Зазвенел мороз на солнце! Понеслась пурга! Небо заголубело, словно весну почуяв, а про неё ещё и думать не следовало!

А стайка неугомонных ребятишек, высыпав в такой холод, принялась за привычное дело: а ну, бабу снежную ваять! Да не так-то это просто было сделать, снег не липкий на морозе, щёки алым горят, да разве их это когда-нибудь останавливало?! Смеются на перебой, шары катают! И не холодно, нет! Весело, да радостно!

Кое-как в кучу снежок свалили, да по бокам добавили, ладошками прохлопав. Притащили платья старые мамкины, да бусы из рябин, что птицы склевать не успели, и ну давай бабу свою украшать! Вышла баба на славу — загляденье, фигуристая, да нарядная! Красота одним словом!

Потоптались, полюбовались, да на горку ледяную отправились — ещё одна забава, которую пропустить нельзя. А мороз — ну что мороз? Детям он не помеха…

Поглядывала на них старая Анисья, опару замешивая, любовалась. Даже узоры на стекле рукой растёрла, чтоб краешком глаза на чужих ребятишек взглянуть — своих у неё не было, как ни старалась. Вот и жизнь уже к закату клонилась, а печаль по этому поводу всё не отпускала. Нет-нет, да и всплакнёт, глядя на весёлую ребятню, резвящуюся на улице. Не завидовала, но печалилась, тихо было в её доме, тоскливо.

Вот и чужие детки разбежались, и тишина вновь тяжким грузом опустилась на уставшую душу. Дед Тимофей на печи лишь похрапывал — ему что, наколол дров, притащил воды, да свободен. Дел зимой немного, да и скотины им на двоих козы да коровы хватало.

Темнело уже, а Анисья так и сидела у окна, глядя на творение рук детских. Неказистая вышла нынче у них снежная баба, да всё лучше, чем ничего. Вот если бы кто из взрослых подсобил…

Накинув на плечи тёплую свиту, Анисья вышла на улицу. После тёплой избы мороз иголками кольнул лицо и шею, да и руки замёрзли, вот только в избе сидеть вовсе не хотелось. Мороз крепчал и яркие звёзды предвещали и завтра холодный денёк, но на то зима и есть, чтобы холодно было. Весна всех согреет.

В темноте одинокая фигура перед избами казалась бледным истуканом, но женщина подошла к ней, продолжая рассматривать. Жаль ей стало несчастную, и не смотри, что не живая, а всё ж творение рук человеческих! Протянула руку, «лица» коснулась. «Вот бы дочка у меня была, я б с ней с утра до ночи играла, вместе бы баб снежных лепили!» — подумала Анисья. И, задумавшись, пригладила снег, придавая ему форму глаз да бровей, носа, шею поаккуратнее. Не заметила, как время прошло. Замёрзла, устала, да от мыслей скорбных отвлеклась. Да спать отправилась — поздний час на дворе стоял, пора была возвращаться.

Вначале родилась мысль, за ней другая.

Её словно тянуло из мягкого насиженного места в иное, незнакомое, холодное и… твёрдое. Душа, отвыкнувшая от всякой оболочки, привыкшая к свободе, с удивлением узнала себя в новом теле. Не испугалась, но с непривычки замерла.

Первыми дрогнули тонкие белые пальцы, после руки согнулись в суставах, а за ними и плечи расправились. Тело зашевелилось, шея повернулась, помогая голове осмотреться. Но она ничего не понимала и не узнавала.

Ноги сделали первый шаг, не давая больше возможности телу остановиться. Она двигалась, она шла, она могла говорить, произнеся вслух несколько слов на, казалось, незнакомом языке, но не помнила, кто она и откуда взялась.

Но безошибочно двинулась в сторону ближайшего дома.

Света лучин не было видно, но из трубы столбом валил густой дым. Значит, там были люди.

Дойдя до двери, она неуверенно постучала, но, не получив ответа, повторила свою попытку. Кто-то закашлялся с той стороны, и она замерла, ожидая реакции тех, кто, должно быть, сейчас впустит её в избу.

Дверь и впрямь скоро открылась, и свет луны выхватил из темноты бледное заспанное лицо уже немолодой женщины. Она куталась во что-то тёплое, и с подозрением пыталась рассмотреть, кто побеспокоил её посреди ночи. А после, осенив себя крестным знаменем, отступила вглубь комнаты, но тут же подалась назад.

Не спалось старой Анисье, хоть убивай. Всё передумала, перемыслила, все глаза проглядела. Вот и жизнь к концу подошла, а всё одно и тоже. Не было у неё счастья, не было той жизни, о которой мечтает каждая баба. Тимофей мерно храпел на печи, лишь изредка замирая, и Анисья всё пыталась уснуть, но горькие мысли так и роились в больной голове. Скорее бы уж что ль смерть пришла да мучать её перестала.

Вздохнула, поворачивая уже ставшее непослушным тело на другой бок. Спать пора, вставать уж скоро. А она, считай, не ложилась.

Казалось, сон сморил её, да сквозь эту чуткую дремоту услышала она стук — тонёхонький, едва различимый. Неужто нечистая разыгралась? Али мышь в углу возиться начала. Кот Васька навострил уши, но с места не шелохнулся. Лишь замер, вытаращив глаза на дверь.

А меж тем стук повторился.

— Кого принесло на ночь глядя? — проворчала старая Анисья, зная, что не разбудит Тимофея — тот был глуховат и днём, а уж ночью хоть колуном по башке стучи — не услышит.

Мелькнула мысль — а может не открывать вовсе? Свои все дома, а чужие… И всё же то, что на улице мороз, не давало старухе покоя. Всё ещё ворча под нос, она накинула спешно шаль на плечи, и подалась к двери тяжёлой походкой, скрепя половицами.

Васька жалобно и громко мяукнул, испуганно зыркнув на неё зелёными горящими во тьме глазами. Ох, не к добру… И всё же проверить было надо.

Скрипнул тяжёлый засов под её руками, дверь, врезавшись в наметённый к порогу снег, открылась не сразу. А после…

— Матушка пресвятая Богородица! — воскликнула Анисья, сощурив подслеповатые глаза. — Это ещё кто?..

Перед ней, шаркая босыми ногами, стояла девочка лет семи, абсолютно голая, с растрёпанными волосами и такими огромными глазами, что впору было залюбоваться. Да вот мороз никуда не делся, и Анисья, схватив девчонку за плечи, потянула в избу, срывая на пути со своих плеч шаль, кутая в неё несчастную. Сердце так бешено заколотилось в груди, что впору было задохнуться, но сейчас её волновало другое. Девочка… её нужно было спасти любой ценой!

Та не сопротивлялась, делая всё, что требовала от неё старушка. Усадив пришедшую на свою ещё не успевшую остыть кровать, она укутала её в одеяла, подбросила дров в печку, налила в кувшин воды, сунув его в устье чтобы подогреть. Отыскала сушёные травы, бруснику да смородину — заварит, добавит мёда, да согреет дитя.

Девочка всё это время следила за ней глазами. Светло стало от огня, и теперь Анисья отчётливо видела её светлые, почти белые волосы, огромные голубые очи, обрамлённые светлыми густющими ресницами, да худющую фигурку, почти незаметную под тёплым ватным одеялом. Кожа девочки была не белой — мертвенно-бледной, но это Анисья списала на переохлаждение. Вот сейчас напоит ей отваром, подлечит, и…

На печи завозился Тимофей, но Анисья тут же цыкнула на него.

— Спи, старый! До утра ещё долгёхонько…

Тот спросонья и не заметил, что у них гости. А может попросту не увидел — глаза старика тоже давно подводили. А вот кот всё так же настороженно следил за девочкой немигающим взглядом — так, что шерсть на загривке поднималась. Но Анисью он сейчас только раздражал.

— Согрелась? — ласково спросила она пришедшую, поправляя чуть съехавшее с плеч девочки одеяло. — Хоть чутка…

Так кивнула, но продолжала молчать. Анисья заварила травы и поставила на стол настояться.

— Потерпи немножко, сейчас легче станет…

Девочка вновь кивнула, продолжая пристально наблюдать за пожилой женщиной.

Та уже и не чаяла её разговорить, но тут за спиной раздался тоненький детский голос.

— Ты совсем не помнишь меня?

Анисья обернулась, растерянно охнув.

— Фух, не нёмая! — радостно сообщила она, вытирая руки о тряпку. — А я уж подумала, вдруг юродивая какая…

Но девочка, будто не слышав её, повторила:

— Ты совсем не помнишь меня… мама?

Анисья, потеряв дар речи, опустилась на ближайшею лавку, глаз не отводя от девочки. А та продолжала изучать её в ответ пристальным взглядом. А после, выбравшись из-под одеял, подошла к несчастной женщине, что успела подумать, будто сошла с ума.

Девочка взяла её за руки и, сжав их крепко, заглянула будто в саму душу — глаза Анисьи, и та словно утонула в этом светлом, невинном взгляде. И…

— Вспомни, пожалуйста! — умоляющим голосом заговорила девочка. — Ты должна вспомнить…

Анисья почувствовала, что она хоть и сидела, но пол будто заходил под ней, угрожая уронить на пол. Кот закричал, завыл, но сейчас она не обратила на него никакого внимания.

— Вспомни… — вкрадчивый голос девочки пробирался всё глубже, и старуха, проваливаясь всё глубже в пучину своей памяти, неожиданно вспомнила…

Чувства захлестнули её. Она будто вернулась в тот день, когда ещё была молода, и тело её было не столь дряхлым, а ноги и руки крепки, как я у всякой работящей деревенской бабы. Анисья была на сносях, но это не мешало ей выполнять привычную работу. Кто тогда смотрел на это? Есть хотелось каждый день, а хозяйкой в доме была она. Тут и приготовь, и скотину накорми, а там уж и муж с полей ворачивался. Целый день на ногах, как ни крути. Тяжело, да только все жили так, и на ум никому не приходило жаловаться.

Однако срок подходил, и с каждым днём ей всё становилось тяжелее. Присесть на лавку уже было за счастье, а уж лечь — то целый праздник. Скорее бы разрешиться… Умирая от усталости, Анисья решила отдохнуть, и внезапно поняла, что отошли воды…

…а дальше… Дальше всё было словно во сне. Пока вернулся Тимофей, да понял в чём дело. Пока сходил за повитухой… А та, явившись слишком поздно, сказала, что всё конечно. «Мертво твоё дитяко. Бог дал — Бог взял». Прям так и сказала.

А Анисья, как пришла в себя, завыла да себя закорила. Тимофей не показывал её мёртвое тельце, обернул в рогожку, да отнёс на сельское кладбище. Не отпевают мертворождённых, да святая земля всех примет. Вот и сейчас Анисье выть захотелось так, чтобы голова лопнула. Боль, что столько лет держала в себе, вновь обрела краски, словно произошла всего день назад.

Но девочка эта, пришлая, вдруг охватила её голову ручками и произнесла:

— Не так всё было, мама. Смотри…

Петух орал как прокажённый, что даже в избе слышно было. Тимофей потянулся, едва не свалившись с печки. Кости ломило, хоть было жарко, да старость она такая. Никого не бережёт. Сел, размяв сутулые плечи. Да вдруг замер, узрев такую картину.

Бабка его, Анисья, сидела на своей кровати и глаз не сводила с бледной белобрысой девчонки, закутанной в простыни. Она была так бледна словно обескровленная, полупрозрачная кожа казалась неживой. Словно мертвячка из земли-матушки поднялась, да в дом их наведалась. Худая, в старых Анисьиных лаптях на босу ногу. В руке девчонка держала веретено, да так ловко с ним управлялась, будто всю жизнь только и пряла. И только эти складные движения, да огромные голубые глаза, что повернулись в его сторону, едва он заметил её, сказали старику, что девочка живая.

— А энто хто? — будто до сих пор не веря своим глазам, спросил скрипучим голосом Тимофей. — Анисья!

Старуха обратила на него внимание не сразу. А после, повернув к мужу голову, произнесла елейным, счастливым голосом:

— Тимоша, посмотри, дочка наша пришла… вернулась…

Тот даже дар речи потерял, услышав такое.

Он спустился с печи, насколько позволял ему его возраст, и заковылял к жене, опасливо поглядывая на всё это время молчавшую девочку.

— Аль разумом повредилась? — спросил он, заглянув в лицо Анисье. — Я говорю, чья это девочка, а?

Но жена, тут же изменившись в лице, отпрянула от него, и гневливо воскликнула:

— Ты что это, старый?! Родную дочь не узнаёшь?!

Тимофей замер, не зная, что ему и предпринять. Злость вперемешку с безумием адским пламенем горели во взгляде Анисьи, и спорить с глупой бабой сейчас не представлялось возможным.

Тогда он переключился на девочку.

— Откель ты взялася, а? И чья ты будешь?

Девочка молчала, поджав губы и продолжая своё занятие. Лишь глаза, голубые-голубые, как морозные омуты, смотрели на него строго и неприязненно.

— Али глуховата? — не отставал старик.

— Отстань от неё! — рыкнула на него Анисья, вскочив с края постели и распрямившись в полный рост. — Не видишь, что она это?!

— Да кто ж — она? — осерчал старик.

— Дочка наша!

— Да не было у нас отродясь никакой дочки! Тьфу ты, нечистая!

— Ах, нету?! — завелась Анисья. — Тогда ступай из избы вон! Раз нету у тебя дочери, значит, у меня нету мужа!

Тимофей аж крякнул, услышав такие слова. Пятьдесят с лишним лет прожили, и ни разу он не слышал от кроткой да послушной бабы своей таких слов. Видать, и впрямь нечистая попутала! Священника бы пригласить…

— Дык, куда ж я пойду?! — взмолился он, растерявшись.

— А мне почём знать? — властно произнесла Анисья. — Раз дочь родную не узнаёшь, так, можить, и меня скоро перестанешь…

— Да как же… — начал было Тимофей, да мазнул рукой, поняв, что бесполезен этот спор. И словно примирившись, сказал. — Я в лес пойду, за хворостом.

А сам подумал, что, можить, когда вернётся, не будет уже ничего. Ни чужой девки в доме, ни бабы его дурной… Вернее, будет, да та, с которой всю жизнь душа в душу прожил.

Анисья же сделала вид, что боле не слушает его, вернувшись обожаемым взглядом к бледной девочке. И Тимофей, так и не дождавшись от неё ни слова, вышел прочь.

Темно ещё было на улице, морозно. А в лесу так и подавно. Совы ухали, деревья скрипели, что живые, да не с душой. Но Тимофей брёл, едва переставляя ноги, утопая в сугробах, что за ночь намело, но останавливаться не хотел, раздосадованный недавней сценой.

«Кто она такая? Да откуда вязалась?» — всё крутились в голове недобрые мысли, не предвещавшие ничего хорошего. — «Совсем старой мозги запудрила, али, чаво доброго, заколдовала».

И ёжился, вспоминая недобрый взгляд Анисьи, направленный в его сторону. Словно и её подменили. Так, кряхтя да собирая хворост, блуждая по лесу да в своих недобрых мыслях, старик вдруг осознал, что заблудился. Ещё этого не хватало! В своём родном лесу, да так глупо!

И сам не понял, как это произошло. Вот вроде шёл, по кустам знакомым, да соснам вековым. И всё ж заплутал его Леший! Завёл, куда не нать!

Тимофей остановился, желая успокоиться. Закрыл глаза, да воздух из лёгких выпустил. Поднялось ввысь облачко пара, а по спине пробежал озноб. Рукавицы на руках затвердели от мороза, и пальцы под ними белеть начали. Ох, лихо одно не приходит! Да не сгинуть бы здесь, об эту пору…

Но силы иссякли, да и выдержка была на исходе. Сутра ведь не емши ушёл, дверью хлопнув, а сейчас живот сводило. Да и пить хотелось нестерпимо. Устал, но знал, что останавливаться нельзя. Тогда точно Карачун придёт, а он не тётка — не пожалеет. Но тут судьба сама решила. Споткнулся старый, зацепившись за ветку, да ухнул в сугроб, при этом больно приложившись коленями. Ох, чертовщина какая-то!

Долго ли он так просидел, не зная, ка подняться, да только смириться решил, хоть и дюже страшно было! Но тут если не стужа, так волки, всё одно помирать. Да только б в старости не так оно хотелось, чтобы люди потом чертыхались, проходя мимо этого места. А вдруг до весны не найдут то, что от него осталось? Тогда и вовсе лес гиблым нарекут…

И тут он услышал шаги. Уши его, хоть и были слабы, но сейчас слух обострился. Ужель как правда? А может мерещиться? А может сама смерть к нему подкрадывалась? Ой, жутко, страшно…

Замер Тимофей, но сам надежды не терял. Кто-то приближался, да вроде как человек, хоть и не особо большой… Да это ж Лель, соседский мальчишка!

— Эй-ей! — позвал он его ослабшим голосом. — Помоги, сынок!

«Уж если самому не по силам, так, можа, подмогу приведёт» — обрадовался старик.

Мальчик, невысокий, коренастый крепыш лет двенадцати, в отцовском тулупе и шапке из заячьей шкуры, быстро замотал головой. А увидев старика, сидящего прямо в сугробе, бросил свою охапку только что набранного им хвороста, и поспешил к тому.

— Дядь Тимофей! А ты что тут расселся?

Слёзы потекли из глаз старика, завидевшего знакомую душу.

— Заблудился я, дурак старый, в трёх соснах! Никак выйти не мог! А тут вот ещё споткнулся… Думал уж всё, помирать мне, глупому…

— Эээ, дядь Тимофей! — совсем по-взрослому возразил ему мальчишка, принявшись помогать тому встать. — Ты ж мне обещал ещё кой чего… Помнишь? Свистульку из дерева вырезать. Уж больно Алёнке они нравятся, любит их сестрёнка!

— Дык… я… — закряхтел старик, едва справляясь с собственным телом, замёрзшим да затёкшим. — Научу, Лель, научу…

Мальчик перекинул его руку через своё плечо и, придерживая дряхлое, да благо, не увесистое тело, повёл прочь из леса. Он пыхтел и потел, раскраснелся даже, но от своего не отступался. А Тимофею стыдно было, да жить тоже ещё хотелось, хоть и старость пришла. Да и Анисья ещё… Пропадёт она без него! Вот дурь из башки выветрится, и заживут они лучше, чем прежде. А если приживалка ей эта нужна — так что ж, пусть будет…

— Тяжёлый я, — снова посетовал старик.

— Не тяжелей тяжёлого! — весело отвечал парнишка, хотя старик видел, как ему тяжко даётся этот поход.

Ну, сразу видно, настоящий парень растёт! И мужик отменный выйдет! Не смотри, что ещё по годам мал. А всё хозяйство на нём, как отец его, рыбак Григорий, однажды вовсе не вернулся. Говорят, русалки заманили, да погубили, а как оно было на самом деле — никто не знал. Только осталась у него вдовушка Олеся, да двое деток малых — Лель да Алёнка. Но мужик, хоть и не велик ещё росточком, но, как водится, в доме главный…

Вздыхал Тимофей, порой глядя на него — ему б такого сына! Чуть свет, тот в поле, а то по дрова, то по грибы да ягоды. И дом сам чинит, и крышу латает. Посмеивались над ним мужики, а потом перестали, зауважали. Смеяться-то дело не хитрое. А ты вот так попробуй — как Лель!

Да и деваться ему особо было некуда. Мать-то, Олеся, всегда слаба была здоровьицем, а сестрица ещё мала. Вот потому не на речку летом Лель мчался, а по делам своим, взрослым, которые и многим мужикам не под силу.

Хотя и для веселья с другими детьми времени хватало.

— Ну вот и пришли, дядь Тимофей! — всё так же бодро оповестил его мальчик, хотя тот и сам уже увидел. — Бабка Анисья! Забирай мужа свово!

Но навстречу им никто не поспешил, даже дверь не открыли. Пригорюнился Тимофей, но Лель, не желая оставлять старика одного, вызвался проводить его аж до избы.

Дверь поддалась легко, и мальчик, помогая старику переступить через порог, весело воскликнул:

— Что ж гостей как плохо, хозяюшка, встречаешь? А я тебе деда твоего привёл!

Но тут Лель замолчал, увидев в избе ту, которой здесь отродясь не было. И Анисью, что даже головы не повернула в их сторону.

А в доме-то было едва ли теплей, что снаружи. Лель взглянул на очаг, что, кажется, давно погас, но никто даже не пытался поддержать в нём живой огонь. Нахмурился. Перевёл взгляд на Тимофея.

Тот лишь виновато пожал плечами.

— Это что это у вас тут за мода такая? — громко спросил мальчик, обращаясь ко всем сразу. — Зима нынче, али не знали?

— Ох, — будто только сейчас спохватилась Анисья и бросилась к погасшему и успевшему остыть очагу. — А я и не заметила! Снегурушка, заболтались мы с тобой!

Та девчонка, более похожая на ледяную статую, ничего не ответила, только зло зыркнула на него так, что у иного бы отпало дальше желание и вовсе разговаривать. Но Лель, кажись, был не из робкого десятка.

— Ты, бабка Анисья, лучше бы за мужем своим приглядывала, — сказал он, игнорируя эту бледную поганку, у которой похоже и характер был такой же ядовитый, как и взгляд. — Он вон едва в сугробе не замёрз, эко занесло его далеко!

Анисья, лишь искоса одарив взглядом совсем растерявшегося Тимофея, метнула холодный, как лёд, взгляд на Леля.

— А пошто он в такую даль зимой поплёлся? — раздражённо выпалила она. — Мы за дочкой следить надобно, а не за старым бараном! Видишь, не в себе она малехо? А он-то чай поди большой, сам разберётся.

Дед Тимофей, что устало опустился на лавочку, лишь махнул рукой в сторону вздорной бабы. Мальчик же лишь почесал репу и недоверчиво глянул на старуху.

— А откуда у вас дочка-то взялась? — совсем растерявшись, нахмурился Лель. — И по виду, ты уж прости меня бабка Анисья, во внучки больше годиться…

— А не твоё, малой, дело! — тут же огрызнулась старуха. — Шёл бы ты домой, пока ухватом не получил!

Связываться с глупой бабой совсем не хотелось, да и впрямь нужно было уходить. Хвороста, за которым Лель отправился в лес, он так и не принёс, а мать, наверное, уже волновалась. Зато доброе дело совершил, за которое чуть по шее не получил, ну да ладно. От добра — добра не ищут… Да только боязно что-то стало за дядьку Тимофея. Странные они обе были — и старая Анисья, и эта, Снегурушка, как та её называла…

Шмыгнув оттаявшим носом, Лель направился к двери, не прощаясь. И уже выйдя из избы, его догнал дядька Тимофей. Он торопился, как мог, в одной рубахе, да наспех накинутым на спину, не застёгнутом овчинном тулупе.

— Ты чавой, дед? — удивился Лель, воротясь к нему.

— Ты это, сынок, не серчай на них, — произнёс старик, воровато оглядываясь на дверь. — Бестолковые бабы, что с них взять?

— Да я не в обиде! — как не кичился парень, а душой слегка покривить пришлось. Но старика шибко расстраивать не хотелось, ему и так сейчас достанется. — Только скажи, откуда девка-то взялась? Дальняя родственница или…?

Тимофей замахал перед его лицом рукой, призывая к тишине. А после, вновь обернувшись на дверь, шёпотом произнёс:

— Не иначе как сам чёрт на рогах принёс! — начал он. — вечером не было. Утром, как только открыл глаза — сидит уже. Холодная, как неживая! А Анисьюшка моя вокруг неё как лиса ходит, да хвостом заметает! Столько лет вместе прожили, а тут вишь че — и я не нать стал, как гвоздь погнутый. Словно подменили мою бабу за одну ночь!

Высказавшись, старик вновь обернулся, но дверь так и оставалась закрытой. Не нравилось всё это Лелю, да сам мал был ещё, да и что тут было сказать? Чужой дом — яма. Но поразмыслить над этим всё же стоило.

Охая и больше не произнеся ни слова, Тимофей повернул домой. А Лель отправился к себе, решив, что за хворостом сходит завтра. Слишком уж он устал сегодня от странностей этого, только начинающегося дня. Да кости начало ломить так, будто жар поднимался. Залезть бы сейчас на печку и уснуть. Да только до дома сначала добраться надо было…

Благо, семья его жила не далеко. Но едва он ступил на порог, как на встречу ему бросилась плачущая Алёнка.

— Лелюшка, Лелюшко! — причитала она так громко, что Лель подумал о самом худшем.

— С мамкой беда?! — воскликнул он.

— Ни, ни! — тонюсеньким голоском закачала светлой головой девчушка. — Бабу мы вчера строили, помнишь? А сегодня Алёшка сказал, что сломали её!

От души сразу отлегло. Лель поднял сестру под руки и заглянул ей в глаза.

— Тоже мне беду нашла! Сегодня новую слепите, — попытался утешить он её.

— Слепим! — горячо подтвердила Алёнка. — Только колечко моё у той осталось, что вчера была! Я ей сама его поносить дала, и вишь как! Пропала наша баба…

Лель тяжко вздохнул.

— Наверное, рядом валяется твоё колечко. В том месте, где баба снежная стояла. Весной найдётся…

— Мне сейчас надо! — надув губы, заявила девочка. — Оно ж мне от тятьки осталось, мама так говорит…

Деваться было некуда.

— Одевайся. Пойдём искать…

Как же не хотелось возвращаться в эту лютую стужу! Но обещание, данное сестре, нарушать было нельзя. Взявшись за руки, они пошли туда, уда указывала Алёнка. Но каковым же было удивление Леля, когда она привела его назад, прямиком к дому старой Анисьи!

— Вот! Вот здесь стояла — и нет!

Девочка показала то место, где, по её мнению, вчера они с другими ребятишками лепили снежную бабу, но там даже камушка не было. Видать, ошиблась сестрёнка…

— Напутала ты что-то, — потирая озябшие руки, произнёс Лель. — Нет тут ничего…

— А вот и не напутала! — та даже ножкой притопнула. — Видишь, Ванька шишку ещё обронил? А Борька сажу оставил…

И, действительно, все те вещи, о которых говорила Алёнка, были здесь — и сажа, и шишка, и бусины рябин пестрели в снегу как капельки крови… Но ведь если действительно была здесь снежная красавица — то и от неё бы следы остались.

Запутавшись в собственных мыслях, Лель в раздумьях взглянул в окно Анисьиного дома и встретился с ней взглядом. Холод обжог его сердце, но взгляда он не отвёл. Впрочем, как и Снегурушка. Но когда она медленно перевела его на Алёнку, Лель спохватился, будто опасность почуял. И схватив сопротивляющуюся сестру в охапку, потащил её ближе к своему дому, закрыв дверь на все засовы.

Тёмная, ледяная, бездушная… Волосы белы, а душа черна, словно ночь. А в глазищах ни жалости, ни света, хоть светлы да прозрачны они. А сердце… сердце…

Губы скривились в кривой усмешке. Кто она такая? И откуда здесь взялась? Сама не помнила. Но чувствовала, не такая она, как все, кого она встретила на пути своём. Смертные. Хрупкие и беззащитные. Единственное, что влекло её к ним, было то живое тепло, которого у неё самой даже сейчас, в этом странном ледяном теле не было. И оттого так нестерпимо хотелось его заполучить.

Она пыталась согреться, да всё было бесполезно. Крови не было в её жилах, но она о том, конечно, ещё не знала. Лишь догадывалась. И чувств тоже не было, а потому ледяное сердце было пустым. Как сундук без вещей — ненужная и бесполезная вещь.

Снегурушка пыталась вспомнить, что с ней произошло и как она оказалась здесь, в мире Яви, ведь смутные воспоминания о ином далёкими отголосками эха кружили в её голове роем бесчисленных снежинок. Она вспомнит, но позже. А пока ей стоило приспособиться, выжить и понять, для чего ей или кому-то ещё это понадобилось.

Старуха была слаба. Так просто было одурманить её, вложить в эту седую немощную голову ложные воспоминания. Да, это она могла изначально, и даже детское тело, в котором она оказалось, было полно неведомой ей силой. А потому она воспользовалась этим, как только смогла. Играть с жизнями смертных ей не запрещалось — это она тоже откуда-то знала. Но пока не до конца поняла, откуда ей брать жизненные силы.

Увы, даже ледяные големы были не вечны. Силы Яви разрушали всё то, что не принадлежало этому миру, пытаясь наполнить её такой вкусной живительной энергией, от которой голем рано или поздно разрывало. Навь же только способствовала этому, втягивая в себя то, что принадлежало ей. Вот и она, как создание временное, чувствовала, что конец её близок, если…

Снегурушка ещё не поняла, что должна сделать, чтобы продлить своё существование в этом мире. И вроде бы не было ничего, что должно её было тут удержать. Однако, для чего-то она была сюда послана.

Она попыталась найти себе занятие по душе, чтобы заново познать этот мир и понять — каково это — быть живым? Старуха не мешала ей и даже всячески потворствовала, а потому она выбрала прялку… Пряжа заструилась в её пальцах ровнёхонькой нитью, и тут Снегурушка поняла, что знает это занятие. И, более того, оно было ей по душе. Но голод оно не удовлетворяло.

Ей хотелось нечто иного. Когда смертная старуха, называя её своей дочерью, приближалась к ней непозволительно близко, Снегурушку посещало странное чувство… Она хотела вцепиться в эту жалкую морщинистую шею, в эту размякшую плоть, от которой несло потом и коровьей мочой. Ей нужно было сделать это, навязчивое чувство клокотало внутри, склоняя её к принятию решения. И всё же она не торопилась. А ну как ошибётся. Картина пока что была почти идеалистической, не стоило рушить её ради банального эксперимента.

Тем более что на роль жертвы более походил другой. Старуха обожала её, эта любовь даже не была навязанной — она давно жила в сердце старой Анисьи, и Снегурушка лишь дала сосуд, на который та могла выплеснуть все свои накопившееся за длинную по меркам людей чувства.

Со стариком же всё оказалось гораздо сложнее. Он не желал принимать то, что она пыталась ему навязать. Не хотел быть обманутым, хотя настрадавшиеся в своё время люди чаще выбирали жизнь в иллюзиях, нежели суровую реальность. Но этот был не из таких.

Однако и здесь ей почти ничего делать не пришлось. Анисья сама спустилась на мужа, едва он что-то сказал ей поперёк. Вот она сила слепой, безусловной любви, что все эти годы носила женщина в своём живом сердце, которое, казалось, должно было погибнуть вместе с её нерождённым ребёнком…

Странно, но это не только не убило её, но и поддерживало в ней искорку надежды, не давая умереть. Ведь, как оказалось, она всю жизнь ждала, что её чадо к ней вернётся. И вот, её мечта, наконец, сбылась…

Снегурушка усмехнулась. Сколько же мало нужно было человеку для счастья. И всё же это не могло не восхищать. Однако любое исполнение желания, как правило, требовало жертвы. И для Анисьи такой жертвой стал Тимофей — человек, что прожил с ней бок о бок всю её жизнь, всячески помогал и поддерживал и никак не заслуживал подобного итога.

Однако ей самой было плевать на чувства. Старуха сделала свой выбор, а, значит, её желание было оплачено. Это было так необъяснимо просто, что казалось для Снегурушку самим естеством.

Но когда в их дом явился он — мальчишка, что привёл старика, едва не окоченевшего в сугробе, обратно, что-то шевельнулось в мёртвом, неживом сердце девочки. Она ещё не понимала, что — но это чувство стало первым, которое она смогла прочувствовать в полной мере. Но названия ему она пока что не знала. Это насторожило Снегурушку. Она одновременно хотела и не хотела, чтобы его отзвук вновь откликнулся в её теле.

Странное, непонятное чувство словно наполнило её чем-то особенным. Нет, оно не подарило ей живую душу и вовсе не дало того человеческого тепла, что она ощущала, находясь рядом с людьми. Но оно сделало нечто большее.

Снегурушка почувствовала, как в сердце что-то кольнуло. Будто игла прошлась или гвоздь. Да только боль эта была настолько нестерпимой, что захотелось схватиться за сердце… Дурной мальчишка! Плохой… Он был достоин того, чтобы лишить его жизни.

Да, она сделает это. Решено. Вот только…

В избе запахло дымом — Лель подкинул дров, потирая замёрзшие руки. Его горевшие алым щёки ещё долго будут пылать, вон сколько дел с утра переделал. И дров наколол, и хвороста натаскал, и даже пару вёдер воды из колодца принёс.

Мать возилась на кухне, Алёнка же, как всегда, хвостиком ходила за ним. Девочка поморщилась от дыма, но не ушла. Капризничала, да была привыкшей. К тому же, боялась, что брат опять уйдёт, а он с ней обещал поиграть.

— Шла бы ты погуляла! — сказала ей добродушно мать, замешивая на столе тесто.

Но та лишь носом шмыгнула, противясь.

— Я с Лелем пойду! «На горку!» — упрямо сообщила она.

— Устал он, — попыталась образумить её Олеся. — Вишь, ели на ногах держится.

Но Алёнка вновь замотала головой. Тогда мать переключилась на молчавшего до того сына.

— Набаловал ты её. Прям как отец!

Лель поднял глаза на мать. У той уже слёзы в глазах стояли, как каждый раз, когда про Григория речь заходила.

— Мать, да ты чего! — пришлось ему с колен подниматься.

Подошёл обнял, а тут и Алёнка подлетела.

— Я ж как лучше хочу, — понуро ответил он. — Ежели не я, то кто вас защитит да побалует? Чай мужик как никак…

Олеся улыбнулась сквозь слёзы. Как же они были похожи! Курчавые тёмные волосы, жёсткие, точно прутья, да блестящие. Карие глаза с той искринкой, что не гаснет до глубокой старости. Курносые носы… Обе хороши! Лель уже подозревал, что у сестрёнки, как подрастёт, отбоя от женихов не будет. Да и к матери иные похаживали — кто так, кто замуж звал, да только она всё верность отцу хранила, и после смерти не предавала.

Сам же Лель был светлый да голубоглазый — он в отца пошёл. А оттого матери так горько и сладко было смотреть на него, на своего умного не по годам сына, что напоминал ей каждый раз о погибшем муже.

— Иди погуляй, сынок! — внезапно предложила Олеся. — Я тут сама. Алёнка дома засиделась, а ты хоть присмотришь за ней, непутёвой!

Говорила она это шутливо, да вздорная девчонка всё равно обижалась.

— Не смотреть, не смотреть! Гулять со мной! — топала она ножками в крохотных валенках, чем вызвала смех и матери, и брата. И хоть устал тот, да сам понимал, что зимние забавы не вечны. Надо и на горку сходить, а то с тех самых пор, как он в доме Тимофея да Анисьи побывал, не было ему на душе покоя. Да приятелей своих повидать надобно было, пока светло. Да и Алёнку выгулять лишний раз было не грех.

— Идём! — позвал он. — Одевайся давай.

Та с визгом бросилась к своей шубке, неумело её натягивая, да завязывая старый материн пуховый платок вокруг головы и шеи.

Весело ребятне было на горке! С визгом летели они кто на санях, а кто на железках, да всё было одно. Радость, веселье, смех и даже слёзы — куда ж без этого? Лель, раскрасневшись ещё пуще и даже вспотев от бесконечного движения, в сотый раз поднимался на крутой склон, чтобы, крепко прижав к себе сестру, лететь с ней на широких санях и визжать от радости и страха. В такие минуты он забывал, что является теперь главой семьи, и был просто мальчишкой, озорником да проказником. Хлопнувшись в сугроб, они тут же поднимались, освобождая дорогу другим.

Одежда давно отяжелела от налипшего снега, руки замёрзли, но им было не до того. Весёлая кутерьма увлекала и избавляла от совсем недетских забот, что кружили в голове звенящим роем.

И вот опять, горка, подъём, полёт, и…

Бух! Лель упал на бок, пытаясь как можно меньше травмировать сестру, но та за весельем не сразу поняла, что слетели они немного в сторону. Алёнка, легко поднявшись, отскочила, а Лель едва не уткнулся носом в чьи-то валенки, удивившись: отродясь он таких в их селе не видел. Белые, да разукрашенные чудными узорами, словно сама королева стояла перед ним, а не…

Он поднял голову, всматриваясь в лицо той, что даже не попыталась как-то помочь ему подняться. С гордым, даже каким-то отстранённым видом взирала на него сверху вниз, словно изучая его.

— А меня прокатишь на своих санях?

Снегурушка…

Лель тут же вскочил на ноги, не желая лежать вот так перед ней ничком. А их уже обступали деревенские дети, кто с любопытством, кто с насмешкой поглядывая на только что пришедшую нездешнюю девчонку.

— А ты кто такая? — спросил её кто-то из ребятни.

Но та не снизошла до ответа. Лель только сейчас разглядел её нарядны одеяния, голубую шубку, отделанную мехом, новенькую, без заплат — такие здесь никому и не снились даже. Откуда у бабки Анисьи такая взялась?

— Глухая что ль? — продолжали докапываться дети, предчувствуя новое развлечение. — Али немая?

И дружно засмеялись — все, как один. Так, что Лелю даже стало жаль эту ледяную девку…

— Отстаньте от неё, — хмуро пробурчал он. — Это дочка бабки Анисьи и дядьки Тимофея. Не в себе она.

Все разом замолчали. А потом принялись толковать все разом.

— А откуда у них дочь? — прищурившись, спросил конопатый Мишка.

— Мне отколь знать? — кмыкнул Лель. — У них и спросите!

— А как зовут?

— А где раньше была?

— А почему…

Их вопросы слились в бесконечный поток, но Снегурушка стояла всё так же отрешённо, словно происходящее к ней не имело никакого отношения. Лель же и вцепившаяся в его руку сестра, напуганная происходящим, порядком устали от невозможной суеты.

Так и не дождавшись ответа, местные девчонки начали смело подходить к новенькой, хватать её за руки, вертеть, пытаясь то ли рассмотреть получше, то ли закружить. Та будто бы подчинялась, но никак не реагировала. И тогда Лель решил прекратить это, устав наблюдать за происходящим.

— Пойдём! — схватил он свободной рукой, на второй так и весела Алёнка, не отходившая от брата и на шаг. — Домой пора…

Снегурушка подчинилась и тут, послушно ступая за ним к дому бабки Анисьи.

— Тили-тили-тесто! — донёсся в спину издевательский гомон сразу нескольких голосов, но Лель лишь сильнее сцепил зубы.

Из-за этой дурочки его теперь тоже дураком считать начнут! Но по-другому поступить он не мог.

Едва дойдя до дома Снегурушки, он легонько подтолкнул её по направлению к двери.

— Иди!

Но та осталась стоять, медленно переводя взгляд с него на Алёнку. И от этого её взгляда озноб прошёл по спине. А сестрица заплакала…

Не став дожидаться, Лель схватил сестру на руки вновь, как и в прошлый раз, бросился к своему дому, не оглядываясь.

— Мама…

Анисья качнулась на лавке, задремав сидя, но голос Снегурушки вытащил её из дрёмы.

— Что, дочка?

Старуха присмотрелась: девочка была бледна. С ней вообще творилось что-то неладное в последние дни, ела мало, почти не спала. И всё время в окно смотрела, будто чего-то ждала. Или кого-то.

Расспросы ни к чему не привели, и Анисья отстала. Знала, не всё в порядке было с её дочерью, да та молчуньей была — слова не вытянешь. А тем более если та говорить не хотела…

Девочка сегодня особенно была бледна, но не как в тот день, когда пришла только. Это была более человечья бледность, какая у иных детей бывает при хвори всякой. И Анисья заволновалась не на шутку. Она ужасно боялась вновь потерять свою только что обретённую дочь.

Поначалу она думала, что та с непривычки, да на улицу не выходит. Дел её никаких, упаси, Боже, Анисья не поручала — не для того её девочка на свет появилась, чтобы курей кормить да корову доить. Вона она какая была — княжна ли, или принцесса. Лицом бела, костью тонка. Благо, и одежонка на неё нашлась новенькая — старушка хранила её с тех незапамятных времён, как побывала на ярмарке, что раз в год приезжает в соседнее село. Последние деньги извела, купив детскую шубейка да валеночки белые, какие только господам были положены. И ведь некого тогда было даже нарядить, но Анисья как знала: придёт, вернётся её голубушка. А потому берегла эти вещи как зеницу ока. И вишь, пригодились.

Жалко ей было девоньку, кровинушку, а потому сказала она ей как-то выйти на улицу, с другими ребятишками поиграть. А можа подруг найдёт — развеселиться, разговориться. Снегурушка не спорила. Вещи взяла, примерила, и они ей как литые подошли — как по ней и шили!

Платьев же домашних, ситцевых, она нашила ей предостаточно, но те не делали её столь величавой да красивой. А шубка да валеночки будто сразу кричали в глаза: красавица, каких свет не видывал! И гордилась этим старая Анисья. Вот ещё бледных щёк морозец коснётся, да зарумянит их — совсем глаз будет не оторвать!

Ушла Снегурушка, не спросив куда, да вернулась вскоре. Лель её привёл, мальчишка соседский, да с тех пор совсем не своя она сделалась. Будто сглазил кто. Неужто обидел её этот вздорный мальчишка? Анчутку ему на голову!

Рассердилась Анисья, да разволновалась больше. Посмотрела она на свою дочку, а та будто таять начала. Руки совсем истончали, ноги мокрыми сделались, да и по лицу капли потекли.

— Снегурушка! — ахнула Анисья. — Да что же это делается?!

Та оставалось разительно спокойной, хотя с тем же удивлением и даже сомнением смотрела сейчас на свои «тающие» руки, пытаясь что-то понять.

— Я прилягу…

Её угасающий голос серпом прошёлся по сердцу. Анисья бросалась к ведру с водой, схватив его, плеснула в печку, туша пламя. Густой дым повалил в комнату, да ей было всё равно.

— Тимофей! — закричала она, выбежав на крыльцо. — Живо воды неси!

Откуда-то показался её муженёк в старой ушанке.

— Чавось раздета выскочила?! — принялся отчитывать он её. — Али давно не хворала?!

— Снегурушка тает! — закричала она дребезжащим голосом. — Воды неси!

— Чавой?! — не понял дед. — Как это — тает?

— Не надо, мама…

Анисья резко развернулась, узрев прямо за собой ледяную девочку. Она, босиком, раздевшись почти до гола, оставив из всей одежды на себе лишь мокрую простынь, медленно вышла на улицу и пошла прямиком по снегу.

Старики оба уставились на неё — зрелище было и жутким, и нездоровым, но Снегурушку это не волновало. Вода, что продолжала стекать с неё, застывала на крепком морозе, образую ледяные наросты, но та их попросту не замечала. Всё её лицо и тело уже было покрыто тонкой сеткой инея, однако Снегурушка даже не морщилась и сейчас особенно напоминала Тимофею мертвячку или нечисть.

— Я знаю лекарство, мама… — произнесла она, проходя мимо вконец растерявшейся Анисьи. — Ты же хочешь, чтобы я жила?

— Хочу, хочу! — та закивала седой головой. — Пошли домой, дочка! Тебе полежать надо бы…

Но та, одарив её холодным взглядом, направилась к Тимофею. Тот, не зная, как реагировать, остался стоять на месте, с ужасом и отвращением разглядывая ледяную «дочь».

— Да кто ты такая? — одними губами спросил старик, когда девочка подошла особенно близко.

Та не ответила, улыбнувшись.

А потом резко вонзила руку в его грудь, пробив и знатный, хоть и старенький, тулуп, и грудную клетку Тимофея. Тот только крякнуть успел, вытаращив на неё глаза, задыхаясь в предсмертной агонии.

— Я и сама не знаю… папа, — прошептала она в ответ, и с силой выдернула руку обратно, вытащив из дряхлой груди старика его ещё бьющееся, горячее сердце…

Анисья ахнула, упав прямо на снег, почти одновременно с телом своего мужа, не в силах понять происходящее. Силы оставили её, а в глазах всё поплыло.

— Тима, да как же та?! — воскликнула она, на четвереньках пытаясь добраться до тела старика, ещё не остывшего.

Снегурушка же, не обращая на неё внимания, несколько минут с интересом рассматривала остывающее сердце в её ладони. А после, облизав губы, вонзила в него свои зубы и жадностью принялась поедать с аппетитом хищницы.

Когда она закончила, то повернулась к старой Анисье, и та узрела её истинное лицо: монстр в теле маленькой ледяной девочки, с окровавленным ртом и простыней, с пальцев которой в снег также стекала кровь её мужа.

Анисья прижалась к мертвецу, чьи глаза, всё ещё открытые, смотрели в бездонное звёздное небо. Старушка боязливо пыталась закрыться от Снегурушки. Она тихонечко выла, поскуливая, и до конца не веря в происходящее.

Однако девочка, приобретя тот же вид, что и в их первую встречу, медленно опустилась перед ней на колени, встав ими прямо на окровавленный снег. И заглянула своими огромными голубыми глазами прямо в душу Анисьи.

— Нам пора, мама. Видишь, я выздоровела. Ты ведь этого хотела, правда?

Анисья мелко затрясла головой, соглашаясь.

— Идём, — Снегурушка поднялась и сразу же направилась к дому. — Папа умер. Пора готовиться к похоронам…

Колокол звонил тоскливо, одиноко, бередя и без того воспалённую душу. Церковь ломилась от народа. Все знали дядьку Тимофея, все уважали. И все пришли проститься, помянуть добрым словом.

Хороший он был человек, не гордый. Кому подсобить — всегда был рад, никогда не отказывал. Сирых защищал, убогих не обижал. Жаль старика, да видать время его пришло…

Тот лежал в гробу, весь укрытый саваном, точно живой, только бледный. Говорили, жена во дворе его нашла, а что с ним сталось — неведомо. Должно быть, сердце не выдержало. Анисья сама его и обмыла, сама и собрала. Лишь в гроб помогли мужики соседские уложить да до церкви на санях довезли.

Сама старушка держалась в церкви отрешённо, и в сторону гроба даже не смотрела. Глаза выплаканные, сухие, да воспалённые, смотрели куда-то вглубь себя. Не слушала они ни заупокойную литургию, ни людей, что подходили к ней, дабы выразить своё сочувствие. Присев на лавку, привалившись головой к деревянному кресту, в своих чёрных траурных одеяниях, оттенявших болезненную бледность лица, Анисья сама мало чем отличалась от покойницы. И только присутствие небольшой девочки, что всё время держала её за руку, ещё, казалось, поддерживало какие-то крохи в её угасающей вслед за мужем жизни.

Люди шептались, поглядывая на неё. Расспросы Анисьи ни к чему не привели, та будто онемела, потеряв мужа, и сейчас ей явно было не до того. Девочка же, как и старая бабка, укутанная во всё чёрное, была нелюдима и на вопросы старалась не отвечать. Оживилась лишь немного, когда в церковь, отряхая налипший снег с валенок, вошла Олеся с детьми.

Перекрестившись и подойдя к покойнику, она разрыдалась. Сама недавно мужа потеряла, а потому воспринимала чужую боль как свою собственную. Отдав дань уважения Тимофею, она, держа Алёнку за руку, отправилась к Анисье. Добрая женщина опустилась перед той на корточки, желая успокоить отстранённую старушку. И Снегурушке невольно пришлось подвинуться.

— Что с ним случилось? — обратился к девочке Лель, глядя будто бы свысока, а на самом деле пытаясь скрыть выступившие на глазах слёзы.

Та пожала плечами. Но взгляд не отвела. Да и с чего бы? Мальчик чувствовал, что в смерти Тимофея не всё чисто, да только как в том можно обвинять маленькую девочку, которая немногим была старше его сестрицы. И всё же он ждал ответа.

— Не ладили они в последнее время, — наконец, отозвалась Снегурушка.

И в глаза заглянула. А они у неё были такие огромные и чистые, что верить хотелось. Вот прямо и сразу. И Лель, чувствуя, как накатывает на него к ней симпатия, зажмурил свои. Ему аж дурно сделалось и захотелось освежиться, а потому он бросился на улицу.

Похороны проходили в хмуром молчании мужиков, да плаче женщин. А мороз был на улице такой, что можно было околеть самому. Многие не выдержали, разбредясь по домам и грозя вернуться на поминки. И всего-то у сырой могилы осталось человек десять. Однако и Лель, и Снегурушка оба были здесь. И если мальчик мёрз, переминаясь с ноги на ногу, чтобы отдать дань вежливости старику, то присутствие здесь этой странной девчонки совершенно не было ему понятно.

Он старался не смотреть на неё, но взгляд, будто завороженный, то и дело тянулся к ней. Казалось, мороз был Снегурушке нипочём. Она даже рукавиц не надела, и не дрожала, как прочие. Лишь стояла и равнодушно смотрела на то, как священник завершал ритуал. Люди, проходя вокруг гроба, прощались с покойником, целуя его в лоб. И в последний раз попросив у него за всё прощения, даровали своё. И вот крышка гроба была забита гвоздями.

А после мужики, взявшись за холсты, опустили его в свежую могилу, и как только каждый бросил на него ком промёрзшей земли, копальщики закопали его, установив сверху самодельный деревянный крест.

И после все те, кто остался, дружно отправились на поминальную трапезу.

Лель шёл среди прочих, продолжая наблюдать за Снегурушкой и всё более убеждаясь, что с ней явно что-то не так. Вот только понять он не мог, что именно. Но сердце чуяло беду. Нет, не последняя это смерть. Будут ещё. Отчего-то он отчётливо понял это.

В тесной избе бабки Анисьи уже были накрыты скромные столы, и молодые женщины суетились, чтобы поскорее накормить каждого, кто пришёл помянуть новопреставленного Тимофея. Лелю же кусок в горло не лез, он понятия не имел, как все эти люди могут хоть что-то есть, когда вот только что один из них был предан земле, похоронен.

Решив подождать мать и сестру снаружи, да и чтобы не мешаться под ногами и в без того тесном пространстве, мальчик выскользнул из дому. И вскоре опять-таки увидел её, словно она преследовала его. Да, Снегурушка жила здесь, и всё же отчего-то за поминальный стол тоже не пошла. Она стояла позади дома, во дворе, и смотрела себе под ноги, не шевелясь.

И тогда дёрнул чёрт Леля подойти ближе.

— Чего в дом не идёшь? — как можно более небрежно спросил он. — Али духа покойника боишься?

Девочка не отреагировала, продолжив своё странное занятие. Однако ответила ему.

— Я не голодна. Даже больше — я очень даже сыта.

И, повернувшись к нему, улыбнулась такой кровожадной улыбкой, что в пору было бежать.

Лель был не из трусливых, но в тот самый миг его сердце готово было в пятки провалиться. Он попятился, чертыхнулся, а после осенил себя крестным знаменем. И поспешил убраться прочь, подальше от беды.

Утро выдалось морозным, студёным, как та вода, что Лель поднял ведром из колодца, едва не расплескав. А хоть и крепок был, и силён, но выбила его из колеи смерть Тимофея. И, более того, девчонка, что будто в одночасье смогла занять место старика и в доме, и в сердце Анисьи.

Время шло, и отудобила бабка, в себя пришла. Долго слёзы по мужу лила, да не отправилась следом, теперь ещё боле внимания уделяя маленькой приживалке. А той что? Начала она немного к людям привыкать, не так дичится, но и тепла душевного от неё никто пока не видывал. Бывало, выйдет к детям, сядет в кружок, да просидит так, глаза протаращит. Ни в игры не играла, ни с подружками не водилась. Молча, одна, вечно в сторонке, но при людях. Да всё на него посматривала.

А он что? Ему за сестрой следить было надобно. Да и побаивался он её, если честно, хоть и стыдно в том ему было признаться. Не хотелось ему с ней водиться. А все его лишь и расспрашивали. Говорили, первый он про Снегурушку прознал, и, должно быть, знал, кто такая и откуда взялася.

Но деревня — хоть и большая, да всё ж одно. Все друг друга знали, и вскоре привыкли они к тому, что ни бабка Анисья, ни Лель, ни слова не говорили о том, что другим казалось тайной. И отстали — а как иначе? Своих проблем хватало. А это живёт девонька на белом свете, да мамку свою радует. Чем не благодать?

И только Лель один помнил, и тот первый день, как эту ледяную девку увидел у Анисьи дома. И взгляд её после похорон Тимофея. И вот уже несколько недель ходил он сам не свой, словно места себе не находил. А этой хоть бы что — и вида не подавала, что расстроена.

Можа со священником местным переговорить? Батюшка у них был радельный, вот только… Знал Лель, чувствовал — не поможет он. Не бес же в девчонку вселился? А ежели и бес, то одной святой водой тут не отделаться.

Вот и решил Лель пока о том совсем не думать, авось само отвяжется. Да и мамка хворать начала, подстыла. С жаром вон который день лежит. За неё боязно, да и Алёнка теперь целиком на его попечении оказалась.

Да всё ж гребтело внутри него это пагубное чувство, будто упускал он что-то важное. Тревога не отпускала, да на сердце будто глыбу льда положили.

— Братец! — Алёнка подбежала к нему так быстро, что тот не сразу из мыслей своих успел вынырнуть.

Растрёпанная, без платка, в расстёгнутой шубке и вся в слезах. Вот чуяло сердце мальчика — беда не приходит одна.

— Мамка не просыпается!

Бросив вёдра и схватив сестру за руку, Лель поспешил домой. Сердце стыло в груди, хотя снаружи всё горело. Одно лишь спасало его сейчас от того, чтобы окончательно обезумить — маленькая ладошка, дрожащая в его руке как осиновый лист на ветру.

Вбежав в избу, Лель почти сразу всё понял. Олеся лежала на лавке, неестественно выгнувшись. Он боялся к ней подойти, и всё э ему пришлось.

Холодная… И губы посинели. Он зажмурился так сильно, как только мог. Сначала тятька, а теперь вот мама… Тело прошиб озноб, но нельзя… нельзя! Алёнушка смотрит, ждёт. Если ещё и он сейчас чего учудит…

— Лель, Лелюшко… — тонюсенько позвала сестрица, дёргая его за рукав. — Ну что, разбудишь её?

Мальчик взглянул в полуприкрытые глаза матери, уже незрячие, застекленевшие. Нужно было решаться…

— Нет у нас больше мамки, — тихо произнёс он. — Померла она, Алён… Пошли соседей звать!

Алёнка вскрикнула и заплакала. А он прижал её к себе так крепко, словно в тот миг прозрел: нету него больше человека роднее. Одна сестрица и осталась.

Вечером все разбрелись, и Лель остался один. Только он да гроб матери, в котором та лежала словно живая. Алёнку забрали к себе дальние родственники. Его тоже звали, да не по-людски это было — оставлять ту, что подарила ему жизнь, здесь одну.

Жёлтая восковая свеча горела в изголовье рядом с томиком церковной книги. В окладах икон отражался её тусклый свет, и тени плясали на стенах, и стало совсем тоскливо, хоть вой.

Он пытался заплакать, но не мог. Всё сидел здесь и смотрел, вглядывался в лицо Олеси, уснувшей вечным сном, и старался думать лишь о том, что им с тятькой сейчас хорошо вдвоём, ведь душа её не иначе как с отцом воссоединилась. И спокойно так стало на душе, что он даже задремал. А проснулся глубокой ночью от лёгкого прикосновения холодной руки…

— Мама? — в пору было закричать, но он не смог, испугавшись и обрадовавшись одновременно.

Как же он хотел видеть свою мать живой! Да вот только покойникам вставать не полагалось…

… Олеся, ласково поглаживая сына по голове, растянула потрескавшиеся бледные губы в улыбке.

— Мальчик мой, прости, что ушла…

Голос матери казался неживым, да и сама она такой не выглядела. Лель скосил взгляд: гроб был пуст, и он понятия не имел, как та смогла выбраться из него столь тихо, что не разбудила.

— Не бойся меня! Я зла не причиню… — продолжила Олеся, продолжая поглаживать его по голове и плечам.

А Лель забыл, как дышать, принимая ласку холодных рук мёртвой матери. Он взгляд боялся от неё отвести и смотрел во все глаза как на чудо и на проклятие одновременно. А вдруг морок это всё? А вдруг нечистая промышляет?..

Но тут мать, присев, заглянула ему в самую душу, и в неживых глазах её отразился огонь свечи, что так же плакала горчим воском, словно кровью истекая.

— Сестру свою береги, Алёнушку, — попросила она хрипло, да с надрывом. — Глаз с неё не спускай, да смотри, чтобы к ней не подходила!

Мать боязливо завертела головой, точно что-то слыша неведомое другим ушам.

— К кому, мам? — Лель и сам уже едва дышал, почуяв страх покойницы.

Уж если мёртвые бояться, то что делать живым?

— К ней! — воскликнла мать и резко повернулась к окну, указав на него пальцем.

… Лель вскочил, как ошпаренный, но тут же остановился, ловя воздух открытым ртом. Как рыба на льду, ей богу! Схватился за грудь, отдышался…

Мать всё так же смирнёхонько лежала в гробу, не шевелясь. Свеча плясала, догорая, в своём затихающем танце. И всё бы ничего, пора было успокоиться, отойти от ужасающего сна. Но тут он заметил за окном чей-то силуэт.

И в тот самый миг свеча окончательно погасла.

Десять лет спустя

Сани летели с горки, весело падая на бок. А парни и девушки, кубарем скатываясь в снег, смеялись что дети — ух, весело да задорно! И неважно, что потом все руки да ноги будут в синяках. Под одёжой не видать, а до лета сойдёт. Да и не сойдёт — велика ли беда? До свадьбы, говорят, всё заживёт…

— Лель! — девичий визг доносился со всех сторон, а тот и рад был стараться. Хватал перевёрнутые санки да вновь на гору забирался. Прямо как в детстве, упрямо, настырно. И девчата гурьбой за ним. Да оно и понятно! Жених-то был завидный, вот кому достанется — той повезёт! А потому и потрудиться для того стоило исправно.

Но Лель покамест не определился. Да и определяться не собирался. Хозяйство на нём было да сестрица незамужняя. Вот выдаст её замуж — тогда и о себе думать будет. Но и той не нашлось ещё достойного жениха.

Хороша выросла Алёнка, да настолько, что жанихов-то разгонять порой приходилось. Тёмный волос да карие, как камыши на пруду, глаза, нос курносый. Ой, красавица! Вот они и повадились дом осаждать, пороги оббивать. А как накладка выйдет, так и схлестнуться не на жизнь, а на смерть! Лупсачат друг друга почём зря.

Выйдет Лель, разгонит петухов этих драчливых, а если не понимают, так ещё и водой обольёт. А Алёнка что? Смотрит в окно да смеётся, не думая, что беду творит. Ей ли с её красотой о беде думать!

С тех пор как мамки не стало, всё хозяйство и вовсе легло на плечи Леля. Да парень он был смышлёный, помощи не просил, до всего своей головой доходил, и был на хорошем счету у всей деревни, уважали его с ранних лет. А потому каждая тёщица зятьком его хотела своим видеть. А он и обидеть не хотел, да всё отшучивался — не созрел, мол, ещё орёл до орляток.

Но другим врать — это не себе. Хотя и себя обмануть тоже можно было. Правда, получалось плохо, а иной совсем за сердце брала такая тоска, хоть в пору было выть собакой на луну. А всё потому, что сердце его уже было не свободно…

«Прочь! Прочь!» — гнал он её из мыслей и тут же пускал снова. Что творилось с ним? Что становилось?

Вот и сейчас, словно на зов явилась — холодная, бледная, но красивая, словно снежная королева. Идёт, как царица, осанка прямая, глаза как омуты колодезные — затянет, и не вернёшься уже никогда. А волосы белые рассыпаны по плечам, словно снег.

И парни тут же замерли, приветствуя её, окликая ласково. Вон как по ней Клим с ума сходил. Да и Данила тоже. Вот только сердца у неё вовсе не было, нечем было любить. Это Лель ещё тогда, в детстве понял, а после… Чурался он её, сторонился. После того случая, как мать померла да сон ему дурной приснился — он всё ещё помнил его как наяву. Предупредила его мать, а как глаза открыл да к окну побежал, увидел он там её — Снегурушку. Стояла, смотрела, не произнеся ни слова. А после, развернувшись, так же молча ушла.

Лель так и не понял тогда, что ей было надо? Зачем приходила? Но в ту ночь он больше не спал. А в другие, уже после похорон, вскакивал, бывало, среди ночи весь в поту, да криком Алёнку пугал. Кошмары ему снились, и в них она — Снегурушка, смотрела на него синющими глазищами да кровь с пальцев облизывала. А после и это прошло…

Жизнь потихоньку налаживалось, горе забывалось, да время шло своим чередом. Год прошёл неспешно, но в следующую зиму в их небольшой деревне вновь горе случилось — девочку Липановых, Софью, мёртвой нашли. Да не просто замёрзла или потерялась. Поговаривали, сердце у неё было вырвано, да старухи любят сплетни распускать да без дела языком молоть!

Мало ли, что могло произойти. Зверь можа напал, али ещё что. Бойкая она была, Софья-то, да всё равно её это не спасло. Лишь одно настораживало Леля — не в ладах Софьюшка со Снегурошкой была. Та, как малехо освоилась, начала подруг себе искать, хоть каких. А Софья сразу её не возлюбила, всё шикала на Снегурушку, да прогонять пыталась. Не нравилась она ей, но как Софьи не стало — и с этой водиться начали. И не то, чтобы дружила она с кем крепко, да тайнами делилась, но стала в круг вхожа, считаться с ней стали.

Но повелось с тех пор — каждый год дети начали пропадать. Примерно в одно время — по одному за раз. И всех находили мёртвыми, растерзанными, со вскрытыми грудными клетками. И без сердца. И чего только местные не делали, и крестные ходы устраивали, и землю освящали, да только страшную традицию отметить не получалось. Сошлись на том, что нечистая сила так дань берёт. Ведь не мог же человек, в добром здравии и светлой памяти, с детишками такого совершить. Да и на кого было подумать?

Но Лель хмурился и каждый раз, как подходило злосчастное зимнее время, Алёнку старался возле себя держать, ведь кровинушка у него одна-одинёшенька осталась. А время это неизменно приближалось…

Но и за Снегурушкой он приглядывать старался. Сам не знал отчего, но тянуло его к ней. В детстве не понимал, а как старше стал, сам для себя открытие сделал — нравилась она ему, аж самого это бесило. Ведь знал, что-то с ней не так. Да ведь верно говорили, сердцу не прикажешь…

… Пришла, явилась, ни с кем не поздоровавшись, и стояла так, будто просто мимо проходила. Ну и славно. Лель тотчас отвернулся, всем своим видом делая вид, что увлечён разговором с Марфушей. А та и рада была стараться, подыгрывала.

И вдруг яростный крик остановил всё веселье. Кто-то приближался к ним, размахивая руками. «Матвей» — узнал Лель, наконец, того, кто нёс им явно дурную весть.

Добежав, парень остановился, сжав саднящую грудь руками. Отдышался, уперевшись ладонями в колени. А после произнёс притихшей толпе:

— Сеньку… Сенюшку убили! Сердце вырвали!

И горько зарыдал.

— Свадьбу… свадьбу мы играть по весне хотели! — Матвей, всё ещё жалостно всхлипывая, делился с другами своими неподдельным горем. — Вот уж и сватов собирал я, да только что теперь…

Лель закрыл глаза, малодушно выдохнув, испытывая при этом чувство стыда. «Значит, охотник забрал в этом году свою жертву. Значит, Алёнке ничего не грозит… Хотя бы год». Жалко ему было невесту Матвея, но это значило, что других тот неведомый «зверь» теперь не тронет.

Страшная весть лавиной понеслась по деревне. И ведь страшно было всем! Девчата плакали да охали, парни хмуро переглядывались. Одна Снегурушка стояла невозмутимая, как лёд на речке зимой, и даже в лице не изменилась. Холодная, отстранённая, чужая.

— Алёнка, — позвал он сестру, глаз, не отрывая от этой. — А ну марш домой! Да не выходи, пока не явлюся.

— Ишь какой! — возмутилась сестрица. — Раскомандовался…

А норов у девчонки был капризный, но Лель знал, что не ослушается. Вспыхнет, возразит, да сделает, как ей велено.

— И вы все по домам! — раздосадовано гаркнул Лель на девчат, что шумной стайкой собрались да галдели словно воробьи у кормушки.

Знал ведь, что они не виноваты. Да совесть грызла — одну не уберёг, как будто за всех он здесь был ответственен.

Притихли девушки, вытаращили на него глаза, но вид его был столь суров, что ослушаться не хотелось. И разбрелись они по избам, оплакивая погибшую подружку свою, да страха друг на дружку нагоняя. Лишь одна Снегурушка осталась стоять в сторонке, как будто её дело совсем не касалось.

— А ты что? Али оглохла? — нарочито грозно прикрикнул на неё Лель, но та, взглянув на него искоса, холодно произнесла.

— Ты мне не хозяин. Хочу, стою, хочу иду. С чего мне тебя слушаться?

Парни, не вмешиваясь, наблюдали за ними с интересом.

— Дело у нас мужское, сугубо личное, — Лель не хотел быть грубым, да приходилось. — Не для девичьих ушей. Иди домой, а то вишь чего у нас тут творится. Убьют тебя — Анисья не переживёт. Себя не бережёшь, хоть мамку пожалей…

— А ты? — столь же спокойно ответила белая красавица.

— Что — я? — не понял Лель.

— Переживёшь? Если моё сердце из груди вырвут…

И в глаза взглянула. Прямо как тогда, в детстве. И точно, как тогда мороз вновь прошиб его спину, вонзился в позвоночник, да ранил осколками… И больно стало, и сладко. И сам себя не понимал Лель, но вздорной девке уступать не собирался.

— Я же сказал, уходи! — рявкнул он так, что и дюжий бы мужик испугался.

А эта стоит, глаза свои голубые таращит, да злится. Что за дура упрямая?!

— А ежели не уйду — силой поволочёшь? — насмешка в её голосе была настолько явной, что Лель не сдержался.

Схватил её за руку, потянул на себя, да прямо в лицо крикнул:

— Если надо — и силой поволоку!

А потом глаза скосил на её пальцы, будто сам чёрт его дёрнул. Белые, почти прозрачные, они были так же холодны, каки всегда. Тонкие, гладкие — такими бы мужа ласкать, да целовать их потом нежно, боясь повредить. Да только почуял Лель — сила в них была сокрыта не дюжая. А под ногтями прозрачными, точно земля, кровь запеклась…

И в тот самый миг вновь их взгляды схлестнулись. Хотел было сказать чего, али спросить, да обернувшись на друзей своих, не стал. Промолчал, испугавшись… Чего?! Что за мысли роились в голове его? Неужто её, эту хрупкую, пусть и вредную, девицу в чём подозревал? Смешно же самому стало! Не зря мать всегда говорила, что фантазии у него хоть отбавляй. Вот и разыгралась, видать, нехило, разгулялась…

— Пусти! — прошептала она одними губами, и он повиновался. И, как только он отпустил, тут же спрятала свои руки в рукавицы, хоть знал Лель — не мёрзнет она. Сама точно из снега сделана, и душа её холоднее вьюги…

— Уходи, — повторил он хрипло. — Не твоего тут ума дело, девонька. А наше, мужское…

Та, напоследок одарив его таким острым взглядом, что словно часть души отсекла, развернулась, да и пошла прочь. Лель же, стремясь успокоить сердце беспокойное, попытался собраться и взять себя в руки.

— Что сказать хотел? — хмурясь, спросил Евсей. — Говори уже!

Лель обвёл всех мрачным, ничего хорошего не предвещавшим, взглядом.

— На охоту нам пора, братцы, — наконец, произнёс он. — А то зверь чудит, да мы всё терпим. Не пора ли наказать его?

— Я с тобой! — Матвей, сидящий сейчас прямо на земле, поднял на него пустой, воспалённый взгляд. — Сам помру, а за Еську отомщу!

— Дык, чуется мне, зверь-то не простой! — вставил своё словечко Демьян. — Как бы не сам нечистый…

— А хоть и нечистый, сколько терпеть-то будем? — громко возразил Лель. — Каждый год мы теряем то ребёнка, то девицу. Так и будем делать вид, что это просто несчастье? По мне так выловить тварь, да и положить конец этому! Иначе…

— Ты прав, брат, — поддержал его Евсей. — Только подготовиться бы надо. Ежели не простой тот зверь, как говоришь, так это к батюшке сходить нады, воды святой попросить да кольев заговорённых. А ну как из могилы эта тварь вылазит…

— Ну ты сейчас наговоришь! — хмыкнул Димка. — Сам себя напугаешь, и нам сна не будет! Сдаётся мне, это медведица-шатуниха или ещё кто…

— Медведица, говоришь? — горько хмыкнул Лель. — И что это у неё за прихоть такая — сердца вырывать?

— Твоя правда, — сдвинул шапку на лоб Димка. — Глупо всё это…

— Значит, нечистая… — заключил Матвей. — Так я её отмою!

И одновременно сжал руки в кулаки так, что было слышно, как они затрещали.

На том и порешили. И дружной толпой отправились к местному батюшке.

Отец Михаил был пьян в стельку. Он жил один, а потому в доме его, вопреки обязующему сану, царил вечный хаос, хотя не был он ни пьяницей, ни грязнулей. А потому парни, войдя в его избу, немало удивились, завидев такой бардак. И даже дверь пришлось придержать, дабы проветрить — казалось здесь всё перегаром провоняло.

Сам батюшка сидел за столом, подперев рукой полный подбородок, и тихонько поскуливал во сне. То ли храпел, то ли стонал, сразу и не разобрать. Свеча, что стояла перед ним в старом стакане, заменявшим подсвечник, давно прогорела, а воск успел застыть. Но лампада в углу перед иконами сияла как маленькое солнышко. Взглянув на неё, парни перекрестились, понуро уставившись на спящего человека, явно не зная, как поступить.

— Лель, чавой делать-то? — спросил Димка, пожав плечами.

В избе стало холодно и пришлось закрыть дверь. Дрова в печке давно прогорели, а подкинуть другие было, видать, некому.

— Эй, батюшка! — Лель потряс священнослужителя за плечо, но тот отреагировал не сразу, причмокивая во сне сальными губами.

Но тот был настойчив.

— Отец Михаил! — гаркнул на него Лель так громко, что тот, испугавшись, вскочил, да не удержался, упав со стула прямо на пол и замахав руками, будто защищаясь.

— Сгинь, нечистая! — завопил он, но опосля, заметив знакомые лица, закрутил головой. — ух, напужали вы меня, дураки! Чавой припёрлись? Не видите, занят я…

— Да видим, видим, — не стал любезничать Лель, помогая ему вернуться на стул, а после, пододвинув к себе другой, уселся рядом. — Поговорить бы надо…

Отец Михаил, сморщившись, поискал глазами кувшин с водой, плеснув себе её в залапанный стакан, давно не мытый. Выпил, прополоскав рот, а после произнёс.

— Не до вас мне, робятки, сегодня. Уж простите…

— А нам неколи, батюшка, ждать… — не сдавался Лель, и другие парни дружно его поддержали. — Не уйдём, пока помочь не пообещаешь…

Священник крякнул, икнув, становясь ещё более хмурым.

— И что же вам от меня нады? — спросил он недовольно.

— Да зверя того хотим изловить, что Сеньку убил…

Отец Михаил, что в тот момент опять стакан с водой ко рту поднёс, поперхнулся, прыснув на стол и громко закашлявшись. Лицо его стало красным, и парни совсем было подумали, что захлебнётся, но тут пронесло. Отступил кашель, а священник, сорванным голосом, тихо произнёс:

— Да вы с ума что ли все посходили?! Не лезьте в это дело, если жизнь дорога! Тут никак сам дьявол орудует, да куда вам с ним тягаться?! Да и мне тоже…

Он закрыл лицо руками, гулко застонав. Парни, не ожидая от всегда спокойного и доброжелательного батюшки энтаких выкрутасов, растерянно уставились на Леля.

— А что же? Так и будем терпеть это всё? — ярость наполняла Леля изнутри. Не любил он трусов, да и сам трусливым никогда не был. А ежели и боялся чего, так старался держать это в себе поглубже и на людях не выказывать. — Он наших девок убивает, а мы молчать должны! Не лучше ли собраться всей деревней да на него пойти?!

— Тише! Тише! — шикнул на него отец Михаил, несколько раз спешно перекрестившись. — Не буди лихо, пока тихо… Взял он дань свою, а теперь год спокойно жить будем…

А ведь Лель сам о том же недавно помышлял, как будто в зеркало глянул. И так стыдно ему сделалось, так горько. Матвей вон белый стоит, едва живой. Оно и понятно! Невесту потерять — не пятак обронить. А им хоть бы хны. На год затаиться! Сейчас…

— А ежели зверь тот по твою душу спустя год придёт, а, батюшка?! — спросил он священника, заглянув тому прямо в глаза — равно как в душу.

Священник вновь быстро закрестился.

— Ты что! Ты что! Не кликай беду! — зашептал он, не в силах и вскрикнуть. — Ты видел ту девку, на которую Зверь напал?

Лель отрицательно качнул головой.

— А я видел! — зашептал Михаил. — Там, в лесу, вся поляна кишками её обмотана, все ветки ближайших деревьев. Снег покраснел от крови, места живого нет… Одежда сорвана, а грудь вспорота. Глаза — и те выцарапаны, что лица не узнать…

Где-то в углу грузно осел Матвей, обхватив голову руками.

— Парни, проводите-ка его до дому, — распорядился Лель, видя, что вдовому жениху совсем плохо сделалось. — Нечего тут ему слушать.

Кто-то, помогая Матвею подняться, с уговорами вывел его из дому. И лишь когда дверь за ними закрылась, Лель сказал.

— Тем более изловить надо гадину. Дьявол, говоришь? Так вот мы тоже так с парнями решили. А это вроде как по твоей части. Обряд провести сможешь?

— Какой обряд?! — вновь заскулил священник, как побитая собака. — Бежать надо, тебе говорю! Ежели жить хотите. Он вернётся, всегда возвращается… Он всех нас убьёт!

Отца Михаила лихорадило знатно. Но Леля этим было не пронять.

— Дык надо опередить. Скажи, святой воды припасти сможешь? Кольев заговорённых, молитву, оберегающую…

— Могу, могу… — закивал священник. — Только сам не пойду, и не просите! Страшно мне, слабый я человек…

Лель поднялся из-за стола, разочарованно покачав головой. И это он смел проповеди в церкви читать да жизни учить?

— Мы завтра утром придём, — пообещал он священнику, который не чаял, когда незваные гости отсюда уберутся, и в то же время с опаской поглядывал то на окно, то на дверь. — Подумай, что ещё можно сделать…

— Подумаю, подумаю, — охотно закивал тот. — И ты, Лель, подумай хорошенько, во что ввязываешься…

Но тот, ничего не ответив, вышел прочь.

Лель знал, что нужно идти домой. Там сестра ждала, одна-одинёшенька, волновалась, наверное. Но в душе царил такой раздрай, что ноги его не слушались и сами вели туда, куда им было надобно. А тащили они его к обветшалому дому старой Анисьи, и, хоть убей, хотелось ему сейчас увидеть Снегурушку.

В чём-то он даже понимал отца Михаила, и от одной мысли, что с чёртом столкнуться придётся, внутри всё обжигало холодным огнём. Но чуяло его сердце, что не так страшен был тот чёрт, как его люди малевали. А, возможно, даже очень красив… Просто адски!

Да что же это такое! Опять он надумывал себе то, чего и быть не могло вовсе. Можа и чёрта никакого не было, а был зверь… волк или медведь… или… Нет! Всё же нечистой была эта история…

Сплюнув себе под ноги, шатаясь, словно пьяный, подошёл он к заветному крыльцу той, что была ему ненавистна и дорога одновременно. Лель так привык к этому двойственному чувству за все эти годы, что уже не мог их разделить. Да, он её ненавидел. Но желал всем своим естеством. И, кажется, даже любил…

Холодная… Она была сродни тем ледяным бабам, что дети лепили во дворах по приходу зимы. Порой смотрела так, будто сердце хотела заморозить, и оттого и в самом деле кровь стыла в жилах. С ума сводила своим ледяным пренебрежением. Да и он был хорош! Ни разу ей даже встретиться не предложил. Всё уверял сам себя, что не пара она ему. Да и помнил он ещё тот детский страх, что изъел тогда его душу, а сейчас представлялся лишь богатой игрой воображения. Что могла сделать маленькая хрупкая девчонка? Да ничего! А подросшая молодая девица?

Он засмеялся над собственными мыслями — во дурак! Совсем, видать, головой двинулся. Или отморозил… Шапку то он, осерчав, у батюшки Михаила оставил… И теперь уши трещали на морозе, да ему всё жарко казалось. Щёки горели, а сердце просто пылало от мысли о той, что как заноза сидела в нём, и уходить не собиралась.

Только вот откуда же взялось то противное, тянущее чувство опасности, что Лель то и дело ощущал рядом со Снегурушкой? Чутьё волком выло, когда он смотрел на неё, и словно душу из него потягивало тоненькой нитью. Заплутал он, совсем запутался. А ну как вывести её на откровенный разговор да толком расспросить?

Так он оправдывал свой приход к заветной дверце, да тут смелость-то его и оставила. Решил он вначале в окошко заглянуть, дабы случайно не напугать хозяек — а ну как спят? А он, значит, явится такой, гость незваный…

Снег захрустел под ногами, когда он по сугробу пробрался к окну, а после заглянул в него. Слабая лучина освещала скромную комнатку, да догорающие угли пульсировали в печке подобно сказочному сокровищу. Лель старался не шуметь, вглядываясь внутрь чужого жилища.

А после он увидел их…

Кровь бешено застучала в висках. Нет, лиц было не разобрать, но он понял, что Снегурушка, его Снегурушка, сейчас пребывает в объятиях другого мужчины!

Будто прилипнув к стеклу, Лель жадно ловил их движения, ласки, нескромные поцелуи… Ревность ножом вонзилась в грудь, что сейчас с таким трудом вздымалась. Да! Он дышал-то с трудом, наблюдая, как кто-то так бесцеремонно лапает эту бесстыдницу!

В какой-то миг его зрение стало настолько острым, что он узнал его, своего соперника! Клим! Это был он… Захотелось вломиться в избу, да набить тому морду! Избить так, чтобы впредь повадно не было, а её… Её…

И понял Лель, что не сможет он Снегурушке ничего сделать! Аж выругаться захотелось, да не получилось. Язык будто к нёбу прилип, да сухо во рту стало как при болезни. Тогда, в детстве не мог её и пальцем тронуть, и сейчас ничего не изменилось. Вот стерва!

Руки задрожали пуще прежнего, как узрел он, что Клим спустил с её белоснежных плеч тонкое платье, да припал к обнажённым грудям жадными поцелуями. Она же, глаза закатив от наслаждения, высоко задрала голову, не противясь этому, подставляя ему всю себя…

Не выдержал Лель, отвернулся, да чуть ли не бегом помчался домой, на ходу падая да коленки сбивая.

… А Снегурушка тем временем, вдоволь натешившись с Климом, чуть отстранила его холодными как лёд ладонями. Поцелуи её были же столь притворными, как и она сама. И таяла она не по нему, а по другому, что видеть её не желал. Убить бы его, Леля, вырвать сердце из горячей груди, да зачем ей тогда самой на свете жить останется? Да, любовь к нему всё равно однажды её погубит — Снегурочка в этом даже не сомневалась. Но хотела отсрочить тот миг как можно дольше…

Клим, находясь в любовной эйфории, не желал ей подчиняться, требуя продолжения. Грубо схватив и стоная от предвкушения, парень подтолкнул девушку на кровать, навалившись сверху, да стаскивая штаны.

— Моя девка, моя… — невнятно мычал он в предвкушении исполнения своей мечты.

А после, захрипев, замер и вытаращил на Снегурушку свои глаза, в которых всего секунду назад пылала похоть.

— Снегурушка… — прошептал он, испуская свой последний вздох. — Как же это…

Но та, получив что хотела, отшвырнула это ставшее бесполезным тело от себя, и тут же впилась зубами в тёплое сердце, наслаждаясь вкусом крови, что побежала по её подбородку, пачкая одежду да простыни.

Дрожь успокаивалась, а тело перестало таять, получив живительную силу от человеческого сердца.

— Вкусно, — хрипло прошептала Снегурушка, прикрыв от наслаждения глаза и носком ноги играясь с мертвецом, что отдал свою жизнь ради того, чтобы она ещё немного пожила.

Увы, одного сердца глупой деревенской девки Сеньки уже было недостаточно, чтобы отсрочить её конец. Ей нужно было больше…

… А на печке, забившись в самый дальний угол, дрожа всем своим хилым старческим телом, почти беззвучно рыдала Анисья, проклиная свою жизнь.

— Где ты был?!

Гнев и беспокойство сестрицы были оправданными, да неподдельными — волновалась она, в сотый раз, наверное, расплетая и заплетая густую длинную косу, тёмную, как ночь за окном.

А он не знал, что сказать. Не помнил дороги. Шёл себе, теряясь в тоске да отчаянии, да Снегурушку проклинал. Ведьма снежная! Всю душу наизнанку вытащила, всё сердце изъела, окаянная! Ненавидеть бы её, потаскуху гулящую, до конца своих дней, да не мог он. Не мог!

— Ты пьян?! — глаза Алёнки на лоб полезли.

Мотнул головой. Хотя и чувствовал себя так, как она говорила — пьяным да разбитым, а ещё больным. Худо ему было, ох, худо! Но не сестрице же это говорить…

— Не бережёшь ты себя! — с укором воскликнула она, напомнив ему мать — та тоже частенько это повторяла.

И в груди заныло ещё сильнее.

— Я тебе вон поесть приготовила. Да молока принесла…

— Пошто из дома выходила?! — рявкнул он так громко, как сам не ожидал.

Алёнушка даже отшатнулась, впервые завидя брата в таком состоянии.

— Дык, чегой мне в четырёх стенах-то сидеть? — пожала она плечами, сложив руки на груди. — Скучно да боязно… Вот я к тётке Серафиме и наведалась…

Лель, жалея, что погорячился да злость на сестре сорвал, согласно кивнул.

— Ты прости меня, сестра, — произнёс он, наконец. — Устал я шибко. Да всё это на плечах как гора — не сдвинуть…

Но сестрица поджала губы.

— Думаешь, я не знаю, где ты был? — спросила она, нахмурив красивые ровные брови. — К зазнобе свой таскался? К ведьме этой белобрысой!

Лель взглянул на неё так, будто огнём обжог.

— А тебе откель знать? — глухо спросил он.

— Знаю! — скривилась Алёнка. — Всё я знаю! Только и ты знай: решишь на ней жениться, вот к ней и уходи! Я эту ледышку в своём доме терпеть не намерена!

— Да с чего ты взяла-то, что я вообще жениться собираюсь? — удивился Лель. — Мне и с тобой хорошо, дома…

— Правда? — Алёнка аж расцвела, услышав это.

Ну, девчонка! Мала ещё да бестолкова. И сердится как ребёнок, и рассуждает так же.

— Конечно, — Лель, пододвинув к себе миску с похлёбкой и немного отвлекшись на сестру, начал есть.

А Алёнка, взвизгнув, бросилась ему на шею, обнимая и едва не разлив по столу содержимое миски.

— Ты знаешь, что мне Христина сказывала? Про эту твою… Снегурушку… Имя-то какое чуднОе, не нашинское…

— Она не моя! — Лель не смотрел сейчас на сестру, медленно пережёвывая кусок ржаного хлеба, что в горло не лез, а на сердце кошки скребли аж до крови.

— Не твоя! — охотно согласилась сестрица. — Так вот, Христина сказала, что спор у Сеньки с ней вышел. Якобы из-за Матвея. Посматривать он стал на неё косо, а про невесту забывать. Как поняла Сенька, что жаних-то вот-вот, да уйдёт, пошла она к этой Снегурушке. Да и предъявила всё, как есть…

Алёнка замолчала. А Лель, так и не дождавшись ответа, выспросил:

— А она что?

— Что? Я не знаю…

Пухлые губы его сестры надулись совсем по-детски, кровь прилила к щекам. И живая она такая сделалась да весёлая — не чета совсем Снегурушке, холодной да вечно белой. Хоть и была в том особая красота. Это было как сравнивать весну с зимою, у каждой свои прелести. Да только простому человеку весна понятней да милее. Будто жизнь в ней сама кроется да расцветает. А зимой — всё наоборот. Затаиться, замереть да сидеть, не высовываясь из избы своей.

— Чего глядишь так задумчиво? Али передумал?

Залюбовавшись на сестрёнку, Лель и не заметил, как умолк да в мыслях своих заблудился.

— Не передумал. И не передумаю. Так что там с Матвеем? Христина ещё что-то сказывала?

И щёки Алёнушки сделались совсем пунцовыми. Засмущалась девонька. Значит, было от чего.

— Говорят, похаживал он к ней, к Снегурушке-то… И не как все люди днём, а по ночам всё больше. Оттого и страдала Сенька, и в лес, говорят, пошла, лишь чтобы самой себя… ну…

Лель отложил ложку и недоверчиво посмотрел на сестру.

— Бабские сплетни! — грозно заключил он. — Убили её, или она сама у себя сердце вытащила?

— Убить-то убили, да только, получается, она и сама-то не очень жить хотела…

Лель хмыкнул, поражаясь людской фантазии.

— А те, получается, что в прошлые годы погибли, тоже по Матвею нашему страдали?

Алёнушка, умолкнув, уселась рядом, поджав губы и сложив руки на коленях.

— Нет, конечно, — наконец произнесла она. — Но думается мне, один и тот же Зверь их убивает. Вот только…

Она замолчала, глянув на брата, будто боясь, что он на смех её поднимет.

— Договаривай, — спокойно попросил её он. — Что сказать хотела?

— Сдаётся мне, Зверем тем кто-то… управляет… Колдовством ли, али ещё как…

Мурашки побежали по спине Леля. А ежели, правда? И сестра его была права. Мало ли, сколько скверны по земле ходит… И тут он вспомнил окровавленные пальцы Снегурушки, и его замутило.

— Что с тобой?! Побледнел как! — воскликнула Алёнка, всплеснув руками.

— Ничего, — тут же соврал тот. — Голова немножко закружилась, да и только…

…А что, если и впрямь она за всеми этими смертями стоит? Ведь начались они, когда она в их деревне появилась. И с тех пор каждый год кто-нибудь да погибал самым неестественным способом, лишаясь сердца. Для колдовства ведь физической силы не много надо. Тут иного рода умение требовалось…

— Клим! — вырвалось у него, а Алёнка тут же смекнула что-то.

— Что — Клим?

— Уйти мне надо… — Лель поднялся из-за стола, чувствуя такую усталость, что впору было с ног валиться. Но не проверить он не мог.

— Я с тобой пойду! — Алёнка порывисто бросилась к своей одежде, но Лель тут же её осадил.

— Нет! — и уже мягче добавил. — Дома оставайся. Запрись и никого не пускай… А я скоро вернусь.

А сам хлопнул дверью, и был таков.

Всё передумал Лель, всё в голове переворошил, да только всё равно в ней истина не укладывалась. Да и истина ли? Мало ли, что там девки болтают? Им бы лишь языком почесать. Да! Не такая она была, как все. Но разве грех это? За руку не пойман — не вор. А грехи-то другим приписывать без доказательства это каждый умел. Благо, на службе воскресной покаешься — и нет их. Иди, новые набирай.

Но не верил Лель раньше ни в чёрта, ни в бога. Молчал, чтобы мамку не обидеть. Да и зачем болтать? Вера, она у каждого своя. Кто-то верит в райские кущи. Кто-то в доброе слово да правое дело.

И не мог он просто доверять — проверять надобно было. А сейчас… Сейчас нужно своими глазами увидеть, убедиться. И хотел он, и боялся этого одновременно.

Уже протоптанная дорога в снегу вела его к дому старой Анисьи. Вот только, кажись, был здесь, да будто случилось это неделю назад. А тоска изъедала сердце как червь поганый, и сам знал, чего хотел. Только по-другому уже не мог.

Света в обветшалой избушке видно по-прежнему не было. И тишина стояла такая, что тронь — зазвенит, будто специально по нервам водила. И жутко было, да только с детства Лель привык себя перебарывать. А потому твёрдо он направился к тяжёлой дубовой двери, да постучав в неё прежде, открыл нараспашку.

В доме было прохладно, как и все последние годы — не любила Снегурушка жару, не велела мамке топить сильно даже зимой, наслаждаясь холодом. Но в причуды соседские Лель не лез, однако сейчас был иной случай.

— Там хто? — скрипучий голос Анисьи донёсся с печи слабым напевом.

— Это я, бабка Анисья! Сосед твой, Лель! — как можно бодрее сообщил он, по ходу осматриваясь и ища глазами Снегурушку.

— Почто явился? — сонно спросила старушка.

— Да дочку твою ищу. Дома ль она?

Анисья не ответила, то ли уснув, то ли не желая продолжать разговор.

Глаза привыкли к темноте, и Лель, пошарив, нашёл на столе свечку в стакашке. Зажёг, продолжая осматриваться.

Снегурушки не было. Может, на двор ушла или ещё куда, да только дождаться её он хотел. В глаза взглянуть, да про Клима расспросить, если осмелится… Ревность жгучей волной обожгла сердце. И противно так сделалось, хоть бегом отсюда беги. Но ведь не за тем он пришёл…

— Так и будешь сидеть тут, окаянный? — Анисья всхлипнула, поперхнувшись и закашлявшись. — Шёл бы ты, милок, от греха подальше…

— А что? И подождать нельзя? — Лель хотел потянуть время, а, можа, и разузнать чего. — Или жаних у Снегурушки имеется, ревновать начнёт?

Анисья вновь всхлипнула.

— Нету у ней никого! — слишком уж поспешно выдала она. — Но и тебе тут делать нечего. Уходи, говорю! А то…

Лель рассмеялся, не зло, даже искренне.

— А то что? Метлой драной меня из избы погонишь, а, бабка Анисья? — усмехнулся он. — Ты вона с печки слезть не могёшь, а угрожаешь. Нет уж, посижу, дождуся, зачем пришёл. А ты меня не гони! Я ж не вор какой-грабитель. Можа я свататься к Снегурушке пришёл?

И опять тишина. Будто не хотела старая Анисья про неё и слова говорить. Но Лель был настырным.

— Ты лучше скажи, бабка! Отколь она у тебя взялась? Не было у тебя дочки, да вот, сразу семилетнюю заимела. Не чудо ли?

Анисья молчала.

— А мне сдаётся, что чертовщина!

— Эй-ей! Побойся Бога! — запричитала старуха, поднимаясь и усаживаясь на печи, а опосля осенив себя крестным знаменем. — Тише! Тише, дурачина! Кто это на ночь чёрта поминает?

— Тогда расскажи! — весело предложил Лель, хотя на сердце кошки скребли. — Али тайна какая?

— Да не знаю я! — громко воскликнула Анисья, то и дело поглядывая на дверь. — Пришла и всё, сказала, жить у вас буду! А мне что? Я только рада была! Всё ж дочка, какая-никакая! А потом…

Она зажала рот рукой, а из глаз старухи потекли горькие слёзы.

— Бабка Анисья! — вот чего Лель не хотел, так довести старушку до слёз. — Ну, чавой ты, чей дело прошлое…

Она лишь мелко замотала головой, и только сейчас парень заметил, насколько худа и бледна стала Анисья. Понятно, что старики лучше с годами не становятся, да только эта и вовсе на труп живой походила. Краше в гроб кладут.

— Не могу сказать я тебе этого. Не могу предать дочку, Снегурушку…

Совестно сделалось Лелю. Мотнул он согласно головой.

— Не говори, не надо. Только не реви…

Старушка слегка успокоилась. А опосля взглянула на парня тёмными, будто проваленными глазами.

— Грех я взяла большой на душу. Грех смертельный. Мне одной за него и отвечать…

— Какой ещё грех? — насторожился Лель.

Но старуха лишь небрежно махнула рукой.

— Устала я, милый. Да всё о покое мечтаю. Но Господь никак надо мной не смилостивится, вот и живу, чьё-то место занимаю. Да всё покоя найти не могу…

— А Снегурушка? — сам понимал, что заладил. Да только этот вопрос сейчас волновал его больше всего.

Анисья, соединив узловатые пальцы, да опустив глаза, тихо произнесла.

— Держался бы ты от неё подальше… Не в обиду говорю. Но…

И дверь в тот момент распахнулась. И в избу вошла Снегурушка.

Зыркнув на Леля, она недовольно сморщилась. Но обратилась ни к нему, а к матери.

— А он что тут делает?

Анисья пробормотала что-то беззубым ртом, и тут же отвернулась, делая вид, что её тут и вовсе нет.

Лель же, поднявшись, и подойдя к ней почти что вплотную, тихо произнёс.

— Ну, здравствуй, Снегурушка! А я к тебе по делу…

Она прошла мимо, будто и не слыша его. Но парень был терпелив и от своего не привык отступаться. Не вышвырнет же она его, право дело, за дверь! На это силёнок точно не хватит.

Снегурушка разделась, повесив свою шубку в угол, оказавшись под ней в одной ночной рубахе. Сняла валенки с босых ног. И как ни в чём небывало взглянула на Леля, что, хоть и злился на девку непутёвую, да не мог не пожирать глазами её красоту, тело стройное, грудь упругую, проступавшие под тонкой тканью сорочки, да манившие так, что на пот прошибло.

— Говори! — грозно произнесла Снегурушка и словно ненароком по ключицам провела, плеч коснувшись, а после груди.

А Лель дар речи потерял от переполнявшего его желания. Вот вроде недавно видел её с другим, да убить обещался. А сейчас, обо всём забыв, готов был простить всё, лишь бы она прикоснуться к себе позволила.

— Язык проглотил? — поторопила она, выгнув тонкую бровь дугой. — Время позднее, да и честь знать пора…

Сглотнув слюну, Лель выразительно взглянул на Анисью, что так и лежала на печке, отвернувшись, будто не видела и не слышала ничего.

— А может… — начал он было, но Снегурушка грубо прервала его, закинув ногу на ногу.

И таких белых да стройных ног Лель не видел никогда в жизни. А та, будто специально дразня, принялась поигрывать босой ступнёй, не меняясь во взгляде.

— Не слышит она, — пояснила девушка, не сводя с парня взгляда. — И не видит. Старая стала, считанные деньки остались… говори, что хотел. Да разойдёмся…

А он не помнил, что хотел, ибо затмила его разум Снегурушка своей красотой, телом своим манящим. Так и продолжал стоять истуканом, пока она сама не поднялась, да, затушив свечу, подошла так близко, что сердце остановилось в груди.

В комнате сделалось темно, да ненадолго. Глаза привыкали, выхватывая из тьмы белое, словно подсвеченное какой-то ледяной аурой, тело желанной. Руки её ледяные легли ему на плечи, а глаза вонзились взглядом в самую душу, и даже темнота тому не была помехой.

— Говори… — прошептали мягкие губы, но сказать ему не дали, потянувшись к нему, воссоединившись.

Лель не сопротивлялся, умом понимая, что не дело творит, но душой и телом растворяясь в той, что желал всем своим естеством. И таких сладких губ девичьих он отродясь не пробовал…

— Снегурушка! — прошептал он, заплетаясь пальцами в её светлых волосах, а она, подставляя ему всю себя, не оставляла даже шанса сбежать.

Да и зачем бежать? Когда переполняет от счастья и скорой близости исполнения самого сокровенного желания. Ведь он мечтал об этом всеми ночами напролёт, да и днями, бывало, тоже. А тут она сама в руки ему далась, не желая отступать и жаждая продолжения. Как тут отказаться?

Снегурушка была холодна, и Леля сотрясала дрожь, но, отнюдь, не от холода. Когда она взяла его сильную руку, да положила на свою грудь, заставляя сжать её, парень застонал. А после она и вовсе стащила с себя рубаху, оставшись в чём мать родила, да отступила на шаг, давая ему себя разглядеть. И такого совершенного тела Лель мог поклясться чем угодно, он не видел никогда в жизни!

Теперь он сделал шаг ей на встречу, схватившись за мякоть чуть ниже спины, да сжал со всей силы, сжигаемый страстью. Снегурушка отозвалась стоном, да притянула его ещё ближе, словно приглашая закончить начатое и одновременно дразня. Как же он хотел обладать ей в этот момент, как желал!

Миг, и они оказались на постели девицы, и её ноги сами раздвинулись, предоставив его вниманию все её сокровенные девичьи прелести. И, лишившись последнего разума и зарычав, он бросился к ней, на ходу проникая в её лоно, да так страстно, что сам чёрт бы его сейчас не остановил, если бы захотел!

Их соитие, переполненное страстью, длилось недолго. Она закричала, отдаваясь безумству чувств, и он вторил ей следом. Обессиленные и абсолютно счастливые, они замолчали, тяжело дыша, и какое-то время просто лежали в постели, касаясь друг друга, но не разговаривая.

Осознание того, что Лель натворил, пришло чуть позже. И стыдно было перед старой Анисьей, что могла запросто всё это слышать несмотря на заверения своей дочери. И перед Снегурушкой, что посмел взять её вот так, без свадьбы да святого благословения. Даже если она сама была не против…

Но то, что он получил, было гораздо сильнее его. Нет, он ни капли не сожалел о содеянном. Напротив, был не прочь повторить, да только уже в более приличествующем для того месте. А ещё от души отлегло — девкой она была до него, а, значит, и с Климом у них ничего не было… Или ошибся?

— Снегурушка… — его голос сделался хриплым, сухим, да и пить хотелось как при горячке.

Та же, отпылав страстью, вновь сделалась холодной, точно лёд, да с этим можно было жить. А вот с тем, что перед этим она ложе разделила с другим.

И тут ревность вновь обуяла его, возвращая в прежнее состояние. Подскочил он к той, что минуту назад готов был в богини возвести, а сейчас грубо схватил за плечи и зашептал, едва с собой совладая:

— Что у тебя с Климом?! Отвечай!

Но та лишь натянуто улыбнулась, да произнесла тихо, ласково:

— Ничего. С чего это ты взял, Лелюшко?

— А с того! — закричал тот, уже не в силах сдержаться. — Видел я вас сегодня! В это самое окошко и видел!

Она обняла его порывисто, да в глаза голубые взглянула.

— И ничего-то ты не видел, милый. Показалось тебе, соколу моему ясному… Померещилось…

И почудилось Лелю, что стоит он на полянке весенней, да Снегурушку свою за руки держит. И так хорошо ему сталось, и понял он, что так было всегда…

На лицо налезла глупая улыбка, но Снегурушка, спешно оттолкнув его, приказала:

— А теперь уходи! Уходи, Лель! Что люди скажут? А сестра твоя?!

Он не хотел уходить, но и не повиноваться не мог. Схватил сюртук, да нацепил шапку, и вышел в ночь, переполненный самым настоящим счастьем.

А Снегурушка, обхватив себя руками, провела ими по мокрому, тающему телу, мучительно застонав. Любовь к Лелю делала её слабой, заставляя сердце плавиться, и если она сейчас не подкрепится, то…

Взгляд метнулся к тихо дремавшей на печи Анисье, а губы тронула едва заметная, но расчётливая улыбка.

— Прости, мама, — прошептала она вслух. — Настал и твой черёд…

— Где ты был?!

Алёнка едва ли не с кулаками на него набросилась, да только замерла посреди горницы, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками. Глаза горят как драгоценности, да только блеск тот злым казался да гневливым.

Лель не знал, что отвечать. Врать сестре он не хотел, но и правду сказать тоже не мог. И было открыл рот, чтобы придумать что-нибудь, да сестрица его опередила:

— Клима убили!

И зарыдала так горько, как будто мать во второй раз хоронила.

— Как убили?! — опешил Лель. — Кто?!

— Откель мне знать-то?! — навзрыд прокричала Алёнка. — Сердце вырвали, да и делов! Нет, Лелюшко! Уезжать нам отсюда надо! Погибнем мы тут, а я молодая, жить хочу! И тебя терять не намерена!

Лель, приходя в себя, прошёл в горницу, ничего не понимая и в бессилии опустив руки.

— Дык убил же он уже Сеньку?! Разве нет?! Почто ещё Клима-то…

Он не спрашивал, просто на эмоциях размышлял вслух, но сестрица всё на свой счёт принимала.

— Мамка его прибежала, говорит, нету, пропал… Парней созвала, они — в лес. А мы пока по избам ходили, спрашивали, можа кто его видел… Да тут парни вернулись вскоре, и его притащили, оледеневшего, с грудью распоротой, а там…

И заревела пуще прежнего.

— И ты видела, значит? — Лель подошёл к сестре, обняв её за плечи. А она вцепилась в его ладони, и прижалась так крепко, как только в детстве могла, лихорадя от страха.

— Видела, братец, видела! — запричитала она, и вытаращила на него глаза, красные от слёз. — Бледный, холодный, а в груди дыра! А глаза открыты, да мутные такие, что жуть! Бабы сказали, первый покойник — горе, второй — беда. Значит, и третьему быть! А коль глядит он так глазами своими слепыми, незрячими — значит, смотрит, кого бы с собой прихватить!

Лель погладил сестру по голове, успокаивая, как раньше всегда делал.

— Бабы много чего болтают, всего не переслушаешь, — мягко произнёс он, силясь улыбнуться. — А можа совпало так, а? Авось обойдётся…

Но Алёнка быстро замотала головой, сразу отметая все его предположения.

— Нет-нет-нет! Страшно мне, Лель! Места себе не нахожу… Да всё в голову лезет, что ты перед уходом своим сказал…

— А что я сказал? — нахмурился Лель, силясь вспомнить. Но в голове точно туман белый расходился, убивай — не скажет, что было, до того, как к Снегурушке он пришёл…

— Али не помнишь? — Алёнка зыркнула на него выразительно, словно укоряла в чём. А он продолжал стоять истуканом да глаза таращить. — Про Клима всё что-то бормотал. И я уж, грешным делом, подумала, не ты ли его… ну это… Снегурушку приревновал…

— Чего?!

Лель аж на ноги вскочил, не веря ушам своим.

— Ты что же, в убийцы меня записала, сестрица родная?! Ну спасибо! Дык, можа, по-твоему, и других я тоже убил?!

Кулаки сжимались и разжимались, а лицо исказила злая гримаса.

— Нет, Лелюшко, прости, прости меня, дуру! — Алёнка на шею ему бросилась, обнимая. — Никогда так не думала, братец! Да просто испужалась! Не за них — за тебя! А ну как люди прознают, да самосуд учинят…

— Вот верно, что дура! — покачал головой Лель, вновь одевая тулуп свой и шапку на голову примащивая. — Родного брата в таком обвинить!

— Куда ты?! — казалось, что вот-вот рухнет сестра к его ногам, и так видно еле держалась, но обида на её слова сейчас была сильнее, чем жалость.

— Пойду, взгляну на покойника… Можа что разузнаю…

— Не ходи! — взмолилась Алёнка, и правда ведь в ноги повалилась. — Не оставляй меня здесь одну!

— Я скоро, — пообещал он, однако сухо, без прежней ласки в голосе. — Запри за мной дверь и больше никому не открывай! Поняла?! И сама носа не показывай!

— Не ходи!..

Но он и слушать не стал. Дверь закрыл, да отправился к дому, где Клим жил. Вот глупая девка! Надо ведь такое про него наговорить! Как будто не знала его, да в первый раз видела…

От наслаждения, что он получил в объятиях Снегурушки, не осталось и следа. Лишь голодная тоска глодала сердце, да предчувствие новой беды. Откель оно взялось, Лель и сам не знал, но ноги сделались ватными, а в голове что-то вертелось да крутилось, отрывки, слова, одним словом, обрывки памяти, цельную картину которых он даже приблизительно восстановить не мог. Странное что-то творилось с его головой. То ли усталость сказывалась, то ли бесконечные нервы. Знал Лель одно лишь точно — в деревне орудовал Зверь, и одной жертвой ему уже было не обойтись.

В доме Клима полно было народу несмотря на поздний час. Бабы охали, друзья в сторонке мялись. Стянув шапку с головы, вошёл он в низкую дверь, поклонившись и с порога учуял запах покойника. Вроде вот недавно, говорят нашли, а мертвяком воняло — хоть прочь беги. Но, конечно, Лель сдержался. Подошёл к наспех сколоченному гробу да на друга взглянул. Да страх его прошиб, как ножом в сердце впился.

Как и говорила Алёнка, лежал тот с открытыми глазами, да смотрел перед собой так, словно чёрта самого увидел. Не сейчас — перед смертью, ибо пусты они были в этот миг, да остекленелы. Но ужас, навеки запечатлевшийся в них, пробирал до костей. И хотел бы Лель отвернуться, но заглянув в эти мёртвые, с нечеловеческой силой притягивающие к себе глаза, он уже не мог. Его словно затягивало в омут этой пустоты, отбирая его собственную жизнь так, что горло перекрывало. И даже безобразная рана на груди, да белые рёбра, торчащие из-под окровавленного савана, не были так убийственно впечатляющи, как то, что творилось сейчас по ту сторону глаз покойника.

В ушах зазвенело. Лелю почудилось, что он сейчас упадёт, да стыдно было так, что пришлось удержаться. Но телом он управлять не мог. Замер, хотя вокруг все ходили, плакали да причитали. Лишь он застыл, чувствуя, как замедляет ход сердце, немеют мышцы. И даже робкие отголоски того, что он мог ещё хоть рукой пошевелить, исчезли совсем.

«Помогите!» — попытался он произнести хотя бы одними губами, да не смог.

Гроб, стоявший перед ним, вдруг закачался, зашевелился. Покойник медленно, с хрустом ломая своё закоченевшее тело, сел в нём, а после столь же медленно повернул к Лелю голову. Кровь отлила от рук и ног, но Лель ничего не мог сейчас предпринять. А другие ослепли что ли?! Неужто не видят, что покойник-то — не чистый?!

И вдруг Клим улыбнулся. Нехорошей такой улыбкой, злой. Синие губы пошли трещинами, а в ранах тех показалась запекшаяся кровь. Наклонился он медленно к Лелю и, заглянув прямо в лицо, усмехнулся. А парню самому-то хоть уже в пору в гроб было ложиться.

Но Клим его не тронул. Молча протянул руку, показывая ему, что в ней зажато, потряс перед лицом, словно наслаждаясь его замешательством. А после, как ни в чём небывало, улёгся обратно. И, как и полагается покойнику, смирнёхонько замер. А Леля, наоборот, попустило.

В пору было бежать без оглядки, но смутная догадка коснулась его чела. Лель, оглядевшись и поняв, что на него никто не смотрит, осторожно просунул руку под саван, высвобождая окоченевшую ладонь Клима. Она оказалась зажатой — да так, что и ему было не под силу разжать.

Но того, как оказалось, и не требовалось. Из-под пальцев покойника, выбиваясь с двух сторон, виднелась белая прядь волос. И он даже знал, кому она принадлежала, и спутать ни с кем не мог.

Снегурушка… Сердце сжалось в болезненном спазме.

Он вышел прочь, даже не оглянувшись на Клима.

Как до дома бежал, Лель не помнил. Всё ему чудились, виделись отовсюду мертвяки ходящие, да смеющиеся так, что кровь в жилах стыла. Но хуже того, что в каждом из них он видел её — его Снегурушку, закоченевшую, мёртвую, с вырванным из белой изуродованной груди сердцем.

Страх подступал к горлу удушающей петлёй. И вроде знал он, что мертвяки обычно спокойно в земле сырой лежат, а по земле привычки ходить не имеют, но насмотрелся сегодня такого, что впору было в монахи податься. Да грехи свои отмаливать, коих, наверное, накопилось за его жизнь немерено. Иначе чем можно было объяснить снедавшее его безумие?

Но вот она дверь родная, заветная, а за неё сестрица заплаканная. Да пугать её не хотел, но и с собой совладать не мог. Страшно ему было как никогда в жизни до этого. А потому навалился он на запоры дверные, да все запер до упора. А после и стол к двери пододвинул. Опосля бросился к иконкам святым, да лампадку зажёг. Да молиться начал так, как никогда в жизни не молился, ибо не верил. А теперь поверил, потому кроме как на Бога, надеяться было не на кого.

Алёнка ожидаемо не спала, даже постель её не была разобрана. Она смотрела на Леля сейчас как не на брата, а словно чёрта лысого увидела. Напужал он её всё-таки, ой напужал!

Подождав, пока он успокоится да в себя немного придёт да с колен встанет, подсела она к нему поближе. Да руками себя обняв, тихо спросила:

— Что с тобой, Лелюшко? Был ты у Клима?

Тот кивнул, тяжко тряхнув головой.

— И… как?.. — не унималась любопытная.

Вспоминать не хотелось, не только рассказывать. А посему он молчал, уткнувшись взглядом в пустоту, что простиралась сейчас вглубь него самого.

— Приходил кто? — спросил Лель, сам не зная зачем. Или знал, да сам себе в том не хотел признаваться.

Голос, дрогнув, выдал его. Ноги дрожали от усталости, руки не слушались.

— Поспать тебе надо, — нахмурилась сестрица. — Отдохнуть. Бог сними, со всеми, Лелюшко. Ложись, братец. Утро вечера мудренее.

Ну точно, как мамка сейчас сказала. И сразу на душе так потеплело, да полегчало. Обнял он сестрицу, в волосы её носом уткнулся. Пахло от неё по-домашнему, по-простому да другого сейчас и не требовалось.

— Лягу, — легко согласился он. — Только ты дверь никому не открывай, кто бы не явился.

— Да кому в такую пору понадобиться? — удивилась Алёнка. — Скоро уж подниматься, петухи запоют. А мы ещё не ложились…

Спорить не хотелось. Лель, не раздеваясь, рухнул прямо в одежде на свою кровать, но уснул не сразу. Слышал сквозь дремоту, как сестрица возилась, готовясь ко сну, дров в печку подкинула. А после легла и вскоре засопела — намаялась за день девонька.

А к нему сон всё не шёл, хоть и устал он смертельно. Всё чудился-мерещился то шорох в углу, то тень за окном, как будто кто-то стоял там. Открывал глаза — никого. Закрывал, всё возвращалось. А под самое утро грохот по крыше раздался, будто кто ходил по ней. И скрежет такой, что когтями везли. И подумал он в тот миг — «Зверь за мной пришёл, вот и настал мой черёд». И в чёрную яму будто провалился.

А проснулся Лель ближе к обеду, когда честному человеку стыдно было ноги в постели тянуть. Скотина не кормлена, вода не принесёна, а он лежит себе-посапывает, бока отлёживает.

Дверь распахнулась и в горницу вместе с порывом морозного воздуха вошла Алёнка. Голова её была шалью пуховой обвязана, щёки раскраснелись, а прядки тёмных волос, выбившиеся из-под платка, завивались причудливыми пружинками. Два ведра с холодной колодезной водой звякнули об пол, немного расплескавших.

— Фух! — устало отёрла она лоб старенькой рукавицей, что снять не успела. — Ну и морозно сегодня! Как сам Карачун пожаловал!

Глядя на сестру, которой тяжёлые вёдра пришлось ворочать, сделалось ему стыдно.

— Алёнка! — воскликнул он, продирая сонные глаза. — Дык что же ты сама-то…

А та, хитро улыбнувшись, вдруг весело захихикала.

— Да мне парни помогли до избы их дотащить. А в избу я их сама не пустила. Сказала, не здоровится тебе. Нечего им тут делать!

— Какие ещё парни? — нахмурился Лель. Сам вчера с девицей забавлялся, но как подумал, что и на его сестрицу кто-то так же позариться может — бешенство взыграло. Пока не обвенчается — никому лапать её не позволит, любому башку открутит, а вместо неё кочан капустный наденет.

— Семён да Захар. Да ты не боись, я себе цену знаю. И в глаз дать могу, как ты учил! И в нос тоже…

Лель улыбнулся. События вчерашней ночи казались сейчас страшным сном, не более. Казалось, что происходило это когда-то давно, может быть, в другой жизни или даже во сне. А сейчас на небе светило яркое солнце, и об ужасах ночи вспоминать не хотелось. Да не так просто было их забыть.

Встав и разгладив помятую одежду, Лель умылся вежей водой и потянулся к своему сюртуку.

— Куда это ты опять? — улыбка сразу же сползла с лица его сестрицы.

— Да сходить кой куда надо, — уклончиво ответил он. — Спросить кой чего…

Алёнка, не в силах запретить ему это, прильнула спиной к дверному косяку.

— К ней, значит, пойдёшь?..

Вот откуда эти женщины знали всё наверняка, что знать им вовсе не полагалось?

— К ней, — не стал он отпираться. — К Снегурушке.

— Значит, решился… — с горечью в голосе произнесла сестрица.

А он не ответил. Перед глазами всё так же стояла вчерашняя сцена: рука мёртвого Клима перед глазами, с зажатой в ней светлой прядью волос.

В избе было холодно, как на улице. Разве что студёный ветер, разыгравшийся накануне, не пробирал до костей. Но на холод ей было всё равно. Теперь, когда Анисья была мертва, печку можно было и вовсе не топить. Зачем? Мёртвая плоть не требовала ни тепла, ни пищи. Лишь любви просила затаившаяся где-то внутри живая душа.

Она и сама не понимала, о ком сейчас думала — о ней, женщине, что всю недолгую жизнь Снегурушки, считала её своей дочерью. Или о себе, пришедшем в этот дом однажды, монстре, так и не вспомнившем ни о том, кто она, ни как здесь оказалась.

Небольшой гроб стоял посреди горницы, и в нём, обретя долгожданный покой, лежала Анисья. Белая, высохшая ещё при жизни, она унесла с собой все её тайны, и скоро похоронит их в сырой всепрощающей земле. Снегурушка омыла её, одев в чистую рубаху, собственноручно уложила в гроб, запасённый заранее и спрятанный до нужного времени на чердаке. Зажгла свечу у иконы и села рядом, не зная, что нужно делать дальше.

Когда дверь распахнулась, и на пороге показался Лель, девушка не удивилась. Она даже в лице не поменялась, лишь взглянула на него пустыми глазами, ожидая, что он на этот раз скажет. Парень же, вбежав в горницу, обомлел с порога, шапку стянул да трижды перекрестился, словно испужавшись. А после уже взглянул на Снегурушку так, словно спросить о чём-то хотел, да не посмел.

Так они молчали оба, какое-то время глядя только на покойницу, что была словно кукла восковая — спокойная да тихая. А после Лель всё же спросил.

— Что случилось с мамкой твоей, Снегурушка?

Та поджала бледные губы, но всё же ответила:

— Я не знаю. Давеча, как ты ушёл, и я спать улеглась. А поутру не смогла её добудиться. Полезла на печь, а она уж всё… Сижу вот, не знаю, что дальше мне делать.

И так она была спокойна, как будто не мать хоронить собиралась. Удивился Лель, да вспомнил, что не было в Снегурушке никогда того душевного тепла, той сердечной искры. Холодная, как глыба ледяная. Однако и вчерашнюю он её помнил, когда постель с ней делил…

Яркие воспоминания всколыхнули в нём страсть, которой не место было у гроба покойницы. Закрыл он глаза, чтобы унять свои собственные чувства да Снегурушка взяла его за руку, прижалась так порывисто, что в пору было опять в постель ложиться да ублажать желанную свою.

— Снегурушка, обожди, — прошептал он, пытаясь совладать с собой.

Но та, будто не слыша, продолжала искать его губы своими, а глаза так и тянулись взглядом к его глазам, и Лель будто утопал в этих светлых безднах кристального льда.

Миг — и сознание его поплыло, поддаваясь греховной страсти, которую вызывала в нём Снегурушка. Их поцелуи давно перешли грань невинных, и он сам не помнил, как приподнял её да опрокинул на кровать, задрав платье. А дальше…

Безумие словно стало его частью. Он и забыл, зачем пришёл и где находится. Желанная — вот всё, что он желал видеть сейчас перед собой, подминая под себя загребущими руками да не жалея уже ни о чём… В какой-то момент их страсть перешла все границы. Но что-то загремело и с грохотом свалилось. Лель вскочил, оставляя Снегурушку, словно водой его окатили — и узрел, что гроб с Анисьей лежит на полу перевёрнутый, похоронив под собой старушку.

Тут и отрезвление вернулось. А вместе с ним стыд. О чём они только думали, учудив в доме покойницы настоящее бесовское прелюбодеяние? Лель сам себя не узнавал, поддаваясь чарам Снегурушки. И пора бы с этим уже было что-то поделать…

Бросился он к перевёрнутому гробу, вернул его на лавку, на которой тот стоял. А теперь предстояло самое сложное — Анисью положить на место. Покойников он с роду не боялся, но после недавнего опасаться стал. А ну чего опять примерещится?! Однако мёртвая старушка одна здесь оставалась спокойной. Она была лёгкой, словно пушинка, высохшей и сморщенной, а потому Лель поднял её без труда и поспешил уложить в гроб. В нос вдарил запах старческого тела и разложения. Его замутило, но не бросать же дело на половине пути? Кое как устроив Анисью, подложив под голову подушку, на которой покоилась её голова, он протянул руку за слетевшим саваном. Тот был жёлтым от времени — должно быть, Анисья давно его берегла на смерть, и вот настал и его черёд.

Покрывая тело покойницы дрожащими руками, робко да неумело, Лель вдруг узрел что-то, что привлекло его внимание, моментально пробудив в голове подозрения. Край рубахи старухи отъехал в сторону, открывая часть её морщинистой груди, и…

Мурашки побежали по телу Леля! Он знал, что Снегурушка следит сейчас за каждым его движением, а потому старался не показать ей, что чем-то взволнован. Осторожно пальцами он отогнул ворот, чтобы убедиться в своей догадке. Грудная клетка Анисьи была безобразно вспорота и, должно быть, у неё, как и у остальных, не доставало в ней сердца…

Лель медленно поднял глаза на Снегурушку, потрясённый увиденным. Он понял всё в тот самый миг. А вернее вспомнил — и то, что забыл, видать, под действием её колдовства, и прядь волос в мёртвой руке Клима, и свои подозрения и предостережения Алёнки.

— Ты! — воскликнул он, указав на неё ещё более задрожавшей дланью. — Это ты их всех убила!

Лель и сам не узнал свой голос, словно он принадлежал не ему. Будто всё происходило во сне и к реальности не имело никакого отношения. Только вот Снегурушка, вскочив вдруг, набросилась на него, вцепившись в горло, а другой рукой уже потянулась к груди Леля, в которой билось горячее, неистовое, любящее её сердце…

Такой силищи он от неё точно не ожидал. Но, хоть и не было бы так, то не стал бы сейчас он сопротивляться — слишком больно было там, внутри. И с такой душевной болью ни одна физическая не смогла бы посоревноваться.

— Ну же, давай! — поторопил он её, стиснув зубы. — Убей меня!

Но Снегурушка, помешкав, не стала вырывать ему сердце. Вместо того со всей силы приложила его затылком о печь, а как Лель осел, лишившись чувств, взглянула на него в последний раз и, до боли закусив губу, как была, в одном платье да босиком выбежала в дверь и побежала прямиком к лесу. Отныне опасно ей было тут оставаться.

— Лелюшко! Лелюшко!

Сестрица, причитая, хлестала его по щекам. Ох, до чего же холодно было в избе! Неужели заснул, да вовремя дров не подкинул? Но едва тупая боль в затылке ворвалась в его сознание, Лель тут же вспомнил обо всё, что случилось накануне. Он взглянул, прищурившись на сестру, и глаза его резануло от света.

Свечи… Свечи горели повсюду. Гроб с Анисьей всё так же стоял посреди горницы, теперь уже многолюдной. Бабы в чёрных платках причитали да плакали, Алёнка же сидела рядом с ним и глазами, чёрными, огромными от страха, смотрела на него так, будто чёртом он был, а не братом.

— Лелюшко, жив… Жив, родненький! — начала причитать она на манер деревенских баб, да он оборвал её, с пола, на котором до сих пор сидел, привалившись к печи, поднимаясь.

— Довольно, Алёна! — Лель потёр ушибленный затылок, который казался ему сейчас чугунком железным. — Лучше скажи, где Снегурушка?

Сестрица поджала губы и обиженно на него посмотрела.

— Я чуть волосы на себе все не вырвала, когда тебя искала! — громко выпалила она, злясь от обиды. — А ты всё о ней спрашиваешь! Как будто до других нет дела!

— А ты уж меня схоронить успела? — спросил он, понимая, что сейчас только больше разозлит сестру, но не удержался.

— Да! Успела! — ещё пуще закричала она. — Коли такое в деревне делается! Вчера Клим, совсем недавно Сенька… Анисья вона, в гробу…

И разрыдалась так горько, словно ребёнком была. Тут уж и Лель не выдержал, обняв сестрицу, прижав к сердцу, да по голове погладил.

— Ну же, глупая! Вот он я, жив и почти что здоров! Но права ты была! Права. Дурак я был, что тебя не слушал! Узнал я, кто всех в деревне убивает… А то, что сам жив остался — так просто повезло.

Говорил, а сам душой кривил. Да не просто так напужать всех хотел — больно ему делалось от собственных слов. Эта нечисть под боком столько лет жила, да дела свои недобрые творила, а он, ослеплённый страстью, не ведал того или ведать не хотел. А она ведь его в постель затащить сумела. Ох, дурак-дураком! Да только одно его смущала — почему его она не убила? Почему дела свои тёмные столько лет воротила, а его словно пожалела, к сердцу прижала, да в любви призналась… Да что в нём такого особенного?!

— О чём ты? — тут же встрепенулась сестрица, не понимая значения его слов.

— О Снегурушке… — скрепя сердце, произнёс он шёпотом, чтобы никто больше слов его не услышал. — Она это… Она тот Зверь, о котором ты говорила…

Алёнка, взглянув на него так, будто вновь не узнала, вдруг нервно рассмеялась, но осеклась, обернувшись на покойницу в гробу.

— Эка, братец, тебя головой хорошо приложило, что несёшь такую чушь! Как она-то…

А после замолкла, закусив губу, видя, как смотрит на неё Лель…

— Неужто правда?!..

Тот не ответил, схватившись обеими руками за голову. Растрепал и без того лохматые светлые волосы, отвернулся. Стыдно было сестре в глаза смотреть, да сам был виноват. Раньше не разгадал, не понял. Обманула его белая ведьма, заворожила. Но чего на неё пенять — самому умнее быть полагалось! Чего же теперь на других валить…

— Лелюшко… — вкрадчивый голос Алёнки, всё осознавшей, выдернул его из тягостных раздумий. — А куда она подевалась? Боязно мне…

Лель повертел головой, пытаясь прийти в себя. Голова болела как с тяжкого похмелья, да только это не помогло. Шишка на затылке пульсировала, не унимаясь. Но пуще всего болела душа, которой и видно-то не было. Но от того её боль не умалялась ни на грош, а, вернее, чувствовалась ещё острее.

— Не боись, — сказал он сестре ласково, улыбнувшись так, словно в сердце нож торчал, а он делал вид, что всё в порядке. — Сейчас парней соберу, да батюшку Михаила. Она вернее всего в лес отправилась, куда ей ещё тут податься? А мы колья возьмём, да воды святой. Поймаем ведьму, чтоб неповадно было чужие жизни отнимать! Сердца из груди вырывать…

Его взгляд потянулся к мирно уснувшей вечным сном Анисье.

«Так вот что скрывала она всё это время. Вот какой грех с собой унести хотела», — догадался он, но как не пытался на неё разозлиться, ему это не удавалось. Всё ж досталось старухе больше всех — любила она Снегурушку как дочь свою да вот какую награду в конце концов получила. Однако ж, расскажи она этот страшный секрет своей дочери названной — сколько страшных смертей удалось бы избежать.

— Что, и её тоже Снегурушка убила? — изменившись в лице, спросила Алёнка. — Мамку свою?

Лель не ответил, направившись к двери.

— Пора мне, — сказал он, чувствуя, что и самого страх сковывает, но деваться было некуда. — Ты здесь, с бабами побудь, одна домой не ходи.

Алёнка кивнула, впервые в жизни соглашаясь с ним без пререкания.

— А я совет соберу, — стиснул зубы Лель, продолжив — самому до сих пор не верилось, что говорил он сейчас о той, чту желал всем телом да сердцем. — Ведьму изловить надобно…

И вышел в ночь, ни с кем не прощаясь. Тьма ударила в глаза после пусть и слабого света, снег захрустел под ногами. Мороз сковывал землю всё больше и больше, к ночи становясь только сердитей. Но он шёл, словно не замечая этого — шапка набекрень, тулуп не застёгнут. Варежек на руках нет — не мороза он боялся. А ту, что похитила у него его сердце, даже не вырвав, как у других, из груди. Ту, которую во что бы ни стало, он должен был убить, положа конец людским бедам.

Снегурушка смотрела на свои руки, что медленно, как и всё её тело, таяли даже в такой мороз. Деревья, покрытые оледеневшим снегом, точно саваном, едва похрустывали на ветру, отчего иным сделалось бы жутко, но ей было всё равно. Она не чувствовала ни боли, ни страха, лишь любовь к Лелю, что и тяготила её, медленно убивая. Но умирать Снегурушка не хотела. Она до сих пор так и не поняла, кто она такая, и откуда взялась в этом мире, однако знала, что нужно делать для продления своего существования. Она давно к этому привыкла.

Ещё тогда, в детстве, когда она впервые убила своего названного отца Тимофея на глазах женщины, любившей её словно родное дитя, коим она и притворялась всё это время, Анисьи, она узнала две вещи: чужая боль ей безразлична, но горячее человеческое сердце способно продлить ей жизнь. Поэтому, не задумываясь, Снегурушка и впредь выбирала второе — какое ей дело было до чужих жизней и страданий? Людской век был слишком короток, однако, она сама, поглощая часть их тела, могла жить вечно. Так зачем же нужно было церемониться с каждой смертной букашкой? Всё равно их жизни по большему счёту были лишь тяжким трудом и недолговечным мороком. Они должны были ещё быть ей благодарны за то избавление, что она им даровала.

Но люди всегда были так непонятливы и глупы.

Хотя и она оказалась не такой уж и умной, поддавшись чарам любви. Лель… Это он был источником всех её бед, но одновременно и тем, кто заставлял её чувствовать себя любимой и желанной. Совсем как человеческие девки — они только о том и мечтали, как о любви, и Снегурушка в этом их понимала. Ещё в детстве он произвёл на неё такое впечатление, что и она себя живой почувствовала. При первом же взгляде, брошенном в его сторону, до этого молчавшее в груди сердце ёкнуло и забилось. А тело начало таять, будто чуя её неестественное происхождение. Ни приёмная мать, ни отец, не пробуждали в ней того чувства и после. Хоть и знала она, что истинными родителями её были снег да зимняя стужа, и если б не безумное желание Анисьи иметь дитя… Да колечко, попавшее внутрь её тела с искренним подарком одной маленькой девочки, что вручила ей своё самое сокровенное сокровище, ставшее душой Снегурушки, стоять бы ей снежной бабой до скончания зимы или до первой оттепели.

Но вот душа, попавшая в ледяное тело, не могла смириться с тем, что тело то не живое… Оттого и была так холодна Снегурушка и противоречива. Но такой, видать, она и была задумана высшими силами.

Её искали вот уже несколько дней. Она видела мужиков из их деревни, вооружённых кольями осиновыми да вилами, и улыбалась издали. Не подходила. Держалась, но уже стало невмоготу. Те чувства, что она испытывала к Лелю, с каждым днём истончали её ещё больше. Снегурушка хотела есть, и единственной пищей для неё были сейчас человеческие сердца, всё больше и больше.

Мужики и парни держались вместе, редко расходясь, и всё же бывали моменты, когда они разделялись по двое-по трое. Она могла справится с каждым из них, но пока тело её было истощено, всех сразу бы она не осилила. А потому ей приходилось прятаться и сидеть тихо, выжидая момент. Охотники, вышедшие сегодня на охоту, не знали, что кто-то из них сам в этот день может стать жертвой. Это было просто делом времени.

Конечно, Лель тоже был здесь. Но теперь она не могла подойти к нему, а только издали наблюдать, любоваться. И следить, чтобы он не оказался поблизости, когда она решит напасть…

Первым ошибку совершил Костя — высокий, нескладный парень из их деревни, что сам себя порой боялся, и всё же пошёл с остальными охотиться на неё, белую ведьму, как они её прозвали. Он отстал от других, чтобы помочиться, и Снегурушке хватило секунды, чтобы оказаться рядом и приложить его головой о ближайшую берёзу. Его смерть была быстрой. Она вырвала его сердце из груди, не задумываясь, и тут же жадно припала к нему губами.

Парень грузно осел, так и не сообразив, что произошло. Снегурушка поспешила спрятаться, но вскоре Костю обнаружили, начался шум, что был ей только на руку. Мужики, переполошившись, разбрелись кто куда, осеняя себя крестным знаменем и читая вслух молитвы. Но они не действовали на Снегурушку, и в тот же вечер погибли ещё двое.

Однако Снегурушка уже не помнила об этом, перед сном вспоминая его глаза. Да, Лель видел её, и даже не раз, но почему-то смолчал об этом. Его губы дрожали, когда он смотрел на неё, словно пытаясь что-то сказать. Но каждый раз ему не хватало то ли смелости, то ли чего ещё. Снегурушка словно дразнила его, почти не прячась от его взгляда. И он мог много раз выдать её, но… продолжал молчать. И охотники на белую ведьму уходили ни с чем.

Но всё было напрасно. Снегурушка продолжала таять, не понимая причины этого. Съеденные сердца лишь на несколько часов избавляли её от этого, а потом всё становилось на свои места. И она поглубже зарывалась в снег, чувствуя, что тело уже ей не подчиняется и день за днём превращается в воду.

Лель не помнил, когда он в последний раз нормально спал, когда досыта ел. Вся его жизнь разделилась с момента «до» и момента «после» их последней встречи со Снегурушкой в деревне. Конечно, он и раньше подозревал, что не так проста его зазноба, но нарочно отмахивался, делая вид, что не замечает тех очевидных странностей, которыми та была полна. Он не просто не видел этого — он не хотел видеть, и за эту его глупость уже много людей поплатились своими жизнями, в смерти которых он винил и себя тоже.

Осознание того не давало ему покоя ни днём, ни ночью, чем паче, знал он, чувствовал, что до сих пор любит её, эту ледяную ведьму, монстра в человеческом обличии. На облавах, что они с мужиками из деревни устраивали чуть ли не ежедневно, он видел её силуэт, облик, да всё думал (или желал по-прежнему думать), что это морок, дымка, плод его разбушевавшегося воображения… Но следы на снегу, что уводили прочь от ещё не успевших остыть тел с вырванными из груди сердцами, говорили об обратном.

Лель и не знал, насколько сильна будет его слабость перед этой ведьмой. Он корил себя, но до сих пор вспоминал их недолгие поцелуи, да всего одну ночь, проведённую в объятиях друг друга. И страсть, несмотря на всё произошедшее, не желала отпускать его разум. Днём он хотел её убить, а ночью, ворочаясь в постели, мечтал о том, что Снегурушка вновь окажется в его объятиях, а всё прочее окажется просто дурным сном.

Но время шло, а люди умирали. И сколько бы они не охотились за ней, Снегурушке всё это время удавалось уйти. А похороны тех, кого она убила, проводили чуть ли не каждый день.

Сегодня они вновь вернулись ни с чем. Лель вошёл в избу, где его ждала сестрица, превратившаяся за эти дни в мрачную молчунью, из которой и слова нельзя было вытянуть. Но и Лель изменился, осунувшись, опустив бороду. Трагедия, сваливавшаяся как снег на голову всех, кто жил в деревне, оказалась для них настоящим испытанием. Но поначалу Алёнка как-то пыталась помочь вывести брата из такого состояния, однако тот замкнулся, виня во всём себя одного.

Он молча прошёл в горницу, сел за уже накрытый стол, на котором стояла кринка молока да краюха ржаного хлеба. Но к еде не притронулся, глядя куда-то вдаль, а по сути, вглубь себя, роясь в куче своих невесёлых мыслей. Алёнка подсела к нему, почувствовав, что с тем сегодня что-то не так. То есть стало ещё хуже, чем было прежде.

— Почему не ешь? — начала она издалека, пристально буравя его взглядом тёмных как ночь глаз. — Али не голоден?

Лель тряхнул головой, словно морок отгоняя, но не ответил. Но и сестра не отставала.

— Не молчи! И так который день ходишь, будто воды в рот набрал! Скажи хоть что-нибудь!

Лель резко поднялся из-за стола, нервно зашагав по комнате. А после бросился к своей одежде, принявшись одеваться.

— Куда?! — закричала Алёнка, почуяв неладное. — Продрог весь, валенки вон ещё не просохли! Не пущу!

И кинулась к двери, раскинув руки крестом, как будто это могло его остановить. Но не оттаскивать же её силой…

Лель слабо улыбнулся, совсем как в детстве, когда сестрица его выдумывала капризничать, а он вместо того, чтобы отшлёпать, пытался пронять её уговорами.

— Я сам должен убить её, Алёнка. Из-за меня это всё началось, на мне должно и закончится…

— Так ты в лес собрался?! Один?!

— Да, — не стал отрицать тот. — Меня она не тронет, и я смогу к ней подобраться…

— Не пущу! — Алёнка ударила ему в грудь кулаками, а после и вовсе начала молотить ими так, что иному сделалось бы больно.

Но Лель давно уже перестал что-либо чувствовать. Он смертельно устал от эмоций, и от всего, что ему мешало на пути…

Схватив сестру за запястья, он с силой сжал их, уводя её вглубь горницы, пока не довёл до ближайшей лавки да силой не усадил на неё.

— Глупая! — рявкнул он на сестрицу так, что та вмиг смолкла. Лишь глаза наполнились слезами, и нос распух, потому как она пыталась их сдержать. — Ты не понимаешь?! У меня нет иного выхода! Я должен остановить Снегурушку!

— Лель… — прошептала Алёнка, всхлипнув. — Она убьёт тебя, прошу, не надо…

Но у него больше не осталось сил на оправдания и объяснения. Он отпустил сестру и молча развернувшись, вышел прочь. А после ещё долго чувствовал её взгляд на своей спине, и тупая тоска в тот миг заполняла его сердце холодной стужей. Чуял он, что-то случится, что-то обязательно произойдёт. Но к смерти уже давно был готов. Всё равно, что это за жизнь такая — без его Снегурушки? А что за жизнь — с ней?

Слишком много вопросов роем ядовитых пчёл роилось в голове. А ноги сами вели его в лес, на старое деревенское кладбище, словно знали, куда идти, где теперь он наравне со всеми жителями деревни был частым гостем. И много свежих бугорков чернели среди белых сугробов, ещё не успевшие покрыться свежим снегом. В пору было просить прощения у каждого, но Лель не мог. Он молча ходил от могилы к могиле, всё сильнее ощущая тот груз вины, что лежал на его плечах. А здесь, в полной тишине, тоска одолевала его ещё сильнее.

Её приближение он почувствовал сразу, даже не оборачиваясь. Душа возликовала, а сердце замерло в предвкушении… чего?! Он и сам ненавидел себя в этот момент. Страшно не было и оборачиваться он не спешил. Дождался, когда она подойдёт ближе. Закрыл глаза, когда ледяные руки, со спины обняв его, легли на грудь.

А после…

Он не выдержал, обернулся. Уста сами припали к той, которую полюбил несмотря на всё, что она натворила. Да, он должен был её убить, но сначала, хотя бы в последний раз, Лель хотел заглянуть в её глаза, почувствовать вкус нежных губ, коснуться белых плеч. Обнять так крепко, как только мог.

Она охотно ответила на его поцелуй да ласки, а после отстранилась, давая себя разглядеть. Всё такая же белая, она стала почти прозрачной, точно сосулька. Давно изорванное платье, в котором она тогда бежала из дому, лохмотьями болталось на её тонком теле, кой где обнажая плечи и грудь. Босыми ступнями она ступала прямо по снегу, но то, что ей было абсолютно всё равно на холод, было понятно и невооружённым взглядом.

— Ты пришёл… — прошептала она, лоснясь к нему, как кошка, и Лель не в силах был её ни оттолкнуть, ни отвергнуть. — Милый мой, желанный мой…

Он сглотнул, силясь хоть что-то предоставить своему разуму, что оправдало бы его сейчас. Но кроме порочной любви в голову ничего не шло. Что-то изменилось в ней заметно, но незримо. Да Лель всё в толк не мог взять, что. Словно теплее стала, но, может быть, ему это только лишь казалось. Как же приятно было обнимать её здесь, в лесу, среди старых могил и свежих захоронений. Он и сам не понимал, отчего вдруг такие мысли в голове возникли, но откровенно наслаждался ими и близким присутствием рядом желанной Снегурушки.

— Как же я хотела тебя увидеть…

Они опустились в снег, прямо посреди двух могил. Лель навис над ней сверху, жадно целуя. А она охотно отвечала, раскрываясь перед ним вся, подставляя себя ему доверчиво, приоткрывая рот для глубоких поцелуев, раздвигая ноги и тем самым приглашая его действовать ещё смелее.

Кровь ударила в голову, желание пересилило разум. Он уже не жалел — ни безвинно погубленных друзей, ни подруг, с которыми вместе рос. Для него сейчас существовала она одна — Снегурушка, ледяная ведьма, любимая женщина…

Как же он по ней скучал! Как скучал! И она, видать, тоже, раз не побоялась выйти, не убежала, не попыталась напасть…

— Убей меня… — прошептал он тихо, когда порыв любовной страсти ещё не остыл, но уже шёл на убыль.

— Что? — встрепенулась та, в мгновение ока напрягшись. — Что ты сказал?

— Убей меня! — рыкнул на Снегурушку Лель, едва ли не умоляя.

— Зачем мне это? — она не желала даже отдаляться от него, не то, что выполнять его безумную просьбу.

— Тогда я! — в руке его блеснул невесть откуда взявшийся нож, который он, более не раздумывая ни секунды, вонзил в грудь Снегурушки.

Та зашипела, закричала от боли, откатилась от него и взглянула так, что понятно стало: не простит. Ни за что на свете, никогда, и…

— Прости меня! — жалобно завопил тот, падая перед ней на колени. — Я больше жизни люблю тебя, но всё это неправильно! Ты не должна была убивать! И тогда…

Он не договорил, схватившись за голову и уткнувшись лицом в снег. Горькие слёзы душили его, и он не смел поднять глаз на ту, что так сильно любил. И предал ради общего человеческого блага.

Ни слова не произнесла Снегурушка. Лишь ветер подул ледяной, да так закружил, что сорвал с него шапку, в сугроб опрокинул. Опомнился Лель, вскочил на ноги, да было поздно. Лишь кинжал его валялся неподалёку — тот самый, что вонзил он в сердце возлюбленной. И ни капли крови на нём не было… Самой же Снегурушки и след простыл.

Обезумел тогда парень, да подобравшись, чуя беду неминуемую, бросился он назад, в деревню. Да как, дурень, не понял, что такую, как она, ножом не погубить! Дурная голова, мозги набекрень! Куда она пошла? Один чёрт знает. А ежели мстить начнёт… Тогда точно головы ему не сносить! Сам себе не простит, сам себя накажет!

Лель не помнил, как домой вернулся. Бежал так, что пота три ручья сошло, а можа и больше. Да только, дверь распахнув, да в горницу вбежав, узрел он страшную картину: Снегурушка, одной рукой прижав Алёнку к стене, другой со всей силы вонзила свою руку, точно копьё, ей в грудь, и вырвала молодое, ещё бьющееся в бледной, почти прозрачной руке, сердце…

Испуганный, растерянный взгляд Алёнки через миг погас. Снегурушка же, победоносно повернувшись к нему, демонстративно припала губами к живому сердцу и облизала кровь, что закапала на пол крупными сочными каплями.

Закричав, Лель повалился, словно в чёрный погреб. И ужас, что он только что узрел своими собственными глазами — и смерть младшей сестрицы, которую с детства холили и лелеял, оберегал как родной отец; и то, кто и как это сделал… Он кричал и кричал, в эту самую минуту мечтая только о смерти. Но единственная, кто могла подарить ему эту смерть, усмехнувшись, прошла мимо, унося с собой свою драгоценную пищу. И лишь у самого порога, обернувшись, она прошептала:

— А это тебе за то, что убить меня пытался. Я любила тебя, Лель. Но теперь я вижу, что напрасно надеялась… Так живи же с этим, любимый мой! А я ухожу, и знай: отныне мы больше не свидимся. Прощай, желанный!

И свет погас в глазах Леля, даруя ему блаженный покой.

Пропала с той ночи Снегурушка, и никто её опосля не видел. Мужики первое время продолжали ходить с облавою, да только возвращались опять ни с чем. Да хорошо, что сами погибать перестали, на том и успокоились. Алёнка, младшая сестрица Леля, стала последней жертвой кровавой ледяной ведьмы, вырывающей сердца из груди людей. Словно её смерть всё и решила. Успокоился деревенский люд, да в привычный ритм жизни вошёл, а к весне и вовсе позабыли, что там да как оно было.

В посевную ни до бесовских страстей, дел полным-полно, да и память людская была короткой. Снег, на который пролилась невинная кровушка, скоро сошёл, и на тех местах выросла зелёная трава, да цветы полевые, что глаз радовали. Вспоминать дурное никто не любил, а потому все делали вид, что можа ничего и не было. А, если и было, то давно прошло…

Отец Михаил служил службы, на которых поминали души безвременно усопших, на том всё и закончилось. Однако Лелю от того легче не было.

Говорят, после той ночи, как в дом его пробралась ведьма ледяная, да сестру его загубила, стал он совсем сам не свой, умишком тронулся. Поутру, как нашли его рядом с телом бездыханной Алёнки, был он весь седым, словно не двадцати лет отроду, а за все семьдесят — посерел, постарел, ссутулился. Одним словом, будто жизнь из него ушла, а вместе с ней и разум. Стал он нелюдим, неразговорчив, да всё чаще в лес начал уходить, хозяйство совершенно забросив. Говорили, брал с собой он верёвку да колья, уходя рано утром, а возвращался поздно ночью, когда ни одна живая душа уже носа за дверь не показывала. А чего он там делал, кого искал — никому ведомо не было.

Иные болтали, что ищет он Снегурушку, чтобы за сестрицу отмстить. Другие утверждали, что грехи он свои ходил замаливать, потому как тяготели они его. Третьи шептались, что спутался он с этой девкой, что пол деревни погубила, да на свиданья с ней бегал. Но вслух никто ничего не говорил, потому как знали, что будить лихо — себе дороже.

И жизнь вроде шла своим чередом, возвращаясь на круги своя.

Но как-то по осени, когда зелёные листья ещё только начали желтеть, а урожай ещё не весь был собран, произошло событие, вновь всколыхнувшее простой и спокойный уклад деревенской жизни…

…Лель, уйдя поутру в лес и долго слоняясь среди белёсых стволов берёз, молчаливо стоявших в густой дымке предрассветного тумана, вновь искал её. И сам не знал, зачем нужна ему эта ведьма, особенно после того, что она напоследок натворила. Ведь не Алёнке она сердце вырвала — ему, убив сестрицу на глазах брата. И ненавидел он её так, как иные врагов своих ненавидеть не могут. Но и любил так, как иные матери чад своих любить не смеют. И любовь эта была нездоровой, больной, а потому он истинно намеревался искоренить её, вырвать с корнем, ведь больнее ему бы уже не стало. Нужно было убить её ещё раньше, но тогда он не знал способа. Сейчас, поняв, как это можно сделать, он вот уже несколько месяцев жил лишь одной мечтой — поймать ведьму, привязать к дереву, да иссушить, не давая ей крови сердец людских. А потом он убил бы и себя, ибо жизнь без неё была подобна бесконечной пытке.

Он мечтал, что они умрут вместе, в один день, и на том эта печальная история была бы точно окончена.

Но в то утро Лель услышал нечто иное, чем желанный голос ненавистной Снегурушки. Детский плачь, тоненький, да звонкий, отдавался эхом в осеннем лесу, призывая его прийти на помощь. Заметавшись средь кустов и деревьев, наконец, нашёл он дитятко, что лежало прямо на желтеющей траве, и, сотрясая ручками и ножками, непрерывно плакало. А вокруг растекалось большое пятно талой воды, будто из ведра кто плеснул, и девочка — а это была именно она, лежала как раз по центру этой лужи, что медленно утекала, просачиваясь в землю.

А рядом колечко лежало, детское, махонькое — такое у Алёнки в детстве было, подарок отца, который она так и не уберегла.

Убрав колечко в карман, взял Лель на руки малышку, и дитятка тут же и успокоилась. Взглянула глазами на Леля, да тот так и ахнул — такие голубые глаза он только у Снегурушки и видал, а это могло значить лишь одно…

Стряхнув с плеч зипун добротный, завернул он в него дитя, да прижал к себе покрепче. Малышка завозилась было, да быстро успокоилась, пригревшись. Ещё раз осмотрев это место, почти ушедшее в землю пятно воды — всё, что осталось от Снегурушки, он почувствовал, будто гора с плеч свалилась. Он ожил, почуяв облегчение впервые за все эти месяцы поиска и отчаяния. И, улыбнувшись маленькой, он тихо произнёс:

— Пора нам, доченька, возвращаться домой.

И, бережно прижимая ребёнка к себе, направился в родную деревню.