Во второе военное лето мне исполнилось пять лет. Мать определила, что я уже большой, должен управляться за хозяина, и велела доглядывать за грядкой моркови.

На первых порах я справлял свои обязанности ретиво: щедро поливал по вечерам хилые ростки теплой прудовой водой, подправлял грядку и, как гусь, не подряд, но старательно, выщипывал дурную траву. Однако морковка росла медленно. Пыл мой и ретивость мало-помалу угасли. Грядку как-то незаметно и со всех сторон обложило сурепкой и затянуло вьюнком.

Мать, должно быть, надеялась, что я вот-вот вспомню свои огородные обязанности: вьюнок уже перекинулся на соседнюю, огуречную, грядку, норовил шагнуть в картошку, а я с утра до ночи пропадал на берегу Толоконника, где таскал из неглубоких омутишек разномерных пескарей и красноперок.

Вьюнок тем временем перебрался в картошку. Тогда мать сама напомнила о моем недогляде. Она приказала выполоть грядку, а чтобы работа была обязательно исполнена, я должен был спроворить ее спозаранку и, прежде чем мать уйдет на жнитво, показать сделанное.

В огород я отправился с твердым намерением исполнить работу, как и должно, в установленный срок и добросовестно. Но решимость моя поубавилась сразу же, как только я исследовал грядку.

Пока я рыбачил и промышлял другое подножное пропитание, рядом с разросшейся сурепкой кое-где поднялся молочай, густой россыпью распустились неизвестные мне желтые цветочки. И все это было стреножено вьюнками, плотно пригнуто к грядке, и уж не пробиться было сквозь этакую пропасть травы нашей худосочной морковке.

Мясистый стебель молочая обдал ладонь холодком, как молозиво, густого белого сока, хрустнули в земле корни, и вместе с комком глины я выдернул несколько маленьких морковок.

До настоящего овоща этим морковкам было еще далеко. Но там, откуда начиналась ботва, они округлились до толщины карандаша. Кое-как, наспех, очистив их, я с наслаждением разжевал еще неокрепшие морковины и нацелился на развесистый куст сурепки.

Работа наладилась. Теперь она уже не казалась мне такой страшной, как сначала. И я, наверно, сделал бы ее в срок, хоть и с немалым уроном для урожая, потому как вместе с дурнотравьем усердно выпалывал и морковку, но на середине грядки мне показалось, что у меня раз-другой кольнуло в боку.

Я разогнулся и, как мать в таких случаях, заложил руки за спину. В боку у меня, похоже, не произошло ничего страшного, а вот в животе, без сомнения, началось неладное.

Я уже знал, чем кончится эта беда, и, чтобы она не застигла врасплох, облюбовал за огородом куст ивы. Мать при таких напастях советовала укрощать взбунтовавшийся живот тем же, что «едено на верхосытку». Чаще всего это была картошка, и я не помнил, чтобы она сколько-нибудь помогала. Теперь верхосытком оказалась морковка, и я не сомневался, что непременно уйму урчащий живот. Однако беда могла приключиться со мной в самое неожиданное время. Живот уже ломило в полную силу. Я оглядел заплетенную травой грядку, все еще надеясь отыскать большую морковку, но приметнее всего высился на ней лишь молочай. И как ни крути, а пришлось бы мне бежать к намеченному кусту (где уж тут найдешь, чем заесть верхосыток!), но я вдруг увидел на огороде нашей соседки, тетки Серафимы, широченную гряду моркови.

Прошлой зимой тетка Серафима как-то принесла нам в чашке десяток хрустких морковок.

— Ешь, чадунюшка, расти большой, — пропела она, подавая мне чашку, а потом горестно посетовала: — Больше́й плошку-то надо бы, да нету.

Посуды у тетки Серафимы, должно, и вправду было не густо, потому как стряпала она чересчур суетливо и уже прибила все довоенные запасы. От нехватки обиходных плошек она страдала, как от самой большой хозяйственной нужды: перенимала посуду у родственников, у соседей, а недавно вот будто бы лишилась и глиняной корчаги, в которой парила «рематизенные» ноги.

— Раскокала это я свою анбулаторию, а на другой день меня всю чисто разворотило, девка, — жаловалась тетка Серафима матери, — ни днем покою, ни ночью. Как почнет ломать, голосом кричу.

Из-за этой растреклятой болезни она якобы сделала недельный прогул на колхозной работе и со дня на день ждала наказания, потому что бригадир будто бы давно точит на нее зуб, и теперь она, пропащая голова, совсем не знает, к кому приклониться за помощью.

По словам тетки Серафимы, бригадир наш был злыднем и никак не мог понять ее бедственного положения. Но виноватила его она, по-моему, совершенно напрасно. Наезжая к ней время от времени, наверно, проверить — не оклемалась ли тетка Серафима от своей растреклятой болезни или, может, по какой другой надобности, бригадир всегда выходил от нее веселым и, пока неуверенно садился в седло, давал мне подержать лошадь. Нет, тут что-то было не так, как говорила тетка Серафима, но разбираться в этом деле мне было недосуг: руки мои приятно оттягивала чашка, из которой вкривь и вкось торчали щербатые, посеченные лопатой морковки.

Морковки эти, верно, были из погреба: чуть запотели и даже на склоне зимы оставались все такими же каменно-твердыми, как будто их только что выдернули из грядки. Тогда я весь вечер грыз сочные морковки, но при всем старании осилил лишь три штуки. До тех, зимних, теперешняя овощь тетки Серафимы, наверно, не дотягивала и наполовину, но все равно была больше нашей.

Я представил, как коснется ладоней шершавая ботва, как не сразу покажется из земли розовая морковка, и, уже чувствуя на зубах ее неподатливую твердость, шагнул в картошку, перемахнул шаткую изгородь и пораженно замер. Кружевная ботва стояла ровной зеленой стеной, не различить сразу, где мелочь, а где уже почти дозревшая морковка.

У меня зарябило в глазах. И оттого, что тут не нужно было выискивать каждую морковку, я вознамерился с маху выдернуть целую охапку и уже потянулся к середине гряды, когда вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за ухо.

В ухе моем что-то треснуло, пронзительная боль ударила в голову.

Я взвыл и, пересиливая боль, повернул голову. Надо мной стояла тетка Серафима.

— От ведь разбойник! — крикнула она и, видно, воздала бы мне все, что положено человеку с таким прозванием. Но, на мое счастье, водилась у ней привычка всплескивать в гневе руками, и она на миг отпустила ухо. Я кинулся к дому. Тетка Серафима хватнула уже пустое место, а когда я вскарабкался на заплот и свалился в нашу ограду, меня настиг ее растерянный вопль:

— Держите вора, ради бога!..

Судя по этому воплю, дело принимало худой оборот. Если тетка Серафима поминала бога, она зачисляла его в свидетели, и тогда уж ничто не могло сбить ее с затеянного. Теперь она, конечно, хотела выдрать меня и доказать, что сделала это не напрасно. Правда, я еще рассчитывал улизнуть на улицу, но навстречу мне, заступая дорогу к распахнутой калитке, шла мать; сзади настигала тетка Серафима.

— Что ты там наделал? — встревожилась мать.

— Ничего, мамонька, — растерянно пролепетал я.

В голосе матери мне почудилась чуть заметная участливость, и я вдруг уверовал, что она оборонит меня от разгневанной тетки Серафимы.

Подбегая к матери, я уже ощущал на своей голове ее шершавые руки. Они были всегда невесомо легкими, и я без оглядки ринулся под их спасительную защиту, но тотчас отпрянул в сторону.

Мать ухватилась за то же, намаянное, ухо. В нем что-то еще раз хрустнуло. Из глаз моих брызнули слезы. Мать непременно хотела дознаться, чем я навлек гнев тетки Серафимы; ухо мое, казалось, удлинилось, из-за боли я оправдывался невпопад и все-таки, наверно, сумел бы доказать, как невелика моя провинность, если б не подоспевшая тетка Серафима. Она, запыхавшись, сообщила, что я вор и разбойник, а потом уточнила:

— Полгряды моркови выпластал, милушка, полгряды, господь с ним.

По ее словам, господь будто бы был свидетелем моих разбойничьих дел. «Он, голубчик, все видит», — твердила тетка Серафима, и я понял, что мне несдобровать. Мать с некоторых пор относилась к богу с таким же почтением, как к бригадиру, и, подтверждая мою догадку, больно поддала мне по затылку.

— А ты его по заднице, по заднице, милушка, — посоветовала тетка Серафима. — Глядишь, наука-то надольше сохранится.

Мать, должно, поверила, что моя задница памятливее уха, отпустила меня и огляделась, чтобы найти какую-нибудь хворостинку. Но я еще не забыл, как попало мне голиком за разорванные на рыбалке штаны, и опрометью кинулся в огород.

— Ну, погоди, я тебе вечером остатнее додам! — сердито пообещала мать из ограды и, должно быть, не бросилась догонять меня лишь потому, что торопилась на работу.

В огороде я забрался в высоченную подзаборную траву. Тут я, каждый раз в новом месте, безбоязненно пережидал гнев матери, а теперь опасался, что тетка Серафима, того и гляди, подобьет мать найти меня, и настороженно прислушивался к доносившемуся из ограды разговору.

Тетка Серафима все еще жаловалась, что я сделал на ее гряде «настоящую пустынь», и она, даст бог, соберет теперь, против прежних лет, лишь четверть урожая.

— Я ведь, милушка, только овощью и жива. Капусты нарежу да другого чего припасу, а нынче хоть караул кричи, — охала тетка Серафима и, должно быть, скорбно качала головой: дескать, разнесчастная она баба и вконец обездоленная.

Мать виновато поддакивала.

— Гляди-ка, разошелся негодник. — Но, видно, не верила, что я так основательно разорил гряду, удивлялась: — А вроде не водилось за ним раньше такого-то…

— Э, милушка, на что доброе их нет, а на худое дело у них умишка хватает, — перебила тетка Серафима и начала виноватить всех моих товарищей. Они, дескать, как и я, тоже отпетые разбойники, потому как обчистили у ней третеводни огуречную грядку. И хоть меня средь тех разбойников тетка Серафима будто бы не приметила, однако посоветовала матери не спускать с меня глаз, а не то якобы свихнусь я в один момент и пойду по воровской дорожке.

— Вот я ему задам еще! — снова накаляясь гневом, сказала мать.

Я притих. Нудил над головой шмель, на изгороди свистела и поскакивала трясогузка, а со двора не доносилось ни голосов, ни единого шороха. Это не предвещало ничего хорошего. Остатнее наказание, чего доброго, могло перепасть сейчас же, и я, на всякий случай, прикинул, как быстро смогу добежать до речки. Там меня не нашли бы ни мать, ни тетка Серафима, но тут звякнула щеколда калитки, и я понял, что обещанная взбучка откладывается до вечера.

Теперь я мог заняться собой.

Я ощупал ухо. Оно все еще горело, саднило, а если я касался его слишком неосторожно, боль отдавала в голову.

Бездетная тетка Серафима, видно, совсем не знала, где у ребятишек самое болькое место. Из-за этой ее неосведомленности я пострадал куда больше, чем если б отодрали меня по заднице. Однако боль понемногу проходила, и на смену ей пришла обида. Я решительно не мог взять в толк, отчего тетка Серафима возвела на меня напраслину и почему мать надрала мне ухо, даже не узнав, так ли велика моя вина, как говорила о ней соседка. От такой явной несправедливости у меня, как во дворе, брызнули из глаз слезы.

Но плакать пока было без пользы. Слезы следовало поберечь до вечера, когда нависнет надо мной угроза остатнего наказания и надо будет отвести беду криком и хоть какой-нибудь сыростью из глаз.

Приняв такое решение, я, как во все свои летние дни, отправился на речку.

Из небольшого омутишка я без особой охоты потаскал удочкой пескариков, поел перезрелой кисленки. Но вскоре в животе у меня опять что-то сдвинулось с надлежащего места. Знак этот заставил меня отказаться от намерения поискать еще какую-нибудь съедобную травку, а так как обида окончательно отвратила меня от недополотой грядки и от всякой прочей домашней работы, мне не оставалось ничего другого, как пойти в дом.

На полатях я «вывел» из конюшни, каковой было драное лукошко, мосластых лубочных лошадей, «привез» с покоса сена, «обляпал» тетку Серафиму грязью из-под копыт своих рысаков и, пока не затянуло окошки просинью сумерек, спроворил еще много других разных и добрых дел.

Вечер водворился в избе исподтишка и незаметно. И так же тихо объявилась в доме мать. Она бросила на лавку серп, прошла на кухню и только оттуда спросила:

— Живой, что ль, разбойник?

Я лишь ворохнулся.

В голосе матери проступила чуть заметная досада. Я затаился, как умер. Прежде чем обозначить себя голосом, мне теперь обязательно следовало узнать, как еще велик гнев матери. И в зависимости от того, был ли он только на перепутье к окончательному спокойствию или прошел давно, следовало мне удариться в безудержный рев либо смиренно объявиться сразу.

Правда, раньше мать никогда не называла меня разбойником и, переняв это слово от тетки Серафимы, должно быть, имела вполне определенные намерения. Однако ничто, кроме незаслуженного прозвания, пока не предвещало остатнего наказания, и я, чтобы не дать маху, внимательно прислушивался к тому, что делалось в доме.

А мать, как каждый вечер, загремела на кухне ухватами. В осеннюю пору в загнетке нашей большущей глинобитной печи томилась сахарно-сладкая морковка, но сейчас там было пусто. Пусто было и в посуднице, однако, заслышав скрип ее дверцы, я насторожился, потому как мог не углядеть средь плошек каких-нибудь припрятанных впрок припасов, но мать искала солонку, ворчала, что вот ну ровно лешаки ее куда затащат, никогда не найти на месте.

Поминая нечистую силу, мать, конечно, намекала на меня: лешаки, мол, это только для присловья, а взять посудину мог лишь ты, разбойник, и я, не смея ворохнуться, слушал, как она нашла наконец солонку, достала из печи чугунки с пойлом для коровы, сходила по воду, а потом вымыла руки и не ко времени рано зажгла лампадку.

Из темноты в божьем углу проступил засиженный мухами лик богородицы, а когда разгоревшаяся лампадка осветила ее скорбное лицо, мать встала перед иконой.

Я знал, что она будет просить святую деву уберечь моего отца, раба божьего Михаила, от огненного боя и, забыв все свои страхи, свесился с полатей.

Отец не писал уже второй месяц. И чем дольше не было от него письма, тем чаще припадала мать к иконе, чтобы пересказала святая дева воину Михаилу слезную просьбу подать о себе весточку. Но та, видно, под стать нашей почтальонке, была девица нерасторопная и все еще не могла донести до отца просьбу матери. Теперь она снова обращалась к богородице с тем же и, чтобы задобрить ее, обещала соблюдать и посты, и все прочие божьи установления.

После этого заверения мать обычно кончала молиться. Я невольно подался назад, в темноту, а мать все еще стояла перед иконой и, вместо того чтобы осенить себя последним крестным знамением, вдруг повела речь о деревенских неурядицах.

— Скудно живем, святая дева, — жарко шептала она, — да не все одинаково. — И, словно испугавшись чего, перевела дух, а потом неожиданно поведала богородице, что у тетки Серафимы вся подлавка забита ворованными снопами. — Доглядывать бы за ней надо, — смиренно попросила мать святую деву.

Я поразился неправедной жизни тетки Серафимы и ждал, что святая дева вот-вот разгневанно сверкнет глазами. Но она, видать, была не только тяжела на ногу, а еще и не глазаста и по-прежнему скорбно смотрела из своего угла: дескать, не видела святотатства рабы божьей Серафимы — очень уж много у меня всяческой работы, — а потому не могу призвать ее к ответу.

Однако мать настойчиво просила разразить неправедницу громом, крепла голосом, и я уже не сомневался, что сейчас полыхнет за окном молния и содрогнется земля. Я весь обратился в слух: во дворе блеяли овцы, протарахтела по улице порожняя телега, а грома все не было. И только голос матери метался по избе, но и он скоро пошел на убыль.

Мать оборвала свою непонятную мне молитву и, как богородица на иконе, уронила на грудь голову, но тотчас же выпрямилась и, так и не осенив себя обязательным послемолитвенным крестным знамением, наглухо повязалась платком и ушла на кухню.

Я все еще ждал грома, боялся, что он зацепит и меня, потому что тоже намеревался утром совершить неправедное дело.

Занятый этими невеселыми мыслями, я не сразу услышал и разобрал, что мать, видно, уже не первый раз, велит мне одеваться.

Гроза, похоже, миновала. Теперь мне следовало помалкивать и быть послушным.

Я скатился с полатей и, еще не зная, куда и зачем пойдем мы в столь позднюю пору, натянул картуз, но мать заставила обуть еще и заскорузлые старые сапожонки.

Сапожонки эти я надевал только в самые торжественные дни, когда мы изредка ходили в гости к дяде Тимофею. Для столь приятного занятия теперь, правда, было поздновато, но я вспомнил пасхальный вечер — тогда мы засиделись у дяди за полночь — и, окончательно воспрянув духом, выскочил во двор.

На улице уже было темно. По обеим сторонам дороги чернели дома, и только сама она виднелась отчетливо. Под ногами хлюпала пыль. Сверху, я знал, она уже стала прохладной, а там, в глубине, где нога вот-вот коснется твердого, все еще хранила тепло полдневного солнца. Пройтись по такой дороге босиком, буравя ногами толстый пласт пыли, было немалым удовольствием. Я остановился и хотел было скинуть сапоги, когда на голову мне невесомо легла рука матери и легонько подтолкнула меня в проулок.

На плече матери висел серп, а под мышкой она держала свернутый мешок. В нем мы носили с поля кисленку, из которой пекла мать потом жесткие лепешки. Я понял, что вину за утреннее злодеяние мне предстоит искупить нелегкой работой: мать была слаба глазами и, конечно, взяла меня, чтобы был я ей поводырем и нажал кисленки.

Неожиданности этого насквозь несчастного дня доконали меня окончательно. Я уныло брел по натоптанной скотиной тропинке и не обращал никакого внимания даже на таинственные ночные звуки, что всегда пугали и завораживали меня своей непонятностью. Правда, я слышал, как щелкают на берегу Толоконника какие-то пичуги, слышал тяжелое, как вздох, уханье филина в лесу и ощущал на лице холод ночного ветра, но ничто из этого не занимало меня, потому что шел я на самую неприятную для меня работу и не взбунтовался лишь оттого, что все еще не знал настроения матери и непослушанием мог повернуть его в нежелательную сторону.

До старой залежи, где росла кисленка, было еще далеко, а тропинка вильнула к ржищу, на котором маленькими стожками стояли суслоны. Отсюда нам надлежало идти бездорожно и скоро свернуть в лог, сплошь затянутый высоченной осокой. Росла она в логу, пожалуй, как нигде густо, и все лето сохраняла под собой невысыхающие оконца воды.

Я представил, как уйдут ноги в податливо мягкую землю, как брызнет с осоки росой за шиворот, поежился, но покорно сошел с тропки. Чтобы не сбиться с прямого пути, я наметил впереди высокую елку, от которой намеревался спуститься в лог, и уже пошел по этой на глазок проложенной дороге, когда увидел, что мать все так же идет по тропке и маячит мне рукой повернуть к ней.

Она, видно, знала на залежь какую-нибудь другую дорогу. Я обрадовался, что на этот раз, слава богу, нам не выпало мокнуть в логу, проворно двинулся следом за матерью, а когда настиг ее, она остановилась около суслона и стала быстро щупать снопы, будто хотела установить, подошла ли пора обмолота.

Мать никогда не ходила в начальниках, не была даже бригадиром, и я не понимал, зачем, хоть и попутно, делает она чужую работу. От непонимания этого мне стало страшно, а мать все ходила вокруг кладки и уж вовсе незачем попыталась выдернуть из нее большой сноп, но вдруг замерла, шатнулась ко мне и, притянув к себе, припала к уножью суслона.

У меня тревожно застучало сердце. Сквозь заполошный стук его я слышал лишь затаенное дыхание склонившейся надо мной матери и не сразу разобрал, что напугали ее голоса людей. Те, видать, были недалеко: ветер доносил отдельные слова и шелест снопов. Один голос показался мне знакомым, и был он то вкрадчивым, то гневным. Человек этот часто поминал бога, называл кого-то недотепой, а когда невесть отчего рассердился и поднял голос, я узнал тетку Серафиму.

Я рванулся из рук матери, хотел крикнуть, что не я, а она, тетка Серафима, воровка и разбойница, но рука матери прикрыла мне рот.

— Тише, сынок, тише, — испуганно шептала она и все ниже натягивала мне на лицо картуз. Я задохнулся, мыкнул и, примирясь с этой и вовсе уж непонятной необходимостью молчать, освободил нос.

Дышать стало легче. Краем глаза я видел растерянное лицо матери. Оно, как подсолнух за солнцем, поворачивалось вслед чему-то, а когда это нечто, должно, скрылось из глаз, мать поспешно водворила на голову мне картуз и цепко ухватила за руку.

С того места, где промышляла тетка Серафима, не доносилось ни голосов, ни шороха. Я робко попенял матери, что мы напрасно не застукали нашу соседку на воровстве, а, невесть отчего таясь тут, только потеряли время и теперь, того и гляди, не найдем старую залежь и не нажнем кисленки.

Мать вздрогнула и повернулась ко мне.

— А ведь и верно не найдем в эдакой темнотище. Лучше пойдем-ка, сынок, домой, а завтра пораньше снарядимся, — скороговоркой сказала она и, прежде чем я понял и осмыслил это первое сегодня счастливое событие, чуть не бегом пошла обратно.

Ввалившись в дом, она стряхнула с плеча серп, бросила мешок, брякнулась перед иконой на колени и не то перекрестилась, не то отмахнулась от чего, а потом вдруг, как на поле, схватила меня и притиснула к себе.

У меня перехватило дыхание. Мать, тяжко охнув, облилась слезами. И не сказать — шестым или, может, каким десятым чувством, но неожиданно понял я тут, что убереглась она и уберегла меня от какой-то большой беды. От какой, я пойму много позднее, а тогда, всхлипнув и освобождаясь от страха, от накипевшей обиды, я громко вплел свой голос в плач матери, покаянно твердя, что завтра же дополю морковную грядку и никогда больше не зайду в огород тетки Серафимы.

Николка распряг лошадь и пока водворял ее в конюшню, а потом канителился с упряжью, мороз шибанул в полную силу. За конюшней, на Ивонином ручье, ружейными выстрелами грохала наледь, зябко подрагивали на небе звезды. Под застрехами потерянно чулюкали воробьи. Они то затихали, то вдруг ударялись в крик, и тогда какой-нибудь воробьишка срывался со стены, но через мгновение упрямо лез в общую кучу.

Худо было в эту февральскую студеную ночь бездомовным птахам, худо было и Николке. Он чувствовал, как мороз пощипывает щеки, как обкладывает холодком вспотевшую спину, но, вместо того чтобы пуститься домой, поспешно прибирал упряжь.

Домой идти Николка побаивался. И причины на то были у него самые основательные. Неделю назад он бросил школу. Грех этот Николка сотворил сознательно. Мать схватила на осенней молотьбе простудную горячку и стала прихварывать. Бригадир, заходя нарядить на работу, сожалеюще качал головой: дескать, что тут поделаешь, коли сдала работница, желал скорейшего выздоровления, но лошадь съездить по дрова все-таки не давал. Лошади якобы были вконец заморены на извозной работе и он, бригадир, ума не приложит, как выстоять с таким конским поголовьем весенний сев.

Лошади зимой и вправду были не летней резвости, однако и не так уж плохи, как говорил бригадир. Те, кто прибился к извозной работе, как-то ухитрялись запастись дровами и даже, случалось, ездили в соседние деревни.

Николка летом ходил в ближний извоз: ездил на мельницу, возил колхозные дрова. На этой работе он между делом привез домой три копны сена, вытаскал с заброшенной делянки сухой еловый вершинник и уже примерялся махнуть в казенный лес по сосновый сухостой, но тут подоспело идти в школу.

Дров, Николка знал, было мало. С запасом вершинника можно было дотянуть только до середины зимы, и он не терял надежды привезти облюбованные сосенки, но спроворить это дело оказалось совсем непросто.

Дело стало из-за лошади.

Осенью бригадир отнекивался от Николкиных просьб занятостью всей «наличной тягловой силы», потом заморенностью лошадей и при случае молча указывал на какую-нибудь плохонькую кобыленку: смотри, дескать, можно ли на такой коняге везти что-нибудь по метровому снегу.

Николка понимающе разводил руками.

Лошадей, которых бригадир выбирал для подтверждения своих стесненных обстоятельств, называли «вторым фронтом» и справляли на них самые легкие работы. Коренную работу делали на сытых конях. На них пахали, сеяли, возили хлебопоставки, и, чтобы воспользоваться справной лошадью, надо было определиться на каждодневную извозную работу.

Мать в решение Николки бросить школу поначалу не поверила. «В седьмую группу ходишь, дурак, а ума не нажил», — сказала она и устало махнула рукой: отстань, дескать, и без твоих придумок тошно, а когда убедилась, что неспроста заговорил об этом Николка, ударилась в крик. «Отца-фронтовика позоришь, — шумела, — дорогу себе закрываешь!»

Крик этот день ото дня набирал силу. Был он со слезой, с уговорами, но Николка держался своего решения. Тогда мать пригрозила написать отцу. «Он-то уж тебе пропишет, как своевольничать», — заключила она и для пущего устрашения пообещала выгнать из дому и не пускать обратно, покуда он не одумается и не пойдет снова в школу.

Николка знал, что мать в конце концов отступится, но слушать ее слезные причитания было уже невмоготу, и он теперь, пока хватало духу топтаться на морозе, долго и без надобности распутывал захлестнувшуюся узлами супонь, закреплял креслины саней. Но вот он увязал вожжи, стреножил чересседельником вскинутые вверх оглобли. И теперь, как ни волынь, нужно было идти домой. Николка, правда, надеялся скоротать час-другой в конюховке. Там, бывало, бабы допоздна обсуждали добрые на третьем году войны победные новости, но наши, слышно, отошли на Харьковском направлении, и, должно быть, оттого, что говорить о таком известии было куда как невесело, Николка застал в конюховке только сторожа, демобилизованного по ранению танкиста Евлаху.

На стук двери Евлаха приподнялся с припечной лежанки, кивнул и тотчас уронил голову на засаленную подушку.

Тяжело, беспокойно спал Евлаха. Он то вскрикивал, то гладил простреленную грудь, а когда тянул и не вытягивал до конца глубокий вздох, беспомощно шарил вокруг себя руками. Бесповоротно кончилась для Евлахи война, но все еще, видно, стояла она у его изголовья, и теперь, уже в снах, он опять делал ратную работу — команды шептал да, как наяву, внятно перебирал нечистую силу.

Николка сложил в угол упряжь, посидеть хотел в конюховке — может, зайдет кто после поздней работы или проснется вдруг Евлаха, однако Евлаха скоро отвоевался, затих, а подводчики, должно быть, приехали артельно и уже давно разошлись по домам.

Стояла на дворе глухая студеная ночь. Ни человеческого голоса, ни лая собаки. И от безмолвия этого было Николке особенно одиноко, будто остались в деревне он да Евлаха, лезли в голову тревожные мысли о дровах, и, чтобы не оставаться наедине с этими невеселыми мыслями, он отправился в правление, где непременно был кто-нибудь даже в позднюю пору.

За порогом расхрястанных дверей правления Николка ткнулся в чью-то широкую бабью спину.

— А, чтоб тебя!.. — заворчала баба.

Николка замер, ждал, что она станет ругаться, но баба даже не обернулась и все норовила заглянуть поверх обмотанных шалями голов.

Бабы столпились около большой карты. Карта эта недавно была выпрошена из школы, водружена на стену, а безногий еще с финской войны шорник Федот Чикуров обозначил на ней красными флажками линию фронта. Как точна она, верно, не мог сказать и сам Федот. На карте были только Москва и десятка три других крупных городов, зато во всех подробностях значились горы и реки. Эти, по толкованию Федота, естественные преграды, будто бы досаждали немцу так же, как болотное и лесное бездорожье. На них немец якобы терпел самый большой урон, и там, где вилюжина фронта подходила к рекам, Федот уверенно рисовал небольшой черный кружок: понимай, потерял тут немец одну-две дивизии, а то и целую армию.

Кружков на карте было уже много, и Федот утверждал, что враг измотан, обескровлен и вот-вот ударится бежать в свою неметчину.

Николка втиснулся в бабью толпу и пробился поближе к карте. Красные флажки, что были недавно далеко за Харьковом, шагнули обратно, и оттого, что закрепил их кто-то вкривь и вкось, на скорую руку, немцы, должно, перешли за обозначенную линию. У карты неловко подпрыгивал на костылях Федот и давал пояснения военной обстановки.

— Видно, на машины понадеялись солдатики, — сокрушался он. — Машины — танк либо танкетка — слов нет, сильны, да ведь не везде имя просторно, не везде имя врага достанешь. То ли дело штык, да и то учесть: слаб немец в рукопашной, финн, помню, тоже был не шибко бойкий. Вот и следовало сойтись накоротке. Нет, тут наши военные начальники, знать-то, обмишулились маненько со стратегией.

Бабы в стратегию не вмешивались. Они тихо перешептывались, надеялись, что, коль скоро дело не дошло до рукопашного противоборства, может, слава богу, побито мужиков немного. Федот, однако, разворачивал сражение не в лучшую сторону. Отступление, по его словам, было всегда занятие неблагодарное, уронное и, наверно, нагнал бы на баб немалого страху: те тревожно запереглядывались, жарче поминали, бога и святых угодников, но когда Федот махнул костыликом в самое гибельное место на карте и скорбно покачал головой — лежат, дескать, тут наши солдатики бессчетно, из маленького кабинета председателя донеслись сердитые голоса. Бабы притихли. Кто-то шикнул на Федота, и тот, осекшись на полуслове, неловко притулился на краешек скамейки. Федот потерянно помаргивал и, должно быть, силился разобраться, отчего вдруг бабы обошлись с ним так несправедливо; сердился, чувствовалось: не понять, дескать, вам, дуры мокрохвостые, военного дела, но бабам было уже не до ратной науки.

Из председательского кабинета все слышнее доносился голос уполномоченного Елкина. Был он в Батовке самым известным районным начальником. Наезжал Елкин на посевную, по месяцу жил в колхозе в страдную пору, но чаще всего прибывал на реализацию военных займов.

Бабы встревожились.

— Неужто опять заем?

— Похоже на это.

— А у меня, девка, и продавать-то уж нечего. Разве что швейную машину.

— Тише! Какой тут вам заем, — чертыхнулся Николка, но бабы, видать, и сами расслышали, что на этот раз ничто не угрожает ни швейной машине, ни какому другому еще сохранившемуся добру, и вслушивались в голос уполномоченного без прежней тревоги.

Елкин требовал лыжи. Председатель невнятно оправдывался. Лыжные мастера, два старика, зимой часто прихварывали, и из-за этого нужный сейчас фронту товар прибавлялся лишь в малом количестве. Председатель нахваливал рогожные кули: добротные, говорил, распоряжение, говорил, было готовить спешным порядком, и жаловался на нехватку семян, но Елкин держал разговор на текущем моменте, когда лыжи якобы были главнее любого другого военного снаряжения, о чем будто пришел недавно новый указ.

— Через два дня жду на станции обоз с лыжами, — перебив председателя, сказал Елкин, распахнул дверь кабинета и, пробежав сквозь строй расступившихся баб, пропал в темноте нахолодавших сеней правления.

Во дворе заржала застоявшаяся лошадь, взвизгнули, заскрипели полозья легонькой кошевки. Следом за Елкиным в общую комнату вышел председатель. Он оглядел притихших баб, а заметив Николку, молча указал зайти в кабинет.

Николка бывал в этой крохотной отгородке нечасто. Затесаться сюда ему удавалось до войны только в те редкие дни, когда в тесную комнатенку набивались мужики, и он, незаметно проскользнув вместе с ними, пристраивался в дальнем от стола углу и разглядывал румяных доярок на плакатах. Сейчас Николка не мог взять в толк, зачем вдруг понадобился председателю. «Ругать будет», — подумал он, испугался, а оттого и не разобрал сразу, о чем спрашивает его председатель.

— Школу, говорю, слышал я, бросил? — громко и уже сердито переспросил он.

Николка кивнул.

— Ну и дурак. Одним днем живешь, — укорил председатель, но сказал без знакомой Николке уверенности и, должно быть, тотчас забыл о сказанном. Было видно, что донимает его какая-то неотложная забота, и, чтобы скрыть свои, может, очень тяжкие думы, он чадно дымил трубкой.

Ждал Николка, что председатель вот-вот отрешится от своих мыслей и, как мать, станет выговаривать, что власть дала ему возможность выйти в люди и другие права, обращенные на его же, Николкину, пользу, а он, цаца этакая, выказал полную неблагодарность. Мать доняла его вчера до ответного крика. Лаяться с председателем Николке было не с руки. Отныне председатель был для него самым главным начальником, и он решил покорно снести его гнев, но тот молчал и, только высадив хрипящую трубку, коротко глянул на Николку.

— Такие-то, брат, пироги, — качнув облако дыма, просипел председатель, закашлялся и мало-помалу продрал голос. — Завтра поедешь в извоз. Доставите на станцию пятьдесят пар лыж, кули. Обратно привезете семена. Сдать товар нужно обязательно… Фронту лыжи нужны, а их мало, — передохнув, будто самому себе, сказал он и устало махнул рукой: дурачок, мол, ты еще и ни черта не понимаешь, каково-то выкручиваться председателю, когда с него требуют одно, а он повезет другое, чтобы хоть чем-нибудь помочь державе. — Подмоги, Николка, ждут там, — вздохнул председатель и кивнул на военный плакат, словно добавить хотел, что должен он, Николка, вникнуть в ответственность момента и обязательно исполнить свое извозное задание.

— Привезем семена, Аверьян Иванович! Нешто не привезем?! — бодро заверил Николка.

Председатель крякнул, нахмурился. Николка насторожился и повел взглядом по согбенной за столом фигуре председателя. Тут надо было держать ухо востро. Председатель, как всякий начальник, мог повернуть разговор в любую сторону. Николка потоптался, поразмышлял, как быть, и, не дай бог, затеется ненароком надоевший разговор о школе, попятился, а потом выкатился из кабинета.

На конный двор Николка прибежал со вторыми петухами. Надеялся быть первым и перенять добрую лошадь, но в конюховке уже было полно народу. У натопленной печки грелись сеновозчики, и, оттого что дорога им выпала на ближние покосы, кое-кто пристроился вздремнуть; постукивал, ворошил у стола старые хомуты Федот Чикуров, и вроде бы совсем незачем тут сидели на лавке закутанные по самые глаза доярки.

Лошадь Николке конюх определил не самую сытую, и он посчитал себя обойденным, расстроился, а когда вышел во двор, то и вовсе пал духом.

Под навесом, где стояли сани, Николка увидел уже снаряженный воз. Из обвязанных и толсто прикрытых сверху сеном саней торчали лыжи. Хозяин воза, глуховатый старик Сафон, оглаживал и поправлял упряжь на самой угонистой и выносливой в Батовке лошади.

— Долго спишь, парень, — заметив Николку, заворчал Сафон и, верно, прибавил бы еще что-нибудь обидное, но Николка кинулся в конюшню, обротал лошадь и пока запрягал ее, Сафон управился со своим возом и, было слышно, поругивал назначенных в извоз Тимошиху и Клавдюху.

— Ну, кто эдак чересседельник подвязывает? — бубнил Сафон.

— Так ведь вроде всегда так делала, — неуверенно оправдывалась дородная Тимошиха.

— Эх ты, всегда так! — передразнил Сафон. — Это ежели дома куда съездить, а тут семьдесят верст одолеть надо.

— А ты, дядя Сафон, лучше бы помог, чем лаяться, — из другого конца навеса подала голос Клавдюха, и, чувствовалось, держалась девка на последнем пределе: еще какое неосторожное слово, и — не приведи господи! — мог случиться большой шум.

Шуметь и скандалить стала Клавдюха недавно. И началось это из-за рослого красивого тракториста Егорки Шута. Шут был ее женихом. Слышно, часто писал ей с фронта и, несмотря на веселую фамилию, якобы грозился прибить ее, если она, не дай бог, загуляет.

Опасаться наказания у Клавдюхи, должно, не было никаких причин. Она, как до войны, бегала на посиделки, была величаво-сдержанна, отчего будто и потерял голову приехавший по лыжным делам интендантский лейтенант.

Наверно, быть бы той интендантской голове совершенно замороченной, но после Нового года пришло в деревню сразу три похоронки, и Шут вдруг замолчал: ни грозного письма, ни даже малой грамотки.

Клавдюха, рассказывали, сперва не обеспокоилась: дескать, ничего с ним не сделается. Шут, он и есть шут. Потом зачастила на почту — не ровен час, подружка-почтальонка из ревности письма припрятывает, — а вскоре пошла к ворожее тетке Степаниде. И вроде бы все было на картах хорошо: падал казенный дом (значит, лежит, касатушка, солдатик раненый), падал бубновый король (вот уж, гляди, от болезни отходит), и падали сразу все четыре короля (не бойся, голубушка, это товарищи его военные об нем думают да обратно ждут), а писем все-таки не было.

И вот с той поры стала Клавдюха сама не своя: то веселится, лейтенанта интендантского вспоминает (хорошенький-де, да вдруг отшатнулся чего-то), то нальется злостью, и тогда с ней лучше не заговаривать.

Сафон понял, что связываться с Клавдюхой станет себе дороже, помог Тимошихе перевязать гужи, закурил, отошел к своему возу и незаметно, невесть когда, убрался в конюховку.

Гроза застала меня врасплох, в поле. Поблизости не было ни кустика, ни другого какого-нибудь подходящего укрытия. Я отыскал прямоезжую дорогу. И хоть была она неудобна, в рытвинах, я, как на болоте по кочкам, поскакал по засохшим комкам грязи, потому что дорога эта единственным тут прямым путем выводила на росстани, а оттуда в деревню.

А гроза между тем набирала силу. В черной утробе туч все яростнее ворочался гром, ослепительно сверкали молнии, и, когда я добежал до росстани, за спиной у меня уже шумел дождь. В придорожные лопухи ударили первые свинцово-тяжелые капли, и потянуло предвестием близкого ненастья — холодом.

С росстани деревня была видна каждой хороминой, каждой то новой, то старой банешкой в огородах, была близко, но я уже знал, что не добегу до спасительной для меня крайней в проулке избы, кинулся к заброшенному колхозному овину и вдруг увидел на росстанях женщину.

Стояла она на самой маковке горы, откуда было видно две соседние деревни и откуда разбегались в разные стороны три дороги. По двум из них мои односельчане ездили в лес, на луга, третья была главной, большой дорогой, и по ней соответственно званию отправлялись по важному делу, потому как вела она на станцию, откуда разъезжался наш деревенский люд по всей земле и оттуда же, со станции, все реже теперь возвращается обратно в деревню.

Женщина, судя по обличью, уже давно исходила выпавшие ей дороги. Была она стара, заметно сутула, и я, верно, пробежал бы мимо, но в обычной вроде бы для старой женщины сутулости да в том, как она суетно подтыкала под платок выбившиеся волосы, мне почудилось что-то знакомое. Я остановился, а когда женщина наконец управилась с жиденькой прядкой седых волос и натуго стянула платок на затылке, узнал тетку Ульяну. Так издавна повязывалась в нашей деревне мать моего рыжего приятеля Пашки Тихонина.

Если б не эта памятная привычка, уж, видно, и не признал бы я в согбенной женщине некогда высокую дородную тетку Ульяну. Черный платок да немаркое темное платье сделали ее совсем старенькой. И по тому, как стояла она, склонившись вперед, как все складывала и никак не могла сложить на груди руки, было видно, что ни в руках ее, ни в ногах, обутых в новые калоши, нет уже прежней силы. По ночам она, наверно, закутывала мозжащие руки в распаренные отруби, залезала на печку и тоскливо ждала рассвета, чтобы заняться работой по хозяйству.

Отсюда, с росстанной горы, тетка Ульяна проводила на войну мужа. Сюда же выбегала она встречать уцелевших мужиков, как все вдовы, втайне надеясь на ошибку в безвестке. Но средь десятка траченных войной фронтовиков ее Степана не было.

Должно быть, на войне из всех казенных бумаг не торопились писать без особой уверенности только безвестки да похоронные. Ни у кого не спросишь, как скончался солдат: так ли, как написано, смертью храбрых или, может, от какой-нибудь случайной пули, а в остальном похоронки не обманывали. Правда, было: прошел слух, что в соседней деревне объявился кто-то из безвестно погибших. Содомили бабы по вечерам об этом. Надеялись, ждали. А чтобы не была эта надежда совсем уж пустой, вытаскивали из сундуков безвестки и похоронные. Искали на них какие-нибудь знаки, которые бы дали знать, что бумага написана не по должной форме. Тетка Ульяна будто бы углядела в своей безвестке, что составлена она без надлежащей твердости, не по-писарски коряво, и полетела в ту деревню. Может, знает солдат что-нибудь о ее Степане, может, встречал где, а то, глядишь, и вместе горе мыкали…

Но вернулась тетка Ульяна ни с чем. Была в доме того солдата безвестка, был, как говорили, и сам солдат. Да только ни спросить его, ни ему сказать: от контузии лишился он и языка, и памяти.

После того случая будто бы стали безвестники возвращаться десятками, но прибывали они только в соседние районы. Должно быть, пускал эти слухи какой-нибудь сердобольный человек, чтобы не лишать вдов надежды дождаться своих мужиков. Да очень уж слаба была та надежда. Никто из безвестников не вернулся в Дубовку и соседние деревни. Мало-помалу увяли вдовьи чаяния, но нет-нет да и затеется, помню, разговор, что жив, может, мужик, попал невольно на чужую сторону — и ни весточку подать, ни самому вырваться.

Пуще всех надеялась тетка Ульяна.

Уже вернулись с войны все, кому довелось и кому положено было вернуться, уже пришли из армии, отслужив свой срок, молодые солдаты, а тетка Ульяна, рассказывали, все еще при случае ходила на росстани: то после вещего сна, то после бессонной ночи — дескать, тоже знак, близко Степан, думает о домашних, а оттого и сон не идет.

Тетка Ульяна стояла на дороге, у поля, и поверх заколосившейся ржи смотрела из-под руки на дальние зеленые холмы. Кого-то выглядывала она, но уж, видно, не Степана теперь, потому как прошли все сроки его возвращения, однако пришла на росстани, должно быть, тоже по важному делу. Она не пугалась ни садких ударов грома, ни начинавшегося дождя, а оттого, что была в своей неподвижности похожа на каменное изваяние, вдруг показалась мне памятником…

Слышно, много на нашей земле памятников. Поставлены они ратному да особо отличившемуся в труде народу. Но нет среди них памятника русским тыловым бабам, что чертоломили в войну всякую мужскую работу, а когда отошла ратная страда, и год и два, как тетка Ульяна, попусту ходили на росстани.

Еще лежат у них по сундукам медали военных лет, но и тех уже не по полному счету. Кой у кого затаскали их вместо игрушек внучата, а иные уже и сами забыли, в какое сохранное место положили свои награды. И уходит от нас мало-помалу память об этих великих труженицах, забывается их ни с чем не сравнимая работа…

Туча над росстанью, расправив края, заходила на деревню. Она, видно, скопила в себе несметную силу дождя, была угрожающе темной и с минуты на минуту должна была наслать потоки воды. Я окликнул тетку Ульяну. Она обернулась, кивнула мне, а потом показала на небо, махнула рукой: беги, дескать, у тебя ноги проворные, а я вот замешкалась и — не миновать — попаду под дождь.

Я хотел было остаться с теткой Ульяной. Не ровен час — случится с ней что-нибудь неладное в эту ненастную пору, но она, должно быть, хотела побыть тут одна и протестующе помотала головой.

Я кинулся к овину. Но на полдороге к нему меня захлестнуло дождем. Свалился он кучно, залил канавы, понес по дороге мусор, и быть бы потопу, когда вдруг тронется и поплывет вместе с землей еще не окрепшая в огородах картошка, прибьет хлеба, но туча нерасчетливо опросталась сразу.

Утеряв главную силу, гроза, правда, несколько раз примерялась показать свой норов, насылала гром, прибавляла дождя, да так и не сумела подняться до первого молодого буйства и смиренно утянулась за казенный лес. Там, было слышно, еще погромыхивало, молнии поклевывали вершины деревьев, а тут сквозь лохмотья туч все настырнее пробивалось солнце; в деревне, в палисадниках, распрямлялась малина, и заметно парила земля. Над ней опять водворилась потревоженная ненадолго тишина. Кое-где в огородах заскрипели колодезные журавли, без подготовки, храбро, гаркнул в проулке молодой петушок: дескать, быть по сему, а утвердив установившийся покой, забормотал было — то-то, мол, гряну, но так и не решился.

Деревня негромко делала послеполуденную работу. Бабы носили из колодцев воду, дед Кузьма отбивал у кузницы литовки, и звон их, казалось, возвещал, что всегда и все в деревне было так, как увидится с первого взгляда — покойно, тихо — и, как должно в июньскую пору, помечено следами веселой сенокосной работы.

В приречной низине стояли еще неустоявшиеся высокие стога. К силосной яме неспешно шли с граблями босые девчонки. Мир и покой венчали деревенские окрестности, и я, верно, никак не вспомнил бы о войне, если бы не встретил тетку Ульяну.

Чем дальше уходят военные годы, тем слабее память о них — мал я был тогда, недогадлив. Иное что, если судить по памяти, сродни сейчас летней древоломной грозе, но средь смутных и неотчетливых воспоминаний я всегда буду помнить о тетке Ульяне. У ней был мой второй дом. И попадал я туда со своим другом Пашкой.

Пашка был на два года старше меня, как белка, проворно лазил по деревьям, и поэтому я сразу признал его превосходство. Он, случалось, поколачивал меня и объяснял это так:

— Ежели схватишь от меня подзатыльник, тебе же на пользу — быстрей поймешь, что к чему. А вот когда другой кто налетит, бейся до последней возможности.

Я, как мог, выполнял Пашкин наказ, бывало, схватывался со своими сверстниками, но до последней возможности дело не доходило. Последняя возможность наступала у меня почти тотчас же, едва начиналось сражение. Противник мой как-то сразу ухитрялся расквасить мне нос. Тогда я примерялся отступать, но тут, откуда ни возьмись, появлялся Пашка и победоносно довершал войну в мою пользу. Помня об этой поддержке, я иногда затевал драку сам и как-то схлестнулся неподалеку от Пашкиного дома с тремя своими давними врагами.

Враги мои, должно быть, зная невыгодность боевой обстановки, вступили в драку неуверенно, но скоро разохотились. Кто-то съездил мне по уху, кто-то больно ударил в лицо. Судя по тому, что в носу у меня захлюпало, наступила та самая последняя возможность, когда прибегал Пашка. А его не было. Я дал голос, но Пашка не появился и после этого знака моего бедственного положения.

А противники мои разошлись в полную силу. Из носа у меня капала кровь, саднило ухо, и, верно, кончилось бы мое необдуманное нападение самым плачевным образом, но сигнал бедствия все-таки насторожил моих противников. Они вдруг отпустили меня и, уже без прежнего рвения ткнув напоследок куда придется, кинулись по домам.

Я был совершенно опозорен. Помочь могла только немедленная ответная драка. Слизывая натекавшую на губу кровь, я побежал к Пашкиному дому, чтобы склонить его затеять новое побоище и хоть как-то поправить свое теперь безнадежно пошатнувшееся положение среди сверстников.

У крыльца меня встретила вертлявая Пашкина сестра Маруська. Она жалостливо всплеснула руками:

— Батюшки, и кто это тебя эдак-то?

— Не твое дело, дура, — буркнул я. — Где Пашка?

— Сам дурак! — нахохлилась Маруська. — Об нем же стараются, а он выкобенивается.

— Где Пашка?

— А вот и не скажу, вот и не скажу, — запела Маруська, но я видел, что ей, язве, не терпится сказать и про Пашку, и еще про что-то тайное.

Маруська, по-воробьиному прискокивая сразу обеими ногами, кружила вокруг меня, хитро косила глазами: дескать, вот знаю ведь, а наперекор тебе смолчу. Но тайна, видимо, была очень интересной, и Маруська не выдержала.

— А у нас сёдни что-то будет, — загадочно сказала она и остановилась, чтобы в полной мере насладиться своей властью.

Это было уже слишком! Я сжал кулаки и, решив немедленно узнать, куда запропастился Пашка, двинулся на Маруську.

Она пискнула и метнулась к крыльцу. Я бросился следом и догнал бы ее и даже стукнул раз-другой, но тут кто-то схватил меня за плечо.

Я обернулся. Передо мной стоял Пашка. Был он в новой рубахе и в сапогах. Под мышкой Пашка бережно придерживал рукой что-то завернутое в чистое холщовое полотенце.

В узелке могло оказаться что-нибудь интересное (безделушку какую Пашка не стал бы держать столь осторожно), и, будь это в другой раз, я тотчас попытался бы узнать, отчего он такой расфуфыренный и что там такое в полотенце, но теперь меня занимали только свои синяки. Я с вызовом выставил их на Пашкино обозрение: вот, дескать, сражался, а ты, друг, не помог и гляди, как меня разукрасили.

— Кто? — спросил Пашка.

Я назвал своих обидчиков, а чтобы хоть как-нибудь оправдать свое поражение, прибавил к ним драчливого Фильку-долговязого.

— Ну, эти получат! — сурово пообещал Пашка. — Сполна и с довеском.

Я храбро ширкнул носом: как, мол, иначе, вон ведь что со мной сделали, и стал искать какую-нибудь палку, но Пашка не выказывал никакой необходимой в таких случаях воинственности.

— Потом, — сказал он и пошел к дому.

— Пашка! — взвыл я, вкладывая в голос всю обиду и отчаянность своего положения.

— Потом, — твердо повторил Пашка, а когда я бросился к нему, остановил меня сердитым взглядом.

Взгляд этот не обещал ничего хорошего. Понастырничав, я схватил бы подзатыльник, так и не узнав, что к чему. Впрочем, я никогда не знал, за что перепадали мне от Пашки подзатыльники.

Пашка был человеком горячим, и тут уж ничего не сделаешь, тут приходилось терпеть. И я терпел. Безропотно сносил затрещины, обидные слова. Но еще не было случая, чтобы Пашка отказался пособить мне в драке. Я ошалело смотрел ему вслед и неожиданно догадался, что Пашке сейчас нет никакого дела до моих синяков. Простить такое предательство было невозможно. Я взревел во весь голос и, спотыкаясь, побрел домой.

Положение мое было совершенно отчаянным. Завтра, я знал, меня окрестят недобитком или другим тоже позорным прозвищем. Чтобы не допустить этого, я было решился один перевоевать неудачную драку и добыл бы еще несколько синяков, но тут меня настиг голос Маруськи:

— Ванька, иди к нам. Мамка зовет! — торопливо крикнула она и стукнула калиткой.

Я остановился. В избе у Пашки что-то затевалось. Из распахнутых окон явственно доносился топот ног, стук табуреток.

Во мне еще держалась неперегоревшая обида и еще велико было желание как-нибудь одолеть своих противников, однако суматоха в доме Пашки, чувствовалось, поднялась неспроста, и я, поколебавшись немного, повернул обратно.

Когда я вошел в дом, тетка Ульяна грозно выговаривала Пашке, что он, охламон, бросил меня на улице. Я насторожился. Тетка Ульяна, случалось, не разбираясь, поддавала нам после драк и за успех, и за поражение и теперь тоже по какой-то только ей известной необходимости могла навести свой суд. Помочь тут мог опять-таки лишь Пашка. Он, потупившись, сидел на лавке, и я молил его взглядом объяснить, куда клонится гнев тетки Ульяны.

Пашка неопределенно пожал плечами: дескать, и сам не знает, потом прошел к столу и начал разворачивать завернутую в полотенце поклажу.

Разжиться подзатыльником было бы сейчас куда как обидно. А дело шло к этому. Тетка Ульяна накалялась все сильнее, мимоходом шлепнула подвернувшуюся под руку Маруську. Я попятился к двери, и тут Пашка распеленал сверток.

На столе объявилась буханка белого хлеба.

Это был доппаек. О нем говорили давно, говорили, что будут выдавать его каждой многодетной семье. Ждали доппаек со дня на день. Потом, правда, разговоры эти поутихли. Рассказывали, будто бы не может начальство решить, какую семью считать многодетной, потом уже ничего не рассказывали. И вот этот хлеб появился.

Я наконец попал на глаза тетке Ульяне. Она обмыла мое разбитое лицо, смазала ссадины какой-то мазью и, вопреки ожиданию, встала на мою сторону, что вот нашлись соловьи-разбойники, изувечили парнишку, и говорила еще что-то, тоже жалостливое, но слова ее плохо доходили до моего сознания. Я старался глянуть на хлеб — лежит ли? — и пришел в себя только за столом.

Тетка Ульяна перекрестила буханку ножом, распластнула на три равные части. Я было потянулся к ближнему куску, но тут же убрал руки под стол: чтобы досталось каждому, хлеб надо было делить на четверых. Пашка выжидательно посмотрел на мать.

— Ела я, ребята. На стану ела. Там сёдни тоже с хлебом обедали, — поспешно заверила тетка Ульяна и вдруг озаботилась, всплеснула руками: забыла, дескать, неотложное дело и, кинув в рот хлебные крошки, убежала во двор.

Занятый едой, я не заметил, когда тетка Ульяна вошла в дом и когда стала у большой беленой печки. Дала знать об этом Маруська. Она изо всех сил тянула через стол руку с недоеденным куском хлеба.

— Ела я, доченька, на стану́ ела, — заученно повторила тетка Ульяна, и, пока мы расправлялись с остатками хлеба, пока я между делом разжигал воинственность Пашки, она стояла у печки и поощряюще улыбалась нам: ешьте, мол, разбойники; хоть и в драку силу тратите, да, видно, без этого вам никак нельзя.

Мне без войны жить, и верно, было невозможно. И я, хоть и не сразу, все-таки склонил Пашку отомстить моим обидчикам.

Наши противники бежали, не приняв боя, что, впрочем, тоже было победой и опять восстановило меня во всех уличных правах.

Святым праздником был тот июньский день. Тогда, как сейчас, носили бабы из колодцев воду, с лугов доносился звон натачиваемых кос, и все на земле, чудилось, было праздничным.

Далеко отошел тот день. Теперь я уже не мог склонить свою память к былому добродушию. Между прошлым и настоящим стояла моя взрослая жизнь. Она оттеснила события детских лет, кое-что повернула обратной стороной, но, заметив дымок над избой тетки Ульяны, я вдруг почувствовал, как радостно дрогнуло сердце, и показалось на миг, что я снова маленький мальчишка.

Тетка Ульяна невесть когда и каким путем добралась до дому и теперь, должно быть, канителилась с сырыми дровами. Я представил, как она беззлобно ворчит на печку: экая, мол, баржа, на тебя и дров не напасешься, на окаянную, как не без опаски поругивает непутевую небесную систему, и мне захотелось воочию услышать ее голос и, может быть, повидаться с детством.

Я не помнил, когда был у тетки Ульяны в последний раз, и оттого, что в суете недолгой отпускной жизни, видно, пропустил все возможные сроки, когда следовало навестить ее, шагнул в избу не без робости, как заходил, случалось, после безуспешного сражения звать на подмогу Пашку.

В горнице было чисто и пустовато. Бойко постукивали на стене ходики, под божницей, на полке, светил зеленым глазом радиоприемник, и Николай-угодник, склонив голову, скорбно слушал известие о запуске очередного искусственного спутника. На комоде, застеленном узорчатой скатеркой, громоздилась как-то убереженная от нас огромная гипсовая кошка, топорщились в вазе полинявшие от времени бессмертники. Рядом с цветами стояли в рамках под стеклом две фотографии.

Молодой пехотный подполковник с непокорным Пашкиным вихорком на макушке, казалось, вот-вот спросит: «Ну-ка, скажи, Ванька, кто тебе нос расквасил?» — и, сжав кулаки, выломится из хрупкой фотографической рамочки, чтобы тотчас учинить победную драку. Пашка вырос, возмужал, а Маруська вытянулась в ослепительно красивую женщину, и, глядя на фотографию, я никак не мог теперь представить ее крикливой голенастой девчонкой.

Много чего не мог я увидеть тут в прежнем виде. И только большая русская печь была, как раньше, осанисто основательна. На карнизе ее по-прежнему не хватало двух кирпичей, а на беленом боку кое-где еще заметно проступали царапины большого «сражения».

Затеял тот «бой» Пашка. Сначала он нацарапал палочкой небольшой танк с большой звездой на башне. Машина получилась грозная и, конечно, должна была крушить врага. Я выхватил из тушилки уголек, нарисовал пушку и рогатых немцев. Пашка выставил против неприятеля еще два танка и несколько самолетов.

Немцы побежали, а Пашка все прибавлял военную силу и, когда уже некуда стало приткнуть даже маленькую пушечку, восхищенно замер перед задымленным полем боя…

— Глядишь, значит? — грянул надо мной голос тетки Ульяны.

Я вздрогнул, как раньше, когда тетка Ульяна застала нас у картины побоища. Она, помнится, смазала мне по затылку, сцапала Пашку за ухо и грозно спросила то же, что сейчас у меня. Вроде бы все было, как прежде, но не стоял рядом верный друг Пашка, а в голосе тетки Ульяны не было прежней грозы.

— Давно уж замазала вашу войну, — улыбнулась она. — Разве только щербинка где осталась.

Но чувствовалось, что тетка Ульяна, как и я, пожалела, что не разглядеть теперь нашу картину, не услышать крика военных и невоенных сражений, перемежавшихся ревом Маруськи, которая якобы из-за нас, мужиков, совершенно лишилась покоя и непременно должна была стать заикой.

Тихо и неуютно было в некогда содомном доме тетки Ульяны. И, должно быть, из боязни нарушить чем-нибудь эту сторожкую тишину, она несуетно и неслышно делала домашнюю работу. Пока я разглядывал горницу, наново привыкая к знакомым вещам, тетка Ульяна принесла из колодца воды, поставила на печку квашенку и только тогда подсела ко мне на лавку.

— Чула, давненько дома, а не идешь. Думала, забыл уж. Да и то сказать: сколь подзатыльников от меня износил, — притворно серьезно сказала тетка Ульяна.

— Не забыл, — отозвался я и, чтобы не оказать вдруг нахлынувшего волнения, посунулся в тень оконного простенка.

— Вот и ладно, — засуетилась тетка Ульяна. — Ладно, что зашел. Пашку домой зазывать надо. Сама-то слепня-слепней стала. Ничегошеньки уж сблизя не разгляжу.

Тетка Ульяна достала из-за Николая-угодника пожелтевшие конверты и полинявшую давно ученическую тетрадку.

— Второй год дружок-то твой дома не бывал. Маруська, должно, от мужа отлепиться боится. Тоже глаз не кажет. — И, подав карандаш, строго предупредила: — Пиши ладом. Письма-то мне соседская Верка ладит. Грамотная девка, техникум кончила, а напишет — и не поймешь что. Не изъясняются-де нынче по-моему, и будто бы не умею я отличать главного от этого… как его?..

— Второстепенного, — подсказал я.

— Вот-вот, — подхватила тетка Ульяна. — У ей все второстепенно. Коли о делах речь поведешь — не на собраньи, говорит, чтобы в письме о намолотах толковать, об войне что вспомнишь — обратно, говорит, второстепенно. Было, говорит, да быльем поросло. Беда с девкой.

«Во первых строках» своего письма тетка Ульяна передала привет от близких родственников, потом добралась до двоюродных племянниц, и тут дело неожиданно застопорилось.

— От Ольки не надо, — остановила она меня. — Эта вертихвостка замуж в леспромхозе выскочила и никакой грамотки об том не отписала.

Я попытался было заступиться за «вертихвостку Ольку», сказал, что, может, беспокоить не хотела или какое-нибудь другое смягчающее вину обстоятельство помешало сообщению, но тетка Ульяна была неумолима. Из числа передававших приветы выпали еще две племянницы. Одна будто только из-за своего дурного «карахтеру» разошлась с хорошущим парнем, другая не почитала свекровку. Родня, словно бы, поубавилась и все равно заняла половину тетрадного листа.

Когда я прочитал написанное, тетка Ульяна утвердила список беспорочных родственников и повела дальше:

— Сёдни у нас, Пашенька, прошел хороший дождик с громом и молоньей. Вдаряло все больше у кузницы. Убило ли кого, пока не сказывают. Кузьма, слышно, позванивает, а окромя него, там, по полуденному времени, слава богу, никого, видать, не было. Нынче ходила на поля. Смотрела, как поднимаются хлеба. Яровые у нас вымахивают на диво густые да высокие. Пшеница у казенного леса поднялась по колено. Овсы на Изониной елани растут на удивленье, а рожь на росстанях вышла в колос.

Я писал слово в слово, и, оттого что сообщал Пашке добрые вести, на душе у меня было радостно, щемило в груди, как, наверно, станет щемить и у моего друга, когда будет он читать это письмо.

Однако хлебные дела, оказывается, не везде были хороши так же, как на росстанях и у казенного леса. Мой постоянный противник в детских драках Филька-долговязый ходил теперь в бригадирах. Он будто бы из-за пьянства не поднял народ на прополку ячменного поля и оно запало в дурнотравье.

Филька-долговязый мог основательно испортить хорошее письмо. Я, на манер соседской Верки, хотел было обойти ячменное поле, но тетка Ульяна сказала, что председатель у них теперь, слава богу, человек самостоятельный и он якобы клятвенно обещал либо отвадить бригадира от водки, либо освободить его от должности.

— Дела у нас, по всему видать, пошли на поправку, — диктовала тетка Ульяна. — Народ будет с хлебом. Приезжай, Пашенька, к страде. Попотчую тебя пшеничными пышками из новины.

Тетка Ульяна умолкла. Я ждал, когда она соберется с мыслями. Письма у нас пишут пространные. В сообщении тетки Ульяны еще не было про свадьбы, про усопших и про то, что она, хоть и худа здоровьем, да по дому, слава богу, управляется. Много чего недоставало в письме, чтобы стало оно по-деревенски основательным, а тетка Ульяна не делала и малой попытки дополнить его этими, вроде бы обязательными, словами. Уронив на колени руки, она успокоенно смотрела перед собой, и я понял, что главное она уже отписала и теперь ждет, когда я, как соседская Верка, прибавлю что-нибудь от себя.

Я и вправду собирался напомнить Пашке о былых кровопролитных «сражениях», спросить, как он ломает пехотную службу, но эти слова никак не лепились к сообщению тетки Ульяны. Легкомысленными, казалось, были они, пустыми, и я упрятал письмо в конверт, уходя, взял его с собой и, чтобы не завалялось оно у нашей нерасторопной почтальонки, отправил с оказией в город.

Встала Евдокия рано, а разломалась не вдруг. Ходила неспешно, думала трудно, будто собралась не на работу, а готовилась затеять неторопкое дело, и чувствовала все свои болячки: похрустывало что-то в пояснице, мозжило в ногах, и была она ровно побитая, как бывало с ней к большому ненастью да в страдную пору.

Пахать — не над серпом гнуться. И хоть не мед — день-деньской за плугом шагать, управлялась она в прошлом году с этой работой наравне с молодыми бабами, а нынче вот что-то не заладилось — ходила Евдокия последней бороздой или норовила стать посередке.

«Не молоденькие годы. Вон уже на пятый десяток перевалило», — мимоходом подумала она, прикинула, что скоро выйдут все сроки недолгого бабьего века, но не почувствовала ни горечи, ни сожаления. Уже все утвердилось и устоялось в ней, всему она знала истинную цену, а оттого и не было на душе тревоги от ожидания неминуемой старости.

Вроде бы и невелик срок — сорок лет, а иной раз казалось ей, что живет она по второму разу — так далеко отошли молодые годы и так привычно делала она каждое утро опостылевшую обиходную работу. Евдокия подошла к зеркалу, но не увидела ни ранних морщинок, ни седины в волосах — есть, знала, — да и смотрелась только затем, чтобы не было на лице какого большого недогляда. Она уже давно подходила к зеркалу по привычке и по привычке же ждала бригадира. Подходило время наряжать ему на работу, и, когда он вскоре забарабанил кнутовищем по оконнице, отозвалась ему тоже не впервой сказанным:

— Не брякай! Неужто не знаю, куда, идти! — Стала выговаривать бригадиру, что он, лешак, когда-нибудь побьет стекла, но ругалась беззлобно, для порядка ругалась: есть-де у ней, как во всяком дворе, двери, и, невелик чин, мог бы зайти для разговора в избу.

Чин у Андрея Андрияныча был и вправду невелик, и значился он у баб человеком обходительным, да знала Евдокия — недосуг ему ходить по домам, и, пока она, радуясь живому человеку, доругивала его, он уже, слышно, стучал в окно неблизкой соседней избы. Стук этот был для Евдокии вроде последнего приказа. После него она начинала торопиться, и теперь тоже наскоро подоила козу, выгнала ее и двух овечек к стаду и ходко пошла со двора.

День занимался ясный и безветренный. Над горой, за деревней, вставало солнце, и встречь ему из-под заборов и с обочины дороги тянулись желтые пятачки цветов мать-мачехи. Серо еще было на неприбранной земле, не на чем остановиться взгляду, и поэтому видела Евдокия каждый цветок, подмечала прихваченные недавним заморозком поникшие стебельки. «Вот и весна пришла, скоро лето нагрянет», — и попыталась представить зеленые угоры, непробродные на лугах травы. И представила бы. Только глаза закрыть — заколышется, как вьяве, поспевающая рожь, замаячат дымные покосные костры, но мимолетно, зыбко было это желание. Евдокия все еще чувствовала свое неловкое, неотдохнувшее тело, ждала, что кольнет в боку или обнесет туманом голову. «Кажись, рановато бы гнуться-то? — примерилась она. — А с другой стороны, пожалуй, и в сроки. Эко, сколь всякого дела перелопатила за войну. Нет, в самый раз», — как о должном подумала Евдокия и вспомнила извозную и другую неженскую работу.

Тяжела была та нечередная негаданная работа. Вот уж не один год прошел, а на памяти, как по пояс в студеной снеговице вызволяла из лога подводу, как двое суток бессменно стояла у молотилки за подавальщицу. Она вроде и теперь еще ощущала каменно отяжелевшие тогда руки, слышала ненасытный рев молотилки, да то еще будто было вчера, как шла, торопилась потом домой, чтобы успеть перенять почтальонку.

«Господи, и чего я бежала», — укорила себя Евдокия и снова до каждой буковки увидела казенные бумаги, которые нашла в тот день под дверями сеней. Принесла ей почтальонка вместо письма сразу две похоронки: одну — на хозяина, другую — на сына. Только и отличия в тех бумагах, что отец пережил сына на недельку, да закорючки подписей командиров по-разному выведены.

Виноватой считала себя Евдокия, что, бывало, поругивала сына за долгое молчание, что торопилась к худым вестям, сама, считала, беду накликала и от вины этой, случалось, не верила в промашку полкового или какого другого писаря. «Ох, нет. Не слышно, чтобы после таких вестей кто-нибудь голос подал», — и когда пересчитала вдовых солдаток, будто оббежала по неотложному делу всю деревню. Только несколько дворов обошла. «Гляди, так и туда принесут черную весть, — испугалась Евдокия, и оттого, что, как на паях, точили бабы слезу над каждой похоронкой, будто об одном человеке, думала о своих и чужих, бередила живую боль. — Батюшки, слышно, и Берлин уже взяли, а замирения все нет. Да неужто не надоело германцу кровь-то лить?»

Дивилась Евдокия этому непонятному ей упорству и, не дай бог отдалить настырностью окончательную победу, робко прикинула: «Может, сёдни объявят?.. Скорей бы! Извелись мы тут за четыре-то года», — за всех думала Евдокия, вздохнула и еще бы перебирала военные беды, да вспомнила вдруг, что надо торопиться: свезли вчера к кузнице плуги на ремонт, а там недоглядишь — потом намаешься, и сменились думы. Лишь об одном печаль: «Кабы ладом починено было».

Печка полыхала полдневным зноем всей своей громадины, но я все равно мерз и жался к трубе. Там было самое теплое место. Меня вот уже вторую неделю трепала лихорадка, и по этой причине печь топили каждодневно.

Нужного лекарства в больнице не было, и лечила меня наша деревенская знахарка, бабка Федюниха. Она уже не раз спрыскивала меня с уголька, окропляла святой водой и даже сотворила какой-то особенный заговор. Он, по словам бабки, имел большую силу против всякой болезни, однако мог будто бы и не подействовать. Тогда меня надлежало протащить через хомут, и, если даже после столь верного лечения болезнь не пойдет на убыль, сложить надежду на милость божьей матери, которая якобы была единственной заступницей всех малолетков.

До исцеления хомутом оставалось два дня. Лечение это казалось мне необыкновенно интересным делом, и я, как мог, перемогал лихоманку, чтобы встретить назначенный срок в твердой памяти.

Я крепился изо всех сил, но сил этих, должно быть, осталось во мне самую капельку. Когда я попытался отслониться от трубы и встать на ноги, меня повело в сторону. Я шатнулся обратно, упал на постель и тут же провалился в вязкую темноту.

Но опамятовался я скоро, и причиной тому, наверно, был голос матери. Она жаловалась кому-то на нехватки, а чуть погодя повернула разговор на бригадира.

— Второй месяц лошадь прошу за столбами съездить, а он, вражина, и ухом не ведет.

— Терпи, сестра. Все так живут. Экую войну выстаиваем, — перебил материну частоговорку раздумчивый мужской голос, и по нему я тотчас признал дядю Капитона.

Мать, однако, не согласилась.

— Эка, все! Только и ищет, с какого двора самогонкой пахнет. А уж там за стакан душу отдаст — не только лошадь.

Мать уже давно вела с бригадиром заглазную войну и теперь, будто готовясь схватиться с ним в открытую, упрямо гнула свою линию. Наш шаткий заплот якобы целиком и полностью был на совести бригадира. Она же, бригадирская совесть, приняла и прошлую весеннюю бескормицу, и еще много чего другого.

Жаловалась мать, конечно, не без умысла. Дядя Капитон был первейшим плотником, и мать, должно быть, ждала лишь подходящего случая, чтобы упросить его сделать какую-нибудь неотложную работу, а пока, для разгона, ругала бригадира.

Я хотел встать и из последних сил тянул голову к запечному проходу, чтобы не упустить чего-нибудь из слов дяди Капитона.

Дядю Капитона я выделял из всех родственников и любил больше всех. Правда, он не выказывал мне ответного расположения, но виной тому, должно, был я сам.

Однажды, когда я пришел к нему в гости, он заставил меня вытесать колышек. Донельзя обрадованный столь важным поручением, я источил небольшим топориком увесистое полено, однако экзамена не выдержал. Дядя Капитон швырнул колышек в кучу щепы, назвал меня охламоном и, похоже, сразу и окончательно изверился когда-нибудь научить меня родословному ремеслу. С той поры он не дозволял мне брать ни топора, ни рубанка (у меня якобы была какая-то не та рука), но разговор со мной поддерживал охотно.

Слезая с печи, я еще не знал, как и о чем пойдет у нас речь с дядей Капитоном, но чувствовал, что буду сполна вознагражден за долгодневное молчание серьезным мужским разговором. Эта уверенность помогла мне одолеть недлинные запечные полатцы, однако шел я нетвердо, и, когда приткнулся на приступочек лестницы, стены избы пошли кругом. И, верно, я опять потерял бы сознание — уже повело меня набок, а непослушная голова неудержимо клонилась к полу, — и все-таки в самый последний момент как-то справился с головокружением. Стены избы постепенно утвердились друг против друга, а мать и дядя Капитон, как раньше, неподвижно замерли у стола.

Первой заметила меня мать. Она сдавленно охнула:

— И чего тебе на печи не сидится, господи?

Я хотел сказать, что слез повидаться с дядей Капитоном и что дела мои не так уж плохи, как она думает, но сил во мне, должно быть, уже не оставалось и малую капельку. Я мыкнул, пожевал губами и попытался улыбнуться, однако и это нехитрое дело, видно, получилось у меня не так, как должно. Дядя Капитон жалостливо поморщился, но в голосе его не пробилось ничего такого, что указывало бы на мое бедственное положение.

— Не шуми, сестра. Ему движенье полезно, — спокойно и веско сказал он.

Я опять попытался улыбнуться — дескать, напрасно ты, мама, беспокоишься, вот и дядя держит мою сторону, — и не иначе как улыбкой завладел-таки вниманием дяди Капитона.

Он подошел ко мне и, как мышь в мышеловку, захлопнул мои руки в свои шершавые ладони. От них пахло стружкой, смолой и еще невесть какими приятными для меня запахами.

Я с наслаждением вдыхал терпкий аромат ладоней дяди Капитона, он внимательно рассматривал мои руки, а потом вдруг покачал головой.

— А ведь умрет парнишка-то. Вон и синева под ногти наплывает.

— Да что ты, Капитон! — крикнула мать и, пока дядя Капитон шел к столу, будто отталкиваясь от чего, махала перед собой руками.

Дядя Капитон пожал плечами.

Я тянулся вслед ему, задирал голову, чтобы достать до тающих запахов стружки, и, прежде чем осмыслил его слова, под ногами у меня качнулась ступенька, и я потерял сознание.

С войны Катерина вернулась налегке. В небольшом трофейном чемодане привезла две пары шелковых чулок и несколько нарядных платьев. С этой нетяжелой ношей она прошла пешком тридцать верст от станции и в сумерках поднялась на Въезжую гору, откуда была видна вся Дубовка и откуда в последний раз оглянулась она, уезжая на фронт.

Катерина скинула с плеча притороченный к ремню чемодан и опустилась на землю. Она не однажды представляла, как приедет в Дубовку. Каждый раз это случалось по-новому, но всегда радостно. И, знать, оттого, что очень часто грезила Катерина возвращением домой, она не почувствовала радости, до времени износив ее в памяти и в разговорах с подружками.

Слабеньким отголоском прежних представлений отозвались в душе только крики голосистых заречных петухов. Катерина бездумно смотрела на черные крыши домов, чуя, как копится в груди какая-то тяжесть и плотным комком подступает к горлу. Когда перехватило дыхание, Катерина ткнулась лицом на скрещенные руки, упала на землю и вместе с горечью полыни ощутила на губах соленый привкус слез. Рвался изо рта по-бабьи жалобный крик, но Катерина удержала его и зашлась беззвучным плачем, чувствуя, как постепенно уходит из нее тяжесть, будто стекая вместе со слезами на землю.

Земля все еще была теплой. От нее отдавало запахом молодой лебеды, сквозь который трудно пробивался едва уловимый аромат ранней кашки.

Из деревни наносило дымом. Неподалеку кто-то пилил дрова, лениво взлаивали собаки. Деревня была как раз в той переходной поре от вечера к ночи, когда каждый, у кого есть неотложная работа, спешит сделать ее до темноты.

Узнавая знакомую разноголосицу вечерней улицы, Катерина привычно выделяла из нее размеренный стук валька на речке, звон подойника и то визгливые, то приглушенные скрипы ворот и калиток. Все это было приметами отлаженной довоенной жизни, и Катерина вскоре уняла слезы, но еще не отошла от них, не скинула усталости пешей дороги и, прежде чем пойти домой, хотела успокоиться.

Катерина не ждала от односельчан ни особых почестей, ни особого внимания. Ее две медали не шли ни в какое сравнение с орденами дубовских мужиков. Чтобы не растравлять тех, у кого лежали в сундуках похоронные, она решила попасть домой незамеченной и побыть одна.

К дому Катерина вышла задами. Она привычно отчинила воротца в углу неровной изгороди и вошла в высокую траву запавшего в бурьян огорода. Трава и будыльник поднялись густо и, пока Катерина шла к дому, до блеска обмели сапоги. На крыльце она снова почувствовала, как саднящая тяжесть обложила сердце. Катерина прислонилась к косяку дверей и стояла так, пока не истончилась боль. Она отпустила быстро, не оставив после себя никакого следа, будто только аукнулась с прежней, выплаканной на горе.

Из избы на Катерину пахнуло нежилым. Сквозь пыльные окна пробивался слабенький свет вечерних сумерек. Катерина нащупала на столе лампу и, совсем не надеясь, что из нее можно добыть огонь, поднесла к фитилю зажигалку. Фитилек вспыхнул. За три года керосин мог высохнуть и из куда большей посудины, но Катерина не обратила на это внимания. Не до того было. Она жадно оглядывала избу.

В избе было грязно. На столе лежали клочки обоев и какие-то изъеденные мышами огрызки. Под порогом валялись черепки разбитой корчаги.

Уезжая на войну, Катерина верила, что вернется обратно, и прибрала в избе. Теперь она растерянно смотрела на замусоренный стол, будто как на фронте, зашла на постой вслед ушедшим вперед солдатам.

Сдавила сердце обида.

Катерина села на пыльную лавку, оглядела горницу. Снова навернулись на глаза слезы, но она не дала им воли. Решительно скинула гимнастерку, достала из-под печки ведро и заскорузлую тряпку, принесла из колодца воды.

Вода была холодная и приятно остужала руки. Скоро Катерина привыкла к ее студености и старательно терла оконные стекла.

Вымыв лавки и подоконники, Катерина принялась скоблить натоптанные половицы. Изба посветлела. Правда, в ней еще не было должной опрятности и еще не выветрился застоявшийся воздух, но каждый уголок небольшой, как блиндаж, комнаты все заметнее приобретал прежний вид.

Катерина пыталась наметить, с чего начнет завтрашний день. Ожидая его на войне, она была твердо уверена, что будет он светлым праздником. Но, прибрав в доме и осматривая его простенький вид, Катерина увидела подопревшую матицу и надломленную притолочину полатей.

Изба была старая. Ее следовало отремонтировать давно. За те годы, что пробыла Катерина на фронте, ушли последние сроки, когда еще можно было починить дом, и он разом обветшал всеми главными держаками. Примечая старые и новые изъяны, Катерина принимала их как должное, но уже никак не могла поворотить думы в завтрашний день. Заслоненный ветхостью запустевшего подворья, он сразу и окончательно вылинял до будничных забот. С ним не вязалась ни одна красочная подробность, какие придумала она на фронте. Небогатый наряд комнаты каждой вещью знакомого и нехитрого деревенского обихода воскрешал далекое прошлое.

Катерина вспомнила себя маленькой девочкой в красном коротком платьице, потом сразу семиклассницей. И хоть не могла пожаловаться, что обошли ее стороной детские радости, ни разу не споткнулась память о них и увела сразу в серый осенний день, когда соседи и она, тогда уже взрослая девушка, хоронили мать. Этот день Катерина помнила отчетливо: и то, как она бросила на крышку гроба первый ком земли, и то, как шла домой по облетевшим и смиренно неподвижным перелескам.

Сиротство Катерина помнила плохо. В ту пору ей постоянно не хватало времени, чтобы управиться со всеми делами, и, может, поэтому не сохранилось от тех дней ничего, что запало бы в память.

Теперь был черед войне. И она уже, как въяве, встала перед глазами черными кустами разрывов, но тут Катерина услышала тяжелый стук в ворота. Стучали, похоже, давно. Кто-то, видать, рассерженный за столь долгое домогание, давал знать о себе тяжелым дрючком.

Катерина надела гимнастерку и выскочила во двор. Ржавая щеколда намертво прикипела к ушкам запора. Катерина вооружилась как-то уцелевшим вальком, и пока сбивала окалину, из-за ворот доносилось сдержанное кхаканье. По нему Катерина безошибочно узнала смирного и покладистого мужика Кладкина. Распахнув ворота, она пошла навстречу ему и — попятилась.

— Опять, значит, посиделки устроили? Хоть бы постыдились, лешаки неналомные, в доме фронтовички самоуправствовать! — грозно сказал Кладкин, выдвигая перед собой длинную палку, и осекся: — Никак хозяйка пожаловала?..

— Кого это ты, дядя Степан, так неласково? — едва сдерживая смех, спросила Катерина.

— А парней, лешак их побери. Прошлой осенью как-то застал я их в твоей избе с четвертью самогонки, а нынче, как увидел свет, думаю, опять, поганцы, забрались… — все еще сердито доложил Кладкин, а немного отмякнув голосом, сказал: — Ну, здравия желаю, товарищ гвардии старший сержант.

— Бери выше.

— Кха! Старшина! А ведь не писала, — обиделся Кладкин.

— Не успела, перед самой демобилизацией присвоили.

В доме Кладкин отдал должное расторопности Катерины, исследовал стол, но, не найдя ничего, что, на его взгляд, заслуживало бы внимания, сел на единственную табуретку к печке. Видя, как смущенно и виновато отводит Кладкин глаза от ее чемодана, Катерина пожалела, что не разжилась бутылкой водки. Она была очень рада, что ее первым гостем оказался Кладкин. Обремененный большой семьей, он трудно сводил концы с концами, бесплатно помогал ей мужской работой и только изредка, когда была в доме Катерины водка, не отказывался выпить. Чтобы не порушить его уверенности, Катерина достала из чемодана хлеб, консервы и небольшую склянку плохонького спирта.

— Уж извини, дядя Степан, другим не запаслась. Видела, как при нужде этим обходятся, — сказала Катерина.

Кладкин взял со стола склянку.

— Ну, этот крепко шибает, — оживился он. — В госпитале таким же пробавлялись. В палате вроде бы все чинно, благородно, а выздоравливающие все равно что только с позициев — лежат недвижимо.

Кладкин вызвался помочь. Он нарезал хлеб, открыл консервы.

Катерина не любила запах спирта, но теперь храбро нацедила себе четверть стакана, а все остальное опорожнила в солдатскую алюминиевую кружку. Кладкин принес воды, со знанием дела разбавил спирт, но пить не торопился.

Война для него кончилась в самом начале. Тяжело раненный в руку под Можайском, он пришел домой в чине младшего сержанта и теперь, видно, соблюдая субординацию, ждал, когда выпьет старший по званию.

— Со встречей, дядя Степан. — Катерина коснулась стаканом кружки Кладкина, чувствуя, что сказала совсем не то, что полагалось говорить в этот день и что держала она в уме.

— Со встречей, Катерина, — так же буднично подхватил Кладкин и, будто боясь уронить полную кружку из дрогнувшей раненой руки, нарушил субординацию, выпил первым.

Катерина глотнула, зажмурилась и сидела так, пока не ушла изо рта полынная горечь, не улеглась боль в обожженном горле. Она не видела, как смахнул Кладкин слезы, как тер переносицу здоровой левой рукой, а когда открыла глаза, он сидел все так же ссутулясь и все так же держал перед собой порожнюю кружку и маленький кусочек хлеба.

Кладкин заметно сдал. Он основательно усох, и былая сутулость кряжистого мужика явственно обозначилась горбом.

Катерина подала ему свой недопитый стакан.

— Нет уж, девка, будет. Не прежние годы.

Он съел хлеб, поставил на стол кружку. Потом достал кисет и свернул толстенную цигарку. Катерина сполоснула посуду, убрала со стола. Кладкин курил. И по тому, как медленно умалялась самокрутка, Катерина поняла, что хмель только подступается к нему. В такие минуты он забывал о цигарке и был необыкновенно молчалив. И, лишь одолев незримую границу, за которой наступало опьянение, снова обретал устойчивую словоохотливость. Кружка разбавленного спирта заметно пошатнула трезвость Кладкина, но не настолько, чтобы развязать язык.

— И чего это мы как воды в рот набрали, дядя Степан? Хоть бы рассказал, как в деревне живут? — спросила Катерина.

— Нечем, девка, хвастаться. Во время войны из куля да в рогожку оборачивались. Сейчас обратно то же самое.

— Теперь уж недолго. До хорошей жизни рукой подать.

— Дай-то бог. Уж больно сильно обтрепался народишко. А иные от беды и на язык невоздержанны. Ежели что худое о тебе скажут, не шибко слушай.

— А что обо мне говорить? — удивилась Катерина.

— Всяко бывает. Ну, пойду я. Коль нужда какая будет, заходи. Я хоть и не в прежнюю силу, а топоришком тяпаю.

Кладкин встал и, не прощаясь, торопливо пошел из избы. Катерина собралась проводить его, но замешкалась, а когда вышла за ворота, он уже скрылся из глаз, обозначив себя раз-другой по-ночному неровным шагом.

День Победы праздновали у бригадира Фрола Калабина. Изба Фрола стояла на краю деревни. И это ее несерединное положение, да то еще, что была она на въезде, решило, где быть празднику, потому как затеялся он в один момент и не терпел никакого промедления.

На дворе стояла самая пора посевной. Еще не паханы были огороды, не чинены после зимы парники, и, отправляясь в сельсовет по случаю двадцатилетия окончания войны, мужики рассчитывали вернуться к полудню. Председатель сельсовета, должно быть, тоже не забывал о неотложных весной делах, принимал почетно, но долгой речью не томил. Сказал, что вот они, фронтовики, наголову разбили коварного врага, еще сказал, что честь и слава им за это, вручил новенькие медали и пожелал хороших показателей в мирном труде.

Обратной дорогой мужики толковали о посевных делах: запаздываем, говорили, нынче; поругивали Фрола — недосмотрел, дескать, за трактористами на ремонте, и они теперь, что ни день, животы в борозде греют. Совсем озаботились мужики, завздыхали о непаханых огородах и других тоже срочных делах. Фрол отбивался: у него, мол, тоже не пахано, однако урезонивал мужиков без надлежащей в таких случаях бригадирской твердости. Прошел слух, что жена Фрола приступила к нему с огородными работами самым решительным образом, и мужики только посмеивались: дескать, с женами нашими о сроках потолкуй, а мы поглядим, куда от них бежать наладишься.

Бабы в этой лесной стороне были крепкие. Они наравне с мужиками косили сено, валили лес и, случалось, верховодили в доме за хозяина. Тихий, безответный Мишуха Крестцов уже рассказывал, как прошлым летом из-за несвезенного к сроку сена провалялся ночь на повети, Фрол вспоминал о скалке: тяжела, вздыхал, эта орудья, увечна. Стали мужики прибаутничать: баб, мол, бояться — к девкам не ходить, и пошел бы разговор по этой веселой стезе, если б не обронил кто-то, что будь они неладны, и дела, и бабы, когда победа сегодня была и они к тому делу тоже приложили руки.

Фрол еще толковал о скалке, доказывал, что круглая ничего, круглую можно снести, но в разговоре наметилась перемена. Вспомнили о председателе сельсовета: хорошо, дескать, сказал, уважительно, потом о боевых делах пошла речь, что вот силен был немец, а все-таки смазали его по сусалам, а там и конец навели.

Шумно стало на телеге, стали мужики поговаривать, что большой праздник сегодня и по такому случаю обязательно должно быть им послабление. Фрол было воспротивился. Заговорил о севе: дескать, сами же ругаетесь, что отстаем, попугал малым процентом и, будь это в другой раз, может быть, чего-нибудь достиг, но теперь процент никак не шатнул решительности мужиков. Фрол сдался. Мужики запереглядывались, повеселели и прикатили в деревню с самыми серьезными намерениями.

Фрол подвернул лошадь к своей усадьбе. Мужики ссыпались с телеги и вместе с хозяином вломились в избу. Жена Фрола недовольно оглядела гостей и, верно, накинулась бы на мужа, что нет у него, ветрогона, никакой заботы о доме, что ему бы только винище это окаянное лопать, да поняла, должно быть: не тот день, чтобы показывать бабий норов, скатилась в подпол, добыла четверть браги и выставила закуску.

Через полчаса праздник вошел в силу. К той поре Фрол уже забыл об обязанностях хозяина и, обняв Мишуху Крестцова, возносил «катюшу»:

— Это ведь главное оружье было, это ведь сказать страшно, что она, милая, делала, — и разводил руками: дескать, нет у него никаких слов, чтобы достойно восславить ее.

На войне Фрол, слышно, был снабженцем. Принес домой медаль «За отвагу» да гвардейский значок. И хоть вроде не с чего было ему хвастаться, не упускал случая показать, что значился на фронте большим человеком. Напускал туману, что вот и не один год прошел, а нет у него никакого права разглашать военную тайну, потому как состоял он при «катюше».

— Агромадная сила была в ейных снарядах. — Фрол круглил глаза и, должно быть, счел, что наконец прошли все сроки тайности. — Что за версту, что за две — все одно только мокрое место от противника оставят. А маневренность!..

И оттого что уж вовсе не с чем было сравнить маневренность «катюши», распалялся, как косач на токовище, поднимал голос.

Мишуха Крестцов поддакивал и сожалеюще качал толовой:

— А я, брат, в пехоте. От первого дня и до самого замирения. Бывало, кто ни стрельнет, все по нам норовит. Пушки садят, минометы, опять же самолеты налетят. Все чисто распашут. Уж вроде бы и места нет, где живой душе схорониться, а чуть затишает, глядишь, тут голос боец подает, там шевеление. Живы! И я вот сколь раз под бомбы попадал, а ничего, уцелел.

И, может быть, оттого, что не всегда после бомбежки начиналось в траншеях шевеление, Мишуха Крестцов рассказывал о своих военных мытарствах с заметной виноватостью, потому что и через двадцать лет помнились не вставшие однажды окопные товарищи…

Когда докатился разговор до погибших односельчан, понурились мужики, до краев наполнили стаканы, и вместе со всеми до дна выпил за павших Егор Калинкин. Был Егор не то чтобы непьющий, случалось — прикладывался, но стал воздерживаться с некоторых пор, знал меру. Верно, и на этот раз ушел бы он от Фрола уверенным, ходом и при твердой памяти — эка беда стакан браги! — но захмелевший хозяин помянул недобром пехоту: дескать, бегала она, спину врагу показывала, а оттого и не идет ни в какое сравнение с ними, эрэсовцами.

— Может, и бегала. — Егор поднялся во весь свой немалый рост и, позвякивая жарким рядом десятка медалей, поднял стакан, уточнил: — Было, Фрол, бегала, да только и вперед она же первой ходила.

Егора с готовностью поддержал Мишуха Крестцов и все застолье, потому как тоже ходили мужики в том войске, что шло первым вперед, а назад пятилось после всего другого воинства. Не мог Егор не выпить за своих товарищей-пехотинцев, не мог не помянуть отдельно. Как за самую близкую родню, пил за фронтовых друзей и, когда обнесло голову хмельным жаром, понял, что хватил лишнее.

После поминального стакана вроде шумней сделалось в избе, Слышал Егор, как Мишуха Крестцов наседал на Фрола — не может-де без пехоты затеяться победное сражение, — а сам ровно один тут остался и, как не впервой по пьяному делу, вспоминал беду свою, бередил давнюю боль.

К сенокосной поре я, как каждый год, затосковал по запахам луговых трав и добычливой рыбалке. А отпуск в то лето, как на грех, выпал у меня на середину августа. И пришлось бы мне ждать урочного срока, но как-то случилось в работе несколько свободных дней, и я, не мешкая, собрался в Дубовку, чтобы наверняка потешить себя хорошим уловом, огненной ухой и еще раз проехать своим давним и памятным путем.

На стоянке автобусов в Усовке я застал лишь древнюю старушку. Она была нездешняя, но, наверно, заезжала в эти края не первый раз, потому как до тонкостей изучила расписание местного пассажирского транспорта и не без гнева рассказала, что дубовский грузотаксист не в меру разбаловался и кажинное воскресенье пользует выходной.

Я угодил как раз на один из этих «кажинных выходных», и бабка посоветовала мне сходить на маслозавод, куда будто бы все окольные колхозы возят молоко, но я вдруг отважился пойти пешком, чтобы все было так, как в годы моей юности.

Шагая по большаку, я все-таки не терял надежды, что вот-вот меня догонит какая-нибудь машина, но выходные дни, должно быть, «пользовал» не только дубовский грузотаксист. Я и прошел полпути, как прежде, пешком, потом недолго ехал на попутной подводе, а к полудню, миновав последнюю горушку, увидел окольные дома Дубовки.

На дощатом крылечке небольшого с виду, но просторного внутри дома я потискал поочередно всех четырех племянников, отдал им чемоданчик с гостинцами и шагнул в избу.

Из-за стола навстречу мне поднялся брат.

— Приехал, значит? Ну, добро. В самый раз, — буднично сказал он, будто я отлучался на несколько дней в Усовку, но обнял значительно и крепко, словно, как раньше, примерялся бороться.

Потом он посадил меня на диван и, как повелось у нас издавна, спросил о дороге. Пока я приходил в себя и рассказывал о своем путешествии, раза два ругнув колдобистую дорогу, в уголках его полуприщуренных глаз копилась усмешка.

Я никак не мог угадать ее значения и поубавил ругательский пыл, так как помнил брата неизменным патриотом дубовской округи.

— Дорога, конечно, не асфальт, — сказал брат.

Я подтвердил и тоже уступил малую толику.

— И то верно: плохонькая еще сюда дорога, — неожиданно согласился он и, раскрывая суть своей ухмылки, развел руками: — Зато рыба здесь, сам знаешь, — во!

Между его расставленными руками могла уместиться метровая щука.

— Сбавь наполовину, — сказал я.

— Ну, вот такая. — Брат сдвинул ладони на десяток сантиметров и, точно проверяя свою непогрешимость, посмотрел поочередно на руки и прочно остановился на этой мере.

— И такой нету, — сказал я, но уже не столь уверенно.

— Есть! — сказал брат и, чтобы окончательно сразить меня, подрубил рыбину на размер хвоста.

Такая могла и быть.

Я понимал, что брат меня разыгрывает. Однако искушение поймать матерого окуня было велико, и я невольно спросил, где хранятся удочки.

Брат рассмеялся.

— Удочки все там же. А что поймаешь — это уж от тебя зависит, — сказал он и, намекая на мое ротозейство, — я однажды упустил здоровенного окуня, — сонно повел глазами со стороны на сторону.

Брат необидно измывался надо мной, и я, как умел, отшучивался от его подначек и даже уличил в неумении выбрать хорошую насадку, но спорил вяло и нехотя. Я уже видел, как трепыхается на крючке полосатая и красноперая рыбина. Нетерпение мое с каждой минутой нарастало, и, уже не думая о рыбацком правиле никогда не уступать в споре, я поспешно вышел на улицу.

На крылечке топтался Колька. Он был самым младшим из всех моих разбойных племянников, и, видно, поэтому братья не обделили его гостинцами. Из кармана его короткой рубашонки торчали хвостики конфет, на ступеньке крыльца лежали два яблока.

Увидев меня, Колька мазнул ладошкой под носом, подтянул штанишки и, считая, что привел себя в надлежащий вид, тихо, но настойчиво позвал пойти на рыбалку.

— Пойдем, а? — еще тише переспросил он и замер в ожидании.

Занятый думами о насадке, я не ответил ему, и тогда Колька, как отец, раскинул ручонки.

— В омуте во какие окуни есть! — сказал он и, округлив голубые глаза, затаенно смотрел на меня, и все дальше заводил руки за спину.

Колька любил рыбачить, но приглашал он меня не без тайного умысла. Отправляясь удить, я всегда прихватывал с собой горсть конфет или несколько пряников. Когда наступало устойчивое бесклевье и мой напарник все чаще поглядывал в сторону дома, я ублажал его «зайкиными подарками». Сейчас он, конечно, рассчитывал на несколько яблок. Пытаясь заманить меня на берег омута, он все еще стоял с раскинутыми руками.

— Обязательно пойдем. И сейчас же, — сказал я.

Колька просиял. В глазах его скакнули веселые чертики. Потом он всем своим вдруг посерьезневшим видом выразил неоглядную готовность отправиться куда угодно. Он побежал за угол избы и вернулся с удочкой. На один конец короткого и кривого удилища Колькиного рыболовного снаряда была насунута катушка от ниток. На ней неровно топорщилась капроновая леска, которая заканчивалась непомерно большим крючком. Удочка очень походила на ту, какой промышлял я в Колькины годы. И я вдруг увидел себя маленьким босоногим рыболовом…

Колька, видно, заметил во мне какую-то перемену — а ну, если я передумал! — и настороженно спросил:

— Пойдем, что ли?

— Поехали!

Колька скатился с крылечка. Я полез на сеновал. В дальнем углу его лежала кучка примятого сена. В углах сеновала, в гнездах, сидели курицы. Они встревожились и стали сердито выговаривать за неурочное вторжение. Все здесь было по-прежнему: и эти всполошившиеся курицы, и оставшееся с зимы сено, и удочки мои, как прежде, были засунуты между крышей и тонкими стропилами. Но на одной из удочек осталась только леска. Колька, видно, как-то оставил свой крючок на коряге. Жестоко страдая без любимого занятия, снял он крючок «на подержку» с моей удочки, а когда разжился все еще редким у нас товаром, забыл водворить его на место.

Сейчас Колька, должно быть, вспомнил об этом. Он настороженно следил за мной с последней ступеньки лестницы. Я навязал новый крючок. Колька облегченно вздохнул и проворно спустился на землю.

Теперь мы были готовы. У нас имелась вполне исправная снасть, а Колька прихватил даже ведерко для рыбы. Но, прежде чем закинуть удочки, нам предстояло наловить пласкушек. Так называется у нас мелкая рыбешка. Занятие это само по себе нехитрое. Ловят пласкушку частыми бредешками около шумков на перекатах или в пруду на мелководье. Однако рыбешка эта своенравная, любит тепло и держится у поверхности воды только в полдневный зной.

Солнце уже давно склонилось к лесу и через час-другой должно было скользнуть за вершины елок. Рыбалка могла и не состояться. Я высказал Кольке свои опасения.

— Не, — беспечно отозвался он, — поймаем.

В знак своей несокрушимой уверенности Колька тряхнул головой и, опережая меня, побежал на плотину. Когда я подошел, к нему, он уже сидел на корточках за ивовым кустом и предостерегающе поднял руку.

— Вон! Целая стая, — сказал он.

В оконце чистой воды, между водорослями, плавало до десятка маломерных рыбешек. Правда, они могли сгодиться только на мелких окуньков. Но в столь поздний час и эти пласкушки были в диковинку, и особенно привередничать не приходилось.

Я поспешно разделся. Колька подал мне марлевый сачок.

В воде я вдруг потерял место, где толкались рыбешки. Темная тень от берега скрыла всю подводную живность.

— Вона, — шипел Колька и тянул руку.

Следуя его указаниям, я несколько раз попусту черпнул воду. Потом вспомнил свой давний способ ловить в глуби и все так же бесполезно бороздил сачком по илистому дну.

Колька разочарованно притих. Он, видимо, тоже засомневался в успехе нашей затеи и следил за мной не так пристально, как прежде.

Помогла нам сама пласкушка. При всей своей осторожности она любит муть и кипенные водовороты. Вспомнив об этом, я оглянулся: над водой раз за разом мелькнули серебряные блестки. Я запустил сачок в самое взбаламученное место и выхватил горстку блестящих рыбешек.

Колька сдавленно ойкнул, метнулся к воде и, увидев истинное количество улова, попросил забрести еще, так как окуни в омуте будто бы сущие звери и пойманного, по его мнению, должно было хватить только на расклев.

Пласкушек действительно было немного. Однако я, как раньше, боялся своей жадностью прогневать водяного, который будто бы насылает или отваживает рыбу. Я горячо, а оттого, кажется, еще более безуспешно, уверял Кольку, что пойманного хватит не на одну рыбалку. Но у него был свой счет. И пока мы шли к омуту, он молчал и держался сзади.

У каждого из нас есть своя родина. Дорогое и заветное место. У одних — тихая деревенька, у других — вытоптанная детская площадка шумного городского двора. У меня — это Дубовка, небольшое село вдоль мелководной речки. Туда езжу я в отпуск, а как-то, несколько лет назад, торопился домой на каникулы.

На мимоезжем большаке я не по-студенчески щедро расплатился с шофером попутной машины, бесконечно благодарный ему за то, что он довез меня до пешеходной дороги в Дубовку.

Когда ушла машина и улеглась пыль, я вскинул на плечи чемодан с небогатыми подарками родным и легко зашагал по мягкой дороге.

На каникулы я приезжал только летом. И Дубовка всегда была в моей памяти летняя, со всех сторон окруженная хлебами, подступавшими к самым огородам, в зелени вековых тополей, с осторожными дымками больших глинобитных печей, затопленных посередь дня не иначе как с крестным знамением: не дай бог, загорит что-нибудь.

Я узнавал угревистые пригорки, где, намаявшись от детской работы, случалось, засыпал на самом солнышке, узнавал места первых весенних проталин, по которым бегал босиком и наживал ядреные цыпки. Жиденький сколок в логу за деревней по-прежнему казался мне дремучим лесом, в котором могут водиться волки, а неслышный ручеишко — речкой, где можно наловить пескарей, поставить плотину и, приладив под водопад деревянное колесо с широкими спицами из щепы, молоть песок.

От долгожданной и все равно неожиданной встречи с местами своего детства в душе поднималась тихая радость. Теснило в груди. С этой радостью и спустился я с Въезжей горы и, не стыдясь, что кто-то увидит и осудит меня, поклонился домам, двумя посадами уходящим в поле…

За окнами творился ясный мартовский день.

Дядя Митрий слушал сквозь сон, как поскрипывает его старая изба, и с нетерпением ждал, когда встанет на дворе солнце, чтобы, как каждое утро, заняться неспешной домашней работой, но вдруг вспомнил, что ему нужно, не мешкая, собираться в дорогу.

Он осторожно спустился с печки на холодный пол выстуженной избы, нашел сапоги, и, зная, как студено в их кожаном нутре, высоко намотал холщовые онучи. Ногам стало тесно, но тепло. Разминая засохшие портянки, он прошелся по просторной горнице, потом надел фуфайку, повязал шею старым головным платком покойницы жены и, как всегда перед дорогой, присел к столу.

Дядя Митрий уже давно готовился к этому дню. Осенью ему отказали от последней стариковской работы. На стражу дубовских складов заступил Никанор Дудочник. Ему было семьдесят восемь лет, и он имел старую, но еще исправную одноствольную «тулку» со всем огневым припасом. Дядя Митрий был старше Никанора на два года и совершенно безоружным, что и послужило причиной его полной отставки от артельных дел. После октябрьских праздников дядя Митрий стал хлопотать пенсию.

Он с немалым трудом добыл нужные бумаги, и теперь, когда они вот уже вторую неделю лежали в кармане его новой фуфайки, дядя Митрий почувствовал, как отдаляется от него вся его прошлая жизнь.

Он уже несколько лет никуда не выезжал из Дубовки и боялся дальней дороги, со дня на день откладывая свое нелегкое путешествие, и даже хотел было положиться на председателя сельсовета, но тот надоумил его сходить самому, потому что в бумагах якобы были какие-то неясности.

Из района дядя Митрий рассчитывал вернуться домой засветло, но с запасом наметал в загон сена, выпустил из конюшни исхудавших за зиму барана и суягную ярочку. Под навесом кинул на дощатый полок две горсти овса курицам, а потом оглядел подворье.

Каждая вещь радовала глаз и лежала на своем месте. Только покосившийся сарай да сопревшая изгородь были давней болью дяди Митрия. Он знал, что уже никогда не починит сарай, и все-таки числил эту работу среди других неотложных дел и наказал себе зайти в районе в хозяйственный магазин, чтобы приглядеть кровельных гвоздей.

Дядя Митрий чуть было не ушел со двора, не заперев дверей. Вернулся, долго искал замок, а когда навесил его на дверь и по старой привычке спрятал ключ под лестницей, заныла поясница. Она будто загодя заставляла его свыкаться с положением пенсионеров, которым сам бог велел болеть и лечить старческие недуги.

Над Дубовкой сгущались звонкие весенние сумерки. Борков издавна любил этот час. За ним наступало для него то единственное время, когда можно было отдохнуть от забот прошедшего дня. Но сегодня он никак не мог отрешиться от мыслей о предстоящем собрании.

Сегодня ему предстояло держать речь перед колхозниками, а он не знал, как истолковать события единственного дня своей председательской жизни, потому как угодил в руководители колхоза самым неожиданным образом и столь же неожиданным было все, что свершилось потом.

…После большого водополья в Дубовку, как каждый год невесть каким путем, прибыл уполномоченный из района. На собрании, созванном по этому случаю, он долго говорил о том, что нужно делать колхозникам, и хоть не было в его указаниях былой неумолимой требовательности, а в голосе начальственного звона, однако настойчивость была прежняя. Он советовал вдвое сократить сроки сева и подтянуть все прочие показатели. И, верно, постановили бы по указу уполномоченного — уже пошел было Птица на трибуну, чтобы дать твердое слово одолеть все трудности, — когда вдруг попросил слово всегда сдержанный и молчаливый шофер Таймалов.

На собрании, если случалось быть на нем уполномоченному, бывало такое не часто. Каждый, кто отваживался говорить, делал это после председательского доклада, чтобы не сбиваться с руководящей линии. Соблюдая это неписаное правило, Птица протестующе махнул рукой, но уполномоченный остановил его и попросил Таймалова на трибуну. Он, видимо, слышал о нем много хорошего и теперь, должно быть, надеялся, что шофер непременно выдвинет встречные обязательства. Однако Таймалов, едва водворился на шаткую трибуну, сразу повернул в другую сторону и сказал, что подтягивать показатели дальше некуда, потому что гайка у Птицы будто бы ослабла вконец, и надо определить в председатели другого человека.

Уполномоченный переглянулся с Птицей, и, наверно, пришлось бы ему поправлять Таймалова, но тут из затихшего зала донесся чей-то раздумчивый голос:

— А ить верно Таймалов-то говорит. Сымать Иван Иваныча надо.

— Надо!

— Давно пора! — вразнобой и не сразу зашумели колхозники, а те, кто порешительней, норовили пробиться на трибуну.

Птица потупился.

И хоть уже не говорили колхозники столь беспощадно, как Таймалов, но каждый, кто ненадолго утверждался на трибуне, вел дело к тому, чтобы незамедлительно сменить председателя.

Уполномоченный сначала пытался утихомирить мужиков, потом только слушал, а когда убедился, что гайка у Птицы и вправду ослабла окончательно, быстрехонько созвонился с районным начальством, назначил перевыборы и попросил назвать кандидатуру нового председателя. В клубе воцарилась тишина, и в раскрытые окна стало слышно, как бьется в темных берегах речки вешняя вода.

Мужики, должно быть, не веря, что их требование сбылось так скоро, недоуменно переглядывались. Кое-кто с надеждой посматривал на баб, которые сбились в тесную кучку на двух передних скамейках, но, судя по тому, что был их шепоток очень несогласным, они ничем пока не могли помочь мужикам.

Уполномоченный нетерпеливо переминался за столом президиума, всем своим видом показывая, что мужики погорячились напрасно, а те боялись дать маху, и, как издавна, когда решалось важное дело, в зале кое-где зашаяли огоньки папирос. И, верно, еще не скоро назвали бы мужики того, кто мог, по их мнению, руководить колхозом, если б не обронил кто-то в шепотливом разговоре имя Боркова. В клубе опять заметно поутихло, а когда уполномоченный повторил свое «так кого же, товарищи?», зал отозвался одним коротким, как вздох, словом:

— Агронома.

Борков вздрогнул.

До этого мгновения он воспринимал все происходящее на собрании как нечто само собой разумеющееся, но никак не предполагал, что может оказаться в председателях колхоза. Руководить небогатым дубовским хозяйством, по его давнему мнению, мог только человек крепкого характера и редкостных способностей. Себя он никогда не числил среди людей подобного сорта и, чтобы предостеречь колхозников от опрометчивого решения, хотел сейчас же — пока не дошло до голосования — сказать об этом. Но уполномоченный счел обсуждение кандидатуры нового председателя делом излишним, потому что выбирали колхозники своего человека, и когда Борков поднялся со своего места в президиуме, навстречу ему взметнулись руки колхозников.

Теперь Боркову, как всякому новому председателю, нужно было сказать колхозникам, как он поведет дела. Ждал окончательного слова о сроках сева и уполномоченный. Он поощряюще поглядывал на Боркова: дескать, не робей, в случае чего помогу.

Борков издавна побаивался опрометчивых обещаний, был не уверен — можно ли выполнить требования уполномоченного, и объявил, что решение этого дела нужно отложить до другого собрания и созвать его завтра же.

Уполномоченный запротестовал. Ему, оказывается, надлежало побывать еще в двух колхозах. Но Борков стоял на своем. Его поддержали колхозники. Тогда уполномоченный согласился завернуть к ним на обратном пути и стал снова требовать, чтобы колхозники завершили сев в кратчайшие сроки.

У Боркова защемило сердце, как будто случилось невесть что нехорошее. За десять лет работы агрономом он видел не одни перевыборы и знал, что колхозники до собрания еще могут дружно перекуривать с будущим председателем, а потом так же дружно проголосуют за него, но уже не подойдут к нему с этого часа с пустячным разговором и домой отправятся тоже врозь, даже если случится кому-нибудь быть ему попутчиком.

Каждый, кто оказывался в положении Боркова, должно быть, уже прикидывал, как повести дела, а он ждал конца собрания и той минуты, когда опустеет клуб и между ним и односельчанами ляжет незримая полоса отчуждения. Он боялся этой минуты. Но едва уполномоченный объявил собрание закрытым, к нему один по одному потянулись колхозники.

Первым еще на сцене настиг его дядя Митрий. Он, верно, прослышал, что на последнем заседании правления настаивал Птица возвести трехзальный клуб и, как в прошлом году, когда взялся было колхоз поставить на реке собственную электростанцию, прочил его в начальники строительства. Теперь дядя Митрий, наверно, хотел узнать, в какой силе прежнее решение, и, чтобы завязать разговор, посоветовал Боркову с клубом повременить, а перво-наперво приняться за хозяйственные постройки. На этой работе он соглашался верховодить над самыми плохонькими плотниками. И, подтверждая свою готовность послужить обществу, кивнул на подходящего к ним Ваську Дубова, назвал его архаровцем, но будто бы был не против взять его под свое начало.

Но у «архаровца» были свои заботы, и он сразу же приступил к Боркову с просьбой дать ему лошадь, чтобы съездить в районо и выправить какую-то позарез нужную бумагу.

Ошеломленный столь поспешными перевыборами и своим новым положением, Борков не помнил, что ответил Ваське, как, впрочем, забыл и многие наставления односельчан, которыми будто бы следовало руководствоваться ему и денно и нощно, если хочет он сделать колхоз богатым хозяйством.

Домой Борков, как и раньше, когда выпадало ему засидеться на собрании, шел с Таймаловым. И оттого, что не оправдались его предположения и рядом с ним знакомо маячила грузная фигура шофера, он постепенно успокоился.

Борков, как никогда, был благодарен своему попутчику за молчание и, чтобы продлить приятное и легкое состояние успокоенности, поубавил шаг, чему тотчас же последовал и Таймалов.

У подворья Таймалова они остановились закурить. Зная, что шофер не любит подолгу стоять без дела, Борков ждал, что он вот-вот неслышно скользнет в калитку. Но на этот раз Таймалов уходить не торопился. Только дотла спалив папироску, пошел к дому и, обернувшись, сказал:

— Нелегкую работу определили мы тебе, Сидор Матвеич. Все на ней может статься, но держи руль прямо. Не оступись.

— Постараюсь, — коротко отозвался Борков.

Может, не удержалось бы в памяти и это напутствие, если б не почуял он в словах Таймалова какую-то затаенную боль, и вдруг вспомнил, как однажды поплатился тот за любовь к своей старенькой машине немалым штрафом.

Было это в самую страдную пору. Три колхозных грузовика едва управлялись с хлебопоставками. Шоферы работали почти круглосуточно, и, верно, выполнил бы план дубовский «Восход» как раз к тому дню, какой определили ему в районе (уже оставалось сдать последнюю сотню центнеров), когда Таймалов неожиданно заявил, что ему надо немедля поставить машину на ремонт. Птица отказал и даже счел его просьбу неслыханным кощунством, что, правда, не помешало Таймалову завернуть по пути в районную «Сельхозтехнику». Там он быстренько отладил мотор, но не успел в тот раз сделать положенное число рейсов.

С хлебопоставками рассчитался колхоз на день позднее намеченного срока. Птица лишил Таймалова половины месячного заработка. И, хоть была, как выяснилось потом, немедленная надобность ремонтировать машину, оставил свое решение неизменным.

Таймалов снес наказание вроде бы без особого возмущения, а оттого, видать, и затерялось оно среди других событий. Не улови Борков в напутственных словах Таймалова затаенную горечь, никогда бы не подумал, что помнит шофер о давней обиде.

Борков вдруг представил, как поспешно обступили его колхозники после собрания. Видно, была у каждого из них какая-нибудь важная забота или, как у Таймалова, давняя боль, с которой жил он, может быть, не один год, терпеливо ожидая той поры, когда можно будет разрешить свои сомнения.

Борков пожалел, что слушал колхозников вполуха. Он еще не знал, как и с чего начнется его работа, но был теперь твердо убежден, что среди шутливых предложений спрыснуть новую должность были и другие. Они, верно, помогли бы ему не сделать в будущем опрометчивого шага. И оттого, что он упустил эту возможность, Борков почувствовал себя виноватым перед односельчанами.

Самолет улетел.

На маленькой полянке, которая именовалась аэродромом, топтались очумевшие от качки пассажиры. Постепенно приходя в себя, они стали увязывать кошелки и время от времени посматривали в неширокие улочки Усовки. Мои попутчики, должно быть, как и я, прикидывали, как добираться до своих деревенек.

До Дубовки оставалось двадцать пять километров, и, чтобы одолеть их сегодня же, мне, судя по всему, предстояли немалые хлопоты.

Несколько лет назад, когда Усовка была районным центром, можно было без особого труда найти попутную машину. Но район соединили с соседним, и с той поры колхозные снабженцы и председатели заворачивали в Усовку редко, а водители артельных трехтонок объезжали село окольной дорогой.

Надежда найти какую-нибудь машину была невелика, но я все-таки отправился к чайной, куда в былые времена заскакивали перекусить все окрестные шоферы.

В прежние годы в чайной с утра до вечера толпился народ, а сейчас в ней было непривычно пусто. Несколько приверженцев общепита сидели за угловыми столиками и по тому, как безбоязненно разливали принесенную с собой водку, никак не могли принадлежать к торопливому шоферскому сословию.

Я вышел на улицу совершенно обескураженный и, уже не надеясь дождаться какой-нибудь попутной машины, собрался было пойти пешком, но прежде, чем отважиться на этот нелегкий поход, решил все-таки попытать счастья у коновязи.

Раньше там стояли десятки подвод, и любители неторопкого, но верного транспорта могли доставить заезжего человека в любую деревеньку. Теперь там было пустынно. От двухрядной коновязи остались только столбы. Около одного из них лежала охапка притоптанной травы, на которой лениво прыгал облезлый воробей. Он, видно, тоже пожаловал сюда по старой памяти и напрасно искал какое-нибудь завалявшееся зернышко.

Надежды мой рухнули окончательно. Я повернул обратно, но меня окликнули.

На крылечке магазина я увидел несколько женщин и узнал среди них Веруньку, постаревшую, но, кажется, все еще бойкую Дарью и жену Толянки Перегудова.

Верунька призывно махала рукой.

Я подошел к женщинам, поздоровался и подсел в общую компанию.

— Не женился еще, сосед? — как всегда, спросила Верунька.

— Женился, — признался я.

— Гляди-ко ты! — притворно удивилась Верунька. — А худой отчего?

— А все от них! От жен-вертихвосток, — крикливо вмешалась Дарья. — Нынешние-то женушки не шибко за мужиком смотрят. В городе и того хуже. Накрасилась — да на улицу…

— Ой, не возводи, тетка Дарья, напраслины, — перебила ее жена Толянки Перегудова. — В городе нашему брату тоже не мед. Производство — это тебе не колхоз. Там каждый день к своему часу на работе быть надо.

Но Дарья стояла на своем. Она доподлинно знала, что работать на заводе или в учреждении одно удовольствие и оттого будто бы не стало у городских баб ни стыда, ни совести. Не сдавалась и жена Толянки Перегудова. Она все время норовила поворотить разговор на худобу городских жителей и объясняла ее «чижолым духом». В спор вмешалась Верунька. Она держала сторону жены Толянки Перегудова. Я попытался помочь ей, поддакивал, но, неотступно думая о попутной машине, делал это невпопад и окончательно рассердил Дарью.

— Поживи-ка, голубок, с мое, а тогда и в разговор встревай! — сказала она и обиженно поджала губы.

— А ну тебя, старая! — отмахнулась Верунька.

Она, видно, заметила мою озабоченность.

— Домой едешь, а чего кручинный какой-то?

— Да вот боюсь, что не доеду. Говорят, редко машины в Усовку заезжают.

— А-а, вон ты о чем, — протянула Верунька. — Не горюй. За нами Назаркин должо́н заехать.

— На тракторе-то?

— Какое! На машине. Он, как из армии пришел, сразу в шоферы определился. «Трактор, говорит, это седни не то». Ему, видишь ли, скорость не глянется, мала больно… Нынче, сосед, у нас много чего не так стоит, как ставлено было.

— Неужто и хозяйство не кверху крышами?

— Памятливый, гляди-ко, — зарделась Верунька, польщенная моим вниманием к ее ветробойному подворью. — Стоит, да другое. Пятистенок недавно отхватила. А вот это, — Верунька кивнула на тугие узлы рядом с собой, — ребятам купила. Большие уж стали. Первый-то в армии служит. Благодарность недавно от начальника получила. Петька в трактористах, а девка в педучилище учится. На ногах уже старшие.

Верунька вдруг сникла, а у меня заложило горло, как будто хватанул я после легоньких папирос крепчайшего самосада.

Я не видел Верунькиных ребятишек взрослыми. Память увела меня в давние годы, когда были они пацанами, зимой и летом бегали в плохонькой одежонке и не всегда ели сладко…

— Молодец, Верунька, — бодренько сказал я, но осекся голосом.

— Чего там, — тихо сказала она и легонько коснулась меня рукой, силясь удержать набежавшие слезы, и, чтобы не дать им волю на народе, накинулась на споривших женщин: — Замолчите, нечистый дух. Все уши прожужжали.

Дарья и жена Толянки Перегудова смолкли на полуслове. Они, видно, уже давно забыли, с чего разгорелся сыр-бор, и теперь недоуменно смотрели на Веруньку. Однако растерянность их вскоре прошла. Дарья переглянулась с женой Толянки Перегудова, приглашая ее в союзницы, но та вдруг спохватилась, что забыла купить ребятишкам сладкой воды, и ушла в магазин.

Лишившись супротивницы, Дарья приготовилась вздремнуть. Верунька задумчиво теребила травинку: видно, никак не отступали от нее думы о прошлой жизни…

Засуха обошла Агаповку стороной. У соседей в Башкирии, слышно, не дождило второй месяц, у вятских стояла сушь невиданная, а вот в окрестностях Агаповки нет-нет да и кропило поля летучими дождями. Не пуп земли Агаповка — всего сорокадворная деревня — и не край света, если прикидывать от бедовавших в тот год соседей, а на тебе — капало над ней.

Стояла Агаповка на берегу маловодной речки того же названия. Никто из стариков не мог сказать толком, отчего поименовали деревню Агаповкой: от речки или, может, от поселения безвестного теперь Агапа, зато потешали иной раз под веселую руку знакомой всей округе байкой, что обиходил под жилье это место леший. Он, рассказывали, будто бы подрядился к первопоселенцу обустроить ему место под усадьбу и под пашни, но хватил на сговоре лишнее, захмелел и наворочал тут по пьяному лешачиному разумению не ладом все и не так, как следует. Окружали Агаповку горы и горушки, как будто и впрямь нарочно понаставила их вокруг деревни неведомая сила. Поля посередь леса вползали на те горы вроде бы тоже по-чудному: то клином, то круговиной. Но был от того прок. Редко когда ознобляло посевы частыми тут поздними заморозками. Лес хранил скопленное за день тепло до самого утра, и он же оборонял неокрепшие весной всходы от студеных северных ветров.

В логах, между горами, встречались кое-где небольшие оконца болот. Летом наносило оттуда запах тины, но ничто в деревне не могло перешибить легкого духа сосны. Росла она на вершинах гор и по склонам их, где реденько, как на постое, притулились стесненные со всех сторон елки. Витал над вольно поставленными домами деревни запах хвои, просторно было тут взгляду, однако, верно, никто из агаповцев в этот знойный августовский день не обратил внимания на засиненные дали и терпкий аромат смолы. Недосуг было: убирали рожь, сеяли озимые. Но средь самого занятого деревенского народа было особенно не до запахов и прочей постоянной тут благодати трактористу Витьке Агапову.

Витька досевал на склоне горы последнюю лахтинку озимого клина. Лахтинка та уже и не полем была, а какой-то мудреной загогулиной, что отпала в свое время от коренной пашни и теперь все больше, год от года, зарастала по краям молодым березняком. Пахал это поле Витька с превеликой неохотой и сеял сейчас тоже нехотя, потому как ни развернуться на нем свободно, ни доглядеть вовремя за сеялкой.

Следил Витька за прежним следом тракторного колеса, чтобы не наделать огрехов, но чувствовал — есть изъяны в работе: заскакивал кое-где на засеянное по второму разу, а в ином месте оставлял плешины. Севач бы мог руководить им, знак подать, да не видать его было: только иногда сквозь завесу пыли показывалась на малое время кепочка его и тотчас пропадала снова.

Капало окрест Агаповки. Но не в полную силу. Пашня была сухой, комковатой. Старший тракторист Недогонов предупреждал, что надо заделать семена поглубже: земля в глуби, толковал, влажная, будет отчего зерну наклюнуться, а там, глядишь, и дожди зарядят.

Прикидывал Витька, что неладно идет у него сеялка, скачут на комках диски, проверить хотел, но уже лишь на гон-другой оставалось пашни. «Сойдет», — подумал, переключил скорость и прибавил газу.

На развилку, где сбегались у одиночной сосны три полевые дороги, Витька пробрался с немалым трудом. Выезжая с поля, он скребанул несколько раз сеялкой по стволам подступавших к дороге деревьев, что-то звякнуло в сваренном на живульку агрегате, но видел — шкандыбает он на обоих колесах и, когда выбрался наконец на безопасное место, стоял на своем ходу и был с виду целым.

У сосны Витька остановился и приглушил трактор.

От речки доносился разнобойный рокот дизелей. Там, на низинном поле, сеяли Недогонов и Саша Рыжий. Утром уговорился Витька встретиться с ними после работы на развилке, и вот, вышло, ждать надо. В другой раз он подождал бы и час, и два, но сегодня торчать тут было не с руки: ходил по деревне слух, что будут выдавать вечером зарплату. Опоздать к приезду кассира означало нажить несусветную тягомотину — тащиться за пятнадцать километров на центральную усадьбу, в правление, а там разговор короткий: то денег нет, то кассира. Правда, не всегда выпадала такая канитель. Иной раз и кассир был на месте, и деньги в кассе были, однако Витька решил не рисковать и, попустившись уговором, поехал в деревню.

Около клуба было людно, как в большой праздник. Здание это поставили в Агаповке сразу для двух надобностей. В одном крыле помещались две комнатки бригадира, в другом зал был, где показывали кино да толклись зимой под грохот радиолы парни и девчонки.

Летом клуб пустовал, но был он в Агаповке не всегда в запустении. После того как разобрали на дрова стоявшую тут развалюху и возвели на этом месте новое здание, потянулись в Агаповку лекторы. Особенно часто наведывался сухонький, пенсионного возраста старичок. Был он, видно, главным в районе человеком по антирелигиозной пропаганде, рассказывал про звезды и планеты, но больше о боге толковал, что выдумка он, приспособленная попами для угнетения трудящегося человека, и зло. Как-то, добравшись до этого зла, лектор, должно быть, решил разнести его в пух и прах: бог — это опиум, сказал, дурман, и, сделав паузу, оглядел зал.

— Так ведь нет его, баешь, батюшко. Чего ж на него напраслину возводить? — подала голос из задних рядов богобоязненная бабка Меланья.

— Вот именно! — обрадовался лектор. — Понять, что бога нет, — наша главная задача. — И, видно, счел, что поняли, и уже не бывал с того раза в Агаповке, отчего заметно поубавилось в деревне культурных мероприятий.

Раньше ждали лекцию или кино, как праздник: гадали, какой будет фильм — военный или про любовь, о чем может статься лекция. Недалеко до района — тридцать километров, а все равно будто из невесть каких далей наведывался киномеханик, где все не так, как в Агаповке. И как тут не потолкаться около свежего человека!

Теперь киномеханик был свой. Афишки писал корявыми буквами. Неприглядными получались они, отчего и кино-то, казалось, будет неинтересным. Объявлений этих вроде и не замечали. Разве что ребятишки растрезвонят об иной кинокартине, если вдруг попадет в Агаповку что-нибудь стоящее. Тогда набивалось их полон клуб. Но те, кто постарше, все равно смотрели кино по телевизору: куда как хорошо, коль можно поглядывать на экран между делом или лежа на диване.

Много тише стало в клубе против прежних лет, но в праздники и дни получек взвихрялось около него былое оживление. Сейчас у правленческой половины его бабы стояли, доярки с фермы шли к клубу спешным ходом, а мужики хоть и с оглядкой, хоть и с разных сторон для маскировки, но стягивались постепенно к магазину.

Все это — и наступавших на магазин мужиков, и баб у клуба — увидел Витька с горы от пожарной, возле которой ставили механизаторы на ночь автомашины и тракторы под догляд пожарника деда Прони.

Витька приткнул трактор рядом со сломанной и уже тронутой кое-где ржавчиной автомашиной, спешил он: не ровен час, уедет кассир, направился к клубу прямушкой за огородами и все-таки пришел почти что к шапочному разбору.

В предбаннике — так окрестили маленькую комнатушку, где сидел счетовод, — толпились только старухи-пенсионерки. Летом они помогали бригаде посильной для них работой, пришли за заработком и обступили распахнутые в кабинет бригадира двери.

У двери, придвинув к ней стол, расположился кассир Федор Потапыч — за глаза Пушка, прозванный так за то, что постоянно таскал с собой в разъездах двустволку двенадцатого калибра. Объяснял Пушка, что мается с ружьем ради сбережения общественных денег, но возил его для промысла. На попутных лесных дорогах стрелял он вышедших поклевать камешки глухарей, без промаха разил на старицах непуганых уток.

Двустволка Пушки была при нем, стояла по правую руку, прислоненная к косяку окна, и, должно быть, уже побывала сегодня в деле. Средь неопределенных запахов казенного помещения витал чуть внятный душок сгоревшего пороха.

Работал Пушка споро. Он, вроде бы и не глядя совсем на деньги, отсчитывал пенсионеркам их небогатую зарплату, ворчал, что теснят его и мешают работать. Старухи и правда напирали. Пушка осерчал.

— Расступитесь, — сказал. — Финансы же тут, а не щепа подзаборная.

Должно быть, и не до конца поняли старухи, как истолковать незнакомое в устах кассира слово, переглянулись растерянно, но по пенсионному делу изучили они все законы, знали, из какого ведомства получают основное теперь содержание, и, видно, из уважения к всемогущему для них учреждению разобрались в очередь.

Витька прошел к столу.

— Сколько передовикам производства?

Пушка глянул на него мельком, ткнул в ведомость ручкой и, пока Витька расписывался, отсчитал ему триста рублей.

Старухи в очереди зароптали.

— Эко, Викторка, бессовестный, — загудела бабка Меланья.

— Чего, лешак, не в черед насылаешься?

— Живот схватило… — Витька поморщился. — Никакого терпения нету.

— Ой, поди-ка, врешь, артист?

— Вру, — признался Витька.

— Ну как есть артист!

Загомонили старухи, взволновались, но поругивали Витьку без зла и осуждения: ждали, не выкинет ли он еще чего-нибудь.

Бабка Меланья подзадорила:

— Это у тебя, Викторка, кажинный вечер или как?

— Нет, только в день получки, — в лад ей, лукаво отозвался Витька, а сам уже на крыльце был, услышал оттуда, что бес он, Викторка, и все ему трын-трава.

Агаповка, взбудораженная на малое время посещением Пушки, утихала помаленьку, и все в ней входило в обыденную колею. Только бабы из магазина шли не налегке, как всегда, а тащили макароны, сахарный песок и большущие узлы, из которых торчали цветастые обновы да серая школьная форма.

Мужикам, понял Витька, ничего не перепало. Было из района строжайшее указание: на время уборочной торговлю вином запретить. Суровым было указание и без всякой надежды на послабление, но мужики, конечно, все равно осаждали молоденькую продавщицу Клавку, все разом и поодиночке, напирали на ее отзывчивость: знают, мол, что она девушка добрая, шутить, наверно, пробовали, что если не выпить мужику немножко в день зарплаты, то уж и не мужик он, а одна видимость.

Клавка выдерживала и не такую осаду, благо были постоянно под рукой помощники — бабы. Расходились мужики по домам понурые и, должно быть, жалели, что напрасно сорили словами, которые выговариваются легко только в молодые годы да тогда, бывает, если вдруг появится бубновый интерес к какой-нибудь молоденькой вдовушке.

Тяжко было мужикам, знал Витька, переживали они, но больше всех переживал, похоже, дед Проня. Шел он к себе, в пожарную, топал серединой дороги. Невысокий он был от роду, но прибегался за долгую жизнь, ссутулился и стал совсем малорослым. Картуз на голове у него сидел аккуратно, пиджак не шибко обвисал, а вот сапоги добыл дед Проня не по ноге. Велики были изрядно потертые кирзачи, и казалось, что идет по дороге мальчишка в надернутых наспех родительских обутках.

Дед Проня, видно, еще не терял надежды прибиться к какой-нибудь удачливой либо отряжавшей гонца в соседний леспромхоз компании. Шел он неторопко, посматривал по сторонам и прислушивался, не взметнется ли где песня.

Витька стоял в тенечке от крыльца. Не заметил бы его мимоходно идущий человек, но дед Проня увидел еще издали и решительно свернул к правлению.

— Здорово живешь, Викторка!

— Здравствуй, дед. — Витька отшатнулся от сложенной у крыльца поленницы дров, напустил на себя строгость. — Ты это чего шляешься? А ну как трактор угонят?

— Хы, кому он нужо́н! — весело изумился дед Проня.

— Мало ли кому. Это же трактор!

— Оно, конечно, всяко бывает, — смутился дед Проня. — Трактор — штука сурьезная, — и повинился: — Мужики, лешак их задери, сомустили. Пойдем, зовут, в лавку, да и только.

— А чего ж ты тогда трезвый? — вроде как отмякнув, спросил Витька, что, видел, не укрылось от деда Прони.

— Ни в одном глазу, Викторка! — поспешно заверил дед Проня. — Ну, ни синь-пороха. Там ведь как получилось. Окружили, значит, мы Клавку, все равно как неприятельскую позицию, а она ни в какую. Не сдается, холера. Нету, говорит, и весь сказ.

— Плохо просили.

— Нет, Викторка, всяко подступались. Она, сказывают, однова́ даже председателя шуганула.

— Так уж и председателя.

— Да. Его самого. Зашел он разжиться бутылочкой для шефов, а Клавка-то шасть ему на прилавок бумагу, в которой, значит, угрозы разные ей, продавцу, ежели отпустит кому вина. Честь по форме бумага. Печать на ей колхозная и его же, Никодим Тимофеича, собственноручная подпись. Во, как подкузьмила!

— И не отпустила?

— Не отпустила, сказывают.

— Молодец, Клавка!

— Может, и так оно, да ведь самому Никодим Тимофеичу. Шутка ли! — дивился дед Проня.

Витька похохатывал.

— Я бы так же сделал.

— Потачку давать, конечно, не след, — уступил немножко дед Проня, но не прояснил кому: то ли мужикам, то ли председателю — понимай, как знаешь.

Петлял дед Проня, а хотел он, ох как хотел, втереться в пай к трактористам! Неспроста, думал он, стоит тут Витька. Трактористы — народ дружный. Им водку добыть — что плюнуть. Смекнул — потрафлять надо Витьке, стал говорить, что Клавка девка бойкая, баская, грудь у ей горой, как ни у кого в Агаповке.

Нахваливал дед Проня Клавку, на Витьку поглядывал: как, мол, — ладно ли говорит, а сам между тем папиросы по карманам искал, закурить собирался и притабориться тут основательно.

— Не вовремя, дед, перекур устраиваешь, — построжал Витька.

— А что так? — насторожился дед Проня.

— Я когда с работы ехал, дым из-за Марьиной гривы тянуло. Не иначе как лес там загорелся.

— Поди, не у нас? — с надеждой спросил дед Проня. — У соседей, поди-ко, занялось?

— Какое у соседей! До ихнего леса от Марьиной гривы и глазом не достанешь.

— Ишь, незадача. — Дед Проня задумался. Видно, прикидывал, как быть, искал зацепку, чтобы не идти в пожарную, а когда осенило, вскинул голову. — Это, Викторка, ребятишки у речки костерок разложили. Они всегда в тех местах рыбу удят.

— Непохоже на ребячье баловство, — сказал Витька и сделал вид, что ему наплевать на дым этот, даже зевнул он для пущей убедительности: дескать, его дело маленькое, его дело предупредить, а ответ держать, если полыхнет где, ему, пожарнику.

Дед Проня сник, повздыхал он, ругнулся, что нет ему никакого покоя, и побрел в гору, к пожарной.

Витька сел на бревна. Недогонов и Саша Рыжий, слышал, уже приехали на стоянку, заглушили тракторы и скоро, тем же путем, что и он, пришли к клубу прямушкой за огородами.

— Чего не дождался? — Недогонов кинул пустую сумку на бревна, сел рядом с Витькой.

— Боялся Пушку упустить.

— Тут, что ль?

— Здесь. Торопитесь. Он одним глазом в ведомость смотрит, другим на старицы косится.

— И-эх! — Саша Рыжий просиял и ринулся на крыльцо. За ним неспешно ушел в контору Недогонов.

Мужики задержались. Видно, пережидали старух. Те вышли гуртом, за ними Пушка выскочил, и только потом показался в дверях Саша Рыжий с широченной на плоском лице улыбкой.

— Разговеться бы. — Он тряхнул пачкой денег. — Работу обмыть.

— За чем дело стало? — Витька готовно поднялся с пригретого места.

— Ладно, не гоношись, — осадил Витьку Недогонов. — Известно — тебе Клавка хоть ящик продаст. Да нам вина-то не ведро нужно. Завтра профилактику делать, надо быть в готовности. Айда, ребята, ко мне. У моей Матвеевны есть, кажется, какая-то своедельщина.

В доме у Недогонова чисто было, просторно. Старинные, сработанные из вершковых плах, лавки потеснила светлая лакированная мебель. На видном месте, у заборки, стоял шкаф для посуды, в углу раскорячился на тоненьких ножках дорогой телевизор, стол стоял посередь горницы, и вокруг него сбились венские стулья.

Вроде и не к месту были тут лавки, но не мешали они новой мебели. Все тут устоялось, притерлось все, и нельзя, казалось, ничего убрать — пусто станет и уже не будет в горнице прежней домовитости.

Хорошо было в избе. За распахнутыми окнами качались ветки черемухи и чуть внятно пахло сосновой смолой. Саша Рыжий вожделенно посопел: может, учуял едва уловимый в доме свежий дух сосны, однако наставлял нос на кухню и, кажется, принюхивался в первую очередь, чем тянет оттуда. Он, не чинясь, прошел в передний угол к столу, сел свободно, но, когда выплыла из кухни со шкворчащей яичницей дородная Матвеевна, громыхнул стоптанными сапогами, убрал ноги под лавку.

— Не поджимайся. Грозы не будет. — Недогонов выставил на стол запотевший графинчик малиновой настойки.

Саша Рыжий подмигнул Витьке, оживился.

— Это у меня… Как его? Вот ведь, черт, память!

— Условный рефлекс, — подсказал Витька.

— Точно, условный рефлекс. Когда появится поблизости от меня женщина, я, как штык, чтобы помочь при надобности…

Врал Саша Рыжий. Ровесником был он Витьке, в армии вместе служили, вместе вышли в сержанты, а потом, дома, Саша Рыжий обскакал его: женился через неделю после демобилизации и пребывал теперь двадцатишестилетним отцом семейства, в котором росли дочь и — в отца — рыжий сынишка.

Жену Саша Рыжий высватал из соседней деревни Степановки. Была она рослая, крута характером и держала мужа в строгости. Однако случалось, что Саша Рыжий, презрев все опасности, давал себе потачку — приходил домой навеселе. Тогда скандал затевался в семье, и всякий раз свершалось отлучение от жены Саши Рыжего. Летом спал он при вынужденном холостяцком положении на сеновале, зимой перемогался на коротком диванчике и самым примерным поведением доказывал, что взялся за ум.

Побаивался Саша Рыжий жены, но не скажешь же тут, что при виде любой дородной женщины делается ему не по себе.

Впрямую своей семейной жизни Саша Рыжий не касался — в этом случае, чего доброго, и поддеть могли, — говорил больше об уважительном отношении к женщине: мать, мол, она, почитать ее надо, а она в долгу не останется.

— Я, например, к своей Насте со всем уважением. Ну и она соответственно. Худо с водкой, а есть, знаю, у ней про запас бутылка. — Хватил Саша Рыжий через край, но отступать было поздно и храбра добавил: — С устатку сегодня обязательно побалует.

— Пол-литра-то тебе, Саня, пожалуй, многовато, а работу мы и тут вспрыснем. — Недогонов поднял рюмку. — Давайте, ребята, выпьем, чтобы дождь хороший надуло. Не в добрый срок, правда, но, коль перепадет, все какой-нибудь прок будет.

— Нужен дождь, — поддержал хозяина Саша Рыжий, плеснул в рот настойку, поморщился — кислятина, мол, но ничем больше не выдал своего недовольства и, угождая Недогонову, повел речь о деле. — Кабы помочило разок, озими первого сева сразу бы в рост пошли. Вода и солнце всему причина.

— Так уж и всему?

— А как же, Аким Петрович? Сама жизнь из воды вышла, а потом ее солнце до ума доводило.

— В нашем деле и земля кое-что значит.

— Ха. Вон у башкир, взять, пашня не чета нашим суглинкам, а картошка, говорят, нынче совсем не уродилась, потому как ни разу, рассказывают, не дождило у них по-настоящему, — уверенно возразил Саша Рыжий, но заюлил тотчас — кто знает, что у Недогонова на уме, — осадил себя, стал ваньку валять: — Земля, она, само собой, опора. На ней живем, — и щурился хитровато: посмотреть, дескать, надо, куда ты потянешь, Аким Петрович.

— Сколько ты, Саня, сегодня получил?

— Сто двадцать рублей.

— Маловато.

— Мне и этого за глаза. Не семеро по лавкам сидят.

— Маловато, — повторил Недогонов. — А ты, Викторка, сколько отхватил?

— Триста.

— Прытко скачешь. Машину иной раз и осадить надо, а не то, может статься, беды наделаешь.

— Уж как умею.

— Н-да… Вот и выходит, что оба вы худо работаете.

— Как тебя понимать, Аким Петрович? — насторожился Витька.

— Побывай как-нибудь на Афониной елани, может, и возьмешь что в толк.

Витька переглянулся с Сашей Рыжим. Тот пожал плечами: не доходит, мол, хоть убей, что к чему, и вопрошающе скосил глаза на графинчик. Но Недогонов наливать не торопился, ждал от Витьки ответного слова. Саша Рыжий заерзал, смекнул, что затевает Недогонов серьезный разговор, не бывать, знал, тогда доброму застолью, и наладился повернуть разговор на другое:

— Сходит, — отмахнулся и, пользуясь тем, что Матвеевна ушла во двор, стал было рассказывать анекдот, но вдруг хлопнул себя по лбу: — Витька, тебе ж на свидание бежать надо. Милаха твоя приехала.

— Откуда? Из сельпо с товаром?

— Не эта, не Клавка. Ольга из Степановки.

— Ты, Саня, говори, да не заговаривайся. Шутка к месту хороша.

— Честное слово. Настя моя еще вчера где-то узнала. Все утро пела: чё теперь будет да чё сотворится.

Понял Витька: не врет Саша Рыжий. Когда хвастал он, говорил взахлеб, а тут как по нужде сказал.

Витька встал. Чувствовал, что занялось лицо жаром, и, чтобы скрыть смятение, пригрозил Саше Рыжему:

— Ну, смотри. Если что не так, ты меня знаешь.

— Еще бы! — вслед Витьке хохотнул Саша Рыжий.

Во дворе у Недогонова скопилась темнота, на улице сгущались сумерки, и на небе, как первые всходы, проклюнулись еще нежаркие звезды. В ольховнике, около ручья, колыхалась тонкая пока ряднина тумана. Мала вода — ручеек, а тянуло оттуда сыростью и гибельным для огурцов и другого нежного овоща холодом. Витька зябко передернул плечами, но ударился домой напрямик, через ольховник. Сбежав с вымощенной камнем тропинки, он раз и другой угодил в маленькие, но топкие бочажины и черпнул через голенища сапог ключевой воды. Ноги обложило холодом, но приятна была эта освежающая студеность. Не стал Витька выливать хлюпавшую в сапогах воду, торопился поскорее попасть домой и прикидывал, у кого попросить мотоцикл.

Жалел Витька, что продал свой ИЖ, понадеявшись купить в скором времени давно обещанный ему председателем колхоза мотоцикл с коляской. Сейчас он рад был самой завалящей машине, у которой имелся бы двигатель и кое-какой ход. Учитель, сосед, мог выручить, купил он недавно мопед, но знал Витька наперед: лучше не подступаться — не даст. Только что не целовал тот сверкавшую лаком, впервой попавшую к нему в руки технику, пыль с нее смахивал то и дело тряпочкой и садился в седло со страхом и сожалением, что надо ездить на этой чудо-машине и, не дай бог, поцарапать либо изломать ее. Кто бы другой дал мотоцикл, да слышал Витька еще при солнце, как тарахтели в деревне прогреваемые моторы: укатили мужики на охоту и вряд ли кто вернулся обратно.

Позарез нужна была Витьке машина. Шесть километров до Степановки он и пешком бы одолел, как прошелся, но боялся, что разойдется народ с игрища и не узнает он тогда, как правдивы слова жены Саши Рыжего.

Сомневался Витька, что приехала Ольга. После такой-то беды кто и похрабрее не отважился бы заявиться в деревню.

Витька поравнялся с пожарной, уже и дом был близко, а он так и не придумал, как добираться до Степановки. Краем глаза увидел он на горе свой трактор. Стоял он не в общем ряду и виделся напротив светлого еще неба особенно отчетливо. Витька свернул к-пожарной. Трактор не мотоцикл, но имелось в нем несколько десятков лошадиных сил и бегал он при необходимости с немалой для него скоростью.

Одежда на Витьке была не для свиданий, пропахла соляркой и пропылилась насквозь, но можно, решил он, сказать, что заехал попутно.

Спешить и наряжаться вроде бы не было у Витьки никакой надобности. Редко когда вспоминал он Ольгу. И были эти воспоминания без особой тоски и сожаления. Разве что удивлялся каждый раз непохожести Ольги на деревенских девчонок, и все-таки увидеть ее хотел — интересно было узнать, отчего же оказалась столь доверчивой эта неприступная с виду горожанка, да посмотреть, как поведет она себя теперь и что делать станет.

Витька отцепил от трактора сеялку, достал из кабины ремешок и привычно намотал его на маховик пускача.

Дед Проня не спал, мешали черт-те откуда наползшие в казенное помещение тараканы. Шуршали они в изголовье постели и даже вскрикивали, почудилось, эти твари спросонок. Но не спалось деду Проне больше от обиды, чем от шелеста расплодившихся тараканов. Зол он был на Витьку, что заставил тот лезть его на каланчу и до рези в глазах высматривать дым за Марьиной гривой. Марево там, разглядел, колыхалось над лесом, пыль над дорогой взвихрялась время от времени, а дыма не было, и пожар, стало быть, не намечался никоим образом.

Не с доброй души, считал дед Проня, отбил Витька его от себя, замышляет, думал, что-то недоброе и не в первый раз сегодня вспомнил, что угодил он на хлопотную тут, в лесном краю, должность пожарника опять же по его наущению.

За два года до того, как заступить деду Проне на нынешний пост, стояли на нем но наряду: бабы дежурили, мужики шли отоспаться с превеликой охотой, и даже девки соглашались реденько справлять эту нехитрую работу, потому как не находилось зимой другого теплого места, где можно было остаться с глазу на глаз с приглянувшимся парнем.

Дед Проня состоял тогда в сторожах на складе. Вечером он обходил амбары, проверял замки и — худо ли! — заваливался спать в сторожку, где осанисто стояла посередь избушки кирпичная печка, скамейка была неширокая, а вдоль безоконной стороны от стены до стены сколотили плотники просторную лежанку.

На лежанке этой дед Проня собрался встретить свою полную отставку от общественной работы. И встретил бы — дотягивал он седьмой десяток, — но угораздило его как-то на рыбалке учуять, что потянуло из колхозного леса запахом дыма, кликнул он сидевшего неподалеку мальчишку, велел ему бежать в деревню и поднимать народ.

Пожар застали вовремя. Огонь только-только набирал силу, и укротили его без особых хлопот. Однако, когда стали разбираться, отчего не был тот пожар удозорен еще по первому дыму, обнаружилось в караульной службе упущение — никого не оказалось в ту пору на каланче.

По наряду значилась в тот день пожарником бабка Меланья, но попустилась, старая, службой и копалась с самого утра в своем огороде. Непорядок, шумели бабы, надо в пожарники человека постоянного: а ну как полыхнет какая хоромина в деревне?.. Мужики поддакивали: надо, мол, что толковать, и расспрашивали между тем, кто тот человек, что углядел пожар. Медаль, говорили, может ему выйти в награду за спасение общественной собственности либо ценный подарок от правления колхоза.

В конце концов вышли мужики на мальчишку, хвалить принялись его: молодец, мол, успел к сроку, и медаль, говорили, будет ему очень к лицу. Но мальчишка оказался некорыстным. Указал он на деда Проню. Он, сказал, велел бечь в деревню, и медаль, вздохнул, полагается ему.

Дед Проня не собирался оказывать свою причастность к перехваченному вовремя огню. Пока тушили его, он сидел на берегу речки, двух щучек поймал и зашел на пожарище попутно. Невелик труд, прикинул он, огонь упредить, но приняло это дело неожиданный оборот — шутка ли! — медаль могла ему перепасть, и дед Проня признался:

— Я, стало быть… Служба у меня такая. Я, значит, завсегда на посту.

— О! — возликовал Витька. — Тебя и определим в пожарники!

Мужики переглянулись.

— А подойдет ведь, пожалуй!

Но сомневались, что стар он, дед Проня, боялись дать маху.

Дело решили бабы.

— Правильно! — гаркнули в один голос. — Правильно Викторка сказал. Надо пожарником, кто глазами попроворнее.

Дед Проня не ожидал такого разговора. Медаль, думал, дадут — хорошо, похвалят принародно — тоже не худо, но угодить в пожарники! Нет, этого он и в мыслях не держал. Растерялся он.

— Как так? — спросил.

— А так вот. — Витька привалил голову к сложенным вместе ладоням: будешь, мол, посапывать — и вся работа.

— Негож я для пожарного дела, — отнекивался дед Проня и с надеждой поглядывал на баб, знал: сила они, если захотят склониться на его сторону. — Я бы со всем удовольствием, да глаза, боюсь, подведут. Зрение-то у меня только днем стойкое. Вечером я ничего не различаю. Куриная слепота у меня вечером.

— Ничего, дед. У пожарника самая дневная работа, — напирал Витька, и ведь видно было, что шутит, черт, что наплевать ему, кто станет пожарником, а бабы, дуры, приняли все всерьез.

— Подойдет, — загудели. — В самый раз будет. — И на бригадном собрании утвердили деда Проню в новой должности.

Потом, сказывали, было вынесено насчет него решение и бумага якобы была составлена, что назначен он, дед Проня, пожарником с выплатой ему за труды сорока пяти рублей ежемесячного жалованья. И еще был разговор, что предписывалось ему тем решением упреждать пожары и разъяснять населению, от чего и как занимается огонь. Сам он той бумаги не видел, но на всякий случай облепил жилую каморку пожарной купленными в районе по случаю плакатами, на которых были нарисованы бравые молодцы в касках и худые печи с полыхающим вокруг них огнем.

Упреждать огонь деду Проне не довелось, не горело, слава богу, ничего, однако же не прежняя была у него теперь работа. Надо стало, как ни крути, поглядывать на деревню и окрестные леса да присматривать ночью за техникой.

Вспоминал дед Проня былую свою сторожевую работу, вздыхал, ворочался на узенькой лежанке и нехорошо думал о Витьке: он, считал, пособил ему попасть на эту, будь она неладна, службу, и, когда затарахтел на дворе пускач, пребывал в совершенно расстроенных чувствах.

Трактор дал знать о себе солидным гудением, вставать надо было, идти на улицу: тут, мол, он, дед Проня, и вышел узнать, кто и зачем тревожит ночью колхозную машину.

По дрова, случалось, ездили трактористы после работы, возили осенью колхозникам сено, и теперь, видно, тоже собирался кто-то по этой нужде.

Вроде бы не мешкая, нашел дед Проня заваленное в углу упряжью ружье и вышел на улицу тоже не мешкая, но уже не застал на месте трактора Витьки: мигнул на дороге красный огонек заднего фонаря и пропал из глаз.

Слушок ходил в Агаповке: якобы грозятся правленцы запретить пользоваться колхозной техникой как вздумается, поговаривали с тревогой, что выйдет в скором времени распоряжение делать извозную работу для колхозников по нарядам и платить за нее в артельную кассу. Давно о том толковали и, кто знает, может, решили на днях, как собирались, и составили надлежащую бумагу. Тогда шуметь следовало ему, деду Проне, поднимать тревогу. Но кричать было поздно (трактор грохотал за околицей), и дед Проня поднял так и не опробованное за всю сторожевую работу ружье.

Выстрел тряхнул деда Проню, попятился он, чуть не упал. Эхо пошло перекатываться по лесным логам, но затихло скоро, как будто увязло в лесной болотине. Дед Проня послушал, не хлопнет ли где окошко, не окликнет ли кто его, отчего, мол, пальба, но никого не встревожил выстрел. Тихо было на улице, на дворах было тихо, и в безмолвии этом начинался редкий пока звездопад. Дед Проня проследил, как покатилась и пропала яркая звездочка, а когда истаял на небе мерцающий след ее, потирая ушибленное прикладом плечо, заковылял в каморку.

Оля. Олюшка… Как наяву, видел Витька лицо ее, чувствовал, казалось, как наяву, прикосновение ее всегда теплых рук и гнал трактор на предельной для него, тихохода, скорости…

Познакомился Витька с Ольгой в Степановке.

Степановка была самой ближней к Агаповке деревней соседнего колхоза «Прогресс». Председатель его, должно быть, оттого, что ни разу не смогли выстоять степановцы в соревновании с агаповской бригадой, затеял там строительство нового клуба и приказал будто бы плотникам перешибить соседей и видом его, и убранством.

Внушительный основали шефы в Степановке клуб. Комнат там предполагалось нагородить до десятка, сделать большой зал и возвести над крышей какую-то башенку. Никто не знал, для чего она, ждали, какой будет, но, когда дошло до нее дело, выяснилось вдруг, что употребил председатель на строительство клуба деньги, предназначенные на ремонт коровников. Снят он был за эту вольность с должности, а новый председатель не посмел довести клуб до определенного проектом совершенства. Крышу покрыли прямо на основание башенки, отчего получилась она горбатой и несуразной.

В то же время строили новый клуб в Агаповке, да, не в пример соседям, медленно очень и куда как скромно. Пользовались нерасторопностью агаповских плотников артисты районной самодеятельности: нет, дескать, в этой деревне необходимых им условий, и объезжали ее стороной, но в первую голову объезжал ее киномеханик.

Редко когда заглядывал он в Агаповку: рассказывали, любовь была у него в Степановке с учительницей начальной школы, неделями у соседей околачивался, а объяснял это, что и районные артисты, плохими условиями в старом клубе: холодно, дескать, там, аппаратной нет, и строчил о том докладные своему начальству.

В тот раз, когда загомонили ребятишки-школьники, что привез киномеханик в Степановку какое-то наособицу интересное кино, он, по их словам, опять не собирался в Агаповку и ссылался на плохую дорогу в логу за Марьиной гривой: снег, мол, там поплыл, и он, чего доброго, утопит дорогую аппаратуру.

Начало апреля было на дворе, таял снег на угорах, кое-где на маковках их появились проталины. В логах же и в лесной глухомани лежал он недвижимо. Однако не без ума нашел киномеханик, на что свалить вину за свое нерадение — могла быть в эту пору плохая дорога.

Витька спросил у ребятишек, о чем кино и как оно называется. Те добросовестно напрягали память и, смущенно переглядываясь, признались, что забыли. Незавидное скорее всего было кино для взрослого человека, но надоело Витьке пялиться на невеликий у него экран телевизора, и он собрался сходить в кино к соседям.

В Степановку Витька пришел рано. Народ, кто постепеннее, еще только стягивался к комолому клубу, но в просторном фойе его уже толпились в одном углу парни; вдоль стен, как на танцах, чинно сидели девчонки.

Витька купил себе и увязавшимся с ним ребятишкам билеты, определил их в зале на первый ряд и вышел в фойе оглядеться. Потанцевать был резон, коль притащился он в этакую далищу, с бойкими степановскими девчонками. И музыка была: на подоконнике выпевала что-то нерусское радиола. И с кем потанцевать было: скучали девчонки, переглядывались, однако дальше этого бессловесного сговора выйти на круг дело у них не продвигалось.

Все наличные невесты Степановки скопились в клубе. Не густо их было, и Витька оглядел их разом и узнал каждую разом же. Правда, прибавление, заметил, в их рядах произошло. Рядом с учительницей, из-за которой всю зиму страдала агаповская молодежь без кино, сидела молоденькая девчонка с начесанной на глаза челкой и выпиравшей из-под платка на затылке копной волос.

Наезжали с такими прическами летом в Агаповку студентки и горожанки на уборку. «Из тех», — подумал Витька и тотчас потерял к ней интерес, потому что ни разу не затеялся у него с приезжими девчонками хороший разговор. «Кривляки», — определил он после безнадежных попыток наладить с ними приятное знакомство и думал теперь так же о затесавшейся к степановским невестам незнакомке.

Вроде и забыл о ней Витька сразу, разглядывал развешанные на стене графики соревнования степановцев с агаповской бригадой, но не мог понять, что в них к чему: смотрит, чувствовал, кто-то на него, и взгляд этот мешал ему сосредоточиться. Так и не разобрался Витька, чья бригада ходила в победителях. Увидел он краем глаза, что смотрит на него незнакомая девчонка, и уж хотел было вроде бы ненароком подойти к ней поближе, чтобы разглядеть ее, но тут сменили на радиоле пластинку.

Гулкое фойе затопила напевная и грустная, как у всех русских вальсов, мелодия. Девчонки оживились, всколыхнуло их дотоле спокойный рядок волнение. Из угла к девчонкам потянулись парни, и вместе с ними, боясь, что опередят его, ринулся к незнакомке Витька. Когда он остановился перед ней и слегка склонил голову, она коротко глянула на него из-под длинных ресниц и поднялась со скамейки.

Сквозь тоненькое демисезонное пальто ощутил Витька на плечах у себя маленькие ее ладони, да то еще отметил, что коснулись и легли они на него доверчиво, как если бы был он этой черноглазой девчонке давно известным человеком.

Танцевала незнакомка легко. Она вроде заранее угадывала, куда и как поведет ее Витька, и кружилась невесомо, послушная ему и, должно быть покоренная грустными словами вальса. Боль и печаль проступали в голосе певца по русским солдатам, павшим на сопках Маньчжурии, и девчонка эта, казалось, тоже скорбела вместе с ним по неоплаканным на могилах воинам и была оттого задумчива.

Разглядел Витька, что красива она, и запомнил тотчас непослушные на висках пряди волос и яркие ненакрашенные губы. Видел он пряди эти и губы ее, когда смотрел по сторонам, чтобы не столкнуться с не шибко как расторопными степановскими кавалерами, и потом видел, когда обронила радиола последний, как вздох, щемящий аккорд и он отвел незнакомку к скамейке.

Не помнил Витька за собой блажи, чтобы сразу запало в память лицо какой-нибудь девчонки, удивился, хотел поразмыслить над этим, пошел на крыльцо покурить, но на полпути перехватил его долговязый парень, степановский шофер Митяй Старков. Встречал его Витька в районе на совещаниях механизаторов, как-то ехали обратно вместе и Митяй затащил его домой, в гости. После двух стопок водки клялся Митяй, что друг он Витьке до гробовой доски, стихи свои читал, но теперь, видно, подошел не за тем, чтобы выказать к нему доброе отношение.

Зол был Митяй.

— Ты, слушай, к девкам нашим не вяжись, — буркнул он.

— Чего, чего? — будто не расслышав, спросил Витька и посунулся к Митяю.

— К Ольге, говорю, не вяжись! — уже громче и грозно сказал Митяй, благо, зачуяв скандал, подошли к нему степановские парни.

— Спасибо.

— Хо, ну дает! — хмыкнул Митяй и покрутил головой: вот, дескать, народец — его от девки отшивают, а он, балда, благодарит.

— Спасибо, что сказал, как зовут, — пояснил Витька. — Я не успел с ней познакомиться.

Митяй опешил, не знал он, что предпринять, и, оглядывая парней, искал у них поддержки. Те посерьезнели. Драка могла затеяться. Биты были не раз в прошлые времена агаповские парни в Степановке, когда наведывались к рослым и красивым здешним девчонкам. Девчонки в Степановке выгуливались на зависть ядреные, но захирел обычай междеревенской вражды, и парни до драк стали теперь неохочи. Стояли они за спиной Митяя, иные норовили пробиться вперед, поглядеть, из-за чего тут скандал и чем дело кончится, но не проявляли при этом боевого настроения.

Митяй не унимался. Одолев минутное замешательство, он пригрозил:

— Гляди, парень!

— Во все глаза смотрю, — усмехнулся Витька. Выжидал он, чтобы поднял на него руку Митяй. Тогда б появилась у него законная причина ударить ответно. Но Митяй нападать не торопился.

Витька намерился ударить первым, чтобы не уронить себя в глазах запоглядывавших в их сторону степановских девчонок, да помешал киномеханик. Явился он в клуб в тот самый момент, когда Витька уже прицелился взглядом в прыщеватую переносицу Митяя — ударить туда метил, но качнулся и отступил, давая дорогу сопровождавшим киномеханика мальчишкам.

Киномеханик в зал проследовал, поклонился попутно учительнице, и та тотчас ушла вслед за ним. Народ в фойе заволновался и потянулся к дверям.

Степановские парни ушли в зал скопом. Митяй остался один. Переминался он перед Витькой с ноги на ногу и уже держал себя без прежней воинственности, все чаще поглядывая в сторону дверей, в которые втягивались последние зрители.

Отступать Митяй наладился.

— Может, на улицу выйдем? — попугал его Витька.

— Какого лешего я там не видел! — ощетинился Митяй. — Мне и тут хорошо, — сказал он, боднул Витьку взглядом и вслед за замешкавшимися мужиками неторопко пошел к дверям.

Ольга, как в фойе, сидела рядом с учительницей. Тесно было вокруг них, плотно, плечо к плечу, мостился народ на лучшем тут, серединном, ряду. Со всех сторон обложили этот ряд степановские парни, но Митяя среди них не было.

Пожалел Витька, что не найдет сейчас поближе к Ольге свободного места, да углядел отставленный к стене хлипкий стул и устроился на нем в проходе около серединного ряда. Увидел Витька, что посмотрела Ольга на него и вроде ворохнула бровями. Удивилась, истолковал этот жест Витька, что цел и невредим он, но не выдал ни единым движением, что заметил ее взгляд. На экран он смотрел, а сам между тем прикидывал, как незаметнее поглядывать на Ольгу.

Кино было про любовь. Пожилой профессор влюбился в молоденькую аспирантку. И та в него влюбилась, да сочла, что недостойна быть женой такого большого человека: семью, говорила, разрушит у профессора, и маялась, бедняжка, аж с лица опала и напутала в наиважнейших для профессора расчетах.

Много чего накрутили киношники вокруг страданий профессора и молодой аспирантки, но тянули эту историю к свадьбе. Жена у профессора была дамочкой злой, аспирантка же чисто ангелица — воды не замутит и живет, толковали ее доброжелатели, общими интересами с любимым человеком.

Все в кино этом было разыграно как по нотам. Тут, хоть не смотри, понятно, куда клонится дело, и Витька потерял интерес к заезженной основательно истории: не впервой видел он такое в кино и в книжках читал не впервой. По сторонам он поглядывал и все чаще скашивал глаза на Ольгу.

Со всем вниманием смотрела Ольга на экран, а когда объяснялась аспирантка профессору, даже вперед подалась, будто боялась пропустить или не расслышать какое-нибудь слово. Ничего особенного не сказала аспирантка. «Люблю», — шепнула и потупилась, а Ольга и потом сидела, подавшись вперед, как будто ждала повторения этого момента.

Свадьбу Ольга, похоже, приняла спокойно и, пока под жиденькое «горько» немногих гостей целовался профессор с аспиранткой, шепталась с учительницей. Но, когда кончилось кино и вспыхнул свет, увидел Витька, что была Ольга задумчива.

Первыми загомонили в зале степановские парни. Подшучивали над девчонками, что слабо им, как в кино, увести мужика от семьи, учитесь, советовали, потому как, может статься, понадобится такая наука, любовь, посмеивались, не картошка и в окно ее не выбросишь. Девчонки в долгу не остались. Без надобности, отвечали, им эта наука, другую, посмеивались, надо бы постичь: как их, парней, танцевать обучить да хорошим манерам.

Под эту веселую перебранку парни и девчонки подступили к дверям. Увидел Витька — мелькнул в толпе Митяй, смотрел на него, увидел, но не заметил, чтобы был тот в воинственном настроении, и забыл тут же о нем.

Ольгу Витька искал. Только на момент, когда относил к стене мешавший в проходе стул, отлучился он от людного серединного ряда и потерял ее из виду. Около учительницы, с которой она подвигалась к дверям, топтался невесть когда прибежавший в зал киномеханик. Нашептывал он учительнице что-то такое, что, видно, не полагалось слышать постороннему человеку, и тем отпугнул Ольгу.

Витька надеялся — танцы будут, но в шутках степановских девчонок насчет немастерых в плясовом деле парней была, должно быть, доля истины. Гремела на окне радиола, а охочего потанцевать молодого народа в фойе не оказалось. Мужики тут стояли, закуривая, да стайка пришедших с Витькой агаповских ребятишек.

Витька наказал своим попутчикам идти домой, благо не боялись они в артели ни бога, ни черта, догонит их, сказал, и кинулся на улицу.

У клуба на дороге толпились степановские парни. Неподалеку от них сгуртовались девчонки и лениво пошвыривали в парней снежками. Что нет Ольги тут, определил Витька сразу, едва увидел уже поредевший рядок девчонок. Глянул в обе стороны вдоль улицы и в той стороне ее, что вела на дорогу в Агаповку, рассмотрел фигурку девчонки. За ней, настигая, топал скорым шагом Митяй.

В минуту достал Витька Митяя и — тот моргнуть не успел — потеснил его с дороги.

— Погоди, друг, — сказал. — Отдохни. Сегодня я девушку провожу, — и пустился догонять Ольгу.

Она это была. Шла Ольга неспешно, точно прислушивалась к хрустко оседавшему под ногами снегу. Витька, нагнав ее, сбавил шаг, перевел дыхание и сдержанно кашлянул:

— Нам, Оля, кажется, по пути?

— Может быть, — бесстрастно отозвалась она, и коротко глянула на Витьку. — Вы вот и имя мое знаете, а уж кому куда идти, наверно, и подавно.

— Имя мне кавалер ваш сказал. Доставь, попросил, друг, девушку домой в целости и сохранности. Сам бы-де выполнил эту почетную обязанность, да нездоровится.

— Ну-у? — Ольга чуть заметно улыбнулась. — Я думала, он бить вас будет.

— Не-е. Что вы! Друзья мы с ним не разлей водой.

— Так и сказал, чтобы в целости и сохранности?

— Да. Не дай бог, говорит, волки набегут или повстречается лихой человек, — подтвердил Витька, и вот, мол, выполняет он свято ту просьбу — взял Ольгу под руку.

Ольга руку не отняла.

— Ладно, — согласилась. — Охраняйте. Только скажите, как вас зовут. Неудобно будет, если налетит кто-нибудь, а я и окликнуть вас не знаю как.

— Виктор… Виктор Михайлович, — поправился Витька. — Родился, само собой. Живу в соседней деревне. Не крещен, ну, а другое что как у всех людей.

— О-о! Виктор Михайлович, — протянула Ольга и, кажется, впервые посмотрела на него пристально, как будто убедиться хотела, насколько соответствует он такому величанию. — Друг ваш скромнее. Только по имени представился. Он мне все про здешние места рассказывает. Красотища, говорит, тут летом неописуемая.

— А стихи он вам еще не читал?

— Нет.

— Значит, скоро прочтет, — убежденно сказал Витька. — Он все больше про автомашины пишет да могучую технику, но недавно переключился, говорят, на любовь и родную природу.

— Интересно послушать, — сказала Ольга, однако не уделила стихам, как ожидал Витька, особого внимания. — Летом тут и правда, должно быть, хорошо. Леса-то какие!

— Леса что надо. А вы, извините, откуда?

— Я издалека. Из оренбургских степей. Учусь в сельскохозяйственном техникуме, а приехала в Степановку на преддипломную практику. Я и в техникум подалась так далеко из-за леса. Все мне хотелось посмотреть, какая она, тайга.

Витька не ожидал такого откровения. Думал, ломаться будет Ольга, как всякая незнакомая девчонка, станет сторожиться: узнай, мол, коль я тебе приглянулась, обо мне что надо, не тотчас, дескать, полагается вашего брата потомить, чтобы проявлял он изобретательность, иное что — первый поцелуй, например, — настырностью или силой добыл, а тут на тебе — и кто, и зачем здесь — все выложила. Не знал Витька, куда поворачивать разговор и как вести его после столь откровенного признания. Прикинул сказать, что да, хорошо тут летом, цветочки кругом и благодать всякая, но надоел, чувствовал, ей Митяй теми цветочками. Тут, решил, надо затевать речь о чем позначительней, да не находилось ничего такого, что могло бы, по его разумению, заинтересовать эту студентку.

Ольга сама ему помогла.

— Ну, а кино вам понравилось? — спросила она и, чуть склонив голову, заглянула ему в лицо.

— Понравилось, — скриводушничал Витька и тотчас пожалел о содеянном.

— Вот и врете. Вы больше по сторонам смотрели, чем на экран.

— Был грех, — признался Витька. — Скучное, по-моему, кино. Уж сколько раз такое показывали.

— Ой, не скажите. Это ж про любовь, — тихонько сказала Ольга и задумалась, как в клубе, когда танцевал с ней Витька в полуосвещенном фойе.

Догадался он, что не по убитым солдатам печалилась Ольга тогда. И, видно, не печаль вовсе была у нее в глазах, а ожидание той поры, когда пойдет она танцевать с любимым человеком. Ольга как бы репетировала, и доверчивость ее тоже была репетицией, как должно все быть в том желанном времени. Она, видно, примеряла, как водится в ее годы, свою будущую любовь к вычитанной в книгах и ждала ее со страхом и нетерпением.

Ольга замедлила шаг, остановилась возле небольшого дома с двускатной крышей и махнула в его сторону рукавичкой.

— Живу я тут, у бабки Ненилы Корнеевны. По субботам шаньги с ней стряпаю. Приходите, угощу.

— Забегу как-нибудь, — пообещал Витька, а когда Ольга потянула из-под локтя его пригревшуюся там руку, придержал ее. — Подождите, — попросил и легонько привлек ее к себе. — Весну послушаем.

— Как это? — Ольга шагнула к нему и, едва доставая до плеча, замерла подле Витьки и стояла так — вся ожидание чуда. — Как это? — шепотом переспросила она и вскинула на него притененные ресницами глаза.

Витька и сам не знал, как надо слушать весну. Вычитал он о том в стихотворении из районной газеты. Поэт советовал замереть, и тогда якобы слышно будет и «ветра звон и почек нетерпенье». Чего так не терпится почкам, уразумел Витька не очень, но как вавачит в эту пору заяц, слышал не однажды и ждал теперь, когда заведет он брачную песню.

Заяц загукал у околицы в ольховнике.

— Кто кричит? — насторожилась Ольга.

— Волк, — сказал Витька. — Тот самый, от которого оберегать вас мне поручено.

— Да уж? Волк выть должен, — возразила Ольга, но чувствовалось, что нет у нее в этом уверенности.

— Заяц шумит, — сжалился Витька. — Захмелел, бродяга. Ему теперь и море по колено.

А заяц и точно захмелел. Утерял он, бедняга, от сердечной тоски бдительность и пер из ольховника прямехонько в сторону фермы. Там в надежде на поживу табунились во всякое время лисы, и вот мог зайчишка ни за здорово живешь угодить им в зубы. Опрометчиво поступал он, но обалдел, должно быть, косой совершенно, не соображал, куда топает, и настойчиво подвигался к лесочку около фермы. Из лесочка того он раза два подал тоскующий голос и вдруг смолк: может, скатился в глубоченный рядом с фермой овраг, а может, не уберег закружившуюся голову — попал в лапы лисе. Тихо стало до звона в ушах, как после оборвавшейся враз громкой песни, и в тишине этой чуть ощутимо тянул с юга ветер и едва внятно шелестел в зачерненных вершинах тополей. Тяжелым был он, этот весенний ветер, холодил лицо промозглой сыростью, и, чтобы уберечь от него Ольгу, Витька заслонил ее собой. Ольга раз-другой послушно переступила ногами, поворачиваясь к нему, и замерла опять, положив ему на грудь маленькие даже в домашней вязки рукавичках кулачишки.

К логу за Марьиной гривой подъехал Витька в кромешной темноте. Лог этот глубоченный был местом гибельным. По дну его, меж кочек, тек лениво ручеек и расквашивал летом непрочные берега свои в болотную хлябь. Мост был налажен через ручей, но рухнул под тяжестью автомашин, и в неверном свете тракторных фар место его обозначали теперь сломанные сваи да втолоченные в грязь и еще не сопревшие мостовины.

Крут и опасен был спуск к тому месту, где сохранились остатки порушенного моста, а въезд на него и того опаснее: в ямах он был да осклизлых глинистых буграх, однако во всякое время норовили агаповцы попасть к соседям по спешному делу этим коротким лесным путем.

Ручеек межой значился, по нему проходила граница земель двух колхозов. Рассказывали, что председатели их сговорились построить новый мост общими силами, потому как имелась в нем обоюдная нужда. Рукобитье якобы при этом состоялось принародно, а строительство так и не затеялось.

Весной Витька без особых хлопот проскочил тут на тракторе, когда отвозил соседям позаимствованный у них канавокопатель, и спустился теперь к покалеченному мосту без особой опаски. Вода в ямах на въезде стояла и кое-где взялась ряской — верная примета, что не тревожил ее никто, может быть, с той самой поры, как проехал Витька последний раз по шатким мостовинам.

Мостовины в воде лежали. Не рассмотрел Витька, сколько ни силился, выдержат ли они трактор. Завязить машину, чувствовал он, можно на мосту, но был тот лишь на два оборота колеса, а за ним только песчаный тягун одолеть, и вот она — Степановка.

Трактор к мосту Витька послал на полном газу. Ухнул он в ямину, ширкнул передней осью по глинистому взлобку, забуксовал было, но выполз из самой глубокой с виду рытвины и уверенно вскарабкался на уцелевшие мостовины. Уже одолел трактор особенно ненадежную середину моста, уже достал передними колесами сухой противоположный берег, когда вдруг, как в яму провалился, осел набок. Он еще продвигался вперед, и была надежда, что осилит не бог весть какую вязкую у коренного берега топь, но тут угрузло в потревоженную хлябь другое колесо трактора.

Витька еще не верил, что трактор увяз основательно, попытался раскачать его, но тот зарывался все глубже и уже с трудом проворачивал колеса. Дрожал он и одышливо, все медленнее, стучал перегруженным двигателем. Бывало с сильной этой машиной такое не часто, но теперь, похоже, приключился тот редкий случай, когда не могли вызволить трактор из трясины и десятки его лошадиных сил. Он уже не подвигался вперед, а только дергался, как загнанный конь, и мотор его должен был заглохнуть с минуты на минуту. Витька заглушил его сам и вылез из кабины на скользкие обломки мостовин.

Трактор увяз в трясину чуть не на половину задних колес. В другом, не столь топком, месте он еще мог бы выбраться своим ходом, а тут надо было вытаскивать его другим трактором.

Пешком Витька никак бы не попал в Степановку к урочному сроку: слышал — играла там гармошка, но уже неуверенно, и он сразу потерял интерес к ее недавно призывному голосу, а заодно и к остывающему в болотине трактору. Он, правда, наказал себе, когда придет домой, попросить Сашу Рыжего выволочь трактор на сухое, чтобы не утонул он за ночь на всю глубину наносной земли, но подумал об этом отрешенно, как о деле постороннем, и шагнул в темноту.

Ночь была тихая и безветренная. И земля притихла, точно отяжелела от всего, что выросло и созрело на ней за лето. С придорожного куста волчьей ягоды опадали плоды. В лесу крикнула птица, но не было в голосе ее ни весенней зазывности, ни страха поры поздней осени, когда ждет она зимних холодов и сторожится сильного и опасного в это время хищного зверя. Скорей всего спросонок всполошилась птица. В довольстве и неге жила пока мелкая вблизи деревень лесная живность и нарушала тишину только по дурости своей да по крайней в том необходимости, когда подкрадывалась к ней всегда голодная куница или вдруг падал с неба коршун.

Витька крик птицы отметил походя, а потаенная или негромкая в эту пору жизнь зверья и мелких пташек не достигала его слуха.

Об Ольге Витька думал, перебирал в памяти события немногих с ней встреч.

…Ольга будто неживая была, и только по тому, что время от времени вскидывала приопущенные ресницы, понял Витька, думала о чем-то и прислушивалась к небогатым ночью в деревне звукам. В соседнем с домом Ненилы Корнеевны дворе взлаяла собака, петух там же гаркнул раскатисто, но смекнул, видно, что сделал побудку не в срок, и забормотал смущенно: виноват, мол, пес, дурак, попутал пустым лаем, и вскоре затих, а вместе с ним затихло, казалось, и все живое в деревне.

От дороги вздымался запах подтаявшего снега, пахло терпким духом тополиной коры. Эти первые весенние запахи да едва достигавшее нахолодавших щек Витьки легкое дыхание Ольги кружили ему голову. Он, будто оступившись на неплотном у обочины тропинки снегу, склонился к ее приоткрытым губам. Ольга необидно, но решительно уперлась в грудь ему кулачишками и смотрела на него пристально, как будто узнать хотела, что он за человек, Виктор Михайлович.

Витька не нашелся бы сразу, что ответить, спроси его Ольга об этом. Бездумно стоял он. Приятно было ему чувствовать исходившее от Ольги живое тепло, и она, точно догадавшись об этом его состоянии, сказала:

— Хорошо-то как, — и нерешительно разняла его руки.

Не понял Витька, отчего было ей хорошо: оттого ли, что обнимал ее, или оттого, может, что весна стояла на дворе с хмельными запахами в воздухе. Спросить хотел, но Ольга уже брякала щеколдой калитки.

Узнать непременно намерился Витька, почему сказала она те слова. Ерунда, думал иной раз: что гадать, отчего у девчонки сердце млеет, когда потянут с полуденной стороны теплые ветры, но была, чувствовал, в Ольгином признании не только весна виновата.

Через два дня покатил Витька в Степановку на лошади, да зря маялся на неоседланном мерине. Не застал Витька Ольгу. Она на центральную усадьбу уехала. Пешком идти собрался он в Степановку, да узнал, что поедут бригадир с Недогоновым проверять, как подготовились соседи к весеннему севу, и напросился к ним, будто бы для большей представительности делегации.

На лошади до Степановки — что рукой подать, однако выезжать уговорились мужики рано, по заморозку, чтобы вернуться домой по прочной до полудня дороге, и явились на конный двор чуть свет.

В конюховке горела стосвечовая лампочка. На лежанке у самого края спал конюх, а рядом с ним, у стены, похрапывал дед Проня. Он, видно, заскучал на тоскливом зимой пожарном посту до зеленой тоски, пришел поговорить с соседом по прежней работе и остался у него ночевать.

Витька разбудил старика конюха. На стук дверей и на скрип лежанки, когда вставал конюх, дед Проня и ухом не повел. Витька надвинул на лицо ему валявшуюся в изголовье шапку. Дед Проня потянул в нос тесьмовую завязку, чихнул, проснулся и сел на лежанке.

— Горит, что ль, где? — всполошился он, ослепленный со сна сиянием лампочки.

— Вовсю пластает, — сказал Витька. — Полдеревни сгорело.

Дед Проня не встревожился. Дом мог сгореть, ну от силы два дома в разбродно построенной Агаповке, а чтобы сразу полдеревни, такого не бывало никогда даже в летнюю сушь. Дома, понял дед Проня, стояли в сохранности и другое что, вверенное ему для убережения от огня, тоже было цело, но вот сам он оказался не при деле, спросят, знал, отчего он тут, и стал объяснять:

— Я, гляди-ко, печи в общественных помещениях проверял. Не дымят ли, значит, нет ли где трещин?

— И что выявил? — спросил Витька.

— Не везде ладно. Есть и с изъяном, — сказал дед Проня, но не уточнил, где он нашел печи с изъяном, и спросил поспешно, по какой надобности и куда собрались мужики в этакую рань.

— К соседям. Надо посмотреть, ладно ли они к севу подготовились, — отозвался Петр Иванович. — А ты, стало быть, с конюхом обнимаешься?

Дед Проня не почувствовал в словах его угрозы или недовольства, приободрился:

— Устал я, по чердакам-то лазая. Едва до конюховки дотянул. Только до фермы добежать чего стоит, — зачастил он, да спохватился, что ему лучше помалкивать о своем трудовом прилежании, стал собираться, но замер вдруг с надетым на одну руку полушубком. — А вы как? Без кучера?

— Зачем он нам? — Петр Иванович сжевал заигравшую было на губах улыбку.

— Как так зачем? — вскинулся дед Проня. — Соседи к нам каким манером заявились? Три человека и кучер на козлах. Все честь по форме.

Верно — был у степановцев кучер, когда приезжали они подводить итоги соревнования на уборке. Мальчишка был, который, видно, напросился править лошадью, однако кучер: коня он кормил и смотрел за ним, пока управлялись степановцы с делом.

— Вы же, значит, в гости едете по службе, визит у вас, значит, ответно. И в таком разе все должно быть как у гостей. И кучер вам полагается непременно, — настаивал дед Проня.

Уже одет он был: тут, мол, он, кучер, искать — не сыщете такого. Неспроста насылался дед Проня. Угощение выставляла та сторона, что держала экзамен, и вот стоял дед Проня посередь конюховки и с надеждой поглядывал на Недогонова, главного во всей делегации человека. Бригадир на него смотрел, посмеиваясь: решай, дескать, как быть в этом щекотливом вопросе.

— Пусть едет, — усмехнулся Недогонов. — Приставим лошадь караулить.

— Это само собой. Это как есть, — поспешно заверил дед Проня и выкатился на улицу запрягать лошадь.

Степановцы ждали гостей у бригадного правления. Бригадир ихний топтался у крыльца, толпились тут же трактористы. В кругу их Ольга стояла, Витька кивнул ей. Ольга улыбнулась и помахала из толпы мужиков рукавичкой.

В бригадирах у степановцев ходил молодой, недавно демобилизованный из армии парень. Горячий, рассказывали, человек и решительный, в чем, видно, была немалая доля правды. Поздоровался он с агаповцами вежливо, но без надлежащей случаю сердечности и заявил, что техника у них отремонтирована на все сто процентов.

— А это, мил человек, поглядеть надо, — сказал дед Проня и первым заковылял к мастерской, где стояла у степановцев посевная и прочая техника.

Вокруг откопанных из-под снега плугов и сеялок натоптано было, снег умят до дорожной твердости и проеден местами ржавыми пятнами пролитой солярки. Плуги поблескивали очищенными лемехами, лоснились от свежей смазки дисковые бороны и лущильники.

При виде надраенного, где можно, железа Петр Иванович запасмурнел. И было от чего впасть ему в тоску и уныние: лишь на несколько процентов опережали агаповцы степановскую бригаду, а тут, куда ни глянь, сплошное сияние, и, хоть не смотри, клонилось дело к тому, что не спасут его бригаду те невеликие запасные проценты.

Степановский бригадир неотступно следовал за Петром Ивановичем. Держался он уверенно, но волновался. Трактористы степановские волновались, и только Недогонов был средь обязательного тут и набежавшего поглазеть народа непроницаемо спокоен. Он не спеша и внимательно осматривал каждый агрегат. У одной особенно ухоженной сеялки задержался он дольше, чем у других, и поманил Петра Ивановича.

— Смотри, бригадир, соседи ходовые части на шплинтовочные болты крепят, а мы, по старинке, на обычные. Перенять надо, дело стоящее.

— Значит, признаете, что у нас лучше? — Степановский бригадир въелся в Недогонова глазами.

Петр Иванович подавал из-за спины его знаки Недогонову: молчи, дескать, черт тебя побери, тут и без того положение хуже некуда, а тот, ровно и не замечал ничего, был спокойнехонек.

— Признаю, — ответил. — Такой крепеж и за три сезона не растрясет.

— Вот! — просиял степановский бригадир, но унял вскоре распиравшую его радость: неудобно было тут ликовать, тут комиссия ходила, и он только переглядывался со своими трактористами. Те загалдели, что старались и сделали, вторили бригадиру, все лучше некуда.

— Посмотрим, посмотрим, — бодрился Петр Иванович, но уже ясно было, что придется агаповцам признать себя побежденными: хорошо отремонтировали соседи технику.

Совсем затосковал Петр Иванович. Позор принимать, выходило, надо, отдавать переходящий вымпел, но неожиданно и на этот раз удалось сохранить его.

Помог дед Проня.

Пока смотрели агаповцы технику степановской бригады, дед Проня особенно на глаза не лез, ходил все больше следом. А когда стало подвигаться дело к итогам и шатнулись проценты агаповцев не в лучшую сторону, стал он кружить по территории, где стояла техника. Приглядывался дед Проня ко всякой железке: он, дескать, тоже не лыком шит; далеко ушел он, а потом повернул вдруг и направился к степановскому бригадиру. Подступил он к нему решительно, как все равно власть какую представлял или был тут за главного человека:

— Скажи-ка, дорогой товарищ, что спрятано у тебя за сараем?

— За каким сараем? — насторожился степановский бригадир.

— Вон за тем. — Дед Проня махнул в сторону не нового, но еще прочного, старинного строения.

— А-а, там у нас металлолом и рухлядь всякая, — как о чем-то нестоящем сказал степановский бригадир. Он даже вздохнул облегченно: мол, думал, что серьезное, но чувствовалось, что не металлолом за сараем лежит, — очень уж картинно переводил дух бригадир.

— Рухлядь, значит? — переспросил дед Проня и, не дожидаясь ответа, двинулся к сараю. За ним, опережая его, кинулся Петр Иванович, а потом повалили скопом все, кому интересно было узнать, что это откопал там дотошный старик и кто в конце концов одержит победу.

У заветренной стороны сарая стояли две старые сеялки. Их было ремонтировать начали: на подножке лежали болты и гайки, банка солидола стояла на подножке, но, судя по тому, что отскобленное от грязи железо пометило кое-где свежей ржавчиной, работа тут застопорилась давно.

— Ну, это старье, — твердо сказал степановский бригадир. — Списали их.

— И актик на то имеется? — заволновался дед Проня.

Степановский бригадир неопределенно пожал плечами. Но по всему видать — не обманывал он, когда говорил, что списаны сеялки. Ремонтировать и правда рухлядь эту стало бы дороже, чем купить новые сеялки: насквозь проела местами ржа тонкое железо зерновых бункеров, а другое что, не однажды скрепленное электросваркой, держалось на честном слове. И решение, видно, было принято, что надо списать их, но не был составлен акт, в котором бы значилось черным по белому, что числа такого-то текущего 197 . . . года признаны сеялки негодными для работы и подлежат сдаче в металлолом.

— Нет, значит, акта? — наступал дед Проня на степановского бригадира.

Петр Иванович торжествовал и с трудом сдерживал улыбку. Он на радостях сжалился над степановским бригадиром, махнул деду Проне: нет, мол, нет у него акта — не талдычь.

Испортили степановцам сеялки всю блестящую картину, процент получился у них маленький. Петр Иванович обнародовал его немедленно, сказал, что, по предварительным подсчетам, победа склоняется к ним, агаповцам, уточнить надо, сказал, с каким перевесом, и умолк, выжидая, что скажет на это степановский бригадир. Тот ничего не сказал. Он только глянул сердито на стоявшую неподалеку Ольгу — она, видно, должна была доглядеть, чтобы составили трактористы акт своевременно, — и пошел к клубу, где надлежало подвести окончательные итоги и куда все чаще поглядывал дед Проня.

Ольга хотела было в клуб идти, но остановилась и стояла одиноко, смущенная и растерянная. Витька отставать стал от своих, как будто закурить хотел, не мешая никому, а когда прошли мимо него хмурые степановские трактористы, повернул обратно.

Ольга подосадовала.

— О чем я только, дура, думала! Бригадир ведь два раза говорил, чтобы списала я эти сеялки. — И посмотрела на Витьку. В глазах ее тревога была: как, мол, повернется все теперь и что ей будет за оплошку?

— Ничего, перемелется, — сказал Витька беспечно.

Сам он, пока проверка шла, на Ольгу все больше поглядывал да балагурил со степановскими трактористами. Было ему все равно, кто победит. Польза от победы этой, думал он, невелика, на гектары мягкой пахоты ее не пересчитаешь, и даже улыбнулся сейчас, когда представил вдруг, как, должно быть, страстно сражается Петр Иванович в клубе за каждый спорный процент.

— Ничего, — повторил Витька, взял Ольгу под руку и увлек на протоптанную ребятишками тропку.

Тропка вела на вытаявший угорышек с подступавшим к нему из лога лесом. Солнце на угорышке уже растопило на отбеленной снегом прошлогодней траве хрусткий инеек и обогрело сосны. Тепло там было, и Ольга, будто озябнув, торопилась достичь поскорее кромки снега, за которой лежала серая после зимы, но такая желанная весной земля.

Спешно шла Ольга, оступалась оттого часто и каждый раз вскидывала на Витьку озорные глаза: неловкая, мол, она — виновата, да надо ему терпеть, потому что девушка она, а девушкам, как известно, должны парни угождать всячески и всячески о них заботиться.

Витька терпел бы шалости ее и в длиннее этой дороге! Он шаг сдерживал, иногда спотыкался нарочно — вот-вот упадет и хватался за готовно протянутую ему руку Ольги, как будто была она единственной для него опорой. Идти бы так к угорышку и час, и другой, но коротка была ребячья дорога к лету: под ногами скоро зашуршал и поплыл, как песок, зернистый снег, а за неширокой полоской его лежала неприбранная с осени нагая земля.

На опушке леса Витька нашел упавшее дерево. Около него ребятишки костерок жгли недавно и выбрали место с толком. Затишек тут был, не дуло ни с какой стороны, и не ощущался потянувший с солнцем знобкий еще утром ветерок из северных падей.

Витька подсадил Ольгу на отполированный ребятишками до блеска бескорый ствол дерева. Сам примостился пониже, на толстенном суку. Рядом бы сесть надо, да все еще не в себе была Ольга. Улыбалась иной раз она: помнит, мол, что кавалер при ней и надо в таком случае быть веселой, а помнила, видно, прежде всего про оплошку свою. Можно, думал Витька, рассказать какую-нибудь веселую байку про вятских, но сомневался, что сумеет развеселить тем Ольгу. Байками этими сейчас и вовсе мог он вогнать ее в тоску, потому как были вятские в анекдотах головотяпы и раззявы сплошь. Могла подумать Ольга, что намекает на нее. Ждать, решил Витька, надо в данном непредвиденном случае, пока успокоится Ольга и обратит внимание на интересные, должно быть, для нее высоченные сосны и неуверенное на Лысой гриве бормотание тетерева.

Весна весть о себе подавала. Громкий в вешнюю пору тетерев после зимнего молчания голос пробовал. Но еще не токовик булькал на гриве, а какой-нибудь годовалый петушишко. Всего-то и умел он, что вывести с грехом пополам два колена из затейливой у матерых хороводников песни, однако чуфыркал угрожающе и раздувался, должно быть, как если бы драку затеял и от противника его летели пух и перья. Ждать того следовало через неделю, когда сойдет снег на гривах. Тогда ясным утром на выстуженной земле зашумят ошалевшие от любви угольно-черные птицы. Звон тогда будет стоять в окрестных лесах от гомона множества птиц и станет перекатываться эхом по заросшим ельником лесным логам. Все будет звенеть в эту пору: и крик неслышной в глухое время птахи, и обломившаяся льдинка тенькнет чисто и отчетливо, и даже воздух зазвенит, кажется, от едва чутного дуновения ветра.

Уже и теперь веселила глаз заметно посветлевшая хвоя на елках и беззаботно на разные лады покрикивали в лесу мелкие птицы. Эти пока тепло славили, но синичка, видно, окончательно отошла от зимних страхов и уже подпускала в голос хорошо наметившуюся игривость. В песенке ее радость была, что пережила она, птичка-невеличка, лютые морозы, и удивлялась, как хорошо вокруг, и ждала обязательных теперь перемен к лучшему.

Ольга оживилась. Было ли тому причиной веселое «тень-пинь» синицы, или, может, успокоилась она сама по себе, но пропала в глазах ее задумчивость. Витька подсел к ней поближе. Ольга облокотилась на его плечо и припала подбородком на руку.

— Хорошо тут у вас, — сказала она со вздохом и, сев поудобнее, подставила лицо солнцу.

— Да, хорошо, — поддакнул Витька и скосил на Ольгу глаза. Она, чуть смежив подведенные веки, улыбалась. Солнцу, видать, рада была, а может, птичьему гаму. Она слушала крикливых утром пташек и, должно быть, различала в неслаженном гомоне их что-то для себя занимательное.

Ольга ловила каждый доносящийся из леса звук. Витька похвалил себя, что не завел в прошлый раз разговор о цветочках и другой красивой растительности. Мог оконфузиться, потому что ничего толком не рассказал бы он о цветах. Пригляделись они оттого, что были на глазах постоянно. Ольга, наслушавшись Митяя, видно, представляла, как возьмутся тут в недолгом времени лесные лужайки подснежниками, и радовалась, что уже недолго ждать того времени.

— Я после техникума работать сюда приеду, — сказала она.

— Правильно, — подхватил Витька и настроился на тот полушутливый разговор, в котором не всерьез вроде бы все, но за каждым словом таится намерение выведать, что думает собеседник на самом деле. — Мы вам дом отгрохаем и корову купим.

— А это зачем?

— Чтобы укоренялись поосновательней.

— Я и без коровы никуда не сбегу.

Эть. Узнать представилась возможность: неужто, мол, приворожила вас наша глухомань только цветочками-василечками, или завелась, мол, какая-нибудь сердечная привязанность.

— Корова — животная стоящая, — все больше вдохновляясь, сказал Витька. — Без нее тут никуда. Особенно когда дети пойдут.

— Если так, то конечно. Тогда уж непременно придется купить, — улыбнулась Ольга.

— Надо будет. А можно и не тратиться. Можно сразу и дом, и корову.

— Это как? — вроде и не в шутку поинтересовалась Ольга.

— Проще простого. Приглядите какого-нибудь домовитого механизатора — вот и будет все одним махом, да еще и свекровь в придачу. Блины она станет утром печь — м-мм! — Витька блаженно зажмурился: ждет, дескать, в этом случае Ольгу райская жизнь со всяческим в ней счастьем и благополучием.

— Этот вариант, пожалуй, лучше. Я подумаю.

— Ну, тут и думать нечего, — возмутился было Витька, но зашел, понял, разговор в тупик. Ольга только посмеивалась. Не проступало за ее шутливыми, в лад ему, словами ничего такого, из чего можно было б судить о ее сердечных тайнах. И Витька зашел с другой стороны: — Хозяйство в деревне обязательно нужно иметь. Но лучше сначала мужа завести. Мы для вас смотрины устроим. Соберем как-нибудь всех окрестных женихов. Выбирайте!

— А я, может, уже выбрала.

— О-о… — Витька развел руками: тогда, мол, все ясно, тогда ему сказать нечего и даже вздохнул сокрушенно — жаль, дескать, что определилась Ольга так рано и, видно, без всякого к нему отношения. Спросить собрался, кто он, тот счастливчик, но Ольга вдруг посерьезнела.

— Не надо никаких смотрин, Витя, — сказала она отрешенно и уставилась на заснеженные увалы.

Ждал Витька, может, скажет она еще что: не шутила, мол, когда говорила, что уже выбрала себе жениха, или что молода, мол, еще, не думала о нем. Но Ольга молчала, и, кажется, не было у нее никакой охоты продолжать разговор на эту тему. Она вроде запечалилась даже, не заглядывала, как раньше, Витьке в лицо и сидела притихшая.

Ничего не узнал Витька о сердечных делах Ольги. Соображал, что еще предпринять, однако попал, выходило, в неловкое положение: шутить после того, Как закручинилась Ольга, было неудобно, но и на серьезный лад повернуть беседу не просто.

Решил Витька переждать, пока отойдет Ольга от этой невесть отчего нахлынувшей на нее печали, и, будто его тоже занимало что-то на горизонте, покусывая травинку, смотрел на увалы.

Лес там высился. Голубой он был совсем у кромки неба и темный в логах до черни. Сквозь сумрачность его кое-где проступали белые плешины заснеженных лужаек. Снег на них уже подплавлен был и покрылся тонкой корочкой льда. Сверкал он на солнце, как стекольное крошево, и было, казалось, на увалах только два цвета — это вот светлое сияние снега да темная синь хвои.

Может, и еще что увидел бы Витька на увалах и в ближнем логу — время было такое, когда менялось все в лесу и все живое там пришло в движение, — но не всматривался он в открытые взгляду прогалы: мешала маячившая у виска непокорная прядка Ольгиных волос.

Ветер иногда задувал ее на лицо Витьке. В такие минуты пахнет, казалось, ему, едва уловимо духами и еще чем-то волнующим не от Ольги, а единственно от этой трепыхавшейся перед глазами кудрявой прядки. От запахов тех стесняло дыхание и пухло, чудилось, в груди сердце…

В деревне у клуба неожиданно заблажил дед Проня. Кричал он невнятно, однако можно было разобрать: звал Витьку.

Витька встал. Ольга теперь вровень ему была, сидела близко. Только качнуться — и можно припасть к ее губам.

— Мне пора, — пересиливая себя, сказал Витька.

— Что? Куда пора? — не поняла Ольга.

— Домой ехать надо.

— А… Да, да. Это вас зовут?

— Меня. — Витька сгреб руки Ольги, тиснул их, да не рассчитал, как надо пожимать эти маленькие ладони. Ольга ойкнула. Без кокетства ойкнула она, сдернула варежки и дула потом на руки тоже без кокетства. И оттого, что делала она это совсем по-детски, была она хороша особенно.

Витька шагнул к Ольге, обнял ее, поцеловал и кинулся к натоптанной ребятишками тропке.

На полпути он оглянулся.

Ольга стояла у дерева с поднятой рукой — не то платок поправляла, не то помахать ему собралась. И была, кажется, удивлена и растеряна.

— На танцы приду! — крикнул Витька, побежал, и скоро под ногами у него захрустел и поплыл подтаявший снег.

Дед Проня подогнал лошадь к клубу, упряжь в порядок приводил, как самый радетельный кучер, и держался с превеликим достоинством: может, мол, он за лошадью ходить, а при надобности и поважнее что может. Был он навеселе, но силился не показать этого: смотрел трезво и ворчал по-трезвому немногословно.

— Где пропадал? — спросил он строго, когда завалился Витька на разложенное и уже взбитое в санях сено. — У меня глотка-то не луженая скликать тебя, ветрогона этакого.

— Победу закреплял.

— В магазине, что ль? — посунулся к Витьке дед Проня.

— Нет, я победу с другой стороны подпирал, — сказал Витька неопределенно, чтобы помурыжить запоглядывавшего в сторону единственной в Степановке торговой точки деда Проню.

У магазина, могло статься, ошивались знакомые ему старики, и он, видно, прикидывал, что не худо бы повидаться с ними и, коль выпадет, отметить встречу. Но при деле он был, вздохнул сожалеюще: нельзя, мол, ему отлучаться от лошади, засуетился вдруг и разобрал вожжи.

На крыльце клуба появился Петр Иванович, следом шел Недогонов, и рядом с ним — степановский бригадир.

— Теперь до осени, — сказал степановский бригадир и подал руку поджидавшему его Петру Ивановичу. — Осенью поглядим, кто кого.

— Само собой, — охотно согласился Петр Иванович. Покладист он был, оттого что снова остался переходящий вымпел в Агаповке. Правда, страда, знал, подойдет своим чередом, однако до той поры чуть ли не полгода предстояло хозяйствовать. За этот срок много чего могло случиться: бригадира могли сместить в Степановке, град мог пройти полосой над полями соседей, и рассчитывал Петр Иванович опять одолеть их, но внешне выражал готовность быть побежденным: мол, понимает — обидно степановцам ходить постоянно в отстающих, а для агаповцев, если и уступят когда в соревновании, беда невелика.

В дороге Петр Иванович задремал. Ехали молча. Дед Проня помалкивал, как все, но крепился через силу. Вклад он в победу внес и поговорить о том хотел обязательно.

За деревней, когда лес заслонил последние дома Степановки, дед Проня не выдержал, стал о погоде толковать: добра, сказал, она, зори на урожай показывают да на то еще, что в скором времени должны перепасть первые дожди. Разведку производил он, ждал, кто что подхватит, чтобы затеять разговор на интересную для собеседника тему, а потом увести его незаметно в выгодную для себя сторону. Но не поддержал никто деда Проню. Тогда он на степановцев повернул:

— Слабы, гляди-ко, супротив нас соседи. Который год верх взять не могут.

— Впредь то же будет, — подал голос Петр Иванович.

— Ой ли? — усомнился Недогонов.

— А что вдруг? — вскинулся Петр Иванович, будто и не дремал он и не клонило его в сон.

— Так ведь победа-то у нас нынче липовая.

— Отчего же она липовая? — спросил Петр Иванович и вроде даже обиделся, что слышит такие речи от Недогонова.

— А сеялки? — втерся в разговор дед Проня. — Это ж форменное безобразие.

— Дались вам эти сеялки! — осерчал неожиданно Недогонов. — Только и дел-то, что надо было еще осенью сдать их в металлолом или в овраг столкнуть и составить о том акт.

— Не свезли же. И акта не составили, — ухмыльнулся Петр Иванович. — Нет, не составили. Значит, работать на них собирались, да проволынили и не успели отремонтировать.

Дед Проня держал сторону бригадира.

— Точно, — сказал он. — Были у них такие намеренья. У сеялок-то все как есть к ремонту подготовлено. Определенно, работать на тех сеялках готовились.

— На такой-то рухляди?

— Может, и не годятся, Аким Петрович, те сеялки никуда, но должно быть в таком случае подтверждено это документально. — Петр Иванович, заслонясь от ветра воротником пальто, припал на пригретое место и затих, давая понять, что дело для него совершенно ясное и спорить он больше не желает.

Дед Проня поговорить еще хотел, сказать наконец, что был он сегодня в делегации тоже не последним человеком, и с надеждой поглядывал то на Витьку, то на Недогонова.

Витька чему-то улыбался. Недогонов курил и ушел, казалось, весь в это занятие. Не будет, понял дед Проня, дельного разговора, устроился поудобнее в головках саней и, как притаился там, сидел недвижно, слушал скрип ослабевшей завертки да хруст оседавшей под полозьями подтаявшей дороги.

К пожарной стягивался народ. Во всех окрестных деревнях собирались утром колхозники у конюховок. Но в Агаповке поставили конюховку на отшибе. Не к месту пришлась она, чтобы сходились около нее все пути и перепутья. Пожарная оказалась таким пристанищем, потому как возвели ее посередь деревни, и тут, вопреки удобству, бригадир наряд производил, и тут же узнавали агаповцы все деревенские новости.

Уже известно было, куда и зачем ездил Витька прошлой ночью. Трактор его вытащили и пригнали к пожарной из Гнилого лога Недогонов и Саша Рыжий. Грязью он был обляпан весь, что как нельзя лучше подтверждало бабьи пересуды.

Все знали бабы. Только было им неведомо, где сейчас Витька. Одни утверждали, что он все еще прохлаждается в Степановке, другие — что дома. От неведенья бабы осаждали бабку Меланью. Была она, по ее словам, своеглазно свидетелем, как бежал Витька к пожарной из поскотины.

— Как леший сквозь ивняк-то ломился, — охотно повторяла бабка Меланья. — Я и молитву сотворить не успела, а его уж и след простыл.

— А куда он бежал? — спросил кто-то с краю бабьей компании.

— Знамо куда. К машине своей торопился.

— Гляди, как приспичило.

— Ой, девка! То ли еще они вытворяют. Мой-то кобелина, когда заворотил нос на сторону, за десять верст пешком бегал.

— Ну, наша сестра, коль у ней зазудит, тоже готова бечь к мужику, хоть на край света.

— Не скажи, девка. У тебя забот-то поболе мужниных. Весь дом на тебе.

— Э-э, в этом разе не о заботах думают.

— Слышали? — В круг к бабам ворвалась жена Саши Рыжего. — Витька Агапов трактор в Гнилом логу утопил. По самую трубу, сказывают, в болотину врепался.

— Окстись, Настасья. Вон он, трактор-от. Целехонек.

— Уже вытащили?

— Твой с Аким Петровичем и вызволяли.

— Я как знала, что нехорошее что-нибудь сделается. Припозднилась я вчера у себя на огороде. Гляжу, шарашатся по задам с верхнего конца деревни мой с Витькой Агаповым. Мой-то еще ничего, держится, а Витька лыка не вяжет. На влазины забрели, дьяволы, к кузнецу.

При последних словах жены Саша Рыжий, сидевший с мужиками на лавочке, юркнул в жилую половину пожарной. После застолья у Недогонова побывал он у плотников — те отмечали завершение строительства коровника, — шел домой не шибко как твердо и наговорил зашумевшей было на него жене, что был у кузнеца, оберегал захмелевшего Витьку, а чтобы не свалился он с ног, пил якобы иной раз за него.

Неладно, понял Саша Рыжий, оборачивается дело. Был в Агаповке кузнец, и влазины были у него вчера, а все прочее придумал Саша Рыжий без усердия и, выглядывая в окошко, ждал теперь, как поведет себя жена, если вдруг откроется обман.

А на дворе все шло своим чередом.

— Чё это ты, девка, несешь, бог с тобой, — обиделась бабка Меланья. — Викторка-то с низов бежал. И один он топотил. Твово-то и близко с ним не было.

— Это почему же один?

— А вот отчего один — того я, милая, не знаю, — смиренно отозвалась бабка Меланья.

— Двое шли, — стояла на своем жена Саши Рыжего, но смекнула, что обманул ее муж. С его слов говорила она, как и с кем вернулся он домой. Теперь на попятный ей следовало идти, однако и сама она кое-что приврала для большей убедительности. Не была она вечером в огороде и ничего такого, кто что не вязал, не видела, но, коль признается, на смех могли поднять ее бабы, и оттого держалась уже рассказанного: видела, твердила, как возвращались Витька и муж ее домой, своими глазами, и шли они якобы точно от кузнеца.

— Я, девка, Викторку-то тоже не чужим глазом видела, — не сдавалась бабка Меланья. — Один он ломился из поскотины.

Бабы заперешептывались. Не сходились в происшествии этом концы с концами.

— Лешак! Ну, чисто лешак. Я его только по кепочке и признала за человека, — рассказывала бабка Меланья.

Но не лешаком же был на самом деле Витька, чтобы объявиться разом в двух местах, и бабы потянулись к деду Проне, который отирался около мужиков и которому знать полагалось, когда пропала машина.

— Тут я вам, бабы, не ответчик. Я об том, где надо, доложу, — отрезал дед Проня.

Бабы отступились от деда Прони ни с чем. Не скажет, знали, он ничего, если упрется, сколько ни донимай, и опять повели речь о Витьке.

— Ой, лихой Викторка парень.

— Бойчей-то и не сыщешь.

— К Ольге, значица, Викторку опять потянуло.

— Стара-то любовь, видно, памятна?

— Добро б только старая, — вступила в разговор жена Саши Рыжего. — Он давно новую завел. Шла я как-то домой за полночь, а он прямым ходом на сеновал к внучке твоей, Меланья Тихоновна, правится.

— Да ну? К Клавдюхе, что ль? — изумилась бабка Меланья.

— К ней, кума, к ней, — пропела жена Саши Рыжего и потупилась: не дело, мол, конечно, о таком на народе разговор вести, но остеречь она хочет, чтобы не вышло чего худого, и говорит о Клавдюхе только из участливости к бабке Меланье.

— Вот лешак! — закипела бабка Меланья и разругала бы Витьку вконец, да спохватилась, что, видно, не без вины тут и внучка ее. — А моя-то пакостница чего?

— Больше-то я, кума, ничего не видела.

— От ведь, кобелина!

— Ой, у меня каждый вечер из-за Ленки сердце не на месте. Рослая девка, а дурочка еще. Не ровен час, что случится.

И выяснилось скоро, что опасения эти не напрасны. Провожал, оказалось, Витька Ленку, за руку держал, но не сказал ни одного путного слова, насмехался, будто бы, что дуры девки, пялятся в небо — ах да ох, а там, дескать, нет ничего хорошего.

— Ну, совсем извели парня.

— Так ли уж плох Викторка?

— Истинно, истинно, девка. Работящий парень. Который год на колхозной доске Почета значится.

Это подали голос те, у кого не было девок, а бегали пока бесштанно мальчишки. Скоро росли они на вольном воздухе да хороших хлебах. И неминуемо должен был наступить тот срок, когда приметят они под стать себе голенастую девчонку. Невелика беда, толковали будущие свекровки, ежели проводил парень девку, с этого от нее не убудет.

— Не надо, бабы, о дочерях-то по себе судить, если и оплошал кто по молодости.

— Это мы-то? Да в наше время за экую срамотину родитель живого места на тебе не оставит. И помыслить не смели!

— Так уж и не смели, Меланья Тихоновна?

— Что ты, господь с тобой! Даже на ум такое не приходило.

Но, видно, и в стародавние времена заводились у девчонок в положенный срок греховные мысли, а кое за кем и грех числился. Бабы переглядываться стали, сдвинулись в тесный круг и, верно, забыли бы скоро, отчего затеялся у них такой разговор. Они уже о бабах из соседних деревень судачили и перебрали бы всех, у кого что неладное случилось, но тут появился Витька.

— О чем шумим, бабоньки?

— Вроде как о тебе, Викторка…

— Чего вдруг?

— Да ты прошлой ночью, Меланья Тихоновна сказывает, лешаком ей привиделся, — откликнулась из толпы жена Саши Рыжего.

— А-а. Это со мной бывает. К полуночи иной раз рога нежданно на голове отрастут и хвост между ног закудрявится.

— Эк, греховодник, — загудела бабка Меланья. — Чё несешь-то, лешак тебя забери.

— Долгонько, Викторка, прохлаждаешься. Знать-то, постеля у тебя нынче была мягкая?

— Нет, бабы. Не доехал я до мягкой постели. Машину в Гнилом логу завязил. — Витька огляделся, увидел свой трактор. — О, уже вытащили! Учитесь, бабы, товариществу. У вас, что не так, пыль столбом сразу и крик на всю улицу.

— Ой, чего это пустое-то говоришь?

— Крик-от и у вас бывает.

Но Витька не ответил. Он в пожарную направился, и, когда скрылся за обшарпанной дверью, туда же, сколь можно степеннее, пошагал дед Проня.

В жилую каморку пожарной сквозь небольшое окошко заглядывало низкое утром солнце и высветляло комнату до всех ее потаенных уголков. Недогонов тут был, сидел один на широченной и длинной лавке, бригадир топтался возле лежанки, а у окошка маячил непроспавшийся, встрепанный Саша Рыжий.

— Доброе утро, мужики! Спасибо, что машину пригнали. — Витька пропустил деда Проню и сел на порожек дверей.

Мужики поздоровались сдержанно.

— Проспал утро-то. День занимается, — обронил Недогонов, и по тому, как сказал он это, будто по обязанности, догадался Витька, что разговор тут был недавно о нем и закончился он без особого согласия.

— Сегодня торопиться вроде некуда.

— Тебе — ясное дело. Ты у нас только со двора бегом, а на двор черепашьим шагом, — сказал Недогонов.

— Не всегда, — улыбнулся Витька. — Другой раз я и на двор раньше прибываю.

— Поговорили — и будет! — поднял голос Недогонов. — Так мы до вечера проболтаем. Открывай, Петр Иванович, заседание или что там у тебя запланировано.

— Тут, стало быть, какое дело? — Бригадир прошел к приткнутому к стене маленькому столу. — Надо объяснить тебе, Агапов, для какой такой надобности угнал ты прошлой ночью трактор и чуть было не сделал аварию.

— Так уж и аварию?

— Очень даже свободно. — Дед Проня, как на трибуну вышел, шагнул на середину каморки. — Он ведь отсель вихрем умчался.

— Ты, дед, где тогда был? Я тебя что-то не видел?

— О тебе речь, Агапов, — остановил Витьку Петр Иванович.

— Как, значит, понимать надо это происшествие? — невозмутимо продолжал дед Проня. — А так, что сделал угон колхозной техники товарищ Агапов злоумышленно. Он это нападение еще днем замыслил. Глаза мне он отводил вечером. Перехватил он, гляди-ко, меня около нашего правления, пожар, кричит, за Марьиной гривой занялся, чтобы, значит, побежал я туда и оставил технику без догляда. Во каку базу подвел! Однако разгадал я его фокус. Нет, смотрю, никакого дыма за Марьиной гривой, и честь по форме заступил на пост.

— А чего тогда не углядел меня? — наступал Витька.

— Как не углядел! — возмутился дед Проня. — Я, почитай, весь боезапас извел, а ты на мои упрежденья ноль внимания.

— Я слышал, ты только раз стрелял, — подкусил деда Проню Саша Рыжий.

— Не о том разговор, — построжал Петр Иванович. — Ты лучше скажи, что думаешь по данному вопросу.

— Это по какому? — Саша Рыжий прикинулся, что никак не возьмет в толк, о чем его спрашивают. — Да, один раз стрелял дед Проня… У меня, Петр Иванович, свой вопрос есть. Больно уж стар мой дизель. Все время думаю, как бы за два-то дня с профилактикой управиться.

Саша Рыжий в окно глянул. Определить он хотел, что делается в бабьей артели и в каком состоянии пребывает его жена. Запасмурнел он: не улеглись страсти у баб, и жена его все еще была в боевом настроении. Накинутся, думал, бабы, если выйдет на улицу, станут спрашивать, как и что происходит в пожарке, жена, знал, могла обругать его принародно, но и тут припекало. Петр Иванович ответа от него ждал. Саша Рыжий вдруг озаботился: недосуг, мол, ему языком чесать, когда работа стоит, и, словно намеревался тотчас приступить к осмотру своего трактора, выскользнул из пожарки.

На улице громко загомонили бабы, но, видно, не добились от Саши Рыжего ничего такого, к чему был у них особый интерес, и отрядили в пожарку бабку Меланью. Наказ ей, должно быть, дан был — выведать, где все-таки пропадал прошлой ночью Витька, и для достижения этой цели приложить все старание и стоять твердо.

И бабка Меланья стояла. Мужиков она оглядывала и точно не видела, что ждут они, когда уйдет она из пожарки.

— Чего тебе, Меланья Тихоновна? — не выдержал Недогонов.

— Я, батюшко, к бригадиру. Который день застать его не могу. Просьба у меня к тебе, Петро Иваныч, пособил бы лошадью, дрова у меня по се время не вывезены.

— Нету пока свободных лошадей. Дам, когда с уборкой управимся.

— Когда же это, милый? — насторожилась бабка Меланья и, похоже, забыла напрочь, зачем она тут. — Уж не в ту ли пору, когда белые мухи полетят?

— Вот наказание! — закипел Петр Иванович. — Завтра приходи. Некогда мне сейчас.

— А лошадь-то будет?

— Будет, старая, будет! — закричал в сердцах бригадир, но бабка Меланья не дрогнула и на гнев его не обратила никакого внимания.

— Добро, коли так.

Не выполнила бабка Меланья бабьего наказа, но заделье вдруг делом обернулось, и ушла она из пожарки довольнешенька.

— Закругляйся, бригадир, — поторопил Петра Ивановича Недогонов. — У баб сорочий интерес взыграл. Они скоро к тебе целую делегацию пришлют.

— Ну, дьяволы! — Петр Иванович пристукнул кулаком по столу. — Надо ж еще Агапова выслушать и бумагу написать о нашем решении.

— Э-э, в этом разе мы до морковкиного заговенья станем заседать. Ты будешь кулаком по столу постукивать, а Викторка тебе байки станет рассказывать. Он по этой части мастер.

— Как тогда?..

— Ладно. — Недогонов встал. — Я своей властью старшего тракториста распоряжусь. — И обратился к Витьке: — Куда ты поехал и зачем, мне известно. Что трактор мог поломать в Гнилом логу, тоже факт ясный. Отлучаю я тебя от машины.

— Согласовать бы с председателем надо, — запротестовал Петр Иванович. — План опять же… Зябь пахать сроки подошли.

— Это уж твое дело, — отмахнулся Недогонов. — И бумагу напишешь, и согласуешь где надо. Тебе по должности это положено.

— Выходит, с Саней будете, Аким Петрович, зябь поднимать? — спросил Витька.

— Так выходит.

— Хорошо. Я тем временем хоть отосплюсь да посмотрю со стороны, что вы наработаете. — Витька давнул спиной дверь, встал и вышел из пожарки.

День сотворился морочный. С утра дождь накрапывал, но так и не вошел в силу. К полудню, как не однажды в тот год, измельчал он и скоро кончился, едва смочив траву и неуверенно поклевав пуховитую на дороге пыль. Парило после дождя, сгущался до банной духоты воздух, и в домах, где было кому доглядеть за хозяйством, в распахнутых настежь окнах колыхались белые занавески.

Витька прошел в боковушку, толкнул заскрипевшую створку окна и, когда чуть ощутимо потянуло в дом свежестью, примостился на маленьком подоконнике.

На обезлюдевшей и притихшей, пока шел дождь, улице занялась ленивая перекличка петухов, смятая в скором времени заполошным криком курицы со двора бабки Меланьи.

Кричала известная всей деревне, невесть какой породы невзрачная хохлатка. Курица эта каждый год пыталась произвести на свет потомство. В один и тот же срок, в августе, западала она в межевые бурьяны на огородах или утягивалась на чужие подворья. Но бабка Меланья была настороже. Она пресекала неугодные ей поползновения курицы, потому как была уверена, что от худого семени не будет доброго племени, и остужала материнский пыл парухи колодезной водой.

Теперь бабка Меланья, видно, опять уличила курицу в ее законном от природы желании и пустилась за ней в погоню. Шум стоял во дворе и гвалт, как если бы налетела на немногочисленное у бабки Меланьи куриное семейство стая коршунов.

Курица задушенно вскрикнула и чуть погодя взмыла на заплот. Кудахтала она, возмущалась во все горло, однако крыльями, не в пример голосу, владела неуверенно. Паруха, должно быть, побывала в руках бабки Меланьи, и та обмакнула ее в холодную купель, отчего сделалась хохлатка совсем невзрачной. Маленькой стала она, слетела на непослушных крыльях с заплота на землю и побрела в дремучие у амбара заросли репейника, где, видно, было у нее разоренное теперь гнездо.

На дворе у бабки Меланьи мало-помалу затихали всполошенные курицы. Петух опробовал голос — отозвался соседу, и грянул вдруг во весь голос и умолк, довольный наступившим миром и согласием. Ворчала лишь бабка Меланья, но уже без прежнего гнева, и скоро угомонилась, вышла на улицу и направилась к подворью бригадира.

Петр Иванович иной раз прибегал домой обедать, и бабка Меланья, видно, намерилась перенять его на дороге, чтобы выпросить обещанную лошадь, и определилась в дозор напротив избы бригадира.

Улица опустела. День склонялся на самую жаркую вторую половину. Бойкий с утра ветерок утерял былую напористость и едва шевелил сомлевшие листья тополей.

В дом со двора потянуло зноем. Витька собрался пойти в сени, где еще держалась прохлада, но обернулся на скрип калитки у соседей и замер.

На улицу выпорхнула Клавка.

Была она в легоньком коротком сарафанчике. Из одежки этой Клавка давно выросла. Тесна была она ей и обтянула ее крепкое тело.

Неспроста, понял Витька, надела Клавка сарафан-недомерок. Вся на виду была она. Ничего не скрадывал на ней сарафан: бугрились под ним высокие груди, а длинные ноги, чуть прикрытые подолом сарафана, колыхали невинные, как на школьном фартуке оборки. От созерцания Клавкиной фигуры должен был Витька впасть в уныние, что шатнулся он, дурак, на сторону совершенно напрасно.

Клавка шла серединой улицы, и, судя по тому, как гордо несла слегка вскинутую голову, не было у нее никакого желания вступить с Витькой, как раньше, в шутливую перебранку. В каждом шаге ее была обдуманная величавость: погляди, мол, непутевая голова, от какого добра к городской вертихвостке ударился, жалеть, мол, будешь потом, а она еще посмотрит — простить или дать ему полную отставку.

Независимо и степенно попирала Клавка пыльную дорогу, и хоть гордо несла она голову, но не скрыть — была обижена.

Хмурилась она, вспомнил Витька, если танцевал он в клубе с другими девчонками, да то еще всплыло в памяти, как провожал как-то Клавку с вечеринки и стоял потом у ворот ее дома. Кажется, целовал он ее тогда, обнимал ненастойчиво. Не однажды в праздники гулял Витька с Клавкой в одной компании. И, может, нес тогда по пьяному делу какую-нибудь околесицу: любит, говорил, может быть, но не вспомнил сейчас ничего такого. Мало ли что бывает говорено в такие минуты.

В другой раз обошлась бы история с трактором беззлобными подначками мужиков, что сплоховал он, Витька, что надо бы ему хоть пешим ходом, хоть на карачках, а непременно прибыть к месту назначения, потому что не любят девки, если опоздает парень на свидание или — хуже всего — застрянет где-нибудь на полдороге. Витька отшутился бы в том же духе: виноват, мол, исправится, и забылось бы скоро происшествие это. Но тут выпал случай особый. Меры по нему были приняты неожиданно, и бабы разнесли эту новость по деревне со всеми подробностями и с немалыми от себя прибавками.

О напраслине узнал Витька от матери. С фермы вчера прибежала она раньше времени, напугана была и рассказала, что слышала от баб, якобы составлен протокол отдать его под суд.

Витька, как мог, успокоил мать. Ваша сестра, говорил, и не такое придумает, ерунда, утешал ее, и вспомнил сейчас об этом тоже как о сущей пустяковине.

Вроде бы мимоходно представил он, как влетела в дом всполошенная мать (ждала, видно, увидеть за столом участкового, а может, уже и дома застать Витьку не чаяла), мимоходно же встало перед глазами ее не то растерянное, не то виноватое лицо, но не забылось, как все прочее, что видел и вспоминал он сегодня.

От вспомнившегося вдруг растерянного лица матери всколыхнулась давняя в душе тревога. Не знал Витька, отчего она, но чувствовал, что родилась тревога эта при важных некогда обстоятельствах, и вспомнил вдруг, как давным-давно, еще пятилетним мальчишкой, спросил он у матери, где его отец.

Помнил Витька, что он будто ударил мать теми словами. Сникла она, и на лице ее, как вчера, застыла, виноватость. Не горюй, улыбнулась, нам и без отца хорошо. Но будто подменили ее с той поры. Редко когда при Витьке смеялась она потом беззаботно и никогда не драла его за провинности неведомо как попавшей к ним в дом офицерской портупеей.

Узнал Витька в конце концов, отчего завелась в безмужичьей избе эта диковинная вещь: забыл у них портупею приезжавший к родственникам в Степановку пехотный лейтенант — его отец. Но было то спустя не один год. А в памятный тот день, когда не получил он на свой вопрос вразумительного ответа, мать пошуршала в сундуке сбереженными на черный день рублевками, сбегала в магазин и принесла шоколадных конфет.

Праздник был в доме. Никогда после не ел Витька так много сладкого (мать пугала, что выпадут зубы), но в чем другом не знал отказа своим желаниям. Мать добывала ему, как у соседских ребятишек, добрую одежду и как-то, бог знает на какие лишние в те годы деньги, исполнила вовсе уж немыслимую просьбу: купила Витьке велосипед.

Она будто боялась, что он упрекнет ее своим безотцовством, и оттого, может быть, не сказала ничего худого, когда, играючи одолев семь классов, в восьмой Витька не пошел и не пытался, как сверстники его, поступить в техникум либо в училище. Вершил он с того времени дома дела за хозяина и взял на себя всю мужскую работу.

Ворошил Витька в памяти негромкие события прошлых лет, сравнивал до времен постаревшую мать с той, давней, и точно не она это была, что колотилась день-деньской на колхозной работе, а вечером, при случае, могла переплясать в веселой компании любую в Агаповке бабу. Не прежней стати была она теперь, и уже не прежней стала легкая некогда походка. Огрузла и заметно ссутулилась, жила незаметно: доярка — в колхозных списках, по документам в сельсовете — мать-одиночка, жаловалась все чаще на боли в груди, а ночью, когда затихала деревня, не спала, ждала из клуба Витьку и, должно быть, слушала сторожкую ночью тишину да то, как стучало одышливо ее перегоревшее впустую сердце.

Солнце после полудня слиняло в белое пятно.

Околоток, в котором жил Витька, перемогал жару несуетно и тихо. Но подходило время обеда. Во дворе кузнеца загомонили девчонки. В пустовавший теперь старый дом его перебрались вчера от деда Прони приехавшие на уборку горожанки. Охали они дрожливо, взухивали (наверно, умывались студеной водой), но вот поднял кто-то голос до визга. Видно, заметила не в меру раздетая девчонка вороватый из-за забора взгляд какого-нибудь парня и подняла панику. Однако кричала она без особого осуждения, а скорей — с ликованием, что есть у нее чем остановить на себе привередливый мужской глаз.

Из лога к воротам своего дома поднялся Саша Рыжий. Он потоптался у калитки, точно размышлял, что делать, и побрел к Витьке.

— Курортнику привет. — Саша Рыжий помахал грязной рукой. — Загораешь? — спросил и сел на бровку придорожной канавы.

— Сами решили. Спасибо.

— Я, положим, ничего не решал, — взъелся вдруг Саша Рыжий. — Мне без тебя даже вздохнуть некогда, Аким Петрович как с цепи сорвался. Два дня положил на профилактику. Я ему — успеем, кричу, еще солома с полей не убрана. Что пахать? А он ни в какую. «Исполняй, — шумит, — как велено!»

— Ну, это полдела. Запарка будет, когда пахать станете. Вдвоем воротить придется. — Витька с деланной горечью покачал головой: жаль, мол, но он теперь не помощник, ему, мол, дай бог со своей бедой управиться. — Бабы говорят, в суд на меня подали.

Саша Рыжий устало отмахнулся:

— Слушай их. Особенно Настю мою.

Видно, был Саша Рыжий с женой в больших неладах сейчас. Он будто искал, как вольнее поставить ноги, елозил сапогами по краю канавы и сел к Витьке боком. Отворачивал Саша Рыжий лицо, прятал под глазом синяк.

Синяк тот, ровно бы ненароком, был замазан нигролом и все-таки проступал у переносицы нехорошей багровостью. Не знал еще Витька, отчего опять затеялась война дома у Саши Рыжего, но вот кончилась она, как всегда, для него неладно. Пострадал он опять и, видно, был после семейного сражения немедленно лишен места на супружеской кровати и ночевал на сеновале. Из-под кепки торчала сухая травинка, помят и неприбран он был, как если бы только что вернулся из дальней поездки с походными, где придется, ночевками.

Осточертело Саше Рыжему бездомное положение, угнетал его спешный ремонт, и он, должно быть, пришел к Витьке, чтобы уговорить его сбегать в магазин и составить ему вечером компанию.

Саша Рыжий пожаловался Витьке, что Клавку не узнать.

— Как подменили, — сказал. — Рвет и мечет.

— И что же?

— А ничего, — вздохнул Саша Рыжий и, видно, уверился бесповоротно, что не склонить ему сейчас Витьку идти в магазин. Он посидел минуту-другую молча. «Отдыхай», — сказал, еще раз вздохнул и обреченно побрел домой.

Витька вышел в сени. Тут было прохладно, терпко и свежо пахло от приставленного в угол полынного веника. Несмятые на разобранной постели простыни, казалось, сохранили утренний холодок. Мать, уходя на работу, постелила ему все чистое, сменила наволочку на подушке и кинула под нее несколько былинок душицы. Чуть внятный аромат ее пробивался сквозь запах полыни.

Детские сны, помнил Витька, были связаны у него с этим запахом. Но не видел он теперь никогда тех то жутких, то радостных снов и засыпал летом каждую ночь, едва коснувшись подушки. Уставал летом Витька.

Он не помнил, когда еще в страду выдавалось, как сейчас, свободное время. Спать бы! Но не заснет, знал, и бесцельно стоял около разобранной кровати.

Утром Витька проснулся, как всегда в эту пору, рано, встать хотел, да вспомнил, что отставлен он от трактора, и только ворохнулся, чтобы лечь поудобнее.

Ничто не угнетало Витьку. За самоуправство оштрафовать его могли либо лишить премии, но не находил он ни в том, ни в другом наказании ничего для себя неприятного. Был уверен — сядет скоро опять за руль трактора и в ожидании этого срока мог потешить себя за все прошлые недосыпы.

Спал Витька вчера не на этой, отдающей холодком, постели. В прошлую ночь он забрался на сеновал, кинул в изголовье фуфайку, а под себя раскинул старый тулуп. Покойно было на сенной постели, мягко подавалась она под ним, когда он ворочался, и оседала с тихим шорохом.

Никакой назойливый звук не тревожил слух. В стайке шумно вздыхала корова, вскидывалась иногда на насесте задремавшая курица, но были эти звуки непременной частью ночи, и под редкие всплески их, в окружении духовитого сена, обволакивала Витьку сладостная дрема.

Спать Витька намерился до полудня, а то и дольше, но, пробудившись, уже не мог забыться даже на малое время. Вроде бы дремал он, но сквозь забытье слышал скрип ворот и стукоток калиток. Бабы выгоняли к стаду скотину, переговаривались неокрепшими со сна голосами и скоро снова, как прежде несогласно, забрякали задвижками и запорами, торопясь в избы по неотложным утром делам.

Стадо с отдаляющимся мыком коров и ревом приставшего к ним колхозного быка утянулось на прибрежное пастбище. Деревня притихла, но скоро во дворе Петра Ивановича заскрипел колодезный ворот, на крыльце у себя, зевая и охая, забренчала крышкой рукомойника любившая поспать Клавка. Охи ее были как известие, что отошло ото сна и озаботилось предстоящими трудами все не бог весть какое многолюдное население Агаповки.

Никак не тревожили Витьку утренние хлопоты односельчан. Он без интереса прислушивался к долетавшим из соседних дворов несуетным звукам занимавшегося дня, чувствовал, как обволакивает его сонная одурь.

Витька ощущал непонятную в теле тяжесть, и был он, как смертельно уставший человек, равнодушен ко всему, разладилась в нем всегдашняя собранность: ноги, чувствовал, тянуло, и все в нем стало неожиданно шатким. Дивился Витька этому несуразному состоянию, но не мог объяснить, что тому причиной.

Во дворе Саши Рыжего жалобно скрипнула непрочная на крыльце доска, взвыли несмазанные петли калитки. А спустя недолгое время Саша Рыжий прошел по улице неспешным после обеда шагом.

Витька вдруг представил, как скоро сядет Саша Рыжий с Недогоновым покурить у врытой в землю бочки, как полезет потом, матерясь вполголоса, под трактор, и неожиданно позавидовал ему, точно делал тот самое приятное дело. От безделья, как ни прикинь, маялся Витька. Удивила его эта догадка, но не обескуражила. «Не по своей воле гуляю», — подумал и, чтобы занять себя какой-нибудь работой, вышел во двор.

Под навесом высилась горка распиленных недавно березовых чураков. Витька отыскал в углу сарая припорошенный объедью колун, обустроил для работы место. Чураки без сучков были, и колол он их играючи. Работал Витька споро и в охотку, но дров оказалось мало. Через час он развалил пополам и исколол на аккуратные поленья последний чурак. Остужая взмокшую спину, Витька скинул рубашку и прислонился к столбу сарая.

Со двора было видно пожухшую в огороде картошку. За ней, на берегу, топорщился ивняк, а еще дальше, за речкой, высился сморенный зноем лес. Дремал он, казалось, и вместе с ним дремала на горе осевшая набок бесстожарная копешка сена.

Зимой вкруг стожка наметало снег. С наветренной стороны задувало его по самую макушку. И хоть невелик, случалось, был он, как нынче, в малотравное лето, а все равно оставалось на нем незабеленное снегом пятно. В стужу пятно это затягивало инеем, но, едва отпускал мороз, появлялось опять, все в том же, с овчинку, размере — безошибочный знак, что быть еще немалым холодам.

Морозы в иной год держались тут до апреля, и нет, казалось, тогда никакой надежды, что ударит когда-нибудь робкая поначалу весенняя капель. Но выпадал вдруг посередь вьюжного времени ясный день, и от пятна на стожке поднимался едва заметный парок, росло оно на глазах, и, значит, следовало ждать в недолгие теперь сроки теплой погоды.

Стожок на горе ставил кузнец. В неладном месте стоял он: через речку не было поблизости даже маломальского моста. Стожок кузнец зимовать оставлял, а весной, по насту, пока не вскрылась речка, увозил сено домой на салазках.

После того дня долго чернело на горе место от копешки, непривычное для глаз своей неприбранностью. Одонье иной раз припорашивало снегом, но уже не зимней силы были короткие метели, чтобы скрыть его.

Вешние ветры трепали разбросанные волти сопревшего сена, солнце податливо плавило под ними снег, и там, где стоял стожок, появлялась первая окрест Агаповки проталина. Выпадали годы, когда снег вокруг разоренной копешки съедало за несколько дней. В такую весну следовало ждать большого водополья и опасаться за сохранность мостов.

Тревогу каждый раз поднимал дед Проня. Задолго до того, как начинала вода ворошить на речке лед, он запасался прочными веревками, и виной тому была его маленькая банешка.

Хоромину эту поставил дед Проня на самом берегу речки. Видно, хотел он, чтобы была поближе вода, но не рассчитал, как высоко поднимется в иной год буйная снеговица, и как-то чуть было не уплыло сухое и легонькое строеньице. С той поры, если была угроза раздольного водополья, принимал дед Проня охранные меры и, пока не уходила речка в коренные берега, держал баню на привязи.

Витька и сам помогал однажды деду Проне ставить вокруг бани укрепы и, вспомнив сейчас об этом, не удивился той вроде бы ребячьей и смешной со стороны работе. Были привычны давно хлопоты деда Прони, и все в Агаповке, и у себя во дворе привычно и знакомо ему до каждой непотаенной от глаз мелочи.

Из-под прясел изгороди, отделявшей летний загон от огорода, выпер на картошку высоченный куст татарника. Он, сколько помнил себя Витька, рос тут всегда и, как во всякий год, достиг в свои сроки поры цветения. На малиновых цветках его деловито копошился шмель. Он, должно быть, знал, что берет тут последний нынче мед, и терпеливо склонялся над каждой, как маленький тюльпан, розеткой.

Через неделю слиняют головки татарника, а потом свернутся в неприглядные черные комочки, потянет ночью с речки холодом, и в близких к воде огородах обнажатся плети огурцов, ткнется в землю ботва картошки.

Знак осень подаст. После первого заморозка тепло еще будет, еще и знойное марево потечет другой раз над полями, но уже заметно полиняет трава, и зарябят осинники багровым и рыжим. Утки к той поре собьются в сторожкие стаи, на гривах в ясные утренники опробуют голоса молодые косачи. Затихнет земля, а когда сорвется в отлет запоздавшая в дорогу стайка чирков, день-другой — и вода в омутах и старицах возьмется у берегов кружевным ледком. Совсем станет тихо, затаятся птахи и мелкое зверье в ожидании снега и непривычных поначалу морозов.

Снег упадет как отрада. Явится он избавлением от грязи или от надоевшей неприбранности выстуженной земли. Зима водворится.

Она то сразу метелью, то в полном безветрии укроет снегом нагую землю, забелит стожок на горе, и жизнь войдет в новую, но тоже знакомую колею.

Привычна была Витьке каждая по-своему памятная пора, примелькался на горе стожок сена, и все другое, что росло и стояло вокруг дома, было знакомо давно и давно не тревожило взгляд.

Все тут свершалось своим чередом. Новой весной проклюнется под изгородью татарник и, оберегая себя от коровьего копыта, потянется в огород; летом кузнец накосит на горе сено и поставит на сгнившее к тому времени одонье бесстожарную копешку. Мала ли она будет, велика ли, но непременно поведет ее на сторону, и явит она своей кособокостью совершенную законченность ущербной картины видных со двора окрестностей Агаповки.

От устоявшейся этой незыблемости все тут, казалось, будет неизменным и никогда не порушится издавна заведенный порядок. Лес Витька оглядывал, знакомый по опушке до каждого дерева, кособокий стожок кузнеца, и, оттого что все за речкой находилось на старом месте, понятным и простым предстал мир, и ничто, казалось, не сможет его изменить.

В Степановку Витька пошел вдоль речки пешеходной прямушкой. Неторной была она, заросла местами, потому что мало кто топтал на ней живучий лопушинник, а местами и совсем западала в высоченную тут крапиву.

В сторону сворачивала тропка едва намеченным следом около неудобных для пешего человека мест. И чего вроде бы проще отыскать нужную дорогу, но вот попадал Витька то и дело на временные тропинки и без всякой для него надобности выходил к глубоченным с застойной водой омутам.

Виноват в том был дед Проня. Натоптал он вдоль речки к рыбным бочагам хорошо обозначенные тропки, и когда Витька уткнулся очередной раз в черную у берега воду небольшой заводи, понял, что встретит где-нибудь неподалеку деда Проню. Рыбачил он недавно в омутишке. Вода еще не успела зализать след от стоявшего в мелководье ведерка, а на берегу были накиданы свежие окурки.

Набежал Витька на деда Проню у большого омута. Тут в любую непогодь ерши брали хорошо. Но теперь дед Проня, видно, снарядил снасть на солидную рыбу. В тенечке, у берега, стояло ведерко с живцами, садок в воде лежал немалой вместительности, и хоть был он пока пустой, однако взял его дед Проня, конечно, не по оплошности. В омуте щурята иной раз клевали, окуни после дождя выходили на охоту, и на них-то дед Проня возлагал, видать, все надежды и наживил крючки на трех удочках мелкой рыбешкой.

Сам рыбак сидел на коряге. Он сонно помаргивал, дремал, казалось, но следил за удочками исправно и примечал даже легкое шевеление поплавков.

Живцы на крючках были не снулые. Иной поплавок вдруг начинал подрагивать, круги вдруг пускал возле себя, и тогда дед настороженно вытягивал шею. Но слаба была покалеченная рыбешка, чтобы потопить стойкие на воде поплавки из гусиного пера. Подрожав, поплавки замирали. Дед Проня, поерзав на коряге, затихал снова. В воду он время от времени вглядывался, будто рассмотреть хотел, есть ли в омуте стоящая рыба.

Ни всплеском, ни другим чем не давали знать о себе окуни и щурята. Видно, сыты были. Корм в заводи водился всяческий, но кто-то позарился все-таки на легкую добычу. Поплавок одной удочки бесшумно нырнул в воду.

Дед Проня подсек без суеты и вовремя. Рыбу он подцепил не маленькую: удилище в руках у него выгнулось дугой, и до звона натянулась не по добыче тонкая леска.

Окунь или, может, уже побывавший в переделках щуренок тянул в коряжник под берегом. Дед Проня старался умаять рыбу на чистом, вываживал к песчаному мысочку. Ничего не видел и не слышал он вокруг себя, кроме чертившей по воде лески да ее напряженного от непосильной тяжести звона. Лопнуть могла она от любого нерасчетливого движения. Дед Проня подобрался и, склонив набок голову, подваживал добычу к берегу.

Витька к воде спустился и, незамеченный дедом, встал у него за спиной. Рыба устала, однако держалась на глубине. Она дала было повести себя к берегу, но неожиданно рванулась к все еще недалекому от нее коряжнику.

— Упустишь! — жарко дохнул Витька над ухом деда.

Дед Проня оглянулся. И только на миг какой-то дрогнула у него рука, ослабла на миг леска, но мгновения этого оказалось достаточно, чтобы сошла с крючка рыба. Дед Проня вымахнул на берег пустую леску, шатнулся и осел на истоптанный берег.

— Мать-перемать, Викторка! Из-за тебя, баламут, самое малое аршинную, щуку упустил.

— Меньше была, — серьезно сказал Витька.

— Меньше? — поразился дед Проня. — Меньше? — переспросил, вставая. — Да неужто я не узнаю, какая штуковина на крючок села! Она, холера, мне чуть руку не выдернула. И черт тебя нанес в сей секунд!

— Еще поймаешь, — обнадежил Витька.

— Известно, словлю. Да не щуку теперь. Погода не та, печет шибко. Я за этой щукой-то, почитай, с утра бегал. Все омута обошел. И хоть бы где поплавок качнуло. А тут только ведь в руках не держал рыбу-то… Эх, разрази тебя, баламут, лихоманка, — не унимался дед Проня.

— Погоди, дед. Сейчас с уловом будем. — Витька приметил в кустах укрытые от ребячьего глаза ветками держаки двух морд и ринулся в чащовник.

— Стой, Викторка! — Дед Проня убавил голос и поутих сразу. — Неладно будет потрошить эти-то снасти.

— А чего! Твои, что ль! — спросил Витька и остановился на полушаге.

— Кабы мои, тогда что. Тогда, пожалуйста. Я, Викторка, так смекаю: поставил морды Федор, булхактер наш, а то и выше бери — сам Никодим Тимофеич.

— У них своя речка под боком.

— Так оно. Да там, сказывают, даже лягушки повывелись. Обмелела речка-то.

— Ничего. Председатель и без рыбы как-нибудь перебьется.

— Лучше не тревожить, Викторка. — Дед Проня заступил дорогу к мордам. — На меня, гляди-ко, подумают. Кто, прикинут, рыбак в Агаповке? Прон Ефтихеич. Ну, значит, он, скажут, в чужие снасти заглядывает. Э-э, греха не оберешься.

Глаза отводил Витьке дед Проня. Его морды стояли в омуте. Узнал их Витька по держакам. Держаки были приметны. Выбирал их дед Проня все равно как иной мужик граблевище привередливой хозяйке, искал засохшие елушки, какие попрямее да без сучков, и обстругивал потом усердно, будто ладил невесть что для тонкой в хозяйстве работы.

Снасти у деда Прони в порядке были всегда и отменно сделаны. Выдавали они его всякий раз, и не всегда на хорошую славу.

Однажды инспектор рыбнадзора и корреспондент районной газеты витыль углядели в омуте. Ребятишки указали на деда Проню: его, сообщили, снасть и от внимания к ним увешанного фотоаппаратами парня похвастали, что дед в Агаповке самый добычливый рыбак.

Акт о промысле недозволенными орудиями был составлен на деда Проню, и запохаживало дело к тому, что будут у него большие неприятности. Но сообразил он, как отвести грозу, отказался наотрез признать витыль своей снастью.

Всяко уличали деда Проню инспектор рыбнадзора и бойкий парень-корреспондент: вязку сравнивали на конфискованном витыле с найденным во дворе у него изодранным бреднем, выставили в свидетели ребятишек, но те к тому времени смекнули, что похвастали неладно, стали мяться: не знают, мол, уверенно, чья снасть, и спасли тем деда Проню от штрафа и недоброго о нем известия в газете.

Витыль увезли. Дед Проня, слышно, промышлял рыбу после того случая чем попроще: морды плел, ставил переметы и делал это будто бы с оглядкой. Он, видно, и теперь опасался, как бы не сказал Витька чего лишнего инспектору рыбнадзора, если признает, что стоят в омуте его морды. Твердо держал оборону дед Проня, поширкивал скорбно носом, что приходится ему оберегать чужое добро, и был полон решимости не пускать Витьку к укрытым в кустах держакам.

Витька отступился. Но интересно было, как поведет себя дед Проня, если сказать ему о держаках. Качнулся Витька в сторону, скосил глаза на чащовник:

— Держаки-то твои, дед!

— Мои, — обреченно сказал дед Проня. — Прибежал этта-ка ко мне булхактер. «Сделай, — говорит, — Прон Ефтеич, десяток держаков». Я, ясное дело, исполнил все честь по форме, потому как власть Федор, а ему, хвати так, может, сам Никодим Тимофеич такое указание дал.

— Ему, конечно, не откажешь, — согласился Витька и заскорбел было, что понимает, каково работать по прихоти чужого человека, но все уже клокотало в нем от распиравшего смеха, не сдержался он, ткнулся на землю, где стоял, и припал головой к коленям. — Ох, силен, дед! С тобой, пожалуй, всему районному рыбнадзору не управиться.

— На что я, Викторка, этой организации? — смиренно отозвался дед Проня. — Я ведь теперь только удочками рыбачу.

— Да ну?

— Истинно, Викторка.

— А карасей в Козьей протоке ты тоже удочками промышлял?

— Там, помнится, мы на паях с тобой промышляли, — повеселел дед Проня.

— Когда это?

— Эка, какой ты, Викторка, непамятный. Подумай-ка хорошенько, может, и падет что на ум.

— А-а. Верно!

Было такое дело — промышлял он карасей с дедом Проней. Наткнулся Витька на него мимоходно, когда с работы шел. Дед Проня ходил по берегу Козьей протоки и с вожделением поглядывал под росшие из воды кустики. Осока возле них шевелилась, и ходила ходуном от набившихся в протоку карасей водяная крапива. Витька приловчился рыбачить штанами и в два захода поймал десяток, как на подбор, одномерных карасей. Дед Проня по берегу бегал, советы подавал, но исчез вдруг ненадолго и приволок будто бы спрятанный кем-то в прибрежном ивняке бредень.

Мешок, а то и поболе, взяли тогда в протоке рыбы, Витька в бредень ее свалил и едва дотащил до бани деда Прони. Без корысти, на азарте рыбачил он. Рыбы домой взял, пожалуй, не больше того, что штанами поймал, но факт — был соучастником недозволенного промысла.

— Вот то-то и оно, — вздохнул дед Проня. Сама скорбь был он. — Я ведь, коль и ввяжусь рыбачить добычливой снастью, почитай, по нужде каждый раз.

— И хариусов с Пушкой по нужде ловил?

— А то как же? — вскинулся дед Проня. — Федор, значит, и сбил меня с панталыку. Нагрянул, гляди-ко, ко мне после первых инеёв. «Харюз», — говорит, — слышал, сейчас хорошо ловится». Должо́н, ответствую, потому как кормиться ему осталось всего ничего. «Вкусна, — говорит Федор, — эта рыба, жиру в ей, как в поросенке». Словом, обхаживает он меня, ровно неподатливую девку, а сам, однако, не мычит и не телится. Не обнаруживает, значит, истинных намереньев. Да как тут не смекнуть, куда гнет! Понятно, отвел я его на Каменушку и снасть ему там честь по форме наладил.

Дед Проня опечалился: нет, мол, ничего хуже, как поступаться своей волей, да что он поделает, если пожарник он всего-навсего, подневольный со всех сторон человек. Витька посмеивался.

— Много поймали?

— Больше-то у костра, Викторка, топталися, — отмахнулся дед Проня. — Мороз нечередно ударил. Да… — Помолчал он, вспоминал, видно, ту неудачную рыбалку и усмехнулся вдруг одними губами. — Там и рыбы-то как следует не было. Много выше в омутах она стояла. Звал меня Федор в те места, да я, гляди-ко, дорогу туда запамятовал.

— Ты! Дорогу запамятовал?

— Ага, — невинно откликнулся дед Проня.

— Во, стратег! — Витька расхохотался. — Я, дурак, его в пожарники определил. Тебе, дед в руководящий состав надо. На отчетном собрании я тебя в члены правления выдвину.

Дед Проня не отозвался. Только головой покачал осуждающе, что ничего-то не смыслит он, Викторка, в жизни, и стал распутывать леску на удочке.

Витька хотел допытаться, как это удалось провести ему Пушку, но дед Проня будто и не слышал его. Живца он ловил в ведерке, какой побойчее, а когда закинул удочку и приткнулся на корягу, точно и не вставал, уставился, как недавно, на неподвижные поплавки.

Весна пришла неурочно и началась дуроломно. За два дня пали дороги. В вершинах логов скопилась снеговица и темными холстинами потянулась к речке. Витька в Степановку, как обещал Ольге, не попал. Томился он, коротал дни у Саши Рыжего.

Бедовал Витька не один. Стожок на горе не подал загодя сигнала, какой быть погоде и когда надо ждать на реке ледолома. Снег с макушки его стаял за одну ночь, и в ту же ночь ворохнулся на реке лед. Дед Проня бегал по деревне, собирал веревки и спешно ставил вокруг бани оборону. Но больше всех в Агаповке озадачила непутевая весна кузнеца. Был у него резонный расчет поправить отощавшую за зиму скотину добрым лесным сеном, да прозевал он немногие в ту весну морозные утренники, когда мог бы вывезти сено на салазках. Кузнец ругал шаткую небесную систему, в которой, все, по его словам, стало вкривь и не ко времени, как в шарашкиной конторе, и с тоской поглядывал на видный отовсюду вытаявший стожок.

Помочь ему вызвался Саша Рыжий. Заспорил он с кузнецом, что доставит сено, если выставит тот угощение. Кузнец усомнился, отмахнулся было, но случилось быть при том разговоре мужикам, подначили они кузнеца, что, знать-то, не так уж голодна у него скотина, ежели чинится он из-за такой малости, пропадет, толковали, сено ни за понюшку, а тут, глядишь, может, чего и выгорит. Сдался кузнец и скрепил рукобитье десяткой, которая стала задатком и верной гарантией, что никто не отступится от уговора.

Саша Рыжий снарядил салазки, веревку прихватил и отправился к речке скорым шагом. Мужики вслед ему смотрели, подбадривали и, глядя, как лихо впахался он в снег, говорили, что хват парень Санька, и пошучивали над кузнецом. Однако посмеивались ненастойчиво. Кузнец мог еще передумать и положить конец этой затее, в которую десятка уже была вложена, пай перепадал мужикам как свидетелям, да, однако, только в том случае, если будет это дело доведено до какого-нибудь конца.

Неустойка вышла со стороны Саши Рыжего. Вернулся он с берега уже не столь бойким ходом, каким шел к речке. В сапогах у него вода хлюпала, брюки он подмочил и простуженно шмыгал носом. До костей продрог Саша Рыжий, а норовил держаться бодро: нет, сказал, никакой возможности переправиться одному, спросил, не согласятся ли Мужики помочь ему, но никто не выказал готовности участвовать в этом рискованном предприятии и оттягивать тем непременные теперь приятные минуты.

Озаботился Саша Рыжий: срок подошел уговор выполнять, и клонилась затея его к позорному для него концу. В кармане у Саши Рыжего не было даже завалявшегося гривенника.

Выручил его Витька. Он взял водку у Клавки в долг.

Застолье наладили на порожних ящиках за магазином. От доброй ли души или, может, с досады — пропадай, мол, все пропадом, — но кузнец вскоре пожертвовал уговорную десятку на общие нужды. Саша Рыжий сбегал в магазин, принес твердых, как камень, пряников и две бутылки водки. Добавка эта взбодрила компанию, завелся в ней душевный разговор, и разошлись мужики по домам поздно вечером, клятвенно уверив кузнеца, что завтра они непременно придумают, как добраться до стожка, и приволокут его, будь он трижды неладен, в один момент.

Мужская компания, что собиралась иной раз в верхнем околотке Агаповки, после того, как бражничала она за магазином, заметно поубавилась. Кузнец с утра до вечера пропадал на работе — чинил посевной инвентарь, а Саша Рыжий отбывал домашнее наказание.

Правда, поубавились скоро из-за бездорожья и невеликие у Клавки запасы водки. Последнюю бутылку покупали мужики по жребию. Выпало брать ее непьющему и тихонькому всегда пастуху Агафону. Мужики надеялись, что пастух поделится с ними, а то и уступит кому-нибудь бутылку, но тот вдруг показал характер: моя, сказал, и оттого, видно, что была она последняя, досталась непросто, угостил только кое-кого и без особой щедрости.

Агафон захмелел сразу и основательно. Плясать он приноравливался на крылечке магазина да пел неладом похмельному забористые частушки.

Бабы в тот час пришли в магазин. Дивились, как топтался на крылечке Агафон, посмеивались снисходительно, но, видно, навел их пастух на недобрые мысли. Должно быть, подумали бабы, что, если потянулся к водке смиренный человек, мужья ихние, того и гляди, ударятся в разгул, и хоть без нужды теперь, но завели дома строжайшие порядки, приневоливая мужиков к труду и трезвому поведению.

Компания распалась…

По утрам мужики стучали на подворьях у себя топорами, спеша управиться до посевной с неотложной домашней работой, и каждый день в перекличку эту то с ленцой поначалу, то сразу ретиво вступал кто-нибудь запоздавший.

Витька в короткий срок и на скорую руку перебрал погнившие кое-где прясла изгороди, починил парник. Была нужда поправить крышку погреба, да подождет, решил, день-другой эта работа. В любой час вызвать его могли перевезти какую-нибудь поклажу, и, пока не случилось этого, пока держалась в речке грязная вода, собрался Витька сходить на рыбалку.

На берегах речки местами еще снег лежал. Нетолсто его было, уже опал, он и взялся снизу водой. Мужики бродили по нему от омута к омуту, как кулики, высоко вскидывая ноги, и кое-когда на пути своем забрасывали саки в тихие со стоячей водой заводи.

Рыба, видно, ловилась неважно. Мужики стягивались постепенно на высокую, поросшую тальником излучину. Костер там полыхал, и, судя по тому, что кто-то позвякивал ведерком, кто-то дрова заготовлял вроде бы без надобности для мимоходного обогрева, затевали рыбаки артельную уху.

Витька, если выпадало когда порыбачить весной, отправлялся к запримеченному за баней деда Прони омуточку. Невелика была заводь и не особенно глубокой, но под нависшим над водой вязом проточили вешние воды глубоченную яму, в которой во всякое время ловились окуни, а в половодье наползали туда крупные налимы.

От костра на излучине доносился оживленный гомон мужиков. Весело, знал Витька, будет там, когда снимут с рогульки ведро с духовитой, отдающей дымком ухой, станут мужики незлобно подтрунивать над кашеваром: ну-ка посмотрим, мол, что наварила кухарка в штанах, не будет ли, усомнятся, от этого варева какого-нибудь урона здоровью, и согласно, чинно, как и полагается истинным рыбакам, потянутся сделанными тут же берестяными черпачками к огненно-горячей ухе. Ахать станут мужики, что удалась она, лови, крикнут, хватай, когда всплывет вдруг в ведре красноперый с белыми глазами окунь; между делом расскажет кто-нибудь веселую бывальщину, а если разжились рыбаки своедельным зельем, о-о, тогда завяжется у костра вольный разговор. От незаслоненного ничем простора, может быть, или оттого, что нет рядом жены, никто не скажет худого слова и не одернет никто, крикнет завеселевший мужик, что не страшен ему ни черт, ни строптивая женка. Сам, скажет, он себе судья и сам себе хозяин. Поддакнут ему, встрянут в разговор даже робкие мужики, и пойдет он в этом приятном для всех направлении, неслышный, к счастью, прибиравшим в огородах прошлогоднюю ботву бабам…

Витька, пока снасть починял, время от времени поглядывал на излучину: был соблазн завернуть к мужикам, но представил, как ворохнется в саку крупная рыба, как запоздало хлестнет по воде зазевавшийся налим, и отказался от своего намерения.

К омуту он отправился задами и, чтобы не смущать себя лишний раз, не огорчать мужиков отказом разделить с ними трапезу, держался от излучины подальше, шел по высоким местам, где уже сухо было и распустились реденько первые цветочки мать-и-мачехи.

Баню дед Проня опутал веревками, как воз увязал, и навалил на двускатную крышу с обеих сторон сырые ольховые жерди. Была в том нужда. Вода в самую буйную свою пору поднялась до застекленного кое-как маленького оконца, но не осилила шаткого сооружения и, схлынув, оставила в предбаннике пустые раковины, мусор да короткое бревнышко. Она и теперь еще докатывалась по вечерам до бани, однако уже без угрозы ей, потому что потопляла лишь первые венцы.

Днем речка держалась в коренных берегах. Захламлены были кусты возле нее, ил натащило между густым тут ивняком, и Витька с трудом добрался до вяза.

Вода в заводи еще неспокойной была, на стремнине она, побулькивая, завивалась в крутые суводи, а у вяза, отбитая от стрежня мысочком, ходила широким кругом и лениво крутила посредине его клок сена.

Снеговица скатилась в речку с полей в три дня, бушевала, как никогда, и, видно, углубила и без того страшенной глубины яму под вязом: не достал Витька дна длинным, специально для ям сделанным саковищем, но добыл снасть не пустой. Сак, когда показалась из воды рамка его, ощутимо повело в сторону, рыба в нем взметнулась, но поздно и нерешительно. Витька вымахнул сак на берег. В мотне его, лениво поводя Хвостом, лежал метровый налим. Черный со спины, светлый на животе, будто был он омыт родниковой водой, так чист оказался с головы до хвоста, пахло от него свежо, и запах этот не мешался с духом сырой земли и донного ила.

Два года не рыбачил Витька весной. И оттого, что елозил у ног его никогда прежде не словленный тут такой большой налим, дрогнули руки от нетерпения и азарта. Витька метнулся к воде и, не пугаясь, что может обвалиться под ногами наверняка подмытая земля, закинул сак в середину ямы: чутно было — толкнулось саковище обо что-то твердое, догадался — в дно ямы, а когда потянул снасть из воды, не сомневался, что тащит ее с уловом.

Три налима поймал Витька во второй заброс, выкинул их на берег и, чтобы ничто не мешало рукам управляться в кустах с длинным саковищем, сбросил фуфайку; спешил он уловиться, пока не расползлись из ямы потревоженные налимы, но рыбы в нее, видно, набилось отстояться в затишке много и разной. Иной раз зацеплял Витька нерасторопных в грязной воде щучек, поймал до десятка крупных окуней, но особенно добычливо ловил в яме налимов. Витька выкидывал их на берег, не глядя и не заботясь, куда попадала добыча. Слышал он, что шлепались налимы в залитую водой канавку, а иные с глухим стуком падали на землю, и те, которые оказывались недалеко от берега, на слухе, может быть, или по извечному у этой древней рыбы чутью норовили добраться по мокрому илу к речке, и были такие, что достигали ее и скатывались в воду.

Витька их не ловил. Некогда было. Он, будто из садка черпал, таскал из ямы то больших, как первый, то маленьких и беспокойных налимов. Улов Витька не считал, не знал, как велик он, и рыбачил бы, как всегда, пока будет попадать какая-нибудь рыбешка, но выволок неожиданно невесть как затесавшегося к донным жителям — налимам красавца голавля, услышал за спиной у себя сдавленный вздох, оглянулся и, не вынимая добычу, кинул сак на свисавшие к воде кусты ивняка.

На берегу Ольга стояла.

Кого угодно ожидал Витька застать у себя за спиной, но только не Ольгу. Однако она это была.

Растерялся Витька. Худой, выходило, он кавалер, испугался распутицы, а девчонка вот как-то одолела грязь и бездорожье, пришла к нему сама.

От воды на берег Витька полез оскользаясь и мешковато. Ольга подошла к срезу берега, помочь хотела ему и подала руку. Витька отшатнулся. Руки он перемазал илом по самые локти. В два широких шага одолел он самый крутик берега, но качнулся на поплывшей из-под ног глинистой дернине.

— Упадете, — охнула Ольга, ухватилась за рукав рубашки и хоть без особой пользы, но тянула Витьку к себе, пока он выбирался по скользкому урезу на берет.

— Спасибо. — Витька пошутить намерился — шаркнул резиновым сапожищем, да неловко очень, смутился, поспешил к отстоявшейся лужице вымыть руки и спросил оттуда: — Какой бог послал вас, Оля?

— Без него обошлось, — улыбнулась Ольга. — Бригадир в этом скорей всего виноват. Он меня на тракторе с отчетом в правление отправил. Едва добрались. Грязища кругом. Обратно по тракту мимо вашей деревни поехали, ну я и решила забежать б гости.

— И хорошо сделали.

— Думала, не найду. Мать ваша сказала: рыбачить ушел, сокрушалась, что не может показать, в какую сторону. Я уж домой собралась, да увидела рыбаков на берегу. До них дошла. А там пиршество, уху сварили. «Садись, — приглашают, — девушка, Викторка — парень компанейский, непременно к нам прибьется». Еле отговорилась. Старик там был один, посоветовал мне сюда наведаться.

— Дед Проня, наверно?

— Да, кажется, так его называли. Дед этот и объяснил мне, как сюда идти. Я бы все равно вас не нашла, да хорошо — мальчишки помогли, довели до самой бани… Чего это она вся веревками опутана?

— Чтобы водой не унесло.

— Неужели так широко речка разливается?

— В иной год и пошире.

Ольга стала берега оглядывать и, должно быть, не верила, что может эта тихая теперь речка выйти из русла, нести на себе скопленный за долгую зиму во дворах и на дорогах мусор, раскатывать на пути своем нерасчетливо поставленные бани и корчевать раскидистые, в обхват толщиной подбережные деревья.

Витька, пока руки мыл и обтирал их подолом рубахи, поглядывал украдкой на Ольгу. Искать среди бела дня парня без какой-нибудь хозяйственной нужды решится в деревне не всякая девчонка, может статься, разговоры пойдут после этого, мол, бесстыдница она, сама на шею вешается, и следовало ждать, что станет Ольга смущаться, однако не нашел Витька в поведении ее ничего такого. На лице у нее играла шалая радость, глаза сияли, и была она безоглядно добра: выпростала из-под ила прибитый к земле кустик смородины, потом кинулась к раскиданным на берегу налимам, принялась стаскивать рыбу в лужи и оттирала ее там, вскрикивая весело, когда бунтовал в руках у нее какой-нибудь особенно живучий налим.

Никак не мог Витька взять в толк поведение Ольги, не знал, что делать, и, чтобы не стоять истуканом, стал помогать ей собирать рыбу.

Ольга примчала с берега живого налима и, подобрав полы распахнутого пальто, ополоснула его в мелководной лужице и пустила в ямку, в которой было ладони на две прозрачной, как слеза, воды.

— Хочу, — сказала она, — посмотреть, какой он, когда чистый.

Налим, однако, выставлять себя на смотрины не желал. Замутил он моментально воду в ямке и запал на дно ее.

Ольга поймать его намерилась.

— Не надо. Я вам сейчас свеженьких наловлю. — Витька спустился к воде, вытряхнул под ноги себе снулого голавля и, чтобы непременно достать до самого глубокого места ямы, забросил снасть на всю длину саковища.

Трех налимов да одного окунька поймал Витька и выбрался с уловом на берег. Ольга, сцепив у подбородка руки, смотрела восхищенно, как елозили в саке налимы и как перекатывался между ними ощетинившийся окунишка. Больше-то она за ним следила. Наверно, казался он ей средь матерых налимов совсем уж беспомощной и забитой рыбешкой. Глаз не могла оторвать Ольга от красноперого в брачном наряде окунька, и было во взгляде у нее намешано всякое: и жалость в нем была, и радость, и еще что-то было, чему Витька не придумал никакого названия.

Держал Витька перед собой сак на весу, ждал, когда насмотрится Ольга на рыбу, и вдруг поймал на себе ее убегающий взгляд. Радость была в нем, как раньше, восхищение было да не потому только, понял Витька, что билась в саке всегда красивая весной рыба. Ольга сквозь ячеи снасти на него посматривала украдчиво. Тревожили Витьку эти вороватые взгляды.

Он оглядел Ольгу скоком с головы до пят и, точно посмотрел на нее другими глазами, ноги увидел, плотно перехваченные в икрах голенищами резиновых сапожек, натянувшие без складок короткую юбку бедра и все ее ладное тело, как будто не было на ней никакой одежды.

Витька отшвырнул сак и, чувствуя, как бьется в груди сердце, шагнул к Ольге, вскинул ее на руки.

— Увидят же, Витя, — потерянно охнула Ольга, рванулась было, но нерешительно, и сломленно уронила на плечо Витьке голову.

— Кому тут быть, — уже не слыша себя, сказал Витька. — Кому быть, — повторил запаленно, и померкло все вокруг, пропало все, кроме зашедшегося в яростном бое сердца да приятной тяжести припавшей к нему Ольги.

Помнил Витька, как к бане шел, как распахнул ногой приоткрытую дверь, помнил, а когда шагнул в баню и посадил Ольгу на поло́к, качнулся под ногами и поплыл куда-то неровный пол, а вместе с ним и сам он, безвольный и уже беспамятный.

Ольга ворохнулась и затихла, будто притаилась. Витька краем глаза видел ее рассыпавшиеся волосы, заметил, как раз и другой дрогнули смеженные веки, и ждал с тоской неизбежных слез и всяческих попреков. Бывало, и не первой молодости женщины сырость разводили: сбил, дескать, с пути праведного, пытали вроде бы обязательными для целомудренной женщины слезами, не потянет ли его по наивности к семейной жизни. В таком разе ясно все было и известно все наперед, а тут девчонка! Тут всего можно было ожидать, но Ольга молчала.

Витька осторожно выпростал из-под себя занемевшую руку. Ольга дрогнула, нашла его руку, стиснула легонько и открыла глаза. Ничего худого для себя не увидел Витька в черной глубине их: не было в глазах ее осуждения и сожаления не было. В сумеречном свете из маленького окошка рассмотрел Витька, как улыбнулась Ольга смущенно, а потом глядела на него несуетно, и в глазах ее все явственнее проступала тоже несуетная радость.

На полке́ лежал Витька с краю, в бок ему упирались две тесанные из горбылей щербатые доски. Оцепенел он от неловкого положения, но покорно перемогал неудобство. Ольгу хотел он понять и вести себя соответственно.

Вроде бы не грозили ему ни слезы, ни попреки, но должны, думал, они быть обязательно, и, чтобы не вызвать их неосторожным словом, молчал Витька, выжидал, когда заговорит Ольга либо чем другим даст знать, как быть ему и что делать.

Ольга, однако, смотрела на него по-прежнему безмолвно и, должно быть, заметила, что неудобно ему лежать на выпиравших из общего порядка досках, потянула его к себе, Витька, как поцеловал, ткнулся губами в Ольгино ухо. Ольга обхватила рукой патлатую Витькину голову и тихо шепнула:

— Я знала, что ты любишь меня, — и спросила как об известном: — Любишь ведь?

— Люблю, — поспешно отозвался Витька и, хоть не знал толком, так ли это, — люблю, — повторил, чувствуя, что в слове этом прощение ему за содеянное. Было оно, догадался, в Ольгином понимании, особой цены. Случалось, говорил его Витька девчонкам, но не помнил, чтобы вызвал тем у них окончательное доверие, сторожились, помнил: надо, мол, тому подтверждение, и не мог найти сейчас никакого объяснения, отчего оказалась Ольга столь доверчива.

— В клубе я тебя сразу приметила, — негромко, но внятно сказала она, уже не скрывая нежности в голосе и не думая, должно быть, что можно истолковать слова ее нехорошо как-нибудь или осудить ее за неподобающую девчонке откровенность. — А потом я тебя во сне стала часто видеть.

— И я тебя видел, — соврал Витька, чтобы поддержать разговор.

— А как?

— Ну… обыкновенно.

— Ты мне часто большим-большим снился. На руках как-то меня нес, и сбылось вот…

Ольга на мгновение припала к Витьке всем телом, отодвинулась затем и, осторожно высвободив руку из-под головы его, уронила ее вдоль себя на поло́к, повернулась на спину и лежала так, глядя в закопченный потолок, не пряча счастливой улыбки, точно была она не в шаткой бане, а в невесть какой красоты хоромах.

Солнце на дворе, видно, склонилось за полдень. В бане посветлело. Витька разглядел черные стены ее, павшую в углу каменку, и от убожества этого, от запаха прелого дерева стало ему не по себе.

А Ольга точно не замечала неприглядности их случайного пристанища и, как не тут была, улыбалась чему-то и казалась оттого еще больше загадочной.

Не находил Витька никакой причины радоваться, но понимал, что все равно Ольге, где они сейчас. Счастливой была она и, видно, чувствовала что-то такое, чего никогда не доводилось испытывать Витьке.

Из почтительности к этому неведомому чувству да оттого еще, что боялся Витька спугнуть радость Ольги, он терпеливо сносил все неудобства, искал подходящий случаю предлог, чтобы увести Ольгу из бани и не нарушить при этом ее доброго настроения.

Весна на дворе стояла и, как положено, в серединный свой срок поспешно доплавляла маленькие, как обмылки, лахтины снега. С шорохом осел, слышал Витька, за стеной бани все еще большой сугроб, воробьи, слышал, дрались на крыше, и даже, как вода в речке поплескивала, слышал он — так напряглось в нем все от ожидания спасительного «чего-нибудь».

Плеск воды вдруг надоумил Витьку сказать Ольге, что может затопить их тут, что уходить надо из бани, пока не поздно.

Витька повернулся к Ольге, и она тотчас повернулась к нему.

— Иди сюда. — Ольга подвинулась, освобождая Витьке место рядом с собой. — Иди, — позвала затаенно, и от украдчивого голоса ее пропало столь твердое недавно намерение, но и другое что: как разговаривать с ней, как быть ему в этом неловком со всех сторон положении, он по-прежнему не решил для себя и покорно припал к Ольге и обнял ее бездумно.

Ольга тряхнула головой, хотела поправить наползавшие на глаза волосы, да только хуже сделала и завесилась совсем текучими прядями. Пахло от волос ее уже знакомыми Витьке духами и еще чем-то, тоже приятным. Запах этот не смешивался ни с какими другими и не терялся средь прогорклого от сырости банного духа. Вроде чуть внятным был он, а тревожил, стеснял дыхание. Убрать собрался Витька мешавшие ему волосы, встать хотел, но уже не властным был он над собой: все в нем налилось тяжестью, жаром все взялось, и он стиснул Ольгу, нашел губами ее губы и почувствовал, как дрогнули они и сама она дрогнула, безропотно покорная его рукам.

Витька засыпал. Сквозь дремоту он еще слышал негромкие, как шепот, слова Ольги.

— Не спи, Витенька, не спи, — просила она, но тоже сморенным голосом.

Голос ее отдалялся с каждым мгновением и пропал скоро. Какой-то частью неповергнутого в сон сознания Витька отметил еще, как коснулась щеки его теплая рука Ольги, и с ощущением этим канул в благостную тишину.

Проснулся Витька от шороха. Вроде некому было шуметь тут. Рядом с ним Ольга спала. В бане и окрест нее все пребывало в послеполуденном безмолвии, но шорох этот, знал Витька, не от ветра был, не от опавшего где-нибудь поблизости сугроба. Предчувствуя неладное, встал он тихонько, чтобы не разбудить Ольгу, прошел к дверям и, когда взялся за скобу, понял, что не ошибся в своих предположениях.

Дверь была приперта.

Витька налег на нее плечом, да, видно, не палка и даже не крючок держали ее. Дверь не подалась.

Все в бане у деда Прони было шатким, а вот дверь оказалась крепкой. Взломать ее — ось бы тележная сгодилась, из которых делали в Агаповке основание каменок, но дед Проня и тут поступил по-своему и сложил гальку на тонкое полосовое железо. Сгорело железо местами, местами порвалось от ветхости и не могло послужить даже маломальским взломным инструментом.

Витька кочергу поискал. На полу, средь вынесенного водой из всех потаенных мест хлама, валялись мокрые голики, дрова мокрые, а кочерги не было. Вместо кочерги держал в бане дед Проня когда-то длинную, должно быть, но уже сожженную с одного конца и короткую теперь палку. Витька попытался поддеть дверь той палкой в неприлегавшем в паз углу, да напрасно, понял, канителится, и навалился на хлипкий косяк.

Отстоявшие все возможные сроки, тонкие в косячном выеме концы простенка хрустнули еще здоровой кое-где плотью и сломались все сразу. Тихо сломались они, изопрело давно нестойкое в сырости дерево, но Ольга услышала хруст его, вскинулась и села на полке́, поджав под себя нахолодавшие ноги.

— Что случилось? — спросила она и, должно быть, не поняла со сна постигшей их беды, надела сапожки и принялась было прибирать волосы.

— Закрыли нас, — сказал Витька и, нащупав за дверью подпорку, с трудом отвалил короткое бревешко.

— Кто закрыл?!

— Не знаю.

— Ой, батюшки! — Ольга, поспешно надевая пальто, метнулась к Витьке и, когда, лишенная всех держаков и подпорок, рухнула дверь, выбежала из бани. Витька кинулся следом.

— Постой, Оля.

Ольга обернулась, покачала головой.

— Не провожай. Дорогу я сама найду.

Изо всех сил спешила она уйти подальше от бани и от поспешности этой влетела в скрытую снегом лужу, оступилась в канаве. Хотела она заслониться от деревни жиденьким на взгорке перелеском, ударилась бежать к нему напрямик, через луг, оскользаясь на мокрых кочках и намороженном кое-где еще осенью льду.

Пока бежала Ольга к лесочку, углядел Витька мелькнувшие за ближним к бане бугром картузы ребятишек. Они, подумал, нашкодничали, отодрать, подумал, надо их за такое безобразие, не украдчивый топоток разбегавшихся ребятишек возвестил скоро, что не догнать ему этот бойкий на ногу народец. И Ольгу, понял, не догнать. Не было ее в видном насквозь лесочке.

Витька обеспокоился, как бы не заблудилась она, пока попадет на трактовую дорогу, но подумал об этом мимоходно. Вроде и не с ним приключилась эта, как ни прикинь, странная история, и от неожиданности всего происшедшего размышлял Витька скоком, думал о разном, а когда вспомнил о рыбалке вдруг, пошел на берег собрать раскиданных там налимов.

Вечером известно стало в Агаповке и старому, и малому, что обгулял Витька в бане у деда Прони степановскую агрономшу. Судачили о том бабы у колодцев, в магазине, слышно, был разговор, и, бог его знает какими в распутицу путями, передали это известие в Степановку. Скорей всего была в том виновата жена Саши Рыжего. Бегала она в Степановку в любую непогодь, если не могла совладать с мужем своими средствами. После этого прибывали в Агаповку родители жены Саши Рыжего, а другой раз даже дальние родственники, чтобы склонить зятя к примерному поведению и наставить на путь истинный. Был резон появиться им. Саша Рыжий загулял, но, видно, по причине бездорожья не появились родственники его в Агаповке, и никто другой вроде бы не заходил в деревню из Степановки, а вот известие о банном происшествии через день-два, совсем уж неведомо как, вернулось обратно и обросло по пути всяческой несуразицей. Рассказывали, что якобы захлестнуло Витьку с Ольгой в бане водой и вызволяли якобы их оттуда с плота, взломав крышу.

Со смешком рассказывали об этом деле бабы: хват, дескать, парень, Викторка, но сомневались, что могла быть в полуденное время вокруг бани большая вода. Иные, особенно осторожные бабы, приняли известие за сущую правду и установили на всякий случай за взрослыми дочерьми постоянный догляд.

Шириться молве помогал дед Проня, Ругался он, что с великими трудами делал недавно бане капитальный ремонт, как новая, божился, стала, а теперь, вздыхал, почитай, что развалина, и требовал от Витьки возмещения убытков.

Долго бы обсуждали бабы эту нашумевшую новость: время было межсезонное, без спешки и без большой пока занятости на колхозной работе, да стало известно, что уехала Ольга в город тотчас же, как только докатилась недобрая молва о ней до Степановки.

Бабы поутихли.

Главную вину они на Ольгу возвели. С парня, судачили, спрос невелик, тут девка должна сторожиться, и оттого, видно, что не было на глазах виновницы происшествия, на убыль пошли пересуды, а в недолгом времени иссякли совсем, и вспоминали бабы эту историю только в назидание дочерям своим да под веселую руку.

К вечеру затянуло небо мороком, но жара не спадала. Взмок Витька, пока добрался запавшими в кустарник прямушками до Степановки и поднялся на последнюю перед деревней горку. Как на ладони видна была с нее Степановка. Средь осанистых, крытых кой у кого шифером и железом домов чернела ветхая крыша избы Ненилы Корнеевны.

Ольга только у бывшей своей хозяйки могла остановиться и, глядя на тихую в страду деревню, Витька присматривал к дому Ненилы Корнеевны какую-нибудь тропочку. Ломиться на виду у степановцев сквозь подступавший к деревне ельник было неловко. Тут следовало степенно идти и быть в надлежащем виде.

Витька почистил припорошенные цветочной пыльцой брюки и обобрал приставшую кое-где на пиджак паутину. Готов он был пройти короткий теперь путь к дому Ненилы Корнеевны неторопким ходом, но медлил, топтался на горке и даже себе не сказал бы сейчас, почему напала на него эта неведомо откуда взявшаяся нерешительность.

Скорей от тревоги была она. Давило душу непонятное беспокойство, как случалось у Витьки, когда виноват он был в чем-нибудь. И хоть не пришло ему на ум ничего такого, в чем бы мог он упрекнуть себя, но тревога не проходила.

Вспоминал Витька Ольгу иной раз: глаза ее черные, как наяву, видел тогда, распущенные волосы и много чего еще всплывало в памяти, однако и по сей день не мог объяснить себе ее поведения. Загадкой осталась Ольга для него.

За считанные минуты, пока чистил Витька свой праздничный наряд, пока приглядывал прямушку к избе Ненилы Корнеевны, он точно снова встретился и расстался с Ольгой: все короткие свидания с ней промелькнули перед глазами, и, может, по наитию какому или оттого, что момент был такой — Ольгу увидеть вот-вот предстояло ему, — понял он, что медлит из-за непонятной в душе сумятицы; и возникла она, чувствовал, по причине все той же неразгаданности Ольгиных поступков да неосознанной тревоги.

От дум мрачных отвлекли Витьку ребятишки. Бренча ведерками, помахивая пустыми берестяными лукошками, выбежали они один по одному из леса и потянули в прогал между елками. Там, видно, тропка схоронилась в высокой траве, и Витька пошел было вслед за ребятишками, но увидел у леса, будто выставшую разом, девчонку, узнал в ней Ольгу и двинулся к ней нескорым шагом, чтобы собраться пока идет, с мыслями.

Напрасно медлил Витька, не склонил он суматошные думы свои ни к чему определенному и не принял никакого решения.

Ольга, видно, заметила и узнала Витьку раньше, чем он ее, ждала его, смотрела, как он идет к ней, как пиджак поправляет. От пристального взгляда ее шатким стало все в нем, и, когда подошел к ней, когда поздоровался, не пришло на ум ничего другого, как спросить о самом расхожем: каким ветром и надолго ли занесло ее в эти края.

— Попутным, — улыбнулась Ольга.

Смущена она была, перекатывала перед собой ведро с десятком скукоженных от жары сыроежек в нем и обрадовалась, заметил Витька, что спросил он ее об обыденном. О ветре этом, который обязательно оказывается попутным, можно было говорить долго и повернуть разговор в любую сторону, и Ольга, будто боясь, что перебьет ее Витька или истолкует ее появление тут как-нибудь не так, рассказала, что после окончания техникума направили ее в свою область. Директор, сказала, в совхозе, где она работает, человек замечательный, живет она хорошо, да соскучилась по здешним полюбившимся ей местам и приехала в гости к Нениле Корнеевне. Тут вот по грибы, сказала, ходит, лесами любуется, и, точно подтверждая, что приехала в Степановку единственно ради этого интересного для нее занятия, тряхнула ведерко и смолкла.

Витька не понял: то ли боялась она чего, то ли тяготилась чем, но, чувствовал, была неспокойна. Она как будто хотела и не могла вспомнить что-то важное для нее, задумчива была, теребила свободной от ведра левой рукой метелку пырея и вдруг рассмеялась виновато, спохватилась:

— И чего это я все о себе да о себе. Ты-то как живешь?

— Нормально.

— В деревне болтают, на тебя в суд подали. Говорят, ты трактор в каком-то Гнилом логу утопил.

— Ну, бабы! Значит, и сюда эту весть донесли. Было дело, да не так все, — отмахнулся Витька, но уточнять не стал. Известно, знал, Ольге с бабьих слов, что ехал он к ней. Бабы, конечно, расписали эту новость во всех подробностях и с немалым вымыслом: дескать, совсем ошалел парень из-за девки, пьян был, лешак, и угробил тысячных денег казенную машину. Может, и еще чего рассказывали бабы, но признаться, что оплошал он на пути к девчонке, счел Витька для себя унизительным, усмехнулся, покачал головой — то ли, мол, бывает и стал рассказывать байку, как чуть было не отстал однажды мужик от ума из-за бабьих сплетен и не сотворил с собой под горячую руку неладное.

Байку эту Витька не раз девчонкам рассказывал в назидание: надо, мол, меру знать в досужих разговорах, и оттого, что говорил о привычном ему, унялась тревога в душе.

Ольга слушала байку без особого интереса. Мужик, о котором шла речь в этой слезливой истории, по причине якобы неслыханного коварства жены затужил, запил беспробудно и, доведенный до отчаяния, припас крепкую веревку, простился с детишками.

Девчонки в этом печальном и пронзительном месте, вопреки вековой женской солидарности, начинали, помнил Витька, поругивать баб-сплетниц, а Ольга слушала бестрепетно. Она, похоже, и не вникала в Витькин рассказ о несчастном мужике, травинку в руках терзала да улыбалась, но неопределенно и невпопад.

Витька байку весело рассказывал — отрепетировал давно, где надо голос возвысить, а где опустить его до шепота, — и между нехитрым для него занятием разглядывал Ольгу. Год ее не видел. Вроде не изменилась она за недолгий этот срок и на лице своем не сделала ничего такого, чтобы краской либо румянами испортить уже зрелую красоту его. Все на лице у Ольги было неизменным и естественным, и только в притененных ресницами глазах держалась не то тревога, не то беспомощность. Не разглядеть было, что определится в них, и не понять, какая дума заботит Ольгу.

Может, и не тревожилась она, но от почудившейся или на самом деле мелькнувшей в глазах ее беспомощности показалась Ольга маленькой и беззащитной. Пожалел ее Витька, как не жалел еще никого со столь пронзительной нежностью, и вдруг понял, что говорит не о том, и явственно ощутил, как замерло и сладко заныло сердце.

Легкой была эта боль и еще неизведанной. От щемящей ломоты ее теснило грудь, и сами собой приходили на ум добрые и ласковые слова. Сорил ими Витька и никогда не думал, что могут они обрести столь большую силу и от всемогущей власти их станет бросать его то в жар, то в холод. На языке были они! Смолк Витька. «Милая, — хотел сказать он, — дорогая моя». Но неожиданно тяжело оказалось произнести вроде бы привычные слова. Не сказались они, и Витька уже без прежнего вдохновения договорил байку.

Конец ее благополучным был. Жена затужившего мужика, прознав о его страданиях, отходила якобы мужа припасенной им для черного дела веревкой (живи, дескать, дурак, своим умом) и восстановила в доме мир и согласие.

Ольга, кажется, рада была такому завершению этой смешной и печальной истории: улыбнулась она едва заметно, посветлела с лица, но, похоже, радовалась больше тому, что можно ей теперь не молчать.

— Так вам и надо, — сказала она, ведро возле себя поставила и, натягивая на колени подол коротенького платья, села на землю, заслонясь густой и высокой на полянке травой. — Мужчины иногда хуже женщин. Из любого пустяка невесть что раздуют.

— Бывает. — Витька кивнул и сел подле Ольги. Он сейчас согласился бы со всем, что говорила она: слова ее значительными казались и к месту сказанными.

Витьке в свою очередь что-нибудь говорить следовало. Раньше он новую байку рассказал бы или стал бы подтрунивать: вы, мол, девчонки, тоже чаще всего на слухе да нюхе живете, с вами надо, мол, всегда уши торчком держать, но некстати, знал, будут эти речи.

Корил Витька себя, что рассказал Ольге расхожую историю про незадачливого мужика. Нет, представлялось ему сейчас, в ней ни ладу ни складу, да не мог ни повиниться, ни сказать что-нибудь другое: безвольным он был, и все в нем оцепенело и замкнулось на неизвестных ему доселе ощущениях. Молчал Витька и поглядывал на Ольгу. От цветастого платья ее, от знакомо распущенных волос и от всей ее ладной фигуры передавалось ему тревожащее душу волнение, трепетало все в нем, стискивало сердце сладкой болью, и, радуясь этим безгрешным мукам своим, слушал он, как говорила Ольга о ягодах, которых тьма якобы тут на каждой вырубке.

Витька вникал в слова ее с пятого на десятое. Ошеломленный переполнявшей его нежностью, хотел Витька высказать ее как-нибудь, но словами боялся. Словами, думал, скажется все не так, как надо, и собирался взять Ольгу на руки. Не от большого ума, понимал Витька, эта затея, однако все больше утверждался в своем намерении с нетяжкой и приятной ношей пойти к дому Ненилы Корнеевны, хоронясь за подступавшим к огороду ее ельником.

Напряглась в Витьке каждая жилочка от предчувствия томительных минут и ожидания, может быть, еще неизведанных им радостей, пока понесет Ольгу. И, уже ощущая это тревожное состояние, потянулся к ней, но руки его скользнули по пустому месту.

Ольга вскочила и отступила от Витьки.

— Оля, — выдохнул Витька и не узнал свой дрогнувший голос.

— Что ты, Витя? — тоже нестойким голосом спросила Ольга. — Что с тобой?

— Оля, — повторил Витька совсем уже сломленно, встал и шагнул к ней, но, остановленный на полпути испуганными глазами ее, опустил руки и стоял перед Ольгой, потупившись, растерянный и нерешительный.

Ольга от испуга оправилась быстро.

— Нельзя так, — наставительно сказала она и смотрела на Витьку тоже спокойно и внимательно, точно искала на лице у него что-то памятное ей или хотела что-то запомнить. Улыбалась она время от времени, глянула мимоходно на часы и озаботилась: — Пойду я. Обещала Нениле Корнеевне гряды в огороде прополоть.

В голосе ее не было особой настойчивости и желания уйти, видно, тоже не было, но проходило мгновение за мгновением, приличное случаю время молчания, и, когда истекли все возможные сроки его, Ольга поправила растрепавшиеся волосы и подняла из травы упавшее ведро. Еще был миг — собрать рассыпанные сыроежки, и Витька кинулся было искать их в траве, да не дала Ольга.

— Оставь, — сказала и просияла неожиданно: — Ой, а за мной ведь должок есть, Витя. Помнишь, я тебя шаньгами как-то угостить обещала? Приходи завтра, праздник устроим. Ну?

— Приду, — отозвался Витька тихо. — Обязательно приду! — уже громко крикнул он вслед Ольге и следил за ней, пока мелькало платье ее средь низкорослых елушек да неведомо отчего вымахавшего на глинистой земле в человеческий рост борщовника.

Проснулся Витька от стука в оконницу. Барабанил кто-то, похоже, давно и громко теперь: стекла, плохо промазанные, звякали жалобно, бренчал шпингалет, и, судя по решительным действиям настырного этого человека, терпение его иссякало. В промежутках, когда он переставал ненадолго сокрушать раму, слышно было, чертыхался, поминал недобром бога, но тихо поминал и невнятно. Не разобрал Витька, кто это и кому он понадобился в такую рань. Было самое время поспать еще — все в Витьке дремало, неотчетливо было все в паутинистом сознании, и он натянул на голову одеяло, но тут отзывчивую поутру на всякий звук избу опять огласил настойчивый стук в оконницу.

— Кого надо? — крикнул Витька, скинул одеяло и сел на кровати.

За окном стихло все, однако только на миг, а потом опять донеслось неразборчивое бормотание, сквозь которое настойчиво пробивался и пробился наконец неожиданно сиплый голос деда Прони.

— Вставай, лешак тебя заломай, — уже внятно сказал он и хотел еще что-то прибавить, но закашлял вдруг и смолк на полуслове.

Витька прошел в горницу и распахнул окно. У завалинки с суковатой палкой в руке топтался дед Проня. Был он в заскорузлом кожушке, в шапке и, как шарфом, обмотал шею белым полотенцем. Утирая концом его выступившие от кашля слезы, высморкался, погрозил Витьке палкой:

— Из-за тебя, Викторка, хворь навалилась.

— Ну-у, дед…

— А ты не нукай, — засипел дед Проня, содрогнулся, колыхнул худенькими плечами от утробного кашля и перевел дух. — Честь по форме из-за тебя. Как углядел ты, лешак, морды в омуте, смекнул я, что и другой кто их высмотрит. Укрыть, значит, понадежнее намерился снасти, кабы не набаловал кто-ко, да оплошал маленько, в воду с самого обрыва сверзился.

— Ты что, затем только и будил меня, чтобы на хворь свою пожаловаться?

— А хоть бы и так! — вскинулся дед Проня, но махнул рукой: ничем, дескать, тебя, баламута, не урезонишь, и построжал лицом. — Наказ принес от Аким Петровича. Велено тебе немедля быть у него.

— По какой надобности?

— Вот про это мне неизвестно. Перекажи, сказал, быть Викторке тут немедленно. В пожарке, значит, быть, — пояснил дед Проня и, словно подтверждая всю строгость наказа, пристукнул палкой, прокашлялся и отошел от окна, выискивая место, где бы половчее перебраться через широкую у дома, затянутую травой, водосточную канаву.

Наказ, должно быть, и правда был строгий. Не станет, знал Витька, Недогонов беспокоить человека спозаранок по зряшному делу. Встревожился он, как бы впрямь не вышло что нехорошее, оттого что угнал и завязил в логу трактор. Но только на момент встревожился. Пронесет, подумал и, наскоро позавтракав, стал облачаться на всякий случай в рабочую одежду.

На улице прохладно было, но день обещал быть жарким. У леса, в западной стороне, держалась, как не первый день, морочная синь. В полнеба была она, и в затени от нее лес виднелся бездерёвно, и лишь кое-где на угорах проступали темные пики наособицу высоких елок. Мрак еще стоял в той стороне, зыбались по логам белые холстины тумана, но все яснее с каждой минутой высветляло встающее над домами солнце зеленые на гривах молодые сосняки и тонкой стати березы.

Над лесными угорами скучивались облака, и бабы у пожарной с надеждой поглядывали на их чуть обозначенную в середине грозовую синь. Переговаривались они, что хорошо бы, коль помочило, пылища, сетовали, кругом — не продохнуть, однако без обязательных в таком разе охов и без особой озабоченности, потому как уже мало чем помогли бы дожди огородному овощу и уродившей, что могла, картошке.

На Витьку бабы вроде не обратили никакого внимания, и он было подумал, что уже все переговорено между ними об оплошке его, да услышал смешок в бабьей толпе, ойкнул кто-то там, кто-то рассмеялся. О нем, понял Витька, судачат, и нет, догадался, у баб в этом деле надлежащего разворота лишь оттого, что пока малочисленна их компания.

Никогда не придавал Витька сколько-нибудь серьезного значения пересудам баб, забавой это считал, от роду им положенной, и, если попадал к ним на язык, отшучивался либо зубоскалил вместе с ними. Теперь смех баб вызвал досаду. Бросал он тень на Ольгу. Может, и не сказали бабы ничего плохого про нее, но даже от предположения, что мог быть среди них разговор: нет, мол, у девки ни стыда, ни совести, поднималось в душе у Витьки против баб раздражение, и с недобрым этим чувством он рывком отворил дверь пожарки, шагнул за щербатый порог.

Недогонов был в пожарке один. Сидел он за приткнутым к стене столом и на Витькино пожелание ему доброго здоровья кивнул, но руки, как обычно, не подал. Не разобрал Витька, не то зол он был, не то задумчив, и, чтобы не попасть впросак, ждал от него первого слова.

— Садись для начала. — Недогонов указал на скамейку и не сразу спросил: — Отдохнул, надо полагать?

— Можно бы и еще погулять день-другой, — не без вызова сказал Витька.

— Н-да… — хмыкнул Недогонов. — Могла быть от того польза. Могла, — повторил он. — Но не в моей власти продлить тебе отдых. Из правления звонили. Велено посадить тебя обратно на трактор. С происшествием, говорят, потом разберемся, а теперь зябь пахать надо.

Недогонов согнал с лица неопределенное выражение и пристукнул по столу ладонью, давая понять, что решение это ему не по душе.

— Начальству виднее, — как можно равнодушнее сказал Витька, и хоть рад он был такому известию, а не хотел показать перед Недогоновым истинное свое состояние.

— А сам-то ты как думаешь? — отмякнув вдруг, спросил Недогонов.

— Мое дело, Аким Петрович, гектары накручивать. О чем другом пусть начальство заботится.

— По-твоему, над каждым человеком еще и думальщика надо поставить, чтобы примечал все за ним и наставлял его на путь праведный. Так ведь, Викторка, и работать некому будет. Все станут в начальниках ходить.

— Тебе что за печаль, Аким Петрович, кто и где ходить должен? — взъяряя все еще тлевшее в нем раздражение, взорвался Витька. — Ты, кажется, тоже невелик чином. Как и я, что скажут, делаешь.

— Дурак ты, Викторка, — спокойно сказал Недогонов и встал из-за стола. — Я тебя как-то склонял сходить на Афонину елань, да без пользы, вижу, будет, если и попадешь когда в те места.

— И чего ты пристал с этой еланью как банный лист? — на прежнем гневе спросил Витька, но Недогонов не ответил. В окно он смотрел, теребил буйную и седую местами растительность на подбородке и обернулся не скоро.

— Сегодня солому станем скирдовать, — отходя от окна, буднично распорядился он. — Под зябь землю освобождать надо. Главные узлы я на твоем тракторе проверил, а что по мелочи — сам досмотришь.

В пожарку вбежал озабоченный Петр Иванович.

— Ага. Агапов, — обрадовался он. — Решили мы снова тебя на трактор определить.

— Знаю. Уважили.

— Ага. Хорошо. — Но, видно, уловил бригадир в словах Витьки неопадавшее в нем раздражение, нахмурился.

— Ты Агапов, давай без фокусов. У нас план по зяби горит. Без фокусов, — предупредил он, да, похоже, тотчас забыл о Витьке.

Работа предстояла хлопотная, и в заботах исполнить ее в срок и надлежащим образом совсем забегался Петр Иванович, и не все, как распорядиться ему, держал, должно быть, в памяти: блокнот пухлый полистал он, поискал что-то в потрепанных бумажках и ушел из пожарки, как прежде, озабоченным, так, видно, и не вспомнив это докучавшее ему дело или важное какое-нибудь распоряжение.

Витька следом вышел.

На скамейке возле пожарки сидел дед Проня и, выставив на солнце простуженное горло, надсадно кашлял, но, кажется, надрывался больше для вида. На лице его успокоенность угадывалась, сонным было оно и блаженным, как у всякого здорового человека, однако могло ему выйти из-за болезни послабление по службе, и дед Проня изо всех сил прикидывался жестоко простуженным: утирал полотенцем набегавшие на глаза слезы да скорбно поглядывал на подшучивавших над ним баб.

Бабы в любой момент могли переменить разговор, подступиться к кому-нибудь другому или на Витьку его повернуть. Все могли сделать веселые поутру бабы, и, чтобы не попасть им на язык, Витька к трактору направился.

У машины его стоял Саша Рыжий. Сиял он, ухоженный и прибранный: значит, прощен был до следующей провинности и снова восстановлен дома во всех хозяйских и мужских правах.

— Порядок? — спросил он бодро.

— Вроде бы. — Витька на ходу тиснул руку Саши Рыжего и полез под трактор: есть, знал, изъян в картерной прокладке, и проверить ее следовало самому и обязательно.

Сквозь рваную на небе завесу облаков неуверенно проглядывало багровое к вечеру солнце, и от деревьев на обочине, от высоких местами кустов волчьей ягоды лежали на дороге прозрачные, как кружево, тени. По узорчатым этим кружевам шагал Витька, как по диковинной дорожке, и, когда выходил на просторную лесную луговину, впереди колыхалась тоже неотчетливая тень его, и сам он в эти минуты был, казалось, невесомым.

Длинный еще в августе день прошел для Витьки одним часом и без особых примет. Остались в памяти от него лишь все еще мельтешившая перед глазами солома, негнетущая усталость в руках, да ясная, точно въяве, картина, как с криками и бранью разбегались от трактора всполошенные бабы.

Из-под копны вспугнул их Витька, когда подхватил ее стогометателем. Бежали бабы сломя голову и забыли впопыхах под копной брошенные, куда пришлось, грабли.

Слышал Витька, как хрустнул чей-то непрочный этот покосный инструмент под колесами трактора, и невнятные потом бабьи крики.

Неладно пошутил Витька с бабами. Мог и покалечить кого. Бабы грозились пожаловаться бригадиру и, видно, были в большом гневе: проезжая иногда мимо потревоженной у копны компании, Витька ловил на себе их укоряющие взгляды, но, оттого что сидел он опять за рулем трактора и жизнь его повернула на привычную стезю, не придал происшествию сколько-нибудь серьезного значения и подумал сейчас об этом тоже как о досадной мелочи.

С удовольствием вспоминал Витька весь этот короткий для него день с знойной духотой его, гулом трактора и сверкавшей кое-где на стерне паутиной. В работе прошел он, в обед в шутливой перебранке с девчонками да в постоянных с самого утра думах об Ольге.

Встречу, назначенную Ольгой, представлял Витька то так, то эдак, прикидывал, как скажет ей те знакомые, но совершенно иного теперь смысла слова признания, и чем ближе была Степановка, тем все больше убыстрял он шаг.

Волновался Витька, но уже не дивился этому и чувствовал, как все в душе переплавляется в знобкую радость, в которой было нетерпение, сладкая тоска была и еще много чего другого, чему не находил он названия, и что нет, казалось, никакой возможности высказать бедной на такой случай человеческой речью.

К дому Ненилы Корнеевны Витька прошел огородом и, перешагивая сразу через две ступеньки, взлетел на шаткое крылечко, но в избу через сени проследовал степенно, поздоровался сдержанно.

— Здравствуй, мил человек. — От стола в переднем углу горницы шатнулась к нему хозяйка, маленькая, согбенная от времени старушка. — Что-то не признаю я, кто ты?

— Я нездешний, — смиряя волнение, сказал Витька. — Мне бы Ольгу увидеть надо.

— Нету ее. Уехала моя касатушка, — опечалилась Ненила Корнеевна, обмахнула передником и подвинула к уставленному шаньгами столу табуретку. — Проходи, гостем будешь.

— Как уехала? — опешил Витька.

— Вчера еще укатила, — неохотно отозвалась Ненила Корнеевна.

— Куда?

— Экий ты настырный какой! — удивилась Ненила Корнеевна, и хоть не хотела она растравлять себя неприятными воспоминаниями, но, должно быть, одиноко было ей в пустой избе, и, радуясь, что есть с кем перемолвиться словом, потащила Витьку к столу. — Садись, — сказала, подала ему табуретку, а сама притулилась на лавку, на миг задумалась. — Совсем не знаю, парень, чего такое с девкой содеялось. Как подумаю, ум за разум заходит. Подбила это она вчера соседских ребятишек по грибы сходить. Знамо дело — несуразное затеяла. Каки грибы в таку-то сушь, да все, гляди-ко, не в избе томиться. Недолго ей попусту-то походилось. Прибежала в недолгом времени обратно. В ведерке-то у ей, глянула, ни грибочка, а сама веселая. «Заводи, — говорит, — Ненила Корнеевна, тесто, шаньги будем стряпать, гости к нам завтра нагрянут». Помогать мне Ольга-то стала, песню про кольцо, у которого нет, значит, никакого конца, наговаривает негромко. Ровно шалая она сделалась. На лицо-то у ей то туманец, гляжу, набежит, то опять же радость на ем обозначится. Все бы и ладно — у каждой девки радость в свой час бывает, — да вдруг закручинилась она, а потом, глядь, чемодан стала собирать. Чего это, говорю, ты, девка, удумала, бог с тобой? А она в слезы. Только и добилась у ей словечушко-друго. «Не любит он меня, — сказала. — Ему бы, — сказала, — только руки распускать да байки рассказывать». А како не любит-то? Он ведь в ей души не чаял. И смиренный опять же был. Отродясь худого про него не слышала.

— Кто это?

— Да Митяй. Кому еще быть-то? — удивилась Ненила Корнеевна. — Он туто-ка только не ночевал, а так каждый вечер в доме у меня толокся. Прошлой весной, помню, то подснежников Ольге принесет, то книжку. Он и отвез ее на станцию. Когда в кабину-то садился, на лице ни кровинки, да и она бледнехонька… Обратно-то, сказывают, совсем не в себе вернулся. — Ненила Корнеевна смолкла, но скоро повела дальше: — С практики-то она тоже неладно уехала. Оговорил тогда кто-то девку, а нынче-то чего всполошилась — ума не приложу, — потерянно сказала Ненила Корнеевна. — Ой да, видать, чё-то не так поняла я, старая. Не о Митяе, видно, у ей сердечушко-то болело, и не о нем она речь вела… Ты-то, парень, кто Ольге будешь?

— Знакомый.

— Ольга компанейская была. Знакомых-то у ей и правда много было. Все вроде хорошо у ей получалось: что тебе с народом поговорить, что по дому управиться, а вот не задалось житье тут, — вздохнула Ненила Корнеевна и качнула головой в сторону стола. — Подвигайся-ко, парень, повыше, пробуй праздничные постряпушки, а там, глядишь, кто-нибудь из Ольгиных гостей прибежит.

— Спасибо. Мне идти надо.

Витька встал.

— А то посидел бы, — засуетилась Ненила Корнеевна, кинулась к шкафу у заборки и загремела в небогато уставленном нутре его бутылочного стекла зелеными стопками. — У меня и вино припасено, и своедельщина кой-какая есть.

— Идти мне надо, — повторил Витька и, чтобы не разглядела эта доброй души старушка его удрученного состояния и не приступила, чего доброго, с расспросами, пошел из избы скорым шагом.

Ненила Корнеевна увязалась провожать его. Семеня за ним, она торопливо рассказывала, что была у нее надежда на старости лет прилепиться к Ольге, но не судьба, видно, вздохнула, осталась у огородной калитки и смотрела, знал Витька, из-под руки, как незряче тычется он то в одну, то в другую сторону на узенькой, в один след, тропке между кустами картошки. Он точно и вправду ослеп и оглох: не слышал, как хрустела под ногами у него картофельная ботва, и не заметил, как без умысла тяжело шагнул к изгороди через огуречную грядку.

Давила сердце ему тягучая печаль, и только одну эту печаль чувствовал он сейчас.

Прямушка на агаповских угодьях повела Витьку в гору с невысоким на ней березняком. С маковки ее тропка потекла в лог, в котором уже скопились вечерние сумерки, а от негромкого тут ручейка тянуло холодом.

Незнобкий этот холод взбодрил Витьку, но уже ничто, казалось, не избавит его от печали, которая незаметно когда отстоялась в щемящую боль. Бередила она сердце, и чувствовал Витька, как что-то сдвигается и отмякает в душе у него. Готовый понять все земные печали, подмечал он на пути своем то высоченный некогда и разворошенный теперь в приземистую кучку муравейник, то улавливал крик птицы, и в крике ее ему тоже чудилась тоска, как затосковали, казалось, от ожидания недалеких теперь заморозков уже помеченные кое-где желтым кусты волчьей ягоды, багровые понизу осины и вся недалеко видимая тут глазу отродившаяся земля.

Тихо было на ней и над ней было тихо. В небе на полуденной стороне его клубились тучи и сплошной завесой наплывали на чистую половину, на которой держались кое-где розовые от закатного солнца облака. Без грома и без слепящих сполохов молний пеленали тучи загустевшую к вечеру синь неба, но несли, чувствовалось, в утробе своей нудный, как поздней осенью, обложной дождь.

Еще ничто в лесу не указывало на его приближение: с чуть внятным шорохом и писком отходило ко сну мелкое зверье, умащивались в кустах на ночлег птицы, и только ненастойчивый пока ветер едва слышно шелестел в вершинах деревьев. Но уже тревожным был шум, и под этот, как благовест печальный, шелест Витька поднялся на Лысую гриву, откуда видно было всегда три крайних дома Агаповки да темные, куда хватал глаз, леса на горбатых увалах.

Из деревни доносились отзвуки спешной вечером домашней работы. Еще шумно там было от горланивших к дождю петухов, и еще не угомонилась в загонах искусанная гнусом скотина. Глухой звон полных молока подойников перемежался с бряканьем у колодцев пустых ведер, и иногда давал знать о себе солидным стуком топора не наколовший загодя дрова мужик. Все в деревне было так, как и должно быть в эту пору, но точно с какой-то другой горы смотрел на нее Витька сейчас: вместе с тремя всегда видными из-за леса домами были теперь как на ладони старая изба кузнеца и открытый всем ветрам конный двор.

Лес отступил.

Изводили его тут на дрова, рубили выборочно на ремонт подопревших с фундамента построек. На делянках громоздился вершинник, валялись брошенные за ненадобностью кривые комли, и от захламленных этих мест и покалеченных попутно деревьев веяло запустением. Уже и на горах был лес не прежней дремучести, деревья там стояли реденько, а кое-где появились плешины сплошных вырубок. К полям подступали они, и одна такая, но не в пример другим широкая, лесосека обнажила Афонину елань. Пахал там Витька не однажды и помнил, что стояли вокруг поля высоченные сосны. Теперь на месте их пни торчали с насоренной около свежей щепой да лежали негрудно рыжие сучья. Глядя на порубочный хлам, на открытое северным ветрам поле, Витька увидел вдруг расхлестнувший его надвое вилюжистый овраг.

Помнил он, что не было никакого оврага и даже малой борозды на этом поле. Впадинки на нем встречались, где застаивалась снеговица, но овраг теперь въяве был, и, воскрешая в нестойкой сейчас памяти, как сеял он не раз на Афониной елани, как не раз поднимал зябь, Витька представил наконец пасмурный в прошлом году день, когда пахал тут и клял неподатливую после клевера землю.

Длинный летний день проканителился Витька на Афониной елани. Допахивал поле в сумерках и, торопясь закончить работу, видно, хватил землю плугом кое-где по второму разу и проложил глубокую борозду. Снеговица текла по ней весной, и скатились воды древоломной в начале лета грозы.

Вдоль оврага стояла уже недоступная комбайнам неубранная рожь, на пологих пока стенках его кудрявилась зелень цепких вьюнков, и еще что-то, тоже зеленое, прижималось на глинистых осыпях. Но недолог, знал Витька, век облюбовавшей овраг дурнины. Вешние воды выкорчуют их нестойкие корни, обрушат и унесут вместе с землей сгнившую на корню рожь и из года в год станут подмывать стенки оврага, углублять его станут, пока не будет им вольного хода и не обнажится на дне широкого к той поре лога плитняк либо галечник. Уже ничто не могло остановить эту дуроломную работу, и от вида начатого опустошения, от воображаемого пока, но обязательного теперь запустения паханной веками Афониной елани, в груди у Витьки со свежей силой ворохнулась устоявшаяся боль.

Агаповка затихала.

Лес затих. Все вокруг затихло. И в тишине этой слышал Витька только шаги свои да первые капли жданного все лето, но запоздавшего обложного дождя.