали стул справа от меня. На нем лежала ткань — нежная на ощупь, струящаяся, явно дорогая. Я сняла с себя рубашку, в которой приехала, джинсы. Белье. Когда мои пальцы коснулись застежки бюстгальтера, он произнес:

— Хорошо. Надевай.

Я скользнула в платье. Оно обняло мое тело, как вторая кожа. Тонкие бретели, декольте почти до пупка, спина полностью открыта. Я не видела себя, но знала: он одевает меня, как свою самую дорогую игрушку. Шлюху в храме. Жертву перед алтарем.

— Подойди.

Я сделала шаг вперед. Пол был холодным под босыми ступнями. Я не помнила, когда успела снять обувь.

Его пальцы коснулись моего подбородка. Приподняли лицо. Я знала, что он смотрит на меня сверху вниз. Видит мои губы, мою шею, мою грудь, почти обнаженную под тонкой тканью. Его дыхание было ровным, но глубоким.

— Сегодня четвертая руна, — сказал он. — Она на спине. Тебе придется рисовать зеркально, на ощупь. Я буду сидеть к тебе спиной.

— Я не смогу, — прошептала я. — Это слишком сложно. Нужны годы практики...

— Ты сможешь. Я помогу.

Он отпустил мой подбородок, и я услышала, как он садится на пол. Его спина, должно быть, была прямо передо мной. Я опустилась на колени.

— Где контур? — мой голос дрожал.

— Начинается между лопаток. Спускается по позвоночнику до поясницы. Дальше — уходит вправо, по диагонали. Конец контура ты найдешь сама.

Я сглотнула. Протянула руки вперед и коснулась его спины.

Это было как удар током.

Я трогала его грудь, его руки, его живот — там, в прошлые ночи. Но спина... Спина была другой. Более интимной. Более беззащитной. Мои пальцы скользили по рельефу мышц, по лопаткам, по позвоночнику. Я чувствовала каждый позвонок. Каждый шрам. Один длинный, пересекающий левую лопатку. Второй — глубже, у поясницы.

— Это нож, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Тот, что на спине. Удар в спину от человека, которому я доверял.

— Что с ним стало?

— Я похоронил его в бетоне. Живым.

Мои пальцы замерли. Я должна была ужаснуться. Должна была отшатнуться. Вместо этого я продолжила вести линию. Медленно. Осторожно. Нащупывая контур, который едва ощущался под подушечками.

— Краска, — напомнил он.

Я обмакнула кисть и начала рисовать. Рука шла за рукой. Мои пальцы не видели, но чувствовали. Каждый изгиб, каждую неровность его кожи. Я вела кистью вниз, вдоль позвоночника, и он молчал, но я слышала его дыхание — глубже, чаще. Когда я дошла до поясницы, мои пальцы скользнули ниже.

— Дальше, — прошептал он.

— Здесь нет контура.

— Есть. Просто нащупай.

Я провела ладонью по его коже. Ниже поясницы. К ягодицам. Контур действительно уходил вправо, туда, где мышца переходила в...

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Да.

— Тогда рисуй.

Я вела кистью по его телу, и с каждым сантиметром мое дыхание сбивалось все сильнее. Мои трусики стали влажными. Я сжимала бедра, пытаясь справиться с пульсацией между ног, но это было бесполезно. Мне казалось, что он чувствует мое возбуждение. Чувствует, как я хочу его. Как я ненавижу себя за это.

— Ты дрожишь, — произнес он.

— Холодно.

— Лжешь. Тебе жарко. Ты горишь изнутри.

Моя кисть закончила линию. Я отняла руку, но он поймал мое запястье. Резко притянул мою ладонь обратно к своей спине.

— Я не отпускал тебя.

— Руна готова.

— Четвертая готова. Осталось три.

Он медленно развернулся. Теперь я стояла перед ним на коленях, он — передо мной, и наши лица были на одном уровне. Я не видела его, но чувствовала. Каждую клеточку. Каждый вдох.

— Ты хочешь знать правду, Вера? — его голос был низким, рокочущим. — Я не могу думать ни о чем, кроме тебя. Я ложусь спать и вижу твои пальцы на своей коже. Просыпаюсь — и чувствую твой запах. Я мастурбирую по три раза за ночь, представляя, как трахаю тебя во всех позах. И это не помогает.

Мои губы раскрылись. Я хотела что-то сказать, но он продолжил:

— Я смотрел на тебя до того, как ты пришла. Я знаю, как ты пьешь кофе. Как заправляешь волосы за ухо, когда нервничаешь. Я видел, как ты плакала в своей мастерской, когда думала, что никто не видит. Я выбрал тебя не случайно. Я выбрал тебя, потому что ты — единственная женщина, которую я не смог забыть за пять лет.

В моем горле застрял комок.

— Пять лет... — прошептала я. — Вы...

— Ты стояла у ограды, когда я вышел из горящего дома. Ты смотрела на меня, как на чудовище. Я запомнил твой взгляд. И каждую ночь после этого я видел его во сне.

Мир покачнулся. Пять лет назад. Горящий дом. Тот самый особняк Скворцовых, где служил мой отец. Где он умер. Где я видела мужчину в крови, выходящего из пламени, и его глаза — черные, пустые, нечеловеческие — врезались в мою память навсегда.

— Это были вы, — выдохнула я. — Вы убили их. Скворцова. И... моего отца?

Тишина. Долгая. Звенящая.

— Твоего отца убил Скворцов, — его голос стал жестким. — Я опоздал на пять минут. Я пришел за ним, но он уже выстрелил. Твой отец был в списке моих должников. Я шел за деньгами. А нашел его мертвым и тебя — у ограды. И я ушел. Сохранил тебе жизнь.

Слезы текли по моим щекам, впитываясь в повязку. Я не знала, верить ли ему. Но что-то в его голосе — надломленное, больное — говорило мне: правда.

— Почему вы не сказали раньше?

— Потому что я не хотел, чтобы ты рисовала руны, зная, кто я.

— А теперь?

— А теперь мне плевать, — его рука легла на мою щеку, и большой палец стер слезу. — Мне надоело быть в стороне. Надоело ждать. Я хочу тебя, Вера. И ты хочешь меня. Мы можем играть в эти игры еще три ночи. Или можем прекратить их сейчас.

— Что вы предлагаете?

— Сними повязку.

У меня перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле.

— Вы сказали, что это запрещено. Что ритуал...

— К черту ритуал. Я не хочу, чтобы ты была слепой. Я хочу видеть твои глаза, когда буду входить в тебя.

Его слова ударили мне в низ живота горячей волной. Я знала, что это неправильно. Что он — монстр. Что он, возможно, причастен к смерти моего отца, пусть и косвенно. Что я должна ненавидеть его и бежать без оглядки.

Вместо этого я подняла руки и коснулась завязок повязки на затылке.

— Ты уверена? — его голос дрогнул впервые за все время.

— Да.

Я развязала узел. Повязка соскользнула с моих глаз.

И я увидела его.

POV Марк

Повязка упала на пол.

И я увидел ее глаза. Серые, с золотыми искрами вокруг зрачков — я помнил их пять лет. Помнил, как они смотрели на меня сквозь языки пламени. С ужасом. С омерзением. Теперь в них было другое. Страх — все еще был. Но к нему примешалось то, от чего у меня перехватило дыхание. Узнавание. И желание.

Она смотрела на меня, и я чувствовал, как она впитывает каждую деталь. Мои глаза — почти черные, глубоко посаженные, с тяжелыми веками. Мой нос с горбинкой — след перелома, полученного в юности. Мои скулы — острые, как лезвия. Мои губы — сейчас сухие, потому что я не мог дышать ртом. Мой шрам — тонкий белый росчерк от виска до угла челюсти.

Она разглядывала меня целую вечность. А потом прошептала:

— Это правда вы.

— Да.

— Тот самый человек. Из огня.

— Да.

Она подняла руку и коснулась моего шрама. Кончиками пальцев — теми самыми, которыми водила по моей коже три ночи подряд. Теперь она видела, к чему прикасается. Ее пальцы скользнули ниже — по скуле, к уголку губ.

— Вы чудовище, — прошептала она. Но ее пальцы не отстранились.

— Да, — повторил я. — Я чудовище. Я убивал. Я ломал. Я хоронил заживо. Я не тот мужчина, которого можно полюбить.

— Тогда почему я не могу вас ненавидеть?

Ее голос дрогнул, и это сломало меня окончательно.

Я схватил ее за плечи и притянул к себе. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Ее дыхание смешалось с моим. Я видел каждую ресничку, каждую капельку влаги на нижнем веке. Она пахла миндалем и женщиной — той самой, возбужденной, текущей, моей.

— Потому что ты тоже хочешь меня, — выдохнул я в ее губы. — Потому что твое тело не врет. Оно хочет меня с первой ночи.

— Это не отменяет того, что я вас ненавижу.

— Ненавидь. Мне плевать. Ненависть и страсть — две стороны одной монеты.

Я впился в ее губы.

Это был не поцелуй. Это был укус. Вторжение. Наказание. Мой язык раздвинул ее губы и ворвался внутрь. Она застонала — то ли от боли, то ли от удовольствия, я не разбирал. Ее вкус — сладкий, с привкусом соли от слез — ударил мне в голову сильнее любого виски. Я целовал ее жадно, грубо, прикусывая нижнюю губу и тут же зализывая место укуса. Мои руки скользнули по ее спине, туда, где заканчивалось платье и начиналась обнаженная кожа. Она была горячей. Дрожащей. Моей.

Я оторвался от ее губ и прошептал:

— Скажи «нет», Вера. Скажи «нет», и я остановлюсь. Обещаю. Но если ты скажешь «да» — обратного пути не будет. Я не отпущу тебя. Ни завтра. Ни через год. Никогда.

Она смотрела на меня своими серыми глазами, и я видел, как в них борются страх и желание. Ее грудь вздымалась под тонкой тканью. Соски затвердели и проступали сквозь платье. Я хотел взять их в рот, почувствовать их твердость на языке.

— Почему вы спрашиваете? — прошептала она. — Вы же монстр. Монстры не спрашивают.

— Потому что ты не жертва. Ты — вызов. И я хочу, чтобы ты выбрала меня сама.

Она закрыла глаза. Я ждал. Сердце колотилось в груди, и четвертая руна на моей спине горела огнем. Каждая секунда длилась вечность.

А потом она открыла глаза и сказала:

— Да.

И я сорвал с нее платье.

Ткань затрещала, разрываясь по шву. Я просто потянул вниз, и она соскользнула с ее тела, открывая мне то, что я видел только в фантазиях. Ее грудь — совершенная, с темными ореолами сосков, сжавшихся от холода и возбуждения. Ее живот — плоский, дрожащий под моей ладонью. Ее бедра — округлые, с ямочками у тазовых косточек. И ее трусики — черные, крошечные, мокрые насквозь.

— Смотри на меня, — приказал я. — Не закрывай глаза. Хочу, чтобы ты видела, кто берет тебя.

Я прижал ее к стене. Грубо. Сильно. Она вскрикнула, но не от боли — от неожиданности. Мои губы прошлись по ее шее, оставляя влажный след. Я целовал, лизал, кусал ее кожу, спускаясь все ниже. Плечи. Ключицы. Грудь. Я взял ее сосок в рот и втянул его — сильно, с вакуумом. Она застонала, и ее пальцы вцепились в мои волосы.

— Господи... — выдохнула она.

— Здесь нет Бога. Только я.

Я повторил то же самое со второй грудью. Мои пальцы в это время скользнули вниз, к ее бедрам. Я задрал край трусиков и коснулся ее там. Она была мокрой. Безумно мокрой. Смазка текла по внутренней стороне бедра, смешиваясь с капельками пота.

— Ты течешь, как река, — прошептал я, вводя один палец внутрь. — Узкая. Горячая. Ты девственница?

— Нет... — выдохнула она. — Давно не было...

— Тем лучше. Будет тесно.

Я добавил второй палец. Она всхлипнула и выгнулась навстречу моей руке. Ее стенки сжались вокруг моих пальцев — туго, горячо, влажно. Я двигал ими медленно, растягивая ее, готовя к тому, что будет дальше. Мой большой палец лег на клитор — набухший, пульсирующий, — и начал рисовать круги.

— Ты чувствуешь это? — спросил я.

— Да...

— Это твое тело признает меня. Даже если твой разум еще сопротивляется.

Я вытащил пальцы и поднес их к ее губам.

— Попробуй себя.

Она подчинилась. Ее язык скользнул по моим пальцам, слизывая собственную смазку. От этой картины мой член затвердел до боли. Я расстегнул брюки и освободил его. Головка налилась почти до черноты, смазка блестела в тусклом свете свечей.

— Возьми в руку, — скомандовал я.

Она обхватила мой член пальцами. Холодными. Дрожащими. Неумелыми. И это было лучше всего, что я когда-либо чувствовал. Ее большой палец провел по головке, размазывая каплю.

— Смотри мне в глаза.

Она подняла взгляд. Серый в черный. Жертва и хищник. И я вошел в нее.

Одним движением. До упора. До самого основания.

Она вскрикнула. Ее ногти впились в мои плечи. Я замер на секунду, давая ей привыкнуть к моему размеру. Ее стенки сжимались и пульсировали вокруг меня, и это было лучше любого оргазма, который я испытывал раньше.

— Ты моя, — прошептал я, начиная двигаться. — Слышишь? Моя. Ты была моей в тот день, у ограды. Ты моя сейчас. И ты будешь моей всегда.

Я трахал ее у стены. Грубо. Глубоко. Каждый толчок выбивал из нее стон. Ее голова запрокинулась, открывая мне шею. Я целовал ее, кусал, оставляя метки. Мои руки держали ее бедра, впечатывая в себя с каждым движением. Звук наших тел — влажный, шлепающий — наполнял комнату.

— Кто я? — прорычал я, ускоряя темп.

— Марк... — простонала она.

— Нет. Кто я для тебя?

— Мой... — выдохнула она, и я почувствовал, как ее тело начинает дрожать. — Мой... Аид...

Оргазм накрыл ее с головой. Она закричала — громко, сдавленно, и ее влагалище сжалось вокруг меня в судороге. Это стало последней каплей. Я вогнал член до предела и кончил — глубоко, заполняя ее горячим семенем. Толчок. Еще один. Еще.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Мой член все еще был внутри нее, пульсируя в такт угасающему оргазму. Я посмотрел в ее глаза — затуманенные, пьяные от страсти.

— Ты не будешь жалеть, — прошептал я.

— О чем?

— О том, что сказала «да». Я уничтожу любого, кто посмеет причинить тебе боль. Я положу мир к твоим ногам. Но ты — моя. Отныне и навсегда.

Она ничего не ответила. Только прижалась щекой к моей груди, туда, где горела первая руна. И я почувствовал, как по моей коже стекает ее слеза.

POV Вера

Я проснулась в незнакомой постели.

Простыни были черными. Шелковыми. Они скользили по моему обнаженному телу, как вода. Подушка пахла им — сандалом, мускусом и чем-то еще, что я не могла назвать, но узнала бы из тысячи запахов. Его запах.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Высокий, с лепниной, с хрустальной люстрой, которая сейчас не горела. Сквозь тяжелые шторы пробивался серый утренний свет. Петербургское небо плакало дождем за окном.

Где я?

Ответ пришел мгновенно — вместе с болью между ног и воспоминаниями, которые нахлынули горячей волной. Повязка, упавшая на пол. Его глаза. Его губы на моих губах. Его руки, срывающие платье. Его голос: «Ты моя». И я, отвечающая: «Да».

Я закрыла лицо ладонями. Щеки горели. Сердце колотилось. Между ног саднило, и это саднение было самым постыдным и самым сладким ощущением в моей жизни.

Я переспала с ним. С человеком, которого боялась. Который, возможно, убил моего отца. Который смотрел на меня из огня пять лет назад. И я... я хотела этого. Я просила об этом. Я кончила на его члене, выкрикивая его имя.

— Боже, — прошептала я в пустоту.

— Бог здесь не живет.

Я дернулась и села на кровати, прижимая простыню к груди. Марк стоял в дверях спальни. Одетый — черная водолазка, черные брюки, волосы влажные после душа. Он держал в руках чашку с чем-то дымящимся и смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым. Собственническим. И в то же время — каким-то напряженным, словно он ждал моего вердикта.

— Кофе, — сказал он, проходя в комнату. — Черный. Две ложки сахара. Ты всегда пьешь такой.

Я взяла чашку дрожащими руками. Наши пальцы соприкоснулись, и меня прошило током.

— Откуда вы знаете, какой я пью кофе?

— Я же говорил. Я знаю о тебе все.

Он сел в кресло напротив кровати — не рядом со мной, на расстоянии. Давал мне пространство. Это было неожиданно. После всего, что он делал со мной ночью — грубо, властно, без оглядки, — сейчас он был... осторожным.

— Который час? — спросила я.

— Одиннадцать утра. Ты проспала почти семь часов. Тебе нужно было восстановиться.

— Восстановиться после чего?

— После меня.

Я покраснела до корней волос. Он заметил это и улыбнулся — уголками губ, едва заметно. Но эта улыбка преобразила его лицо. Из жестокого, опасного хищника он на секунду стал просто... красивым мужчиной.

— Я хочу знать правду, — сказала я, отпивая кофе. — Всю. Без недомолвок.

Его улыбка исчезла. Он откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Спрашивай.

— Кто вы такой? Чем вы занимаетесь? И почему вы выбрали меня?

Пауза. Долгая. Он смотрел в окно, и я видела, как желваки играют на его скулах. Наконец он заговорил:

— Меня зовут Марк Соболев. В определенных кругах — Марк Аид. Я контролирую семь теневых бизнесов в Петербурге и области. Игорный бизнес, нелегальный антиквариат, частные охранные услуги для тех, кто не хочет светиться. Я не мафия. Я — посредник между теми, у кого есть деньги, и теми, у кого есть проблемы. И да, я убивал. Тех, кто воровал у меня. Тех, кто предавал. Тех, кто пытался убить меня первым. Я не святой. Я даже не хороший человек. Но я никогда не трогал гражданских. И никогда не убивал ради удовольствия.

Я слушала, затаив дыхание. Каждое его слово падало в меня, как камень в колодец. Глубоко. Темно.

— А мой отец? — прошептала я. — Вы сказали, что опоздали на пять минут. Что Скворцов убил его. Это правда?

— Да. Твой отец работал на Скворцова коллектором. Выбивал долги. Он задолжал мне двести тысяч, и я приехал за ними. Но Скворцов узнал, что твой отец сливает информацию о его теневых счетах налоговой. Когда я вошел в дом, твой отец уже лежал на полу с дыркой в груди. А Скворцов стоял над ним с пистолетом.

— И вы убили Скворцова?

— Да. Но не из-за твоего отца. Из-за себя. Он пытался застрелить и меня. Я оказался быстрее.

Я поставила чашку на тумбочку. Мои руки дрожали. В висках стучало. Пять лет я считала, что мой отец погиб при пожаре. Что тот человек в черном — тот, что вышел из пламени, — был его убийцей. А теперь...

— Я думала, это вы убили его, — прошептала я. — Все эти годы. Я ненавидела вас, не зная лица.

— Теперь ты знаешь лицо. И что ты чувствуешь?

Я посмотрела на него. На его шрам. На его темные глаза, в которых, как мне показалось, сейчас была... мольба? Нет, не может быть. Такие мужчины не молят.

Но он ждал ответа. И я должна была его дать.

— Я не знаю, — честно сказала я. — Я хочу верить вам. Но я боюсь. Боюсь, что это очередная игра. Что вы используете меня для своего ритуала, а потом... выбросите. Или убьете.

Он поднялся с кресла. Подошел к кровати. Опустился на корточки передо мной, так что наши глаза оказались на одном уровне. Взял мои руки в свои — осторожно, почти нежно.

— Послушай меня, Вера. Ритуал — это повод. Мне нужна была причина, чтобы впустить тебя в свой дом. Я мог завершить сделку с «Коршунами» и без рун. Кровью. Но я выбрал тебя. Потому что пять лет не мог забыть твой взгляд. И когда я увидел тебя снова — в твоей мастерской, через камеры, — я понял, что не хочу забывать. Я хочу помнить. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь.

— Вы... вы следили за мной?

— Да. Две недели. Я знаю, что ты плачешь по ночам. Что ты рисуешь одно и то же лицо — мужское, без деталей. Что ты не спишь с мужчинами после того случая в переулке, когда тебя пытались изнасиловать два года назад. Я знаю, что у тебя долг за оборудование, а мать умирает от рака. Я знаю о тебе все, Вера. Я не преследовал тебя. Я ждал. Подходящего момента.

Слезы текли по моим щекам. Я не вытирала их. Он поднял руку и стер их большим пальцем — так же, как вчера.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Да.

— Ты вторгся в мою жизнь. Сломал меня. Заставил хотеть тебя.

— Да.

— И я... я не хочу, чтобы ты останавливался.

Он замер. Его глаза расширились — всего на долю секунды, но я заметила. А потом он притянул меня к себе и поцеловал. Не грубо, как вчера, а глубоко, медленно, с каким-то отчаянием. Его язык скользнул в мой рот, и я ответила на поцелуй так, словно от этого зависела моя жизнь.

Оторвавшись от моих губ, он прошептал:

— Сегодня пятая ночь. Ты останешься здесь. Я покажу тебе дом. Расскажу о ритуале. А потом... мы закончим то, что начали.

— А как же повязка?

— К черту повязку. Теперь ты рисуешь с открытыми глазами.

POV Вера

— Дом? Ты называешь это домом?

Я стояла в центре огромного холла и пыталась осознать масштаб. Это был не дом. Это был особняк. Или крепость. Или музей. Высокие своды, мраморные полы, картины в тяжелых золотых рамах, лестница, уходящая вверх двумя симметричными крыльями. Где-то тихо играла классическая музыка — кажется, Шопен. Пахло воском, старым деревом и им. Всегда им.

Марк стоял у перил лестницы, засунув руки в карманы брюк, и наблюдал за мной с ленивой полуулыбкой.

— Особняк, — поправил он. — Девятнадцатый век. Бывшая усадьба князей Оболенских. Я купил его семь лет назад, когда предыдущий владелец не смог расплатиться по долгам.

— Ты убил его и забрал дом?

— Я просто забрал дом. Убивать не пришлось. Он сам умер от инфаркта, когда увидел сумму процентов.

Я покачала головой, не зная, плакать или смеяться. Этот человек говорил о смерти так, словно она была частью бизнес-плана. Возможно, для него так и было.

Он протянул мне руку:

— Идем. Я покажу тебе остальное.

Я взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, властно, но не грубо. Он вёл меня по дому, и каждое новое помещение было роскошнее предыдущего. Библиотека с книгами в кожаных переплётах, которые пахли временем. Курительная комната с камином выше моего роста. Зимний сад с орхидеями, которые, по его словам, выращивал специально обученный ботаник. Винный погреб, в который мы спустились по винтовой лестнице, — там было холодно и сумрачно, и бутылки покрывала вековая пыль.

— Здесь я храню то, что нельзя купить за деньги, — сказал он, доставая одну из бутылок. — «Шато Марго» 1900 года. Последняя бутылка в мире. Я открою её, когда мы завершим ритуал.

— Если завершим, — поправила я.

— Когда.

Он убрал бутылку обратно и вдруг прижал меня к стеллажу. Его тело впечаталось в моё. Горячее. Твёрдое. Я почувствовала его эрекцию сквозь ткань брюк.

— Ты сомневаешься во мне? — прошептал он мне в ухо.

— Я сомневаюсь во всём, — выдохнула я.

— Это пройдёт. Со временем.

Его губы скользнули по моей шее — вниз, к ключицам. Он целовал меня медленно, смакуя каждую секунду, и мои колени подкашивались. Я закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать. Его запах. Его тепло. Его власть надо мной.

— Здесь холодно, — прошептала я.

— Я согрею тебя.

— Не здесь.

Он замер. Отстранился и посмотрел на меня — изучающе, с любопытством.

— Ты указываешь мне, где и когда? — в его голосе была усмешка, но без злости.

— Я не хочу, чтобы мой первый нормальный секс с тобой был в пыльном подвале среди бутылок.

— А тот, у стены, был ненормальным?

— Тот был... сумасшедшим. Я хочу запомнить этот раз иначе.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул — каким-то своим мыслям — и взял меня за руку.

— Тогда идём. Я знаю место лучше.

Мы поднялись на второй этаж. Он привёл меня в спальню — не ту, где проходили сеансы, а другую. Светлую. С огромной кроватью под балдахином, с окнами в пол, выходящими в зимний сад. Дождь барабанил по стеклу, создавая уютный полумрак.

— Это моя настоящая спальня, — сказал он. — Та, где мы были раньше, — алтарная. Для ритуалов. Здесь я сплю.

— Спишь один?

— Сплю. Иногда.

Я улыбнулась. Ревность кольнула меня изнутри — глупая, неуместная. Какое мне дело до того, с кем он спал до меня? Но всё равно было... больно?

— Не ревнуй, — он заметил мой взгляд. — С тех пор как ты вошла в мой дом, для меня не существует других женщин.

— Красивые слова.

— Я не бросаюсь словами. Я бросаюсь делами.

Он подошёл ко мне вплотную и начал медленно расстёгивать пуговицы на моей блузке. Одну за другой. Не спеша. Глядя мне в глаза. Ткань соскользнула с моих плеч. Его пальцы пробежались по моим ключицам, по ложбинке между грудей, по краю бюстгальтера.

— Ложись на кровать, — сказал он тихо. — Я хочу изучить тебя. Всю. При свете дня.

Я легла на прохладные простыни. Он навис надо мной, опираясь на локти. Его лицо было так близко, что я могла видеть золотые крапинки в его тёмных глазах.

— Ты красивая, Вера. Ты знаешь это?

— Перестань.

— Нет. Я буду говорить это каждый день, пока ты не поверишь.

Он снял с меня бюстгальтер. Его губы опустились на мою грудь — нежно, почти благоговейно. Он целовал ареолы по кругу, медленно сужая круги, пока не добрался до соска. Вобрал его в рот и начал посасывать — мягко, ритмично, и каждое движение отдавалось у меня в низу живота горячей пульсацией.

— Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — прошептал он, отрываясь на секунду.

— Да...

— Я не просто хочу тебя, Вера. Я одержим тобой.

Его рука скользнула вниз по моему животу, к бёдрам. Он стянул с меня джинсы, трусики. Я осталась обнажённой перед ним — полностью, беззащитно. И мне не было страшно. Мне было... правильно. Словно я ждала этого момента пять лет.

Он раздвинул мои ноги и опустился ниже. Его дыхание обожгло внутреннюю сторону бедра. А потом его язык коснулся меня там.

— Марк... — выдохнула я.

— Тсс. Лежи смирно.

Его язык скользнул по половым губам — медленно, от низа до самого верха. Я выгнулась на кровати. Он раздвинул складки пальцами и начал вылизывать меня изнутри. Его язык был везде — на клиторе, на входе, внутри. Он проникал в меня, выходил, рисовал круги, выписывал буквы, и с каждым движением я теряла связь с реальностью.

— Какая ты сладкая... — прошептал он, и вибрация его голоса прошла сквозь мою плоть. — Я могу делать это часами.

— Я не выдержу...

— Выдержишь. Я хочу, чтобы ты кончила мне в рот.

Его язык ускорился. Пальцы — два — вошли в меня и начали двигаться в такт его губам. Он сосал мой клитор, посасывал его, прикусывал, и мир перед моими глазами начал распадаться на цветные пятна. Оргазм приближался — мощный, неотвратимый, как цунами.

— Марк, я... — я не успела договорить.

Волна накрыла меня. Я закричала, вцепившись в его волосы. Мои бёдра сжались вокруг его головы, но он не остановился. Он продолжал лизать меня, пока последние судороги не пробежали по моему телу.

Он поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза горели. Он был полностью одет, и от этого контраста — я, обнажённая и обессиленная, и он, в чёрной водолазке, с торжествующим взглядом, — меня снова бросило в жар.

— Теперь ты, — прошептала я, протягивая к нему руки. — Теперь я хочу тебя.

— Успеется, — он лёг рядом со мной и притянул меня к себе. — У нас впереди целая ночь. И целая жизнь.

Я прижалась к его груди. Его сердце билось под моей щекой — сильно, ровно. Дождь за окном стихал. И впервые за долгое-долгое время я почувствовала... покой.

Но покой был обманчив. Я знала это. Где-то за стенами этого особняка зрела опасность. Та, о которой он говорил. «Коршуны». И ритуал ещё не был завершён.

Но сейчас, в его руках, я позволила себе забыть об этом.

Хотя бы на час.

POV Марк

Я смотрел, как она спит.

После того, что было в спальне, Вера уснула, свернувшись калачиком на моей кровати. Моя рубашка, которую она накинула после душа, сползла с плеча, открывая бледную кожу и след от моего поцелуя — маленький синяк у ключицы. Я сидел в кресле напротив и не мог отвести глаз.

Она была моей. Полностью. Без остатка. Но вместо удовлетворения я чувствовал только растущую тревогу.

Чем дольше она оставалась в этом доме, тем опаснее для неё становилось здесь находиться.

Телефон завибрировал в кармане. Я вышел в коридор и ответил.

— Говори.

— Марк Аркадьевич, «Коршуны» вышли на связь, — голос моего начальника охраны звучал напряжённо. — Они знают о девушке. И требуют встречи. Сегодня.

— Откуда они знают?

— Утечка. Кто-то из внешней обслуги слил информацию. Мы вычисляем.

Я сжал телефон так, что пластик затрещал. Утечка. В моём доме. Это означало, что кто-то из моих людей — кто-то, кому я доверял, — работает на врага. И этот кто-то знает о Вере.

— Встречу назначь на завтра, — отрезал я. — В нейтральной зоне. И усиль охрану периметра. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения.

— Принято.

Я отключился и прижался лбом к холодному стеклу окна. За окном сгущались сумерки. Пятая ночь. Мы должны были завершить пятую руну сегодня. Но после того, что случилось между нами, ритуал был под угрозой. Я нарушил главное правило: не прикасаться к ней до последнего символа. Теперь руны могли потерять силу или — что хуже — обернуться против меня.

Но я не жалел. Ни на секунду.

Сзади послышались шаги. Её руки обвили мою талию. Губы коснулись плеча.

— Ты напряжён, — прошептала она. — Что случилось?

Я развернулся и взял её лицо в ладони

— Ничего, с чем бы я не справился. Но ты должна знать: ритуал под угрозой. Из-за меня. Из-за того, что я не сдержался.

— Это что-то меняет? Для тебя?

— Для меня — нет. Но для «Коршунов» — да. Они ждали завершения «Кольца Аида», чтобы заключить сделку. Руны — гарантия моей неуязвимости. И их страховка: если бы я нарушил договор, руны исчезли бы. Теперь всё сложнее.

Она помолчала, обдумывая мои слова.

— Тогда давай завершим их. Осталось три. Мы можем сделать это быстрее.

Я покачал головой:

— Руны наносятся по одной в сутки. Закон. Иначе они не работают.

— Тогда придумай что-нибудь другое.

Я усмехнулся. Её решимость восхищала меня. Маленькая художница из нищей мастерской, которая стоит перед человеком, контролирующим теневой бизнес города, и говорит: «Придумай что-нибудь другое».

— Уже, — сказал я. — Я назначил встречу. Завтра у меня будет разговор с их главарём. А пока...

— Что?

— Пока пятая руна. Если ты готова.

— Я готова.

Мы спустились в алтарную комнату. Свечи ещё мерцали после прошлой ночи — никто не заходил сюда. Я снял рубашку и лёг на алтарный стол лицом вниз. Пятая руна была на пояснице — сложный символ с множеством пересечений, напоминающий узлы.

— Контур нанесён? — спросила она.

— Да. Веди по рельефу.

Её пальцы коснулись моей кожи — теперь без повязки, с открытыми глазами. Я повернул голову и смотрел, как она работает. Сосредоточенная. Серьёзная. Кончик языка зажат между зубами — привычка, которую я заметил ещё через камеры. Кисть скользила по моему телу, оставляя бордовый след. В этот раз не было провокаций. Она работала как профессионал.

— Расскажи мне о «Коршунах», — попросила она, не отрываясь от работы. — Кто они?

— Конкуренты. Группировка, которая контролирует порт и часть контрабанды. Раньше мы делили территорию. Потом я перешёл им дорогу — перекупил антикварный канал, через который они вывозили ценности за рубеж. С тех пор война.

— И ты хочешь мира?

— Хочу. Война стоит дорого. Я лучше потрачу деньги на тебя.

Она фыркнула:

— Мне не нужны твои деньги.

— Знаю. Но я всё равно их потрачу.

Она закончила руну и отложила кисть.

— Готово.

Я сел и посмотрел на неё. В свете свечей она казалась нереальной — золотистая кожа, серые глаза, губы, которые я целовал, которые вобрали мой язык, которые шептали моё имя.

— Завтра шестая руна, — сказал я. — Она на горле. Самая опасная. Если линия дрогнет, я могу умереть.

— Моя рука не дрогнет.

— Да. Я знаю.

Я притянул её к себе и поцеловал. Медленно. Глубоко. С благодарностью. С обещанием.

Где-то за стенами особняка собирались тучи. Но сегодня у меня ещё была одна ночь. Наша ночь.

И я собирался использовать её до последней секунды.

POV Вера

Шестая руна была на горле.

Я стояла перед Марком с кистью в руке и смотрела на контур — тонкий, едва заметный, опоясывающий его шею, как нить, готовая затянуться в любой момент. Он сказал, что это самая опасная руна. Что если моя рука дрогнет, он может умереть. И доверил ее мне.

— Ты уверен? — спросила я.

— Абсолютно. Ты единственная, кому я доверяю.

Я обмакнула кисть в краску и начала вести линию. Медленно. Плавно. Его кадык дернулся, когда кисть прошла по самой чувствительной точке. Я чувствовала его пульс под ворсом — быстрый, сильный. Он не боялся смерти. Он боялся только одного — что я уйду.

Руна легла идеально.

— Готово, — выдохнула я и отступила на шаг.

Он повернулся ко мне, потирая шею. Его глаза были темными, глубокими, и в них читалось что-то, чего я не видела раньше. Облегчение? Не только. Еще — решение.

— Вера, — начал он, и его голос прозвучал иначе. Тяжелее. — Есть кое-что, что ты должна знать.

Мое сердце пропустило удар.

— Что?

— О твоем отце. Я рассказал не все.

В комнате вдруг стало холодно. Свечи замерцали, словно от сквозняка, хотя окна были закрыты. Я смотрела на Марка и видела, как желваки играют на его скулах. Он нервничал. Марк Аид нервничал.

— Ты сказал, что Скворцов убил его, — мой голос прозвучал глухо. — Что ты опоздал.

— Да. Но я не сказал, почему я вообще там оказался. Почему твой отец задолжал мне деньги. И почему Скворцов узнал о том, что он сливает информацию.

Я молчала. Воздух стал густым, как кисель.

— Твой отец работал на меня, Вера. Он был моим информатором. Это я попросил его внедриться к Скворцову и копировать его бухгалтерию. Скворцов узнал об этом не случайно. Его служба безопасности перехватила одно из сообщений. Которое я отправил твоему отцу. Слишком неосторожно.

Мир покачнулся. Я схватилась за край алтарного стола, чтобы не упасть.

— Ты... — мой голос сорвался. — Ты отправил ему сообщение? И из-за этого...

— Из-за этого Скворцов его убил. Да.

— Это ты виноват в его смерти.

Это был не вопрос. Это был приговор.

Марк стоял передо мной — высокий, сильный, с рунами на теле, которые я нанесла своими руками, — и молчал. И это молчание было хуже любого признания.

— Ты сказал, что сохранил мне жизнь, — прошептала я, чувствуя, как слезы закипают в глазах. — Ты сказал, что ушел, увидев меня у ограды. Ты выставил себя благородным монстром. А на самом деле...

— На самом деле я виноват. Да.

— Ты убил моего отца! — закричала я.

Кисть выпала из моих пальцев и покатилась по полу, оставляя бордовый след на мраморе.

— Я не убивал его, — его голос был твердым, но в глазах я видела то, чего никогда не видела раньше. Боль. — Я совершил ошибку. Глупую. Непростительную. Я думал, что канал связи защищен. Я ошибся. И твой отец заплатил за мою ошибку жизнью. Каждую ночь с тех пор я видел твое лицо у ограды. И я поклялся, что однажды найду тебя и...

— И что? — я отступала к двери, выставив руки перед собой. — Сделаешь своей? Трахнешь? Запрешь в особняке и будешь изображать спасителя?

— Я хотел защитить тебя.

— От кого?! От таких, как ты?!

Я ударилась спиной о дверь. Ручка впилась в позвоночник. Марк сделал шаг ко мне, и я выставила руку вперед:

— Не подходи!

Он замер.

— Вера...

— Не называй меня так! Ты... ты использовал меня. Ты выбрал меня для своего ритуала не потому, что не мог забыть. Ты выбрал меня, потому что я — напоминание о твоей ошибке. О твоей вине. Ты хотел закрыть гештальт. Искупить грех. А я, дура, поверила. Раздвинула ноги. Сказала «да».

Слезы текли по моему лицу. Я ненавидела себя за них. Ненавидела его — за все. За ложь. За манипуляцию. За то, что заставил меня влюбиться в чудовище.

— Я заслужил твою ненависть, — произнес он глухо. — Но не твое недоверие. Я не использую тебя, Вера. Я люблю тебя.

— Ты не умеешь любить! — выкрикнула я. — Ты умеешь только убивать, ломать и покупать. Ты купил меня. Как покупаешь все в своей жизни.

— Это не так.

— Докажи.

— Как?

— Отпусти меня.

Тишина. Долгая. Звенящая.

— Я не могу, — сказал он наконец. — Там опасно. «Коршуны» знают о тебе. Если ты выйдешь за ворота, они схватят тебя.

— Это единственная причина? Или ты просто не хочешь терять свою игрушку?

Он отвел взгляд. И в этот момент я поняла: да, есть и вторая причина. Он не хочет меня отпускать. Не из любви. Из собственничества. Из одержимости.

Я рванула дверь и выбежала в коридор. Босиком. В его рубашке. С заплаканным лицом.

— Вера! — его голос гремел за спиной. — Остановись!

Я не останавливалась. Бежала по коридорам, лестницам, через холл. Я не знала, куда бегу. Знала только, что прочь. Прочь от него. От его лжи. От его рук, которые еще вчера казались мне спасением.

У входной двери стоял охранник.

— Выпусти меня, — потребовала я.

— Без приказа господина Соболева — нет.

— Плевать я хотела на его приказы!

Марк появился за моей спиной. Я слышала его тяжелое дыхание.

— Открой, — приказал он охраннику.

— Но...

— Я сказал — открой.

Дверь распахнулась. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я выбежала на гравийную дорожку. Босые ступни впивались в острые камни, но я не чувствовала боли.

— Вера, — его голос за спиной был тихим, надломленным. — Ты совершаешь ошибку.

Я обернулась. Он стоял в дверном проеме — голый по пояс, с шестью рунами на теле, с шрамом на щеке и глазами, полными того, чего я боялась больше всего. Отчаяния.

— Это не я совершаю ошибку, — прошептала я. — Ты совершил ее пять лет назад.

И побежала в темноту.

POV Марк

Я стоял в дверях особняка и смотрел, как ее фигура растворяется в темноте.

Босиком. В моей рубашке. С глазами, полными ненависти. Она бежала от меня, и каждый ее шаг отдавался у меня в груди глухим ударом. Я мог бы догнать ее. Мог бы схватить, запереть, заставить выслушать. Но я не сделал этого. Почему?

Потому что она была права.

Это я убил ее отца. Пусть не своими руками, но своей неосторожностью. Это я разрушил ее жизнь пять лет назад. И это я, эгоистичный ублюдок, притащил ее в свой дом и сделал вид, что могу все исправить. Стереть прошлое поцелуями. Заменить боль наслаждением. Купить прощение деньгами.

Я закрыл глаза и прижался лбом к холодному дверному косяку.

— Марк Аркадьевич, — голос начальника охраны прозвучал за спиной. — Она уходит. Прикажете вернуть?

— Нет.

— Но там небезопасно. «Коршуны»...

— Я знаю.

Я оттолкнулся от косяка и повернулся к нему. Мой взгляд, должно быть, был страшен, потому что он отступил на шаг.

— Подготовь машину. Я поеду за ней сам. На расстоянии. Если «Коршуны» попытаются взять ее — я их уничтожу. Если нет — пусть идет. Она должна принять решение сама.

— А руны?

Я провел ладонью по горлу, где еще саднила свежая линия. Шестая руна. Осталась одна — седьмая, на сердце. Если я не нанесу ее до завтрашнего заката, «Кольцо Аида» не замкнется. И тогда на встрече с «Коршунами» меня можно будет убить. Как обычного человека.

— К черту руны. Сейчас главное — она.

Я накинул куртку, схватил ключи от внедорожника и вышел в ночь.

Дождь усилился. Капли хлестали по лицу, когда я садился за руль. Я выехал за ворота и медленно покатил по дороге, всматриваясь в темноту. Где она? Далеко уйти не могла — босиком, по холоду.

Я нашел ее через полкилометра. Она сидела на автобусной остановке — мокрая, дрожащая, обхватив колени руками. Моя рубашка прилипла к телу, волосы свисали сосульками. Она не плакала. Она смотрела в пустоту.

Я остановил машину поодаль и заглушил двигатель. Достал телефон, набрал охрану:

— Перекрой дорогу с обеих сторон. Если увидите машины без номеров — докладывайте.

— Принято.

Я сидел в темноте и смотрел на нее. Так же, как смотрел через камеры две недели назад. Только теперь она знала, кто я. И ненавидела меня.

Автобусов здесь не было. Дорога вела только к особняку — тупиковая ветка. Она просто убежала, куда глаза глядят, и теперь застряла между мной и дождем.

Прошло десять минут. Двадцать. Она не двигалась.

Я вышел из машины и медленно пошел к ней. Она услышала шаги и подняла голову. Ее глаза расширились — не от страха, от ярости.

— Я же сказала: отпусти.

— Я отпустил. Ты ушла. Но я не могу оставить тебя здесь одну. Слишком опасно.

— Опасно только рядом с тобой.

— Возможно. Но сейчас опаснее без меня.

Я снял куртку и накинул ей на плечи. Она дернулась, но не сбросила.

— Я не прошу прощения, — сказал я, садясь на корточки перед ней. — Я знаю, что не заслужил его. Твой отец мертв из-за меня. Это правда, которую я скрывал, потому что боялся потерять тебя. Теперь ты знаешь. И я не буду врать тебе больше. Никогда.

— Слова. Пустые слова.

— Тогда позволь мне доказать делами.

— Как? Вернешь отца?

— Нет. Этого я не могу. Но я могу защитить тебя. И твою мать. Я оплатил ее лечение в швейцарской клинике. Она вылетает завтра утром. Я сделал это не для того, чтобы купить тебя. Я сделал это, потому что не мог смотреть, как ты страдаешь.

Она замерла. Ее губы дрогнули. Впервые за этот разговор в ее глазах мелькнуло что-то кроме ненависти.

— Мама... Ты... Когда ты успел?

— Вчера. Пока ты спала.

Она закрыла лицо руками. Плечи задрожали. Я не касался ее — дал ей пространство. Но каждая секунда ее слез была для меня пыткой.

— Я не знаю, что чувствовать, — прошептала она сквозь ладони. — Я ненавижу тебя. Но я...

— Но ты хочешь меня.

— Да. И это хуже всего.

Я все-таки коснулся ее — взял за подбородок и поднял ее лицо.

— Это не слабость, Вера. Это жизнь. Мы не выбираем, кого любить. Но мы выбираем, что делать с этой любовью.

— И что делать нам?

— Для начала — выжить. Завтра я встречаюсь с «Коршунами». Если все пройдет хорошо, угроза исчезнет. Если нет... ты будешь в безопасности. Я обеспечу это.

— А если я не хочу безопасности без тебя?

Мое сердце — чертово, мертвое, замороженное сердце — пропустило удар.

— Тогда вернись в дом. И закончи седьмую руну.

Она долго смотрела на меня. В ее серых глазах плескалась буря — ненависть, любовь, страх, надежда. Все сразу. Наконец она кивнула.

— Хорошо. Я вернусь. Но не потому что простила. А потому что хочу услышать все до конца. И если ты еще раз соврешь мне... я уйду навсегда.

— Я не совру.

Я помог ей встать. Поднял на руки и понес к машине. Она была легкой, мокрой, дрожащей. Прижималась к моей груди и молчала.

Завтра все решится. «Коршуны». Седьмая руна. И наше будущее — если оно у нас будет.

Но сегодня — она в моих руках. И это единственное, что имеет значение.

POV Вера

Он нес меня на руках через весь особняк. Я не сопротивлялась. У меня не было сил. Тело дрожало от холода, мокрые волосы липли к лицу, ступни саднили от острых камней. Я чувствовала себя разбитой. Опустошенной. И в то же время — странно спокойной.

Он уложил меня на кровать в спальне. Завернул в плед. Принес чай с коньяком и заставил выпить. Сам сел в кресло напротив и молча ждал, пока я приду в себя.

— Ты правда отправил маму в Швейцарию? — спросила я хрипло.

— Да. Самолет завтра в девять утра. Мои люди встретят ее в клинике.

— Она согласилась?

— Она согласилась, когда узнала, что это от тебя.

Я закрыла глаза. Мама. Единственный человек, ради которого я держалась все эти годы. И он спас ее. Без просьб. Без условий. Просто потому что... не мог смотреть, как я страдаю.

— Я все еще ненавижу тебя, — прошептала я.

— Хорошо. Ненавидь. Это чувство я понимаю. Это чувство настоящее.

— Но я не хочу уходить. Не сейчас.

Он подался вперед. Его темные глаза впились в мои.

— Ты останешься?

— Да. До конца ритуала. А потом... посмотрим.

Он кивнул. Никаких торжествующих улыбок. Никакого «я же говорил». Просто кивок человека, который получил отсрочку приговора.

— Седьмая руна, — сказал он. — Последняя. Она на сердце.

— Я знаю.

— Если ты не готова — подождем до утра.

— Нет. Я сделаю это сейчас.

Мы прошли в алтарную комнату. Я зажгла свечи — теперь это была моя обязанность. Марк снял рубашку и лег на алтарь. Шесть рун на его теле горели в свете пламени — бордовые, глубокие, живые. Седьмой контур был на левой стороне груди. Прямо над сердцем.

Я взяла кисть. Руки все еще дрожали, но я сделала глубокий вдох и выдох. Нет. Я не позволю себе ошибиться.

— Ты сказал, что эта руна замыкает кольцо. Что она делает?

— Делает меня неуязвимым. Буквально? Нет. Но она дает защиту. Удачу. Силу. Те, кто верят в эту магию, говорят, что человек с «Кольцом Аида» не может умереть от руки врага.

— Ты веришь в это?

— Я верю в символы. Символы управляют людьми. Если «Коршуны» увидят замкнутое кольцо, они не рискнут напасть. Им нужен знак. И ты дашь им его.

Моя кисть коснулась его кожи. Я вела линию медленно, сосредоточенно, чувствуя, как бьется его сердце под ворсом. Каждый удар отдавался в моих пальцах. Эта руна была другой — не просто рисунком. Я вкладывала в нее что-то. Злость? Боль? Любовь? Я не знала. Но линия ложилась идеально.

Замок. Последний штрих. Кольцо сомкнулось.

Я отступила на шаг и посмотрела на свою работу. Семь рун на его теле — от груди до горла, от плеча до запястья, по позвоночнику и вокруг сердца. Они переливались в свете свечей, и на мгновение мне показалось, что они светятся. Живут. Дышат.

— Готово, — выдохнула я.

Марк сел и посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Провел ладонью по рунам. А потом повернулся ко мне.

— Иди сюда.

Я подошла. Он притянул меня к себе и поцеловал. Этот поцелуй был другим — не грубым, не властным. Мягким. Благодарным. Почти... нежным.

— Спасибо, — прошептал он.

— Это не значит, что я простила.

— Я знаю. Но это значит, что ты здесь. Сейчас. Со мной.

Он взял меня за руку и повел обратно в спальню. Там, в темноте, под шум дождя за окном, мы легли в постель. Он не требовал ничего. Просто обнял меня и прижал к себе. Я слушала его сердце — то самое, над которым только что замкнула руну.

— Завтра ты встречаешься с ними? — спросила я.

— Да.

— Это опасно?

— Все опасно. Но теперь у меня есть кольцо. И у меня есть ты. Этого достаточно.

Я прижалась щекой к его груди. Руны пахли миндалем и чем-то еще — может быть, судьбой.

— Если ты умрешь завтра, — прошептала я, — я тебя не прощу.

— Это лучшая мотивация, чтобы выжить.

Он поцеловал меня в макушку. Я закрыла глаза и позволила себе заснуть в его руках.

Завтра все решится. Но сегодня — последняя ночь перед бурей. И она была нашей.

POV Марк

Встречу назначили в порту.

Старый склад №17, нейтральная территория еще с девяностых. Я взял с собой двоих — минимум, чтобы показать: я пришел договариваться, а не воевать. Но под пиджаком у меня был «Глок», а в рукаве — нож с черной рукоятью, тот самый, которым я когда-то...

Впрочем, сейчас не об этом.

— Ждите здесь, — сказал я охране, выходя из машины. — Если через час я не выйду, штурмуйте.

— Марк Аркадьевич, может, все-таки...

— Нет. Я иду один.

Склад встретил меня запахом ржавчины и солярки. Под высоким потолком горели тусклые лампы. В дальнем конце стоял стол, за которым сидели трое. Коршуны. Главарь — Игорь Воронов, бывший спецназовец, седой, с перебитым носом и глазами-льдинками. С ним — двое его псов: здоровенный бритый амбал и тощий тип в очках, похожий на бухгалтера. Самый опасный — таких всегда недооценивают.

— Аид, — Воронов растянул губы в усмешке. — Пришел один? Смело. Или глупо.

— Я пришел говорить, а не стрелять, — я сел напротив, положив руки на стол. — У нас общая проблема. Точнее, общий враг.

— Какой еще враг?

— ФСБ. У них появился новый отдел по борьбе с оргпреступностью. За последний месяц они накрыли три моих точки и две ваших. И это только начало. Если мы будем грызться, они сожрут нас поодиночке.

Воронов переглянулся со своими. Очкарик едва заметно кивнул.

— Допустим, ты прав, — медленно произнес Воронов. — Но с чего ты взял, что нам нужен союз? Мы можем просто переждать, пока закроют тебя, и подобрать остатки.

— Потому что у меня есть информация. Имена, адреса, схемы. Я знаю, кто их информатор в ваших рядах. И я готов поделиться в обмен на перемирие.

Пауза. Воронов сверлил меня взглядом. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки — доверять? не доверять? предать сейчас или потом?

— Покажи кольцо, — внезапно потребовал он.

Я усмехнулся. Значит, слухи о ритуале дошли и до него. Суеверный ублюдок.

Я медленно расстегнул рубашку. Семь рун горели на коже в тусклом свете ламп. Я увидел, как расширились зрачки Воронова. Как дернулся кадык амбала. Даже очкарик подался вперед, поправляя очки.

— Они настоящие, — прошептал Воронов. — Черт возьми. Ты правда это сделал.

— Теперь ты понимаешь, что со мной лучше дружить.

Воронов откинулся на спинку стула и долго смотрел на меня. А потом произнес то, чего я не ожидал:

— А как же девчонка?

Моя кровь застыла в жилах.

— Какая девчонка?

— Художница твоя. Вера. Та, что наносила руны. Мы знаем о ней, Аид. И мы знаем, где она сейчас.

Я вскочил. Стул отлетел в сторону. «Глок» уже был в руке, нацеленный прямо в лоб Воронову.

— Если ты тронешь ее, я вырежу весь ваш поганый выводок. До седьмого колена.

— Тихо, тихо, — Воронов поднял руки, изображая миролюбие. — Мы ее не трогали. Пока.

— Что значит «пока»?

— Это значит, что у нас есть встречное условие. Ты отдаешь нам антикварный канал. Полностью. И тогда девушка остается в безопасности.

Я опустил пистолет. Антикварный канал. Тот самый, из-за которого началась война. Миллионы долларов в год. Мой самый лакомый кусок.

— А если я откажусь?

— Тогда, — Воронов улыбнулся ледяной улыбкой, — твоя художница может не дожить до утра. И твое кольцо тебе не поможет.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Я бросил взгляд на экран. Сообщение от начальника охраны.

«Периметр нарушен. Особняк атакован. Девушка...»

Я не дочитал.

— Ты... — прохрипел я, глядя на Воронова. — Ты напал, пока я здесь?

— Нет, — он нахмурился, и впервые за весь разговор на его лице появилось что-то похожее на растерянность. — Я ничего не приказывал. Кто-то играет против нас обоих.

Я развернулся и бросился к выходу, крича в телефон:

— Полную эвакуацию! Где Вера?!

— Ее увезли, — голос охранника дрожал. — Белый фургон без номеров. Мы пытались перехватить...

— КУДА?!

— В сторону трассы М10. Марк Аркадьевич, они профессионалы. Это не Коршуны. Это кто-то третий.

Я вылетел со склада и прыгнул в машину. Двигатель взревел. Я вдавил педаль газа в пол и вылетел на трассу.

Третий игрок. Кто-то, о ком я не знал. Кто-то, кто похитил мою женщину. Мою Веру.

Руны на груди горели огнем. Я не знал, поможет ли мне кольцо. Но я знал одно: я найду ее. Чего бы это ни стоило.

Даже если придется продать душу.

POV Вера

Очнулась я от запаха бензина и сырости.

Голова гудела, как после удара. Я попыталась пошевелиться — руки были связаны за спиной. Грубая веревка впивалась в запястья. Подо мной был холодный бетонный пол. Перед глазами — полумрак, разбавленный тусклой лампочкой под потолком.

Где я?

Последнее, что помнилось: особняк, крики охраны, звон разбитого стекла. Я стояла в гостиной, когда в окна влетели светошумовые гранаты. Ослепительная вспышка. Грохот. А потом — чьи-то руки, грубые, чужие, тащат меня к белому фургону.

Марк. Где Марк?

— Очнулась, красавица?

Голос был женским. Низкий, с хрипотцой, как у заядлой курильщицы. Из тени вышла женщина. Высокая, худая, в черном брючном костюме. Лет сорок, острые скулы, волосы собраны в тугой пучок. Глаза — холодные, серые, ничего не выражающие. В руке она держала стакан с чем-то янтарным. Виски.

— Кто вы? — прохрипела я, пытаясь сесть.

— Меня зовут Елена. Для тебя — госпожа Соболева.

Соболева. Та же фамилия, что у...

— Вы родственница Марка? — выдохнула я.

— Жена, — она растянула губы в улыбке, больше похожей на оскал. — Бывшая. Или не совсем бывшая. Это зависит от того, как пройдет наша с тобой беседа.

Жена. У Марка была жена. Эта новость ударила меня сильнее, чем светошумовая граната. Он ничего не говорил. Ни разу. Ни словом.

— Вы не верите? — она усмехнулась и достала телефон. Пара нажатий — и она повернула экран ко мне. Фотография: Марк, моложе на несколько лет, без шрама, в белой рубашке. Рядом — она, в свадебном платье. Настоящая свадебная фотография.

— Мы поженились десять лет назад, — она убрала телефон. — Развелись через три года, когда он выбрал бизнес вместо семьи. Но я никуда не ушла. Я ждала. Десять лет я ждала, пока он наиграется в свои войны и вернется. А тут появляешься ты. Какая-то... художница.

Она выплюнула последнее слово, как ругательство. Я смотрела на нее и видела то, что пугало больше любых угроз. Одержимость. Она была одержима Марком так же, как он был одержим мной. Только ее одержимость была холодной. Расчетливой. Безумной.

— Чего вы хотите? — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

— Хочу, чтобы ты исчезла. Просто. Элегантно. Без следов. Но сначала — расскажешь мне кое-что.

Она подошла ближе и присела передо мной на корточки. Ее глаза оказались на уровне моих. От нее пахло дорогими духами и чем-то еще — лекарствами? спиртом? Вблизи я заметила, что зрачки у нее расширены неестественно, а на скулах — тонкий слой тонального крема, скрывающий синяки. Или мне показалось?

— Руны, — прошептала она. — Расскажи мне о рунах. Как ты их наносила? В какой последовательности? Что он говорил во время ритуала?

— Зачем вам?

— Потому что кольцо должно принадлежать мне! — она резко выпрямилась, и на секунду маска аристократической холодности слетела с ее лица. Под ней было безумие. — Он должен был попросить меня. Это я должна была наносить их. Но он выбрал тебя. Почему?!

— Я не знаю, — прошептала я. — Он просто пришел. Просто выбрал.

— Лжешь! — она ударила меня по лицу. Звук пощечины разнесся по подвалу. — Ты что-то сделала. Приворожила его. Или это ты сливала информацию Коршунам? Ты — шпионка?

— Я не шпионка! Я художница! Он выбрал меня из-за...

Я замолчала. Из-за чего? Из-за отца? Из-за того, что я стояла у ограды? Из-за чувства вины?

— Из-за чего? — она наклонилась ближе.

— Из-за любви, — сказала я.

Это было самое глупое, что можно было сказать в этой ситуации. Но это было правдой. Какой бы извращенной, темной, рожденной из боли и вины она ни была. Он выбрал меня, потому что любил. А я...

Я тоже любила его.

Елена расхохоталась. Жутким, лающим смехом, который эхом разнесся под сводами подвала.

— Любовь! — она вытерла выступившие слезы. — Ты думаешь, Марк способен на любовь? Он способен только на одержимость. На страсть. На желание обладать. Когда ты надоешь ему, он выбросит тебя, как выбросил меня.

— Тогда почему вы до сих пор его ждете?

Вопрос попал в цель. Она замерла, и на секунду мне показалось, что она сейчас ударит меня снова. Но вместо этого она выпрямилась и поправила пучок.

— У меня есть предложение, — произнесла она ледяным тоном. — Ты рассказываешь мне все о ритуале, и я сохраняю тебе жизнь. Более того — я даю тебе деньги и билет в другую страну. Ты исчезаешь, и мы обе забываем о существовании друг друга.

— А если я откажусь?

— Тогда, — она подошла к стене и нажала на неприметный рычаг, — ты умрешь медленно. И никто не найдет твое тело.

Стена дрогнула и начала раздвигаться. За ней открылась комната, и от того, что я там увидела, желудок подкатил к горлу.

Хирургический стол. Инструменты. Камеры на штативах. И фотографии. Десятки фотографий на стенах. Марк. Марк. Марк. Его лицо, размноженное, как в кошмарном коллаже. И некоторые фотографии были перечеркнуты красным крестом. Женщины. Женщины, которые были рядом с ним. «Анна, 2016», «Карина, 2018», «Олеся, 2020». Последняя фотография — моя. «Вера, 2025».

Она убивала их. Всех женщин, которые появлялись в его жизни.

— Ты не первая, — прошептала она мне в ухо. — И не последняя. Рано или поздно он вернется ко мне. А все вы — лишь препятствия. Так что выбирай: сотрудничество или... коллекция.

Я закрыла глаза и попыталась дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Руны. Ей нужны руны. Значит, у меня есть рычаг. Информация, которую она не получит, если убьет меня.

— Я расскажу, — прошептала я, открывая глаза. — Но мне нужно время. Руны сложные. Нужно вспомнить последовательность.

— У тебя час. Не больше.

Она развернулась и вышла, оставив меня в полутьме со связанными руками и бешено колотящимся сердцем.

Час. У меня был час, чтобы придумать, как выбраться. Или чтобы Марк нашел меня.

Потому что я знала: он уже ищет. И когда он найдет это место — а я верила, что найдет, — от Елены и ее коллекции не останется ничего.

Марк Аид не прощает тех, кто трогает его собственность.

А я была его.

POV Марк

Я гнал машину по трассе на предельной скорости. Дворники не справлялись с потоками дождя, но я не сбавлял газ. Каждая минута, которую она проводила в руках похитителей, была минутой моей пытки.

Белый фургон без номеров. Профессионалы. Третий игрок.

Кто? Кто, черт возьми, посмел тронуть мою женщину?

Телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Я схватил его, не снижая скорости.

— Говори.

— Марк Аркадьевич, мы пробили фургон по камерам, — голос начальника охраны звучал напряженно. — Он свернул с трассы у поселка Лесное. Там старая промзона, заброшенный мясокомбинат. Но есть кое-что еще.

— Что?

— Мы установили наблюдение по периметру. Фургон зарегистрирован на подставную фирму. Фирма принадлежит...

— Кому?!

— Елене Станиславовне. Вашей бывшей жене.

Я ударил по тормозам. Машину занесло на мокром асфальте, но я выровнял ее. В ушах звенело.

Лена.

Этого не могло быть. Я не слышал о ней пять лет. После развода она получила щедрые отступные, дом в Испании и, как мне казалось, исчезла из моей жизни навсегда. Я знал, что она была... неуравновешенной. Знал, что у нее случались срывы. Но чтобы так? Чтобы похитить человека?

— Марк Аркадьевич? Вы слышите?

— Адрес промзоны, — мой голос прозвучал глухо. — Все наши люди туда. Окружить периметр. Без моего приказа не заходить.

— Принято.

Я бросил телефон и снова вдавил педаль газа. Перед глазами всплывали картинки прошлого. Лена. Наше знакомство — ей было двадцать два, мне двадцать восемь. Она была яркой, дерзкой, красивой. Дочь банкира, привыкшая получать все, что хочет. И она захотела меня.

Свадьба. Первый год — страсть, которая сжигала все вокруг. Мы трахались как одержимые, ссорились так же. Она разбивала посуду, я уходил в запой. Потом возвращался, и мы снова рвали друг друга в клочья. Я думал, это любовь. Идиот. Это была болезнь.

Когда я начал строить бизнес и перестал уделять ей достаточно внимания, начался ад. Слежка. Проверка телефона. Сцены ревности на публике. Она наняла детектива, чтобы следить за мной. А потом наняла людей, чтобы избить женщину, с которой я, по ее мнению, спал. Женщина была моим бухгалтером и просто улыбнулась мне на корпоративе.

Я подал на развод после того, как она попыталась отравить моего пса. Просто потому что я потратил на собаку больше времени, чем на нее.

— Ты не можешь меня бросить, — сказала она тогда, стоя в дверях с чемоданом. — Я — единственная, кто тебя понимает. Я — твое отражение. Твоя тьма. Ты вернешься.

— Я не вернусь, — ответил я.

— Тогда ты пожалеешь. Однажды ты полюбишь кого-то, и я уничтожу ее. Запомни мои слова.

Я не придал этому значения тогда. Решил, что она бросает пустые угрозы. Я был молод и глуп.

Теперь я гнал машину сквозь дождь, и каждое ее слово тех дней звучало в моей голове как приговор.

Как я мог забыть? Как я мог не проверить, где она сейчас? Я подставил Веру под удар. Снова моя ошибка, моя вина.

— Держись, девочка, — прошептал я сквозь зубы. — Я еду.

Лесное. Старый мясокомбинат. Я съехал с трассы и заглушил фары. Дальше — пешком. В темноте за мной двигались мои люди.

Я вытащил «Глок» из кобуры. Щелкнул предохранитель.

— Ждите сигнала, — сказал я в рацию. — Сначала я попробую договориться.

— А если не получится?

— Тогда вы все зачистите. Но девушку не трогать. Она моя.

Я двинулся к темному силуэту здания. Руны на моей груди горели. Кольцо замкнуто. Я неуязвим. Но сердце колотилось как бешеное.

Вера. Я найду тебя. Даже если для этого придется убить собственное прошлое.

POV Вера

Час. У меня был час.

Я сидела на холодном бетонном полу, привалившись спиной к стене, и пыталась унять дрожь. Руки затекли за спиной так, что пальцы уже не чувствовали боли. Во рту стоял металлический привкус крови — кажется, она разбила мне губу своей пощечиной.

Елена. Елена Соболева. Жена. Бывшая жена, поправила я себя. Одержимая психопатка с коллекцией мертвых женщин и хирургическим столом в подвале.

Нужно думать. Думать, Вера, думать.

Что у меня есть? Информация о рунах, которую она хочет получить. Это мой единственный козырь. Если я расскажу слишком быстро — она убьет меня сразу. Если не расскажу совсем — она начнет применять инструменты, которые я видела в той комнате. Значит, нужно тянуть время. Говорить медленно, с подробностями, запутывать детали.

И ждать. Ждать Марка.

Он придет. Я знала это с той же уверенностью, с какой знала, что восход будет на востоке. Он придет, и тогда...

Что тогда? Я увижу, как он убивает свою бывшую жену? Я стану свидетельницей очередного преступления? Или он не успеет, и Елена исполнит свою угрозу раньше?

Дверь скрипнула. Я подняла голову.

Елена вошла все с той же ледяной улыбкой. За ней — громила с квадратной челюстью, который, видимо, и был тем, кто тащил меня сюда. В руках он держал диктофон.

— Время истекло, — объявила она, садясь на стул напротив меня. — Рассказывай. Подробно. Последовательность рун, техника нанесения, слова, которые он говорил во время ритуала. Все.

— Я не помню слов, — сказала я хрипло. — Он говорил их на каком-то древнем языке. Я не понимала смысла.

— Тогда опиши звуки. По слогам.

— Хорошо, — я облизала пересохшие губы. — Первая руна была на груди. Слева. Он сказал... «А-на-та». Или «А-на-та-ра». Что-то похожее.

Я врала. Марк не говорил никаких слов. Но Елена не знала этого. Она подалась вперед, и ее глаза загорелись темным, нездоровым огнем.

— Дальше.

— Вторая — на плече. Он сказал... «Мар-ах». Или «Мар-ак». Я точно не помню, у меня была повязка на глазах, я была напугана, мой голос дрожал — пусть думает, что я вот-вот сломаюсь. Главное — тянуть.

Она слушала, не перебивая. Громила записывал каждое слово. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Я плела паутину из выдуманных слогов, перепутанных последовательностей, описаний его дыхания и моих ощущений. Каждое слово отдаляло меня от смерти на несколько секунд.

— Седьмая руна, — произнесла я наконец. — На сердце.

— И что он сказал? Что?!

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Он сказал: «Теперь ты моя». Это были единственные слова, которые я поняла. Они были на русском.

Она откинулась на спинку стула. Ее лицо дрогнуло. На секунду я увидела в нем не монстра — женщину. Сломленную. Отчаявшуюся. Влюбленную в того, кто никогда не скажет этих слов ей.

— Он никогда не говорил мне такого, — прошептала она. — Никогда.

В этот момент где-то наверху раздался глухой хлопок. За ним — второй. И тишина.

Мое сердце подпрыгнуло к горлу.

Марк.

Елена тоже это услышала. Она резко встала, ее лицо изменилось — маска меланхолии слетела, обнажив чистую ярость.

— Он пришел, — прошипела она. — За тобой. Сука. Что ты с ним сделала? Чем ты его приворожила?

— Ничем, — я впервые улыбнулась, сплевывая кровь с губы. — Просто я настоящая. А ты — нет.

Она ударила меня снова — на этот раз ногой, в живот. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух. Перед глазами поплыли круги.

— Убей ее, — бросила она громиле. — А потом мы встретим Марка. Вместе. Как в старые добрые времена.

Громила шагнул ко мне. Я закрыла глаза. Марк, где же ты?

И в этот момент стена за его спиной взорвалась.

POV Марк

Я вошел через подземный гараж.

Мои люди уже сняли охрану по периметру — тихо, быстро, без единого выстрела. Профессионалы. Только один пост оставался внутри. Я слышал, как Лена говорила с Верой — ее голос доносился из камеры наблюдения, к которой мои технари подключились за минуту до штурма. Я смотрел на экран телефона и видел, как она бьет мою женщину. Снова и снова. А потом приказывает убить.

Этого было достаточно.

Стену между гаражом и подвалом я взорвал направленным зарядом. Взрывная волна прошла мимо Веры, но опрокинула громилу. Я даже не смотрел на него, когда всадил две пули в его бритую башку. Мой взгляд был прикован к Лене.

Она стояла у хирургического стола, прижимая к себе какой-то скальпель. Глаза горели безумным огнем. Она не боялась. Она была в эйфории. Наконец-то он пришел. Наконец-то он смотрит на нее. Наконец-то она в центре его внимания.

— Марк, — выдохнула она, и в ее голосе было столько же любви, сколько и ненависти. — Ты пришел.

— Лена, — я поднял «Глок» на уровень ее лба. — Отойди от нее.

— Ты не выстрелишь, — она улыбнулась. — Я знаю тебя. Ты не убиваешь женщин.

— Ты не женщина. Ты — болезнь. И я должен был вылечить тебя еще десять лет назад.

Я мельком взглянул на Веру. Она скорчилась на полу, прижимая руки к животу. Связанные. В крови. Но живая. Ее серые глаза смотрели на меня с такой надеждой, что у меня перехватило горло.

— Смотри на меня! — рявкнула Лена. — Я — твое прошлое. Я — твоя тьма. Эта девчонка — никто. Она не понимает тебя. Она не знает, что ты делал. А я знаю. Я принимала тебя таким.

— Ты никогда не принимала меня, — мой голос прозвучал тихо. — Ты хотела владеть мной. Как вещью. Как трофеем. Но я не трофей, Лена. И никогда им не был.

— Ты мой муж.

— Я был твоим мужем. Десять лет назад. И ты уничтожила все, что между нами было. Слежкой. Ревностью. Ядом. Ты убила моего пса. Ты избила моего бухгалтера. Ты пыталась отравить моего партнера по бизнесу. А теперь ты похитила женщину, которую я люблю.

Последнее слово повисло в воздухе. Я никогда не говорил его вслух. Даже Вере. Но сейчас оно сорвалось с губ само собой — тяжелое, как камень, и легкое, как освобождение.

Лена замерла. Что-то в ее лице надломилось. Маска безумной уверенности треснула, и под ней обнажилась пустота. Та самая, которая была там всегда. Которую она заполняла мной. Моим вниманием. Моим присутствием.

— Ты любишь ее, — прошептала она. — По-настоящему.

— Да.

— А меня... никогда?

— Нет. Я был одержим тобой. Это другое. Я понял это только сейчас.

Она опустила скальпель. Слезы потекли по ее щекам, размазывая тушь. Она не вытирала их.

— Я хотела быть нужной, — ее голос стал глухим, надтреснутым. — Просто нужной. Кому-то. Хоть кому-то.

— Ты могла быть нужной. Но ты выбрала другой путь.

За моей спиной в подвал ворвались люди. Спецназ? Моя охрана? Я не оборачивался. Я смотрел на Лену и видел перед собой не монстра, а сломанную женщину, которую когда-то знал. Которая когда-то смеялась, пила шампанское на балконе нашего первого дома, мечтала о детях. Когда-то. В другой жизни.

— Что теперь? — спросила она.

— Ты сдашься. Или умрешь. Выбирай.

Она долго смотрела на меня. Потом перевела взгляд на Веру, которая уже сидела приходя в себя. Ее лицо исказила гримаса.

— Я не сяду в тюрьму, — прошептала она. — Я не позволю им запереть меня.

— Лена...

Она поднесла скальпель к своему горлу. Одно движение — быстрое, точное. Кровь хлынула на белый воротник ее блузки. Она упала на колени, потом на бок. И замерла.

Я опустил пистолет.

Тишина.

Я подошел к Вере, опустился на колени и разрезал веревки на ее запястьях. Она бросилась мне на шею. Ее тело дрожало. По моим щекам текли ее слезы. Или мои? Я не разбирал.

— Все кончено, — прошептал я, прижимая ее к себе. — Все кончено.

— Ты пришел, — выдохнула она.

— Я же обещал.

Я поднял ее на руки и понес к выходу. Мимо тела Лены. Мимо хирургического стола. Мимо фотографий мертвых женщин на стенах.

На улице занимался рассвет. Дождь закончился. Вера прижалась щекой к моей груди, туда, где под рубашкой горели семь рун.

— Ты сказал, что любишь меня, — прошептала она.

— Да.

— Это правда?

— Я больше никогда не буду тебе врать. Никогда.

Она подняла на меня свои серые глаза, и в них, впервые за все время, не было ни страха, ни ненависти. Только усталость. И нежность. И что-то еще, чему я боялся дать имя.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Наверное. Я еще не разобралась.

Я засмеялся. Впервые за много лет. Настоящим живым смехом.

— Ничего. У нас будет время разобраться. Вся жизнь.

POV Вера

Он нес меня на руках из машины в особняк. Так же, как несколько часов назад — только теперь я не сопротивлялась. Я прижималась к его груди, вдыхала его запах и чувствовала, как колотится его сердце под седьмой руной. Живое. Настоящее. Мое.

— Врача, — скомандовал он, переступая порог. — Срочно. И горячую ванну.

— У нас уже все готово, — отозвался кто-то из охраны.

Особняк встретил нас теплом и светом. Видимо, пока мы ехали обратно, здесь все подготовили. Я чувствовала себя странно: разбитой и невесомой одновременно. Адреналин схлынул, оставив после себя только усталость.

Марк отнес меня в спальню и уложил на кровать. Осторожно, словно я была хрустальной. Сам сел рядом и взял мою руку в свои. Его пальцы дрожали. Чуть-чуть, почти незаметно. Но я заметила.

— Ты дрожишь, — прошептала я.

— Ерунда. Просто не успел позавтракать.

— Лжец.

— Да, — он поднес мою руку к губам и поцеловал. — Я лжец. И я дрожу. Потому что чуть не потерял тебя.

Пришел врач — пожилой мужчина с усталыми глазами. Осмотрел меня, обработал ссадины на запястьях, проверил ребра, на которые пришелся удар Елены. К счастью, ничего сломано не было. Только синяки. Телесные и душевные.

Когда врач ушел, Марк сам отнес меня в ванную комнату. Огромная мраморная ванна была наполнена горячей водой с пеной. Он опустил меня в воду, и я застонала от блаженства. Тепло проникало в каждую клеточку, расслабляя мышцы, которые были сведены судорогой весь этот бесконечный день.

— Можно мне к тебе? — спросил он тихо.

— Да.

Он разделся и забрался в ванну напротив меня. Вода поднялась, грозя перелиться через край. Семь рун на его теле тускло мерцали в свете свечей, которые кто-то заботливо расставил вокруг. Я потянулась и коснулась первой — той, что над сердцем.

— Она настоящая, — прошептал Марк. — Я не верил до конца. Но когда Лена держала тебя в подвале, я чувствовал каждую руну. Они горели. Они вели меня.

— Значит, ритуал сработал.

— Нет. Это сработала ты.

Я придвинулась ближе. Он обнял меня и притянул к себе. Моя спина прижалась к его груди. Его руки обвили мою талию. Мы сидели так в горячей воде, и впервые за все время я чувствовала себя в безопасности. По-настоящему.

— Я видела фотографии, — прошептала я. — В подвале. Других женщин.

Его руки напряглись.

— Я не знал, — сказал он глухо. — Клянусь тебе. Я не знал, что она их убивала. Я думал, она просто уехала в Испанию и живет своей жизнью.

— Я верю тебе.

Он выдохнул и уткнулся лицом в мои мокрые волосы.

— Ты спросила тогда, почему я выбрал тебя, — прошептал он. — Я ответил — из-за чувства вины. Это правда, но не вся. Я выбрал тебя, потому что пять лет не мог забыть твой взгляд. Я выбрал тебя, потому что, когда ты рисуешь на коже, ты видишь человека. Не монстра. Не чудовище. Человека.

— Ты не чудовище, Марк.

— Я убивал.

— Ты защищал себя. И меня.

— Этого достаточно для прощения?

Я повернулась в его руках и посмотрела ему в глаза.

— Я не знаю, достаточного ли этого. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Несмотря ни на что. Вопреки всему.

Он поцеловал меня. Медленно, нежно, без той грубой власти, которая была в наших первых поцелуях. Теперь это был поцелуй двух равных. Двух людей, которые прошли через ад и выбрались из него вместе.

Когда его губы оторвались от моих, я прошептала:

— Что теперь?

— Теперь — жизнь, — он улыбнулся усталой улыбкой. — Твоя мама летит в Швейцарию завтра утром. Мои дела с «Коршунами» улажены. Бывшая жена мертва. Остался только один незаконченный вопрос.

— Какой?

— Ты примешь мое предложение?

Я замерла.

— Какое предложение?

— Любое, — он взял мое лицо в ладони. — Хочешь — я подарю тебе новую мастерскую? Хочешь — мы уедем на край света? Хочешь — я буду просто Марком, а ты просто Верой, и никаких рун, ритуалов и криминала?

— А что хочешь ты?

— Я хочу просыпаться и видеть тебя рядом. Каждое утро. До конца жизни.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — без боли, без страха, без оглядки на прошлое.

— Это я могу обещать.

Он снова поцеловал меня, и вода вокруг нас, казалось, стала горячее. Его руки скользнули по моему телу, и я почувствовала, как он возбуждается — медленно, но неизбежно.

— Подожди, — прошептала я. — Я еще не до конца отошла.

— Я буду нежным. Очень нежным. Обещаю.

И он сдержал слово.

В эту ночь не было грубости. Не было наказания. Были только его губы на моей коже, его руки, скользящие по моему телу с благоговением, его шепот — «люблю», «моя», «навсегда».

Он вошел в меня медленно, давая привыкнуть, и двигался плавно, глубоко, глядя мне в глаза. И когда оргазм накрыл нас одновременно, я впервые закричала не от боли, а от счастья.

Потом мы лежали в сбитых простынях, и дождь снова барабанил по стеклу. Но теперь он не пугал меня. Теперь он был колыбельной.

— Завтра начнется новая жизнь, — прошептал Марк, засыпая.

— Она уже началась, — ответила я.

И закрыла глаза.

POV Марк

Три года спустя

Я стоял у окна нашей спальни и смотрел, как падает снег.

За эти три года многое изменилось. Особняк больше не был крепостью. Из него убрали охрану по периметру, камеры по всем углам и алтарную комнату. Теперь это был просто дом. Наш дом. С детской на втором этаже, с мастерской на первом и с запахом кофе по утрам.

— Папа!

Маленький вихрь врезался в мои ноги и вцепился в колени. Я посмотрел вниз. Артем. Два года, темные кудри, серые глаза — точь-в-точь как у матери. Она говорит, что характером он в меня. Надеюсь, что нет. Слишком много тьмы в моем характере.

— Что, маленький? — я подхватил его на руки.

— Мама зовет! Будем рисовать! Меня!

Я усмехнулся. Рисовать. Конечно. После всего, что мы прошли, Вера сказала: «Хватит с меня темных рун и боди-арта для мафии». И открыла детскую студию аквагрима. Теперь она рисует бабочек на щеках, динозавров на лбах и тигриные полоски на носах. Счастлива ли она? Я думаю, да. Надеюсь. Каждый день я делаю все, чтобы она была счастлива.

Я спустился в гостиную и замер в дверях.

Вера сидела на полу, скрестив ноги. Вокруг нее — баночки с красками, кисти, трафареты. Артем уже устроился у нее на коленях и подставил щеку. На его лице расцветал оранжевый тигр. Она работала так же сосредоточенно, как тогда — в алтарной комнате, при свечах, с дрожащими пальцами. Только теперь ее глаза сияли. И рука не дрожала.

— Эй, — она подняла голову и улыбнулась. — Присоединяйся.

— Я не ребенок.

— Зато я хочу нарисовать на тебе кое-что.

Я подошел и сел напротив нее. Артем сполз с ее колен и убежал к игрушкам. Вера обмакнула кисть в золотую краску и прикоснулась к моей левой груди — туда, где когда-то была седьмая руна. Тогда — бордовая, почти черная. Сейчас — выцветшая, едва заметная, как старый шрам.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Обновляю.

Ее кисть скользнула по моей коже, и я почувствовал то же, что чувствовал тогда — электричество, тепло, принадлежность. Она рисовала не руну. Она рисовала солнце. Маленькое золотое солнце с лучами, расходящимися в стороны.

— Символ новой жизни, — сказала она. — Ты не против?

— Я не против. Но у меня есть условие.

— Какое?

Я взял ее за подбородок и поцеловал. Долго. Глубоко. Так, что Артем захихикал где-то в углу, а кисть выпала из ее пальцев.

— Какое условие? — выдохнула она, отрываясь от моих губ.

— Ты нарисуешь такое же солнце себе. И мы больше никогда не будем рисовать руны. Никакой магии. Никаких ритуалов. Только искусство.

— Согласна.

Она взяла другую кисть и протянула мне.

— Рисуй.

— Я не умею.

— Я научу.

Я взял кисть и обмакнул в золотую краску. Она откинула волосы и подставила левую сторону груди — туда, где билось сердце. Моя рука дрогнула, но она положила свою ладонь поверх моей и повела ее.

Линия за линией. Мы рисовали вместе. Солнце.

Когда рисунок был готов, я отложил кисть и прижал ее к себе. Она обняла меня в ответ и уткнулась носом в шею.

— Знаешь, о чем я думаю? — прошептала она.

— О чем?

— О том дне. Когда ты стоял в дверях алтарной и сказал: «Ты моя». Я ненавидела тебя тогда. И хотела тебя. И не знала, что из этого сильнее.

— А теперь?

— Теперь я знаю, — она отстранилась и посмотрела мне в глаза. — Ты — мой. И я — твоя. Не по контракту. Не по рунам. Не по принуждению. По любви.

Я поцеловал ее снова. Сзади послышался топот маленьких ног и требовательное:

— А меня? Меня целовать!

Вера засмеялась, и я подхватил сына на руки. Мы стояли втроем посреди гостиной — в краске, в лучах зимнего солнца, с золотыми рисунками на коже.

Я, Марк Аид, человек, который когда-то думал, что неуязвимость — это отсутствие чувств. Теперь я знаю правду.

Неуязвимость — это когда ты держишь в руках целый мир. Свою женщину. Своего сына. Свою жизнь.

И я больше никогда не отпущу их.

КОНЕЦ