— Да, девочки, это опять я, — слышу самодовольный голос моего мужа, — кто из вас красавиц сегодня меня обслужит?

— Георгий Иванович… я вас ждала, — мурлыкает ему в ответ одна из консультанток, — вам как обычно? Для жены одно, а для дамы сердца другое? Подороже?

Я замираю тенью в закутке за фикусом.

Я отошла в уборную после покупки платиновых часов для мужа на нашу годовщину. Приспичило резко и неумолимо, и я не стала бороться со своими порывами.

Запах дорогого салона — холодный металл, воск для витрин, сладковатые духи консультанток и ванильный запах диффузора в уборной — вдруг становится удушающим.

— Давайте сегодня серьги, — вздыхает мой муж Георгий, — у нас двадцать лет с женой. Надо ее порадовать. Господи, совсем не верится…

Сердце бьется так, будто рвется из клетки грудной клетки, гулко отдаваясь в висках. Двадцать лет. Двадцать проклятых лет.

— Но и не забыть о даме сердца, — продолжает игриво смеяться консультантка.

— Вы такой заботливый мужчина, — воркует вторая. — В годовщину с женой не забываете и о любимой.

— Не хочу, чтобы моя красавица плакала, пока я отдаю повинность, — со лживой печалью и усталостью вздыхает Георгий, — вот, девочки, скажите мне, пожалуйста, почему через двадцать лет брака вы совсем не те, кем были? М? Девочка стала противной старухой.

Это я-то старуха?

Он издевается?

Мне сорок лет и выгляжу я шикарно! Старуха?! Я запомню, милый твои слова.

— Так из нас еще никто незамужем!

Хохочат, а я сжимаю ручки пакета из матового картона и медленно выдыхаю. Может, просто голос похож?

Я аккуратно приоткрываю дверь, что спрятана за красивывми золотыми панелями в конце главного зала ювелирного салона и вижу широкую спину моего мужа.

Это он.

Он с улыбкой разворачивается к консультантке-блондинке. Его смуглые узловатые пальцы с дорогим перстнем касаются ворота ее дешевой блузки, поправляют кружевцо. Она замирает, подрагивая, как мышка перед удавом, но на губах — глупая, подобострастная улыбка. Ее напарница, румяная брюнетка, хихикает, прикрывая рот ладонью.

— Ну как же так, — окидывает ее оценивающим взглядом, — такая красавица и не замужем.

— Не зовут…

— Ох, а я бы позвал…

Вот же кобелина.

Возмущение поднимается по горлу горячей волной, сжимая глотку. Обида, острая и ледяная, пронзает грудь, сковывая дыхание

Десять лет. Десять лет его лживых «люблю», его «рабочих ужинов», его «усталости». И все это время… это. Подарки «жене» и «даме сердца» в одном чеке?

Он поворачивается чуть больше, и я вижу его профиль. Знакомый до каждой морщинки у глаз, которые сейчас подмигивают блондинке.

Знакомый и вдруг абсолютно чужой. Чужой и омерзительный. На его губах играет та же улыбка, что была за завтраком, когда он целовал меня в лоб и говорил, что торопится на «важную встречу с инвестором».

Что делать?

Сбежать не выйдет.

Отсидеться в туалете, пока он не уйдет с двумя подарками?

Скандал закатывать перед молодыми курицами, которые сами только и мечтают, что прыгнуть к богатенькому мужику, я не хочу.

Да и какой толк сейчас в скандалах?

— Давайте посмотрим серьги для вредной старухи-ведьмы и красавицы принцессы, — смеется рыженькая консультантка.

Она же мне часы и продала. Так восхищалась моей осанкой, столько комплиментов наговорила, какая и красивая и что совсем не верит в мой возраст.

— Ведьму что-нибудь поскромнее, — Георгий посмеивается, — хороший муж всегда экономит на жене, чтобы… — он подмигивает смущенной блондинке, — не экономить на любовнице.

— Перестаньте, — брюнетка придает голос неубедительную женскую обиду, — мы хотим верить в любовь мужа к жене…

— Такую жену, как ты, я бы любил…

Опять взрыв кокетливого смеха, а меня тошнит. Девочки, милые, да вы же сами можете оказаться в ситуации, когда ваш муж начнет прыгать по другим бабам.

Я понимаю, что клиент всегда прав, но сейчас консультантки проявляют активный интерес к моему мужу, как к мужчине.

Они бы не отказались быть его любовницами, ведь с любовницами он так щедр… Как же мне сейчас противно и гадко.

— Что-то застряла та стерва в туалете, — блондинка отводит брюнетку в сторону, — может, проверить ее? Лишь бы не обгадила нам все стены… отмывать же нам…

— Вот иди и проверь… — брюнетка кидает заинтересованный взгляд на моего мужа, — а я тут… побеседую…

Сколько лицемерия.

Сколько яда в этих молодых и красивых девочках. Что же надо испортить атмосферу легкости, игривости, кокетства.

А еще я хочу посмотреть в глаза моего мужа, когда я к нему сейчас выйду.

— Девочки! — повышаю голос, чтобы оповестить всех о своем выходе, — у вас что-то с напором воды… — выхожу в зал, — и поменяйте крем для рук. он уже заканчивается.

Сдуваю локон со лба.

Пол под ногами кажется зыбким, но я иду. Твердо. Каждый шаг отдается гулким стуком каблуков по мрамору, заглушая хихиканье продавщиц. Звук резкий, властный, разрывающий их сладкую болтовню.

Делаю вид, что пока не замечаю Георгия, но он у витрины перед рыжей бестией заметно напрягся.

— Иди замени крем, — брюнетка толкает блондинку в плечо и лучезарно мне улыбается, — с напором воды… опять беда, да?

— Гоша? — охаю я разворачиваясь в сторону напряженной спины моего мужа. — Ой! Прячу пакет с часами за спину, — и ты тут? Мы, что, с тобой, — смеюсь, — в один салон пришли друг другу подарки на годовщину покупать?

Георгий оборачивается. Медленно. Как будто боится увидеть не меня, а людоеда с мясницким ножом.

Наша встреча взглядов — удар тока. Его самодовольство гаснет в одно мгновение, сменяясь паникой и растерянностью, чистой и неприкрытой.

Его лицо, обычно самодовольное и смуглое, бледнеет до землистого оттенка.

Видит меня и медленно выдыхает.

Девочки-консультантки замирают, как испуганные мышки. Даже не дышат.

— Зоя? — хрипло удивляется мой муж, а затем все же берет себя в руки и широко улыбается, — да, я тут тебе сюрприз выбираю…

Сладковатый парфюм консультанток теперь напоминает дешевый ароматизатор для белья.

А Гоша... Его лицо — будто маска, бледная и напряженная.

Вижу, как капли пота выступили у него на висках. Девочки-мышки замерли, их наглый смешок сменился напряженной тишиной. Слышно, как блондинка слишком громко глотает.

я улыбаюсь в ответ. Широко. Игриво. Беззаботно. Играю. Играть нужно безупречно.

Если я сейчас закачу скандал и обвиню его в изменах, то он выставит меня перед семьей, родственниками и друзьями ревнивой истеричкой, которая не понимает шуток.

Вижу, как дергается его скула. Глаза бегают — от меня к консультанткам, к витрине, куда-то в пустоту.

— Такое совпадение, — смеюсь я.

— Да... да, совпадение... — бормочет он. Пальцы с тем самым дорогим перстнем нервно теребят пуговицу пиджака. — Немного растерялся от ассортимента. Ты же знаешь… я такой профан в выборе украшений.

— Ну раз уж ты здесь и для меня... — Подчеркиваю слова, давая им ядовитый подтекст, который слышу только я. Подплываю к ближайшей витрине. Блеск золота и бриллиантов режет глаза. —...то я тебе дам маленькую подсказочку, ладно? Чтобы не прогадал с сюрпризом! — Голос — щебетанье птички.

Внутри — покрываюсь льдом.

Пальчик с идеальным маникюром протягиваю к витрине. Указываю четко. Туда, где под бархатным ложем лежит колье. Белое золото. Тяжелая, холодная капля крупнейшего бриллианта в подвеске. Искры от него кажутся ледяными иглами.

— Вот это, Гошенька! — Воркую, поворачиваясь к нему. Вижу, как он бледнеет еще больше. Цена этого колье — как хорошая иномарка. Он знает. Я знаю. — Я на него давно засматриваюсь! Такая... нежность! Идеально подойдет к моим глазам.

Бросаю быстрый, острый взгляд на блондинку. Та отводит глаза, покусывая губу. Рыжая бестия застыла с натянутой улыбкой. Зависть? Страх? Им сейчас не до смеха.

Подхожу к Гоше вплотную. Чувствую запах его дорогого одеколона — сегодня он пахнет для предательством. Заглядываю в его глаза, а там недовольство, жадность и злость.

Я не планировал мне делать такие дорогие подарки. Кинул бы какие-нибудь серьги с искусственными камнями, а я бы радовалась, дура.

— Теперь я буду ждать нашей годовщины с еще большим нетерпением, любимый! — Шепчу сладко, почти в губы. Вижу, как дергается его правое веко. Поднимаюсь на цыпочки. Игриво целую его в кончик носа. — Это идеальный подарок на наши двадцать лет. Все обзавидуются.

Поворачиваюсь к консультанткам. Их лица — маски вежливости, но глаза выдают растерянность и ту самую, предательскую зависть к "ведьме", которой достается такой муж

— Скажите же, — кокетливо наклоняю голову, — мне ведь очень повезло с мужем? Такой заботливый! Даже в годовщину с женой... — Делаю театральную паузу, наслаждаясь тем, как напряглись все трое, —...специально пришел, чтобы не ошибиться с подарком! Редкость, правда?

— О-о-о, да! — брюнетка выдает фальшивый, слишком звонкий смешок. — Уникальный мужчина!

— П-повезло вам, — выдавливает из себя блондинка, избегая моего взгляда.

Рыжая просто кивает, поджав губы.

В их глазах — ни капли солидарности. Ни тени стыда или осуждения его намеков. Только расчет и зависть. Женская солидарность? Миф. Поле битвы, где каждая за себя. Меня тошнит от этого осознания. От их фальши. От его лжи. От запаха ванили и предательства.

— Да, девочки, не зря говорят, что важно удачно выйти замуж, — подмигиваю завистливым шлюшкам. — Мне вот повезло, — вновь смотрю в бессовестное лицо моего мужа, — так повезло, что аж страшно… — закусываю губы на секунду и спрашиваю, — и тебе тоже со мной повезло, да?

— Очень, моя милая… — сдавленно отвечает мой муженек. — Очень повезло.

— Ну, я пойду! — Объявляю легко, будто ничего не произошло. — Не хочу мешать тебе... выбирать! — Бросаю последний взгляд на Гошу и подмигиваю.

Его лицо все еще землистое. — До вечера, любимый!

Разворачиваюсь. Иду к выходу. Спина прямая. Шаг твердый. Каблуки бьют по мрамору — тук-тук-тук. Ритм моего ледяного гнева. Чувствую на себе их взгляды: его — панический, их — завистливо-испуганные. Запах салона, смешанный с моим собственным, едва уловимым запахом адреналина, преследует меня.

Он теперь обязан купить то колье, и после развода я его заберу и продам. Я только что совершила инвестицию в мое будущее.

Через пять минут я стою на солнечном тротуаре, и мир вокруг кажется слишком ярким, слишком шумным. Но внутри — тишина. Холодная, ясная тишина после бури.

Тихая ярость страшнее ревности и истерик, потому что она разрушительная для неверных мужчин.

Я должна узнать, кто она. Эта "дама сердца". Та, для которой он покупал подарки, та, кого она радовал.

Его прекрасную принцессу.

Кто?

и почему-то в моей голове всплывает моя племянница. Дочка моей старшей сестры Риммы.

И ее милая подвеска в форме сердечка из крупного рубина. Эта красота появилась на ее шее после моего дня рождения.

Улыбаюсь. Без тепла. С оскалом волчицы, учуявшей кровь.

Ну, я доверюсь своему ведьминскому чутью.

Солнечный луч, пойманный хрустальной вазой на столе у Риммы, бьет мне прямо в глаза. Сладковатый запах пирога с яблоками и ванилью висит в воздухе, но он не греет. Внутри все еще холодно, как в том ювелирном салоне. Я делаю глоток слишком холодного лимонада — он даже обжигает язык кусочками льда, но я даже не морщусь.

— Рим, а Анечка где? — спрашиваю я, отставляя стакан с нежным, почти не слышным звоном. — Не опоздает ли к нашей годовщине? Так хочется, чтобы племянница порадовала дядю Гошу.

Сестра мешает ложечкой сахар в своем стакане. Ложка позвякивает о стекло — резко, нервно. Она не смотрит на меня.

— В университете еще. Пары до четырех, а потом у нее этот дурацкий факультатив по… по чему-то там, до шести. — Римма машет рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Успеет, конечно. Куда она денется?

Я замечаю, как ее пальцы чуть сильнее сжимают ручку ложки. Костяшки белеют. Беспокойство? Или что-то другое?

— Ох, надеюсь, — вздыхаю я, наклоняясь ближе, будто делясь секретом. Запах ее духов — что-то тяжелое, восточное — становится навязчивым. — А может, наконец-то приведет своего загадочного кавалера? Того самого, который ее так задаривает? Серьги, подвески… — Делаю паузу, ловя ее взгляд. — Такие дорогие подарки, Рим. Не каждый студент может себе позволить.

Римма резко отодвигает стакан. Недопитый лимонад покачивается, отражая исковерканный солнечный зайчик на скатерти. Она встает, подходит к окну, поправляет и без того идеально ровную штору. Спина напряжена.

— Зоя, ну что ты пристала? — Голос ее звучит резче, чем надо. — Аня не хочет пока афишировать. Молодой человек у нее серьезный, занятой. Счастье, говорится, любит тишину. И правильно!

Я подавляю улыбку. «Серьезный, занятой». Как точно.

— Ну, тишина-тишиной, — смеюсь я легко, воздушно, будто шучу. — Но прячет-то она его как государственную тайну! Уж не с женатиком ли наша умница связалась, а? Такие щедрые подарки… знаешь, часто от них исходят.

БАМ!

Римма с такой силой ставит на стол графин с лимонадом, что тот подпрыгивает, и желтая жидкость плещется через край на белоснежную скатерть. Она разворачивается ко мне стремительно, лицо залито густым румянцем, глаза сверкают.

— Зоя! — рявкает она, и голос дрожит от сдавленной ярости. — Хватит! Не смей так шутить про мою дочь! Какие женатики?! Что за глупости?!

Я широко раскрываю глаза, делая испуганно-невинное лицо. Хлопаю ресницами.

— Риммочка, родная! Да я же просто… беспокоюсь! — Тяну к ней руку, но она отшатывается, как от огня. — Странно это все. Рассказывает про него столько хорошего, а показать — ни в какую. Сама же говорила, какие подарки он дарит — не студенческий уровень. Вот я и подумала…

Римма тяжело дышит. Видно, как поднимается и опускается ее грудь под легкой блузкой. Запах ее духов смешивается с резковатым запахом пота — страха? Злости? Она хватает тряпку, начинает яростно тереть пятно от лимонада. Движения резкие, отрывистые.

— Даже если… — Она почти шипит, не глядя на меня, вгрызаясь взглядом в мокрую скатерть. — Даже если она встречается с женатым… — «Если». Слово висит в воздухе, тяжелое, признательное. — …то он человек с положением! С деньгами! И он… он обязательно разведется! Ради нее! Аня этого ждет. Она его к этому подведет. И будет счастлива! Как жена! А не как какая-то… — Она замолкает, сжав губы.

Ледяная волна окатывает меня изнутри. «Ждет». «Подведет». Так вот оно что. Они вместе строят планы. Мать и дочь. На моего мужа. На мою жизнь.

Или я надумываю? Вдруг я сейчас ошибаюсь?

Я медленно, с театральной грустью, качаю головой. Делаю еще один глоток лимонада. Он кажется мне теперь приторно-сладким, почти тошнотворным.

— Римма, милая… — Голос у меня тихий, полный мнимого сочувствия. — Женатики… они редко уходят. Обещают золотые горы, а на деле — врут, тянут, держатся за семью, за детей, за статус… Аня же молодая. Глупенькая еще. Не понимает, в какую кабалу лезет. Ей бы разорвать эти отношения, пока не поздно… Пока он ей жизнь не исковеркал.

— Зоя! — Римма резко выпрямляется, бросая мокрую тряпку в раковину. Звук шлепка отдается в тишине кухни. Ее лицо искажено. — Хватит! Хватит лезть не в свое дело! Аня взрослая! Она сама разберется в своей личной жизни! Сама решит, что ей делать! Ты не ее мать!

Я поднимаю руки в мнимом жесте поражения.

— Конечно, конечно, прости! — Улыбаюсь сладко. — Я тут вспомнила нашу молодость. Сами-то сколько чудили… Помнишь, как ты сама была без ума от Гоши? — Смотрю ей прямо в глаза. — А он выбрал меня. Ничего, разобрались же! И теперь даже смешно вспоминать, правда? Через столько лет!

Эффект — мгновенный и оглушительный. Весь гнев смывается с лица Риммы, сменяясь чем-то другим. Глаза. Ее глаза темнеют. Не от гнева. От чего-то старого, закопанного глубоко, но живого. От ревности. Чистой, неразбавленной, ядовитой ревности. Она смотрит на меня не просто с раздражением. Она смотрит на меня с ненавистью той двадцатилетней девчонки, которой я увела ее предмет обожания.

И в этом взгляде, в этой внезапной тени прошлого, я вижу все. Вижу подтверждение. Вижу, что не ошиблась. Ни в салоне, ни здесь. Мои подозрения о племяннице — не бред ревнивой жены. Это грязная, мерзкая правда. И ее мать, моя родная сестра, знает. Знает и… одобряет. Помогает. Ждет развода. Ждет, когда ее дочь займет мое место.

Если у нее не получилось, то пусть хотя бы ее дочь отомстит мне?

Жду. Двигатель заглушен, но в салоне еще пахнет бензином и кожей. Пахнет властью. Пахнет тем, что я могу себе позволить все в этом мире. Могу позволить Анютку.

Мою принцессу, мою отдушину, мой живой упрек Зоиному старению.

Жде ее на парковке торгового центра через квартал от универа, чтобы никто из ее юных однокурсников не увидил, как их скромная отличница, эта нежная барышня с учебниками, скользит в салон моего «Мерса».

Она умничка, моя девочка. Знает цену репутации. Моей — особенно.

Мысли о ней — теплая волна, разливается ниже живота. О ее смехе, легком, как звон хрусталя. О том, как она прижимается, вся такая маленькая и беззащитная… Но тут в голове всплывает Зоя. Зоя в том проклятом салоне.

Ее ледяная улыбка. Это колье… Черт возьми! Цена — как на новенькую иномарку! Так тратиться на жену, на ту, что стала «противной старухой», я не планировал. Пришлось сэкономить.

Жене — колье (удар по кошельку и по самолюбию), а моей ангелочку… Серьги. С топазами. Голубыми, как ее глаза. Красиво выкручусь: скажу, что камни напомнили мне ее небесный взгляд.

Она купится. Она же девочка. Любит красивые слова почти так же, как красивые вещи.

И вот — вижу. Плывет по асфальту, будто не касаясь земли. Анютка.

Русые волосы, уложенные в небрежный, но чертовски сексуальный пучок, открывают длинную шею.

Теплое бархатное платье цвета бордо облегает юный стан, подчеркивая каждую линию, которую я знаю наизусть. Скромные каблучки отстукивают легкий, быстрый ритм. Она оглядывается — украдкой, как мышка, — прежде чем подойти к машине. Эта осторожность… возбуждает еще больше. Моя маленькая конспираторша.

Дверь пассажира открывается, впуская поток холодного воздуха и ее запах — сладкие духи с ноткой чего-то молочного, чистого. Невинного. Как же это контрастирует с тем, что будет дальше.

— Это я! — ее голосок, как колокольчик, но с едва уловимым придыханием.

Она едва успела усесться, пристегнуться — нет, к черту ремни! — как я уже наваливаюсь на нее всем телом. Руль больно впивается в бок — плевать. Зарываюсь лицом в ее шею, в этот пьянящий аромат чистоты и греха, запускаю пальцы в ее шелковистые волосы, срывая резинку. Рассыпаются по плечам, пахнут солнцем и шампунем. Ищу ее губы — жадные, влажные, отзывчивые. Она смеется в поцелуй, притворно отбивается маленькими ручками.

— Подожди… здесь же люди!..

Но я уже ловлю одну ее руку, крепко сжимаю запястье. Она знает этот жест. Знает, чего я хочу. Веду ее ладонь вниз, к своей паху, прижимаю к жесткому бугру под тканью брюк. Чувствую, как ее пальчики инстинктивно сжимаются, потом расслабляются.

— Ах ты… — она задыхается, ее глаза темнеют. — Ты так по мне соскучился… весь день только и думал?

— Каждую секунду, — хрипло шепчу ей в губы, снова пытаясь их захватить. Но вдруг — фальшь. Она резко отдергивает руку, как обожженная. Отворачивается к окну, надувая губки бантиком. Знакомый маневр. Дразнится.

— Георгий… — голос ее вдруг становится тихим, виноватым. Она смотрит на свои колени, крутит прядь волос. — Нельзя так. Сегодня же… твоя годовщина. С тетей Зоей. — Она произносит имя моей жены с подчеркнутой нежностью, но я слышу фальшивую нотку. — Мне так стыдно перед ней… Любимая тетя… Она же добрая… И сегодня… наверное, даже целоваться нельзя. Это… как грех вдвойне.

Черт! Вот и настал момент. Подарок. Надо задобрить. Я же сам приучил эту хитрюгу: каждый «семейный» праздник Зои — ее личный повод для подарка. Ожидание — сладкий крючок, на который она всегда ловится. Вижу, как она искоса следит за моей рукой, когда я лезу во внутренний карман пиджака, висящего на спинке сиденья. Ее наигранная наивность — верх искусства: широко раскрытые «ангельские» глаза, полуоткрытый ротик, будто она и не знает, что я достану.

— Ангел мой… — говорю я густо, с ложной нежностью. — Разве можно забыть про тебя в такой день? Ты — мой настоящий праздник.

Достаю плоскую черную бархатную коробочку. Протягиваю Анютке.

Она закусывает нижнюю губу, делая вид, что сдерживает эмоции. Ее пальчики — чуть дрожат? Или мне кажется? Медленно, с преувеличенной осторожностью открывает коробочку. Бархат внутри. Две подвески. Не бриллианты. Не изумруды. Топазы. Голубоватые, довольно крупные, но… просто топазы. В ее глазах — молниеносная вспышка. Не радости. Не восторга. Недоумения. Разочарования? Быстро, слишком быстро, чтобы я мог поймать этот взгляд, она опускает ресницы. Маскирует.

— Гоша… — голос ее звучит… плоско. — Они… красивые…

— Смотри! — торопливо вставляю я, ловя ее подбородок пальцами, заставляя поднять глаза. — Видишь этот голубой оттенок? Он — точь-в-точь цвет твоих глаз! Чистых, как небо! Как глаза ангела! Я увидел их — и не смог пройти мимо. Они кричали: «Купи меня для нашей принцессы!» — Лью воду, густую и липкую, как сироп. Смотрю ей в глаза, пытаюсь разглядеть — покупается?

Она задерживает взгляд на моем лице. Пауза тянется секунду, две… Потом уголки ее губ дрогнут, складываясь в слабую, но узнаваемую улыбку покорности. И расчетливости. Она покупается? Или просто принимает правила игры? Слишком дешевый подарок для скандала? Слишком дорогой, чтобы отказаться?

— Правда… как мои глаза… — шепчет она, уже слаще, уже с привычной ноткой томности. Вынимает одну серьгу, неловко пытается надеть. — Помоги… не вижу дырочку… Наверное, пойду в них на вашу годовщину, — хитро мне подмигивает.

Тени от заката уже ложатся длинными полосами на ковер. Я стою перед трюмо.

В спальне пахнет моими духами — «Шанель № 5», горьковатыми и стойкими, и легкой пылью от пудры, которую я только что нанесла.

Пальцы автоматически втирают крем в тыльную сторону ладони, где кожа уже не та, что в двадцать. Губы подчеркнуты помадой — алой, как кровь под тонким льдом моего спокойствия.

Тихий скрип двери — и она здесь. Без стука, конечно. Как всегда.

— Тетя Зоя! — Голос Ани — колокольчик, нарочито звонкий, слишкомгромкий. — Я пришла пораньше, чтобы с тобой побольше побыть! — Она уже скользит ко мне, обвивает руками сзади, прижимаясь щекой к моей спине.

Ее запах — дешевые сладкие с ванилью и молочной карамелью. Я не двигаюсь, глядя в зеркало на ее отражение, прилипшее к моему.

— Я соскучилась…

Я нянчила ее. Меняла памперсы. Играла с ней в прятки и заплетала косы. Она была мне как дочка, но родные люди тоже могут быть подлыми сволочами.

— Анечка, — отзываюсь я ровно, делая вид, что поправляю прядь у виска. Мои глаза цепляются за ее уши. — Ой, какие серьги красивые! Новые? — Голос звучит искренне, почти восхищенно. — Прям под цвет твоих глаз…

— Да, новенькие, — Аня отстраняется на шаг, но не отходит, а поворачивается к зеркалу рядом со мной. Ее лицо расцветает самодовольной улыбкой. Она поднимает подбородок, любуясь своим отражением. — Да, мне сказали, что топазы — ангельский камень. Ну, а я и есть ангелочек, — смеется она, бросая мне в зеркале лукавый взгляд. — Самый сладкий ангелочек.

Фу.

Тошнота накатывает, но я улыбаюсь. Если Гоша купил мне то колье, то Аню пробьет сегодня дикая ревность и зависть.

Сегодня я подарком Гоши укажу мое и ее место. Я — жена, а она та, на ком серьезно сэкономили.

Аня специально встала так, чтобы в одном зеркальном поле были мы обе. Контраст кричащий. Ее кожа — гладкий персик, без единой морщинки, глаза сияют молодой наглостью. Мои волосы, уложенные с вечерней тщательностью, выдают у виска серебряные нити Уголки губ, веки — все несет отпечаток прожитых сорока лет.

Аня ловит мой взгляд в зеркале, ее улыбка становится чуть шире. Самодовольная дрянь.

Пришла ко мне после моего мужа и играет саму невинность. Ядовитую невинность, рядом с которой я всегда вспоминала сколько мне лет.

— Такой у тебя щедрый парень, Анечка, — говорю я, поворачиваясь к трюмо, беру кисть для румян. Мои пальцы не дрожат. — Не каждый так балует.

— Ой, да! — Она кокетливо взмахивает ресницами, снова любуясь серьгами в зеркале. Легкое белое шифоновое платье подчеркивает ее хрупкость, невинность. Идеальный фон для голубых топазов, которые ловят свет и бросают блики при каждом ее движении. — Он у меня... такой нежный, тетя. И ласковый. И страстный. — Она делает паузу, томно прикрывая глаза. — Я его так люблю, что аж в груди сжимает, когда о нем думаю. Прямо дышать тяжело от счастья…

Каждое движение головой — демонстрация серег. Она играет открыто, нагло, наслаждаясь своей ролью «ангелочка».

Вот же извращенка.

— Ну когда же мы наконец этого загадочного мужчину увидим? — спрашиваю я, нанося румяна легкими касаниями. Голос — легкая досада, смешанная с любопытством. — Столько догадок, интрига… Неужели он так стесняется нашей семьи?

Аня не отвечает сразу. Она подходит ко мне сзади, ее пальцы — прохладные, навязчивые — касаются моих волос.

— Давай я тебе помогу уложить? Тут одна прядка выбилась, — говорит она, уже беря расческу без спроса. Ее дыхание касается моей шеи. Меня слегка мутит от ее близости и запаха. — Однажды увидите, тетя. Обязательно. — Голос становится мечтательным. — Просто сейчас… мы наслаждаемся друг другом. Тайной. Чувствами. — Она аккуратно закалывает прядь шпилькой. — Однажды, — шепчет она почти у моего уха, и в этом шепоте слышится торжество, — я обязательно надену белое платье. Настоящее. Просто сейчас… не время. А вас, — смотрит на меня через отражение, — я обязательно приглашу на нашу свадьбу…

Белое платье. Свадьба. Мое место. Холодная гиря ярости бьет по ребрам изнутри. Я вижу ее взгляд в зеркале — уверенный, жадный.

Дверь спальни с треском распахивается.

— Мам! — Вваливается Ваня, мой шестнадцатилетний сын. Шапка темных волос взъерошена, в руках смартфон. Он бросает презрительный взгляд на Аню, прилипшую ко мне. — О, прилипала тут! — фыркает он. — Мам, я к Сашке. На турник. Не могу я на этом вашем скучном ужине торчать, честное слово!

Лицо Ани искажается возмущением, на щеках выступает румянец злости.

— Ваня! Что ты такое говоришь?! — восклицает она, голос дрожит от фальшивого негодования. — У твоего папы и мамы сегодня годовщина! Двадцать лет вместе! Да, может, тебе скучно, но это важно! Это уважение!

Я медленно поворачиваюсь от трюмо. Смотрю не на Аню, а на Ванечку. На его упрямый, недовольный подростковый взгляд. Аня уже начала воспитывать моего сына? Уже раздает указания, как ему себя вести в моем доме?

— После подарков и поздравлений, — говорю я Ване абсолютно флегматично, поправляя ворот блузки, — можешь идти к друзьям.

— Ну хоть так, — фыркает и исчезает.

— Тетя Зоя, ну как же можно? — начинает она с осуждением в голосе. — Так потакать… Такие моменты, семейные праздники… Их нужно ценить! Нельзя быть такой… такой доброй с подростками. Они распускаются!

Поворачиваюсь к ней полностью. Смотрю прямо в ее ангельские, подколотые топазами глаза. Мой взгляд — лед.

— Аня, милая, — говорю я тихо, но так, что каждое слово падает, как камень. — Пока у тебя нет своих детей… Ты не поймешь.

Она вздрагивает, словно от пощечины. Самодовольство слетает с ее лица, сменяясь внезапной, дикой ревностью. Ее глаза темнеют, скулы напрягаются. Она делает шаг ко мне, перебивая, голос резкий, как стекло:

— Будут! — выкрикивает она, и в этом крике — вся ее злоба, вся зависть к моей жизни, моему дому, моим детям. — У меня обязательно будут дети! Свои! Обязательно!

— Конечно, дорогая, — произношу я почти ласково. — Конечно будут. Всему свое время, но пока… ты только наслаждаешься тайными встречами, романтикой…

— А, может, я уже беременна? — Аня перебивает меня и кладет руку на плоский живот, глядя на свое отражение. Краснеет, — Мы же часто… забываем о защите…

Спускаюсь по лестнице, пальцы скользят по прохладному лакированному дереву перил.

Снизу доносится фальшивый, слишком громкий смешок Ани и низкий воркующий голос Гоши — этот самый звук теперь вызывает во мне только тошноту.

Терпкий запах свежесваренного чая, сладкой выпечки и духов Ани — ваниль и молочная карамель — смешивается в удушливую вонь.

В гостиной — картинка семейной идиллии. Георгий развалился на диване, одинокий король. Римма восседает напротив в кресле, лицо — маска любезной гостьи.

Аня же, очаровательный «ангелочек», пристроилась на пуфе сбоку от дивана.

Ее руки небрежно лежат на коленях, пальцы чуть шевелятся.

Гоша чуть повернут к ней, и это разворот, эта интимная напряжение пространства между ними кричит громче любых слов.

Их взгляды — быстрые, горячие, полные скрытого смысла — цепляются друг за друга, как крючки.

Она смеется его шутке, запрокидывая голову, обнажая ту самую длинную шею, и ее серьги — голубые топазы — подрагивают, ловя свет, а гоша лениво наблюдает за ней.

Пол под ногами кажется зыбким, но я иду. Твердо. Каблуки отбивают четкий ритм по паркету. Тук. Тук. Тук. Звук заглушает их приглушенный смех.

— Ой, вот и наша Зоенька! — Римма первая замечает меня, ее голос звучит натянуто-радостно.

Аня резко распрямляется, немного отстраняясь от Гоши. Ее улыбка замирает, глаза сужаются, становясь острыми, как иголки.

Георгий разворачивается ко мне, и я вижу, как раздражение мелькает в его взгляде, прежде чем он натягивает улыбку. Широкая, самодовольная. Фальшивая.

— Зоя, — Его голос слишком громкий, слишком ласковый. — Вот только о тебе и говорили…

— Какая ты у нас копуша, — римма смеется.

Я неторопливо подхожу к дивану. Не смотрю ни на Аню, ни на Римму. Только на Гошу. Улыбаюсь в ответ. Широко. Очаровательно. Игра продолжается.

— Для тебя же старалась, дорогой, — говорю я легким тоном, — чтобы быть самой красивой для тебя.

Я опускаюсь рядом, чувствуя тепло его тела, запах его дорогого древесного одеколона с нотками черного перца. Он автоматически обвивает мои плечи властным движением руки — жест собственника. Я позволяю. Даже прижимаюсь к нему, кладу свою руку поверх его на колене. Я же его жена. имею право.

Чувствую, как взгляд Ани впивается в меня. Горячий, колючий. Ревность — вспыхивает в ее глазах.

— Я сегодня весь вечер удивляюсь тому, какая взрослая наша Анька стала, — говорю я сладко, поворачивая голову к Георгию. Мои губы почти касаются его щеки. Вижу, как он напрягся. — Какая красавица выросла. Завидная невеста.

Он согласно хмыкает, звук глухой, вымученный.

— Ага... Да, выросла...

— И жених, говорят, у Анечки уже есть, — продолжаю я, играя с краешком его пиджака. Голос — легкий, заговорщицкий. — Вот только скромничает наша девочка, прячет его ото всех. Хотя... — делаю театральную паузу, наслаждаясь нарастающей тишиной, — зачем такого щедрого прятать? Я, может, старомодная и чего-то не понимаю?

Мои глаза скользят к ушам Ани. Топазы горят холодным голубым огнем на фоне ее внезапно побледневшей кожи.

Напряжение в гостиной становится осязаемым. Римма замерла, ее чашка чая застыла на полпути ко рту. Георгий неподвижен, как статуя, только его пальцы под моей рукой слегка дрожат. Аня сжимает губы в тонкую белую ниточку, ее ноздри раздуваются.

И тут, как по заказу, в гостиную вваливается Ваня. Он падает на диван рядом со мной, встряхивая диван. Пахнет подростковым потом и резким дезодорантом. В руках — планшет, на экране мелькают яркие цвета игры.

— Да придумала она жениха, — фыркает он, кивая в сторону Ани, даже не глядя. Пальцы бегают по экрану. — Сама себе серьги-то и купила. Кто ж на такую клюнет? — Он отрывисто смеется, грубо, по-пацански. — Нормальным пацанам такие прилипалы не нравятся. Надоедливые.

— ВАНЯ! — Георгий взрывается, резко отдергивая руку из-под моей. Его лицо багровеет. — Извинись немедленно перед Аней! Как ты разговариваешь?!

Ваня лишь презрительно фыркает, уткнувшись в планшет.

— Да он просто подросток, Гош, — глажу мужа по колену. — И ему никогда праздники не нравились. Психует чуток.

Аня внезапно смеется. Звонко, но звук этот — стеклянный, напряженный и предостерегающий. Она выпрямляется вся, бросая вызов Ване, а по сути — всем нам. Ее глаза горят.

— Серьги мне подарил настоящий мужчина, Ванечка, — говорит она сладко, подчеркнуто. — Просто еще не время тебе знать кто.

Я чувствую, как Гоша рядом со мной каменеет. Его дыхание сбивается. Его страх, его паника — они витают в воздухе, густые, как смог. Пора добивать.

— Аня, милая, — говорю я мягко, но так, чтобы слышали все. — То есть ты о… своем интересном положении…

— ТЕТЯ! — Аня вскакивает, как ужаленная. Ее голос — визгливый, полный паники и злости. Лицо искажено. — Что вы такое начинаете?! Это же личное! Вы как всегда лезете не в свое дело!

Римма округляет глаза, рот приоткрыт. Она резко наклоняется к Ане, шипит ей на ухо, но я успеваю уловить:

— О чем она?! — Голос Риммы дрожит.

— Ма-а-ам! — Аня почти рыдает от бешенства. — Блин!

— Милая, ну мы же семья… — делаю вид, что оправдываюсь перед Аней.

Гоша рядом ни черта не понимает. Он же тупой. Ему же надо прямо обо всем говорить.

— Аня… — Римма встает и подходит к Ане вплотную. Шепчет, но мы все равно слышим ее вопрос, — тебя, что, не просто так тошнило сегодня утром?

Гоша молчит. Молчит жутко. Он не смотрит ни на кого, только пристально, как гипнотизер, смотрит на Аню. Его лицо — каменная маска, но в глазах бушует ад. Страх? Гнев? Не знаю. Знаю, что он в ловушке.

Но это точно не радость будущего отца.

Мужики любят после сорока “вкусно” потрахаться, но какие дети? Зачем? Он уже с женой девочку и мальчика родил. Этого достаточно.

Ха.

И тут из столовой, откуда доносится звон посуды, появляется Василиса. Моя старшая. Ей восемнадцать. Она останавливается на пороге, оглядывает сцену — взволнованную Аню, бледную Римму, молчащего отца, меня, сидящую с ледяным спокойствием, и Ваню, уткнувшегося в планшет. Ее светлые брови удивленно ползут вверх.

— Отошла на пять минут, чтобы проверить нашу праздничную утку, а тут… — вздыхает Василиса, ее голос звучит спокойно, но с легкой ноткой тревоги. — Аня, ты чего раскричалась?

Ничего удивительного в том, что Вася забеспокоилась за Аню. Они дружат с детства, и Вася не раз говорила, что Анютка для нее как старшая сестра.

Аня, как по команде, делает резкий вдох, пытаясь взять себя в руки. На ее лице появляется натянутая, но быстрая улыбка. Она почти подскакивает к Василисе, хватает ее за руку.

— Вась, ну хоть ты одна ту адекватная! — тараторит она, слишком бойко. — Просто... разговор какой-то нелепый зашел. Пойдем лучше подышим чуток на веранду? И подарки подготовим... а то тут... — она бросает ядовитый взгляд в мою сторону, —...разговор куда-то не туда свернул. Пойдем!

Она почти тащит ошеломленную Василису из гостиной. Моя дочь оглядывается на меня, вопросительно, смущенно. Я смотрю ей вслед, и холодная тревога сжимает сердце. Знает ли она? Могла ли знать об этом мерзком романе своего отца? Запах духов Василисы — легкие цветочные ноты — смешивается с ванильной вонью Ани и исчезает в коридоре.

Гоша так и молчит.

И даже не моргает.

Прикинулся каменным изваянием и медленно дышит через вздрагивающие ноздри. Господи, никогда бы не подумала, как приятно наблюдать за нашкодившим мужиком.

Гоша сейчас такой нелепый и смешной, что я едва держу в себе смех.

— Зоя! — Римма набрасывается на меня, как только наши девочки скрываются. Ее лицо красно от возмущения. — Ну как можно?! Разговоры о возможной беременности... это же интимное! Нельзя так грубо, так неожиданно поднимать! Ты же ее смутила! Она же тебе все это по секрету сказала, а ты…

Я медленно поворачиваюсь к ней. Мои пальцы все еще лежат на колене, где секунду назад была рука Георгия. Там теперь пустота и холод.

— Я решила, что надо поднять вопрос, — пожимаю плечами и прикидываюсь дурочкой.

Гоша вдруг говорит. Тихим, хриплым голосом, который режет тишину. Он все еще смотрит в ту сторону, куда ушла Аня.

— А она... — он делает паузу, сглатывая. —...правда забеременела? Или... — он наконец переводит взгляд на меня, в его глазах — немой вопрос и шок, —...это так... решила с Зоей пошутить? Она же всегда любила подшучивать…

— Ну, знаешь, — фыркаю я, — девочки не шутят о том, что она не предохраняется…

— Зоя! — взвизгивает Римма. — Ну не при Ване же!

— Да я давно в курсе откуда берутся дети, — цыкает Ваня и тыкает в планшет. — Мне не пять лет, — зевает во весь рот, — значит, наша Анька-прилипала от кого-то залетела…

— Прекрати говорить о моей дочери в такой манере, — Римма зло выдыхает.

— В какой? — Ваня поднимает взгляд.

— Зоя, вмешайся, пожалуйста, — Римма смотрит теперь на меня.

— Ванюш, — приторно обращаюсь к сыну, — не груби. Мы должны порадоваться, что у нашей Анечки скоро будет лялечка.

— И будет анечка мамой одиночкой, — Ваня смеется и опять смотрит в планшет.

Вот тут Римма не выдерживает.

Она всегда недолюбливала Ивана. Думаю, завидовала, потому что она тоже хотела мальчика, а с бывшим мужем у нее никак не получалось. Получилась только старшая Аня, а потом шли безуспешные годы попыток.

Когда ее муж ушел, я забеременела Ваней. У нас с Гошей — радость, а у нее — горе.

Римма выхватывает планшет из рук Вани и швыряет его на пол. Стук, скрежет и по экрану ползет трещина.

— Римма, успокойся! — Гоша, наконец, берет себя в руки и делает шаг к Римме, и закрывает собой возмущенного Ваню. — Он подросток…

— Мам, — тянет Ваня.

— Папа купит тебе новый планшет, — отвечаю я, — ты же все равно хотел новую модель.

Да, папуля.

— Ну… или Римма…

— Я куплю новый планшет, — Гоша перебивает. — Мы просто все на нервах… Надо успокоиться… Пойдем, Римма, — уводит из гостиной. — тебе надо просто новость переварить.

Сейчас он говорит о себе.

— Все разбежались, — обиженно вздыхаю я. — Вот так праздник.

— Мы сейчас вернемся с подарками, — Гоша оглядывается.

Остаемся в гостиной я и Ваня. Он тянется к планшету. Пытается его включить, фыркает и хмурится. Я могу взять противного и капризного подростка в союзники. будем вместе изводить его папочку.

— Папа же сказал, что купит новый, — забираю разбитый планшет. Подмигиваю, — и выбери модель подороже, Ванюш.

— А можно?

— Нужно, — подмигиваю. — Ты же папин наследник, а на наследнике нельзя экономить, — взъерошиваю непослушные волосы сына.

Теперь надо как-то послать сына на шпионаж за сестрой. Чую, что она могла быть в курсе, но в открытую не признается.

— Или позови Ваську и Аньку обратно в дом, — действую на авось. — Пусть возвращаются. Надо на стол накрывать, — поднимаюсь. — Нечего филонить, а то нашли повод сбежать.

Кабинет Гоши пахнет дорогой кожей, деревом и немного пылью.

Он только что захлопывает дверь так сильно, едва не срывая петли, и теперь его ладонь, тяжелая и горячая, вжимает меня в прохладную стену. Больно. Приятно больно.

Ведь он касается меня.

— Это правда? Аня беременна? — Его дыхание хриплое, сбившееся, бьет мне в лицо. Глаза — два черных угля. В нем горит мужская паника. — Правда?

Я не сопротивляюсь. Наоборот, расслабляюсь под его грубым захватом, чувствуя, как стена давит на лопатки. Усмехаюсь ему прямо в губы. Запах его дорогого одеколона смешивается с терпким потом.

— А что ты так запаниковал, Гоша? — Голос у меня низкий, почти шепот Поднимаю руку. Пальцы скользят по его влажной щеке, чувствуя резкую линию скулы, жесткую щетину. Кожа горячая, натянутая. — Испугался? Какое тебе дело до беременности Ани?

Он фыркает, как загнанный бык, и грубо отмахивается от моей руки, отступая на шаг.

Пространство между нами наполняется электричеством его ярости. Боже, как он сейчас сексуален! Злость заостряет его черты, делает челюсть железной, а глаза — темными безднами, полными первобытного огня.

На виске пульсирует синяя вена, толстая, выразительная — с возрастом она стала только заметнее. Хочу поцеловать ее.

Хочется снова почувствовать, как его сильные пальцы впиваются в мои плечи, сжимая до хруста. До боли.

— Значит, — выдыхаю я, делая шаг к нему, заставляя отступить еще. Мой взгляд ловит его, не отпускает. — Мои подозрения, что это ты радуешь мою дочку подарками и лаской, оказались правдой.

В голове мелькают картинки. Аня за столом на прошлом Новом году. Как она покраснела, когда Гоша налил ей шампанского. Как ее взгляд ловил его через стол — невинный, но слишком долгий. Полный того самого смущения, той самой влюбленной робости, которую я сама испытывала к нему в ее годы.

Да, я догадывалась. Чуть ли не с самого начала. И не вмешивалась. Зачем? Пусть. Пусть Георгий, которого я любила до боли, до безумия, которого я хотела, но который выбрал мою младшую сестренку-дурочку Зою... пусть он теперь любит мою дочь.

Хоть так я смогла посмеяться над Зоей. Сладкая месть. Он отверг меня, но полюбил Аню. Мою плоть и кровь. Какая насмешка судьбы.

— Вот от меня ты отказался, — говорю я вслух, голос звучит ровно, но внутри все клокочет. — Но полюбил Аню. Пусть так. Она будет тебе хорошей... женой. — Слово "женой" произношу с особым ударением. — А я... — Улыбаюсь узко. — Я буду прекрасной тещей. Почему нет, Гоша?

Делаю еще шаг. Он не шевелится.

Я беру его руку. Его пальцы холодные, напряженные, но я чувствую силу в них.

— Почему ты не рад, Гоша? — Шепчу, заглядывая в его темные, полные ярости глаза. — У тебя будет ребенок! Может второй сынок? Сладкий малыш.

В голове проносится: Мой внук. Я буду любить его, как своего ребенка. Как продолжение себя и... его. По сути так и будет.

Да, будет мальчик.

Я в этом уверена.

Он руку не одергивает и хмурится на меня. Я знаю, что он тоже задумывался о разводе. Любой мужик в его возрасте думает о том, как сбежать от жены, которая надоела. Которая достала. Которая перестала быть любимой нимфой и превратилась в противную грымзу.

— Римма, прекрати ты эти разговоры о разводе…

— Ты, что, не признаешь своего ребенка?

— Ты хочешь, чтобы я сейчас пошел и признал его? — хрипло смеется.

— Получилась бы отличная годовщина, — я позволяю себе посмеяться, — представляю лицо моей сестры. ждет подарки, а получает новость о разводе…

Вена на виске Гоши бьется бешено.

— Но… я встаю к нему вплотную и мне приходится поднять лицо, чтобы посмотреть на него, — я понимаю, что при разводе ты много потеряешь, да?

— Именно, Римма, — шипит мне в лицо. — Зоя, конечно, не великого ума, но… она ведь может…

— Может, — соглашаюсь, — она же расвирипеет, когда узнает, что у анечки будет малыш от тебя, — кусаю губы, — Значит, надо ее грамотно... убрать с дороги. Ты же умный мужчина, Гоша. — Глаза в глаза. Без колебаний. — Я как будущая твоя теща… тебе помогу.

Внизу живота тянет возбуждением. Стану тещей для того, кого люблю все эти годы.

Он резко отворачивается от меня. Проводит ладонью по лицу и смотрит в сторону окна. Выдыхает:

— Я так устал от нее. Меня уже физически от нее воротит и тошнит, но… — оглядывается, — эту годовщину, Римма, надо отыграть идеально. Ты это понимаешь? щурится, — И надо... надо убедить Зою, что у Ани есть другой. Мажор какой-нибудь. Она слишком цепляется к Ане. Чувствует что-то. Надо дать ей ложный след. Она же сейчас как охотничья псина, а вы с Аней две нервные истерички.

Ну, тут Гоша прав. Мы с Аней взорвались зря, а Зоя действительно может что-то заподозрить и почувствовать. Она пусть и дура, но женщина.

— Да, мажор… — медленно кивает Гоша и поглаживает щеку. Смотрит на меня. — Надо Зою отвлечь…

Но этого мало.

Вдруг я понимаю, что хотела бы для Зои какой-нибудь смертельной болезни или аварии с инвалидностью.

Может быть, я жестокая, но она слишком сладко жила рядом с тем, кто должен был быть моим.

— И уберечь Аню. На время, — соглашаюсь я. — Надо ее успокоить, а то она же… девочка горячая.

А еще на Зою мог бы напасть какой-нибудь грабитель… Надо подумать.

— Поэтому улыбаемся, Римма, и не психуем, — Гоша поправляет галстук. — держим себя в руках.

— Твоя мама раздражает! — зло фыркает Аня

Я вскидываю бровь и грызу сухую травинку в попытке успокоиться. В саду витает сладкий запах поздних роз.

Тошнит.

Эту тупую шмару моя мама так любит, что я всегда чувствовала себя рядом какой-то неродной, чужой и той, кто никогда не оправдает надежд.

Аню мне всегда ставили в пример.

Аня училась лучше меня. Аня всегда была аккуратной, а я — грязнулей. Она умеет рисовать, а я отказалась даже учиться. Она занималась танцами, а я в это время дралась с мальчиками.

— Да что случилось? — спрашиваю я, играя дурочку.

— Я беременна!

— От кого?

Но я знаю от кого. Ну, или кого обвинять в отцовстве. Моего папу.

Пару недель назад я увидела то, что не должна была. То, что до сих пор помню в мельчайших подробностях.

Я видела, как эта милая тварина с двумя скромными косами и мой папа целовались на веранде в глубине нашего сада у пруда с утками.

— Да что вы все пристали! Скоро все узнаете сами!

Я слишком хорошо знаю Аню. Я уверена, что она со своей мерзкой мамочкой что-то задумали.

А папа… папа, скорее всего, просто не хочет разводит лишний шум. Вряд ли он планирует развестись с мамой. Он ее даже в каком-то смысле любит.

Или я просто хочу так думать.

Не знаю.

Я запуталась.

И мне от этого плохо и противно.

Мама так любит Аню, что она может не поверить моим словам, ведь никаких доказательств у меня нет. И к тому же… ей будет очень больно.

— Я просто пока не могу сказать, — Аня надувает губки и всхлипывает. — На меня такое давление сейчас оказывают…

Я приобнимаю ее.

Пока я играю участливую подругу, а сама набираю на эту милую и очаровательную стерву компромат.

Я не хочу отдавать ей моего папу. Он мой папа и он должен остаться рядом с мамой, которая его любит.

Которая прожила с ним столько лет. Я не позволю этой шалаве разбить нашу семью. И Ваня не останется без папы. У него сейчас такой сложный возраст, а если отец уйдет из семьи, то у него точно крышу сорвет.

— Мама просто переживает о тебе, — глажу Аню по плечу, — конечно, она забеспокоилась из-за твоей беременности…

Она вся дергается, рожу свою противную кривит, отворачивается и делает глубокий вдох:

— Ладно, надо уже подарить подарки, вытерпеть этот вечер… — сжимает кулаки и тут же разжимает. — Просто твоя мама уже в возрасте… надо об этом помнить. После сорока у женщин мозги совсем плавятся…

Едва сдерживаюсь, чтобы не толкнуть Аню в кусты роз. после бы я прыгнула ей на живот и устроила принудительный аборт.

— Эй, дуры! — слышу раздраженный голос брат Вани. — Мама зовет помогать накрывать на стол!

— Побуду хорошей девочкой, — Аня приглаживает волосы, — надо же уважать старших, — натягивает на лицо жуткую улыбку и сладким голоском отвечает Ване, — иду! Конечно, я помогу тете Зое.

Ваня корчит ей рожу и показывает язык, когда Аня проходит мимом. Он пинает воздух и подходит ко мне, спрятав руки в карманы. Шипит:

— Как же она бесит, — кривит рожу мне, — и ты бесишь.

— Да тебя все бесят.

— Я возьму твой планшет? — переходит в наступление. — Мой тетя Римма разбила. Психованная дура. И ваще, зачем они тут нужны?

— Праздник же и маме важно, чтобы с ней была ее семья, — медленно моргаю и сердито добавляю, — а они семья.

Ваня оглядывается на Аню, которая уже подходит к крыльцу дома, и вновь смотрит на меня:

— Эта прилипала, правда, залетела?

— Не знаю, — пожимаю плечами.

— А от кого?

— Тебе-то что?

— Надо проследить за это прилипалой, — задумчиво тянет Ваня.

Меня пробивает паникой. если Ваня увидит, как отец сосется с Аней, то это травмирует его. Он же глупый подросток!

— Не лезь ты к ней, — фыркаю я, — оставь ее в покое.

— Бесит она меня.

— Не лезь, — бью его по плечу. — Ты лучше бы уроками занялся или… не знаю, чем-нибудь полезным.

Шагаю по дорожке к дому. Может, с отцом поговорить? Может, эта гадина запутала его? Очаровала, а он…

Начинаю злиться на папу, но вместе с этим не хочу, чтобы мама знала о его изменах. У нас же все было хорошо.

Слезы подкатываю к горлу. Прикусываю кончик языка.

Я не позволю папе бросить маму. Она же этого не переживет, она же с ним по любви, а не по расчету! Она же больше не сможет никого полюбить, а аня продолжит трепать ей нервы.

— Вася, — меня на крыльце встречает тетя Римма, — Аня там уже вовсю шустрит на кухне, а ты, что, маме не помогаешь?

— Да иду-иду уже, — отвечаю ласково.

Захожу в дом, и по лестнице спускается папа. Взгляд тяжелый и весь он очень напряжен.

— Васюш, иди маме помоги, — говорит он, а я вспоминаю его поцелуй с Аней.

Начинает подташнивать и хочется заплакать, но нельзя. Я испорчу маме праздник, а она его так ждала.

Я должна отвадить Аню от отца. От нашей семьи.

Папа должен разочароваться в Ане и вновь вспомнить, что у него есть наша мама. Добрая, милая и очень уютная.

— Да вот, — раздается скрипучий голос тети Риммы за спиной, — я ее тоже гоню к Зойке, а то пока там только моя Анька отдувается.

— Отдуваюсь! — долетает до меня голос Ани из гостиной.

Слышу, как она громко и недовольно топает ногами. Идет в холл, чтобы забрать меня с собой на кухню к маме.

Я должна напомнить ей, кто главная женщина в жизни моего папы

— Папа, — поднимаюсь к отцу. останавливаюсь на ступеньку ниже его. — Поднимаю взгляд. — а у меня тут вопрос… очень романтичный, — улыбаюсь, — вы с мамой вместе уже двадцать лет…

Аня выходит из гостиной, и я задаю папе главный вопрос этого вечера:

— Ты маму все также любишь? Также сильно?

От запаха запеченной утки с яблоками тошнит.

Я сижу напротив тети Зои, за этим огромным, накрытым белоснежной скатертью столом, и хочу чем-нибудь тяжелым запустить в эту престарелую ведьму.

Я в бешенстве.

— Ну что же, дорогие мои, — тетя Зоя хлопает в ладоши — легкий, но отчетливый звук, будто хлыст. — Давайте начнем с самого приятного! Подарки! А потом уже спокойно поедим и выпьем за нашу годовщину.

Ее глаза, подкрашенные тушью, скользят по столу, останавливаясь на мне на долю секунды.

Будто почувствовала мои мысли.

Она наклоняется, шурша платьем — еще один раздражающий звук — и достает из-под стола тот самый пакет из матового картона.

— Вот, любимый, — она протягивает пакет через стол Гоше.

В этом жесте — вся ее женская власть. Она — хозяйка этого дома.

Я стискиваю зубы так сильно, что слышен скрежет где-то глубоко в висках. Горечь разливается по горлу. Всплывает его лицо, бледное, напряженное, когда Василиса задала этот дурацкий вопрос: «Ты маму все также любишь? Также сильно?»

Его ответ, громкий, слишком громкий для этой внезапной тишины, режет память: «Конечно, я люблю твою маму. Еще сильнее чем прежде».

Вранье! Гнусное, наглое вранье! Его губы целовали мою шею всего пару часов назад, его пальцы впивались в мои волосы! А теперь он… теперь он избегает моего взгляда! Его глаза упорно скользят по скатерти, по тарелкам, куда угодно, только не в мою сторону. Как будто я — грязь на его дорогом ботинке. Как будто я ему противна!

Под столом чья-то рука — теплая, чуть влажная — находит мою сжатую в кулак ладонь. Мама. Она сжимает мои пальцы, пытаясь успокоить. Рано.

Гоша лезет в пакет. Его движения медленные, будто через силу. Он достает коробку. Черный бархат и логотип премиальной марки часов.

Он открывает ее. Внутри — платиновые часы. Холодный, дорогой блеск металла. Они ловят свет люстры — ослепительные, презрительные искры.

Он берет их осторожно, почти нежно. И вот оно! В его глазах! Миг настоящей, неподдельной радости! Миг восхищения ее подарком! Он любуется ими, поворачивает в свете.

— Вау, пап! — Василиса ахает, ее голос звонкий, искренний. Она вертит головой, пытаясь разглядеть часы. — Мама, какой подарок! Сразу видно, как ты его любишь!

«Любит», — мысленно передразниваю я. Любит его деньги, его статус, его дом! Любит все, что я хочу отобрать! Я чувствую, как мамины пальцы сжимают мою руку еще крепче, почти до боли. Она медленно выдыхает. Воздух свистит у нее в носу.

Гоша надевает часы. Платиновый браслет защелкивается с тихим, властным щелчком. Он закатывает рукав рубашки, любуется часами на запястье. Смотрит на свою руку оценивающе. Удовлетворенно. Как на новую игрушку. Презренный мерзавец! Всего час назад эти руки были на моем теле!

А затем он делает это. Гоша. Мой Гоша. Мой! Он притягивает к себе Зою за плечи. Его лицо наклоняется к ее лицу. Он хочет поцеловать ее. При всех! На глазах у меня! У меня, которая носит его ребенка! Я замираю, не дыша. Нет. Нет, нет, нет!

Его губы ищут ее губы... но промахиваются. Смачно, нелепо скользят по щеке, задевая мочку уха. Фу! Как противно! Зоя смущенно хихикает, отстраняясь, прикрывая рот рукой.

Я ненавижу ее! Ненавижу этот ее «Шанель № 5», который теперь смешался с его одеколоном в одну тошнотворную вонь!

Ненавижу ее осанку, ее мнимую уверенность, ее дом, ее детей, ее проклятую жизнь, которую она не заслужила! Она — жирная, старая ведьма, застрявшая на его шее! Она должна исчезнуть!

— Ну что ж, — Гоша откашлялся, его голос звучит хрипло, но он пытается взять себя в руки. Он встает. Ножки его стула с противным скрипом дернулись по паркету. — Теперь моя очередь.

Он идет к посудному шкафу — этому огромному, дубовому монстру в углу. Он тянется к верхнему ящику.

Что он там спрятал для жены?

Он открывает ящик. Достает… плоскую бархатную коробочку. Знакомую. Очень знакомую. Черный бархат. Такую же, в какой были мои топазики. Но больше. Намного больше.

Он медленно подходит к Зое, встает у нее за спиной. Его лицо напряжено, как маска.

— Закрой глаза, милая, — говорит он ей. Голос нежный. Тот самый, каким он сегодня шептал мне мои голубые глазки.

Надеюсь он купил ей какую-нибудь дешевку. Например, бусики из уцененного жемчуга.

Зоя послушно закрывает глаза. Глупая овца. На ее губах играет торжествующая улыбка. Она ждет, что получит что-то дорогое. Она чувствует свою победу.

Давай, Гоша, покажи ей ее место. Подари нитку жемчуга по скидке. Идеально подойдет к ее возрасту.

Гоша открывает коробочку. Звук откидывающейся крышки — тихий щелчок — грохочет в моих ушах. Он осторожно достает... его.

Бриллиантовое колье.

Белое золото. Тяжелая, холодная капля самого крупного бриллианта в подвеске. Искры. Мириады ослепительных, ледяных искр, вырывающихся из камня под светом хрустальной люстры.

Оно вспыхивает, как маленькое солнце, обжигая глаза. Каждый луч — насмешка. Каждая искра — удар по моему самолюбию.

Он бережно надевает колье тете Зое на шею. Холод металла касается ее сорокалетней, уже не идеальной кожи.

Бриллиант ложится в ложбинку между ключицами, сияя холодным, недостижимым блеском. Он застегивает застежку. Его пальцы касаются ее шеи. Долго. Слишком долго.

— Офигеть, — тянет Вася с круглыми глазами, — просто офигеть и не встать.

Пальцы скользят по холодным граням бриллианта. Твердый, острый, как ледяная слеза.

Вижу, как Аня сжимает вилку до побеления костяшек. Ее дыхание — поверхностное, свистящее через сжатые губы.

А рядом Римма. Сидит прямая, как аршин проглотила, но глаза... О, эти глаза! Темные щелочки ненависти, устремленные на камень у моей ключицы. Забавляет. Искренне забавляет.

Две дуры, возомнившие, что их дешевые уловки и юная плоть могут что-то значить против двадцати лет жизни, ума и... холодной ярости.

Георгий рядом. Его пальцы, только что застегивавшие колье, еще висят в воздухе у моей шеи. Прикосновение было мимолетным, но ощущение жирной гадливости осталось. Как от старой улитки.

Улыбаюсь ему, широко, сладко, играя в счастливую жену. Внутри — лед.

— Мамочка, — вдруг шепчет Василиса, прижимаясь ко мне плечом.

Ее голосок неестественно звонкий, слишком громкий для шепота. Глаза — огромные, темные, но не от восхищения. В них мечется что-то дикое. Страх? Нет. Ревность. Детская, бессильная ревность:

— Поцелуй папу.

Смотрю на нее.

Внимательно. Она знает. Черт возьми, она знает про Аню, про папину новую радость. Знает и боится, что если я сорвусь, если правда вырвется наружу, ее мир — этот дом, семья, папа — рассыплется в пыль.

Щемит сердце, но не жалостью. Гневом. К нему. К этой ситуации. К ее наивной вере, что молчание спасет.

— Наша мама просто обалдела от подарка, — Голос громкий, нарочито-веселый, фальшь режет слух. — Но я согласен, не хватает поцелуя? Мне придется инициативу проявлять!

Он нависает. Запах его древесного одеколона с перцем теперь смешан с чем-то... чужим. Духами Ани? Пальцы впиваются в мои плечи — жесткий, собственнический рывок. Тянет к себе. Я инстинктивно откидываю голову, но он сильнее. Его губы прилипают к моим.

Горячие, влажные. Настойчиво. Требовательно. И... язык. Противный, скользкий, лезет в рот! Я мычу, пытаюсь отстраниться, давясь от омерзения. Он держит. Секунду. Вечность. Наконец отпускает. Я резко отшатываюсь, прикрываю рот тыльной стороной ладони. Шок. Отвращение подкатывает к горлу кислой волной.

— Зоя, — говорит он громкой и решительно. Голос хрипловат. — Чтобы ни капли сомнения! Люблю тебя, как в первый день! Сильнее с каждым годом! С каждым днем!

Господи, какой же он тупой актер! Весь этот спектакль — ради Ани. Чтобы отвести от нее мои подозрения, успокоить и отвлечь от этой малолетней дуры.

Аня сидит, как истукан. Весь ее хрупкий "ангельский" образ треснул. Лицо белое, как скатерть. Глаза — огромные, черные дыры ненависти и ужаса. Она смотрит на Гошу, на меня, на это проклятое колье, пылающее у меня на шее. Ее пальцы судорожно сжимают край стола, костяшки белеют. Все ее тело мелко дрожит, будто под током. Она тяжело дышит, рот приоткрыт.

Гоша потирает переносицу, морщится. На его смуглой шее, чуть выше ворота рубашки, проступают розовые пятна — маленькие, но явные. Аллергия. Мой милый подарок начинает работать.

Я хорошенько потерла эти шикарные платиновые часы о грязного, пушистого кота у мусорных баков.

Шерсть, слюни, блохи — все там, на ремешке, прижатом к его потной коже. Он шмыгает носом, почти незаметно. Скоро опухнет и начнет громко чихать.

Да, у моего мужа жуткая непереносимость на кошачью шерсть.

— Па, ты как? — спрашивает Василиса.

— Нос чешется, — он бурчит, отворачиваясь, и снова шмыгает. Звук противный, хлюпающий. Он тянет платок из кармана. — Все хорошо.

Аня вскакивает. Стул с грохотом падает назад. Все взгляды — к ней. Ее лицо искажено гримасой боли. Или ярости? Она хватается за живот обеими руками, сгибается пополам.

— А-а-ах! — вскрикивает она — высоко, пронзительно, как в плохом театре. — Ма-а-ам! Живот! Ой, больно! Ребеночек… мой ребеночек!

Она оседает на пол, как подкошенная, рыдая. Белое шифоновое платье пачкается о ковер. Она корчится, прижимая руки к низу живота.

Въедливый, тошнотворный запах хлорки и йода смешивается с моим собственным потом и духами Ани — сладкой ванильной дрянью, от которой меня теперь просто воротит.

Она вся съежилась на кушетке, трясется и громко всхлипывает. Каждый ее всхлип дергает по моим нервам.

Голова раскалывается, в висках стучит — тук-тук-тук, будто молотком бьют. В горле першит, нос заложен намертво, а глаза зудят так, что хочется вырвать их когтями.

Моя аллергия проснулась.

— Успокойся, Анют, — выдавливаю я сквозь зубы, сдавленным шепотом.

Голос хриплый. Внутри — вулкан.

Хочется тряхнуть ее, заорать: «Заткнись, дура!» Чтобы она замолчала раз и навсегда, но вместо этого я говорю:

— Врач же сказал, что ты в порядке…

— В порядке?! — Римма взрывается визгами. Она мечется по крохотному кабинету, ее дешевый парфюм бьет в нос резкой нотой. — В ПОРЯДКЕ?! У моей дочки случился выкидыш! Из-за тебя и из-за Зои! Из-за вашей проклятой годовщины!

Чихаю. Громко, с надрывом. Весь трясусь. Глаза слезятся, шея горит огнем под воротником рубашки. Вытираю нос платком — уже мокрым, противным. Дышать тяжело, как будто грудь сжали тисками. Опух. Я чувствую, как отек поднимается выше, сдавливая горло. Аня приподнимает лицо, залитое слезами, тушь размазана, как у жуткого клоуна.

— Ты ее еще любишь, Гоша, — шепчет она в ладони, голос прерывистый, полный жалкой обиды. — Любишь сильно… А меня… использовал… Мне такие подарки не платишь… Мне какую-то дешевку сегодня кинул…

Смотрю на Аню — на ее распухшее от слез лицо, на грязное шифоновое тряпье. Где мой ангелочек? Где наша сладкая тайна?

Остались только проблемы. Сплошные проблемы, слезы и этот мерзкий запах ванили. Раздражение клокочет внутри, горячее и густо.

Мрачно чешу шею. Кожа под пальцами горячая, бугристая. Ответить нечего. Что сказать? Что ее топазики были действительно дешевыми?

— Бедная моя несчастная девочка! — Римма припадает к Ане, обнимает ее, гладит по голове, бросая на меня взгляд, полный яда. — Потеряла ребеночка… Ты не должен, слышишь, Гоша, не должен все это так просто оставить!

Дверь скрипит. Возвращается врач — пожилой, с усталым лицом и глубокими морщинами у глаз. Он молча проходит к своему столу, садится, берет в руки снимки УЗИ. Листает их, не глядя на нас. Его равнодушие — последняя капля.

Чихаю снова. Громче. Кажется, вычихиваю мозги.

В голове — туман и жар. Надо бы таблетку, но какую? Это у нас Зоя заведует моими таблетками.

Глаза слипаются. Горло сжимается сильнее.

Врач вздыхает, ставит снимки на стол. Его взгляд скользит по рыдающей Ане, потом останавливается на мне. Усталый, неодобрительный. Как на мусоре.

— Выкидыши, особенно на ранних сроках, к сожалению, случаются, — говорит он ровно, без эмоций. Голос глухой, будто из колодца. — Организм молодой, восстановится. Главное — покой. И… — он делает едва заметную паузу, его взгляд снова на мне, — …фактор отца. Пожилой возраст… определенные риски несет.

Пожилой? Я — пожилой?

Яркая, бешеная вспышка гнева прожигает туман в голове.

Этот старый хрыч! Этот ничтожный клерк в белом халате! Он смеет?! Он смеет меня унижать?!

— Какой нахер пожилой?! — вскакиваю я. Стул с грохотом отлетает назад. Весь кабинет плывет перед глазами, но ярость придает сил. — Это ты, сволочь, не спас моего ребенка!! Ты что тут делаешь, если не можешь ничего исправить?! Я тебя… я тебя уничтожу! Размажу по стенке, ублюдок! В порошок сотру.

Я должен выпустить напряжение. Сейчас мне полегчает.

— Что ты сделал, когда я привез к тебе мою девочку?!

Кричу. Голос — громовой бас, грохочет под потолком, отражаясь от кафельных стен. Сам почти верю в мои слова. Да, он виноват! Он, а не я! Он должен был спасти моего ребенка!

— Успокойтесь, — говорит врач тихо, но твердо. Поднимает руку, как будто останавливая поток. Его спокойствие бесит еще больше. — Ситуация стрессовая, но криком делу не поможешь. Сядьте.

— УСПОКОЮСЬ?! — ору я, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, горячая и густая. Каждый удар — молот по наковальне. Темнеет в глазах. Круги перед глазами. — ТЫ УБИЛ МОЕГО РЕБЕНКА! А теперь моя девочка… моя любимая… — голос срывается, — страдает! Из-за тебя!

Жар накатывает волной. Рубашка прилипла к спине. Дышать нечем. В ушах — звон, гул, смешанный с моим собственным ревом.

— Это ты виноват, гоша! — Римма вскакивает, ее визгливый голос впивается в барабанные перепонки. — Ты и эта твоя сука с ее бриллиантами! Ее убить мало! Она все спланировала! Она… А ты? Ты что? Брюлики ей даришь!

— У-ууууу, — Аня снова воет в ладони.

— Ты мало того, что трахал мою дочь, так еще и до выкидыша ее довел! — верещит Римма.

В этот момент дверь кабинета распахивается. На пороге стоит Зоя. За ней — Василиса, бледная как смерть, и Ваня с круглыми глазами.

Зоя смотрит на меня. На Аню на кушетке. На Римму. На врача. На снимки на столе. Ее лицо — маска. Только в глазах… в глазах вспыхивает что-то холодное, страшное.

Она все слышала.

Конечно, слышала. Вся больница, наверное, слышала наши крики.

Кровь в висках застучала чаще, яростнее. Бум-Бум-БУМ! Как барабанная дробь перед казнью. В глазах резко темнеет. Не просто круги — черная пелена, густая, маслянистая. Застилает все. Голова кружится невыносимо, земля уходит из-под ног. Чувствую, как меня качнуло в сторону.

— Гоша? — слышу я чей-то голос.

Зои? Риммы? Ани? Не разобрать.

Хриплю. Что-то пытаюсь сказать, но язык — ватный, непослушный, онемел. Ноги подкашиваются. Делаю шаг, спотыкаюсь о ножку кушетки. Падаю. В лицо — холодная клеенка рядом с Аней. Сползаю тяжело, неуклюже, как мешок, на пол. Ударяюсь коленом о кафель.

Лежу у ног врача. Вижу его стоптанные туфли. Слышу его голос, будто из-под воды:

— Я же просил успокоиться… — он цыкает, как на назойливую муху.

Темнота накрывает с головой. Звон в ушах превращается в оглушительный гул. И только одно ощущение — ледяная плитка под щекой.

Иду по бесконечному больничному коридору.

Под ногами холодная плитка — холодная и белая.

В руках — два бумажных стаканчика. Подхожу к скамейке у стены, где сидят мои дети.

— Держите, — протягиваю стаканчики.

Голос звучит ровно, спокойно. Ни нотки истерики. Я и правда спокойна. Меня крики Гоши совсем не тронули. Лишь убедили в том, что он отчаянный подлец.

Вася и Ваня молча берут стаканчики. Пальцы Васи чуть дрожат, когда она присасывается к краю, делая маленький глоток. Ваня хмуро припадает к своему стаканчику, сжимая его так, что бумага хрустит под его пальцами.

Они бледные, как привидения. Ваня уперся взглядом в свои кроссовки, Вася украдкой бросает на него взгляд, полный тревоги, и тут же опускает глаза. Тишина между ними тоскливая и растерянная. Ее нарушают только только далекими шагами по коридору и гудящей вентиляцией.

Сажусь между ними, ощущая холод скамьи даже через ткань платья. Кладу руки им на плечи. Плечо Вани напряжено, как камень, под Васиным платьем чувствуется мелкая дрожь. Наклоняюсь, заглядываю сначала в лицо сыну, потом дочери. Вижу в их глазах смятение, страх, гнев, растерянность.

— Все будет хорошо, — шепчу так тихо, что слова едва слышны даже мне самой, но они должны почувствовать их силу. — Ничего, родные мои. Не вешайте нос. У вас есть друг друга. И у вас есть я. Это главное. Мы — главное.

Ваня резко отрывает губы от стаканчика. Вода оставила на его губах влажный блеск. Он смотрит куда-то мимо меня, в стену напротив, лицо искажено гримасой презрения и боли.

— А папа? — бурчит он, голос хриплый, сдавленный.

— Папе, — говорю четко, глядя прямо в его нахмуренное, отчаянное лицо, — для начала стоит прийти в себя. Физически. Он все-таки поймал микроинсульт.

Вася всхлипывает. Резко, некрасиво. Подносит кулак ко рту, пытаясь заглушить звук. Слезы, наконец, прорываются, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Но он… он же… изменял тебе! С Аней! Это… это же… — голос ее срывается на визгливую ноту отчаяния и обиды.

Приобнимаю ее.

— Шшш, Васечка. Это, — делаю небольшую паузу, — совсем не трагедия. Правда. Предатели, — произношу слово отчетливо, холодно, — не заслуживают слез. Ни одной. И у меня есть ты. И Ваня. Вот это — главное. Вот это — бесценно. А он… — легкое движение плеч, — пусть сейчас плачет о том, что может потерять вас. Детей. Уважение. Себя. Вот его трагедия. И, похоже, со здоровьем у него неважно.

Вася всхлипывает снова, но уже тише. Она смотрит на меня сквозь слезы, пытаясь понять, поверить в эту новую, твердую реальность. Вася кривит губы, уголки губ дрожат от злости.

— Аня ему новых нарожает! — выплевывает она с такой ненавистью, что аж мороз по коже. — Эта шлюха!

Вздыхаю глубже на этот раз. Грустно. Искренне грустно.

— Мне уже жаль этих детей, — тихо говорю и усмехаюсь.

Ваня вдруг сминает пустой стаканчик в кулаке с диким хрустом. Звук резкий, громкий в тишине коридора. Он вскакивает со скамьи, как ужаленный. Дышит тяжело, порывисто, грудью. Глаза горят мрачным огнем.

— Пойду… — глухо рычит он, не глядя ни на кого. — Надо… подышать.

И шагает прочь от нас, широкими, нервными шагами, сжатые кулаки болтаются вдоль тела.

— Ваня! — Вася порывисто вскакивает, чтобы кинуться за ним.

— Не надо, Вася, — мягко, но твердо останавливаю ее рукой. — Он мальчик. Взрослый мальчик. Ему правда надо побыть одному. Подышать. Осмыслить. Пусть идет.

Вася замирает, сжав руки перед собой. Смотрит вслед удаляющейся широкой спине брата. Страх мелькает в ее глазах.

— А если… если он сбежит? — шепчет она, голос дрожит. — Куда-нибудь… влипнет…

Поднимаюсь. Подхожу к ней вплотную. Беру ее за подбородок, заставляю посмотреть на меня.

— Ваня! — зову громко, уверенно. Звук моего голоса гулко отдается под сводами коридора. Он уже почти у поворота, замедляет шаг, но не оборачивается. — Сбежишь?

Он резко оборачивается. Лицо багровое от сдерживаемых эмоций, глаза сверкают.

— Нет! — рявкает так, что эхо летит по коридору. — Не сбегу! Просто… воздуху не хватает тут! Духота! Достали!

И исчезает за углом.

Вася вздыхает, поджимает губы, отворачивается. Видно, как она пытается сдержать новые слезы, как глотает ком в горле. Я не даю ей отстраниться. Притягиваю к себе, обнимаю крепко. Она сначала сопротивляется, деревянная, потом обмякает, прижимаясь лбом к моему плечу. Глажу ее по голове, по темным, чуть вьющимся волосам, как когда-то гладила маленькую девочку, которой снился страшный сон.

— Мам… — ее голосок пробивается сквозь ткань моего платья, глухой, надтреснутый. — Мне… мне все равно жалко папу. Жалко.

Тяжело вздыхаю. Ощущаю вес ее головы на плече, хрупкость ее плеч. Шепчу ей прямо в ухо, чтобы слова вошли глубже, запомнились:

— Васечка, родная. Нет ничего хуже, чем жалость к собственному отцу. Понимаешь? Отца надо любить. Уважать. Восхищаться им. Бояться его гнева, но знать, что он защитит. Жалеть отца… — качаю головой, — это уже дно. Самое дно. Хуже некуда. Лучше уж ненавидеть, чем вот так… брезгливо жалеть.

Она замолкает. Просто стоит, прижавшись, дыша неровно. Я стою, обняв ее, гладя по спине. Слушаем вместе гул больницы. Шаги где-то далеко. Голоса из палат. Монотонный писк какого-то прибора. Проходит минута. Две. Тишина между нами теперь другая — не неловкая, а уставшая, принятая.

И вдруг — как взрыв. Из-за поворота, куда ушел Ваня, доносится его дикий, перекошенный яростью крик:

— ОТПУСТИ МЕНЯ, КОЗЛИНА! ДА ТЫ КТО ТАКОЙ?! Я ТЕБЕ РУКИ ОТОРВУ! ПУСТИ!

В ответ на возмущенные крики моего сына ему отвечает низкий, строгий, властный мужской голос, перекрывающий подростковый визг:

— Успокоился! Где твои родители? А ну, прекрати вырываться! Вот же истеричка!

— Да сам ты истеричка! — орет громче, выпуская из себя всю ярость и обиду, — БЕЗ РОДИТЕЛЕЙ ОБОЙДУСЬ! Я ТЕБЕ РОЖУ НАЧИЩУ!

Раздается звук борьбы, шарканья ног по плитке. Я переглядываюсь с Васей.

Мы оборачиваемся на шум.

На десять минут отошел и уже куда-то влип. Готовлюсь к серьезным жалобам.

Из-за угла показываются двое. Высокий, широкоплечий мужчина в идеально сидящем темно-сером деловом костюме. Поверх пиджака небрежно, как плащ, накинут белый врачебный халат, расстегнутый спереди. Одной сильной рукой он крепко держит Ваню… за ухо. Мой сын, багровый от бешенства и унижения, корчится, пытаясь вырваться, но мужчина держит его железной хваткой, заставляя идти впереди себя. Ваня брыкается, как жеребенок, но бесполезно.

Мужчина останавливается перед нами. Его лицо — с резкими, волевыми чертами, сейчас напряжено и строго. Темные глаза, умные и усталые, с легкой искоркой раздражения, скользят по мне, потом по Васе, оценивающе. Он не повышает голоса, но его тон заставляет меня замереть, как школьницу перед директором:

— Ваш? — он негромко, но отчетливо бросает, слегка дергая Ваню ухо, который тут же пытается вырваться, но боль в ухе заставляет его зашипеть и затихнуть.

Взгляд мужчины прикован ко мне. В нем вопрос, ответственность и обещание порядка.

Высокий. Очень. Его рост заставляет Ванечку выглядеть вдруг таким… мелким и потерянным, несмотря на весь его бунт. Седые пряди кое-где выглядывают в русых волосах, а в уголках глаз пролегли четкие строгие линии морщин.

Его лицо… Линия челюсти. Четкая. Твердая. Будто высеченная из гранита резцом скульптора, не терпящего неточностей. Она напряжена сейчас, скулы резко очерчены под гладко выбритой кожей.

Он не отпускает Ваню. Его пальцы, длинные, сильные, с коротко подстриженными ногтями, впились в ухо сына не с жестокостью, а с неумолимой эффективностью. Так держат опасную, но мелкую дичь.

— Ваш? — повторяет он.

Голос низкий, баритон, без повышения тона.

— Наш, — я делаю шаг вперед. — Что он натворил.

— Ничего! — рявкает Ваня, и мужчина толкает его в спину, вынуждая оказаться в моих объятиях. — Вот же урод…

— Ваш волчонок только-что отпинал урну у крыльца больницы, обломал ветки у молодой яблони и пытался оторвать перилла…

— В жопу себе зассунь…

— Тихо, — цыкаю я на Ваню, и его от меня оттаскивает Вася.

— На мое тихое замечание я получил такой отборный мат, что даже бы мой дедушка удивился…

— Это я тебе еще не все высказал!

— Ваня заткнись, — Вася прижимает ладонь ко рту Вани. — Тише! Этот же мужик ни в чем не виноват…

— Ваш сын портит чужое имущество…

— У него стресс, — слабо улыбаюсь, — но я вас поняла. Я возмещу больнице ущерб и… — оглядываюсь на сына, — извинись немедленно.

Ваня возмущенно выпучивает на меня глаза, и я повторяю за ним. Теряется, фыркает и и прищуриваюсь:

— Ты лучше, Ваня.

— Чо он полез ко мне…

— Ваня! — повышаю я голос.

— Извините!

Ваня извиняется таким тоном, которым обычно посылают в пешее эротическое. С издевкой добавляет:

— Я больше не буду! — и шепотом добавляет. — Козел…

— Ваня, блин… — его одергивает Вася, а незнакомец милостиво вздыхает.

— Да чо он ко мне пристал? Я его ваще не трогал! А стоило тронуть!

— Господи, дожился, — мужчина медленно моргает, — мне угрожает какой-то агрессивный птенец.

Я по его пристальному взгляду, направленному на моего сына, понимаю, что этот человек — не просто врач. Он — система. Жесткая, отлаженная, безжалостная к слабостям.

Он — воплощение порядка. И мой взбесившийся сын только что врезался в эту систему лбом.

— У вас тут кто? — вновь смотрит на меня и застегивает халат.

— Муж.

— Тогда это многое объясняет. С чем?

— Микроинсульт.

— Жить будет, — идет дальше по коридору, а когда проходит мимо Ваня, то шутливо щелкает его по лбу, — поддержат около недельки и домой отпустят. Не психуй. Похорон не будет.

— Да лучше бы он сдох! — с неожиданной яростью кричит Ваня.

Главврач останавливается с прямой спиной и медленно оглядывается. Ваня дышит тяжело, весь пошел красными пятнами гнева, а в глазах застыли слезы.

— Не стоит желать родному отцу смерти.

— Да что ты знаешь?! — моего сына на части рвет чистая ярость. — Он мне больше не отец!

Сжимает кулаки и орет вглубь коридора:

— Ты слышишь?! Ты мне больше не отец! Нет у меня больше отца! Нет!

Тут мое материнское сердце не выдерживает. Я всхлипываю, прикрываю нос и рот дрожащей ладонью и всхлипываю.

Ване больно.

Для меня Георгий был мужем, а для моих детей — отцом.

Он предал даже не меня, а наших детей, в сердцах которых надолго поселится боль и разочарование.

— Да и не нужны вы ему! — раздается позади меня истеричный и обиженный голос Ани.

Оглядываюсь.

Боже, какая жалкая картина.

Аня стоит в нескольких шагах, прислонившись к стене, будто не в силах держаться вертикально сама. Ее шифоновое платье — то самое, воздушное, невинное, в котором она позировала перед зеркалом у меня дома — теперь жалко висит на ней мешком. Оно мятое, грязное.

На бедре — огромное, ржаво-бурое пятно засохшей крови, страшное и откровенное.

— Да, — она тычет и в меня пальцем, — и ты тоже не нужна.

Шум распахнутой двери, как по сигналу, притягивает любопытные взгляды. Из соседних палат и постов высыпают медсестры. Молодые, не очень, в белых халатах и стоптанных тапочках. Одна прижимает руку к груди, вторая округляет глаза, третья просто стоит, замерев с подносом, забыв о делах. Женщины. Любопытство у них в крови.

— А вот и наша главная шалава объявилась, — Василиса медленно, как хищница, разворачивается к Ане.

Голос у нее звонкий и решительный.

— Ты за свои слова ответишь…

Она смотрит прямо на Аню. Дышит ртом, часто, поверхностно, как загнанное животное. Каждое дыхание — свистящий звук, полный боли и бессильной злобы.

Готова кинуться в драку.

— Ой, — полненькая медсестра округляет глаза и шепчет главврачу, — Николай Евгеньевич, а что тут происходит?

— У вас работы нет? — Николай Евгеньевич мрачно смотрит на нее.

— Есть, — медсестра кивает и мило улыбается, — но в другом крыле. Вот туда и иду.

Она делает вид, что идет, но лишь отступает на пару шагов, сливаясь с группой других сестер. Все они — зрители в первом ряду.

— Это я-то шалава? — хрипит Аня.

Волосы, уложенные когда-то в тот «небрежно-сексуальный» пучок, теперь растрепаны. Русые пряди выбились, слиплись на висках и шее от пота и слез. Лицо… Оно не просто распухло от рыданий.

Оно искажено гримасой такой первобытной, дикой ярости, что кажется чужим, нечеловеческим. Кожа красная, воспаленная, особенно вокруг глаз. Тушь размазана в черные, жирные круги.

Вот тебе и ангелочек.

— Девочки, — Николай Евгеньевич вздыхает, — я напоминаю, вы находитесь в больнице. И вы нарушаете покой моих пациентов.

— Вот-вот, — согласно кивают медсестры хором, но их глаза горят азартом, а у одной даже мелькает смартфон в руке.

— Как ты думаешь, моя хорошая, — Василиса не обращает внимания ни на Николая Евгеньевича, ни на медсестер. Она делает еще два шага к Ане, сокращая дистанцию. Голос ее становится сладким, ядовитым. — Твои одногруппники будут рады посмотреть, как ты в костюме горничной… — она делает театральную паузу, наслаждаясь внезапной мертвой тишиной в коридоре, — …отсасываешь моему отцу? Прямо на кухне в нашем доме.

Медсестры ахают хором. Одна роняет шприц, который с глухим стуком катится по кафелю.

Брови Николая Евгеньевича резко взлетают на лоб, морщины на лбу углубляются. Такого он тоже не ожидал.

Его четкая линия челюсти напрягается еще сильнее.

— Что? — Аня как-то сразу сдувается. Весь ее боевой пыл гаснет, сменяясь растерянностью. Испугом. Она бледнеет под слоем тоналки и размазанной туши. — Что… ты нес…

— Наш папочка так весь распереживался, — Василиса продолжает сладко, как будто объясняет что-то очевидное ребенку.

Она медленно достает из кармана джинсов… телефон Георгия.

Тот самый, с кожаным чехлом.

— Тебя-то забрал, а телефон забыл, — Она небрежно покачивает гаджетом гаджет. — А там, знаешь… столько интересного. И пароль простенький. Четыре нолика. Будто специально для любопытных дочек. Папочка у нас тупица…

Аня замирает. Ее дыхание останавливается. Глаза становятся огромными, полными чистого ужаса. Она смотрит на телефон и не моргает.

— И там есть… несколько записей… одна из них с кокетливой горничной, — Василиса нажимает пару кнопок. Экран телефона вспыхивает. — Совсем свеженькая. Недельной давности. Папа тебя снял на память, — она поворачивает экран к Ане. — Ты такая старательная девочка… — Василиса прищуривается, — заглатываешь как удав.

— Божечки… — сипит старушка, которая высунулась из палаты, — какие страсти… Я аж передумала Богу душу отдавать.

На экране снятое Гошей с верхней позиции лицо Ани. На ее голове — нелепый кружевной чепчик. Она облизывается, открывает рот, а дальше камера фокусируется на “боевом солдате” Гоши…

Из динамика телефона доносится приглушенное, но отчетливое чавканье и стон Георгия.

— ТАм еще много всякого подобного дерьма… — Вася расплывается в улыбке.

— Нет! — Аня издает дикий, нечеловеческий вопль. Она делает рывок к Васе, пытаясь вырвать телефон. — Отдай! Это подделка! Врешь!

Но Николай Евгеньевич действует быстрее. Он не кричит. Он просто делает один длинный шаг, его рука, сильная и точная, как хирургический инструмент, хватает Аню за предплечье выше локтя. Хватка мертвая.

— ХВАТИТ! — его голос грохочет, как удар грома в маленьком коридоре. Он не повышал тон, но звук такой силы, что все вздрагивают, включая меня. Медсестры замирают, прижав руки ко ртам. — Сейчас же успокойтесь! — Он резко дергает Аню назад, отбрасывая ее к двери ее назад.

Она вскрикивает от боли и страха, спотыкаясь.

— А вы, — Николай Евгеньевич поворачивается к Василисе, его ледяные глаза прожигают ее насквозь, — немедленно уберите это… безобразие!

— А я уже это безобразие разослала всем нашим родственникам, — хвастается Аня, — друзьям нашей милой Анютки…

— А вот правильно! — мою дочь поддерживает старушка. — Этих шалав надо на заборах вешать…

— Аня?! Доченька?! — раздается голос Риммы за поворотом.

— Отведите эту воинствующую семейку на второй этаж в комнату отдыха, пока я узнаю, что с их… главой семейства, — Николай Евгеньевич командует полненькой медсестре, — а вы… — оглядывается на бледную Аню и подлетевшую к ней Римму.

— Мы тоже останемся! — требовательно заявляет Римма. — Мы тоже имеем право.

— Только близкие родственники могут тут быть, — шипит Василиса.

— Аня скоро станет женой твоего папочки… — с ненавистью отвечает Римма. — Любимой женой.

В кармане вибрирует телефон. Один раз, второй раз, тертий… Выхватываю смартфон, а на экране высвечиваются сообщения от родственников и друзей:

“Что это за видео?”

“Что это за порнуха?”

“Это Гоша и Аня?”

Дверь комнаты отдыха открывается без стука. Николай Евгеньевич входит, заполняя проем своей широкоплечей, подтянутой фигурой. Белый халат застегнут, из нагрудного кармана торчит пластиковая ручка.

Запах строгого древесного одеколона с нотками холодного металла и чего-то стерильно-медицинского врывается в душное помещение.

Его взгляд — сканер. Быстро, без суеты, скользит по нам троим. Я сижу, выпрямив спину, локти на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что ногти впиваются в кожу.

Вася прижалась ко мне боком, ее рука все еще дрожит под моей ладонью. Ваня стоит у окна, спиной к комнате, лоб уперся в холодное стекло, кулаки сжаты в карманах худи.

Никто не смотрит на вошедшего. Никто не шевелится. Только Ваня глухо стучит кулаком о подоконник — тук... тук... тук. Ритм моего собственного бешеного сердца.

— Они ушли, — голос Николая Евгеньевича низкий, ровный Ни капли сочувствия, только констатация. — Ваша сестра и племянница. Покинули территорию больницы.

Молчание. Только стук Вани.

— Успел услышать фрагмент их разговора у выхода, — продолжает он, не меняя интонации. Его темные, слишком наблюдательные глаза прикованы ко мне. — Намерены направиться в полицию. Писать заявление. Инициатива, судя по тону, исходила от матери.

Вася резко отрывает голову от моего плеча. Ее глаза, еще красные от слез, теперь вспыхивают холодным, вызывающим огнем. Она фыркает, коротко, презрительно.

— Пусть пишут! — голос ее звенит, как разбитое стекло. — Я не боюсь! Да и насрать мне! Все теперь знают, что Аня — шлюха.

Николай Евгеньевич лишь слегка приподнимает бровь, оценивая ее вспышку. Его внимание снова на мне. Он ждет моей реакции. Ждет истерики, криков, угроз. Не дождется.

Я медленно разжимаю пальцы. Ладони влажные. Встаю. Платье прилипло к спине. Пахну потом, стрессом и остатками своего "Шанель № 5", который теперь кажется мне духами предательства.

— Вопрос с заявлением мы решим позже, — говорю я, удивительно спокойно. Смотрю ему прямо в его проницательные, усталые глаза. Вежливо, почти холодно добавляю: — Благодарю вас за информацию, Николай Евгеньевич.

Он кивает, коротко, деловито.

— Пациент, — произносит он следующее, и в его голосе впервые появляется едва уловимая нотка профессионального удовлетворения. — Георгий Валерьевич пришел в сознание. Состояние стабилизировано. Жизни ничего не угрожает. — Он делает едва заметную паузу, его губы подрагивают в подобии сухой усмешки. — Если не считать, разумеется, праведного гнева супруги. Поэтому, — его голос становится тверже, властнее, — для обеспечения безопасности пациента и предотвращения... непредвиденных осложнений, я лично сопровожу вас к нему.

Я фыркаю. Звук получается резким, грубым в тишине комнаты.

— Признайтесь, доктор, — цежу сквозь зубы, подходя к нему ближе. Запах его одеколона и чего-то антисептического бьет в нос. — Вам просто нестерпимо любопытно. Утолить праздный интерес. Посмотреть, как разваливается чужая жизнь вблизи. Увлекательное шоу, правда?

Он не отступает ни на шаг. Не моргнет. Его спокойствие — броня. Он медленно выдыхает, и его дыхание пахнет крепким кофе и мятной жевательной резинкой.

— Потому что я единственный здесь, — говорит он так же тихо, но с невероятной силой, — кто может контролировать ситуацию. Кто не побежит пересказывать услышанное и увиденное по палатам любопытным теткам, жаждущим подробностей вашего... семейного краха. Порядок требует жертв. Иногда — в виде личного времени главврача.

Его аргумент неопровержим. Гневливая старушка в палате, сплетницы-медсестры... Да, они уже ждут продолжения. А он... он хочет закрыть занавес. Сейчас. На его условиях. Я чувствую усталость, внезапную и всепоглощающую. Как будто кости стали ватными. Киваю. Коротко.

— Если бы я хотела его порешить, Николай Евгеньевич, — говорю я ядовито, — я сделала бы это сегодня днем. При свидетелях. И с куда большим драматизмом. — Делаю паузу, наслаждаясь его непроницаемым взглядом. — Сейчас? Я буду только рада посмотреть на него. Слабого. На больничной койке. Без его дорогих часов и самодовольной улыбки. Настоящего. Жалкого.

Николай Евгеньевич смотрит на меня долго. Его лицо — маска. Только в уголках губ — легкая тень чего-то... понимающего? Осуждающего? Невозможно сказать.

— Выбор прост, — произносит он наконец, его баритон звучит как приговор. — Либо вы идете к мужу сейчас. В моем присутствии. Либо я вежливо, но настойчиво попрошу вас покинуть больницу до утра.

Вася резко вскидывает голову, Ваня оборачивается от окна. Его глаза — два уголька ненависти.

— Утром ему доставят заявление на расторжение брака, — говорю я тихо, почти шепотом.

Он делает шаг ко мне. Теперь мы почти касаемся друг друга. Я чувствую тепло, исходящее от него, и холод его решимости:

— Вы согласны на мои условия?

— Хорошо. — Мой голос звучит хрипло. — Ведите, Николай Евгеньевич. Покажите мне моего... дорогого мужа.

Он слегка наклоняет голову — жест, полный формальной учтивости и неформальной власти. Разворачивается к двери. Его спина — прямая, несуетливая. Властное спокойствие, исходящее от него, почти осязаемо. Оно давит, но и... странным образом, дает точку опоры в этом хаосе. Пусть и железную, неудобную.

— Ваня, Вася, — бросаю я через плечо, не оборачиваясь. — Останьтесь здесь. Я... скоро.

— А нам почему нельзя?! — рявкает Ваня.

— Потому что ты полезешь драку к отцу, — отвечает Николай Евгеньевич, — а твоему ему теперь противопоказаны драки и даже крики.

Дверь в палату открывается беззвучно, пропуская волну холода и едкого запаха антисептика, смешанного с чем-то сладковато-гнилостным — лекарствами и человеческой немощью.

Николай Евгеньевич шагает первым, его белый халат резко контрастирует с серыми стенами и тусклым светом люминесцентной лампы. Палата крошечная. Одно окно с серыми жалюзями, тумбочка, на которой валяется пульт от телевизора, и он. Гоша.

Он лежит на спине, на койке, застеленной жесткой больничной тканью. Бледный. Не просто бледный — восковой, землистый. Губы серые, потрескавшиеся. Под глазами — глубокие фиолетовые тени, будто его били. На левой руке — катетер, подключенный к капельнице с прозрачной жидкостью. На правой — пульсоксиметр, мигающий тусклым красным. Но самое противное — дыхание. Оно неглубокое, прерывистое, со свистом на вдохе, как будто воздух продирается сквозь ржавую трубу. Хрип-свист… хрип-свист…

Я стою в дверях, окидывая его взглядом с головы до ног. Мой муж. Георгий Иванович. Самодовольный кобель, который два часа назад орал в кабинете гинеколога. Теперь он выглядит как выброшенная тряпка. Жалко? Да. Противно липкой, тошнотворной волной подкатывает к горлу. Я медленно выдыхаю, выталкивая эту слабость наружу вместе с воздухом, пропитанным больничной вонью.

Его веки вздргаивают. Медленно, с усилием приподнимаются. Глаза, обычно такие живые, самодовольные, теперь мутные, запавшие. Он фокусируется на мне. Узнает. Губы шевелятся беззвучно, потом слышится хриплый шепот, едва различимый над его собственным свистящим дыханием:

— Милая… ты не ушла…

Кривая, слабая попытка улыбки искажает его серое лицо. Жалость снова дергает за сердце, теплая и липкая.

Но тут Николай Евгеньевич, стоящий чуть позади меня, словно улавливая эту опасную слабину, говорит ровным, бесстрастным тоном, глядя не на Гошу, а куда-то в пространство над его головой:

— После грамотной реабилитации, периода восстановления и неукоснительного соблюдения рекомендаций, Георгий Валерьевич проживет долгую и полноценную жизнь. Да, придется строго следить за питанием, распорядком дня, дозировать физические нагрузки. Но прогноз благоприятный. Пока никто не умирает, — он делает едва заметную паузу, — и не планирует становиться инвалидом.

Я вижу, как глаза Гоши, только что такие жалкие, тусклые, вспыхивают яростью. Он зло зыркает на Николая Евгеньевича, который невозмутимо стоит рядом со мной, его смуглые руки сложены за спиной. Ага. Понятно. Хотел сыграть на жалости, разыграть карту умирающего лебедя, а этот чертов главврач одним точным ударом выбил ее из рук. Жалость мгновенно сменяется омерзительной гадливостью, горьким привкусом желчи во рту. Он даже тут пытается манипулировать.

— Милая, — хрипит он снова, голос слабее, но интонация та же — жалобно-умоляющая. Он пытается приподняться на локте, но сил нет, падает обратно на подушку, закашлявшись. Хрип-свист превращается в бульканье. — Ты… Аню с Риммой не слушай… — он ловит воздух. — Наговорили тебе… поди… всякого про меня… — Каждый слог дается с усилием, но он давит. — Зависть… у них… Гадкая зависть… У нас же… такая крепкая… замечательная семья…

Я слушаю этот хриплый поток лжи. Слушаю и чувствую, как внутри все сжимается в тугой, холодный ком. Он даже сейчас, едва дыша, врет. Пытается обелить себя, очернить их. Я медленно качаю головой. Хмыкаю. Коротко, сухо.

— Я слышала все твои слова в кабинете гинеколога, Гоша, — говорю я тихо, четко, глядя ему прямо в мутные глаза. — Каждое.

Его глаза расширяются. Паника. Настоящая. Он закашлялся снова, сильнее, лицо багровеет от напряжения.

— Бред! — вырывается у него хриплый крик. Он машет слабой рукой, сбивая край простыни. — Прединсультный бред! Я… я был не в себе! Не… не просто так я сейчас тут! — Он задыхается, хватая воздух ртом, как рыба. Свист усиливается. — Зоя… милая… будь умной… будь умной женщиной… — Он протягивает ко мне дрожащую руку с пятнами от капельницы. Кожа на ней кажется пергаментной, сухой. — Неужели… неужели у тебя… сердца нет?..

Я смотрю на эту руку. На этого жалкого, лживого человека на больничной койке. И вдруг расплываюсь в улыбке. Широкой. Ледяной. Без тени тепла.

— Ой, а как же видео? — я делаю театральную паузу, наслаждаясь его растерянным, испуганным взглядом. — Видео. Где наша милая, скромная Анечка в костюме горничной… демонстрирует свои недюжинные таланты. Сейчас все наши родственники восхищаются ею и тобой.

— Ты… — он хрипит, не в силах вымолвить больше. Злоба, бессильная и ядовитая, вспыхивает в его взгляде.

— Я буду разводиться, — говорю я спокойно, поворачиваясь к выходу. Встряхиваю волосами, будто сбрасываю с себя всю эту мерзость, всю липкую ложь Гоши. — Твои вещи перевезут к Римме и Анечке.

Я делаю шаг к двери.

— Проваливай! — срывается у него за спиной хриплый, полный ненависти вопль. Он пытается кричать, но голос срывается в сиплый шепот-визг. — Проваливай! Я… я только рад! Рад, слышишь?! Ты… ты постарела! Потеряла форму! Ты меня… ты меня уже давно не возбуждаешь! Стерва старая!

Я даже не оборачиваюсь. Николай Евгеньевич, стоявший все это время как каменное изваяние, делает шаг вперед к койке. Его голос, низкий и властный:

— Георгий Валерьевич, я вам советую успокоиться. Эмоциональные всплески сейчас категорически противопоказаны. Вы хотите повторения? Контролируйте себя. Или я помогу вам успокоиться медикаментозно.

— Уж… — оглядываюсь в дверях на Гошу, — не виа гра ли виновата, милый?

Я выхожу в коридор. Вдыхаю глубоко прохладный, хлорированный воздух.

За мной следует Николай Евгеньевич, плотно закрывая дверь палаты за собой.

— Какой же он жалкий…

— Но нервы потрепать будет способен, — отвечает с легкой усмешкой Николай Евгеньевич. — Мою старшую сестру муж изводил и после инфаркта.

Я останавливаюсь и оглядываюсь:

— Зачем вы делитесь личным?

— Людей обычно успокаивает то, что и у других тоже есть в семье проблемы, — пожимает плечами.

— А у вас самого какие проблемы? Хотя наверное у строгого главврача все хорошо в семье, — спрашиваю я нервно и грубо. опомнившись, тихо извиняюсь. — Простите. Это… День тяжелый. Нервы шалят. Напряжение… Еще раз извините. Я не должна была на вас срываться.

Я иду по коридору, не оглядываясь, спину держу прямо, но внутри все дрожит мелкой дрожью — от гнева, от гадливости, от адреналина.

За поворотом я выдыхаю и приваливаюсь к стене. Закрываю глаза, и вижу вновь бледное лицо.

Дышу ртом, часто-часто, будто только что вынырнула из ледяной воды. В горле ком, а в висках — дробь молоточков.

Жалкий. Совсем жалкий и слабый. Никчемный и какой-то противный.

Картинка не выходит из головы: серое, обвисшее лицо Гоши, мутные глаза, эта хрипящая лживая мольба... А я? Я была жестока? Слишком?

Мысль обжигает. Нет. Нет, он заслужил. Заслужил каждое слово, каждый холодный взгляд. Но в груди все равно пусто и... стыдно. Стыдно за эту пустоту.

Шаги. Уверенные, тяжелые, ритмично отдающиеся в тишине пустого коридора. Знакомые.

Знаю, кто. Запах предшествует ему — строгий древесный одеколон, смешанный с легкой ноткой антисептика.

Передо мной встает белый халат. Николай Евгеньевич. Невысоко протягивает пластиковый стаканчик с водой. Вода почти до краев, прозрачная, холодная. Конденсат стекает по стенкам.

— Пейте, — говорит он. Голос низкий, ровный.

Берегу стаканчик. Пластик скользкий, мокрый под пальцами. Делаю глоток. Вода ледяная, обжигает горло, смывая ком. Еще глоток. И еще. Холод растекается внутри, приглушая дрожь, проясняя мысли. Вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — хриплю.

Он стоит, руки за спиной, смотрит не на меня, а куда-то в пространство над моей головой. Его присутствие не давит. Оно... держит. Как стена, на которую можно опереться, когда ноги подкашиваются.

— Сам разведен, — произносит он вдруг, все так же ровно, будто сообщает о погоде. — Уже пять лет.

Хмыкаю. Звук получается горьким, резким.

— Из-за измен?

Он медленно качает головой. На его обычно непроницаемом лице — легкая, почти неуловимая тень.

— Нет. Жена ушла. К школьной любви. Как только дочь университет окончила. — Пауза. Он смотрит куда-то в прошлое, сквозь серые больничные стены. — Уехали в деревню. Он там, говорят, агроном. Дергал ее за косички в девятом классе. Теперь, видимо, счастливы. Куры, огород... тишина. И счастье.

Прикрываю рот пальцами. Стыд накатывает новой волной, горячей и липкой. Вот же я дура.

— Простите... — шепчу. — Я... я не подумала...

В его темных глазах — ни обиды, ни упрека. Только та же глубокая, усталая ясность.

— Не за что. — Голос мягче. — Просто к слову. Люди не всегда расходятся со скандалами и... предательством. Жизнь бывает разной, Зоя.

Дверь в дальнем конце коридора скрипнула. Высовывается знакомая физиономия медсестры Лены — румяная, с хитрой искоркой в глазах.

— Николай Евгеньич! Вас в пятнадцатую! Срочно! Пациентка Бережная беспокоится, давление скачет! Боится, что помрет и вас не увидит.

Он вздыхает, едва заметно. Кажется, даже его железное спокойствие дает микротрещину под напором больничной суеты.

— Иду, Елена. — Он кивает мне: — До свидания. Держитесь.

Поворачивается, его широкие плечи в белом халате заполняют пространство коридора. Идет к Лене уверенным, быстрым шагом.

Но Лена не уходит. Прижавшись к косяку, она косится на меня, потом на спину главврача, и шепчет ему что-то, явно хихикая. Ее шепот, громкий и игривый, долетает даже до меня:

— Ну что? Позвали на свидание? А? Понравилась же, мы с бабами все видим! С первого взгляда! Да все с вами сразу понятно стало!

Николай Евгеньевич останавливается. Не оборачиваясь. Его спина становится еще прямее, если возможно.

— Лена, оставь эти глупости, — его голос режет тишину, как скальпель. Твердо. Без повышения тона, но так, что у Лены мгновенно гаснет улыбка. Почти.

— Да ладно тебе! — не унимается она, но шепотом уже тише, снова с хитринкой. — Она ж уже почти разведенная баба! Самое время приглашать, пока не очухалась! Пока уязвимая!

И тут Лена поворачивает голову. Прямо ко мне. Ее глаза — веселые, наглые, полные житейской мудрости и бабьего азарта. Она подмигивает! Откровенно, по-дружески хитро. И тут же юрко исчезает за дверью, оставив Николая Евгеньевича стоять посреди коридора с прямой, как струна, спиной.

Он не оборачивается. Не делает ни шага. Просто стоит секунду, две... Потом решительно шагает к лестнице, скрываясь за дверью, что ведет на лестницу. Его тяжелые, мерные шаги быстро затихают.

А я стою, прижавшись к холодной стене, с пустым пластиковым стаканчиком в руке. На губах — странное, неуверенное ощущение. Не улыбка. Еще нет. Но уголки губ предательски дрогнули. После всего этого ада... веселая Лена и ее шутки меня немного согрели.

— Вы точно нашему Волкову понравились, — мимо проплывает вторая медсестра, которая, видимо, нас тоже подслушивала, — и мы не против на вашей свадьбе погулять.

— Какая свадьба, вы чего? — шепчу я. — Вот уж напридумываете…

— Ох, милочка, — смеется, — мы по жизни тут такого навидались, сразу можем сказать, куда все идет… к смерти или к свадьбе, — оглядывается, — так что, не раскисай, у тебя все к свадьбе идет. Не к смерти.

Кондиционер в кабинете адвоката тихо и монотонно гудит, но холодный воздух не гасит жар под моей кожей. Я сижу напротив Сергея Михайловича, моего спасителя в строгом костюме и с острым взглядом бухгалтера. Его пальцы стучат по полированной столешнице дуба, аккуратно обходя папку с моим делом.

— Итак, Зоя Игнатовна, — его голос, спокойный и методичный, режет тишину. — Основной козырь — вложения. Ваш отец... — он кивает в сторону молчаливой фигуры у окна.

Папа. Он стоит, прислонившись к раме, будто врос в дорогой пиджак цвета хаки.

Его профиль — высокий лоб, пересеченный глубокой морщиной, орлиный нос, упрямо поднятый подбородок, покрытый серебристой щетиной. Седые волосы зачесаны назад.

Глаза, обычно теплые, сейчас — ледяные осколки, устремленные куда-то за пределы дождливого городского пейзажа. Пальцы с крупными, узловатыми суставами мнут переносицу.

—...производил существенные денежные переводы на личные и бизнес-счета Георгия Ивановича в период становления его компании, — продолжает адвокат. — Через архив банка мы поднимем все транзакции. Доказательная база будет железной. Полагаю, суммарно...

— Даты назову, — папин голос, низкий и подземный, как гул поезда в тоннеле, неожиданно заполняет комнату. Он не поворачивается. Просто кивает, медленно, как памятник, скрипя позвонками. — Каждую дату. Сумму. Назначение платежа. «На развитие», «на оборудование», «на аренду»... — Он наконец отрывается от окна, поворачивается. Его взгляд, тяжелый и полный давней горечи, находит меня. — Очень нехороший человек. Гадина. — Слова выдавлены сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что по спине пробегают мурашки. С моей внучкой… А Римма-то куда смотрела? Опозорили меня перед всеми родственниками

Сергей Михайлович лишь поднимает бровь, делая пометку в блокноте перьевой ручкой. Скрип пера по бумаге — единственный звук на секунду.

— Это ключевое, но не все, — вставляю я, чувствуя, как гнев придает моему голосу металлические нотки. — Мои личные сбережения. Те самые, что я копила годами на кругосветку... до свадьбы, — вздыхаю, — у меня были такие планы… — Эти деньги тоже ушли в его «перспективный проект». На «временные трудности». — Горькая усмешка сама вырывается наружу. — Если сложить папины вливания и мои кровные... получается чуть больше пятидесяти процентов уставного капитала его нынешней «империи».

Адвокат откладывает ручку. Его глаза, холодные и расчетливые, сверкают.

— Этого более чем достаточно. Сегодня же подаем заявку на арест всех счетов Георгия Ивановича, включая семейные. Параллельно команда аналитиков и юристов наведываются в его бухгалтерию и архив. Фиксируем все. До последней копейки.

Папа подходит к столу. Его крупная, теплая рука ложится поверх моей. Шершавая кожа, запах старой кожи и чего-то горького — можжевельника или лекарств.

— Зоюшка, — его шепот грубый, но теплый. — Кинуть клич надо. Сейчас же. По всем его партнерам, подрядчикам, кредиторам. Пусть знают: идет дележ. Проекты встанут. Деньги зависнут. Пусть дергаются.

— Да, — киваю, чувствуя, как учащается пульс. — И пусть знают еще кое-что. После развода... мою долю бизнеса я выставлю на торги. Первым предложу его злейшим конкурентам. За символическую плату. Чтоб знал, как предавать.

Глаза папы сужаются, в уголках губ появляется что-то похожее на свирепую усмешку.

— Помогу. Контакты найду. Телефоны тех, кто его люто ненавидит, — Он замолкает, наклоняется ко мне так близко, что чувствую его дыхание с легким ментола. Шепчет так тихо, что только я слышу, сквозь зубы: — Я же говорил тогда... не связывайся с этим наглым хамлом. Выскочкой. Без роду, без племени.

Воспоминание всплывает, яркое и колкое: папин кабинет, запах сигар, Гоша, молодой, самоуверенный, в дешевом костюме, но с горящими глазами. Папа хлопает его по плечу: «Очень перспективный молодой человек! Умница! Думаю, даже в завещание тебя впишу, зять!»

— Потом ты назвал его «очень перспективным молодым человеком», — тихо напоминаю я, глядя ему прямо в глаза. — И про завещание говорил.

Папа резко отдергивает руку. Его лицо темнеет, скулы напрягаются.

— Никакого ему теперь завещания! — рычит он, ударяя кулаком по подлокотнику кресла. Звук глухой, но мощный. — Псу под хвост! Чтоб сдох он, подлец!

— Нет, пусть живет, — медленно проговариваю я. — Пусть живет в новых реалиях, папа.

— Римма же его подберет, — папа зло щурится, — какая же она дурная баба… Как была идиоткой, так ею и осталась.

— Пусть забирает Гошу, — не отвожу взгляда. — Вместе с Аней. Может, тебе ее будет жалко… она ведь твоя дочь…

— Да кинут они его, как только обанкротится, — папа кривит губы, — а Аньку я отправлю с глаз долой куда-нибудь подальше, — шипит, — позорище мелкое

Папа даже сжимает кулаки, раздувая ноздри.

Он очень любил Аню. Тоже считал ее ангелочком, а теперь дедушку тошнить от внученьки.

В этот момент в моей ладони, сжимающей телефон, начинается вибрация. Незнакомый номер. Электрический разряд пробегает по коже. Кто это может быть.

Поднимаю палец, прося тишины, и принимаю вызов.

— Алло?

— Зоя Игнатовна? — Голос в трубке... низкий, ровный, с той самой властной ноткой, что может успокоить любой хаос. Узнаю его сразу. Николай Евгеньевич. — Волков беспокоит. Главврач первой городской больницы.

Сердце почему-то стучит громче. Адвокат и папа замерли, наблюдая.

— Здравствуйте, Николай Евгеньевич.

— Я звоню, чтобы уведомить…. — говорит Николай Евгеньевич, — состояние вашего супруга стабильно. Тревожных изменений нет. — Пауза. Не просто пауза, а напряженная тишина, будто он взвешивает слова. — У меня к вам вопрос. Есть ли у вас претензии к больнице? К качеству оказанной помощи?

Я моргаю, ошарашенная.

— Претензии? Нет, конечно. Почему вы спрашиваете?

— Ваша сестра, Римма Игнатовна, — его голос становится чуть жестче, — посетила нас сегодня. В крайне возбужденном состоянии. Выдвигает претензии. Обвиняет дежурного врача-гинеколога в... халатности, приведшей, по ее мнению, к выкидышу у ее дочери, и также обвиняет врача Виктора Ивановича, принимавшего вашего супруга, в том, что он... цитирую: «умышленно затягивал оказание помощи из-за разговоров со старым пердуном, который убил моего внука». Грозит исками, проверками, разборками в СМИ.

Так вот куда Римма перенаправила свою злобу! Когда полиция вежливо намекнула, что видео с Аней, отправленное с телефона Георгия, скорее позволит привлечь за хранение и распространение порнографии самого Георгия, а не Васю, она полезла в атаку на больницу.

— Николай Евгеньевич, — говорю я четко, чувствуя, как папа и адвокат напряженно вслушиваются, — это чистый воды вымещение злобы. Никаких претензий к больнице у меня нет. Напротив. Весь медперсонал, которого я видела, действовал абсолютно профессионально, четко и оперативно. Помощь мужу была оказана незамедлительно и в полном объеме. Если потребуется мое свидетельство, официальное или в любой инстанции — я готова его дать. Подробное и честное.

С той стороны провода доносится едва слышный выдох.

— Благодарю вас, Зоя Игнатовна. Это... ценно. Приятно слышать адекватную оценку работы коллег.

Он замолкает. Но не вешает трубку. Тишина вновь повисает между нами, густая, наэлектризованная. Я слышу собственное дыхание, стук сердца. Чувствую, как тепло приливает к щекам. Почему он не прощается?

— Ну... тогда... — начинаю я, но он перебивает, и его голос звучит вдруг... ближе? Мягче?

— Тогда не буду вас задерживать. Желаю вам... хорошего дня, Зоя Игнатовна. И сил.

Его слова, такие простые, кажутся теплым дуновением на коже. Я ловлю себя на мысли, что представляю его лицо — эти резкие морщины у глаз, твердую линию челюсти.

— Спасибо, Николай Евгеньевич, — говорю я, и слова вылетают сами, прежде чем мозг успевает их остановить: — Вам тоже. И... может быть... нам стоит выпить чашечку кофе? В знак... благодарности?

Прикусываю кончик языка до острой боли.

Тишина. Гулкая, оглушительная. Я замираю, сжимая телефон до хруста в пальцах. Господи, что я наделала? Щеки пылают. Папа наклоняется ко мне, его брови вопросительно ползут вверх, губы шевелятся беззвучно: «Кто это?!»

И тогда из трубки доносится ответ. Не сразу. Сначала — еще один тихий выдох. А потом — голос Николая Евгеньевича, все такой же ровный, но в нем появилась едва уловимая, теплая трещинка мужской уязвимости.

— Кофе... Да, можно устроить, — опять пауза и честное признание, — кофе хотел предложить я, но подумал, что будет лишним. Господи, да вы меня жутко смутили, Зоя Игнатовна.

— Зоя, — поправляю.

— Теперь я даже покраснел, — строго заявляет Николай Евгеньевич, — тогда я теперь для вас должен быть Николаем.

— Верно, — смеюсь я и сбрасываю звонок.

Папа смотрит на меня с пристальным подозрением.

— Это кто был, Зоенька?

Голос низкий, спокойный, но в нем — стальная плеть осуждения. Ясно читаю между строк: Еще не развелась, сопли не обсохли, а уже на кофе к мужикам бегаешь?

Он все-таки мужчина, и он полон мужски предубеждений насчет женщин.

— Пап, я не из той породы женщин, которые после измен страдают, сопли размазывают и ждут, когда муж обратно приползет, — перевожу на него спокойный взгляд. — Я решила, что хочу выпить кофе с одним очень интересным врачом, — немного прищуриваюсь, — и я это сделаю.

Адвокат Сергей Михайлович тактично отводит глаза, делая вид, что изучает документы.

Папа фыркает, резкий звук, как выхлоп. Его скулы напряглись:

— Так скоро ты можешь опять влипнуть в какого-то неконкретного мужика.

Хочу поругаться с папой, но понимаю… он волнуется и переживает. Я кладу свою руку поверх его, чувствую узловатые костяшки.

— Я должна выпить это чертово кофе, пап, — заявляю я. — Не хочу я утонуть в жалости к себе и самокопании. Да, я еще не разведена на бумагах, но мужа у меня больше нет. Я должна страдать? Не буду. Я слишком высоко ценю свою жизнь и себя. ни минуты не потрачу на слезки по Гоше.

— Просто обещай, что не влипнешь в неприятности. Скажи мне, что ты не из-за отчаяния пойдешь пить кофе с каким-то врачом?

— Нет, не из-за отчаяния, — сжимаю его ладонь. — Из-за любопытства. Из-за желания жить дальше.

— Врач, значит, — папа поправляет лацканы пиджака, — ну… я не против того, чтобы в нашей семье был врач. Все-таки, у меня тот возраст, например. Столько болячек появляется…

— Пап, ты уже ищешь как использовать Николая?

— Определенно.

Сергей Михайлович кашляет в кулак, напоминая о своем присутствии.

— Возвращаясь к делам земным, — его перо снова скользит по бумаге, — заявка на арест… — он обращает взгляд на экран ноутбука, а после клацает несколькими клавишами, — ушла.

— Я с тобой пойду на это кофе, — папа шепчет и смотрит перед собой обеспокоенно.

— Пап, это будет странно…

— Я уже в том возрасте, когда мне можно простить странности, а если твой Николаша их мне не простит, — он вновь смотрит на меня с отцовским беспокойством, — то я буду резко против ваших отношений.

— Мы же говорим лишь о кофе…

— Кофе это уже отношения, — фыркает, — я в этих вопросах старомоден.

Скрип дубовых половиц под моими каблуками звучит как обвинение в тишине отцовской библиотеки. Пахнет здесь всегда одинаково — пылью, бумагой и кожей.

Свет от массивной бронзовой лампы с зеленым абажуром выхватывает из полумрака только стол и его лицо. Моего отца. Он сидит в кресле. Пальцы сложены домиком перед собой.

Смотрит на меня не мигая. Смотрит так, как всегда смотрел на меня — с этой вечной усталой снисходительностью.

Гнев подкатывает к горлу горячим, кислым комком. Я чувствую, как на шее набухают вены, как дрожат руки. Сейчас или никогда.

— Помоги ему! — Мой голос вырывается резко, слишком громко для этой тишины библиотеки. — Слышишь, папа? Гоше нужна помощь! Твои деньги, твои связи! Его бизнес рушится из-за этой… из-за твоей любимицы! Из-за Зои!

Он не шевелится. Только тяжелые веки чуть приспущены.

— Римма, снизи тон, — говорит он спокойно, без повышения голоса. Но в этой ровности — сталь. — Если Георгий мужчина, он сам выплывет. Не мальчик.

«Сам выплывет»? Когда его намеренно топят?! Зоя с ее адвокатами, с папиными архивами банковских переводов!

Она уничтожает его, и папа ей опять помогает уничтожать Гошу.

— Ты всегда ее любил больше! — Выкрикиваю я, и голос срывается на визг. Слезы жгут глаза, но я не дам им упасть. Не перед ним. — Всегда! Она твоя золотая девочка! А я? Я что? Мебель? И даже сейчас! Даже сейчас, когда она виновата… виновата в смерти моего внука! Твоего правнука! Она довела Аню до выкидыша своим психозом, своими бриллиантами, своей ненавистью! А ты? Ты на ее стороне! Ты финансируешь ее войну против того, кого… кого любит твоя внучка!

Я задыхаюсь. Библиотека плывет перед глазами. Запах старой бумаги и кожанных переплетов смешивается с моим собственным, едким потом и сладкими духами. Папа медленно поднимает руку, берет чашку с черным кофе. Делает крошечный глоток. Спокойно. Как будто я не ору тут как сумасшедшая.

— Пап! — В дверь врывается Аня. Ее лицо — маска страдания, заплаканное, опухшее. Она бросается ко мне, цепляется за руку, но ее глаза — полные слез и немого укора — устремлены на деда. — Дедушка! Как вы можете?! Вам совсем не жалко меня? Не жалко моего малыша? Я потеряла ребенка! Из-за них! А вы… вы помогаете тете Зое добить Гошу? Добить нас?!

И тут что-то в отце ломается. Терпение, всегда такое бездонное иссякает. Он РЕЗКО встает. Кресло с грохотом отъезжает назад по дубовому полу. Его лицо, обычно непроницаемое, искажено яростью. Настоящей, первобытной. Он никогда так не смотрел на меня. Никогда.

— Жалко?! — Его голос гремит, как удар грома, заставляя содрогнуться даже толстые стены библиотеки. Он тычет пальцем, толстым и узловатым, прямо в лицо Ане. Она взвизгивает и отшатывается ко мне. — Мне жалко МАЛОЛЕТНЮЮ ШАЛАВУ, которая раздвинула ноги перед мужем своей же тети?! Перед женатым мужчиной?! У которой мозгов не хватило даже на резинку?!

Аня ахает, как от пощечины. Ее лицо белеет, губы дрожат. Я пытаюсь прикрыть ее, но отец уже поворачивается ко мне. Его глаза — раскаленные угли.

— А тебе, Римма, не жалко?! — Он орет так, что стекла в книжных шкафах дребезжат. — Не жалко, что ты воспитала… ЭТО?! Что у твоей дочери в голове вместо мозгов — одна идея фикс: соблазнить взрослого, чужого мужика?! Ты что, маньячку растила?! Или сама ей мозги запудрила, подложила под того, кто когда-то выбрал не тебя, а твою сестру?!

Каждое слово — удар ножом. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Он прав. Черт возьми, он прав в самой страшной части. И от этого больно в сто раз сильнее.

— Вы… вы опозорили меня! — Отец не унимается. Он шагает к нам, его тень накрывает нас, как саван. — Перед всей семьей! Перед всеми, кого я знаю! Кто теперь посмотрит на эту… — он снова тычет пальцем в Аню, — …на эту шлюху?! Кому она теперь нужна?! Никто! Все знают! Все смеются! Все обсуждают, как она сосала Георгия! На кухне! В костюме горничной! Видео это видел весь город!

Аня рыдает, пряча лицо у меня на плече. Ее тело сотрясают судороги. Я чувствую влагу ее слез сквозь блузку, ее дрожь. Но отец неумолим. Он наклоняется к ней, его дыхание горячее.

— И если ты, тупая девчонка, не возьмешься за ум, не отвалишь от этого подонка и не попытаешься хоть как-то исправить свою испорченную репутацию, — он шипит, как разъяренный змей, — я тебя от греха подальше в монастырь упрячу! С глаз долой! Чтоб семью мою дальше не позорила!

— Папа! — Вопль вырывается из меня. Боль, обида, дикая злость на него, на Зою, на весь этот несправедливый мир, сливаются воедино. — Ты не имеешь права! Ты… ты всегда был плохим отцом! Для меня! Ты никогда меня не любил! Никогда! Только ее! Всегда только Зою!

Бешенство, слепое и разрушительное, охватывает меня. Я отталкиваю Аню, шагаю к ближайшему стеллажу. Мои пальцы натыкаются на тяжелые, в кожаном переплете тома. Не думая, хватаю первый попавшийся. Швыряю его на пол перед отцом. Книга с глухим стуком падает, раскрываясь, страницы веером. Пахнет разорванной бумагой и пылью.

— Римма! — рев отца заглушает все. — Прекрати!

Но я уже не могу. Я хватаю вторую книгу, третью… Швыряю их на пол, на стол, в сторону его кресла. Тяжелые фолианты падают с глухими ударами, рассыпая страницы, ломая переплеты. Библиотека наполняется грохотом падающих книг и моими безумными рыданиями. Я разрушаю его святыню. Как он разрушил мою жизнь. Как разрушила ее Зоя.

— ЕЩЕ ОДНО ДВИЖЕНИЕ! — Его голос громыхает. Он стоит посреди хаоса из книг, лицо багровое, но голос вдруг стал ледяным, смертельно опасным. — Еще одно движение, Римма, и твоего имени… и имени этой… — он кивает на Аню, — …не будет в моем завещании. Ни копейки. Ни на что. Вы мне больше не дочери. Вы — позор. И я не потерплю такого неуважения в моем доме. Ни сейчас, ни никогда.

Я замираю с очередным тяжелым томом в руке. Дыхание захватывает. Завещание. Его состояние. Наше будущее. Аня рядом застывает, всхлипывая, ее глаза — огромные от страха, устремлены то на меня, то на деда. Тишина.

Отец медленно выпрямляется. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, блуждает между мной и Аней.

— С этого момента, — говорит он тихо, но каждое слово врезается в память, — вы делаете выбор. Последний шанс исправить хоть что-то в своей жалкой жизни. Выбираете. Семью. Или этого дебила Гошу.

Он смотрит на Аню. Потом на меня. Ждет.

Аня вдруг делает шаг. Не ко мне. От меня. Она отступает, прижимаясь к краю разорванного книжного шкафа, ее испуганный взгляд скользит по моему лицу, полному слез и ярости, и останавливается на лице деда.

На его каменной, непреклонной позе. Намек на силу. На деньги. На защиту от мира, который теперь презирает ее.

— Я… я с дедушкой, — шепчет она, голос дрожит, но в нем слышится облегчение труса, нашедшего сильного покровителя. — Я… я исправлюсь, дедушка. Я обещаю… Прости меня…

Предательница. Моя же кровь. Моя дочь. Сердце разрывается от боли и дикой обиды. Я смотрю на нее, на ее жалкое, испуганное лицо, потом — на отца. На его лицо, где мелькает что-то похожее на презрительное удовлетворение.

— Я выбираю Гошу! — кричу я, и голос мой — хриплый, надломленный, но полный безумной решимости. — Любить — это не предавать! Не бросать в беде! Аня… — я бросаю на дочь взгляд, полный ледяного презрения, — …предательница. Ты не знаешь, что такое любовь! Никогда не знала! А я знаю! И я выбираю быть с тем, кого любила все эти годы! Даже если он… если он… — голос срывается, но я выпрямляюсь, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — …даже если он не мой! Я его люблю! А ты… — я плюю слова в лицо отцу, — …ты и Зоя… вы просто… расчетливые твари! Я буду с Гошей! Нет у тебя больше дочери.

Я разворачиваюсь и иду к двери, оставляя за спиной хаос из книг, плачущую дочь-предательницу и отца, который никогда не был мне отцом.

— Господи, Римма, — вздыхает папа, — ты же все равно приползешь обратно. Как обычно.

Пальцы Риммы шарят по моей груди, застегивая рубашку. Пуговицы выскальзывают из дрожащих пальцев. Я пытаюсь помочь, но рука — ватная, непослушная. Просто висит плетью.

— Все хорошо, Гошенька, — ее шепот шипит у самого уха, горячий и сладковатый от помады. — Тише, тише. Все сделаю сама. Теперь я с тобой.

Она тянет меня за руку, заставляя сесть. Кровать скрипит жалобно. Мир плывет перед глазами — белые стены, серая плитка, ее лицо, расплывшееся в торжествующей улыбке. В висках стучит — тук-тук-тук, будто маленький молоточек бьет изнутри. Голова тяжелая, как чугунный котелок.

— Видишь? — Она наклоняется, ее дыхание пахнет кофе и чем-то кислым. Глаза — блестящие, ненормально возбужденные. — Все предали. Зоя, дети... даже твои партнеры, наверное, уже шепчутся. Но я — нет. Я с тобой. Верная. Как должна была быть с самого начала. — Ее ладонь гладит мою щеку. Прикосновение вызывает мурашки отвращения. — Они накинулись, когда ты был слаб. Зоя — она же бессердечная эгоистка! Специально упекла тебя сюда, пока ее адвокаты грабят тебя! Но теперь... теперь у нас есть шанс. Ты понял? Наш шанс.

Боже, какая же она сумасшедшая. Но... кто еще остался? Один в этой палате, с трясущимися руками и туманом в голове? Зоя отобрала все.

Отчаяние — холодное и липкое — обволакивает горло. Я не могу остаться один. Не с этим страхом в груди, не с этой слабостью. Даже эта прилипала... лучше, чем пустота. Ложь срывается с губ сама, привычная, как дыхание:

— Рим... — Голос хриплый, слабый. Я делаю вид, что с трудом фокусируюсь на ее лице. — Только сейчас... в этой жути... я разглядел тебя. Настоящую. Ту, которая нужна... мужчине. Сильную. Верную.

Ее лицо расцветает. Буквально. Глаза становятся огромными, влажными. Губы дрожат. Она похожа на девочку, получившую самую дорогую куклу.

— Гоша! Милый! Я же знала! — Она бросается на меня. Ее руки обвивают шею, губы — липкие, жаркие — прилипают к моим. Я замираю. Вкус ее помады — приторно-сладкий, искусственный.

Язык скользит по моим губам, настойчивый, влажный. Отвращение подкатывает волной. Я сжимаю зубы, не открывая рта, терплю. Ее тело прижимается ко мне — мягкое, податливое, пахнущее немного потом и пудрой. Дышу ртом, стараясь не вдыхать этот запах. Лишь бы скорее кончилось. Лишь бы она отцепилась.

Она наконец отстраняется, запыхавшаяся, сияющая. Пальцы дрожа, когда она гладит мою щеку.

— Я буду для тебя идеальной женой, Гошенька. Лучшей! Наконец-то... наконец-то мои мечты сбываются. Мы будем счастливы. Я все устрою.

Идеальной женой? Ты? Своими истериками и завистью? Ха. Временное пристанище, Римма. Пока не встану на ноги. Пока не вырвусь из этой ямы.

Стараюсь дышать глубже, но воздух словно густеет. В груди давит. Перетерплю. Надо перетерпеть.

— Помоги... встать, — прошу я, делая вид, что опираюсь на нее. Мои ноги подкашиваются, когда она поднимает меня. Весь мир качнулся. Опираюсь на ее плечо, чувствуя костлявую ключицу под тонкой тканью блузки. Шаг. Еще шаг. Каждый — пытка. Ноги ватные, пол скользкий. Она ведет меня к двери, ковыляя рядом, вся напряженная, важная, как будто ведет спасенного героя.

Дверь открывается в шумный, яркий коридор. И сразу — он. Николай Евгеньевич. Стоит, словно ждал, заложив руки за спину. Белый халат безупречен. Взгляд — холодный, оценивающий, как сканер. Смотрит на меня, на Римму, цепляющуюся ко мне. На губах — едва уловимая кривая усмешка.

Римма тут же взрывается:

— Увожу его! Насилу дождалась! Из этой конуры, где одни мясники да дилетанты работают! Чуть не угробили человека!

Николай Евгеньевич даже не моргнул. Он просто проходит мимо нас, не спеша. Его плечо чуть косается моего. Запах — строгий одеколон, лекарственная стерильность. Сильный запах. Он бросает через плечо, голос ровный:

— Кстати, Римма Игнатовна. На вас тоже подан иск. За клевету. За оскорбления медперсонала. — Он останавливается, поворачивается. Улыбается. Широко. Бесстыже. — Готовьтесь. Репетируйте оправдания. Мне очень нужен ремонт в правом крыле. Ваши штрафы — отличный стартовый капитал. — Взгляд скользит ко мне. — Вам же, Георгий Валерьевич, желаю... скорейшего восстановления. Оно вам очень понадобится. Развод, знаете ли... нервная процедура.

Этот самодовольный ублюдок! Как он смеет?! С таким высокомерием смотреть?! Ярость — внезапная, белая, жгучая — подкатывает к горлу. Я слабо, но резко отталкиваю Римму, делаю шаг к нему. Голос хрипит, срывается:

— Ты чего так на меня смотришь, а? Проблем захотел? Я тебе покажу...

Николай Евгеньевич не отступает. Его улыбка становится только шире, опаснее. Глаза сужаются.

— Ой-ой. Не нервничайте, Георгий Валерьевич. Вам сейчас противопоказано. Иначе — не микро-, а самый настоящий инсульт получите. А вам надо быть на ногах. Судья не будет ждать, пока вы... восстановитесь. — Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

В этот момент в его кармане резко вибрирует телефон. Мелодичный, деловой гудок. Он не сводит с меня глаз, достает аппарат, подносит к уху. Его взгляд — насмешливый, пронзительный.

— Да, Зоя? — говорит он громко, отчетливо. Намеренно. — Через час освобождаюсь. Жду. — Пауза. Он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде — торжество, вызов. — Кстати, Георгия выписывают сегодня.

Зоя... и он? Уже?! Пока я тут... с этой... прилипчивой мымрой… Предательство. Новое. Острое.

Мир сужается до точки. Темнеет в глазах. Сердце колотится бешено, гулко в ушах. Начинаю трястись — мелко, беспомощно, как в лихорадке. Грудь сжимает тисками, воздуха не хватает.

— Гоша! Гоша, милый! Не слушай его! — Римма снова прилипает ко мне, обвивает руками, прижимает мою трясущуюся голову к своей костлявой груди. Ее шепот горячий, лихорадочный: — У тебя теперь есть я! Я! Зоя — прошлое! Она тебя предала! Мы будем счастливы! Я обещаю! Обещаю…

Ее слова тонут в гуле крови. Я закрываю глаза. Отвращение. Злоба. Бессилие. И ледяное понимание: эта сумасшедшая — мое единственное, жалкое пристанище. На сейчас. Перетерпеть. Надо перетерпеть. Пока не наберусь сил.

Холодный фужер минералки покрывается испариной у меня в пальцах. Запах свежесмолотого кофе и теплого круассана из кондитерской витрины смешивается с дорогим одеколоном отца — терпким.

Мы сидим в глубине зала кафе, за столиком у стены, заросшей декоративным мелким плющом. Отец методично листает меню, его пальцы с привычной властностью отстукивают по страницам.

А я нервничаю. Ждем.

— Он опаздывает? — Игнат не поднимает глаз от меню, голос ровный, но в нем — стальной крючок проверки.

— Нет, пап, — бормочу я, сглатывая комок в горле.

— А такое ощущение, что опаздывает.

И тут дверь распахивается. И входит он. Николай.

Он не просто входит — он заполняет пространство. Высокий, шире в плечах, чем я запомнила в больничном хаосе. Темно-серый костюм сидит безупречно, подчеркивая мощную линию спины, узкую талию. Белоснежная рубашка оттеняет легкую бледность кожи, резкие, словно высеченные резцом, черты лица.

Папа откладывает меню с мягким стуком. Его взгляд следит за каждым движением Николая: как он легко отклоняет предложение метрдотеля, как уверенным шагом идет между столиками, не задевая ни одного стула, как его взгляд на мгновение останавливается на отце, оценивающе, без подобострастия.

— Хм, — тихо выдыхает отец, не сводя с него глаз. — Пока все нравится. Николаша держится молодцом.

— Пап! — Шепот вырывается обжигающим. Щеки мгновенно вспыхивают. — Не называй его так!

Игнат поворачивает ко мне лицо. В его глазах — привычная, усталая снисходительность и... едва уловимая усмешка.

— Поздно, Зоинька. Я уже привык. Николаша он и есть Николаша. Для меня. Во такой я бессовестный старик.

Николай подходит к столику. Его тень падает на белую скатерть. Он протягивает руку папе. Твердое, уверенное рукопожатие. Не слишком длинное, не слишком короткое. Достойное.

— Николай Евгеньевич Волков, — представляется он, голос — тот самый, низкий баритон, способный заглушить любой хаос.

— Игнат Федорович, отец Зои, — отзывается отец, его пальцы на миг сжимаются чуть сильнее, проверяя хватку. Отпускает. — Не смущает присутствие престарелого отца? — Вопрос звучит легко, но стальной стержень в нем чувствуется.

Николай поворачивается, его взгляд мягко ложится на меня. В уголках глаз — те самые, резкие морщинки — теплеет.

— Ничуть, Игнат Федорович. Напротив, рад познакомиться. Был бы рад познакомиться и с матерью Зои.

Отец фыркает, но в звуке слышится скорее одобрение, чем насмешка.

— С матерью? Ха. Сначала я должен тебя одобрить, Николаша. Основательно. А потом... потом вас обязательно ждет общий семейный ужин.

Николай не моргнул. Не поправил насчет "Николаши". Только легкая, почти невидимая искорка промелькнула в его темных глазах. Он легко кивает.

— Ожидаемо.

Игнат пожимает ему руку еще раз, теперь уже явно одобрительно. Похлопывает по костяшкам.

— Ну, садись, садись, Николаша. Не стой столбом.

Я сижу, чувствуя, как жар от щек расползается по шее, до самого декольте. Молчу. Словно язык прилип к нёбу. Николай снимает пиджак, вешает его на спинку стула рядом со мной. Его рукав из тонкой шерсти на миг касается моего плеча. Искра. Садится. Поворачивается ко мне.

— Почему так смущена, Зоя? — Его голос тише, теплее, чем с отцом. Пальцы лежат на столешнице — длинные, сильные, с аккуратными ногтями. — Щеки как маков цвет.

— Ой, да присоединяюсь к вопросу! — Отец подливает масла в огонь, его глаза лукаво щурятся. — Что случилось, доченька?

Я отпиваю глоток ледяной минералки. Шипит на языке, обжигает горло.

— Чувствую себя... не взрослой теткой, — выдыхаю я, избегая их взглядов, смотря на узор на скатерти. — А... школьницей.

Отец протягивает руку через стол, его шершавая ладонь накрывает мою на мгновение.

— Для меня ты всегда будешь девочкой, Зоинька. Как и твоя сестра... — Он делает паузу, и в его голосе появляется знакомая, едкая горечь. —...хотя та, надо признать, очень противная девочка. Совсем голову потеряла.

Николай берет меню, но не открывает. Его взгляд скользит между нами, впитывая напряжение.

— Кстати, о вашей дочери, Игнат Федорович, — говорит он ровно. — Георгия сегодня выписали. Забрала Римма Игнатовна.

Игнат тяжело вздыхает.

— Ну что ж... — Он отодвигает стакан с водой. — Может, хоть теперь угомонится? Ведь получила же, чего так жаждала. Своего Гошеньку... в беде и без гроша. Теперь ее крест. Тащи на себе, Римма. — Он качает головой, потом резко поворачивается к Николаю. Его взгляд становится пристальным, испытующим. — А у тебя, Николаша, какие желания? Какие надежды на эту жизнь?

Николай откладывает меню. Складывает руки перед собой. Его поза прямая, уверенная, но без напряжения.

— Желания просты, Игнат Федорович. Быть счастливым. — Его взгляд, теплый и тяжелый, ложится на меня. Потом возвращается к отцу. — А надежды... Я доволен тем, что имею. Заведывать городской больницей — дело, которому я посвятил жизнь. Всегда хотел быть врачом, помогать. Возможно, вам это покажется... — он ищет слово, —...недостаточно амбициозным? Особенно на фоне вашей семьи. Бизнес, капиталы... Меня это никогда не прельщало.

Отец хмыкает. Неодобрительно? Нет, скорее с неожиданным интересом.

— Бизнесом пусть дочь моя занимается. И внуки. — Он кивает в мою сторону. — А ты... ты готовься, Николаша. К вечным жалобам. На артрит. — Он потирает колено. — На больную спину. — Корчится, изображая страдание. — На слабое сердце, бессонницу, шум в ушах... Гастрит… — Глаза папы сверкают азартом, он явно наслаждается моментом.

Николай Евгеньевич наклоняется вперед. Его темные глаза сужаются, в них вспыхивает тот самый, знакомый по больнице, острый огонек — смесь ума и вызова. Уголки губ приподнимаются в едва уловимой, но отчетливой ухмылке.

— Такими угрозами, Игнат Федорович, меня не напугать, — произносит он тихо. — Я врач. К жалобам привык. Даже к... творческим.

Отец тоже подается вперед через стол. Их лица теперь ближе. Два сильных, волевых мужчины, меряющиеся взглядами. В воздухе трещит напряжение, но в нем нет вражды. Есть азарт. Папа щурится.

— А чем тебя можно напугать, Николаша? А? — шепчет он с подковыркой.

Николай не отводит взгляда. Его палец бесшумно стучит по скатерти. Он медленно переводит взгляд на меня, потом снова на отца. Голос звучит ровно, но в нем — железная уверенность:

— Тем, что я не буду приглашен на тот самый семейный ужин. Вот это... да. Это было бы досадно.

Тишина. Игнат замирает. Потом раздается его громовой, раскатистый хохот. Он откидывается на спинку стула, хлопая себя по колену.

— Ах ты хитрая бестия! — Он снова протягивает руку через стол, хватает ладонь Николая и трясет ее с силой. — Приглашен! — рявкает он, и в его глазах — чистое, почти мальчишеское одобрение. — Обязательно приглашен! Готовься, доктор! Жена-то у меня тоже любит жаловаться.

Николай улыбается. Широко, открыто. Белые зубы сверкают. Он смотрит на меня, и в его взгляде — тепло, облегчение и обещание.

— Тогда меня, Игнат Федорович, — говорит он и его колено под столом касается моего, — теперь уж точно ничем не напугать.

Я сижу, чувствуя, как жар сменяется странным, сладким покалыванием где-то глубоко внутри. Отец смеется. Николай улыбается.

Стою у калитки родительского дома.

Останавливается знакомый темно-серый седан. Дверь открывается, и он появляется.

Николай. Долгожданный гость.

Высокий, подтянутый, в простой светлой рубашке с закатанными по локти рукавами

Позднее вечернее солнце золотит его русые с проседью волосы. Он замечает меня, задерживает взгляд, и по его лицу медленно, как рассвет, расползается та самая улыбка.

Теплая, чуть усталая, с лучиками морщинок у глаз. Он делает первый шаг по дорожке, усыпанной мелким гравием, который хрустит под его уверенными шагами.

Сердце екает. Губы сами собой тянутся ответить улыбкой, в груди что-то сладко сжимается. Я открываю рот, чтобы прошептать «Привет…», но…

— А вот и мой будущий зятек! — Голос мамы, звонкий и полный неудержимого восторга нарушает вечерню тишину.

Она буквально вылетает из распахнутой калитки, сметая меня локтем. На ней яркий сарафан в цветочек, а в глазах — знакомый огонь охотницы за семейным счастьем. Мои щеки мгновенно вспыхивают, как два спелых помидора.

— Ма-ам! — шиплю я, пытаясь ухватить ее за рукав. — Тихо! Что ты!

Но мама лишь машет рукой, сдувая мои протесты как назойливую мошку.

— Тихо чего? Старый-то зять, Гоша эта тряпка, мне и не нравился никогда! Высокомерный индюк! — Она уже бежит к Николаю, легкая, быстрая, как девочка, хотя ей за шестьдесят — А этот… этот прямо картинка! Вот радость-то!

Она подбегает к Николаю, который замер у машины с вежливым, но слегка ошарашенным выражением лица. Мама кружит вокруг него, словно оценивая породистого жеребца на ярмарке. Ее взгляд, острый и всевидящий, скользит по его плечам, останавливается на руках, опускается к обуви.

— М-м-м, — протяжно мычит она, явно довольная осмотром. — Крепкий. Видно, руки знают работу. И взгляд… взгляд честный. Не то что у того хама! — Она резко останавливается прямо перед ним, закидывает голову, чтобы встретиться глазами. — Зинаида Семеновна! Мама Зои! Очень, очень рада тебя видеть, сынок! — И прежде чем Николай успевает что-то ответить или хотя бы кивнуть, она бросается ему на шею, крепко обнимая. Ее голос звучит прямо у него над ухом, громко и радостно: — Теперь буду любоваться! А не морщиться, глядя на эту Гошину спесь!

Показывается папа. Опирается на косяк калитки, руки в карманах дорогих льняных брюк. Губы тронуты привычной усмешкой.

— Зин, опомнись, — говорит он сухо, но в глазах — искорка. — Я сейчас заревную. Отпусти Николашу, а то новый не успел войти, а ты уже на шею вешаешься.

Мама Зинаида фыркает, но отпускает Николая. Ее лицо сияет.

— Ой, ревнивец нашелся, — фыркает она, уже возвращаясь обратно к папе. — Идем, Коленька, проходи! — Она машет рукой в сторону дома, подталкивая папу обратно на территорию дома. — Не задерживай гостя на пороге!

Родители скрываются за калиткой. Мы остаемся с Николаем одни на солнцепеке. Воздух снова наполняется стрекотом кузнечиков и густым запахом роз. Коля делает последний шаг ко мне. Его тень накрывает меня, дарит желанную прохладу. Он легко приобнимает меня за талию, притягивая чуть ближе.

Его пальцы теплые и твердые даже сквозь тонкую ткань моего платья. Запах его одеколона — древесный, с холодной ноткой мяты — смешивается с запахом нагретого солнцем хлопка его рубашки.

Он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. Шепоток, теплый и бархатистый, щекочет кожу:

— Соскучился, Зоя…

Мурашки пробегают от уха до самых пяток. Я прижимаюсь щекой к его плечу, к шершавой ткани рубашки, пряча пылающее лицо. Голос звучит чуть дрожаще, кокетливо:

— Возможно… и я чуть-чуть…

Он тихо хмыкает, и смех его вибрирует у меня в кости.

— Чуть-чуть? — повторяет он с притворным укором. — Совсем не даешь расслабиться, Зоя Игнатовна…

И прежде чем я успеваю найти ответ, его губы мягко, стремительно прикасаются к чувствительному месту у меня на шее, чуть ниже уха. Теплый, влажный поцелуй-искорка. Длится мгновение. Я вздрагиваю, воздух перехватывает в горле. А он уже отстраняется, его глаза сверкают озорством и теплом.

Шагает следом за родителями в прохладную тень за калиткой, обернувшись на мгновение с безмятежной улыбкой.

Сердце колотится где-то в горле, бешено, гулко. Щеки горят, а то место на шее, куда он прикоснулся губами, пылает, как от ожога. Я слышу смех мамы и спокойный баритон Николая, что-то отвечающего папе.

Гошины измены, грязь, предательство, слезы — весь этот кошмар… Они привел меня сюда. К этому мужчине с честными глазами и теплыми руками. К тому, с кем я встречу старость. С кем буду нянчить внуков.

Да, у нас все только начинается, но я знаю, что нас с Колей ждет много счастливых лет.

А Гошу к черту.

Пусть будет с Риммой. Мне не жалко.

— Просыпайся, — шепчет мне в ухо Николай, — просыпайся… ты же моя спящая красавица…

Я улыбаюсь сквозь сон, и теплая рука ныряет под одеяло.

— Я кофе сварил… хотя, может быть, кофе подождет…

Его губы касаются моей шеи, и я сладко мычу под его объятиями, но мы замираем, когда слышим в коридоре детские крики:

— Бабуля! Дедуля!

Это Ариша. Дочка Василисы топает по коридору и кричит:

— Я проснулась! Я не сплю!

— Ладно, — вздыхает Николай, — планы поменялись. На мне — Аришка, а на тебе кофе.

Целует в ухо встает с кровати.

К обеду должна приехать Ангелина, дочка Николая, с младшим внуком Кирюшей. Пока Коля буде занят мелкими, я и Ангелина должны сбегать на маникюр.

Мы с ней подружились. Она меня приняла сразу с первого нашего знакомства, а на нашей свадьбе вместе моими детьми веселилась от всей души.

— Вечером надо встретить Ваню в аэропорту, — напоминаю я и тянусь к чашке кофе, что стоит на тумбочке.

Ваня возвращается из Питера. Был там на стажировке три месяца. Я соскучилась, аж жуть.

— Бабуля, дедуля! Я вас нашла! — в комнату врывается Аришка и Николай со смехом подхватывает ее на руки.

Делаю глоток кофе. Улыбаюсь.

даже не верится, что в моей прошлой жизни был какой-то Гоша, который сейчас еле передвигается.

Его все же года три назад накрыл настоящий инсульт после скандала с Риммой, от которой он предпринял попытку уйти. Теперь попыток не предпринимает, а Римма счастлива.

Живут они на зарплату Риммы и на остатки тех денег, которые были получены после дележки нашего имущества. Папа не лезет, наблюдает со стороны.

Только Аню взял под строгий контроль. От семьи ее отделил, чтобы глаза не мозолила: отправил к знакомым на Дальний Восток, где ее после двух лет выдали замуж за такого же бедового в прошлом парня.

Живут пока тихо. Без происшествий.

— А бабуля сделает нам блинчики? — спрашивает Ариша.

— Обязательно, — я поднимаюсь с кровати и делаю новый глоток кофе, который обволакивает рот одновременно терпкой горечью и молочной сладостью, — только мне нужна помощь.

— Мы с дедулей поможем!

— И изгваздаем всю кухню! — Смеется Николай. — Как в прошлый раз.

— Как в прошлый раз! — соглашается Аришка.

И Гоша потерял вот это все.

Наших детей, наших внуков.

Потерял поцелуи по утрам. Потерял смех и радость.

Потерял любовь.

Теперь он живет рядом с женщиной-маньячкой, которая кормит его с ложечки и которую он презирает.

Из его прошлой жизни у него остались лишь те платиновые часы, которые я подарила. Он почему-то их хранит. Мой последний подарок для него, а я продала то бриллиантовое колье и вложила их в ремонт больницы, которой заведует Николай.

— Предлагаю не только блинчики приготовить, — отставляю чашку с кофе и потягиваюсь, — но и котлеток налепить на ужин.

— Котлетки! — Ариша сползает с рук Николая и выбегает из спальни. — Да, давайте готовить котлетки.

Подплываю к Николая, прижимаюсь к нему со спину и шепчу на ухо:

— Я люблю тебя.

— И я тебя, — он разворачивается ко мне. Касается моего лица. — И влюбился я в тебя с первого взгляда.