26 февраля 1925 года. Раннее утро. Голливуд.

Над Лос-Анджелесом поднималось утреннее солнце. «Кадиллак» рассекал глубокие лужи, оставляя после себя мокрые следы на асфальте. Я расположился вместе с Ростовцевым на заднем сидении. Впереди рядом с моим водителем сидел Волошин.

— То есть, вы по-прежнему не знаете — кто может желать вам зла? — пытливо глядел на меня Ростовцев.

— Нет, Сергей Владимирович, даже не припомню, кому я мог так насолить… — покачал я головой.

Ночью глава русского офицерского клуба просил меня тщательно подумать — кто мог сжечь павильон. У него не было и мысли, что пожар начался случайно. Признаться, чем дольше я думал об этом, тем больше верил в его правоту.

Томас Эдисон? Как-то не верилось. Слишком уж быстро всё произошло. Из того, что я знал, «кинобандит» прибегал к таким методам в самых крайних случаях. Поначалу он постарался бы меня задавить исками, спорами и юристами.

Что могло быть ещё? Кто-то прознал про сто двадцать тысяч долларов после ограбления банка? Тогда зачем сжигать павильон? Не проще ли прийти ко мне, приставить ствол к виску и потребовать деньги? А если я их потратил? Зачем разрушать то, с помощью чего я мог заработать и всё вернуть? Опять не сходится.

Сергей Владимирович всё размышлял:

— Два опытных специалиста, прошедших войну, не смогли выбраться из двухэтажного здания… И один из них найден сидящим на стуле. Михаил Александрович, — обратился офицер к Волошину, — Что думаете?

— Что их застали врасплох. Очень не хочется в это верить, но всё указывает на это, — буркнул владелец охранного агентства.

А Ростовцев снова повернулся ко мне. Его проницательные глаза так и сверлили меня:

— Думайте, Иван Алексеевич, думайте…

— Может, это нападение не на меня?

— А на кого? На наших людей? Они здесь только год. И мы стараемся помогать и следить за своими. Не слышал, чтобы у Николая с Владимиром были какие-то проблемы с кем-то. Я не верю, что это всё просто совпадение.

Я нахмурился.

— Господин Бережной, а что вы можете рассказать о братьях Уорнерах? — вдруг спросил Волошин, — Один из их строящихся павильонов тоже пострадал. Да и тот, в котором снимали вы — тоже принадлежит их компании.

— Пока не знаю, — покачал я головой — После пожара я успел перекинуться с ними только парой слов…

Я задумался. В голову пришёл тот вечер, когда состоялась премьера ролика, посвящённого программе мэра Крайера. Когда я говорил с Гарри Чендлером — к Джеку Уорнеру подходили люди, похожие на гангстеров. А реакция Гарри на них и те слова, что он тогда мне сказал — подтверждает это.

Как там? «Не связывайтесь с людьми, подобными этим…» Вроде так меня напутствовал медиамагнат. Но пока что я решил оставить эти размышления при себе. До тех пор, пока не увижу тела убитых и не услышу результатов экспертизы…

8:20. Киностудия «Будущее», Голливуд.

Фёдор остановил машину у телефонной будки. Я попросил соединить с квартирой моей секретарши Нади, которая была одновременно и бухгалтером. Её сонный голос ответил почти сразу:

— Алло…

— Надя, это Бережной. Слушай внимательно. Через час на киностудии должны быть все. Всё без исключения. Операторы, осветители, звукоинженеры «Витафона», монтажёры, сценаристы. Кто не придёт — уволен. Поняла?

— Но, мистер Бережной, вы же дали всем выходной…

— ЧЕРЕЗ ЧАС! — рявкнул я в трубку, уже не сдерживаясь. Потом взял себя в руки, — Надя. Звони всем. Это очень срочно.

— Мы собираемся на студии Уорнеров или на своей? — сонно спросила девушка.

Я скрипнул зубами и коротко бросил в трубку, прежде чем повесить её:

— На своей…

Месяц работы вылетел коту под хвост. За одну ночь исчезли в огне пожара все три рекламных ролика с синхронным звуком: для «Колы», «Калифорнийской нефти» и «Вестерн Юнион». То, что я снимал месяц, теперь нужно было заново подготовить за полторы недели.

Все оригиналы плёнок и мастер-диски со звуком сгорели. Вместе с ними сгорел и один комплект «Витафона».

Осталась лишь отчаянная необходимость снять всё заново. Ведь я уже взял аванс, а контракт был с теми людьми, которых просто так не пошлёшь в дальние дали.

В назначенное время вся моя команда собралась в мини-павильоне в мастерской «Будущее». Народ подтягивался — кто в рабочей одежде, кто прямо из дома, двое, кто жили рядом, даже в смятой пижаме под пальто. Лица были испуганные и усталые. Вчера я дал выходной всем после долгой и изнурительной работы. А теперь был вынужден снова собрать всех людей.

Судя по перешёптываниям, они уже успели узнать про пожар. Некоторые говорили и про сгоревших. Надя плакала. Кажется, кто-то из погибших охранников, вроде Владимир, симпатизировал ей и даже подбивал клинья.

Я встал перед всеми, опершись о стол, заваленный бумагами.

— Через два часа я поеду в морг, — начал я без предисловий, и гул стих мгновенно, — Николай и Владимир погибли в пожаре, который был сегодня ночью на студии Уорнеров. Павильон, где мы снимали — полностью сгорел.

В комнате повисла гробовая тишина. Все молчали. На меня смотрело сразу несколько десятков глаз.

— Все наши материалы сгорели тоже. Все три ролика. И плёнки, и диски.

По рядам прошёл тяжкий вздох, смешанный со стоном. Месяц каторжной работы. Дни съёмок, синхронизации звука и картинки, бесконечные дубли, пробные записи. Всё впустую.

— Крайний срок, поставленный «Лос-Анджелес Таймс» — через полторы недели. Я буду просить отсрочку, но не факт, что нам пойдут навстречу. Если мы не сдадим работу, контракт будет расторгнут.

Кто-то неуверенно спросил:

— То есть «Будущее» обанкротится?

При этом вопросе у монтажёра Лео опустились плечи, звукоинженер «Витафона», мистер Коллинз, снял очки и устало протёр глаза, Пьер что-то забормотал. Мелентьев закинул руки за голову и уставился в потолок. На нём не было лица.

— Нет, — твёрдо сказал я, — У нас есть целых десять дней. Мы уже один раз делали эту работу. Мы знаем все слабые места. Мы знаем, где ошиблись, где потратили лишнее время. Теперь у нас нет времени на ошибки!

— Мы будем всё снимать ещё раз? — ахнул Грегг Толанд, — За десять дней? Это вместе с монтажом?

— Вместе с монтажом, — спокойно кивнул я.

— Это невозможно! — воскликнул Лео.

— То же самое половина из вас думала, когда мы снимали ролик с Ирен Рич для мэра, но у нас всё получилось! — оборвал его я, — Я в нас верю.

— Как мы будем это делать? — раздался голос Антона Мелентьева.

Я подошёл к большой грифельной доске, которую мы использовали для раскадровок. Взял мел.

— Вот что мы делаем. Во-первых, мы постараемся снова разделить работу. У нас было два «Витафона» в работе и один — на запчасти. Значит, нужно собрать его. И быть максимально осторожными, чтобы не потерять и его. В противном случае у нас нечем будет всё это чинить, пока не придут новые запчасти из Нью-Йорка. Надя!

— Да, мистер Бережной!

— Свяжись с «Вестерн Электрик», с Натаном Левисоном. Нам нужен ещё один комплект «Витафона».

— Хорошо…

— И обзвони все банки, библиотеки и хранилища. Всё, где есть подземные или изолированные помещения. Они должны быть сухими, в них должна быть изоляция. Делай что хочешь, но найди мне такое место!

— Мы будем делать себе второй «павильон»? — изумлённо произнёс Толанд. Он догадался первым — что я задумал.

— Да, — кивнул я, — Надя, позвони в «Джэй Пи Морган». Попроси их дать нам хранилище. В их банковских отделениях, я слышал, прекрасная изоляция. Пообещай, что мы снимем для них рекламу. А они заплатят только за расходники… Если начнут ломить цену — в топку их! Обзванивай все места, которые только возможно. Нам нужно помещение с хорошей изоляцией. Не меньше этого павильона, где мы сейчас сидим…

— Хорошо, я всё сделаю… — шмыгнула носом заплаканная секретарша.

Ничего, это хорошо, что она сейчас будет занята делом. Вроде у них с Владимиром ничего серьёзного не началось. Нужно отвлечь девушку.

— Остальные — тащите любые матрасы, войлок, старые кипы газет. Всё сюда. Я раздобуду машину. Попрошу грузовик у Левина. Он соберёт всё это. Для звукоизоляции. Будем быстро делать её из подручных средств. У нас нет времени ждать, пока рабочие все сделают профессионально.

Я начал рисовать на доске схему, раздавая указания, которые обдумал за утро:

— Далее. Сценаристы. У вас есть время до шести вечера. Вы не пишете новые тексты. Вы поднимаете и режете ВСЕ предыдущие варианты сценариев для этих трёх роликов. Внимание! Мы не ищем визуальный идеал. Ваша задача — дать с операторами новые идеи — в каких декорациях мы сможем всё снять быстрее. Поработайте с текстом, чтобы он был более мелодичен и без больших «волн». Чтобы актёрам было легче его произносить.

— Понятно…

— Я не слышу!

— Понятно, а что по оплате, мистер Бережной? — спросил один из скрипт-мастеров, который временно перешёл ко мне от Уорнеров.

Скрипт-мастер, как помощник с доработкой сценария, пригодился мне, когда я мотался между съёмками и нужно было оставить кого-то со взглядом со стороны в моё отсутствие.

— Тройная ставка у всех, — коротко произнёс я, — Плюс внеурочные.

Это полностью высушивало мой бюджет и даже вгоняло в долги. Причём в ощутимые. Но выбора у меня не было.

Среди людей раздался одобрительный гул. Зал и раньше то не высказывал недовольства, но теперь стал ещё живее. А я сделал себе «зарубку» о скрипт-мастере. Как только закончим — погоню вон с пляжа.

— Второе. Художники и декораторы. Вы идёте на склад «Уорнер Бразерс». Я позвоню им и договорюсь с ними. У Уорнеров должно быть много декораций на любой вкус. Если не найдёте то, что устроит — строите из фанеры за сегодняшнюю ночь. В двадцать ноль-ноль созваниваетесь со мной и сценаристами — корректируем локации. Осветители, вы с ним. Придумываете, как осветить всё это в три раза быстрее. Без изысков. Кстати, художники, не жалейте краски. Свет будет однообразнее и беднее. Так что убьёт часть оттенков. Поэтому делайте всё ярче и контрастнее. Краска сейчас дешевле времени…

Пьер и Барни энергично закивали. Я даже удивился — обычно они были самыми главными скептиками, а тут не проронили ни слова против.

— Третье. Кастинг. У нас нет времени искать актёров. Мы зовём тех же, кто снимался в первый раз. Они уже знают тексты, они уже работали с «Витафоном». Я постараюсь организовать это через Гарри Чендлера. Но на всякий случай — готовьтесь искать замену. Дафни, подумай, кто может быть вместо Клары Боу, Фэрбенкс и Ричарда?

— Боже мой, да кто может заменить Фэрбенкса? — всплеснул руками режиссёр.

— Дафни! — сверкнул я глазами, — Кто может заменить? В данной ситуации — кто угодно, кто будет хорошо смотреться в кадре и выдаст нужный материал с пятого дубля, не ломая нам лампы плохим тембром…

— С пятого? — ахнул Толанд.

— Я погорячился. Старайтесь быстрее. Грегг, ты сегодня до восемнадцати работаешь с Мелентьевым. Сначала — звуки фонов, потом — параллельное включение. Будем делать так, как Антон снимал рекламу для «Вестерн Электрик». С «Нефтью» мы долго возились, потому что пошли другим путём — теперь такого не будет.

— Хорошо…

— Четвёртое и главное. Звук. Мистер Коллинз.

Пожилой инженер, работавший с «Витафоном», вздрогнул и выпрямился. А я продолжал:

— Ваша задача — настроить всё для скоростной работы. Мы не можем тратить по три часа на запись одного дубля, как было. Нужна методика. Быстрая, грязная, но работающая. Просите кого угодно в помощники. Если хотите себе кого-то конкретного, кто у нас не работает — называйте, давайте телефоны — будем нанимать!

Коллинз, человек педантичный и медлительный, побледнел. Но в его глазах мелькнул вызов. Он молча кивнул.

А я гнал дальше:

— Пятое. Съёмки. Мы меняем порядок. Свет полностью не разбираем, стараемся подогнать всё под одну тональность. «Колу» и «Вестерн» снимаем в одном свете. Рекламу «Нефти» придётся настраивать… Если Калифорнийская ассоциация нефтяников не пойдёт нам навстречу и не даст отсрочку, то выезда для съёмок на натуре в этот раз не будет. Основная проблема — именно в этом ролике. На всякий случай закладываем максимум один выезд. Один день! Всё понятно?

— Да, босс!

— Шестое. Монтаж и озвучка. Самое главное внимание — на звук. Аппаратуру для съёмок не разбираем. Лучше переснять кадры. Пусть будет два-три диска с озвучанием. Пусть их переставят в кинотеатрах, но это сэкономит нам время. Лео!

Монтажёр даже вскочил с места, когда я его назвал.

— Есть знакомые, кто работает по записи на граммофонные пластинки?

— Да.

— Нужны хорошие специалисты. Обещайте им хорошие деньги. Возьмите себе в помощники. Подумайте, может лучше обратиться в монтажные мастерские, которые работают на заказ. Если так быстрее, то поедете к ним и будете работать там с их специалистами.

Я отложил мел. Руки были белы от него. Павильон замер. План был безумным. Он нарушал все нормы, все представления о нормальном кинопроизводстве. Это был не творческий процесс, это была поточная скоростная сборка на коленке.

— Вопросы? — спросил я.

Первым нарушил тишину Барни:

— Качество, мистер Бережной. Оно будет… дерьмовым. Простите за выражение.

— Качество будет достаточным, — жёстко ответил я, — Достаточным для рекламы. Зритель не увидит разницы в тенях или в склейке, если услышит чёткий, синхронный звук. Вот на что мы ставим в первую очередь. Все силы — на безупречность звука. Картинка может быть послабее.

— Десять дней, мистер Бережной, — сказал Мелентьев, — Это даже на «конвейер» мало.

— Значит, будем работать ночью, — сказал я, — Я тоже буду здесь. Еда, кофе, сигареты — всё за счёт компании. Повторюсь, я плачу за всё втройне. Но у меня будет жёсткое условие. Тот, кто сойдёт с дистанции — работать в Голливуде со звуком больше не будет. Тот, кто продержится — получит не только деньги, но и известность в наших кругах. Вы и сами понимаете: если сделаем это, значит, сделаем невозможное!

Я обвёл всех глазами. Уставшие, бледные, сонные, хмурые и задумчивые.

— Я верю, что у нас получится, — уже гораздо спокойнее произнёс я, — Вы уже один раз показали: на что способны. Сделаем это ещё раз.

Я не был уверен, что этот призыв подействует. Но я увидел, как у Барни загорелись глаза. Как Мелентьев выпрямил спину. Как мистер Коллинз что-то быстро начал чертить в блокноте.

— Все по местам! — хлопнул я в ладоши, — Начинаем сейчас же. Сценаристы, за мной в кабинет!

Через два часа.

Сергей Владимирович смотрел в окно на проносящиеся мимо улицы Лос-Анджелеса.

— Иван Алексеевич, вы сейчас в интересном положении. Полиция будет поначалу считать, что это несчастный случай. Или, в крайнем случае, неудачный поджог с целью добиться страховки. У вас, кстати, есть страховка на все?

— На оборудование да, — глухо ответил я, — Но она не покроет главного — потерянного времени. «Лос-Анджелес Таймс» ждёт от меня рекламные фильмы через полторы недели.

— Видите? — Ростовцев развёл руками, — Значит, вам невыгодно жечь свою монтажную. Поэтому в глазах закона вы будете чисты. Потаскают на допросы и отпустят. Вопрос в другом: кому нужно, чтобы вы не выпустили фильм, или студия сгорела? И что эти люди могут предпринять завтра…

Я стиснул зубы. Перспективы вырисовывались совсем не радужные…

— Что вы предлагаете? — спросил я, и мой голос прозвучал устало.

— Я не предлагаю, Иван Алексеевич. Я настаиваю, — поправил меня Ростовцев, — Моих людей убили на вашем объекте. Ваше дело пострадало. У нас теперь общая беда. Поэтому, похоже, мы теперь в одной лодке. Я хочу узнать — кто это всё сделал. И настаиваю на том, чтобы мы поработали вместе…

— И что вы сделаете потом? Когда найдёте убийц?

— А это уже не ваше дело, — усмехнулся Ростовцев.

Машина остановилась у неприметного длинного одноэтажного здания. Мы вышли из авто и вскоре оказались внутри морга.

Холод исходил от кафельных стен, от столов, от самого воздуха, пахнущего формалином, хлоркой и чем-то сладковато-приторным. Я шёл по узкому коридору за Сергеем.

Его пустили сюда как официального душеприказчика и представителя общества, к которому принадлежали погибшие. Меня же он провёл с собой, нахмурив брови и тихо сказав дежурному полицейскому что-то вроде: «Это работодатель. Ему тоже нужно проститься».

Коп, молодой парень с нездоровым цветом лица, получил в руку несколько баксов и лишь пожал плечами: делайте что хотите, лишь бы не мешали. М-да, порядки здесь простые…

Коронера мы ждали недолго. Ростовцев настаивал на личной беседе с ним до формального осмотра тел родственниками. И что самое главное — уже был знаком с «криминалистом».

Дверь в конце коридора открылась. К нам вышел мужчина лет пятидесяти в белом, чуть запачканном халате. Очки в тонкой металлической оправе, усталое, умное лицо.

— Мистер Ростовцев? Не могу сказать, что рад видеть — сами понимаете, это будет странно звучать в этих стенах. Вы просили встречи?

— Да, доктор. Благодарю, что нашли время. Это мой знакомый, мистер Иван Бережной. Он… наниматель моих «коллег».

Коронер кивнул мне и протянул руку:

— Доктор Элвин Кернер.

— Иван Бережной…

Кернер оценивающе смерил меня взглядом, а затем жестом пригласил нас следовать за собой. Мы вошли в небольшой, ярко освещённый кабинет, заваленный бумагами и медицинскими журналами. Элвин предложил сесть.

Сергей Владимирович начал без предисловий:

— Мы здесь потому, что хотели бы услышать ваше личное мнение о случившемся. Как специалиста.

Кернер снял очки и начал протирать их краем халата.

— Мистер Ростовцев, официальное заключение будет готово через два дня. Там масса формальностей… Не скрою, есть и… нюансы. Но начальник полиции сказал мне не афишировать результаты раньше времени.

— Доктор, — мягко прервал его Сергей Владимирович, — У меня погибли два товарища. Бывшие военные. Я хочу знать, что с ними произошло. Не для газет и не для суда. Для себя. Вы понимаете? Мы же с вами не первый день знакомы!

В тишине кабинета фраза «для себя» прозвучала угрожающе. Кернер посмотрел на офицера, потом на меня, вздохнул. Он, видимо, знал, с кем имеет дело. А вот я, признаться, пока с удивлением наблюдал за действиями Ростовцева. Хотя уже начал понимать, что офицер не просто глава клуба ветеранов…

— Хорошо. Но это строго между нами. Пойдёмте.

Мы прошли через коридор в патологоанатомический зал. Под простынями на двух каталках угадывались очертания тел. Кернер подошёл к первому, жестом указав нам оставаться на расстоянии.

— Вскрытие уже проведено. Оба тела сильно обгорели. Это затрудняет работу, но не делает её невозможной…

Он откинул простыню. Вид был ужасен. Но я заставил себя смотреть. И не такое видел в «прошлой жизни».

— Вот этот, — Элвин указал на тело слева, более массивное, — Его нашли у выхода. Признаков активного вдыхания дыма и пламени нет…

Доктор взял со столика длинный металлический пинцет и аккуратно указал на область шеи. Даже сквозь слой сажи и обугленной кожи была видна странная, неестественная вмятина, тёмная полоса.

— Видите эту деформацию, джентльмены? И более тёмный оттенок тканей под ней? Это не от огня. Пламя оставляет иные следы, оно обугливает равномерно или там, где тоньше одежда. Здесь мы видим чёткую линейную травму. А здесь видите — шов, сделанный мной. Когда я делал разрез, то обнаружил сильную механическую деформацию тканей…

Ростовцев, не моргнув глазом, спросил:

— Струна?

Кернер покосился на него, но ответил:

— Похоже на то. Удушение струной выглядит похоже. Деформация присутствует в виде подкожных гематом и повреждений хрящей гортани. Так что… Сначала он был задушен, а только потом уже горел.

— Пожарные сказали, что он полз к двери, — вклинился я в разговор.

— Это вряд ли, — горько усмехнулся доктор, — С таким не ползают. Скорее всего, его задушили и отпустили. А он уже упал рядом с дверью.

— А второй? — тихо спросил я, и голос мой стал хриплым.

Кернер перешёл ко второму телу:

— А этого нашли сидящим. Это совпадает с локализацией ожогов — больше пострадали низ живота и ноги, видимо, огонь подбирался снизу. Но причина смерти, опять же, не в пожаре, — коронер пинцетом указал на область груди, где среди обгорелых тканей проглядывали несколько небольших, почти аккуратных тёмных отверстий, — Я освободил его от «нагара». Обратите внимание. Три колотых раны. Между рёбер. Очень точных. Орудие — узкое лезвие, скорее всего, длинный стилет или штык-нож. Удар в сердце и лёгкие. Он умер почти мгновенно. И уже потом его усадили на стул. Вот тут не берусь сказать — зачем?

— Либо его застали врасплох… — задумчиво протянул я.

— Либо так… — согласился Кернер.

— Что довольно сложно, учитывая их опыт и подготовку, — вздохнул я, — Чудеса. Убийцы должны были быть настоящими профи.

Ростовцев молчал, его лицо было каменным. Только небольшая пульсация на скуле выдавала напряжение.

— И вы укажите всё это в отчёте? — спросил он наконец.

— Разумеется, я подал предварительное заключение наверх, — ответил Элвин, снова накрывая тела простынями. Но…

— Но? — подхватил офицер.

— Но для официального заключения нужно указать причину. И если мы укажем «насильственную смерть от колотых ран и асфиксии с последующим поджогом», это запустит большое расследование. А шеф полиции Ли Хит, насколько я знаю, с ночи пребывает в бешенстве из-за всего этого… Убийство и поджог. Полиция… — доктор снова вздохнул, — У полиции сейчас много дел. Гангстерские разборки, бутлегеры. Им не нужна лишняя головная боль. Могут надавить, чтобы списать всё на «несчастный случай во время пожара, причину установить не представляется возможным». Бюрократия, мистер Ростовцев. И чья-то… возможная незаинтересованность. Я говорю это только вам. И только потому, что вы уже меня дважды выручили…

Тут я всё понял. Кернер был честным профессионалом. Но не хотел лезть в бочку против слова начальства. Интересно, а что за общие дела связывали его с главой офицерского клуба?

— А кто-то уже проявлял «заинтересованность» в этом деле? — спросил Ростовцев.

— Пока нет, — покачал головой Кернер.

— Чем убили второго охранника? — поинтересовался офицер.

Кернер задумался.

— Того, что нашли на стуле? Узким, гранёным лезвием. Причём достаточно длинным. Не кухонный нож. Скорее, оружие, военное или сделанное по его образцу. Штык, или охотничий стилет. У того, кто наносил удары, была твёрдая рука и знание анатомии. Попасть так между рёбер… это уметь надо!

Ростовцев кивнул:

— Я тоже подумал на штык, когда вы описывали рану. Интересно…

Его лицо оставалось непроницаемым, но я увидел, как в глазах офицера мелькнула какая-то догадка.

— Доктор Кернер, — произнёс он наконец, — Я благодарю вас за помощь. Пожалуй, нам пора. Волошин заедет к вам на днях. Завезёт нашу… благодарность.

Кернер медленно кивнул. Он всё понял.

Уже на улице офицер закурил и обратился ко мне, выдыхая дым в холодный воздух:

— Доктор Кернер — хороший специалист. Даже, можно сказать, редкий. Нам повезло.

— Вы давно знакомы? — спросил я.

— Скажем так, нам приходится с ним периодически видеться… — усмехнулся Ростовцев.

Я промолчал, не влезая в ту тему, что меня не касалась. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Теперь мы точно знаем, что имеем дело с убийцами, — добавил офицер, снова выпуская струйку дыма, — И полиция нам в этом не помощница.

— Мне показалось, что у вас есть догадка, когда доктор сказал про штык.

— Скорее, есть мысли — как выйти на убийц. Но об этом позже. Я думаю, что за этим поджогом последует какое-то предложение. Или угроза. Волошин найдёт для вас замену Николаю и Владимиру. А я выделю вам ещё двоих людей. Судя по всему — кто-то хотел «послать знак» или вам, или Уорнерами. Поговорите с ними. И будьте начеку…

27 февраля 1925 года. Лос-Анджелес.

Автомобиль плавно остановился у входа в офис «Уорнер Бразерс». Из машины, не спеша, вышли Семён Краснов и Лев Степанов — мои новые охранники. Ещё двое сейчас были на моей «родной» киностудии «Будущее».

Телохранители осмотрелись и дали знак, что можно покидать машину. Я вылез следом, поправляя пальто, что помялось за долгий день. Ростовцев, глава офицерского клуба, остался в «Кадиллаке». Он чуть приоткрыл дверь:

— Я буду ждать здесь, — сказал он, — Моё появление сейчас может быть излишним. Подождём, посмотрим: чем закончатся ваши переговоры.

Я внутренне согласился с ним. Чувствую, что беседа будет непростой.

Краснов и Степанов были разными. Краснов — высокий, сухой бывший корнет, даже на здание офиса смотрел оценивающе, будто собирался не на деловую встречу, а на разведку. Молчаливый и угрюмый. Степанов, приземистый и широкий старший урядник, напротив, был жизнерадостен и даже болтлив. Как эти двое уживались друг с другом — я не понимал, но оба, похоже, знали друг друга очень давно.

Они пошли вперёд, осматривая улицу и подъезды соседних домов. Их обоих по просьбе Ростовцева рекомендовал Волошин. Оба не задавали лишних вопросов, только уточнили при знакомстве, кто был на посту в ночь пожара, и кивнули, услышав фамилии. С убитыми они были знакомы.

Мы вошли. Фойе было неброским, в сдержанных тонах, но только на первый взгляд — мраморный пол, тёмное дерево, плакаты с грядущими премьерами на стенах. Дорого и со вкусом. Секретарша за столиком, приметив меня, тут же улыбнулась, но, заметив двух моих спутников, заволновалась. Она знала меня в лицо, но визит был без предупреждения.

— Мистер Бережной! Какая… неожиданность. У вас назначена встреча?

— Нет, — ответил я и не останавливаясь направился к знакомой дубовой двери в глубине зала, — Но она сейчас состоится.

— Мистер Бережной, пожалуйста, подождите! — Она вскочила, попытавшись преградить мне путь к двери, — Мистер Уорнер просил пока никого не пускать без предварительной договорённости! Он с братьями на очень важном совещании!

Я уже протянул руку к ручке двери. Секретарша сделала шаг вперёд, но тут Степанов плавно встал между ней и мной. Не дотрагиваясь до девушки, он просто занял собой всё пространство.

— Прекрасная мисс! — сказал он любезным, низким голосом, улыбаясь на все тридцать два, — Дело не терпит отлагательств.

— Подождите здесь, — сказал я своим людям и поправил галстук.

Краснов с ничего не выражающим взглядом сухо кивнул. Истинная мумия, а не человек…

Я толкнул дверь и вошёл, плотно прикрыв её за собой.

В кабинете были все четверо: Гарри, Альберт, Сэм и Джек. Они сидели вокруг большого стола, заваленного чертежами, сметами и образцами отделочных материалов для новой студии. В пепельнице дымилась сигара. На столе стоял поднос с остывшим кофе.

Гарри что-то горячо объяснял. Вид у него был взъерошенный и даже злой. Странно, старший Уорнер всегда являлся образцом сдержанности. Сэм, ссутулившись, пил из чашки. От его кипучей энергии не осталось и следа. Казалось, что этот идеалист заболел. Джек что-то сердито бормотал, глядя в бумаги.

При моём появлении все разговоры смолкли.

Альберт, сидевший ближе всех к двери, резко поднял голову. Его брови поползли вверх:

— Иван? Какими судьбами?

Гарри замолк. Они с Джеком молча поздоровались со мной кивками.

— По делу, — сказал я, подходя к столу. Я не стал садиться в предложенное Альбертом кресло. Остановился так, чтобы видеть всех, — Срочному. По поводу пожара на студии…

Гарри откинулся в кресле и снял очки. Он потёр переносицу:

— Ужасное происшествие, Иван. Ещё раз приношу наши соболезнования. Я уже говорил с нашими людьми по страхованию, они…

— Никакие страховки не покроют убийство, — ледяным тоном перебил я, перейдя на русский.

В комнате наступила тишина. Сэм медленно поставил чашку на блюдце. Рука его затряслась, и посуда несколько раз звякнула. Альберт перестал перебирать бумаги. Джек встал, упираясь руками в стол:

— Что за вздор? Полиция говорила о несчастном случае!

— Полиция говорит то, что ей удобно говорить. Иначе репортёры начнут смаковать все в самых жутких подробностях. А у нас тут мэр, насколько вы помните, джентльмены, объявил недавно «войну бандитизму», — ответил я, не отводя взгляда от Джека, — Но я был в морге. Двух моих охранников убили. Прежде чем поджечь павильон. Одного задушили. Другого закололи. И сделали это люди, которым такое явно не впервой…

Джек хотел что-то высказать, но Гарри жестом остановил его:

— Это меняет дело. Признаться, мы думали, что ты пришёл говорить о сгоревших плёнках…

— К этому вопросу мы ещё вернёмся… — многообещающе протянул я.

— Так о чём ты хотел узнать? — произнёс Джек.

Сэм по-прежнему молчал и был мрачен. А я обвёл взглядом всех четверых:

— Я не могу представить, чтобы я лично кому-то настолько перешёл дорогу, чтобы из-за меня убили двух человек и полностью спалили павильон. Поэтому задам прямой вопрос… Кто ваши недоброжелатели?

Братья переглянулись. Альберт откинулся в кресле, затянулся сигарой, выпустил дым, глядя на меня:

— Ты не единственный, у кого сгорел павильон, Иван, — сказал он, — У нас соседний цех тоже подпалили.

— Что в нём было? — быстро спросил я.

— Старые декорации. От фильмов трёхлетней давности. Картон и фанера, поэтому цех сразу вспыхнул как спичка, — ответил Альберт, пожимая плечами.

— То есть, — сказал я, делая паузу после каждого слова, — Сгорел старый хлам. А у меня — отснятый материал для контракта, который пробил Гарри Чендлер. Друг мэра, что выделил вам землю в том числе и под «звук»… Так что это напрямую касается и меня.

Джек обошёл стол и встал ко мне вплотную. Он был ниже, но пытался напирать:

— Иван, остынь. Мы партнёры. Мы должны доверять друг другу, а не бросаться обвинениями. Может, это твои личные враги? Кто-то, кому не нравится твой успех? Или… — он развёл руками, — Может, Эдисон? Старик всё ещё считает, что все кино в Америке должно платить ему дань. Может, он мстит тебе? Это же логично!

Я посмотрел на Джека, потом перевёл взгляд на Сэма. Тот изучал пепел на кончике сигары, избегая моего взгляда. Его палец нервно постукивал по столу.

— Да вы никак решили из меня дурака сделать? — процедил я, — Хотите сказать, что Томас Эдисон организует убийство и поджог на другом конце страны? Нет, Джек! Для подобного масштаба ещё рано. Эдисон всегда сначала воюет адвокатами и патентами. И вы это знаете не хуже меня.

Я замолчал. Слышно было, как за окном гудит трамвай.

— Вы что-то скрываете, — сказал я уже тише, — И это видно. Особенно по тебе, Сэм.

Сэм вздрогнул и, наконец, поднял на меня глаза. В них читались усталость и досада.

Гарри поднял руку, как бы призывая к порядку.

— Иван, мы понимаем твоё состояние, но…

— Моё состояние, — перебил я его, — сейчас меня волнует меньше всего. За дверью в фойе стоят двое. Внизу их… начальство. Сгорели их товарищи. Они не понимают в голливудских тонкостях и интригах. И, признаться, им на это плевать. Но они сейчас очень недовольны. И пока мы с ними не начали собственное «расследование», лучше вам всё рассказать. Потому что, если я выйду на вас в процессе… Будет поздно договариваться. Даю слово.

Я видел, как они напряглись. Джек отступил на шаг назад. Гарри потянулся к пачке сигарет.

— Раз уж зашла речь о доверии между партнёрами, — продолжил я, положив ладони на стол и наклонившись вперёд, — То я хочу знать всю правду. С кем из криминала вам уже приходилось сталкиваться? Потому что моих охранников убили профессионалы, а не шпана с улицы. Кто приходил к вам с «предложениями», от которых не отказываются? И не забывайте: ваша новая студия получила землю только после моего поручительства перед мэром Крайером. Я принёс вам его доверие. А что вы принесли мне?

Гарри нахмурился:

— Без наших павильонов тебе не реализовать свою задумку по полнометражному кино, Иван.

— Я найду других партнёров.

— Мы всё равно не отдадим уже эту землю.

— Мэр будет недоволен, — отрезал я.

— В том числе и на тебя… — грубо проговорил Альберт.

Я горько усмехнулся:

— Интересный ход, Аарон, — назвал я его настоящим именем, — Хочешь сыграть на своей же дурной славе? Через себя и меня потянуть вниз?

— А что нам остаётся? — он прямо встретил мой взгляд и добавил, — Ты привёл нас к мэру. Если наше дело развалится, то ты тоже будешь отвечать перед Крайером и Чендлером. А они могут сделать так, что студии будут очень неохотно работать с тобой…

Тут он был прав. Даже «Метро-Голдвин-Майер» в лице Луиса пока что хотело увидеть лишь ПРОБНЫЕ картины-мюзиклы. Всё это надо как-то продвигать дальше. С сопротивлением администрации города и прессы это будет очень сложно.

С утра я уже говорил по телефону с Гарри Чендлером, и он очень волновался о судьбе сгоревших плёнок. Медиамагнат уже как-то пронюхал про то, что при пожаре всё погибло. Пришлось заверять его, что я всё сниму в срок. Единственная реклама, по которой удалось добиться отсрочки в три дня — был ролик для «Калифорнийской нефти».

Молчание затянулось. Джек закусил губу, глядя в окно. Альберт взял его сигареты, руки у него слегка дрожали. Сэм раздавил свой окурок в пепельнице с таким усилием, будто хотел продырявить стол. Наконец, заговорил Гарри. Его лицо выглядело усталым и постаревшим.

— Ардиццоне, — сказал он тихо, но чётко, — Джозеф «Железный человек» Ардиццоне.

— Кто это? — смутно начал припоминать я какие-то обрывки информации.

— «Король» этого города. У него самая большая банда. Он многое держит в своих руках. Мало кому доверяет, и его все боятся. Джо не терпит отказов…

— Что он хотел?

Гарри помедлил, собираясь с мыслями. А Джек хрипло выдохнул:

— Всё! Он сказал, что земля, которую дал нам мэр, находится в зоне его «интересов».

Я сузил глаза:

— А не его ли парни подходили к тебе на премьере ролика?

— Его, — потупился Джек, с него слетела вся спесь.

— Понятно… — протянул я.

Гарри Чендлер как в воду глядел тогда, когда обратил внимание на тех двоих гангстеров. Нельзя иметь дела с такими людьми. Теперь понятно, почему Сэм вёл себя так в последнее время. Он всё знал, хотел сказать, но не мог.

— И что было дальше? — спросил я, глядя на Гарри.

— Мы отказались, — сказал Гарри, — И предложили единовременный платёж. Немалый для нас. Почти всё, что осталось после кредитов по стройке. Он отказался. Сказал, что, во-первых, это несерьёзные деньги, а во-вторых, это вопрос уважения и его договорённостей с другими людьми. Тогда мы наняли ещё охранников. Надеялись, что этого хватит.

— И потому поджигатели пришли в «мой» павильон… Там было всего два человека. А работники уже ушли… — задумался я.

— Да, в наших павильонах внутри ещё шли ночные работы. Несколько людей видели, как от новой студии быстро уезжала какая-то машина.

— Почему вы не сказали мне сразу про Ардиццоне, как только его люди пришли с требованиями?

Джек горько усмехнулся.

— Сказать тебе? Мы побоялись. Ты мог отказаться от контракта, испугаться, уйти. Мы вложили в новую студию практически всё, Иван. Всё до последнего цента. Если этот проект рухнет, нас отсюда вынесут вперёд ногами. Буквально. Мы надеялись, что это просто попытка вымогательства, что он, в конце концов, удовлетворится деньгами. И что не рискнёт нападать вот так.

Я медленно кивнул, наконец опускаясь в свободное кресло. Теперь всё встало на свои места. Моя маленькая компания оказалась тем самым слабым звеном, через которое Ардиццоне решил продемонстрировать Уорнерам серьёзность своих намерений. Не тронув их напрямую, он уничтожил то, что было для них важно, но казалось менее защищённым. Сделал недвусмысленное предупреждение.

— И что вы планируете теперь делать? — сказал я, глядя на братьев.

— Бороться! — злобно буркнул Джек, — Наймём ещё людей. Найдём союзников.

— А сколько мафиози под рукой у Ардиццоне? — спросил я.

Джек отвернулся и промолчал. Никто не ответил. Всё было и так понятно.

Я откинулся в кресле:

— Ясно… Людей у него много. И вы тоже не сможете безвылазно сидеть на этой студии. Он просто пощёлкает вас в городе одного за другим.

— Что ты предлагаешь? — спросил наконец-то Сэм.

Он перестал стучать пальцем и смотрел на меня с какой-то обречённостью. А я задумался. Прошло с полминуты, и я наконец-то заговорил, понизив голос:

— Я так понимаю, что от студии вы уже не откажетесь…

— У нас нет вариантов. Тогда мы влезем в такие долги, с которыми не расплатимся до конца жизни…

— Ага, ещё и внуки будут рассчитываться, — хмыкнул Альберт.

— Значит, надо что-то решать с Ардиццоне. Договариваться или сделать так, что ему будет совсем не до этой земли.

— Ему, поверь, напомнят, — нахмурился Гарри.

— Кто?

— Кое-что мы выяснили, — объяснил старший из братьев, — Эта земля должна была уйти одному мутному бизнесмену — Лео Штраусу. И он должен был построить здесь отель и казино. Отель даже не самое главное.

— Казино… — догадался я.

— Да, это очень денежный бизнес.

— Да уж понимаю, — невесело усмехнулся я, — И Штраус точно проест плешь Ардиццоне по поводу этого.

— Да, а у Джо найдутся те, кому он поручит разобраться со всем этим. Я же говорил — людей у него много.

— Но он держит всё в своих руках? — переспросил я.

— Да, говорят, что у него даже приближённых как таковых нет. Даже советников.

— Не очень умно… И странно, — удивился я, памятуя о том, что обычно у серьёзных мафиози есть капо и консильери.

— Ну как посмотреть, — пожал плечами Гарри, — Джо силён, знает город как свои пять пальцев. Не зря же вышел с низов. Его неслучайно называют «Железным человеком». Он уверен в себе и очень эгоистичен. Про его выходки даже легенды ходят.

— И все в городе это знают?

— И он всякое про многих знает. Имеет большие связи. Прошлый шеф полиции вообще оказался «его человеком»… Думаю, многие захотели бы, чтобы Джо исчез из города, но у всех кишка тонка справиться с ним. А сажать такого… Если он заговорит, то полетят головы. Тем более что он плевал на любые мафиозные законы… как их… — Гарри сморщился и защёлкал пальцами.

— Омерта? — усмехнулся я.

— Именно! Вот! Он не из этой среды, всего добился сам. Так что если захочет — спокойно выложит на суде такое, что многим не понравится.

Я задумался. Какой-то дьявол во плоти получается этот Джозеф Ардиццоне. И судя по тому, как уверенно о нём говорит старший Уорнер, то это факты, которые не подлежат сомнению. Теперь нужно было понять, как повернуть всё это дело в мою сторону.

То, что «Железный человек» в курсе того, что я поручитель на землю для студии — было для меня очевидным. Значит, если Уорнеры заупрямятся, то он возьмётся и за меня. Ждать динамитной шашки в окно своего дома я не хочу. Я, вообще-то, к своей новой холостяцкой берлоге уже привык и второй раз помирать раньше времени без боя не собирался.

А ещё рядом как нельзя кстати появился Ростовцев. Таких людей я видал «в прошлой жизни». Плевали они на уровень сложности задачи, когда дело доходило до вопросов чести, достоинства или боевого братства.

— Значит, тяните время… — заключил я.

— Что? — возмутился Джек.

— Погоди! — прервал его Гарри и обратился уже ко мне, — Зачем, Иван?

— Во-первых, вы в любом случае кроме усиления охраны ничего не планируете предпринимать. И поиска союзников, которые вряд ли захотят связываться с Ардиццоне. Во-вторых, нужно время, чтобы найти его слабые стороны. И я хочу посмотреть — что он будет делать дальше. Есть у меня ощущение, что он попытается связаться и со мной, если вы затянете процесс «переезда».

— А дальше? Что ты будешь делать? — пытливо посмотрел на меня Сэм.

— А это уже не ваше дело. Но я не собираюсь терять контракты с Чендлером и возможность продвигаться в этом городе. И не хочу, чтобы люди думали, что с моими сотрудниками и студией можно делать всё, что им захочется…

— Но это не бесплатно? — тут же смекнул Альберт.

— Конечно. Я решаю проблему с Ардиццоне, и дальше мы работаем вместе по-прежнему. Но с одним условием.

— Каким же? Мы готовы помочь со съёмками твоих рекламных роликов! Любые ресурсы, — заверил меня Альберт.

Хитрец. Для Уорнеров, даже при условии больших затрат на стройку — мои бюджеты на рекламу весьма скромны. И с ней я справлюсь без них. Чем дальше я буду в ближайшее время в глазах общественности и соглядатаев Ардиццоне от Уорнеров и их новой студии — тем лучше.

— Оставьте это всё себе. С роликами я справлюсь сам.

— Но как? — удивлённо вклинился в разговор Сэм.

— Мои люди умеют работать в экстренной ситуации. Мы справимся с заказами. Но сейчас не про это, — отрезал я, — Я хочу другого. Вы строите пять павильонов. Шестой был временный, тот, что сгорел. На его месте вы планировали возвести со временем павильон побольше, насколько я помню?

— Да, всё так… — подтвердил Гарри.

— Значит, если я включаюсь в вопрос с Ардиццоне, то на двух павильонах я стою в доле… — закончил я.

Повисла гробовая тишина.

Джек подал голос:

— Ты с ума сошёл?

Я молчал.

— Иван, это невозможно. Мы вложились в эти павильоны, — округлил на меня глаза Сэм.

Я не выдал и слова.

— Ты смеёшься? Это нечестная сделка! — потерял всё-таки контроль Альберт.

Признаться, я удивился. Ожидал, что нервы от такого предложения сдадут у Джека. И решил больше не мучить братьев.

— Нечестно — это не ставить партнёра в известность, что студии, на которой он работает — угрожает опасность. Нечестно — продолжать играть в молчанку, когда у партнёра погибли два сотрудника. Скажу так: единственная причина, по которой я предлагаю помощь, это моё желание продолжать съёмки. И не тратить время снова на установление нужных связей, если мэр и Чендлер отвернутся от меня.

— Мы не можем отдать два павильона, у нас уже расписаны съёмки на будущий год, — растерянно протянул Сэм.

— Это грабёж! — возмущался Альберт.

— Это «честная сделка», Альберт! — возразил я, — На первом же звуковом полнометражном фильме мы заработаем столько, что хватит построить ещё три-четыре таких павильона. По последнему слову техники.

Братья недоверчиво уставились на меня.

— Ты уверен? — спросил Сэм.

— На все сто! Вы же видели успех всего лишь одного рекламного ролика.

Гарри обвёл взглядом братьев:

— Нам нужно посоветоваться.

— Нет у вас этого времени. Или я выхожу отсюда с решением, или иду искать новых партнёров. С землёй я более не буду поручителем. А про «Витафон» «Уорнер Бразерс» может тогда забыть. Если, конечно, вашей компанией будет кому управлять после встречи с парнями Ардиццоне…

Они смотрели на меня сейчас уже не так дружелюбно, как раньше. Да что там. Джек с Альбертом и вовсе испепеляли меня взглядами.

— Вы ничего не теряете, джентльмены. Вы сами столько наговорили про «Железного человека», что у нас только два выхода. Бороться или сдаваться. Сдаваться и терять студию вы не хотите. Значит, выбора нет.

— Хорошо, — принял решение Гарри.

— Гарри! — вскочил Джек.

— Хватит! — неожиданно жёстко прервал его Сэм, — Если бы мы все рассказали сразу, сейчас этот разговор шёл бы совсем по-другому.

— Бережной в своём праве… — неожиданно согласился Альберт, и в его голосе почувствовалась усталость.

— Какие наши дальнейшие действия? Кроме того, что тянуть с «переездом»? — спросил Гарри.

— Я дам знать. Для начала я должен посоветоваться с кое-какими людьми. А пока что готовьте контракт на два павильона. Я жду ваших юристов завтра к двенадцати на своей студии, — встал я, давая понять, что разговор окончен, — И ещё. Никто не должен знать обо всём, что сейчас обсуждалось.

Сказал я это скорее для острастки. Ибо заинтересованных в подобном в этом кабинете не было. Допустим, у меня появился бы шанс устранить Ардиццоне. Уорнеры пойдут в суд? Что они будут говорить? У нас здесь завёлся гангстер от кино, злой русский Бережной? Нам кажется, это он пристрелил «Железного Джо»! А какие доказательства, спросят у них. И что же ответят наши уважаемые братья? Да, в общем-то, ничего, если не давать им совать нос в мои дела. Какой у мистера Бережного мотив? Отомстить за нанятых охранников? За сгоревшую студию? Гражданский пошёл и обнулил главного мафиози Лос-Анджелеса… Хотел бы я посмотреть на того детектива или судью, который это будет слушать.

Я вышел из кабинета. Краснов и Степанов стояли на своих местах, как две статуи. Секретарша, увидев меня, с облегчением вздохнула. Я кивнул своим людям, и они, не задавая вопросов, развернулись и пошли к выходу со мной.

На улице уже постепенно темнело. Ростовцев всё также сидел в машине. Он опустил стекло и курил. Вот же… в моём «Кадиллаке»! Он что, светить лицо своё не хочет под окнами офиса «Уорнеров» и вылезать из машины? Ох уж эти нравы двадцатых. Тут и в ресторанах за столиками смолят как паровозы, если курительной комнаты нет.

— Оставьте нас ненадолго, — бросил я охранникам.

Они разошлись в стороны, взяв под визуальный контроль обе стороны улицы.

Я сел в авто.

— Как всё прошло? — спросил Сергей Владимирович.

Я задумчиво проводил глазами девицу, которая придерживала шляпку. Ветер с океана рвал её пальто и шарф, развевающийся будто флаг.

— Это был Ардиццоне.

— Вот как… — хмыкнул Ростовцев.

— Вы знаете о нём?

— К сожалению, достаточно много.

Я внимательно посмотрел на него. То, что этот человек имеет огромное влияние на таких, как владелец охранного агентства Волошин — а тот явно не был простым рядовым мигрантом — уже само по себе говорило о многом.

— Как Уорнеры связаны с Ардиццоне? — задал вопрос глава офицерского клуба.

— Он хочет забрать землю, на которой они разбили новую студию. Это место уже было намечено Джо для строительства казино и отеля. Но мэр отдал его Уорнерам под моё поручительство. Там будут площадки для звукового кино…

— И вы теперь тоже привязаны к этому месту?

— Отчасти. Отказаться от этого — значит поставить под удар всё, чего я уже добился, и начать заново уже в совсем невыгодных условиях…

— Что вы сказали братьям?

— Что они должны тянуть время, пока я не разрешу проблему с Джо.

Ростовцев пристально посмотрел на меня:

— И как же вы намерены это сделать, Иван Алексеевич?

Я криво усмехнулся:

— Об этом мне ещё предстоит подумать. А что с убийцами? Вы говорили в морге, что постараетесь разузнать — кто всё это сделал?

— Теперь, когда стало ясно, что заказчик поджога — Ардиццоне, думаю, я выйду на этих людей быстрее. Но справиться с ними будет не так-то легко.

— Профессионалы?

— Уверен в этом. Во-первых, мои сослуживцы, что погибли — действительно опытные люди. И так просто не дали бы себя перебить. Во-вторых, почерк. Шпана или середнячок — убили бы ножом или, что более вероятно, предпочли бы стрелять. А тут — заколоть подготовленного бойца штыком… Это редкость, господин Бережной. Это редкость… Только в пантомимах в кино герои убивают тремя пулями шесть человек.

Я кивнул, вспоминая немые комедийные вестерны, на которые сейчас намекал Ростовцев. А он продолжал:

— А что думали делать сами Уорнеры, когда отказывали Ардиццоне?

— Усилить охрану, и, похоже, искать союзников.

Мой собеседник лишь покачал головой:

— Чтобы эффективно решить проблему, господин Бережной, нужно подняться на уровень выше. На том уровне, на котором возникла проблема — она решается неэффективно.

— Намекаете на то, что бороться с Ардиццоне с помощью связей — бессмысленно? — нахмурился я.

— Не намекаю, а говорю прямо. Чтобы выйти победителем — надо делать то, на что никто не может решиться…

2 марта 1925 года, 15:40. Киностудия «Будущее», Лос-Анджелес.

Шестой день после пожара. Шестой день аврала. Родной павильон казался одной большой духовкой — насколько внутри было жарко. Но здесь ещё было «ничего». Надя договорилась с отделением «Джэй Пи Морган» и одну из съёмочных площадок сделали прямо посреди пустующего хранилища банка, в котором уже проводили отделочные работы. Нам дали два дня на съёмки в обмен на то, что мы после сделаем рекламу и банку. И закипела работа.

Десять молчаливых, крепких ребят, которых я попросил у Александра Левина и его строительной фирмы вместе с моими монтажёрами обили стены всем, что нашли: старыми коврами со склада Левина ещё с прошлого его бизнеса, тюками с ватой, мешками из-под опилок. Пол засыпали песком, чтобы глушить шаги. Хранилище превратилось в странную, перевитую проводами душную пещеру, пахнущую деревом, пылью и потом. Вот там было действительно пекло. Именно там снималась одна из реклам под руководством Антона Мелентьева.

Кстати, с Левиным я проговорил ещё пару вопросов, касающихся моих новых знакомств. И результат меня удивил. Да, Иван Бережной до того, как я попал в его тело, судя по всему, очень мало контактировал с соотечественниками в городе, всё время пропадая на ферме, и всех тонкостей знать не мог… С другой стороны, вряд ли бы он вращался в тех кругах, где сейчас нахожусь я или Левин. И с Ростовцевым вряд ли бы познакомился вообще…

А на родной студии царил «организованный хаос». С одного конца павильона, под холодным светом прожекторов стояла новая декорация, которую мы отгрохали за ночь из фанеры и покрасили под городскую натуру.

Здесь сейчас готовили все для ролика «Колы». Со звуком были проблемы — голос на проверке звучал глухо, будто из бочки. Коллинз, инженер от «Витафона», в поте лица возился с микрофонами, перенастраивая их и ругаясь шёпотом. Я отошёл оттуда, чтобы не мешать маэстро творить. За пару месяцев в моей студии Коллинз, будучи по большей части не киношником, а инженером, нахватался у моих подчинённых и профессиональных словечек, и даже стал вести себя немного по-другому. Но трудился на совесть.

В центре павильона кипела другая работа. Шла установка ещё одной части декорации. Френк Дафни, мой режиссёр, в расстёгнутой жилетке и с закатанными рукавами, руководил двумя плотниками.

— Выше! Левое крыло должно быть выше, я же сказал! — кричал он, размахивая раскадровками, — Это же фонтан с колой, чёрт возьми, а не лужа!

Плотники, не обращая внимания на его крик, методично сколачивали из досок и фанеры что-то, отдалённо напоминающее ротонду. Это была совершенно новая декорация и именно в ней мы запланировали спрятать патефон, на котором будет тихо играть музыка.

Предстояло ещё настроить её так, чтобы композиция была слышна, но не заглушала голос Клары Боу. От части первоначальной рекламы мы отказались, но зато взамен согласовали музыкальное сопровождение и теперь не нужно было никаких сложных сменных декораций.

Город, фонтан, музыка. Когда мы это утвердили, я обрадовался как ребёнок. Экономия времени выходила знатная. Тем более это был небольшой «пробник» по музыке перед мюзиклом. А в самой рекламе весь фокус был на звуке — звонкое шипение при открытии, глотки, восторженные возгласы, музыкальное сопровождение. Картинка была вторична.

Я подошёл к Дафни, попутно дав знак осветителю, чтобы тот подвинул софит.

— Френк, сколько ещё?

— Час, босс. Может, полтора. Актёр второго плана уже здесь, его гримируют.

Я кивнул, глядя, как художник набрасывает на фанеру краску, имитирующую мрамор. Работали быстро, грязно, но на плёнке, под бледно-белым «сжирающим» светом, этого будет не видно.

— А с Бартельмессом что? — спросил я тише.

Ричард Бартельмесс на которого мы повторно рассчитывали для ролика «Вестерн Юнион», вчера прислал вежливый отказ. Его расписание лопалось по швам. Он снимался в трёх фильмах одновременно.

— Нашли замену, — мрачно сказал Дафни, не отрывая глаз от декораций, — Молодого. Джек Лорд. Считайте, что он пока никто. Сейчас он уже в банке с Антоном. Думаю, они приступили к съёмке. Лицо в кадре держать умеет, говорит чётко. Смазлив и мужественен одновременно. На то и расчёт…

— Чего? — удивился я, — Это как так? И смазлив и…

— Ну молод и глазки такие… — Френк зачем-то взял себя за уголки век и потянул их, — На мокром месте… вы на ферме были где-нибудь в Монтане или Юте? Телят видели? Примерно такие же ласковые глаза. А вот нос, подбородок, всё прямо как надо. Короче, женский пол будет в восторге. Мужчины всё равно пойдут с ними в кино. Их потащат дамочки…

— А ты откуда знаешь, какие телята в Монтане? — ухмыльнулся я.

— Так я сам на такой ферме вырос, — коротко бросил Дафни и снова заорал, — Вы что, с ума сошли, куда вы это тянете⁈

От этой вести легче не стало. Джек Лорд… имя ничего не говорило. Но выбирать не приходилось. Пока что была одна неожиданно хорошая новость. Дуглас Фэрбенкс, которого мы уже снимали для нефтяников месяц назад, позвонил сам. И в трубке я услышал короткое: «Слышал о ваших проблемах. Если нужен повтор — я в деле».

То ли Гарри Чендлер его надоумил, то ли скептик проникся магией звука. Я решил не спрашивать до тех пор, пока не закончим работу. Тогда уже можно будет помучить расспросами и актёра и медиамагната.

Дуглас за два часа отыграл свой небольшой номер и укатил на следующую съёмку. Профессионал. Его запись и диск «Витафона» уже были в монтажной. Это была единственная плёнка, которую уже «работали».

Я направился к своему импровизированному столу — это был простой деревянный ящик, накрытый листом фанеры, заваленный бумагами, счетами и пустыми кружками из-под кофе. Нужно было проверить график монтажа. У нас оставалось четыре с половиной дня до сдачи всего материала Чендлеру. Голова гудела от недосыпа и постоянного гула генераторов, питавших наши здоровенные «юпитеры».

В этот момент дверь в зал приоткрылась, пропустив Краснова. Он быстро подошёл ко мне и шепнул:

— К вам посетители. Утверждают, что вы обещали показать им студию и сами съёмки.

— Чего? — удивился я, — Какие к чёрту посетители?

— Мэгги О’Шей и Фред Биглоу.

Я даже зубами скрипнул. Несносная воровка ещё на вечеринке Хёрста обещала мне позвонить. А по итогу заявилась без предупреждения. Нет, она точно испытывает моё терпение. Но держать гостей и, особенно, незнакомого мне Фреда на пороге — было некрасиво. Тем более, мало ли кем он являлся в этом городе…

— Зови, — коротко бросил я, — И пусть Степанов будет здесь при них.

— Будет сделано.

Ну их к лешему! Я сейчас никому не доверяю, кроме, разве что, Левина. Ростовцев — сложный человек. Хотя и говорит со мной, вроде бы прямо.

В зал вошла пара. Я увидал Фреда Биглоу. Сегодня он был в сером костюме в клетку, хорошо подогнанном по фигуре. В зубах дымила сигара. А рядом с ним была девушка, от присутствия которой внутри всё сжалось в холодный, тугой узел.

Придушить бы…

Ангельское лицо. Лёгкая походка, непослушные кудри. И всё это та, что чуть не угробила меня в поезде неподалёку от Сан-Франциско.

Она была в лёгком весеннем пальто. Медовые глаза красотки с живым любопытством осматривали моё безумное царство. На её лице была лишь лёгкая, почти игривая улыбка.

Биглоу, заметив меня, помахал рукой.

— Мистер Бережной! Разрешите вторгнуться в святая святых!

Я встал и пошёл к ним навстречу, заставляя себя улыбаться.

— Мистер Биглоу!

— Я решил остаться в городе ещё на пару дней, Мэгги уговорила нанести вам визит, — сказал он, крепко пожимая мою руку.

А Мэгги тут же включилась в нашу беседу:

— Вы уж простите, Иван, что мы так нежданно. Просто ехали мимо, и я вспомнила про ваше приглашение!

Ещё бы приглашение… На вечеринке она буквально подстроила всё, чтобы прийти сюда. Играется, стерва!

— Дорогой, здесь очень жарко! — она скинула своё пальто прямо в руки Фреда, показав безупречные плечи, — Мистер Бережной, мы просто не могли не посмотреть, как рождается чудо! Кино со звуком!

— Очень приятно, что вы проявляете такой интерес к тому, чем я занимаюсь, — пробормотал я, — Но чуда, боюсь, вы не увидите, — добавил я, жестом приглашая их пройти дальше от двери, где кипела работа, — Скорее вы увидите каторжный труд. И на съёмке нужна абсолютная тишина. Поэтому я могу вам всё рассказать, пока не началась запись.

Девушка притягивала взгляды. Её рассматривали все. Мужчины — с восхищением, женщины — с завистью.

Мы отошли к моему «кабинету». Биглоу с интересом наблюдал, как плотники приколачивают последние доски декорации фонтана. Мэгги же смотрела прямо на съёмочную площадку, где замер в патетической позе Барни и раз за разом повторял реплику в микрофон, помогая настраивать уровень.

— И как это работает? — спросила Мэгги, не отрывая глаз, — Звук сразу попадает на плёнку?

— Нет, — ответил я, мой голос прозвучал сухо, по-деловому, но отступать было некуда, — Звук записывается отдельно, на диск, аппаратом «Витафон». Сам аппарат вон, над головой. Он очень чувствительный. Любой резкий звук и вон те лампы могут лопнуть. Приходится долго их менять. Видите того человека у стены с наушниками? Он следит за уровнем. Камера и звукозаписывающий аппарат запускаются синхронно. Потом при монтаже, мы будем совмещать изображение и дорожку с диска.

— И если актёр ошибётся? — спросила она, повернув ко мне голову.

— Тогда всё начинается сначала. И актёр, и оператор, и звукоинженер. Дубль за дублем. Поэтому тишина.

Аферистка кивнула, словно ученица, усвоившая урок, и снова уставилась на площадку. Биглоу тем временем достал новую сигару, огляделся в поисках пепельницы и, не найдя, сунул её обратно в карман.

— Жарко у вас тут, — заметил он, — И народу много. После пожара быстро оправились, я смотрю.

Я нахмурился. Неужто так быстро слухи разбегаются по городу. О том, что пожар случился на студии Уорнеров — знал весь город, что следил за новостями. Но вот о том, что конкретно моя компания «Будущее» снимает в одном из павильонов — в газетах не писали. И пока что информации о том — что и как сгорело — не появлялось. Похоже, Фред не так то прост, как кажется. И знает в городе довольно много.

— Пришлось, — коротко сказал я, — Контракты ждать не будут.

В этот момент к нам, с лицом, выражавшим полное отчаяние, подошёл Френк Дафни. Он вытер лоб платком и даже не обратил внимания на гостей.

— Мистер Бережной, проблема. Большая!

— Ну что ещё? — спросил я, чувствуя, как начинаю закипать.

А Фред вежливо произнёс:

— Не будем вам мешать…

Он с О’Шей отошёл, а я повернулся к режиссёру и прошипел:

— Что такое?

— Клара Боу. Её агент только что позвонил. Она срочно уехала в Нью-Йорк. Какой-то дорогой контракт. Даже два. Бродвейский театр и журналы… Так что её не будет…

Я даже на секунду закрыл глаза. Клара Боу должна была сегодня в этом павильоне произнести всего несколько строчек для рекламы «Колы». Несколько строчек! Но её лицо, её имя, её голос — это была половина успеха ролика. Без неё — просто картинка с неизвестной актрисой.

— Найди кого-нибудь! Срочно. Любую. Которая сможет быстро выучить текст, отчитать его за час и не побоится микрофона.

— Кого, мистер Бережной? — Дафни развёл руками, — Все приличные девушки с опытом либо на других съёмках, либо стоят как паровоз. А те, что готовы сразу — они мычать будут, а не говорить. А звук… — Он безнадёжно махнул рукой в сторону Коллинза, — Нужен чистый голос и отменная внешность. Хотя бы благодаря этому можем выпутаться…

Я стоял и соображал, перебирая и отбрасывая имена. Времени не было. Сейчас четыре часа. Съёмки нужно начать в течение часа, чтобы к вечеру материал уже пошёл в монтаж. Два часа на поиски, это если вообще найдём человека. Потом проба, грим…

В этот момент с другой стороны павильона послышалось пение. Тихий, чистый, поставленный женский голос. Какая-то знакомая песня. Голос лился легко, без напряжения, заполняя шумное пространство павильона, не заглушая его, а словно обнимая.

Дафни обернулся, нахмурился, потом его лицо прояснилось:

— Господи, кто это поёт? Что за ангел?

А вот я знал — кто. В отличие от режиссёра, который поначалу даже не взглянул в запаре на гостей.

Мэгги, отойдя от нас, стояла у осветительных приборов напротив старой декорации с окном и, делала вид, будто глядела куда-то «на улицу» и пела. Рядом стоял Пьер, Барни и команда осветителей. Фред Биглоу слегка улыбался, слушая свою пассию.

Девушка закончила, повела плечами и звонко рассмеялась:

— Вот так бы я сделала в том фильме, если бы в нём был звук!

— Браво! Превосходно! — загомонили зрители и захлопали.

Дафни, забыв на секунду о катастрофе с Кларой Боу, подлетел к аферистке.

— Простите, мисс, — сказал Френк, складывая руки на груди, — Это вы?

Мэгги обернулась, словно только сейчас заметив нас. На её щеках появился лёгкий румянец, но в глазах не было смущения:

— В смысле «я»? Простите, я, наверное, помешала…

— Нет-нет-нет! Что вы! — уже вертелся вокруг неё режиссёр, — Превосходный голос!

— Благодарю… — кокетливо улыбнулась девица.

— Да вы… у вас голос просто… — сказал Дафни, и в его голосе прозвучал неподдельный восторг, — … ангельский! Вы где-то учились?

Мэгги продолжала улыбаться, скромно опустив глаза:

— С детства. В Филадельфии. Мой учитель говорил, что у меня могла бы быть карьера певицы, если бы… — девушка сделала лёгкий, ничего не значащий жест, — В общем, жизнь распорядилась иначе.

А я хмурился. И как её с сестрой-то занесло на кривую дорожку тогда? Но не признать талант я тоже не мог. Эта воровка и аферистка действительно обладала прекрасным голосом. Чёткая дикция, приятнейший тембр. И видно, что ей нравится внимание. И кокетство её напускное. Нет у неё страха перед вниманием публики.

Когда на заре Голливуда в массовку отбирали людей «на глаз» из толпы страждущих перед решёткой ограды студии — такие красотки быстро шли по головам. Примеров успешного трамплина: «из золушки в кинопринцессу», было на самом деле не так уж много, но везение всегда имело место на Голливудских холмах.

Вот и сейчас Дафни обернулся ко мне с мольбой в глазах:

— Это то, что нужно. Такая фактура! Да в неё влюбятся все, кто её увидит на экране! Мистер Бережной!

Я молчал. Руки в карманах вспотели. Я бросил взгляд на Мэгги. Она пристально смотрела на меня. Мне показалось, что в её глазах не было сейчас никакого вызова или дерзости.

— Мистер Бережной! — режиссёр умоляюще сцепил пальцы рук и потряс руками, — Четыре дня! Четыре! До сдачи материала. А ещё монтаж. Мы должны закончить сегодня. Иначе не успеть!

Она подставила меня. Отдала тем двум ублюдкам в тамбуре поезда. И они могли зарезать меня.

— Мистер Бережной!

Я оглядел присутствующих. На моих людях лица не было. Мешки под глазами, усталые, мучащиеся в этой жаре, измождённые.

— Мы сможем приступить уже через сорок минут, только дайте разрешение! — канючил Дафни.

Контракт, который надо сдать вовремя. Я даже ухмыльнулся. Голливуд во всей его красе… Мэгги знает мою тайну, и сейчас она здесь. Господи, похоже, снимать фильмы здесь, в Голливуде — как будто самому жить в этих фильмах… И мне позарез нужна замена Кларе Боу.

— Мисс О’Шей, — сказал я, и мой голос прозвучал даже резче, чем я хотел, — У нас чрезвычайная ситуация. Нам нужна актриса, чтобы произнести короткий текст перед камерой. Сейчас. Вы готовы попробовать?

Она широко раскрыла глаза и теперь, похоже, и правда была поражена:

— Я? Но я же не актриса, мистер Бережной! Я просто… пою иногда.

— Говорить перед микрофоном проще, чем петь, — начал уверять её Дафни, уже увлечённый идеей, — Текст простой. Всего несколько фраз. Мы вас поставим, подскажем.

— Ну… — аферистка перевела взгляд с режиссёра на меня, и в её глазах мелькнула та самая хитрая искорка, которую я помнил.

Играла она или действительно колебалась? И не сыграла ли всё это от начала до конца?

— Если я могу помочь… Я попробую…

Фред Биглоу, наблюдавший за этой сценой, хлопнул меня по плечу, довольный как слон:

— Вот это поворот! Спасибо, мистер Бережной! Давай, Мэгги, покажи им!

Мне почему-то захотелось съездить этому крепышу по зубам. Но я сдержался и кивнул:

— Хорошо. Френк, дай ей текст. Пусть прочитает и постарается запомнить пока будут накладывать грим и мы подготовим свет у фонтана.

— Есть! Прекрасно! — хлопнул в ладоши Дафни и тут же увлёк Мэгги к своему столу с бумагами. Я остался с Биглоу.

— Интересная девушка, — сказал он задумчиво, следя за тем, как Мэгги, склонившись над листком, шёпотом повторяет строки.

— Очень, — ответил я, — И весьма красива. Вам повезло, Фред. Вы давно знакомы?

— Буквально две недели. Умная, весёлая. И, похоже, талантливая. Раньше у меня таких не было, — он посмотрел на меня и усмехнулся, — А я многих повидал…

Я ничего не ответил. Через сорок минут декорация «фонтана» была готова. Осветители выставили свет. Мэгги вышла из-за ширмы, где гримировалась. Ей подчеркнули глаза и губы. Она была в своём же платье — простом с виду, но хорошего покроя. Идеально для рекламы: элегантно, но не вычурно. Мы и Клару Боу так одевали. Признаться, смотрелась Мэгги намного эффектнее Клары, которая излишне «увлекалась» веяниями моды в виде странных бровей или чудно́го макияжа.

Дафни объяснял О’Шей, где стоять и куда смотреть. Она слушала внимательно, кивала режиссёру и периодически заливалась серебристым смехом. Но Френк, профессионал, уже не таял от этого, как мороженое, а командовал строго и требовательно.

— Главное — говорите прямо сюда, вот в этот чёрный круг. Не кричите. Как будто говорите с подругой. И улыбайтесь. Представьте мысленно, что приносит вам удовольствие! И помните, вы поворачиваетесь ко второму актёру сразу после третьей реплики!

— Поняла, — сказала она. Голос был собранным, без дрожи.

Первый дубль. Она произнесла текст чётко, но слишком механически, как в школе в младшем классе. Глаза бегали.

— Стоп! — крикнул Дафни, — Мэгги, живее. Вы же в восторге от этой газировки! Вам было жарко! А теперь резко стало хорошо! И снова! И-и-и…

Второй дубль. Лучше. Но в середине она сбилась, запнулась, извинилась и засмеялась.

— Не страшно, — прокричал режиссёр, — Отдыхаем минуту!

Он терпеливее, чем обычно. Похоже, Френк готов на что угодно, лишь бы успеть всё снять.

Мэгги отошла, выпила глоток воды, посмотрела на меня. Я стоял рядом с осветителями. На лице девушки не было никакой паники. И я оценил это. Кивнул ей. На ближайшие пару часов все разногласия — в сторону. Если она сыграет как надо, то останется только забрать плёнку у Мелентьева с локации в банке.

В том, что терпеливый и находчивый Антон справится — я не сомневался. И можно будет заниматься монтажом. Всех остальных отправить на пять дней отдыха.

Третий дубль. Камера зажужжала. Красная лампочка на звуковом аппарате загорелась. Мэгги сделала шаг к «фонтану». Её лицо озарилось естественной, тёплой улыбкой. Голос звучал легко, доверительно, с лёгкой, едва уловимой игрой интонаций…

Мы сняли. С восьмого дубля. И поменяли только одну лампу. Честно говоря, я не ожидал такого. Либо где-то наверху надо мной наконец-то сжалились и решили не продлевать мучения последних дней.

Поэтому после восьмой попытки прозвучало:

— Стоп! Снято! — закричал Дафни. — Прекрасно! Идеально!

В павильоне раздались аплодисменты. На лицах людей светилась радость и облегчение. Теперь оставалась работа монтажёров. Вот они теперь три дня будут сходить с ума. Точнее уже сходят — ролик с Фэрбенксом для Калифорнийской нефтяной ассоциации мы сняли самым первым.

Я подошёл к Мэгги. Биглоу уже был рядом, обнимая её за плечи:

— Браво, дорогая! Я же говорил! У тебя всё получится, — улыбался кавалер девушки.

— Спасибо, мистер Бережной, — сказала она мне, и в её взгляде я увидел странный блеск.

— Признаю́, это было великолепно, — улыбнулся я, на этот раз вполне искренне. Как-никак вопрос подготовки одного ролика уже стал намного легче.

— Гонорар? — весело спросила девица и засмеялась.

Я помедлил, но нашёлся что ответить. Изобразив суровую гримасу, произнёс:

— Стандартный суточный для дебютантки. Чек вы получите сегодня же.

Она кивнула, как будто это было само собой разумеющимся.

— А можно я ещё посмотрю, как вы работаете? Фред, ты же не против?

Биглоу не стал возражать. Они остались, перемещаясь по павильону, как зрители в театре. Я вернулся к своему столу, но уже не мог сосредоточиться. В голове гудело. Надо что-то делать с этой воровкой и нашей тайной стоимостью в сто двадцать тысяч баксов, взятых в банке…

Фрэнк Дафни подошёл, сияя.

— Мистер Бережной, кто это? Вы видели? Прирождённый талант для звука! Никакой жеманности, никакого крика. Чистота!

— Конечно, видел, — сказал я, — Френк, сначала дело. Нужно проверить, как там обстоят дела в банке у Мелентьева. Они досняли рекламу для «Вестерн Юниона» с этим Джеком Лордом?

— Да, конечно!

Из дверей ко мне быстро приближалась секретарша Надя:

— Иван Алексеич!

— Что случилось?

— Вам письмо.

— От кого?

— На конверте ничего не написано… Принёс курьер.

Поздний вечер. Квартира Фреда Биглоу, Лос-Анджелес.

Тяжёлые портьеры были задёрнуты. Фред Биглоу полюбовался обнажённой красавицей, тихо спящей на роскошной кровати. Воздушные локоны разметались по подушке, девушка чуть приоткрыла нежные губы, высокая грудь мерно вздымалась. Мэгги была прекрасна.

Гангстер взял стакан, налил себе виски и вышел в соседнюю комнату. Там в кресле уже восседал его советник. Артур Локк закинул ногу на ногу и наблюдал за боссом через круглые стёкла очков.

Он заговорил скрипучим голосом:

— Есть новости из Тампы…

— И что там? — нехотя буркнул Биглоу.

— Парни из Алабамы уже объявились в городе. Те, про которых говорил наш старый «друг».

Фред поморщился. Оуэн МакАртур, глава ирландской группировки, похоже, всё же не мог успокоиться. А ведь когда-то они росли вместе в одном дворе и даже были действительно настоящими друзьями.

— Пусть за ними проследят.

— Я уже распорядился об этом, — кивнул Локк, — Но надо возвращаться. Ты сам знаешь, когда босса долго нет в городе, люди всегда начинают волноваться.

— Знаю… — раздражённо протянул Биглоу.

Артур прищурился:

— Ты что, решил зависнуть здесь из-за этой девицы?

Фред даже запнулся на секунду от этого вопроса. Он посмотрел на советника и поднял изумлённо брови:

— Ты в своём уме, Артур? Когда я из-за девки забывал про дела?

Локк удовлетворённо кивнул:

— Хорошо. Тогда что мы тут ловим? Все дела завершены. Поставки для Ардиццоне налажены. Не сто́ит раздражать местных. А дома полно дел.

— Н-да… Знаешь, мне понравился этот город…

Артур молча ждал продолжения. Биглоу плюхнулся в кресло и отпил виски. Он поставил стакан на столик и достал кубинскую сигару. Чиркнула спичка. По комнате поплыл густой дым.

Фред добавил:

— Здесь, в Лос-Анджелесе, есть простор. А там у нас дома, в Тампе, куча мелочи, которая так и норовит пробиться к поставкам с Кубы… И к нашей патоке.

— А ещё в Тампе МакАртур, — вкрадчиво добавил Локк.

— А ещё МакАртур, — скривился и повторил Биглоу.

— Здесь всем правит «Железный Джо». И сдвинуть его очень непросто.

— Знаю. Если бы не это, я бы уже отправил парней осваиваться здесь, — усмехнулся Фред.

Его советник молчал.

А Биглоу запрокинул голову на спинку кресла и задумчиво протянул:

— Если бы не Ардиццоне…

В это же время. Киностудия «Будущее».

Дверь отворилась, и ко мне в кабинет зашёл Ростовцев. Он заметил выражение моего лица и с порога задал вопрос:

— Что случилось, Иван Алексеевич?

Я без слов показал ему на распечатанный конверт и сложенный вдвое листок бумаги.

Офицер взял его в руки и тихо прочитал вслух:

— «Братья должны решить наше дело. Ты знаешь, о чём я говорю».

Ростовцев бросил листок на стол и усмехнулся:

— И недели не прошло, как он написал вам. Похоже, «Железному Джозефу» и правда так нужна эта земля.

— Он знает, что я был у Уорнеров и говорил с ними.

— Думаете, «утекло» от них?

— Вряд ли. Скорее всего, за их офисом следят. И Ардиццоне сложил два и два… — нахмурился я.

— Я тоже так думаю.

— Значит, сто́ит ждать следующий удар, если Уорнеры не согласятся на сделку.

Ростовцев несколько раз прошёлся по кабинету, затем повернулся ко мне и произнёс:

— Пройдёмте со мной, Иван Алексеевич. Я кое-что вам покажу.

Что он задумал? Я нехотя поднялся и двинулся за офицером. А он прошёл через коридор в сторону чёрного хода. Открыл дверь, кивнул ещё одному охраннику, которого мне выделил Волошин, и двинулся через задний двор к своему «Паккарду». Проходя мимо бойца, я дал наказ никого за нами не выпускать. Во двор не выходило ни одного окна — только глухие стены. С этой стороны здания как раз был съёмочный павильон.

— Помните, я говорил вам о том, что проблемы нужно решать на совсем другом уровне? Так как никто этого не ожидает? — спросил у меня Ростовцев.

— Помню.

Вместо слов он открыл багажник своего авто. Внутри лежал длинный кофр. Сергей Владимирович отстегнул замки и откинул крышку. Я поднял бровь.

Длинное деревянное ложе, изящный приклад. Отдельно лежащий необычный прицел. Передо мной был легендарный «Спрингфилд». Причём 1903-й — под убойный патрон. И отдельно расположилась длинная трубка необычного прицела. Сбоку на его заглушках поблёскивала надпись «Винчестер А5».

Я поднял глаза на Ростовцева. Он внимательно смотрел на меня.

— Мне нужна будет помощь, Иван Алексеевич, — тихо произнёс Сергей, — Нужно три человека. Ранее я бы позвал Николая. Но его убили люди Ардиццоне в том пожаре. И мне не подобраться быстро к «Железному Джо». А вас могут допустить как… лицо, в котором он заинтересован из-за этой прокля́той земли для киностудии Уорнеров.

Я поиграл желваками. Посмотрел на винтовку. Затем вдохнул вечерний прохладный воздух Лос-Анджелеса.

— Это решение проблемы, которого никто не ждёт. От вас уж точно, Иван — всё убеждал меня Сергей Владимирович.

Я кивнул и твёрдо ответил:

— Допустим… Только для начала, господин Ростовцев, вы расскажите мне — кто вы такой на самом деле?

4 марта 1925 года, утро. Овраг неподалёку от старой фермы Бережного, Калифорния.

Солнце уже встало над горизонтом на востоке, когда я свернул с пыльной накатанной дороги на едва заметную колею, ведущую к оврагу. Именно это место я назвал Ростовцеву. Офицер собирался потренироваться в стрельбе, а затем уже недолго погостить у меня без лишних глаз.

Позади в паре километров осталась моя собственная ферма, куда я за последние месяцы наведался всего лишь дважды. Запертый домик стоял нетронутым. Да и брать там было нечего. Соседям я неинтересен, а то, что не появлялся там довольно долго — видимо, никого не удивило. Иван Бережной и раньше был не особо дружен с окрестными владельцами небольших ранчо.

А здесь, в ложбине между холмов, было тихо, пустынно и безопасно.

Я заглушил двигатель «Фордика» и вышел. Сюда я решил добираться на своём «Ранэбауте», купленном ещё в начале моей «карьеры». Бить дорогой и приметный «Кадиллак» по таким дорогам мне не хотелось.

Утренний воздух был холодным и сырым, пахло степными травами и влажной землёй. Внизу метрах в ста, у подножия песчаного холма, я заметил одинокую фигуру. Ростовцев. Рядом с ним на разложенном брезенте лежали какие-то предметы. Он обернулся на звук мотора, и снова вернулся к своему занятию.

Я спустился по склону. Офицер уже лежал на земле в старом охотничьем костюме, упираясь в песок локтями. В руках у него была длинная винтовка. На ней был установлен трубчатый прицел. Рядом, аккуратно сложенные, лежали две коробки с патронами, какая-то тряпка, маленькая отвёртка. Вдали на одиноком деревце была закреплена мишень — чёрный круг с белыми кругами на листе фанеры.

Сергей плавно вдохнул, задержал дыхание. Палец мягко, без рывка, выбрал слабину, а затем нажал на спуск. Резкий сухой звук выстрела. Эхо быстро поглотили холмы. Ростовцев не шелохнулся, лишь слегка приподнял голову, вглядываясь в мишень. Потом отложил винтовку, взял с брезента бинокль и посмотрел.

— Девять прямо на стыке, — сказал он вслух, не оборачиваясь, — Ветерок в лицо поднялся. Теряю хватку…

Только теперь он повернул голову и кивнул мне.

— Иван Лексеич! Пунктуально. Кофе в термосе, если хотите.

Я подошёл и сел на складной стул, что стоял рядом. Налил себе кофе в жестяную кружку. Горячий, крепкий, без сахара.

— Спасибо.

— И мне налейте, будьте добры…

Я наполнил горячим терпким напитком вторую кружку.

Ростовцев встал, отряхнул колени от песка, пошёл к мишени. Поправил фанеру и вернулся. Взял кружку с уже пристывшим кофе.

— Хорошая винтовка, — заметил я.

— Да. В паре с этим прицелом так вообще песня. Один умелец над ней хорошо поработал, — довольным тоном ответил Сергей, — Тяжеловата. Но и нам с ней не по окопам бегать.

Он методично начал чистить оружие. Разобрал затвор, протёр канал ствола, смазал.

— Я наводил справки о вас, Сергей Владимирович, — сказал я, глядя на его руки. Они двигались точно, без лишних движений.

— Поэтому и спросили — кто я? — усмехнулся он.

— Да, и вы обещали рассказать.

— От своих слов не отказываюсь, в пределах разумного, — ответил офицер.

— Мне говорили, что вы… весельчак. Душа общества. Что собираете офицеров на обеды, организуете благотворительные вечера. Заправляете всем в клубе. Признаться, вы на такого человека не похожи.

Ростовцев, не переставая чистить винтовку, усмехнулся уголком рта. Это была невесёлая усмешка.

— Ширма, Иван Лексеич. Просто ширма. Как декорация в вашем кино. Фон, на котором зритель не должен замечать настоящих действий. Клуб, вечера, сборы денег на памятники — всё это важно. Это сплачивает людей, даёт им ощущение общности. А для меня это сразу и прикрытие, и чувство… нужности. Не улыбайтесь, я серьёзно. И вообще, никто не полезет искать такого как я в председателе благотворительного комитета. Особенно если этот председатель любит выпить, пошутить и умеет слушать старые анекдоты.

Он собрал затвор, щёлкнул затворной рамой, проверив ход.

— А кем вы были? — спросил я прямо, — До всего этого. До того, как приехали в Америку.

Он помолчал, глядя на блестящие на солнце части «Спрингфилда»:

— Я служил. В особом подразделении. В жандармерии, — он явно выбирал слова, — Наша задача была… закрывать проблемы. Те, что нельзя было решить в открытую. И которые требовали не строевой подготовки или храбрости на поле боя, как у солдат, да благослови их Господь, а тишины, точности и желательно — отсутствия свидетелей. Мы были инструментом. Таким же, как эта винтовка. Инструментом империи. Пока эта империя существовала под небом.

Он не сказал «ликвидационная группа». Он не назвал «охранное отделение». Но я всё понял. Похоже, Ростовцев был из тех, кто служил в закрытых отрядах охранки. Где люди умели абсолютно всё. И работали с агентурой, и сами шли под прикрытием к противнику.

— Пока была империя? — удивился я, — По-моему, часть ваших сослуживцев, которые уехали в Европу, до сих пор активно выступают за возвращение империи.

Ростовцев лишь усмехнулся:

— Иван Лексеич, когда вы… очень близко находитесь к тем процессам, которые обычному человеку неведомы, то вы всегда держите руку на пульсе. И признаки кризиса вы тоже чувствуете раньше других. Тем более, в мои задачи, и в задачи подразделения, где я служил, входила борьба с тем, что может вызвать слишком сильные потрясения в стране. Повторюсь, Иван Лексеич, в стране. В отечестве, если вам так угодно. Всё течёт, всё меняется, но лично для себя я видел следующую задачу — не допустить разрыв страны. Или, если он неизбежен, минимизировать ущерб и последствия. Вот этому я и служил…

— То есть, вас не интересовали политические разногласия? — ещё больше удивился я.

— Меня интересовала моя работа, — холодно ответил Ростовцев, — А лозунги — удел совсем других людей.

— Вот теперь я удивлён, Сергей Владимирович. Почему? — спросил я. — Почему вы мне это рассказываете? Ведь вы явно никому не доверяете.

— А я и вам не доверяю, — спокойно ответил он, наконец-то поднимая на меня глаза, — Я вас оцениваю. И рассказываю ровно столько, сколько нужно, чтобы наша дальнейшая работа была эффективной. Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. А вот понимание — это необходимость.

Он развернул лежащий рядом свёрток и достал ещё одну винтовку. Немецкий девяносто восьмой Маузер. Взял вторую коробку с патронами и начал досылать их в обойму.

А сам продолжал говорить:

— У человека, который идёт на опасное дело, должна быть сто́ящая мотивация. Не из приказа. Не из страха. Не из денег, хотя деньги важны. А из чего-то глубокого и личного. У меня она есть. У вас она есть. Вы верите в своё звуковое кино и в свою компанию.

— А какая у вас? — полюбопытствовал я.

— Там, в офицерском клубе, находятся мои люди. То, что осталось. Вчерашние полковники, ротмистры, поручики. Здесь они торгуют страховками, водят такси, чинят машины. У них нет страны, нет армии, у кого-то даже нет будущего. У них есть только честь и память. И они держатся друг за друга. Моё дело — следить, чтобы у них было это пространство. Чтобы никто не мог их унизить, обобрать, использовать как пушечное мясо в чужих разборках. Я решаю сложные вопросы, которые возникают перед сослуживцами. И я стараюсь не тянуть их в те процессы, которыми занимаюсь сам. Потому что эти люди не для этого. Их война кончилась. Моя… моя война другая. И она никогда не кончится. Теперь клуб, и эти люди, их спокойствие — и есть моя задача…

Он вставил обойму в винтовку, щёлкнул затвором, досылая патрон в патронник.

— А так как двое людей из клуба погибли… Я хочу, чтобы те, кто это сделал, понесли заслуженное наказание… — и он начал снова устраиваться на позиции.

Я молчал, переваривая услышанное от Ростовцева. Похоже, этот человек избрал себе новую цель — сохранить клуб и их семьи как прообраз той страны, которую ему пришлось покинуть.

— А теперь об Ардиццоне, — сказал он, меняя тему, — План прост в теории и невероятно сложен на практике. Джозефа нужно убрать. Но сделать это так, чтобы это выглядело как несчастный случай, или как дело рук его конкурентов. Никакой связи с нами, а особенно с Уорнерами.

— И как?

— Вот в этом и загвоздка, — он прильнул к прицелу, — Его окружают не просто бандиты, а реальные профессионалы. Люди, прошедшие улицы, тюрьмы, может, даже войну. Его охрана продумана, а режим дня выверен. Офис в отеле — крепость. Машина, насколько я понимаю — бронирована. И он совсем не дурак. Скорее параноик, что естественно для его положения.

Ростовцев сделал выстрел. Снова сухой хлопок. На этот раз он даже не стал смотреть в бинокль. Похоже, был уверен в хорошем попадании и рассмотрел это через прицел.

— К нему не подобраться, господин Бережной.

— Неужто всё так сложно даже для вас? — удивился я.

— Ну, давайте объясню на примере. Я примерно уже понимаю — кто был исполнителем поджога павильона Уорнеров и убийства двух ваших охранников.

— И кто же?

— Братья Кэлмен. Они не из местных. Прибыли с востока, кажется, из Чикаго. Работают наёмниками. Специализация — тихая работа. Взломы, поджоги, и… ликвидация. Особенно отличается один из них, младший. У него своеобразная черта. Любит работать холодным оружием. Штыком. Говорят, он считает это… чистым делом. Без шума.

— Штык, — повторил я, — То же самое нам сказал доктор Кернер в морге.

— Вот именно. Когда вы сообщили, что нужно копать в сторону Ардиццоне, то и круг, в котором нужно осуществлять поиск — сузился. Я вышел на одного человека, который поставляет… кхм… редкую информацию. Он подтвердил, что братья сейчас в Лос-Анджелесе. И он рассказал одну историю. Буквально полгода назад, в штате Невада, на какой-то ферме, где торговали самогоном конкуренты тогдашнего нанимателя Кэлменов — произошла резня. Были убиты шесть человек. Без единого выстрела. Эта бойня приписывается именно братьям Кэлменам. Штык и нож.

Я попытался представить себе это. Шесть человек. Даже в драке, будучи мастером ножевого боя, убить шестерых — это не просто хладнокровие. Это высочайший уровень физической подготовки и навыков.

— Шесть… — пробормотал я, — Это же…

— Это профессионалы высочайшего класса, — жёстко закончил Ростовцев, — Не бандиты с «Томпсонами», которые палят с бедра и чаще попадают в витрины, чем в цель. Попробуйте зарезать двоих здоровых мужиков, Иван. Человек — существо очень живучее. И поверьте, это будет не так-то просто в открытом бою лицом к лицу. А тут — шесть трупов гангстеров. Которые тоже не лыком шиты.

Он повернулся ко мне, и его взгляд был ледяным:

— Я говорю это к тому, Иван Лексеич, что дело, в которое мы с вами ввязались, требует не просто смелости. Это не уличные разборки, а Кэлмены — всего лишь один из «тузов» Ардиццоне. А может, даже и дама, или валет…

— И охраняют «Железного Джо» такие же люди? Вы к этому ведёте? — спросил я.

— Именно! Он эгоист и параноик. Редко выбирается куда-то. В основном с тучей охраны и в очень людное место. Например, на какую-нибудь вечеринку. Так что нам нужен… творческий подход. Креативный, как говорят ваши коллеги из кино, — и Ростовцев снова сделал выстрел.

— Думаете, его устранение решит проблему? — скептически покачал я головой.

— Думаю да, если сделать всё правильно. Мы же говорили, что Ардиццоне всё держит в своих руках. У него есть пара помощников. Не те люди, от которых зависит многое. У Джо вообще — все исполнители. Просто высококлассные. Но это не те люди, кто может в случае его смерти — занять место босса. От вас мне нужна будет приманка.

Я усмехнулся:

— Так себе перспектива. Кинодел — приманка…

— Вот именно! Вы создаёте иллюзии, — перебил меня Ростовцев, — Вы заставляете людей верить в то, чего нет. Вот и придумайте иллюзию для мистера Ардиццоне. Такую, ради которой он покинет свой кабинет. Или создайте такие декорации, в которых он обязательно появится. Подумайте. У нас немного времени. А я пока буду собирать информацию о его распорядке и связях. Придумайте хороший сценарий, господин Бережной. Вытащите его из своей «крепости»!

Я нахмурился и задал волнующий меня вопрос:

— Вы сказали, что парочка людей сможет занять место Ардиццоне. Но тогда к Уорнерам снова придут…

— А вот здесь нужно учесть другой фактор. У такого человека, как Ардиццоне, всегда много врагов. В Лос-Анджелесе достаточно более мелких банд. Есть один крупный делец. Джек Драгна[1]. Вы слышали это имя?

Я покопался в памяти. Газетные заголовки, старые документалки из «прошлой жизни». И ответил:

— Вроде бы. Что-то связанное с торговлей фруктами? Рэкет, профсоюзы и бутлегерство?

— Именно. Он и Ардиццоне сейчас в состоянии позиционной войны. Вернее, Драгна — выскочка, который быстро набирает силу. Он контролирует часть побережья, поставки из Мексики. Джек молод, амбициозен и не хочет довольствоваться тем, что оставили ему старые волки вроде Джо. Между ними уже были стычки. Пока что локальные. Но напряжение растёт.

Ростовцев встал, достал папиросу, закурил и выпустил дым в прохладный воздух.

— Ардиццоне понимает угрозу. Но он человек старой закалки. Считает себя патриархом, отцом семейства. Он ведёт дела так, как вели двадцать лет назад: через систему процента с бизнеса, договорённостей, семейных связей. Драгна — молодой волк! Он выстраивает систему как бизнес. Более эффективную. А вот Ардиццоне на улицах не любят. Он заставляет очень много платить.

— То есть, когда Ардиццоне не станет, его организация лишится главного лидера. И молодые гиены побегут рвать то, что он строил? — спросил я, чувствуя, как в голове начинает выстраиваться стратегия.

— Верно, — сказал Ростовцев, — Если начнётся передел, то людям «Железного Джо» будет явно не до студии Уорнеров. Не думаю, что они выстоят.

— Почему?

— Потому что пока Ардиццоне лично с руки кормит много бизнесменов в этом городе — полиции не дают на него огрызаться.

— А при чём тут копы?

— Притом что если прошлый шеф полиции был ставленником Джо, то новый — протеже Драгны, — улыбнулся Ростовцев.

— Это… масштабно, — задумался я, — И рискованно

— Именно. Поэтому я сказал — сложно. Это целая операция. Она требует не только планирования, но и, чего греха таить, везения. И, что самое важное, — абсолютной анонимности. Никто не должен заподозрить, что это была не внутренняя разборка и не атака Драгны. Мы запустим механизм и исчезнем.

— Последний вопрос, Сергей Владимирович. Вы сказали, что будет три человека. Вы, я. Кто ещё?

— Поначалу хотел взять Степанова, он бы отлично справился, — сказал Ростовцев.

Я удивился его выбору. Мне всегда казалось, что на подобную роль идеально подходят такие, как Краснов. А вовсе не балагур и любитель поболтать Степанов. Но я ещё мало знаю о своих охранниках. Ростовцев же явно в курсе того, кто из них на что способен.

— Будет человек со стороны. Мой хороший товарищ. Так всем будет легче. Если Степанов после дела станет работать у вас и дальше, то создастся ненужное напряжение. Подобные тайны между людьми — лишнее в отношениях людей, — усмехнулся офицер, — Тем более, я не хочу брать никого из местных. Слишком уж серьёзное дело. А они здесь уже обжились, семьи, работа. А вы вон — холост, и даже девицы никакой нет.

— Страшный вы человек, Сергей Владимирович, даже тут «посчитали» всё.

— Это простая логика, Иван Лексеич. Кстати, если к вам придёт полиция, а она придёт — не говорите им ничего лишнего.

— Думаете, что они объявятся?

— Даже не сомневаюсь! Как только в прессу попадёт информация о двух убийствах при пожаре, они больше не станут тянуть и заходят вас порасспрашивать. Помните! Шеф полиции Лос-Анджелеса Ли Хит — человек, связанный с Джеком Драгной. Не вляпайтесь из одной истории — в другую…

6 марта 1925 года. Киностудия «Будущее».

Я сидел на ящике из-под плёнки и смотрел на экран. Крутился утверждённый вариант ролика для «Колы». На кадрах Мэгги О’Шей улыбалась, подносила к губам бутылку. Добавить шипящий звук открытия, записанный отдельно было нереально, и поэтому пришлось писать тот, что уловил «Витафон». Было неплохо.

Все три ролика заказчики приняли, а значит — мы успели. Теперь нужно было решить — что пойдёт на промопостеры в кинотеатры через три дня и подписать кучу документов.

Надя и двое её недавно нанятых помощников разбирали кипу бумаг уже полдня. Несколько коробок напечатанных соглашений — норма для последних моментов постпродакшена. Учитывая, что всё делалось в очень сжатые сроки.

Я пил уже остывший горький кофе. Уорнеры завтра получат копии, которые одобрил владелец «Лос-Анджелес Таймс» Гарри Чендлер. В голове гудело от недосыпа, но я уже видел конец этой безумной гонки. Мы укладывались. Это было единственное, что держало меня на ногах.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Краснов, дежуривший снаружи, вошёл, впуская полосу света:

— Иван Алексеевич. К вам господин Бауэр. Детектив.

Имя показалось знакомым. Точно! Об этом служителе закона писали в газетах несколько месяцев назад. Тогда я ещё только появился «в этом времени». И наткнулся в парикмахерской на заметку в «Голливуд Дэйли Ситизен». Вроде бы шеф полиции пиарил этого Бауэра как спеца по борьбе с бутлегерами и своего личного особого порученца. Ну что ж… посмотрим…

Я вздохнул, поставил кружку и пошёл к выходу. «Господин Бауэр» оказался крепким мужчиной средних лет в слегка мешковатом костюме и мягкой шляпе. В руках он держал добротное, но поношенное пальто. Внимательные серые глаза скользили по пространству мастерской, отмечая монтажные столы, свисающие провода, людей за работой.

— Мистер Бережной? Детектив Оскар Бауэр. Я хотел бы поговорить с вами и задать пару вопросов?

— Если коротко, — сказал я, — У нас дедлайн. Я постараюсь ответить насколько это возможно. Прошу в мой кабинет. Не будем мешать моим людям делать свою работу.

Я провёл его в кабинет, предложил сесть перед моим рабочим столом, заваленным договорами. Детектив расположился в кресле и тут же достал небольшой блокнот.

— Кофе?

— Не откажусь.

Я принялся сам возиться с кофейником. Надю отвлекать не хотелось. У неё сейчас десятки сумм мелькают перед глазами в бумагах. Как говорится: бухгалтер — второе лицо в фирме. Особенно в такие моменты. А эта девушка даже в уме считала так, что мне и не снилось.

— Чем могу помочь, мистер Бауэр?

Он положил портфель на колени и водрузил на него блокнот. Занёс ручку над листком.

— Я веду одно дело, мистер Бережной. По поручению шефа полиции Лос-Анджелеса, мистера Ли Хита. Речь идёт о событиях на студии «Уорнер Бразерс» в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля. О пожаре в вашем павильоне и о двух погибших охранниках.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, но тут же унял это, а моё лицо сохранило спокойствие.

— Печальный инцидент. Я уже давал объяснения вашим коллегам. Добавлю, что это не мой павильон. Уорнеры любезно предоставили его мне временно для съёмок рекламы. В рамках договора…

Как хорошо, что я подписал с братьями соглашение о конфиденциальности. Обычное дело в американском делопроизводстве. Пока что никто, кроме них и меня, а также моего юриста, которого «подогнал» мне Александр Левин — не в курсе о том, что несколько павильонов вскоре отойдут моей фирме.

Но детектив, тем временем, продолжал расспрашивать:

— Мои коллеги составили отчёт о несчастном случае, — сказал Бауэр, не отрывая от меня взгляда, — Однако, у моего начальника есть основания полагать, что дело нечисто. И что в нём могла быть замешана организованная преступность. Мафия, если вам угодно.

Он сделал паузу, ожидая реакции.

Я пожал плечами отвечая:

— Это интересная информация… Но я ничего об этом не знаю. Впрочем, я наслышан о вас, Оскар. В газетах вас именовали звездой расследований. И вы всегда доводите дело до конца. Так что я надеюсь, что вы найдёте и покараете преступников, если они действительно замешаны во всём этом…

— Не знаете? — Бауэр слегка наклонился вперёд, — Мистер Бережной, я проверял ваши связи. Вы эмигрант. Пусть и давний. У вас небольшой, но амбициозный бизнес в сфере, которая привлекает большие деньги и, следовательно, большое внимание. Да что там! По городу ходят слухи, что вы новый гений от кино. Мафия любит такие новые, растущие предприятия. Она либо защищает их, либо душит. Знаете, что я понял на этой службе за всю свою карьеру? Девять из десяти по-настоящему серьёзных преступников любят шик. Любят лоск. Обожают водить «дружбу» с теми, кто не вписывается в рамки. С теми, кто имеет любовь публики. В кино, в науке, в музыке… Так главари мафии чувствуют себя включёнными в «высокое общество». В которое «по-нормальному» им путь закрыт. Поэтому я и пришёл сюда — к вам. Угрожали ли вам или вашей фирме? Или вашим партнёрам, братьям Уорнер? Происходили ли попытки вымогательства или давления?

Вопросы были прямыми и точными. Этот детектив явно был не из тех, кто верит в случайности.

— Мистер Бауэр, — сказал я медленно, выбирая слова, — Если бы мне угрожали, я бы, наверное, пошёл в полицию. Разве нет?

— Теоретически да, — хмыкнул детектив, — Но я не настолько глуп, чтобы закрывать глаза на то, что на практике люди часто боятся это делать. Особенно если считают, что полиция… не сможет или не захочет обеспечить им реальную защиту.

Он произнёс это без упрёка, просто как констатацию печального факта.

— Вы сами намекаете, что ваше ведомство неэффективно? — удивился я.

— Я намекаю, что против определённых сил нужны особые меры. И ресурсы. А для их применения мне нужна информация. И я чувствую, что вы можете её дать.

Я молчал. Работать с полицией? Ростовцев был прав на все сто. Полиция могла арестовать мелких исполнителей, но против Ардиццоне, у которого, несомненно, были свои люди в этом самом департаменте, детективы пока что были бессильны.

А главное — они не могли обеспечить круглосуточную защиту мне, моим людям, Уорнерам. Один звонок из участка — и Ардиццоне узнает, что я стал свидетелем против него, ещё до того, как меня внесут в программу защиты свидетелей, которой, скорее всего, и не существовало в том виде, в котором она была в двадцать первом веке.

Более того, это означало бы остановку всех моих проектов, ведь пришлось бы прятаться. Как уже показала печальная практика — если братья Кэлмен по заказу «Железного Джо» задушили и прирезали двоих опытных бойцов, то вряд ли от них спасёт пара полисменов в штатском, вечно таскающихся за мной даже в туалет, если я останусь в городе.

А вишенкой на торте становилась информация от Ростовцева о том, что шеф полиции Ли Хит — не так-то прост и сам может быть связан с мафией. С тем же Джеком Драгной — противником Ардиццоне.

Не уж. Просто так кидаться в это все очертя голову и не разобравшись — кто кем здесь погоняет и кому платит — даже и думать не стоило…

— Я не могу вам помочь, — ответил я твёрдо, — Я не знаю, о чём вы говорите. Про это… эм… нечистое дело при пожаре на студии Уорнеров. Со своей стороны могу сказать, что с мафией я в этом городе не пересекался. И желания это делать — не имею.

Бауэр вздохнул, как человек, который ожидал такого ответа, но всё равно был разочарован.

— Хорошо. Тогда давайте поговорим о другом факте. Мои люди сообщили, что тела охранников в морге были осмотрены до официального вскрытия. В присутствии некоего господина, представившегося их душеприказчиком, и… вас. И что патологоанатом доктор Кернер обнаружил признаки насильственной смерти. Удушение и колотые раны. Смерть ваших людей наступила до пожара.

Он вытащил из портфеля тонкую папку и открыл её. Там были какие-то записи. Не официальные бланки, а скорее заметки от руки.

— Вы осматривали тела, мистер Бережной. Вы не маленький мальчик. Я поверю в то, что вы покажетесь на похоронах своей охраны как хороший работодатель. Поверю в то, что хотите позаботиться о том, чтобы их проводили в последний путь, как полагается. Это всё — в рамках этики… логики… Да чего хотите. Но опознание проводятся членами семей убитых. И я совершенно не верю в то, что вы втихую посетили морг просто так. Вы знаете, что охранников вашей фирмы — убили! Почему вы скрыли это от полиции?

На мгновение повисла тишина.

— Откуда у вас эти сведения? — спросил я, чтобы выиграть время.

— Это моя работа, мистер Бережной. Вы ведь сами сказали в начале разговора — я всегда довожу дело до конца. Вопрос в другом. Почему вы, зная об убийстве, не сообщили об этом? Боитесь мести? Или у вас есть какие-то другие причины молчать?

Я почувствовал, как начинает закипать раздражение, смешанное с усталостью. Эта игра в кошки-мышки была последним, чего мне сейчас не хватало.

— Мистер Бауэр, — сказал я, понизив голос, — Для протокола я буду говорить, что не разбираюсь в ранениях. И не в курсе убийства. Это во-первых. А во-вторых, ответьте мне на один вопрос. Информация, которую вы пытаетесь от меня получить… она нужна вам? Лично вам? Или вашему начальнику, мистеру Хиту?

Бауэр на мгновение замер, его брови поползли вверх. Но он ответил:

— Я работаю по его поручению. И для меня важна справедливость.

— Справедливость — это хорошо, — кивнул я, — Это ровно то, что нужно любому городу. Но что важно для шефа полиции? Чистый Лос-Анджелес? Или… тихий Лос-Анджелес? Город, в котором отчёты сходятся, а громкие дела не портят статистику и не тревожат влиятельных людей? Насколько я знаю — мистер Ли Хит только вступил в должность…

Я видел, как в глазах детектива что-то мелькнуло. Раздражение? Признание? Тем не менее на мой вопрос он не ответил.

— Видите ли, — продолжал я, — я опасаюсь, что вы пришли ко мне не для того, чтобы защитить. А для того чтобы найти удобного свидетеля. Такого, который под давлением даст нужные показания на нужных людей. Или, наоборот, замнёт дело. Ведь вы не торопитесь обнародовать реальный отчёт об убийствах. И я не знаю, кто именно заинтересован в этом расследовании и зачем. Но я чётко понимаю одно: если вы правы и здесь замешана мафия, то как только я начну хоть что-то говорить — очень быстро стану мишенью. И не уверен, что ваш департамент сможет или захочет эту мишень прикрыть.

Бауэр закрыл папку. Его пальцы постукивали по кожану корешку.

— Вы делаете серьёзные заявления, мистер Бережной.

— Боже упаси! Мы сейчас с вами не в участке. И говорим приватно. Не под протокол. Я просто констатирую очевидное. Вы пришли ко мне не с предложением защиты. Вы пришли за информацией, которая нужна вашему начальнику. Для каких целей — мне неизвестно. И знать не обязательно. Вы любите историю, мистер Бауэр.

— Какое это имеет значение?

— В древности в морских сражениях иногда делали брандер. Корабль, который поджигали и пускали на врага. Так вот. Я не горю желанием быть героем, который погибнет за чужие политические игрища Лос-Анджелеса. «Гений, притесняемый мафией!». Расследование. Громкие обвинения. Первые полосы газет! Совершенно очевидно, что это всё нужно Ли Хиту на старте его карьеры в новой должности. В общем… Брандер из меня сделать не получится, мистер Бауэр. Тем более, повторюсь, лично у меня нет никаких дел с мафией. И, насколько мне известно, у моих партнёров, братьев Уорнер — тоже.

Я видел, как он злится. Щёки Оскара слегка покраснели, но голос оставался ровным.

— Иван, вы отказываетесь сотрудничать с полицией.

— Я отказываюсь быть разменной монетой в деле, про которое ничего не знаю, — поправил я, — Более того, теперь вопросы есть у меня. Если это не несчастный случай и имеет место убийство — почему в газетах до сих пор нет ничего об этом. Про пожар заметки есть. Про несчастный случай — тоже…

— Мистер Бережной… — попытался прервать меня детектив.

— Прошу, дайте мне договорить, Оскар. Я вижу, что вы — неплохой человек. Но в то же время получается, будто ваше ведомство тормозит публикацию реальной причины смерти моих людей. И это не добавляет мне желания вести этот разговор. И лишь усиливает те опасения, которые я обозначил вам до этого. У меня есть бизнес, который нужно спасать после этого пожара. И я буду заниматься именно этим. Если у вас есть конкретные вопросы в рамках официального расследования — задавайте. Исключительно по официальной повестке. Но учтите, у меня есть адвокат. И я буду консультироваться с ним по каждому вашему и моему слову.

Бауэр медленно поднялся:

— Вы совершаете ошибку, мистер Бережной. Одиночество в такой ситуации — плохой советчик.

— А наивность — ещё хуже, — парировал я, — Вы говорите о справедливости? Так найдите тех, кто убил моих людей, не вовлекая в это тех, кто ещё хочет жить и ни при чём. Тогда, возможно, мы поговорим иначе.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, потом кивнул, как будто больше себе, чем мне:

— Как скажете. Но дело не закрыто. И если вы вдруг… передумаете — вот моя визитка, — он положил на стол карточку. На ней было выбито простое: «Оскар Бауэр. Детектив». И телефон.

— Я найду убийц, — добавил он и, взяв портфель, направился к выходу.

Я не стал провожать Оскара. Лишь посмотрел, как дверь закрывается за детективом. Краснов, стоявший снаружи, мельком взглянул на меня вопросительно. Я махнул ему рукой, и охранник закрыл дверь.

Я подошёл к столу, взял карточку. Бумага была плотной, качественной. Подумал секунду, затем подошёл к пепельнице, где валялись окурки, оставленные утром режиссёром Дафни. Поджёг зажигалкой уголок картонки и бросил её в пепельницу. Карточка свернулась чёрным пеплом.

Нет уж. Пока никаких контактов с полицией.

Даже если Оскар — идеалист, ищущий справедливости. Ну, так пусть даст прессе реальную информацию об убийствах.

Как там сказал детектив — «По поручению Ли Хита»? Шефа полиции, который был сам связан с группировкой Драгны? Чего он хотел? Свалить Ардиццоне? Или, наоборот, убедиться, что тот не замешан? А может, он просто собирает компромат на всех подряд, чтобы иметь рычаги давления? Я уже примерно начинал понимать — как делаются дела в этом городе. Всё это было неважно…

Важно было узнать — насколько Драгна хочет возобновить войну с «Железным Джо»? Потому как это может быть важным подспорьем в нашем с Ростовцевым деле.

Мне нужно решение этого вопроса раз и навсегда. Так, чтобы обо мне в этой грязной истории не было ни одного упоминания. И чтобы люди Ардиццоне не заподозрили меня в сговоре с копами. Иначе они мгновенно обрубят все договорённости с Уорнерами. И месяца форы у меня не будет.

Я вернулся в проекторную. На экране застыло лицо воровки Мэгги О’Шей в момент улыбки. Иллюзия счастья и беззаботности, которую мы создавали кадр за кадром, казалась чем-то далёким от реальной жизни.

— Иван Алексеевич, всё в порядке? — спросила Надя, заметив, вероятно, выражение моего лица.

— Всё нормально — ответил я, — Просто нежеланные гости. Продолжайте работу. Нам нужно закончить сегодня.

Я взял кружку с холодным кофе. В голове крутилась одна мысль. Бауэр узнал про морг. Значит, кто-то слил эту информацию. Доктор Кернер? Не факт. Или к нему могли прийти и припереть его к стене. Может, кто-то из его помощников? В любом случае раз была утечка в полицию, значит, мой визит с Ростовцевым в морг вполне может быть известен и Ардиццоне. И тогда он поймёт, что я в курсе того, будто случившееся — никакой не несчастный случай. А значит — могу пойти к Уорнерам с неудобными вопросами…

Я вышел в коридор. Взял телефон и дождался ответа телефонистки.

— Свяжите меня с офисом «Уорнер Бразерс»…

10 марта 1925 года. Вечер. Кинотеатр «Ройял», центр Лос-Анджелеса.

У входа в «Ройял», солидное здание с неоновой вывеской, толпилась масса людей. В основном деловые, респектабельные люди: мужчины в костюмах, дамы в вечерних платьях. Платьях более сдержанных, нежели диктовала бешеная мода ревущих двадцатых, но зато со вкусом и дорогих. Журналисты с блокнотами, фотокамерами крутились тут же.

Сегодня здесь перед премьерным сеансом нового вестерна состоится показ трёх рекламных роликов кинокомпании «Будущее». А дальше их будут крутить в кинотеатрах, оборудованными под «Витафон».

Я по обыкновению стоял на углу кинотеатра, надвинув шляпу на глаза, наблюдал и курил. Чем баловался только в моменты волнения. Рядом маячил Краснов, внимательно «сканируя» толпу и улицу.

Внутри в «Ройяле» уже нарастало возбуждённое предвкушение сотен зрителей, но меня это почти не касалось, ведь самый тяжёлый этап — съёмки и монтаж под дулом пистолета в виде невероятно малых сроков — был позади. Теперь всё зависело от механиков на аппаратуре «Витафона» и реакции зрителей. Впрочем, в том, что она будет хорошей, я не сомневался.

Я волновался совсем по другому поводу. Теперь, когда адская гонка срочных съёмок завершилась — разом навалились другие проблемы. Ардиццоне. Письмо от него. Воровка Мэгги под боком. Девица явно не собиралась никому открывать своё прошлое. Это было чревато печальными последствиями и для неё. Но всё же это не давало мне покоя.

Премьеру назначили не в кинотеатре Уорнеров, а здесь, в «Рояле», по личному распоряжению Гарри Чендлера, главного редактора «Лос-Анджелес Таймс». Он, видимо, решил, что такое событие должно происходить на нейтральной, публичной площадке, и, что важнее, под прицелом его репортёров. Идея была понятна: если будет успех, то и слава будет разделена, если же провал — Уорнеры и Бережной летят в тартарары в одиночку.

Впрочем, после выходки братьев, когда они скрыли от меня проблему с Ардиццоне — я даже не возражал против показа в «Ройяле», а не у них. Браться конкретно вложили в звук и теперь на крючке. Если бы между нами не было этой ситуации с «Железным Джо» и пожаром — я бы настоял на том, что мои главные партнёры должны получить полный карт-бланш на премьерные показы.

А так… уж извините. Теперь знаменитому квартету киношников придётся постараться, чтобы снова заслужить моё доверие.

К главному входу подкатил длинный лимузин. Из него вышел сам Гарри Чендлер, а следом за ним — мэр города Джордж Крайер. Их встретили вспышками фотокамер и небольшим взрывом аплодисментов от специально подобранной публики. Чендлер, улыбаясь, пожимал руки, Крайер кивал и шутил. Сегодня он — олицетворение прогресса со стороны управляющей элиты города. Чендлер постоянно пиарит его как самого прогрессивного мэра за последние полвека. Мол, кино и вложения в киноиндустрию возведут Лос-Анджелес на недосягаемую высоту.

Я видел, как среди встречавших мелькнули лица братьев Уорнер. Они выглядели осунувшимися и сосредоточенными. Ко мне через толпу пробился Сэм. Всё-таки узнал…

— Иван! Рад видеть!

Я пожал протянутую руку.

— Бауэр приходил к нам…

— Этого следовало ожидать, — кивнул я.

— Странно, что он сначала наведался к тебе, а не к нам. Пожар-то произошёл на нашей студии, — хмуро произнёс Уорнер.

Я не ответил на это. Почему детектив сначала посетил мою мастерскую «Будущее» — я прекрасно знал. И, похоже, Оскар был не дурак. Уорнеры тоже пострадали от пожара. Одно очко подозрений в их сторону! Но сгорел именно тот павильон, где снимал я. Счёт: один-один. И Бауэр был уверен, что я знаю куда больше, чем кажется, ведь связал убийство и моё посещение морга на пару с Ростовцевым. Значит, в глазах детектива счёт был два — один не в мою пользу перед Уорнерами.

— Но мы ничего не сказали ему, — закончил Сэм.

— Логично. И не стоит. Джозеф Ардиццоне обязательно узнает об этом.

— Думаешь, в полиции есть крот? — понизил голос Уорнер.

— Я думаю, здесь весь город такой… — резонно заметил я.

— Ты придумал, как решить эту проблему? — тихо произнёс мой визави.

— Работаю над этим. А вы с братьями должны придерживаться нашего плана. И сделать вид на недостроенном павильоне, что свернули работы.

— Подобный простой — это тоже потеря денег, — пробурчал Сэм, — Альберт рвёт и мечет…

— Альберт хочет сохранить студию и немного потратиться, или потерять всё полностью? — прервал я его.

Уорнер ничего не ответил.

То-то же… Альберт, насколько я понял, иногда чересчур уходил в тему денег и трат. И был наиболее самоуверенным. Деньги — важный ресурс. Но здесь, в противостоянии с одним из самых опасных людей Лос-Анджелеса — они решали явно не всё.

Сэм отправился восвояси, а я бросил в урну окурок и направился к чёрному входу. Попадать под прицел фотографов сейчас не хотелось. А некоторые из них уже начали оглядываться на Сэма и меня. За мной тенью двинулся Краснов.

Внутри в фойе перед входом в зал, я заметил яркую пару. Фред Биглоу галантно помогал Мэгги О’Шей избавиться от шубки. Красотка была в вечернем простом, но изящном платье и небольшой шляпке с вуалеткой. Она смеялась, что-то говорила Биглоу, а тот смотрел на неё с видом довольного хозяина, выгуливающего редкую породистую собаку.

Впрочем, мужчины в зале тоже наблюдали за ней. Воровка чересчур выделялась среди всех дам.

Мэгги поймала мой взгляд и едва заметно кивнула, улыбка на её лице не дрогнула. Она играла свою роль — случайной знакомой, приглашённой на светское мероприятие. Фред при виде меня, взялся на долю секунды за поля шляпы. Я кивнул в ответ. Подходить не стал и направился в большую комнату для вип-гостей.

Здесь стоял чад сигаретного дыма. Моя команда техников уже была на месте. Час назад они выставили вместе с осветителями «Ройяла» свет так, чтобы подчеркнуть блеск мрамора и хрусталя люстр, пока они горят, но при этом создать полный мрак, как только стартует ролик. В дальнем конце помещения официанты накрывали стол с шампанским и канапе, но к нему ещё не подходили. Все были слишком взволнованы. После премьеры здесь должны были встретиться Гарри, Крайер, я и несколько инвесторов.

Членов команды я также пригласил. Пусть поучаствуют в этом мероприятии. Им будет приятно, а для меня — важно, чтобы подчинённые тоже потихоньку «светились». Любая киностудия — это люди и команда. Чем больше «звёздных» операторов, режиссёров, сценаристов и прочая-прочая у меня работают — тем лучше.

Ведь тогда и чеки будут жирнее. Одно дело — заказать киностудии «Будущее» мюзикл или фильм, и это — одна сумма. Совсем другое — заказать киностудии «Будущее» то же самое, но снимать это будет команда звёзд, а не безымянные люди. И тут же гонорар может быть на порядок выше. Так что я планировал постепенно сделать из Дафни, Толланда, Мелентьева и прочих — настоящих гуру звукового кино.

Ко мне подошёл Фрэнк Дафни. Он надел свой единственный дорогой костюм, но галстук был перекошен. Надо выдать дополнительную премию. На несколько костюмов и дюжину рубашек. Благо, чеки с авансом уже подписаны Чендлером. И суммы там очень внушительные. А ведь ещё деньги с процента от проката… В котором я, опять же, не сомневался.

— Всё готово, мистер Бережной. Аппаратчики «Витафона» уже проверили всё раза три. Кстати, у «Ройяла» есть очень неплохие механики. Я доволен.

— Спасибо, Фрэнк, — сказал я, — Приглядись к ним, поговори. Закинь удочку. Нам понадобятся такие люди.

— Предлагаете переманить их? А что по… — и он потёр пальцами в воздухе, намекая на средства.

— Всё в порядке… — заговорщически улыбнулся я.

— Чеки хороши⁈ — догадался он.

— Не буду говорить раньше времени. И ты молчи. Объявлю завтра на собрании работников «Будущего». А пока садись, расслабься. Уже ничего не изменить.

— Расслабиться? После всей этой гонки? — Он нервно засмеялся и потянулся к проходящему официанту с подносом, хватая бокал шампанского.

Я прошёл дальше, в зрительный зал. На первых рядах сидели Чендлер, мэр, братья Уорнер, несколько важных персон из бизнеса, чьи рекламы мы, собственно, и снимали. Я расположился рядом с медиамагнатом. Он склонился ко мне:

— Здесь есть несколько людей, которые оценивают ваше… творчество. И возможно, тоже обратятся с заказом. Меня, признаться, впечатлила скорость вашей работы. И то, как вы справились с проблемой в виде потери первого материала. Жаль, конечно, что Бартельмесс и наша дива не смогли в конечном счёте сыграть свои роли. Но качество итогового варианта весьма неплохое…

Набивает себе цену. Мне бы самому выйти на этих самых заказчиков. Но раз они идут к Чендлеру, значит, здесь может быть два варианта: либо пока не рискуют связываться с молодой фирмой и хотят заручиться словом медиамагната, либо он сам держит всё в кулаке и не пропускает никого в обход себя. Пока что он мне нужен. Как только наберу вес, станем равноправными партнёрами. К таким моментам надо готовиться, ибо подобное всегда сопряжено с возможным охлаждением в деловых отношениях.

Рядом со мной слева вдруг сел ещё один знакомый…

— Добрый вечер, мистер Бережной, — усмехнулся Луис Майер, видя недовольную реакцию Уорнеров на другом конце ряда при его появлении.

— Решили убедиться, как будут окупаться ваши будущие вложения, мистер Майер? — спросил я.

— Можно и так сказать. Но я хочу вам напомнить. Это пока не вложения. Мы будем работать в рамках договора.

— Да-да. Я помню. Вы мне — решение проблемы с «немыми» звёздами. Я вам — мюзиклы… — кивнул я.

— Всё так…

— Что же. Готовьте договора — вот всё, что я могу вам сказать.

Он удивлённо посмотрел на меня и хмыкнул, явно оценив мою уверенность.

Свет погас. На экране появилась стандартная заставка кинотеатра. Потом — тишина. И вдруг из динамиков, расположенных по бокам экрана, раздался чёткий, ясный мужской голос: «Вестерн Юнион. Связывая континенты». На экране появился Джек Лорд — молодой актёр, которого срочно нанял для съёмок Дафни.

Парень сидел за телеграфным аппаратом, его пальцы быстро стучали по ключу. И зрители в зале услышали этот стук. Настоящий, металлический, синхронный с движением его рук. Потом он поднял голову, посмотрел в кадр и сказал: «Ваше слово — закон для расстояния». Его голос звучал так, будто он находился здесь, в зале.

Я слышал, как в темноте кто-то зашептался. Кто-то произнёс: «Боже мой, это же его голос!». Похоже, это были те зрители, что не видели первого ролика с программой мэра. Реклама длилась всего минуту. Когда она закончилась, в зале на секунду повисла «ошеломлённая» тишина. А потом раздались аплодисменты. Не бурные, но искренние и удивлённые. Искушённая и недоверчивая публика.

Следующим был ролик для нефтяников. Появился Дуглас Фэрбенкс, его улыбка была узнаваема для каждого присутствующего. Он говорил про мощность и чистоту, а потом взял канистру и налил масло в двигатель старого автомобиля. Звук льющейся жидкости был настолько реальным, что я с усмешкой заметил, как кто-то на втором ряду в противоположном конце зала начал озираться. Фэрбенкс закончил свою короткую речь, и аплодисменты стали громче. Это была уже не диковинка, а доказательство: «Витафон» работает, а с нами сотрудничают звёзды первой величины.

И наконец, третий ролик. Реклама «Колы». На экране появилась Мэгги. Она стояла у нашего бутафорского фонтана, держа в руках бутылку. Улыбка, поворот головы. И её голос, чистый, тёплый, с идеальной дикцией. Потом звук открывающейся пробки — резкий, шипящий. Она поднесла бутылку к губам, сделала глоток. И снова её голос, уже с лёгкой, игривой интонацией. Камера крупно показала лицо красавицы, сияющее искренней радостью. Похоже, тут воровке не пришлось даже играть. Она и так была счастлива тогда, в момент съёмок, что чудом оказалась «случайной звездой».

Когда погас свет и в зале зажёгся основной свет, аплодисменты были уже не удивлёнными, а восторженными. Люди оборачивались, искали глазами тех, кто был причастен к новому чуду.

Я заметил, как Джек Уорнер обменялся крепким рукопожатием с мэром Крайером. М-да, знал бы мэр про все проблемы с их студией и Ардиццоне.

Представитель «Колы» с довольным видом кивал своему соседу, а тот что-то говорил уже своим соседям. Судя по всему, местный долларовый бомонд недюжинно впечатлился.

Перед экраном вышел ведущий и начал рассказывать о том, что за звуком будущее, и рассыпаться в словах благодарности публике, которая пришла оценить новшество.

Мой взгляд скользнул к Мэгги. Она сидела, чуть откинув голову, и аплодировала вместе со всеми, но на её лице было выражение, которое я раньше не видел — не игра, не кокетство, а что-то вроде настоящего, глубокого удовлетворения. Бабочка, что порхая, сгорает в огне жизни — вдруг на мгновение превратилась в даму, знающую себе цену.

Ведущий закончил, и люди начали выходить в фойе. Премьера вестерна будет через перерыв в полчаса. Для желающих в «Ройяле» был большой и роскошный буфет.

Это сделали специально. В прошлый раз, когда показывали ролик с программой мэра Крайера — половина зала гудела во время показа фильма после рекламы, обсуждая звуковую новинку, и уже было не до просмотра. Поэтому в этот раз перерыв давал людям обсудить всё, что они увидели, а репортёрам — поймать некоторых «причастных». А затем уже смотреть новый вестерн.

Я чувствовал некоторую опустошённость. Мы сделали это. Несмотря на пожар, убийства, угрозы. Сделали.

Меня почти сразу же перехватил Гарри Чендлер. Он отозвал меня в сторону от основного потока зрителей, к колонне.

— Мистер Бережной, — сказал он, не тратя времени на поздравления, — Это было убедительно. Очень. Завтра «Таймс» выйдет с материалом. И послезавтра тоже. Мы будем раскручивать эту историю. Говорите с моими людьми, давайте интервью.

Я внимательно посмотрел в глаза медиамагнату. Что-то он прямо как пружина. И весь искрится.

— Я так понимаю, у нас есть новые заказчики, Гарри?

— Да. Готовьтесь к новым контрактам.

Я кивнул.

— Спасибо, мистер Чендлер. Мы готовы будем начать на неделе. Но для начала надо будет обговорить условия.

— Понимаю. Обсудим. И держите Уорнеров… в тонусе, — он похлопал меня по плечу и растворился в толпе, направляясь к мэру.

Похоже, Гарри тоже заметил, что братья-киношники напряжены.

Уже на входе в вип-зал, ко мне подошёл Луис Майер. Он улыбнулся, заложил большие пальцы за жилет с дорогим золотыми часами на цепочке в кармане, и произнёс:

— Что я могу сказать, Иван Алексеевич. Любопытное зрелище! За такой короткий срок снять подобное. У вас действительно хорошая команда.

— Я так понимаю, вы именно это и хотели оценить сегодня, Лазарь Яковлевич? — лукаво спросил я, тоже переходят на русский язык вслед за моим собеседником.

Он прищурился. Оценил. Немногие знали его настоящее отчество. Только посвящённые в высшие круги деловой жизни кино.

— Вы проницательны. В том, что вы пробиваете себе дорогу, несмотря ни на что — я уже убедился. Мне действительно нужно было понять — как работает ваша фирма в чрезвычайной ситуации.

— Что я могу сказать… Мне нравятся люди, которые умеют трудиться в условиях цейтнота и не сдаются, — пожал я плечами, — И как впечатление?

Глава «МГМ» помолчал, его острый взгляд изучал меня:

— «Метро-Голдвин-Майер» ждёт смету для мюзикла на этой неделе. Чем быстрее вы приступите к нашему общему делу — тем лучше.

Я улыбнулся:

— Вы получите все сведения уже завтра.

Лазарь догадался:

— Вы уже все подготовили заранее?

— Да. Я же сказал — я уверен в своей компании и своих людях.

— Что же. Тогда работаем, — кивнул Луис и протянул руку, — Мне пора. Нужно утрясти кое-какие дела на студии.

Я, наконец, добрался до стола в вип-зале и налил себе виски. Выпил залпом, почувствовав, как тепло разливается по желудку. Вокруг меня тут же закрутились партнёры. На переговоры и расшаркивания ушёл почти час. И это был хороший знак — гости, прибывшие оценить результаты рекламных съёмок, не пошли на сеанс распиаренного вестерна с суперзвездой в главной роли, отложив это «на потом». Значит, действительно были настроены серьёзно.

В фойе я увидел Мэгги. Она стояла в центре небольшого круга репортёров. Камеры щёлкали. Похоже, киношники сразу признали героиню одного из роликов. Воровка смеялась, отвечала на вопросы, грациозно поправляла вуалетку.

И тут её взгляд нашёл меня. Она протянула руку над головами репортёров и помахала мне:

— Иван! Мистер Бережной, идите сюда! Джентльмены, вот кому мы обязаны этим вечером!

Отступать было поздно. Журналисты мгновенно втянули меня в круг. Мэгги схватила меня за руку и прижалась сбоку, как довольная соучастница успеха.

— Мистер Бережной, правда ли, что мисс О’Шей — ваша личная новая находка? Вы доверили сыграть роль прекрасной знакомой без актёрского образования — задал вопрос какой-то молодой журналист.

Вот жук! Вопрос-то каверзный и с подтекстом.

— Мы были счастливы с ней работать, — уклончиво сказал я, чувствуя, как напряглась под пальцами тонкая ткань её перчатки, — Порою не иначе как высшие силы посылают нам настоящие таланты, которые не смогли разглядеть другие. То, как мисс О’Шей вжилась в свою роль — доказывает, что нужно давать возможность новым молодым лицам взойти на небосвод Голливуда. Напомню, что я назвал свою кинокомпанию — «Будущее». И буду искать новые таланты, что стараются удержать планку, которую нам задала «старая гвардия»! Думаю, никто не будет спорить, что это просто необходимо для индустрии.

Вот так вот. Теперь никто не упрекнёт меня, что молодая киностудия работает с «абы кем». Причём я не унизил профессиональных и уже устоявшихся актёров. А то, не дай Бог, появятся заголовки в жёлтых газетёнках, что певички с улицы вытесняют маститых див. Впрочем, на самом деле в Голливуде полно таких историй…

— А что вы скажете о будущем звукового кино? — полетел следующий вопрос.

Я отвечал что-то общее, стандартное, что уже говорил раньше. Мэгги сияла рядом, добавляя свои реплики, полные скромного восторга. Она была в своей стихии. Ложь, игра, внимание — похоже, это был её родной язык. Через пять минут я, извинившись, вырвался из этого круга. Мэгги не стала меня удерживать, лишь бросив вслед: «До скорого, Иван!»

Я решил, что с меня достаточно. Пора было уходить. Я вышел из кинотеатра на прохладный ночной воздух. Фёдор уже ждал у тротуара за рулём моего «Кадиллака». Я тяжело опустился на кожаную обивку заднего сидения. Впереди занял своё место Краснов

— Домой, Иван Лексеич? — спросил Фёдор, глядя на меня в зеркало.

— Домой…

Машина плавно тронулась. Я закрыл глаза, слушая тихое фырчанье мотора. Оно успокаивало мои нервы. Успех. Признание. Контракты. Всё, о чём можно было мечтать. И чёрная дыра в центре всего этого: Ардиццоне, братья Кэлмен, убившие моих людей, полицейское расследование и наши планы с Ростовцевым. Завтра я встречусь с ним, и мы окончательно обговорим план против Ардиццоне… Из-за всего этого сегодняшний триумф не дал мне и доли той радости, которую я испытал на предыдущем показе ролика с программой мэра Крайера.

Я потянулся за портсигаром во внутренний карман пиджака. И наткнулся на то, чего там не должно было быть. Небольшой, плотный квадратик бумаги, сложенный вчетверо. Вытащил его.

В свете уличных фонарей, мелькавших за окном, я развернул записку. Почерк был быстрым, с лёгкими завитушками.

«Иван, жди меня в „Савое“. Комната 312. Завтра в полночь. Не опаздывай. Твоё будущее может быть ярче, чем ты думаешь. М.».

Я скомкал записку в кулаке. Усталость мгновенно испарилась. Вот же чертовка!

Раннее утро 11 марта 1925 года. Набережная Лонг-Бич.

Калифорнийский рассвет выдался на удивление сырым и бесцветным. С океана наполз густой, молочный туман, скрывший линию горизонта и растворивший в серой вате концы длинных пирсов. Холодный воздух пробирался под одежду и пах не солью и водорослями, а промозглой сыростью и мазутом.

Я вышел из «Кадиллака», оставленного на обочине, и двинулся по набережной, вглядываясь в пелену. Это было идеальное место и время для грядущего разговора: открытое пространство, никаких стен, лишних глаз, а туман глушил слова и превращал людей в призрачные фигуры, плавающие в серой пустоте.

Ростовцев появился из тумана бесшумно. В безупречном сером пальто, с тростью, в мягкой шляпе. Он пожал протянутую руку, поравнялся со мной, и мы, не спеша, зашагали по мокрому деревянному настилу. Под ногами скрипели доски, изредка проглядывали шляпки ржавых гвоздей.

Слева за перилами, плескалась пенная вода, справа тянулся ряд приземистых строений: рыбные лавки, ещё закрытые, павильончик биржи труда, пара дешёвых харчевен, из трубы одной из которых валил густой, едкий дым, пытаясь пробить туман.

Иногда по дороге медленно, с включёнными фарами, проплывал автомобиль, его контуры расплывались уже в десяти метрах. Здесь пока не было того туристического вертепа, который появится в будущем. Да и Лос-Анджелес ещё не поглотил Лонг-Бич полностью.

— Ко мне приходил детектив, Оскар Бауэр, — начал я, глядя себе под ноги, — Он проявлял большую настойчивость. После нашего разговора на моей киностудии, он, по всей видимости, сразу отправился к братьям Уорнер. Сэм говорил мне об этом. Уорнеры явно нервничают. Бауэр задавал им уточняющие вопросы о характере моего с ними партнёрства, о том, поступали ли в адрес студии прямые угрозы, не пытался ли кто-то выйти на контакт для «решения проблем». А в разговоре со мной упомянул, что располагает сведениями о нашем с вами посещении морга. О том, что мне было известно о насильственной смерти охранников ещё до официального заключения. Ему не верится, что я «ничего не знаю и никого не подозреваю».

Ростовцев слушал, его волевое лицо казалось высеченным из светлого камня. Он слегка постукивал тростью о доски, отмеряя шаги.

— Вы поступили абсолютно верно, Иван Алексеевич, — сказал он своим ровным, негромким голосом, — Сотрудничество с полицией в подобной ситуации равносильно попытке потушить пожар, обливая его бензином. Любая информация, которая окажется у них в досье, рано или поздно найдёт своего покупателя. Со стороны вы действуете как человек, чьей главной целью является выживание. Бауэр это понимает. Но подозревать вас меньше он из-за этого не станет. Из того, что я о нём слышал — детектив тот ещё прагматик. Думаю, он ещё заявится к вам.

— Будет дожимать?

— Будет. Обязательно будет. Как только что-нибудь нароет.

Он сделал паузу, остановился у перил и, достав серебряный портсигар, предложил мне. Я вытянул сигарету, прикурил от подставленной зажигалки. Глава офицерского поднес ее ближе к себе, и пламя на миг осветило его лицо:

— Со своей стороны, я также кое-что узнал, — продолжал он, выпустив струйку дыма, которая тут же потеряла форму в сыром воздухе, — Картина вырисовывается очень интересная. Похоже, в городе действительно зреет очередной передел сфер влияния. Власть Джозефа Ардиццоне перестала быть бесспорной. Люди Джека Драгны вступали в конфликт с подчинёнными «Железного» за последний месяц несколько раз. А полиция в этой ситуации демонстрирует поразительную… сдержанность. Создаётся впечатление, что они заняли выжидательную позицию. Наблюдают, чем кончится это дело.

— Подождут, пока мафия перестреляет друг друга и снимет сливки, взяв ряд исполнителей? — ухмыльнулся я.

— Или полиция, точнее, её начальство уже все для себя решили. Вопрос только в том, кого она будет арестовывать по итогам этой «войны», — улыбнулся Ростовцев.

Похоже, для него это была вполне привычная и читаемая шахматная партия.

Мы снова пошли, обходя лужу мутной воды, скопившуюся на прогнившей доске. Где-то в тумане горласто прокричала чайка. Я выпустил струйку дыма:

— Вы полагаете, что шеф полиции, Ли Хит… просто заключит сделку? — спросил я, глядя на спину удаляющегося в туман прохожего, — С тем, кто выйдет победителем? Чтобы в городе воцарилось относительное спокойствие, а в годовых отчётах — безупречная статистика?

Ростовцев ответил:

— Это наиболее экономный и прагматичный вариант для чиновника его уровня, Иван Алексеевич. Не воевать с «организованным хаосом», а выявить в нём нового, наиболее сильного игрока и договориться с ним. Обеспечить тишину на улицах в обмен на невмешательство в определённые виды бизнеса и на… своевременные информационные сигналы. Так делают многие. И так делал предыдущий шеф полиции. Только он заключал сделку не с Драгной, а с Ардиццоне. Если мои предположения верны, то текущий момент для нас очень удобен.

Он бросил окурок в урну рядом с перилами.

— Это создаёт неплохой информационный фон. Если Ардиццоне будет ликвидирован во время такой подковёрной борьбы, полиция, возможно, даже вздохнёт с облегчением. Особенно если всё будет обставлено как результат конфликта с конкурентами. С Драгной договорятся. Или… На него можно будет без труда повесить все грехи, если не договорятся. Если Ли Хит надумает пойти дальше или его «прижмут» другие чиновники города — он будет копать под Джека. И убийство — неплохой компромат. Не думаю, что у Джека и Ли прямо-таки дружеские отношения. А в бизнесе, как известно, неплохо иметь кое-что и на компаньона.

Я внутренне согласился с ним. Ведь фактически с Уорнерами у меня вырисовывается похожая схема. Мы дошли до конца пирса и свернули на мол, уходящий дальше в серую пустоту. Здесь было ещё пустыннее. Только редкие тумбы для швартовки, да обрывки канатов, валяющиеся под ногами. Прибой стал немного громче.

— Настаиваете на ликвидации Ардиццоне, Сергей Владимирович? — спросил я, инстинктивно понизив голос.

— Других вариантов полного решения вашей проблемы я не вижу, — пожал он плечами.

— И реализации вашего «правосудия» за убитых сослуживцев… — ввернул я.

— И это тоже… — кивнул он.

Мы молча подошли к краю мола. Остановились. Тишина нарушалась лишь шумом волн. Каждый думал.

— Оскар обронил одну фразу во время нашего разговора, — наконец сказал я, засунув руки глубже в карманы пальто, — Что люди вроде Ардиццоне, особенно те, кто рвётся из грязи в князи, падки на внешние атрибуты успеха. На встречи со звёздами кино, на доступ в светские круги. Для них это как признание. Будто они уже не бандиты, а респектабельные дельцы.

Ростовцев кивнул, прищурившись, будто вспоминая что-то:

— Это наблюдение не лишено оснований. Я и сам не раз видел подобных господ на различных благотворительных раутах даже в нашей с вами отчизне. Шулеры с баронами, купцы с преступниками. Иногда бандиты охотно платят большие деньги за возможность быть сфотографированными рядом с мэром, кинозвездой или известным учёным. Впрочем, последнее реже… Так что детектив Бауэр в чём-то прав. И, кстати, это лишний раз доказывает, что он опытен даже в нюансах криминального мира. Будьте с ним осторожнее, Иван Алексеевич, прошу.

А мне в голову вдруг пришла шальная мысль. Словно медленно проявляющаяся на пленке картинка, она начала обретать черты.

— А если… устроить для Ардиццоне такую встречу специально? — произнёс я вслух, обдумывая возможные ходы, — Не какое-то случайное столкновение в клубе или на вечеринке. А цельный спектакль. Вы же сами говорили в прошлую нашу встречу — от меня требуется создать «декорации». Что, если мы организуем ловушку, на которую он захочет попасть сам? Потому как там будут нужные лица, и это будет событие из тех, что обсуждают все. И там его можно будет устранить. Чисто, но на глазах у всех, чтобы на нас не упало никакое подозрение…

Ростовцев медленно повернулся ко мне. Он оценивающе смерил меня взглядом:

— Поподробнее, Иван Алексеевич. Поймите, Ардиццоне — не наивный простак, — мягко сказал мой компаньон, — Он не возьмёт ничего из чужих рук. Бокал и угощение снимет только с общего подноса. Рядом с ним всегда охрана. Минимум два-три человека, и есть высокая вероятность, что это будут специалисты уровня тех самых братьев Кэлмен, которые убили моих сослуживцев. Попытка приблизиться с оружием в такой обстановке — тоже чистое самоубийство. Мы не успеем сделать и шага. И что ещё хуже — неизбежно пострадают посторонние. Плюс будут свидетели. Нам это категорически не нужно.

Я внутренне согласился с ним. Вспомнилась бойня на моей ферме, когда меня хотели убить грабители банка. Я же чудом выжил в той потасовке. Иначе это и не назвать.

— Кстати, что вы решили с братьями Кэлмен? — спросил я про убийц моих охранников, что спалили павильон Уорнеров.

— С ними я разберусь. По-своему… — отрезал Ростовцев.

Мы пошли по молу обратно в сторону набережной. Я начал рассуждать:

— А что, если не приближаться к Ардиццоне? Не делать никаких подозрительных действий? — настаивал я, пытаясь обыграть свою идею и найти обходные пути, — Если произвести один точный выстрел. С дальней дистанции. Я видел — на что вы способны в этом деле…

В уголках глаз офицера появились насмешливые морщинки.

— Я уже думал об этом. Признаться, это была моя самая первая идея. Но наведя справки, я отказался от подобного. Вы представляете себе техническую сторону, Иван Алексеевич? Откуда бить? Из окна дома напротив? Ардиццоне живёт в своём люксе в одном из самых высоких зданий города. И когда он куда-то выбирается, то не появляется даже на открытом балконе или у большого окна, пока его люди лично не проверят все вокруг. Дело в том, что в него уже стреляли пару лет назад. Безуспешно, но выводы он сделал. Допустим, мы вытащим его на… да на ту же виллу Уильяма Хёрста, где вы были на вечеринке. «Железный Джо» выйдет подышать воздухом только после того, как его охрана убедится, что никто в него не попадёт. Ардиццоне параноик. И, надо признать, имеет для этого все основания.

— А Драгна? Его оппонент…

Ростовцев даже засмеялся:

— Ооо, это совсем другой «типаж» преступника, Иван. Таких я тоже повидал. Живут ярко, но недолго. Джек Драгна, напротив, берёт всё нахрапом и демонстрирует, что ничего не боится. Не удивлюсь, если он не доживёт даже до сорока[1].

Чувство досады оттого, что план разбивается на глазах, заставило меня стиснуть зубы. Мы вышли обратно на набережную и пошли вдоль открывающихся кафешек. Я перебирал варианты, как режиссёр выбирает возможные ракурсы для сложной сцены… Стоп!

— Погодите, Сергей Владимирович! Допустим, я организую вечеринку сам. Не на чужой территории вроде виллы Хёрста, а в месте, которое мы сможем контролировать. Я буду официальным хозяином. Приглашу тех самых звёзд, которые могут заинтересовать Джозефа Ардиццоне. Скажем, Дугласа Фэрбэнкса, он уже работал со мной. Надо узнать только — с кем стремился навести мосты «Железный Джо». Пару популярных актрис, на которых он, возможно, обратил внимание. Я буду находиться рядом как хозяин: встреча, приём, светская беседа. Буду стоять рядом с Джо в момент выстрела. Это снимет с меня любые возможные подозрения. Ведь попасть могут и в меня…

— Поверьте, я сделаю всё, что от меня…

— Стойте-стойте! Я доверяю вашему мастерству в стрельбе, Сергей Владимирович! Послушайте меня! Вы… вы должны будете произвести выстрел не из здания. А из автомобиля.

Ростовцев остановился как вкопанный:

— Иван, я, конечно, говорил вам по поводу декораций и вашего умения киномастера. Но это слишком. Из статики? Не факт, что охрана Ардиццоне выведет его к дороге или парковке. И это чревато погоней. Из движущегося авто? Это добавит сложности, причём на порядок. Нет устойчивости, помехи от качки, да и сама цель может двигаться… Неоправданный риск. Мы с вами не вестерн снимает. Второго дубля не будет!

— Машина не будет двигаться, — перебил я, и картина, наконец, сложилась в моей голове целиком и довольно чётко, — Он будет стоять. И не легковушка, а грузовик. Фургон, которых десятки в городке — для подвоза продуктов, цветов, мебели. Он не вызовет ни у кого вопросов. Мы поставим его в заранее определённом месте. С прямой видимостью туда, где окажется Ардиццоне. Главное — вы должны дать мне чёткую точку, в которой должен появиться Джо.

— А звук выстрела? Даже с глушителем… — с сомнением протянул Ростовцев.

Я даже пошёл быстрее, на ходу развивая мысль:

— А внутри фургона мы сделаем импровизированную кабину. Будку. Обобьём её изнутри теми же материалами, что и стены моего павильона — войлок, мешковина, чтобы максимально поглотить звук выстрела. Точно! Я попробую сделать нормальные звукопоглощающие панели… Это будет в несколько раз лучше войлока!

— Что за панели? — полюбопытствовал бывший жандарм особого отдела.

А я осёкся, понимая, что говорю о том, что было ещё даже не изобретено в том виде, к которому я привык в двадцать первом веке. Нет, я уже думал об этом, но пока до подобного просто не доходили руки.

— Неважно, Сергей Владимирович! Все увидите потом. Установим вашу винтовку на станок внутри кабины. Вы сделаете только один выстрел. С дистанции, на которой гарантированно попадёте. После выстрела ваш человек, сидящий за рулём, уведёт фургон. Среди десятка других машин, да ещё когда начнётся суматоха и паника, а это точно случится, отъезд одной из множества машин не привлечёт особого внимания. Более того, уверен, что охранники Джо будут пытаться искать именно стрелка, но только не амбразуру «в борту» фургончика. Сделаем её откидной. А я… я буду в этот момент рядом с Ардиццоне. И сыграю свою роль. Шок, ужас, да что угодно. Брошусь на помощь, например. Или, наоборот, побегу со всеми в панике. Что может быть лучше такого алиби, когда ты стоишь в двух шагах от жертвы? С риском быть задетым!

Я замолчал, переводя дух после своей тирады. Мой спутник не ответил сразу. Мы подошли к перилам. Ростовцев облокотился на них и долго смотрел в серую, неподвижную мглу, где должен был быть океан. Он явно взвешивал каждый элемент этого безумного плана.

— Это авантюра, — наконец произнёс офицер, но в его голосе больше не звучало отказа, — Слишком много, как бы это выразиться, «переменных величин». Необходимы: абсолютно точное расписание вечера и возможность его контролировать, точная расстановка мебели и источников света, список гостей и возможное перемещение. Ардиццоне должен оказаться в удобной для выстрела точке в нужное мгновение. Да ещё и остановиться там на достаточное для прицеливания время.

Он повернул ко мне лицо:

— Однако… с точки зрения конспирации и отвода подозрений… здесь вы правы, Иван Лексеич, план имеет право на жизнь. Все улики будут указывать на сторонних исполнителей…

— Например, на конкурентов, — подсказал я.

— Да, это первое, что все подумают.

— Так что думаете, Сергей Владимирович?

— Ну давайте попробуем «покрутить» этот вариант, — кивнул Ростовцев, — Первый вопрос — место. Где можно устроить такое мероприятие, чтобы была физическая возможность установить фургон в точке с нужным углом обзора? И чтобы это не выглядело искусственно?

— Я подумаю, — ответил я. — Возможно, частный клуб на набережной. С террасой, выходящей на служебную парковку. Так охранники Ардиццоне не будут бояться выводить его наружу. Ведь никаких зданий вблизи не будет. Осмотрят, например, большую парковку. Не обнаружат ничего подозрительного, и он покажется. Или пустующий особняк на Хиллз, который можно арендовать под частный приём. Думаю, место мы найдём. А затем всё организуем там так, как нам удобно. Это меньшая из проблем.

— Согласен. Но второй вопрос — приманка, — продолжил мой напарник, — Вы уверены в своей способности привлечь на ВАШЕ личное мероприятие звёзд первой величины? Людей, ради которых Ардиццоне захочет появиться?

— После успеха премьеры рекламных роликов и разговора с Луисом Майером… Моя компания будет снимать с ним мюзикл. Я буду сотрудничать уже с двумя крупными компаниями. Думаю, смогу. Особенно если подать это как событие для избранного круга.

— Осталось найти фургон, который не вызовет подозрений, — произнёс Ростовцев.

Он снял шляпу, смахнул с неё влагу и, наконец, согласился:

— Всё это рискованно. Но других вариантов у нас на данный момент пока нет. Полиция может в любой момент перейти от вопросов к активным действиям против вас или Уорнеров. Или сам Ардиццоне примет решение о ликвидации проблемы со студией и землёй радикальным способом. Так что… да. Приступаем к подготовке…

Ростовцев снова закурил и тихо добавил:

— Я постараюсь как можно больше разузнать по своим каналам о том — как ведёт дела «Железный Джо» и каков его распорядок дня. На вас — узнать о звёздах, с которыми он бы хотел увидеться, или, может уже находится в неплохих отношениях. Если на вашу вечеринку его пригласят люди УЖЕ из его круга — будет вообще замечательно. Техническая сторона по ликвидации — моя забота. Грузовик будем готовить с тем… третьим человеком, о котором я говорил. Я познакомлю вас на днях. И он тогда сядет за руль. Но надо будет всё это где-то делать и проверять… Причём самим.

— Разумеется. Никаких чужих людей. С шумоподавлением я разберусь сам, — согласился я, — У меня есть старая ферма за городом. Вокруг неё почти нет лишних глаз, потому что соседи далеко. Можно будет готовиться там, — предложил я.

— Отлично.

Мы развернулись и пошли к дороге, пересекая небольшую аллею. Я заметил, что даже шаг у Ростовцева стал как будто твёрже. Он почувствовал мой взгляд и усмехнулся:

— Знаете, Иван Алексеевич, я не сомневался, что вы предложите что-то… «творческое». Да, назовём это так. Но когда я неделю назад сказал вам, что мы должны разыграть спектакль, то подобного размаха, призна́юсь, не ожидал!

Я не ответил. Всё думал о том, как буду стоять рядом с Джо Ардиццоне, улыбаться, чокаться бокалом, смотреть ему в глаза и ждать выстрела. Первая моя «роль». Без права на ошибку. И не на экране кино.

Два человека решили бросить вызов самому могущественному человеку Калифорнии. И заочно его приговорили. Вот только чтобы привести этот приговор в исполнение — нужно очень постараться…

Тем же вечером. 23:50. Отель «Савой». Лос-Анджелес.

Толстый ковёр скрадывал звук моих шагов. Я прошёл по третьему этажу и остановился перед дверью с номером «312». Огляделся. Кроме меня в длинном коридоре не было никого. Только горничная с тележкой около окна, выходящего на оживлённую шумную улицу.

Записку я скомкал и опустил в карман лёгкого пальто.

«…жди меня в „Савое“. В полночь. Твоё будущее может быть ярче, чем ты думаешь. М…»

Я дождался, пока горничная зайдёт в лифт, и постучал в дверь.

Спустя несколько мгновение она распахнулась. На пороге в небрежно прихваченном пояском халате стояла Мэгги О’Шей…

11 марта 1925. 23:50. Отель «Савой». Лос-Анджелес.

Мэгги была поистине прекрасна. Роковой, я бы даже сказал, какой-то нуарной красотой. Да пожалуй, мне, как «киношнику» — такое определение было ближе. Волосы, распущенные и чуть влажные, падали на плечи тяжёлыми волнами. Без той хищной вуалетки, без вечернего макияжа, без сценической позы — воровка выглядела ещё моложе. И опаснее.

— Тебе идёт новый цвет волос, хотя для камеры он будет не так хорош… — сухо произнёс я, разглядывая её рыжие локоны.

— Думаю, камера меня полюбит и такой! — дерзко вскинула носик бестия, — Я боялась, что ты не придёшь.

— Ты оставила мне записку в кармане пиджака, — сказал я, не двигаясь с места, — По-моему, это явно не то, что люди делают, когда боятся, будто человек не придёт.

Она усмехнулась и отступила вглубь номера, пропуская меня. Я быстро осмотрел ванну и соседнюю комнату. Никого.

— Ты всегда так холоден и собран? Прямо как струна. Или только когда рядом женщина? — она закрыла дверь и провернула замок.

От меня не укрылось, что она набросила и цепочку.

Я ответил:

— Только когда рядом женщина, которая уже один раз меня чуть не убила…

Воровка замерла на секунду, затем её плечи дрогнули в беззвучном смехе. Она прошла к небольшому столику у окна, где стояла бутылка виски, два стакана и графин с водой.

— Заходи, не стой в дверях, как телохранитель. У тебя же есть для этого нанятые люди — я видела. Располагайся как дома.

Номер без крикливого шика. Тяжёлые портьеры, приглушённый свет торшера, широкое ложе, накрытое покрывалом с восточным орнаментом. В углу — трюмо с огромным зеркалом, на котором виднелись следы от пудры, и парочка заколок на резной оправе. Здесь пахло духами с нотой жасмина, свечным воском и чем-то ещё. Любой мужчина знает эту смесь ароматов, которая воцаряется там, где начала обустраиваться женщина. И его было невозможно ни с чем спутать. Мэгги, похоже, мгновенно преображала всё вокруг под себя — съёмочную площадку и команду, номер в отеле, мужчин, которые бросали на неё завистливые взгляды, где бы она ни появлялась.

— Виски? — спросила О’Шей, уже взявшись за пробку бутылки.

— А у нас будет долгий разговор?

— В Лос-Анджелесе никогда не поздно и никогда не рано для хорошего виски, — она разлила жгучий напиток по стаканам, не дожидаясь моего согласия, — Я же не предлагаю тебе напиваться, Иван. Я предлагаю тебе выпить со мной… Это разные вещи.

Двусмысленность слов меня невольно задела.

Я подошёл к столику и взял стакан, но торопиться с пробой не стал.

— Зачем ты меня позвала, Мэгги?

Она села в кресло у окна, поджав под себя ноги. Халат распахнулся чуть выше колена, открывая белую, безупречную кожу. Я тут же заставил себя смотреть ей в глаза. М-да, что-то я завертелся с этими всеми делами. И даже не перезвонил Лиззи — той девушке из ателье. В конце концов, я теперь подающие надежды перспективный кинопродюсер с собственной компанией, о которой шумят в газетах. Можно заявиться на какую-нибудь вечеринку знаменитостей и уехать домой с одной из миленьких кокеток, которых там пруд пруди.

Только есть нюанс. Я даже физически ощущал, что с женщиной, которая была передо мной — интереснее… Да, именно так.

— Я хочу сказать спасибо, — просто и без лишнего пафоса произнесла О’Шей.

— За что?

— За тот поезд. За то, что не пристрелил меня тогда, в Сан-Франциско. У тебя были для этого все основания. Поверь, я это понимаю, особенно сейчас.

— И эти основания есть у меня до сих пор, — криво усмехнулся я, — Ты знаешь то, что может мне помешать в моих планах, Мэгги. Если вся эта информация всплывёт… Ну предположим ты проговоришься своему бойфренду. Этому Фреду Биглоу. Если он узнает: кто я на самом деле, он же сразу побежит в полицию.

— Не побежит, — она покачала головой, — Потому что я ему не скажу. И никому не скажу.

— А если он начнёт дальше расспрашивать — откуда мы знакомы? Допустим, мы с тобой тогда на ходу слепили историю знакомства в поезде. Кстати, ты ничего другого не могла придумать? — нахмурился я.

— Это самое простое. Говори близко к правде. Так не ляпнешь что-то невпопад, — с улыбкой парировала воровка.

— Ну хорошо, — не сдавался я, — Допустим. Я по глазам вижу, что он жуткий ревнивец. Что, если он узнает об этой встрече?

Мэгги отпила виски не торопясь. Поставила стакан на подлокотник кресла.

— Фред — человек дела, — сказала она, — Ему не нужны мои секреты. Ему нужно, чтобы я была красивой, весёлой и рядом. Пока это так — он не будет копать. А если начнёт… — она усмехнулась уголком рта, — Я умею убеждать мужчин не задавать лишних вопросов.

Я промолчал. Она права — умеет. Как хитро устроила всё на студии и как держится на публике. Мисс О’Шей была прирождённой актрисой. Даже не так… Природной! Из тех, кто случайно врывался в Голливуд Золотого периода и горел на небосводе кино даже ярче, чем профессиональные звёзды, которые годами учились и оканчивали десятки творческих студий и курсов.

Я опустился в кресло и отпил свой виски. Я сделал это только сейчас, после того как девушка сама его попробовала — обаять она может, но доверять я ей не собирался.

Мэгги внимательно посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула обида:

— Ты мне не веришь. Я понимаю это, но почему ты не хочешь признать, что я могу быть благодарной. Не спорю, я не ангел, но и не убийца или дура какая-нибудь.

— Ой, не начинай! — скривился я, — Это уже слабый заход. Оставь его для каких-нибудь плохоньких водевилей.

— Ещё чего! — белозубо рассмеялась девица, — «Мэгги О’Шей — молодая находка звукового кино!» — нарочито пафосно продекламировала авантюристка цитату из «Лос-Анджелес Таймс».

Она посерьёзнела и добавила:

— Если уж берёшь какую-то высоту, то надо как минимум на ней удержаться, Иван. Водевили мы перемахнули. Значит впереди — только большой экран!

Девушка встала и прошлась по комнате:

— Призна́юсь, поначалу я думала вытянуть с тебя побольше денег шантажом, — закусила губу девица, из-за чего её личико приобрело комичное выражение, — Но потом передумала — это было бы подло с моей стороны. Лучше скажи мне, почему ты меня дважды пожалел. Не убил, потом не раскрыл. Я правда хочу знать, и для меня это важно. Тем более, я сейчас здесь одна, перед тобой. Мог бы и закончить всё это… В ванной, например, лежит бритва. Провёл по горлу и завтра в газетах напишут, что Мэгги О’Шей, наверное, убил какой-нибудь фанат…

Она чуть повернулась ко мне и развела руки. Разрез халата стал чуть свободнее.

Я не сразу нашёлся с ответом. Потому что правда была сложнее, чем простая благодарность или внезапно проснувшаяся жалость.

— Не знаю, — сказал я наконец, — Наверное, потому что я видел, как ты плакала тогда, на складе. Из-за сестры. Люди, которые плачут из-за своих близких, не бывают полностью продажными. Если, конечно, ты не солгала насчёт сестры.

О’Шей отвела взгляд. На секунду, не больше, но я успел заметить, как дрогнули её ресницы. Девушка подошла к сумочке, порылась в ней и извлекла небольшую фотокарточку. Протянула её мне.

— Вот.

Я посмотрел на снимок. На нём была Мэгги года на три моложе. Рядом стояла девушка, похожая на неё как две капли воды.

Авантюристка тихо произнесла:

— Она сейчас не похожа на себя… После того что эти уроды из Сан-Франциско сделали с ней…

— Как её зовут?

— Лили.

Я вернул фото владелице. Она быстро спрятала его обратно.

— Спасибо, — повторила она, и теперь это слово звучало иначе, — Я никогда не забуду, что ты меня отпустил.

— Может, зря, — вздохнул я, — Потому что ты до сих пор здесь. А должна была исчезнуть. Взять сестру и уехать туда, где тебя никто не найдёт. Не светиться в рекламе, не ходить на премьеры, не давать интервью. А ты…

— А я снялась в твоём ролике, — закончила она за меня, и в её голосе не было ни капли раскаяния, — И это было замечательно, Иван. Я и представить не могла, как это — стоять перед камерой и знать, что тебя увидят тысячи. Миллионы! Я всю жизнь хотела этого. С тех пор как впервые увидела кино в Филадельфии. Я всегда хотела быть там — на экране. А теперь меня могут даже услышать!

— И ради этого ты готова рискнуть всем? — я сделал глоток виски, — Даже своей жизнью?

— А ты сам? — она посмотрела мне прямо в глаза, — Когда повёз через всю страну чемодан с деньгами. Когда пришёл один в логово Снупса в Сан-Франциско. Ты же тоже хочешь чего-то. Или ты просто родился таким — без страха?

Я не ответил. Внутри меня закипала глухая злость. Не на Мэгги — на себя. Потому что она была права на все сто. Мы оба с ней были игроками, которые ставили на кон всё. Разница лишь в том, что моя игра была продуманнее. Или мне так казалось. М-да, как говорится: встретились два рисковых одиночества…

— Я не хочу уезжать, Иван, — сказала твёрдо воровка, — Я долго добивалась такой жизни. И раз уж это всё вдруг свалилось на меня, то я не собираюсь бежать и прятаться из-за того, что кто-то может узнать моё прошлое. Прошлое осталось в прошлом.

— Прошлое всегда догоняет, — возразил я, чувствуя, как мой голос становятся тяжелее, — И особенно когда ты начинаешь светиться на экранах. Тебя же разберут по косточкам репортёры жёлтых газет. Начнут копаться в грязном белье.

— Тогда я встречу это прошлое лицом к лицу, — она подняла стакан, — В любом случае оно хорошо спрятано. И единственный момент, о котором сто́ит переживать — знаешь и ты. Это моя работа на Снупса. Так что если мы будем молчать, то я, пожалуй, рискну…

Я покачал головой, но спорить не стал. Бесполезно. Мэгги была из тех, кто не слышит — или не хочет слышать. Её глаза горели тем же огнём, который я видел у себя в зеркале даже до того, как пережил перестрелку на ферме. Такой взгляд у тех, кто без риска и адреналина жить уже не может. Я не мог в «прошлой» жизни. И в этой не могу тоже. Если бы было по-другому, то я просто схоронил бы те сто двадцать тысяч долларов после ограбления, постепенно выплатил долги банку и медленно развивал ранчо. Нанял рабочих, технику, и влачил бы обычное размеренное существование. Лошади, хорошая машина, выезды в город, чтобы познакомиться с симпатичными девицами. Приятная, сытая… и неинтересная для меня жизнь.

— Кто такой Фред? — спросил я, меняя тему.

Мэгги сделала ещё глоток и задумалась.

— Он из Тампы, из Флориды, — ответила она, — Бизнесмен. У него какие-то дела с поставками. Я не знаю точно — он об этом не любит распространяться. Но я видела, как с ним разговаривают люди. Тем более, при нём бывает охрана. Так что Фред непростой бизнесмен, если ты об этом.

— Я это уже понял, — кивнул я, — И видел таких. Он опасен, Мэгги.

— Все мужчины опасны, — О’Шей усмехнулась, — Одни опасны пистолетами и кулаками. Другие — словами и обещаниями. Фред, по крайней мере, честен в своей «опасности». Более того, он готов вложиться в мою карьеру.

— Ты уверена, что можешь всё контролировать?

Воровка откинулась в кресле, и халат распахнулся чуть шире. Я отвёл взгляд — медленнее, чем следовало бы в приличном обществе.

— Я умею читать мужчин, Иван, — сказала она без тени хвастовства, — Это единственное, чему я научилась по-настоящему хорошо. Фред — сильный, но предсказуемый. Ему нравится власть, нравится, когда его боятся, нравится, когда красивая женщина рядом. Я даю ему это. А он даёт мне… возможность дышать.

— И хочет «вложиться в твою карьеру», — добавил я, намекая на растущую зависимость девушки от своего ухажёра.

— И это тоже, — она не стала отрицать, — Он готов даже частично проспонсировать наш с тобой мюзикл. Луис Майер, кстати, уже согласился.

Я даже приподнялся в кресле. Это она про главу «Метро Голдвин Майер», что ли?

— Что? В смысле «наш с тобой» мюзикл? Ты говорила с Майером?

— После премьеры, — Мэгги смотрела на меня с лёгким торжеством, которое, впрочем, не было злорадным, — Он подошёл сам. Сказал, что у меня есть «экранная магия». Мы с ним и Фредом разговорились. Луис проговорил, что если я хочу сниматься дальше — то он поможет. На определённых условиях, конечно, — авантюристка махнула рукой, — Контракт, процент, короче всё как у взрослых. Но главное — он сказал, что мюзикл, который мы с тобой делаем, может стать моим трамплином. «История Золушки», — она передразнила чей-то пафосный тон, — «Бедная девушка из провинции становится звездой звукового кино». Это продаётся, Иван, и Майер это понимает. Даже я это понимаю. А Фред Биглоу не смог отказать, когда увидел мои глаза…

И она состроила жалобные глазки оленёнка из мультика.

— Ну чего? — удивилась красавица, — Я говорю правду. Мистер Майер предложил это сам. Я пока не настолько известна, чтобы подходить к нему сама и напрашиваться на роли.

Я непроизвольно сжал кулак. М-да, Луис Майер не дурак, в принципе, если бы он был таковым, то и громадную кинокомпанию бы не построил. Хитрец сразу просчитал свою выгоду, ведь Мэгги новое лицо и обладает красивым голосом вкупе с прекрасной внешностью. А то, что она ещё пока неопытна в подковёрных делах Голливуда — только на руку, ведь такой актрисой можно управлять. У неё пока нет никакого агента и серьёзных связей в кино. Только Фред с его сомнительными деньгами.

«Метро Голдвин» всегда умели продавать шоу. Они запихнут в мюзикл известную звезду — и это будет отличный пиар. Они закинут туда Мэгги, раздув из этого уже описанную ею историю про Золушку, и это тоже будет пиар. Дескать, компания держит марку за счёт мастодонтов экрана, но при этом привлекает новичков. Чего греха таить, я и сам собирался выдерживать эту линию, особенно после пересъёмки рекламных роликов с новыми актёрами. Газеты это съели с больши́м аппетитом, а Майер, похоже, сделал нужные выводы.

— Ты понимаешь, что вписываешься в игру, где ставки — не просто роли и гонорары? — спросил я, стараясь говорить спокойно, — Майер — настоящая акула. Он съест тебя и выплюнет косточки, если ты перестанешь приносить прибыль.

— А я и не собираюсь переставать, — парировала Мэгги, — И потом, ты же будешь рядом. Ты же снимаешь этот мюзикл? Значит, всё будет отлично! Я в тебе уверена!

О’Шей отсалютовала мне виски.

Я поставил свой стакан на столик и прошёлся по номеру. Толстый роскошный ковёр глушил мои тяжёлые шаги. Она права — я буду рядом. Во всяком случае, на съёмках. И это мне не нравилось даже больше.

— Следить за тобой, если что-то пойдёт не так… — сказал я, не оборачиваясь, — У меня своих задач выше крыши…

— Я не прошу защиты, Иван, — её голос прозвучал за спиной.

Ближе, чем я ожидал. Я обернулся — прекрасная воровка уже стояла в шаге от меня, глядя снизу вверх.

— Я прошу… просто не мешать. И знать, что есть человек, который не предаст, — пожала плечами Мэгги.

— Ты слишком многого хочешь от того, кто должен был тебя пристрелить.

— Но не пристрелил, — актриса улыбнулась, — И не расскажешь Фреду. И не выгонишь со студии. Потому что я теперь нужна тебе для мюзикла. Майер сказал, что хочет именно меня. А тебе, похоже, нужно подружиться с «МГМ». Всё сходится и все довольны!

Вот чертовка! Быстро учится и разбирается в клубке связей Голливуда.

— Шантажируешь? Хочешь сделать из меня марионетку, — я почувствовал, как внутри закипает раздражение, — Не надо, Мэгги. Не стоит.

— Нет, — она легко, почти невесомо коснулась пальцами моего запястья, — Я делаю из тебя равноправного партнёра. У нас общая тайна, общее дело, и, похоже, общее будущее. По крайней мере, на ближайшие несколько месяцев.

Я смотрел на неё и не мог понять — она играет или говорит искренне? Актриса от природы, она сама, казалось, уже не различала, где заканчивается роль и начинается реальная жизнь. Или это было неважно?

Тонкие пальцы сжали мою ладонь, и я не стал убирать свою руку.

— Ты понимаешь, что если кто-то что-то узнает, то всё плохо кончится для нас обоих? Ты — бывшая пособница бандитов. Я — убийца.

— Никто не узнает, — Мэгги произнесла это так уверенно, что я почти поверил, — Я умею хранить секреты. Я всю жизнь только это и делаю.

— А ещё ты весьма хорошо умеешь врать, — возразил я.

— Это одно и то же, — она не отвела взгляд, — По крайней мере, в моём мире — точно.

Возникшая пауза затянулась. Медовые глаза неотступно следили за мной. Между нами возникло лёгкое напряжение. Я чувствовал тепло её ладони, запах жасмина и виски. Как там назывался бессмертный фильм? «Запах женщины»? Я вот сейчас ощущал запах хаоса и опасности. Но это завораживало моё естество и одновременно внутри всё кричало — беги.

— Нам сто́ит пересекаться поменьше, — произнёс я, отходя и наливая себе виски.

Пальцы воровки соскользнули с моей руки, оставив на коже холодок, а я продолжил:

— На съёмках — да. Мы работаем. Вне съёмок — нет. Не звони лишний раз и не связывайся со мной.

— Боишься СЕБЯ? — догадалась она, и в её голосе не было насмешки, лишь какая-то странная, не подходящая моменту грусть.

— Боюсь дураков, — нахмурился я, — И себя в том числе. Особенно когда вокруг красивые женщины с опасными тайнами.

Красотка усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование или облегчение.

— Ты всегда такой — честный до жестокости?

Я невольно улыбнулся:

— Только когда не пьян, — допил виски залпом и добавил, — И когда понимаю, что проигрыш будет стоить слишком дорого. Кстати, неплохая фразочка: «честный до жестокости». Пожалуй, возьму на заметку, если буду писать сценарий для вестерна.

Мэгги отошла к кровати и легла на неё. Кошачья грация. Халат мягко обнял крутое бедро. Я заметил небольшие веснушки вокруг её аккуратного носика. Авантюристка была великолепна. Она привлекала не кукольной, глянцевой красотой голливудских див, а настоящей — живой, в чём-то несовершенной, но от этого ещё более желанной.

Я взял шляпу и двинулся к двери:

— Фред не должен узнать про нашу тайну, — сказал я уже у двери, — И особенно про твоё прошлое. С репортёрами ты будешь разыгрывать девочку из глубинки.

— А как же поезд? — спросила актриса.

— Продолжай об этом говорить. Ты просто проходила мимо, мы разговорились. Я запомнил тебя, потому что ты красивая. Случайно встретились на вечеринке Хёрста, и вот ты оказалась в моём ролике. Всё.

— Это правда? — она подняла бровь, — Ты запомнил меня?

Опять этот обещающий взгляд.

— Я много чего запоминаю, Мэгги. Вопрос в том, что я с этим делаю.

Я взялся за ручку двери.

— Иван, — её голос остановил меня, — Ты злишься на меня. За то, что я влезла в твою жизнь, за то, что снялась в ролике, за то, что теперь мы будем работать вместе. Но, клянусь, я не враг тебе! Я правда хочу помочь.

— Как? — я обернулся, — Спеть колыбельную, пока полиция будет выламывать мне двери?

— Ты сам сказал — у нас общая тайна, — О’Шей быстро поднялась с постели и шагнула ко мне, — А общая тайна — это уже союз. Сильнее, чем контракт и даже деньги.

— А иногда опаснее, чем пуля, — добавил я.

— Всё опаснее, когда ты один, — она остановилась в шаге, глядя прямо в глаза, — А теперь нас двое.

Я смотрел на неё, и внутри меня боролись два совершенно разных человека. Один — тот, что пришёл сюда как бизнесмен, партнёр Уорнеров и Майера, владелец «Будущего». Эта моя часть хотела выйти, забыть и больше никогда не видеть эту женщину. Слишком рискованно и слишком маняще близко…

Второй — тот, кто сидел во мне всегда, и кто привык рисковать каждый день, тот, кто терял друзей, а иногда выживал вопреки. Этот второй видел в авантюристке бесшабашность и такую же решительность. Если бы я отдался на волю этого второго, пожалуй, я притянул бы Мэгги к себе и впился поцелуем в её алые губы.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — глухо повторил я.

— Понимаю, — она коснулась моей щеки тёплой ладонью, — Но мне всё равно.

Я перехватил её запястье.

— Не стоит. До встречи.

Она не стала возражать:

— Ты вернёшься. Я буду на съёмках, у Майера, на мюзикле. Так что не обманывай себя, Иван. Мы теперь в одной лодке. Я буду ждать.

Я отпустил её руку:

— Ты слишком самоуверенна.

— А ты — слишком осторожен, для человека, который за месяц построил киностудию. И я точно знаю, что деньги, на которые ты это сделал — явно непростые.

— Это несколько другое, Мэгги. Там я знал правила…

— А здесь?

— А здесь я их пишу именно в этот момент. Поэтому забудь про тот чемодан.

Я открыл дверь. Из коридора потянуло сквозняком, пахнуло табаком и дешёвыми духами.

— Иван, — Мэгги окликнула меня, когда я уже переступил порог, — Если тебе понадобится помощь — ты знаешь, где меня искать.

— Я запомню, — не оборачиваясь сказал я и закрыл дверь.

Краснов ждал в конце коридора, прислонившись к стене. Увидев меня, он «отклеился» от неё и молча пошёл вперёд. Говорить ему о цели визита, и к кому я приезжал — я, разумеется, не стал, даже несмотря на то, что Ростовцев отрекомендовал моего нового телохранителя как человека, которому можно было доверять секреты.

Пока лифт медленно, со скрипом спускался, я смотрел на своё отражение в зеркале на стене кабины — усталое, осунувшееся лицо, под глазами тени. Человек, который только что получил ещё одну головную боль и устал от бешеной гонки последних недель.

Мы вышли на улицу, и я с облегчением вдохнул прохладный ночной воздух.

— Домой, Иван Алексеевич? — спросил Краснов, открывая дверцу «Кадиллака».

— Да, — сказал я, — Похоже, надо выдохнуть…

— Слушаюсь.

Я устроился в просторном салоне и откинулся на кожаную обивку заднего дивана. Перед глазами всё ещё стояла Мэгги — в полураспахнутом халате, и с распущенными по плечам волосами. Она либо не боялась вовсе, либо умело это скрывала. Похоже, девушка была готова идти до конца, и в этом мы как раз были похожи.

Мотор заурчал. Семён плавно вывел машину на дорогу, и я устало закрыл глаза.

— Семён, — сказал я, не открывая глаз.

— Да, Иван Лексеич?

— У нас скоро появятся новые партнёры из Флориды. У меня будет просьба: понаблюдай за ними при встрече, и пусть Степанов тоже проследит за ними отдельно. Если удивите что-то подозрительное — сразу дайте мне знать.

Краснов не ответил. Только кивнул, и я увидел его глаза в отражении на зеркале заднего вида.

— Что-то не так, Иван Лексеич?

— Боюсь, это непростые бизнесмены. И связаны с тёмными делишками.

— Понял.

Машина неслась по бульвару Сансет, а я думал о том, что эта игра стала ещё опаснее. Сполз поудобнее по спинке сидения, прислонился к окну и наблюдал как надо мной медленно проплывают огни фонарей.

Я усмехнулся: женщина-нуар, чистой воды!

На следующий день. Полдень. Оберн, штат Нью-Йорк.

Поместье Теодора Кейса встретило Роберта Локхарта промозглым утренним туманом, что поднимался от озера Оваско и будто окутывал серые каменные стены особняка липкой пеленой. Дорога от ворот до главного входа заняла чуть меньше минуты — авто дельца медленно проехало по гравийной дороге, обсаженной по бокам тисами.

Поверенный Томаса Эдисона вышел из машины, поправил пиджак и на мгновение задержался у подножия широкой каменной лестницы, с искренним восхищением разглядывая дом. Высокие окна, обрамлённые тёмным деревом, массивные двери с бронзовыми ручками, искусная лепнина над входом — всё здесь говорило о старом, унаследованном капитале потомственного истеблишмента Америки.

А ещё тут было сыро, как на родине Локхарта в Англии. И даже холоднее, чем в Довере, откуда Роберт приехал сразу после того, как «вытряс» из банковского управляющего весьма занимательную информацию о том — как вносился начальный капитал и регистрировалась фирма «Будущее» Ивана Бережного.

Локхарта встретил дворецкий — сухой, вышколенный мужчина в безупречном сюртуке — и без лишних слов проводил в гостиную на первом этаже.

Теодор Кейс ждал гостя у камина. В руке исследователя дымилась сигара-кубинка, и он не спешил её тушить, когда Роберт переступил порог.

— Мистер Локхарт, — Кейс кивнул, вставая с кресла и протягивая ладонь, — Вы сказали моему секретарю, что дело срочное. Я не люблю, когда меня отрывают от работы без веской причины. Однако, призна́юсь, вы весьма точны. Я это ценю.

— Поверьте, мистер Кейс, причина более чем веская, — Роберт вежливо улыбнулся, снял перчатки и пожал руку хозяина дома, — Благодарю, что нашли время.

Кейс пожал ладонь без особого энтузиазма и вежливо указал на диван:

— Проходите, садитесь. Мой друг и партнёр по исследованиям Эрл уже здесь.

В кабинет вошёл Эрл Спонейбл. Он походил на взъерошенного воробья: круглые очки на кончике носа, жидкие волосы, вечно торчащие в разные стороны, и руки, которые не могли найти покоя — то теребили цепочку часов, то поправляли галстук, то барабанили по подлокотнику.

— Мы ждали вас, мистер Локхарт, — сказал Спонейбл, — Кофе будете?

— Буду признателен, — поверенный Эдисона не подал виду, что удивился тому, как Эрл распоряжается в чужом доме. Видимо, оба химика уже давно рассматривали особняк исключительно как место, где находилась их лаборатория.

Кейс качнул головой, и дворецкий, до этого замерший у двери, бесшумно исчез. Через минуту он вернулся с подносом, на котором стояли кофейник, три чашки, молочник и сахарница. Следом за ним горничная внесла большое блюдо с печеньем и маленькими пирожными, покрытые сахарной глазурью. Всё это было расставлено на полированном столике между креслами с той безупречной точностью, которая достигается годами тренировок и полного отсутствия эмоций у прислуги.

Роберт взял чашку, сделал глоток. Кофе был отличный — свежемолотый, крепкий, с тонким ореховым послевкусием.

— Итак, — Теодор выпустил струйку сигарного дыма в сторону камина, — С чем пожаловали, мистер Локхарт?

Поверенный поставил чашку на блюдце и откинулся в кресле.

— Я хотел бы поговорить с вами, джентльмены, о технологии, которую вы продали некоему мистеру Ивану Бережному, владельцу кинокомпании «Будущее». О «Мувитоне».

Спонейбл перестал теребить цепочку часов. Кейс медленно опустил сигару в пепельницу.

— А что именно вас интересует? — спросил Теодор, и в его голосе появилась осторожность, которой не было минуту назад, — Сделка состоялась. Лицензия оформлена. Все документы в порядке.

— Вне всякого сомнения, — Локхарт изобразил максимально дружелюбную улыбку, — Я не оспариваю юридическую чистоту данной сделки с вашей стороны. Меня интересует другое. Вы знаете: кто такой Иван Бережной?

— Разумеется, — Кейс взял кофе и не торопясь сделал глоток, — Предприниматель. Человек с, на мой взгляд, ясным ви́дением перспектив звукового кино. В отличие от той точки зрения, которую упрямо насаждают всякие «Гильдии актёров» и прочие любители старья…

— Он фермер, — поправил Роберт, — Ещё год назад Иван Бережной был обычным фермером. Из русских эмигрантов. С долгами, сгоревшим урожаем и мелким ранчо, которое приносило одни убытки.

Эрл Спонейбл заёрзал в кресле. А вот Теодор не подал виду, что удивился сказанному и произнёс:

— Люди меняются, мистер Локхарт. Обстоятельства меняются. Разве не в этом один из смыслов американской мечты — взлететь с самых низов до небес?

— Но не за один месяц, — поверенный Эдисона наклонился вперёд, понизив голос, — И не без объяснимых источников финансирования.

Теодор Кейс внимательно посмотрел на гостя:

— Локхарт, — произнёс он медленно, словно пытаясь что-то вспомнить, — Я где-то слышал эту фамилию. Вы разве не из Калифорнии?

— Моя фирма находится в Нью-Джерси, — уклончиво ответил Роберт, — Но у меня есть клиенты по всей стране. В том числе и на Западном побережье.

— Клиенты? — Спонейбл прищурился, — Это такие, которых принято называть «работодатели»? Потому что я где-то читал — кажется, в «Уолл-стрит Джорнал» — что у Томаса Эдисона есть поверенный с вашей фамилией.

А Кейс хлопнул по подлокотнику кресла и засмеялся:

— Точно! Тесен мир, когда «работаешь» в одной сфере, да, мистер Локхарт? Или у «кинобандита» Эдисона есть ещё кто-то с такой же фамилией?

В гостиной повисла тишина. Горничная, которая как раз собирала пустые чашки, замерла на мгновение, но тут же продолжила своё дело с видом человека, который привык не слышать того, что не предназначено для его ушей. Похоже, имя Томаса Эдисона в этом доме звучало не раз. И отнюдь не в положительном ключе.

Локхарт выдержал паузу, затем коротко кивнул.

— Вы правы, мистер Спонейбл. Я представляю интересы мистера Эдисона и его компании «Томас Эдисон Инкорпорейтед».

Теодор Кейс усмехнулся с лёгкой горечью.

— Я так и думал. Эдисон. Значит, вот откуда ветер дует…

— Мистер Эдисон внимательно следит за развитием технологий в кинематографе, — продолжил Локхарт, делая вид, что не заметил иронии, — Его заинтересовал «Мувитон». Как и другие перспективные разработки в этой области.

— Другие? — переспросил Эрл, — Например, «Витафон»? Который, как я слышал, тоже полностью принадлежит мистеру Бережному? Раз уж вы заговорили о нём.

— «Витафон» — это вчерашний день, — отмахнулся Локхарт, — Технология громоздкая, неудобная, с привязкой к шеллаковым дискам. Оптическая запись звука на плёнку — вот где будущее. Год-два и Бережной перейдёт на «Мувитон». Я это знаю, вы это знаете. Поэтому он и купил его заранее. И мистер Эдисон это тоже понимает.

Кейс отложил сигару, взял пирожное с тарелки, но есть не стал — просто держал в пальцах, глядя на сахарную глазурь.

— Понимает, значит, — произнёс он задумчиво, — А я вот слышал, что мистер Эдисон всегда считал звуковое кино дорогой игрушкой, не имеющей коммерческой перспективы. Если мне не изменяет память, его собственный «Кинетофон» провалился ещё десять лет назад.

— Или он его «притормозил», — лукаво добавил Спонейбл, — Чтобы снять все барыши на продаже своей киноаппаратуры, и при этом выдавить всех остальных с рынка. А Бережной обскакал его. Ведь начал снимать в Голливуде, а не в Нью-Йорке, где мистер Эдисон купил всех и вся.

— Времена меняются, — Локхарт пожал плечами, — Технологии совершенствуются. То, что казалось бесперспективным вчера, сегодня может оказаться интересным. Мистер Эдисон умеет признавать ошибки.

— И вы пришли к нам, — подал голос Спонейбл, — чтобы сказать, что Томас наконец-то прозрел? И теперь хочет не давить конкурентов, а дружелюбно сотрудничать?

В его голосе было столько сарказма, что Роберт не смог его не заметить. Впрочем, он прекрасно понимал — какой его ждёт разговор, когда ехал в поместье Кейсов. Если бы Локхарт сразу назвался от кого он и указал цель визита — не факт, что его пустили бы на порог.

— Я пришёл, чтобы вас предупредить, — сказал он, делая упор на последнем слове, — И чтобы сделать отличное предложение.

Теодор Кейс откусил пирожное:

— Мы слушаем.

Локхарт поставил чашку, собрался с мыслями. Он понимал, что этот разговор будет непростым. Кейс — не безродный изобретатель вроде Фореста, которого можно прижать деньгами или угрозами. У Теодора есть отец — владелец банка, есть связи, есть репутация. С ним нужно говорить осторожно.

— Как вы знаете, — начал он, — мистер Бережной приобрёл у вас исключительную лицензию на «Мувитон». Сорок тысяч долларов, если я правильно осведомлён.

— Сорок тысяч и процент с прибыли от разовых лицензий, — поправил Спонейбл.

— Щедрое предложение, понимаю, — кивнул Локхарт, — Я бы даже сказал подозрительно щедрое. Вы не задались сейчас вопросом — откуда у человека, который ещё год назад сводил концы с концами на ферме, такие деньги? Левисон, у которого он купил «Витафон», тоже получил немало. Бережной появился из ниоткуда.

Теодор помолчал, затем ответил:

— Бережной произвёл на меня впечатление человека дела. Умного, расчётливого, с хорошим пониманием технологии. Я не спрашиваю партнёров об источнике их капитала — это дурной тон. Я пытаюсь понять ход их мыслей. И ход мыслей мистера Бережного в отношении звукового кино полностью идентичен моему…

— Даже если источник его капитала — тёмные дела? — Локхарт подался вперёд, понизив голос, — Даже если за спиной Бережного стоят, например, гангстеры или те, кто желает влиять на киноиндустрию единолично?

Эрл Спонейбл громко фыркнул:

— Вы всерьёз полагаете, что, как вы утверждаете, русский эмигрант с фермы под Лос-Анджелесом — это какой-нибудь шпион? Или что гангстеры финансируют звуковое кино? Мистер Локхарт, вы читаете слишком много детективных романов.

— Напротив, я привык обращаться к отчётам нанятых мной частных детективов, — на ходу солгал Локхарт, — И они мне показали кое-что интересное. У мистера Бережного нет родственников, что могли бы оставить ему наследство, и я не нашёл никакой информации о его предыдущих деловых партнёрах до ноября прошедшего года, которые вложили бы в его начинания хоть какие-то значимые суммы. Мистер Бережной не выигрывал в лотерею, не получал никаких страховок и более того, он даже не продал своё старое захудалое ранчо. Так что налицо факт, что деньги у него появились из воздуха.

— Может, он просто удачно сыграл на бирже? — предположил Кейс, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— На бирже? — поверенный усмехнулся, — Фермер, который год назад не знал, чем кормить скот, вдруг начинает играть на бирже и срывает джекпот? Уж простите, мистер Кейс, но это ещё более бредово, чем любые другие версии.

Теодор взял чашку, но пить не стал — просто держал в руках, словно ища в ней опору.

— Допустим, вы правы, мистер Локхарт, — сказал он наконец, — Допустим, у мистера Бережного есть тёмное прошлое или сомнительные покровители. Что с того? Он выполнил условия договора и деньги уже на моём счету. Чек Бережного был более чем реален, и его без проблем обслужили в банке. Так что «Мувитон» принадлежит ему, и мы не можем просто так расторгнуть сделку без оснований. Тем более, в технологии использовались наработки Ли де Фореста, который, кстати, не в восторге от вашего босса. Если бы он был здесь, уверен, вы бы много чего интересного услышали об Эдисоне. А без его голоса мы не сможем принять решение. И повторюсь, оснований подавать на расторжение я не вижу.

— А если основания появятся? — спросил Локхарт тихо, — Если вскроется, что Бережной замешан в уголовных делах или его активы будут арестованы, а сама компания «Будущее» будет признана подставной?

Спонейбл отставил пустую чашку, посмотрел на Кейса, потом на Роберта и спросил:

— Чего вы хотите от нас, мистер Локхарт? Говорите прямо. Перестаньте уже ходить вокруг да около.

Гость выдержал паузу, обводя взглядом гостиную.

— Я хочу, чтобы вы оспорили сделку, — сказал он, глядя прямо на Теодора, — Расторгли лицензионное соглашение с Бережным на основании того, что он ввёл вас в заблуждение относительно своего финансового положения и источников капитала. И продали «Мувитон» нам. Мистер Эдисон готов заплатить в два раза больше: сто тысяч долларов. Плюс доля от использования технологии. На пять процентов больше, чем ставка Бережного.

В гостиной повисла тишина. Слышно было, как потрескивают угли в камине и как где-то на втором этаже тихо играет граммофон — старый, щемящий душу вальс.

Теодор Кейс медленно поднялся и подошёл к окну. За стеклом всё так же висел туман, скрывая озеро и дальний берег.

— Сто тысяч, — повторил он задумчиво, — И больший процент. Щедро.

— Мистер Эдисон умеет ценить талантливых партнёров, — вкрадчиво добавил Локхарт.

— А ещё он умеет ссорить компаньонов, — неожиданно резко бросил Спонейбл, — И хоронить технологии, которые не вписываются в его махинации. Выкупить патент и положить на полку — это классический приём Томаса. А потом выпустить что-то своё, через пару лет, когда чужие разработки уже устареют морально.

Локхарт открыл было рот, но Эрл не дал ему сказать:

— Мы оба — и Теодор, и я — знаем эту историю. Выкупить «Фонофильм» Ли де Фореста, если бы он согласился продать? Положить под сукно. А потом встречайте: якобы обновлённый «Кинетофон», чисто эдисоновский. Нет уж. Спасибо.

— Мистер Эдисон изменил свои взгляды, — сказал поверенный, стараясь говорить спокойно, — Он признаёт, что звуковое кино — это будущее. И он хочет быть его частью.

— «Признаёт»? — Кейс резко обернулся от окна, — После того как почти десяток лет говорил, что звук убивает магию кино? После того как похоронил массу разработок конкурентов судебными исками и сомнительными сделками? И вдруг — прозрение?

Локхарт почувствовал, что теряет инициативу. Он взял чашку, сделал глоток уже остывшего кофе и собрался с мыслями.

— Мистер Кейс, я понимаю ваши сомнения. Правда, понимаю. У мистера Эдисона непростая репутация. Однако, уверен, вы не будете спорить с тем, что он — олицетворение прогресса Америки. И давайте посмотрим на ситуацию трезво. Бережной — это чёрная кошка в тёмной комнате. Никто не знает, откуда он взялся и куда движется. Одно ясно — он движется слишком быстро. А быстрота в бизнесе — это либо гениальность, либо авантюра.

— Или и то, и другое, — заметил Теодор.

— Или и то, и другое, — согласился Роберт, сделав вид, что не заметил иронии, — А вы что, так уверены в том, будто вчерашний фермер вдруг стал гением? Как вы себе это представляете? Вы уж простите меня за прямоту, но как же выглядело это «озарение»? Шёл-шёл по своему ранчо, получил копытом по голове и стал мессией от кино? Позвольте спросить вас, джентльмены: вы готовы поставить свою репутацию на карту, связавшись с человеком, чьё прошлое совершенно неизвестно? Потому что когда правда выйдет наружу — а она выйдет, потому что я сделаю всё, чтобы так и случилось — тогда все, кто имел дело с кинокомпанией «Будущее», окажутся в зоне риска.

— Это угроза? — подал голос Спонейбл, и его очки блеснули в свете камина.

— Это предупреждение, — поправил Локхарт, — Я не враг ни вам, джентльмены, ни даже мистеру Бережному. Я всего лишь представляю интересы человека, который хочет, чтобы технологии служили прогрессу, а не личному обогащению неизвестных авантюристов.

Теодор Кейс вернулся в кресло. Он устроился поудобнее и задумчиво произнёс:

— Вы сказали, что у вас есть отчёты частных детективов. Что же такого они выяснили о Бережном?

Локхарт тут же ухватился за нотки сомнения в голосе собеседника:

— Ну что ж, рассказываю, — начал он, — Бережной не был судим, не привлекался к уголовной ответственности, имел долги в банке «Джи Пи Морган» и влачил весьма скромное существование. Затем он неожиданно оказался в Довере, штат Делавэр и разместил стартовый капитал на сумму сто девятнадцать тысяч долларов на нескольких счетах, основав фирму «Будущее» в виде объединения из нескольких предприятий. Уверен, чек, который он выписал вам за «Мувитон» — принадлежит одной из таких фирм. Я, кстати, узнал — когда была совершена покупка. О, не спрашивайте откуда, я всё равно не раскрою свои источники! — поднял руку Роберт, останавливая возмутившегося было Спонейбла, — Но ваша сделка произошла сразу через пару дней после того, как была создана фирма Бережного. Неделя! Неделя на то, чтобы создать фирму на фантастическую для фермера сумму и купить две прорывные технологии…

Кейс нахмурился.

— Вы намекаете, что Бережной добыл средства преступным путём?

— Я не намекаю, — покачал головой Локхарт, — Я перебираю абсолютно все версии. Но самая очевидная для меня — деньги, потраченные на «Витафон» и «Мувитон», имеют криминальное происхождение. Если это так, то ваша сделка с Бережным может быть признана недействительной. А вы, джентльмены — пособниками в отмывании преступных доходов.

Спонейбл побледнел. Теодор, напротив, остался спокоен — даже слишком спокоен для человека, которому только что пригрозили уголовным преследованием.

— Вы сказали «если», мистер Локхарт, — произнёс он ровным голосом, — «Если это так». А если нет? Если Бережной просто удачливый предприниматель, который вовремя разглядел потенциал звукового кино? Если его деньги честные?

— Тогда вам не о чем беспокоиться, — поверенный пожал плечами, — Но я бы не надеялся на это. Уверены ли вы в кинокомпании «Будущее»? Настолько, чтобы рискнуть всем?

— Думаю, доказать, что мы с моими товарищами никак не причастны ни к какому отмыванию денег — будет не так уж сложно, — спокойно заметил Кейс.

— Только если из этого не сделать сенсацию и не подключить «дополнительные ресурсы», — будто невзначай пробросил Роберт

Наступила долгая, тяжёлая тишина. Намёк был достаточно прозрачен. «Дополнительные ресурсы» — это тяжёлая артиллерия в виде возможностей Томаса Эдисона в прессе и в суде. Локхарт налил свежий кофе и невозмутимо начал помешивать молоко в нём серебряной ложечкой, скромно потупив взор.

— Мы подумаем, — сказал наконец Теодор Кейс, — Это всё, что я могу обещать сейчас.

Локхарт поднялся, поправил пиджак и отставил чашку, даже не начав её:

— Я буду ждать вашего звонка, мистер Кейс. Но не слишком долго. Возможности имеют обыкновение улетучиваться.

— Как и угрозы, — тихо добавил Спонейбл, но поверенный сделал вид, что не расслышал.

Мужчины обменялись короткими рукопожатиями — формальными, и без малейшего намёка на дружелюбие. Дворецкий проводил гостя до двери.

Машина отъехала от крыльца, и Локхарт, уже сидя на заднем сидении, бросил последний взгляд на особняк. Из трубы всё так же вился дымок, над озером висел туман, и вся эта картина неожиданно показалась ему настолько недвижимой, что Роберт внутренне сжался. Эдисон рвёт и мечет, нужно во чтобы то не стало добиться своего и достать технологии, что сейчас принадлежат Бережному. Мир Кейса — это мир человека, у которого есть имя и его интересуют только исследования — был для поверенного чужд и непредсказуем. Локхарту гораздо проще было давить на страхи таких людей, как тот управляющий банка в Довере, которого он «колол» на информацию о таинственном русском. Сейчас поверенный волновался.

А в гостиной, где догорал камин, Эрл Спонейбл налил себе коньяку из хрустального графина, стоявшего на секретере.

— Ты ведь не отдашь им «Мувитон»? — спросил он, не глядя на Теодора.

Кейс стоял у окна, провожая взглядом удаляющиеся огни автомобиля.

— Эдисон — это удав, — сказал он глухо, — Он обвивает тебя, сжимает, и ты даже не замечаешь, как перестаёшь дышать. А потом оказывается, что технологии нет, компаньонов нет, а есть только он и его патенты.

— Я спросил не об Эдисоне. Я спросил о Бережном.

Теодор повернулся к Спонейблу. В его глазах не было сомнения.

— Бережной — другое дело, Эрл. Он пришёл к нам как соратник. Он предложил настоящее партнёрство. Долю в прибыли, уважение к нашим разработкам, желание развивать технологию, а не хоронить её. И пока что делает всё довольно успешно.

— И ты веришь ему?

— Я ему не верю, — поправил Теодор, — Я ему доверяю. Пока! А доверие, в отличие от веры, основано на фактах. Факты таковы: Бережной выполнил все условия договора. Тем более, этот ушлый поверенный Эдисона мне ничего нового не сказал.

Эрл поднял бровь:

— Да?

— Да. Я просил отца узнать об этом Бережном. Он — действительно весьма странный малый.

— И ты согласился на сделку с ним, зная это?

Кейс обернулся. На его обычно беспристрастном лице блуждала улыбка:

— А почему нет, Эрл? Я всё всегда делаю «правильно». Вся семья так делает. Однако иногда сто́ит поставить на того, кто «невидим» для конкурентов. Когда Бережной пришёл к нам, и мы с отцом начали поднимать о нём информацию, я уверен был только в одном: он точно не связан с Эдисоном. И меня это устраивало. Ты знаешь, как Кейсы получили свой капитал и потом основали банк?

— Знаю, — усмехнулся Спонейбл, — Поставили все на дело, которое было никому не интересно.

— Вот именно. Так и Бережной.

— А если Локхарт прав? Если у этого русского криминальное прошлое?

Кейс усмехнулся:

— Эрл, ты знаешь, сколько «криминальных прошлых» в Голливуде? Половина киномагнатов начинали с подпольного бизнеса. Вторая половина — с откровенного бандитизма. Если отсеять всех, кто когда-либо имел дело с сомнительными деньгами, кинематограф умрёт в тот же день. И Эдисон — яркий тому пример.

— Это не ответ.

— Поверь, это самый что ни на есть нормальный ответ, — Кейс подошёл к камину, бросил в огонь потухшую сигару, — Я не отдам «Мувитон» Эдисону. Даже если Бережной окажется мошенником. Потому что с Эдисоном мы точно потеряем всё. А с Бережным — может быть, и нет.

— Ты рискуешь.

— Вся жизнь — риск, Эрл. Вопрос в том, за что ты готов рискнуть. Я готов рискнуть ради того, чтобы при жизни увидеть фильм, снятый нашим «Мувитоном». А не когда Эдисон или его наследники соизволят вытащить технологию из своего сейфа. Ещё я не хочу увидеть, как она просто окажется забытой, а через три года Эдисон сделает почти точную копию, объявит её своей разработкой и про нас с тобой и Ли де Фореста просто-напросто забудут. Есть вещи подороже денег. Если ты, конечно, хочешь войти в историю.

Спонейбл допил коньяки и поставил пустой стакан на стол.

— Тогда что мы скажем Локхарту?

— Ничего! Он явно профи своего дела, Эдисон на таких должностях других и не держит. Так что пусть продолжает своё расследование. Может быть, он докопается до чего-то, что будет интересно и нам.

— А если правда окажется на стороне Бережного? — нахмурился Эрл.

Теодор посмотрел на портрет отца, висевший над камином. Тот строго смотрел с холста точь-в-точь как в жизни, когда заседал на собраниях акционеров или комиссиях штата Нью-Йорк.

— Тогда, — улыбнулся Теодор, — Нам останется только порадоваться, что мистер Бережной стал нашим партнёром. Такие люди, как этот русский — встречаются не каждый день. Если у него всё получится, то мы будем причастны к рождению гения, который затмит все кино. Кстати, я думаю будет честным, если мы предупредим его о Локхарте.

— Зачем? — удивился Спонейбл.

— У мистера Бережного явно пошло дело в Голливуде. И нам это на руку. А если Роберт что-то нароет на него, то неплохо и нам иметь козыри на руках, зная Ивана «с другой стороны». Посмотрим — кто победит в этой схватке между «Будущим» и «Эдисон Инкорпорейтед». Самое главное, что мы предупреждены и можем выйти из всего это в любой момент. А для этого необязательно продавать «Мувитон» Эдисону. Думаю, в Голливуде уже понимают — что к чему и теперь в любом случае оторвут технологию за ещё больший ценник.

Эрл улыбнулся:

— Ты, как всегда, умеешь удивлять!

Вечер. Отель «Балтимор», Лос-Анджелес

Номер Фреда Биглоу был из таких, что снимают люди, привыкшие платить за дорогой комфорт. Только добротная, тяжёлая мебель из тёмного дерева, толстый персидский ковёр на полу и широкие окна, выходящие на юг — оттуда открывался вид на крыши города и далёкую полоску океана, едва различимую в вечерней дымке.

Гангстер сидел в кожаном кресле у стола, положив перед собой разобранный револьвер. Салфетка, маслёнка, несколько мелких деталей, разложенных в строгом порядке — он чистил оружие с заметным удовольствием. Пальцы двигались плавно, без лишних движений. Ствол, барабан, — пальцы Биглоу порхали как у фокусника. Так он снимал напряжение и это дело почему-то всегда напоминало флоридцу — откуда он вышел. С похожим револьвером он когда-то начинал на улицах с самых низов.

Артур Локк, его советник и финансист, расположился в кресле напротив. Положив портфель на колени, он наблюдал за боссом. Стрелки часов на каминной полке приближались к десяти.

— Я уже говорил тебе, Фред, — начал Локк, нарушая затянувшуюся тишину, — Дважды говорил. Нам пора возвращаться в Тампу.

— Слышал, — Биглоу даже не поднял глаз, продолжая протирать ствол, — Скажи что-нибудь новое, Артур.

Но правая рука Фреда гнул своё:

— Оуэн МакАртур не теряет времени. Он уже провёл встречу с братьями Кастеллано из Джексонвилля. За твоей спиной.

Фред замер на секунду, а затем продолжил чистить револьвер. Гангстер ухмыльнулся:

— И что с того? Кастеллано — мелкие сошки. Они и их шавки торгуют самой дешёвой патокой для мелких самогонщиков и никогда не поднимутся выше.

— Они могут стать связующим звеном между МакАртуром и поставщиками с Кубы, — возразил Локк, поправляя очки, — Если ирландец даст им денег на расширение и при этом перекроет нам каналы, мы останемся без сырья. А без сырья — нет денег. А без денег, Фред, ты сам знаешь, что будет…

Биглоу собрал револьвер, щёлкнул, проверяя механизм. Затем положил оружие на стол и наконец поднял глаза на советника:

— Ты думаешь, я забыл про Тампу?

Локк не ответил. Он лишь опустил глаза.

— Оуэн МакАртур просто один из поставщиков, — сказал Фред, откидываясь в кресле, — Важный, но он всего лишь шестерёнка в общем механизме Флориды. И мы, Артур, как бы тебе ни нравилось, тоже пока что пусть и большая, ведущая, но шестерёнка. А мне не хочется быть кем-то из многих и ждать пока к нам не приедут лихие парни из Чикаго и заберут все себе. И для того, чтобы выстоять — нужно становиться сильнее. Поэтому я стараюсь смотреть в будущее…

— И что ты там видишь? — хмуро процедил Артур.

Биглоу повернулся в кресле к окну. Внизу шумел вечерний Лос-Анджелес. Огни бульваров тянулись к горизонту, смешиваясь с россыпью звёзд. Картина завораживала и манила.

— Мы не бросим Флориду, — сказал он, поворачиваясь к Локку, — Тампа это наша опора. Но я думаю, что ей, к сожалению, суждено остаться тем, чем она была всегда — воротами для патоки и рома. Настоящие деньги, Артур, — вот они, — Фред кивнул на окно, — Здесь, в Калифорнии. Тут массово строят кинотеатры, казино, заводы. Сюда едут люди со всей страны, и все они хотят пить и веселиться. Тот, кто даст им это — тот и будет править городом, пока работает Сухой Закон.

— Спасибо акту Волстеда и восемнадцатой поправке! — усмехнулся Локк.

— Истинно так! — улыбнулся Биглоу.

Локк снял очки, протёр их платком и водрузил обратно:

— Ты хочешь ввязаться в войну между Ардиццоне и Драгной? — спросил он с плохо скрываемой тревогой, — Потому что если да, то это самоубийство, Фред. Эти двое перережут друг друга, но и любого чужака — тоже. Напомню тебе, что чужаки здесь как раз мы.

Биглоу расхохотался — громко и искренне, как человек, который услышал хорошую шутку.

— Ввязаться в войну? — он покачал головой, всё ещё улыбаясь, — Нет, Артур. Я не дурак и поверь — умею ждать. Ты знаешь, что помогло мне подняться из грязи, в которой я начинал?

— Терпение, — ответил Локк без колебаний, — Я помню. Ты говорил это сто раз.

— Сто первый не помешает, — Биглоу взял со стола стакан с виски и отпил, не торопясь, — Терпение, Артур. Я пережил шестерых конкурентов в Тампе. Не потому, что я сильнее всех, а потому что я ждал, когда они ослабят друг друга. И добивал того, кто оставался. Здесь будет то же самое.

— Ты хочешь дождаться, пока Ардиццоне и Драгна перегрызутся? — заинтересованно спросил помощник.

— Хочу, — Биглоу кивнул, — И я уверен, что это только вопрос времени. Ардиццоне — старый, упрямый, и не хочет уступать новым. Драгна — молодой, наглый, лезет туда, куда его не зовут. Их война неизбежна и считай уже начинается. А когда они начнут рвать друг друга, кто-то из них — а может, даже оба — окажутся при смерти.

— И тогда появимся мы?

— Тогда я или уберу того, кто останется, или займу его место, — спокойно ответил Фред, — Если повезёт, то получится провернуть и то и другое.

Он вернулся в кресло, взял стакан с виски и поднёс его к лампе на пару секунду, удовлетворённо кивнув — янтарная жидкость красиво переливалась в тёплом жёлтом свете.

— Но для этого, Артур, мне нужно, чтобы в Тампе всё было спокойно. Нельзя допустить, чтобы МакАртур ударил в спину, пока я с парнями работаю здесь, в Лос-Анджелесе. Поэтому ты нужен мне там во Флориде, а не здесь. Сам понимаешь, такое я могу доверить только тебе.

Локк вздохнул, отложил портфель в сторону и чуть ослабил галстук:

— Будет непросто гарантировать спокойствие, Фред, если тебя не будет долго в Тампе. Особенно сейчас, когда зашевелились все, кто точит зубы на наши каналы поставок…

Биглоу прервал его:

— Поэтому я и говорю тебе — поезжай. Возьми с собой надёжных людей и собери тех, кто работает с нами в Тампе. Убеди остальных, что всё под контролем.

— Я так понимаю, пока о планах на Калифорнию никому не говорить?

Фред допил виски и поставил стакан на стол.

— Да, об этом помалкивай. Для того чтобы взять часть Лос-Анджелеса, нам нужно ещё больше людей. Кстати, это вполне уложится в картину усиления в Тампе. Так что привлекай даже «вольных стрелков» не из Флориды. Понадобится каждый ствол. Чтобы в нужный момент они были готовы ехать сюда.

Локк кивнул. Логику босса он понимал, но понимать и принимать — разные вещи. Артур прекрасно отдавал себе отчёт, что Фред ступил на опасную дорогу. По мнению старого советника гораздо надёжнее было оставаться на своей земле, где всё было знакомо.

— Похоже, ты замахнулся на империю, — сказал он тихо, — Флорида, Калифорния… Я правильно понимаю?

— А почему бы и нет? — Биглоу развёл руками, — Почему мы должны сидеть в своей норе и ждать, пока другие отхватят куски пожирнее? Кто будет владеть Калифорнией и Флоридой — тот будет контролировать всё по южной границе. Нужно хорошо подготовиться, чтобы начать.

— Начать что? Войну на два фронта?

— Начать расширение, — поправил Фред, — Сначала дождаться, пока местные ослабнут. Потом зальём ромом весь город. Возьмём полный контроль над поставками в Калифорнии. Затем — финансы. Счета, подпольные банки, кредиты для тех, кто не может прийти в обычный банк. Ты же сам прекрасно знаешь — как это делается. Часть выручки — в недвижимость. Земля, Артур! Земля в этом городе будет стоить бешеных денег уже через пять лет. Я это чувствую. Казино растут как грибы после дождя. Все эти рестораны вокруг Голливуда. Все деньги Западного побережья будут здесь!

Биглоу ткнул указательным пальцем в стол.

— А если Ардиццоне узнает, что мы задумали? Или Драгна? Они не будут сидеть сложа руки, — попытался охладить пыл своего босса Локк.

— Не узна́ют, — отрезал Биглоу, — Потому что им будет не до нас. Пока они будут бить друг друга, мы сделаем своё дело.

— А если они договорятся? Если Ардиццоне и Драгна объединятся против внешней угрозы?

Фред усмехнулся, покачав головой:

— Иногда ты меня удивляешь, Артур. Разве ты плохо знаешь людей? Ардиццоне считает себя королём. Драгна — наследным принцем. Они никогда не объединятся. Слишком много самолюбия, амбиций, и слишком много крови между ними уже пролилось.

Гангстер взял револьвер и постучал им по столу:

— Война между ними — это наш шанс. И если мы его упустим, потому что я буду сидеть в Тампе и разбираться со стариком МакАртуром, то мы навсегда останемся поставщиками из Флориды, которых используют, когда удобно. И которых кидают залётные идиоты. Сколько мы уже утопили таких на болотах? Ты помнишь? Лично я — нет. Каждый приезжает во Флориду в уверенности, что раз тут не Чикаго и не Нью-Йорк, то можно кинуть местных. Так и будем до конца жизни заниматься этой вознёй. Нет, к чёрту мелкие поставки и прочую шваль! Прямой канал с южных границ сюда — в Калифорнию. Вот наша цель!

Локк молчал. Он хмурился и думал. В словах босса была доля правды, но и ставки были очень высоки.

— Я сделаю, как ты сказал, — наконец произнёс советник, — Завтра утренним поездом отправлюсь в Тампу. Переговорю с нашими людьми, найду новых и постараюсь сдержать МакАртура.

— Не надо его сдерживать, — Биглоу поднял глаза на Артура, и взгляд его стал тяжёлым, — Надо дать ему почувствовать, что если он сунется на нашу территорию, то пожалеет. Я не хочу войны, Артур. Но я хочу, чтобы ОН боялся эту войну начинать.

— Понял.

Фред удовлетворённо откинулся в кресле и добавил:

— Ещё одно, — сказал он, когда Локк уже поднялся, собираясь уходить, — Пришли мне Билли.

Локк замер. Бровь его чуть приподнялась — единственное движение, выдавшее удивление.

— Билли? Шныря?

— Да, — Биглоу усмехнулся, но в его усмешке не было веселья, — Я хочу, чтобы Билли присмотрел за Мэгги. Чтобы она никуда не делась. И чтобы никто к ней не приближался, кроме меня.

Лицо Артура было непроницаемо — старый советник умел скрывать эмоции, когда это требовалось.

— Ты хочешь, чтобы твоя девушка была под охраной? — переспросил он, — Или ты не доверяешь ей и хочешь, чтобы за ней следили?

— И то и другое, — ответил Биглоу, не глядя на него, — Она… ценна.

— Ты же говорил, что она временная? Фред, ты же сам знаешь — всё это не должно мешать нашему бизнесу…

— Я знаю, — отрезал Фред, — Это никак ему не мешает. А ты стал задавать слишком много вопросов.

Локк помолчал несколько секунд, потом покачал головой.

— Нет вопросов, Фред. Билли будет здесь. Я прослежу.

— Вот и хорошо, — Биглоу взял со стола бутылку и пошёл в другую комнату, давая понять, что разговор окончен.

Советник вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Прошёл по ковровой дорожке до лифта и нажал кнопку вызова. За ним тенью скользнул телохранитель. Внутри кабины, когда двери закрылись, Артур, наконец, позволил себе выдохнуть. И подумать.

Биглоу никогда раньше не просил следить за женщинами. Он пользовался ими, платил им, а потом забывал их. Женщины для Фреда были такой же расходной вещью, как патроны или бутылки с ромом. Они жили при нём, пока не надоедали.

Но Мэгги… эта рыжеволосая девица с ангельским лицом и повадками кошки, которая гуляет сама по себе, явно задела Биглоу сильнее, и вызывала нечто большее чем просто похоть. Локк видел, как его босс смотрит на эту неизвестно откуда взявшуюся актрисульку. Она позволяла себе отказывать Фреду. Жила отдельно и иногда, как будто таскала гангстера за собой, выгуливая того на светские вечера. А не наоборот, как это было раньше со всеми бывшими пассиями — приложениями.

Это было опасно не из-за того, что Мэгги могла предать — на такое способны и близкие соратники. А потому, что Фред впервые за долгие годы позволил себе привязаться. Привязанность в мире, где жил Артур Локк всегда являлась слабостью. Слабость же вела к смерти.

Локк вышел из лифта в холл, кивнул портье и вышел на улицу. Где-то вдалеке играл джаз, кто-то смеялся, кто-то ссорился. В кафе неподалёку под музыку в бешеном ритме крутились пары.

Советник устроился на заднем сидении чёрного «Паккарда» и всю дорогу думал, что делать. Билли Торнтон был надёжен. Ему постоянно поручали проследить за кем-то, и равных в этом деле ему не было. Помимо того у него имелся ещё целый ряд полезных навыков, которые зачастую оканчивались смертельным исходом для тех, на кого показывал пальцем Локк или Биглоу. Но Билли — это всего лишь инструмент. Если Фред прикажет охранять Мэгги, Билли будет охранять, если прикажет убрать — уберёт не раздумывая.

Но кто отдаст приказ, если сам Фред вдруг передумает? Или, не дай бог, потеряет чутьё? Артур Локк! И Артур прекрасно знал, что в конце концов Билли Торнтон беспрекословно подчинится именно ему, а не боссу. И будет молчать. Преданность такого человека не купить ни за какие деньги и старый советник это ценил весьма высоко.

Локк покачал головой, глядя в тёмное окно машины. Сколько лет он работал с Биглоу — и впервые босс боится не за деньги, а за девку. Мэгги О’Шей — вот кто теперь самое слабое место Биглоу. И если об этом узна́ют конкуренты — МакАртур, Драгна, Ардиццоне, да даже этот выскочка Кастеллано — они ударят туда. Потому что потеря любимой женщины — это боль, которая застилает глаза. А слепой босс — мёртвый босс.

Более того, Фред ещё и отсылает его в Тампу. Да, для Артура там есть задание, но с ним справились бы и другие. Похоже, он начал раздражать босса своей осторожностью и старомодностью. Раз так, то нужно избавиться как минимум от одной проблемы заранее. Нужно сделать всё, чтобы Мэгги исчезла из жизни Фреда. По-хорошему или по-плохому — неважно, главное, чтобы Биглоу забыл о ней.

Кабинет, который я обустроил для себя на киностудии «Будущее», никогда не отличался особым уютом, и сейчас, когда я сидел за своим столом, заваленным листами сметы, техническими заметками и черновыми набросками раскадровки, он больше напоминал штаб небольшой армии перед решающим сражением, чем рабочее помещение кинопродюсера, и, по совместительству, главного сценариста компании.

Вечные адъютанты в виде чашки с остывшим кофе, что была прикрыта салфеткой от летящей из коридора пыли, и начатая пачка сигарет, из которой я вытащил уже третью за последний час. Её я так и не прикурил — просто держал в пальцах, покручивая и иногда поднося к носу, чтобы вдохнуть горьковатый запах табака. За окном уже рассвело, и я выключил настольную лампу. Тёплый свет весеннего солнца падал из окна на ворох бумаг, придавая моему кабинету вид уютного, но немного запущенного убежища человека, который работает больше, чем спит.

Часы пробили десять часов, и кабинет начал наполняться людьми. Сейчас в большом зале для съёмок было всё заставлено и там трудились рабочие, поэтому проводить совещание я решил у себя — в тесноте, да не в обиде.

Напротив, на двух стульях, принесённых из монтажной, потому что в кабинете имелось только одно гостевое кресло, уселись Френк Дафни и Грегг Толанд. Режиссёр выглядел уставшим после аврала с новой рекламой от владельца «Лос-Анджелес Таймс» — Гарри Чендлера. Под глазами у него залегли тёмные круги, а на щеке красовалась полоска от чернил, которую он и не заметил, когда посадил, пока делал какие-то заметки.

Тем не менее Дафни всё равно был доволен. Все были довольны, когда получили зарплату и обещанную премию за внеурочные. Выручка в виде процента с кассовых сборов от фильмов, перед которыми крутили рекламу, уже набежала в размере десяти тысяч баксов за все ролики. Такое ощущение, что весь город решил пойти на эти показы как на диковинку. При цене за билет в среднем пятьдесят центов мы получали только пять процентов. И если учесть, что в Лос-Анджелесе живет сейчас полмиллиона человек, то, похоже, что в среднем уже всё взрослое население увидело новое чудо техники. Ведь не в каждом кинотеатре крутили нашу рекламу. А Уорнеры хвастались, что им пришлось нанимать дополнительных гардеробщиков и билетёров.

Вдобавок каждый рекламный контракт принёс от десяти до двадцати тысяч долларов за работу чистыми. В итоге моя кинокомпания заработала за три последних месяца около 75 тысяч уже с вычетом налогов. Минус оплата труда, премии и расходники, и я имел в активе около пятидесяти тысяч. Почти половина того, что оказалось в моих руках после ограбления «Моргана».

Учитывая, что впереди мюзикл и уже есть новые рекламные контракты — я уже понимал, что бессонные ночи и масса потраченных нервов были не зря — «Будущее» быстро завоёвывало Голливуд, и это было видно даже по тому, как быстро рос доход моей компании на абсолютно новом продукте, который можно было реализовать всего лишь в нескольких кинотеатрах города. А что, если пускать деньги в выкуп кинотеатров? У-у-у! Но это позже…

Толанд сидел напротив Дафни с полузакрытыми глазами и, казалось, дремал, но я знал, что он просто обдумывает свои идеи и вопросы, и лучше его не беспокоить — Грегг всегда так делал перед важными техническими совещаниями, собираясь с мыслями и просчитывая варианты. Рядом с ними, прислонившись к стене и переминаясь с ноги на ногу, стоял Антон Мелентьев, который держал блокнот и что-то быстро писал карандашом, время от времени поднимая на меня глаза.

Я давно заметил за Антоном, что в движении ему лучше думалось, и сейчас его нетерпеливое постукивание пальцами по обложке блокнота выдавало внутреннее напряжение. Признаться, меня раздражало то, как он вечно носился вперёд-назад по кабинету, когда мы что-то обсуждали вдвоём. Но терпел. Я прекрасно понимал, что у творческих личностей — свои особенности. И у Мелентьева они были весьма простые и терпимые. Вот если бы он валялся во время съёмок в подворотне с какими-нибудь синяками-колдырями — вот это была бы проблема.

А ведь и такое бывало в Голливуде. Актёры приехали, всех загримировали, свет настроили, операторы ждут, хлопушка уже даже заснула… А режиссёр лежит в туалете бара в стельку пьяный. Мол, у него вчера случился творческий кризис — умерла от старости черепашка друга его двоюродного брата. Которую он видел всего лишь один раз в жизни, но, видите ли, наблюдение за ней подсказало ему тогда поехать в Тибет, поймать дзен и излечиться от шатания по ночным бабочкам.

Надя, моя секретарша-бухгалтер, устроилась на стуле у двери, положив на колени несколько папок, и терпеливо ждала, когда я начну диктовать поручения — её лицо было максимально сосредоточенным. Честно говоря, я уже не представлял свою работу без неё.

Костюмер и «предводитель» гримёров Пьер сидел на подоконнике, потому что все стулья были заняты, и нервно теребил край своего шейного платка, который он никогда не снимал, даже когда работал в жарком павильоне.

Барни, старый осветитель, примостился на корточках у двери, опираясь спиной о косяк, и держал в руках свою неизменную худую кепку. Он лазил с ней постоянно и контраст между наглаженными новыми брюками и рубашкой и вот этой затёртой восьмиклинкой был таким сильным, что мне казалось, будто Барни уже сросся с ней. Вообще, я давно подметил, что у людей от искусства очень часто есть какие-то вещи, с которыми они не могут расстаться и которые формируют их образ. Перстни, браслеты, элементы одежды. Причём эти творцы необязательно являются медийными личностями.

Лео и Эдди, наши монтажёры, стояли у окна и перешёптывались, поглядывая на меня с выражением профессионального любопытства — они уже привыкли к авралам, но каждый раз перед новым проектом начинали нервничать, потому что никто не мог предсказать, сколько времени займёт синхронизация звука и картинки и чего взбредёт сумасшедшему начальнику. Вообще, от них зависело многое. Снять фильм «Витафоном» — долго и трудно. А теперь представьте: если эти двое накосячат с нарезкой и монтажом, то всё это придётся переснимать. Поэтому больше меня они боялись только Френка Дафни, ибо тот бы их просто придушил их же цветастыми подтяжками.

Художник Милош, что всегда появлялся на совещаниях в неизменных шарфах, соревнуясь в их дикой расцветке с платками Пьера, просто сидел на полу, скрестив ноги, и разглядывал свои эскизы. Их количество уже стремилось к какой-то совершенно дикой цифре и очень раздражало остальных членов съёмочной команды, ибо Милош оставлял их повсюду: на стульях, на лампах, на подиумах, даже на столе у меня или у Нади. Но если кто-то по рассеянности или усталости не дай Бог садился на них — крику и возмущений было выше крыши — Милош тут же вспоминал о том, что злополучный листок ему нужен примерно как кислород для жизни, и начинал выяснять отношения с севшим на его очередное великое творение. Некоторые уже просто не реагировали на это и только махали руками, и тогда художник заламывал руки и дулся. Но работу свою он делал прекрасно.

И все мои сотрудники в этой комнате, включая Дафни, боялись низенькую худенькую Надю. Я буквально на своей шкуре ощутил — как важно, когда строгий секретарь, поблёскивая линзами очков, является «шлагбаумом» на пути к начальству. Раньше по молодости я и сам клял таких девушек, который с холодной отстранённостью скептически смотрят на тебя и говорят: «А вам назначено?». Теперь же, по другую сторону производственного и управленческого процесса я ценил это очень и очень высоко. Если бы не она, я бы вообще ночевал на студии и не вылезал из-за стола с бумагами и миллионом запросов подчинённых.

Такой вот «офис», где у каждого свои причуды. И сегодня предстояло обсудить моменты, которые я «задал в домашку» всем сотрудникам по их направлениям.

— Итак, друзья, — начал я, беря в руки верхний лист сметы и пробегая глазами по цифрам, которые мы с Надей и Френком набросали ещё утром, пока я пил первый кофе и пытался привести мысли в порядок, — Наш мюзикл для «Метро-Голдвин-Майер» будет сниматься с помощью «Витафона». Переходить на «Мувитон» пока рано, потому что технология ещё не обкатана для таких сложных сцен с больши́м количеством движущихся объектов, а рисковать репутацией перед Луисом Майером я не намерен. Он человек сугубо деловой и, если что-то пойдёт не так, «МГМ» выбросит нашу компанию из списка своих подрядчиков и найдёт кого-нибудь другого как прокладку. Прокладка купит у нас разовую лицензию и будет плясать под дудку Луиса, поэтому нам нужно удержать формат равного партнёрства с «Метро». Они большие, но только у нас есть то, что им нужно. Надеюсь, всем понятно, что этот проект — совсем другие деньги и статус?

Дафни кивнул, но я заметил, как он поморщился — словно съел что-то кислое, — и его брови сошлись на переносице. Он всегда так делал, когда предчувствовал технические сложности, которые лягут на его плечи.

— С «Витафоном» работать над мюзиклом будет сложно, мистер Бережной, — произнёс режиссёр, осторожно подбирая слова, — Сложно, особенно когда речь идёт об оркестре для мюзикла. Вы же понимаете, что это не одна актриса, стоя́щая неподвижно у декорации фонтана, а двадцать или двадцать пять человек с музыкальными инструментами. И все они будут сидеть на стульях, перелистывать ноты, кашлять в паузах и скрипеть при малейшем движении. Микрофон «Витафона» уловит всё это, и потом, когда мы будем слушать готовую запись, у нас сложится впечатление, что оркестр репетировал в столярной мастерской, а не в павильоне.

Я усмехнулся:

— Мистер Дафни, у нас будет три комплекта аппаратуры, и снимать мы будем в новом большом павильоне, который нам отдали Уорнеры. Мы сделаем так: построим три сцены и проложим рельсы для всей будки операторов таким образом, чтобы она плавно и быстро поворачивалась между тремя локациями. Оркестр в одной части, например, слева. Потом танцоры и актёр и ещё танцоры и актёр. Как только отснимем часть с оркестром, свет над ними поменяется и их «Витафон» перенастроят.

— А зачем нам снимать и оркестр? — удивился кто-то.

Я терпеливо принялся объяснять:

— Оркестр подснимем в самом начале, позади него на фоне будет название мюзикла. Это нужно для демонстрации возможностей звука. И больше даже для других кинокомпаний, которые придут за лицензией на съёмки «Витафоном». А затем камера будет перемещаться только между двумя сценами, а оркестр будет себе играть, когда положено. Пока на одной сцене будет происходить действие — на второй меняются декорации. Зато у нас станет меньше дублей и появятся плавные переходы.

Дафни снова подал голос, но теперь он выглядел более сосредоточенным, чем в начале разговора, а его голос уже приобрёл ту деловую твёрдость, что меня радовало.

— С рекламой мы хотя бы знали, что снимаем одну актрису или одного актёра, и все проблемы упирались в настройку микрофона и ламп. А здесь — очень много «вводных». Если что-то пойдёт не так, мы не сможем просто переснять один дубль — придётся переснимать гораздо больше, потому что каждый элемент завязан на другой.

— Я знаю, Френк, — ответил я, — Но если мы сделаем этот заказ и покажем такой мюзикл, это будет означать, что «Будущее» способно на то, на что никто другой в Голливуде пока не отважился. Не только Майер даст нам деньги — за ним потянутся другие. В Голливуде не идиоты, они прекрасно понимают, что делается легче, а что сложнее, и если мы докажем, что подобное нам по силам, заказы потекут рекой. Тем более, я уверен, что тогда и дооборудование кинотеатров пойдёт быстрее.

Френк кивнул:

— Вы правы, мистер Бережной, — сказал он, — Но я всё равно буду нервничать из-за согласованности действий всех трёх сцен до самого конца съёмок.

— Это ваше право, мистер Дафни, — усмехнулся я, — Я тоже буду нервничать, просто показывать это не буду…

Все вокруг заулыбались.

А я закончил:

— Как раз надо добиться согласованности до начала съёмок. Вместе с постановщиками сцен, которые прибудут из «Метро-Голдвин-Майер».

Режиссёр всё ещё оставался сосредоточенным и нахмуренным. Он задал вопрос, который, как я понял, мучил его всё это время:

— А что за формат отношений будет с постановщиками «МГМ»? Потому что объяснять, как работает «Витафон» людям, которые привыкли к театру или «прошлому веку» кино — это задачка-то непростая. Им нужно вбить в голову: почему певец не может двигаться во время пения, и почему танцоры должны всё время быть в поле зрения камеры и замирать по сигналу, оставаясь на местах, когда объектив уйдёт с их плана.

— Мистер Дафни, главенство над постановщиками «МГМ» тоже будет за вами. Режиссёр от «Метро-Голдвин» будет ВТОРЫМ режиссёром. То есть вашим помощником, — ответил с улыбкой я, и Дафни заметно расслабился и даже приободрился, — Мелентьев и Коллинз объяснят постановщикам, выше какой громкости нельзя петь, а вы — как нужно двигаться, чтобы микрофон нормально уловил голос, а не сторонние шумы. Если понадобится, я сам подключусь к разговору, но я надеюсь, что вы справитесь. У вас полная свобода действий. До съёмок вы все сможете отрепетировать и поставить так, как нужно. Луис Майер обещал мне в сегодняшнем телефонном разговоре, что вы можете взашей выгонять тех, кто откажется выполнять новые требования. С дисциплиной на площадке у «МГМ» всё строго… Съёмки начнутся только после того, как всё действо на всех трёх сценах будет заучено назубок. Поснимаете репетиции «вхолостую». То есть вместе с камерой, которая будет двигаться и станет понятно — когда и кому начинать работу на определённой сцене и петь. С этим вы справитесь?

— Да, — ответил Дафни уже более решительно.

Я удовлетворённо кивнул и перешёл к ещё одному насущному вопросу:

— Меня больше волнует свет. Барни, что скажешь?

Барни подал голос:

— Мистер Бережной, я-то всё настрою. Но проблема не в этом, — ответил осветитель, — При съёмке с «Витафоном» обычные лампы начинают жужжать так, что микрофон сходит с ума. Ну вот в прошлый раз мы ставили специальные, бестеневые. Один комплект — терпимо. Но если мы поставим три комплекта для трёх сцен, и дубли будут долгие, то они нагреются как адские печи. В павильоне будет пекло, музыканты, извините, начнут потеть, а пот, кстати, это тоже лишний шум, когда капли падают на пол или на ноты. Я не говорю уже о том, что лампы могут лопнуть от перегрева прямо во время дубля, и тогда всё пойдёт насмарку. И о работе гримёров.

Я прекрасно понимал: о чём говорит осветитель, и знал «наперёд» даже больше, чем он. Тем не менее диалог с подчинёнными — это путь к их росту. В педагогике самое сложное — терпение. Не сказать — как надо, а заставить «ученика» шевелить мозгами и понимать процесс. Поэтому на подобных собраниях я не выдавал готовые решения, а направлял свою команду в нужном русле. Да, я обладал послезнанием, но одно дело — быть в курсе всего этого по учебникам истории кино, совершенно другое — быть в конкретном моменте истории. И мои подчинённые иногда выдавали такие решения, что я сам удивлялся.

— Согласен, Барни, — ответил я, поворачиваясь к нему, — Поэтому мы будем использовать комбинированную схему освещения. Основной свет — специальные лампы, но мы расположим их так, чтобы они не пускали прямой центральный пучок на сцену. Уже чуть снизим воздействия на тела и лица актёров и оркестра. Главным образом — оркестра. Вспомогательный свет делаем из обычных ламп, но с дополнительной изоляцией. У нас есть карт-бланш от «Метро-Голдвин» по смете, мы используем их ресурсы и допсвет тоже возьмём самый лучший с новыми трансформаторами, которые выведем за павильон. Антон, — обратился я к оператору, — Ты займёшься вместе с Коллинзом тестированием всего этого хозяйства. У нас есть три дня до того, как приедут постановщики из «МГМ», и я хочу, чтобы к их приезду у нас был готов рабочий режим, который не будет убивать музыкантов и не заставит лампы взрываться каждые полчаса.

Мелентьев оторвался от своего блокнота и кивнул, затем что-то быстро записал.

— Хорошо, Иван Алексеевич, — сказал он, — Я завтра же с утра займусь этим. Коллинз хотел попробовать новую схему заземления для усилителей, чтобы убрать фоновый гул, и мы сможем совместить настройки.

— Это будет замечательно, если мы «уберём» сразу несколько частот — тогда и настройка самого «Витафона» облегчится, — удовлетворённо отметил я.

Барни хмыкнул и покачал головой. Он всегда был скептиком:

— Мистер Бережной, — сказал он, — Всё равно остаётся открытым вопрос с охлаждением павильона. Ну допустим звук «Юпитеров» мы приглушим и снизим некоторые тепловые и световые пучки в лица. Но если лампы будут работать на полную мощность постоянно во время всего съёмочного процесса, температура в помещении в целом поднимется до такой, что музыканты или танцоры могут начать падать в обморок. Я не шучу, я уже видел такое на съёмках в прошлом году на старой работе, когда мы ставили свет с бо́льшим количеством статистов. Помнится, тогда медики увезли три человека с тепловым ударом. А я уверен, что у нас температура явно будет выше.

Я кивнул и нахмурился:

— Да, это проблема…

— Можно сделать график отключений и перерывов, — тихо предложил Барни.

Режиссёр Дафни тут же взорвался тирадой:

— Куча перерывов — это полное дерьмо! Актёр или погружен в роль, или нет. Я привык работать сплошняком! Бегать туда-сюда это полная чушь! Это будет мешать…

Я поднял руку, останавливая его словесный поток:

— К сожалению, без этого мы рискуем попасть на другие проблемы, мистер Дафни. Представьте, что, например, Мери Пикфорд грохнется в обморок и её увезут на скорой. Она — натура ранимая… Может потом две недели не выходить на съёмки. И перерыв будет более ощутимым, и, будем честными, дорогим по деньгам.

Брови Френка взлетели вверх:

— Пикфорд?

— Ну да, — ухмыльнулся я, наблюдая, как вытягиваются лица присутствующих при упоминании звезды первой величины всей Америки, и первой актрисой Голливуда, что зарабатывала в год больше миллиона долларов.

— А она может сняться в нашем мюзикле?

— Это один из вариантов, которые рассматривает «Метро-Голдвин»… — пожал я плечами, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся.

— Но она же противница звука! — подал голос Лео.

Я торжествующе откинулся на спинку кресла и обвёл всех глазами:

— У меня ответ простой — Дуглас Фэрбенкс. Её муж. После съёмок в нашей рекламе он не сходит с первых полос газет, а «МГМ» и «Парамаунт» предложили ему две новые роли без кастинга. И ещё сыграть в мюзикле на Бродвее. Так что «Гильдия», куда входят противники звука, начинает давать трещины. Некоторые из актёров, думаю, в ближайшее время, как минимум, захотят «попробовать» себя в новом виде искусства. Это раз. «МГМ» и «Парамаунт» умеют уговаривать — это два. «Уорнеры» вообще хотят снимать в будущем больше звукового кино. А нашим звёздам тоже надо оставаться на коне, вкусно есть, покупать красивые тачки и закатывать дорогущие вечеринки. Ну… или отдать сцену молодым, кто готов работать со звуком. Я хочу, чтобы вы все поняли: нас прощупывают не только кинокомпании, но и актёры. Так что «пробные» шары в нашу лузу в виде знаменитостей — вполне реальный вариант. Луис пока не назвал главную звезду мюзикла, но поверьте, там может оказаться даже те, кто раньше высказывался против звука.

Воцарившуюся тишину первым нарушил Дафни:

— Тогда у меня нет вопросов. Но всё-таки перерывы…

— Мы будем делать перерывы между несколькими дублями. По десять-пятнадцать минут, чтобы павильон проветривался, а музыканты и танцоры могли прийти в себя. И ещё — я распоряжусь, чтобы на студии установили дополнительные вентиляторы. Но чтобы они не гудели как самолёты, а были максимально тихими.

— А если они всё равно будут гудеть? — упорствовал Барни.

— Тогда мы будем выключать их на время записи, — ответил ему я, — И включать снова в перерывах. Френк, когда будете репетировать — мы замерим время — через сколько делать эти перерывы, чтобы снизить их количество. А, да! Плюс на технических выходах будем расстилать ковры… Надя, запиши — нужно закупить два десятка…

— Зачем? — удивился Барни.

Костюмер Пьер подал голос:

— Видимо, чтобы на подошвы не попало ничего лишнего, когда все выйдут на перерыв?

— Абсолютно верно! Чиркнет острый камешек подошвой по сцене — «Витафон» считает его сразу, — кивнул я, — Если звук будет слишком «визгливым», то может даже лопнуть лампа.

Тем временем Пьер слёз с подоконника и подошёл ближе к столу, по-прежнему теребя свой шейный платок. Он выглядел озабоченным, но он в принципе не выходил из этого состояния никогда. Мне иногда казалось, что Пьер даже спит в состоянии вечной тревоги.

— Мистер Бережной, — начал он осторожно, — А что по поводу костюмов? При движении танцоров ткань может шелестеть. Шёлк, например, или атлас — они очень шумные. Я могу предложить использовать более плотные материалы, но они хуже драпируются и выглядят не так эффектно на камеру. Как быть?

— Это хороший вопрос, — задумчиво постучал я карандашом по столу, — Пока мы не перешли на «Мувитон», никаких шуршащих тканей и громкой обуви. Бери плотное, тем более что все танцы этого мюзикла медленные. Постараемся минимизировать одежду…

На меня уставились ошарашенные глаза. Ну да, в это время в фильме заголяться не принято. Для этого джентльмены, оставив своих верных жёнушек дома, дружно топают в какое-нибудь кабаре.

— Я имею в виду, например, вечерние открытые платья, — усмехнулся я, — В любом случае в ближайшее время в звуковых фильмах можно забыть про чечётку и всё прочее в том же духе. За такие заказы мы даже браться не будем — подождут. Да! И никаких жёстких подошв. Все танцоры должны быть в мягкой обуви — резина, войлок, что угодно, лишь бы они ступали бесшумно. И то же самое с костюмами — никаких лишних деталей, которые могут тереться друг о друга и создавать шум. Учти, Пьер — никаких воланов на платьях девушек, никаких складок. Для мужских костюмов сделай так, чтобы они максимально были прижаты к телу. Всё должно быть простым и функциональным.

— Для фраков, например, можно вшить внутри петли, чтобы стягивать полу или и тогда уже меньше шуршания, — задумался костюмер, — И я возьму французский крой рубашек под старину, но сделаю на них стоячие воротники, тогда не надо будет использовать накрахмаленные манишки под фраки, и они не будут шелестеть…

Честно? Я понятия не имел — что такое «французский крой под старину» и как он выглядит, но раз Пьер говорит, что это может спасти положение — значит, пусть так оно и будет. В конце концов, продюсер не должен всё знать до таких мелочей.

— Давай! Проработай варианты и мне на стол! — легонько хлопнул я ладонью по кипе бумаг на столешнице.

Пьер кивнул и отошёл к окну, что-то бормоча себе под нос — наверное, перебирал в уме варианты тканей, которые подходили бы под мои требования.

Милош, художник декораций, отложил свои эскизы в сторону и поднял голову. Его шарф уже свисал почти до пола, создавая впечатление, будто Милош только что вернулся с прогулки. Может, намекнуть ему на то, что это не очень-то безопасно и удобно? А то купит себе кабриолет и закончит как Айседора Дункан — зажуёт шарф в колесо и привет… Что-то сегодня много каламбурю про себя. Но всё же… Тем более, после гонораров за ролики и как закончим мюзикл для «МГМ» — Милош точно сможет позволить себе неплохой кабриолет, да и дело понемногу идёт к лету.

— А что с декорациями? — спросил он, и в его голосе послышалось сомнение, — Мы же не можем освещать их так же, как обычно, если свет будет плоским и без теней. Всё будет выглядеть как нарисованная картонка, а не как настоящее место действия. Я предлагаю сделать их более контрастными, использовать яркие цвета, чтобы они не сливались с актёрами…

— Это проблема, — ответил я, — Учитывая, что у нас будет много людей в кадре и нужен будет акцент на актёрах на первом плане — свет убьёт часть оттенков ещё сильнее, чем когда мы снимали рекламу. Я хочу, чтобы ты поработал с Барни и его командой — они подскажут, какие цвета лучше ложатся при таком освещении, а какие выглядят грязными и блёклыми. И ещё — мы будем снимать три сцены, и декорации должны меняться быстро и бесшумно. Камера смотрит на одну сцену — на второй меняем декорацию — камера возвращается и в кадре уже другой задник. Не должно быть никакого грохота и лязга, потому что микрофон всё запишет. Подумай, как это можно организовать. Может быть, с помощью подъёмных механизмов? Только нужно прогнать с техниками этот момент, чтобы не было ни одного скрипа — роллет с декорациями будет располагаться близко к самому «Витафону». Высота нового павильона должна позволить подвесить всё под потолком. Менять декорации будешь лично, пока будут идти дубли.

Милош задумался, потирая подбородок, потом кивнул и снова склонился над своими эскизами, что-то подчёркивая карандашом.

Лео и Эдди, которые до этого тихо перешёптывались у окна, подошли ближе к столу. Лео, как старший из них, взял слово первым — он всегда был немногословен, но если уж начинал говорить, то говорил по делу.

— Мистер Бережной, — произнёс монтажёр, — А сколько дисков мы планируем использовать? Вы же знаете, что синхронизировать всё будет невероятно сложно на длинных отрезках, особенно когда у нас будет несколько сцен с разными источниками шума. Оркестр, танцоры, звёзды — всё это нужно будет склеивать в единое целое, и каждый новый диск увеличивает риск ошибки раза в два. Там нужно будет семь-восемь дисков. А то и больше.

— Я всё это знаю, Лео, — мой голос зазвучал жёстче, ведь сейчас речь зашла о вещах, не терпящих компромиссов, — Поэтому мы уложимся максимум в пять шеллаковых дисков. Меньше — лучше, но пять — это потолок. Если мы сделаем больше, то рискуем не только запутаться в синхронизации, но и упустить сроки.

— Пять дисков! — одновременно вытаращили глаза оба монтажёра.

— Пять и не больше! — отрезал я, — Вы представьте, что техники будут менять по восемь — десять дисков в кинотеатре. Тогда всё это станет таким громоздким, что может оттолкнуть прокатчиков. Нам нужно, чтобы как можно больше кинотеатров устанавливали у себя новые системы.

— А что, кстати, по контрактам с «Вестерн Электрик»? — вклинился Дафни.

Все жадно уставились на меня. Ещё бы! Ведь чем больше залов начнёт переоборудование — тем больше денег мы начнём получать по процентам за прокаты.

— Ещё шесть уже включились в это дело и ждут новые системы проигрывания от «Электриков», — ответил я.

Люди тихо и довольно загомонили. Натан Левисон — создатель «Витафона» и исследователь в «Вестерн Электрик» — тоже был доволен. Мы регулярно созванивались, и инженер, судя по всему, был на подъёме. Новая фирма технической поддержки, в которой мы с ним стали учредителями — тоже набирала обороты, а в руководстве «Вестернов» активно начали интересоваться перспективами нового направления. Натан за эти месяцы негласно перепрыгнул несколько карьерных позиций и теперь числился не только в лаборатории, но и в новой комиссии своей компании по кино.

Учитывая, что маленькое пока подразделение уже отгружало «Витафоны» каждую неделю и находилось на этапе подписания контрактов с «Уорнерами» и «МГМ», которые хотели иметь собственное оборудование в своих павильонах и покупать у нас только лицензии, без затрат на аренду аппаратуры — было очевидно, что поставки только увеличатся, и это пока только на один штат Америки.

Я надеялся, что когда слава мюзикла прогремит по всем штатам — у кинотеатров появится интерес и по всей стране. Нужно быть готовым к тому, что потребуется много работников и много командировок. Но на этот счёт у меня уже была одна идея, и я готовил под неё отдельное здание, арендованное по соседству с главным офисом «Будущего».

В любом случае монтажёры из-за своего статуса довольно вольготно себя чувствуют сейчас везде. Ведь от них зависит пересъем дублей, а учитывая, насколько это в данный момент сложно по сравнению с двадцать первым веком — важность того человека, что вручную режет на монтажном столе плёнку — повышается кратно. Я предпочитал платить своим монтажёрам гораздо выше рынка, но и держать в ежовых рукавицах. Тем более чем меньше дисков в копиях расходится по кинотеатрам — тем рентабельнее продукт для проката. И распространять копии одного мюзикла в комплектах по десять-пятнадцать бобин — совсем не вариант.

Эдди, который всегда был более разговорчивым, чем его напарник, не выдержал и тоже вставил свои пять копеек — он стоял чуть позади Лео и нервно теребил край своего жилета:

— Как быть с рельсами для будки оператора? — спросил он, — Если камера будет двигаться во время съёмки оркестра, то любой скрип или стук тоже попадёт на запись.

— Рельсы будут, и они будут сплошными на весь пролёт, — ответил я, и Эдди выдохнул с облегчением, — Я уже говорил с Левиным, он достанет нужные профили и их на его предприятии согнут под требуемый радиус. Полные сто восемьдесят градусов будут проходиться секунд за пять. Будка оператора должна двигаться как по маслу. И кстати, Эдди, ты даже не представляешь, сколько для этого заказано смазки. Опять же, Надя, запиши, что техникам нужно будет проверить всё это и поддерживать, пока идут съёмки. А то они у нас сегодня в павильоне на выезде и не могут присутствовать. И пометь по поводу роллетов для декораций тоже. А, ты уже отметила? Спасибо!

Пьер, который до этого что-то сосредоточенно черкал, снова подошёл к столу и положил передо мной листок бумаги, на котором были набросаны эскизы костюмов.

— Мистер Бережной, — сказал он, — Я подумал насчёт тканей. Если мы откажемся от шёлка и атласа, то можно использовать хлопок с добавлением вискозы — он почти не шуршит, но при этом хорошо драпируется и смотрится на камеру не хуже дорогих материалов. А для танцоров я предлагаю сделать специальные тапочки на войлочной подошве — они будут бесшумными, и при этом не станут скользить по полу, однако всё это придётся делать на заказ, а не покупать готовое оптом.

Я взял листок и внимательно рассмотрел эскизы — предложения Пьера выглядели не только практичными, но и эстетичными, что было не менее важно на экране, чем техническое совершенство.

— Отличная работа, — сказал я, возвращая листок, — Действуй. И согласуй все закупки с Надей — она проследит, чтобы ничего не забыли.

Надя, услышав своё имя, встрепенулась и поправила свои очки — они всё время сползали у неё на кончик носа, когда она сидела, склонившись над бумагами.

— Иван Алексеевич, а что по поводу бюджета? — строго спросила она, — «Метро», конечно, перечислило аванс. Но учитывая, сколько всего нужно докупать — я прикинула по тем ценам, которые мы добавляли в сметы раньше — хватит исключительно на подготовку. Остальное мы платим из своего кармана?

— «МГМ» ещё берёт на себя все бытовые расходы по кормёжке и выплате гонораров актёров, оркестра и танцоров. Так что эту позицию сразу вычёркиваем. Только следи за тем, чтобы на площадке было всё необходимое по бытовым вопросам. Мало ли, вдруг бухгалтеры «Метро» начнут где-то химичить. В любом случае ещё двадцать пять процентов поступит в первый съёмочный день. Поэтому нам так важно отрепетировать всё по полной как можно быстрее, — я многозначительно посмотрел на Дафни и он кивнул мне, приняв информацию к сведению, — Чем быстрее всё подготовим, тем быстрее получим ещё один чек. Остальные двадцать пять процентов придут после окончания съёмок, когда примут готовый материал. Затем — полновесный процент от билетов со сборов. Почти половина — наша. Риск внезапных затрат есть, и его мы закроем из своих, но он оправдан. Деньги на это я отложил.

— Я просто хотела уточнить, — сказала Надя, — Я подготовлю все бумаги и проконтролирую закупки.

— И найми себе помощницу. А лучше двух, — добавил я.

Девушка удивлённо подняла глаза:

— Уже?

— Пора расширяться. Я доверяю тебе в плане отбора кандидатов. Если всё пойдёт как надо, тебе придётся набирать ещё. Нам понадобится полный финансовый отдел.

— Я что-то где-то упустила? — заволновалась Надя.

— Нет, — я мягко улыбнулся, — Просто если будешь работать двадцать четыре часа — загремишь в больницу, и все наши отчёты встанут. Это касается также тебя, Милош и тебя, Лео. Нам нужны дополнительные художники и монтажёры, чтобы ускорить процесс. Потом — осветители и техники, как только начнём снимать полнометражку для «Уорнеров». Помощников операторов я для вас нашёл, — это я сказал уже Толанду и Мелентьеву.

Лео, который всё это время стоял у окна и рассматривал эскизы Милоша через его плечо, кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Мистер Бережной, — сказал он, — Если у нас будут ещё помощники, как быть с монтажом, когда у нас будет пять дисков и надо будет работать в потоке вместе со съёмками на случай, если придётся переснимать дубли? Мы сможем работать параллельно с двух аппаратов, или придётся последовательно?

— Параллельно, — ответил я, и Лео заметно оживился, потому что параллельный монтаж позволял сократить время работы почти вдвое, — У нас будет ещё один полный монтажный стол, и я распоряжусь, чтобы подготовили второй проектор. Вы с Эдди будете работать как две независимые команды. Каждый получит по помощнику. Я доверяю вам, Лео, поэтому не подведите.

— Есть. Босс! — ответил Лео, и его голос прозвучал намного веселее и увереннее.

Эдди, который всё это время стоял рядом с Лео и кивал каждому его слову, не выдержал и тоже решил вставить свои пять копеек.

— А если у нас будут проблемы с синхронизацией? — спросил он, и в его голосе послышалось беспокойство, — Мы же знаем, что «Витафон» иногда даёт сбои, и звук может отставать от картинки на долю секунды.

— Поэтому мы будем использовать две хлопушки перед каждым дублем для отсечек подготовки, — ответил я, и Эдди заметно расслабился, — Но вы будете проверять синхронизацию после каждого дубля. Если что-то пойдёт не так — переснимаем сразу, не дожидаясь, пока накопится много бракованного материала.

По кислым лицам монтажёров я понял, что они не ожидали перспективы постоянной беготни между павильоном и монтажкой во время съёмочных дней, поэтому немного подсластил пилюлю:

— Монтажную сделают рядом с новым павильоном. Там она и останется. Готовьтесь к полному переезду на новое место. Здесь будете появляться на собраниях или когда будете мне нужны.

Тем временем Милош поднял голову и жестом попросил слова — я кивнул, давая ему разрешение.

— Мистер Бережной, — сказал художник декораций, — Я тут подумал над вашими словами насчёт задников. Предположим будет три-четыре фона на роллетах. Если свет будет плоским, то любая тень от декораций может выглядеть неестественно. И тогда никакой яркостью мы это не исправим. Может быть, сделать задники более объёмными, с использованием многослойных конструкций? Это добавит глубины даже при таком освещении. Если хорошо настроить роллеты, то можно будет поднимать всю конструкцию.

— А вот это хорошая идея! — одобрил я и внутреннее обрадовался — во всей этой суматохе мне самому эта мысль не пришла даже в голову, — Но помни о звуке. Всё это не должно скрипеть. Если ты сможешь сделать их жёсткими, тихими и надёжными, то действуй. Если нет — лучше оставить плоские задники. В общем ты понял — сначала соберите с техниками оба варианта голых и прогоните — попробуйте. Главное — никаких лишних звуков.

Милош кивнул и снова склонился над своими записями.

Барни вдруг опять подал голос:

— Мистер Бережной, — сказал он, — Вы уверены, что мы всё это потянем? Без обид, но «Витафон» — штука капризная, а тут сразу оркестр, танцоры, декорации, свет… Это не реклама газировки, где мы могли двадцать раз переснять дубль, пока не получится идеально…

Я закатил глаза, а по кабинету пронёсся гул голосов:

— Ба-а-арни!

— Достал уже!

— Барни, ну сколько можно⁈

Да, старик был главным скептиком в нашей команде. Он подвергал сомнению абсолютно всё и постоянно бубнил. Причём делал всё идеально и опыт за плечами на других студиях имел громадный. Поделать со своей натурой он ничего не мог, и даже когда я грозился ему штрафами — лишь примолкал на часок, но надолго его не хватало и наружу снова лезло нытьё.

— Барни, — ответил я, — Если бы мы делали только то, в чём были уверены на сто процентов, мы до сих пор снимали старые фильмы, где наш максимум в плане звука — это тапёр за роялем в углу кинотеатра. «Будущее» называется «Будущим» не потому, что мы делаем то, что уже умеем, а потому, что мы учимся делать то, чего не умел никто до нас.

В кабинете повисла тишина — я видел, как Барни переваривает мои слова, как Надя поправляет очки и что-то записывает в свой блокнот, как Милош поднимает голову от эскизов и задумчиво смотрит в окно, а Мелентьев отрывается от своего блокнота и мечтательно улыбается.

— Есть ещё один момент, друзья, — наконец выдал я приятную новость, — Это вам всем как дополнительная мотивация. Уорнеры хотят купить у нас разовые лицензии на «Витафон» для своих будущих фильмов. Три лицензии по двадцать тысяч долларов каждая. Плюс они готовы оплатить работу наших настройщиков аппаратуры — это ещё пять тысяч сверху. «МГМ» заявило, что в случае успеха тоже приобретёт несколько разовых лицензий. Им тоже понадобится настройка и обучение. Мне надо говорить о том, что если вы будете работать без косяков, то такие же премии в ближайшие месяцы — сохранятся?

Дафни присвистнул, а в глазах Барни зажёгся алчный огонь. Деньги осветитель любил. А Милош мечтательно произнёс:

— Куплю кабриолет!

— Ты будешь работать у меня при одном условии, — ехидно произнёс я, обращаясь к художнику.

Он удивлённо поднял бровь, а я отрубил:

— Никаких кабриолетов! Или прощайся со своим шарфом!

У Милоша стал совсем идиотский вид.

— Колесо — шарф — крррчик… — сделал я мерзкий звук и потянул себя за воротник, закатив глаза.

Все вокруг засмеялись. Милош крепко задумался.

— Похоже, вы откопали золотую жилу, мистер Бережной, — сказал Барни, и в этот раз в его голосе послышалось искреннее уважение, — Это совсем другой разговор! Шестьдесят пять штук баксов!

— Не совсем, — ответил я, — Часть денег уйдёт на налоги и на оплату оформления нового здания нашей киностудии по соседству. Но я согласен, это хороший куш, и он позволит нам дышать свободнее, пока мы не закончили мюзикл и рекламы.

— А что будет в новом здании? — спросил Барни.

Я с улыбкой переглянулся с операторами и режиссёром, которые уже были в курсе моей задумки.

— Там будет киношкола.

— Что? — удивился Лео.

— Ну вы же не будете до конца дней мотаться на разные студии и настраивать аппаратуру для тех, кто заказал разовые лицензии? Тем более, они всё равно рано или поздно все запомнят и прекратят платить за это деньги. Поэтому надо «оседлать» это направление первыми и просто сразу готовить желающих для других компаний без траты времени на кучу поездок, — ответил я.

— А лицензии на использование «Витафона» по-прежнему будем выдавать мы… — добавил Мелентьев.

Я подтвердил:

— Вот именно! Плюс, штат нашей компании будет расширяться и у вас всех будет место, где вы сможете натаскивать себе помощников. По всем направлениям. Через два-три месяца сможем приступить. А пока что поработаем на выездах с настройкой для желающих. Те, кто будут участвовать в обучении сторонних специалистов — станут получать дополнительную плату.

— А наш малый павильон здесь? — махнул рукой на стену кабинета Лео.

— Мы закроем его для всех, кроме членов основной съёмочной команды. Там будет стоять «Мувитон», — хитро ответил я, — Пока он не готов, но нужно будет разобраться с ним заранее.

На самом деле «Мувитон» мог снимать уже в этом году. Но я бы не был собой, если бы не выкачал максимум денег из кинокомпаний и кинотеатров за «Витафон». В «моём мире» эти технологии какое-то время развивались параллельно. Я же планировал сделать этот процесс чуть более последовательным. И «Мувитон» с его более высоким качеством должен был помочь мне снять несколько прорывных звуковых картин гораздо быстрее, чем раньше. Три-четыре более ранних запуска легендарных фильмов, сценарии которых я уже набросал себе по памяти — и можно будет начать процесс скупки кинотеатров, чтобы получать весь барыш напрямую, как это делали «МГМ», «Уорнеры» и «Парамаунт».

Похоже, все прониклись моментом. Я увидел, как некоторые даже приосанились, уже представляя себя в роли «преподавателей».

Надя задала вопрос:

— Иван Алексеевич, — сказала она, — Там сегодня пришёл запрос от «Парамаунт». Они тоже хотят лицензию. Но пока разговор звучал только в формате «перспективы», и они хотят сами возиться со всем без привлечения наших специалистов. Вы хотите, чтобы я подготовила договор, или подождём, пока они сами выйдут на связь с конкретным коммерческим предложением?

— Подожди, — ответил я, усмехаясь — Они сами объявятся. Типовые образцы подготовь заранее — чтобы, когда они позвонят, у нас всё было готово.

— Хорошо, — сказала Надя и снова склонилась над своими записями.

Общая болезнь больших компаний, которые уверены, что все могут сами. Ну что же, удачи «Парамаунту», они оказались не такими смышлёными как «Уорнеры» или «МГМ». Думаю, набьют шишек и всё равно пригласят моих специалистов.

Я обвёл глазами всех, кто был в моём кабинете. Уставшие, сосредоточенные, нервные — но готовые работать и видно, что горящие энтузиазмом и посулом новых «плюшек». Картина меня полностью удовлетворила.

— Вопросы есть? — спросил я.

Тишина была мне ответом.

— Тогда все по местам, — сказал я, вставая из-за стола, — У нас мало времени, а работы много.

Сотрудники начали расходиться, шушукаясь между собой. Я смотрел на них и думал, что мы действительно способны на многое. Вопрос только в том, хватит ли команде «Будущего» удачи и запала. А ещё — смогу ли я решить вопрос с Ардиццоне, иначе всё значительно усложнится, если придётся останавливать съёмки, уходить из полученных от Уорнеров павильонов, да ещё и ждать нового прихода гангстеров «Железного Джо». Ведь если прогнуться сейчас — потом не слезут, это как пить дать.

Кабинет опустел, и я, наконец, закурил. Сигаретный дым смешивался с запахом кофе и типографской краски от бумаг, разложенных на столе. Внизу в малом павильоне, уже готовили к перевозке декорации к завтрашним съёмкам — я слышал приглушённые голоса рабочих и лёгкий стук молотков.

Мюзикл, Уорнеры, Ардиццоне, Ростовцев, Мэгги, Майер, полиция — всё это кружилось в моей голове, как калейдоскоп. Но я знал одно: если мы выполним все контракты, — даже съёмки полного метра покажутся орешками по сравнению с теми задачами, что стояли перед студией сейчас.

Когда последний участник утреннего совещания покинул кабинет, часы на стене показывали без четверти одиннадцать, и я позволил себе на минуту откинуться в кресле, чтобы собраться с мыслями и перевести дух после обсуждения всех технических деталей предстоящего мюзикла.

Гул голосов снаружи постепенно затих — все окончательно разошлись по своим рабочим местам и кабинетам. С улицы доносились сигналы автомобилей и редкие выкрики прохожих, перебегающих дорогу перед машинами. Я уже потянулся за ручкой, собираясь погрузиться в бумаги, оставленные Надей для подписи, когда телефон неожиданно зазвонил, и его резкий, дребезжащий звук заставил меня поморщиться от неожиданности.

Сняв трубку, я услышал голос Александра Левина — в нём сквозило беспокойство. Вообще, друг не любил звонить без дела в рабочие часы, а уж тем более не тратил время на светские беседы с утра. Левин — глава строительной компании, и Левин — болтун и второй пилот на какой-нибудь вечеринке — это два совершенно разных человека.

— Ваня, — сказал он без всяких предисловий, даже не поздоровавшись, — Ты уже видел утренний «Таймс»?

— Нет ещё, у меня была куча дел, а потом совещание по мюзиклу…

— Возьми утреннюю «Таймс» и почитай. Потом перезвони мне, это важно!

Я хотел спросить, что именно там случилось и почему он не может сказать прямо сейчас, но Левин повесил трубку, не дожидаясь ответа. Это было на него не похоже, и в душе неприятно заскребли кошки.

Положив трубку на рычаг, я нажал кнопку звонка, вызывая Надю, и когда она появилась в дверях с неизменным блокнотом в руках и слегка растрёпанными после утренней беготни волосами, попросил принести чаю и утренний выпуск «Лос-Анджелес Таймс». Девушка кивнула и быстро вышла, а я снова откинулся в кресле, чувствуя, как внутри нарастает смутное беспокойство, которое я никак не мог объяснить самому себе. Левин не стал бы тревожить меня в рабочее время из-за какой-нибудь рядовой новости.

Надя вернулась через несколько минут с подносом, на котором покоился заварник и чашка с сахарницей. Рядом лежала сложенная газета и я взял её, благодарно кивнул и попросил никого ко мне не пускать ближайшие полчаса — нужно было сосредоточиться и ни на что не отвлекаться. Секретарша вышла, притворив за собой дверь, и я остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов и приглушёнными звуками работы техникой из павильона.

Первая полоса «Лос-Анджелес Таймс» за 13 марта 1925 года содержала жирный заголовок, от которого у меня похолодело внутри, и я почувствовал, как к горлу подкатывает неприятный комок.

«ПРИ СТРОИТЕЛЬСТВЕ НА ХОЛМЕ ГОЛЛИВУД ОБНАРУЖЕНЫ ДВА ТРУПА»

Я уже было потянулся к чашке, но рука замерла на полпути. Быстро развернув прессу полностью, я принялся читать, чувствуя, как внутри разрастается мерзкое липкое чувство тревоги, равное которому я не испытывал с той самой декабрьской ночи, когда мы с Левиным, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, закапывали убитых гангстеров на краю огромного котлована.

'Репортаж нашего специального корреспондента Гарольда Стилвелла.

Вчера, 12 марта, при возобновлении земляных работ на участке у подножия всем известной надписи «HOLLYWOODLAND», рабочие строительной компании «Голливуд-Хайтс Девелопмент» наткнулись на страшную находку, которая, без сомнения, заставляет задуматься о том, так ли безопасен наш город, если подобное происходит на расстоянии нескольких миль от самых оживлённых бульваров и роскошных особняков…'

Я оторвался от газеты и посмотрел в окно, где виднелись крыши соседних зданий и далёкие холмы, на одном из которых и покоилась та самая рекламная надпись, ставшая впоследствии самым узнаваемым символом этого безумного города, где мечты сбываются и разбиваются с одинаковой лёгкостью.

Несколько месяцев мы с Левиным жили с мыслью, что те двое гангстеров навсегда останутся под толщей насыпи, и что время работает на нас, постепенно уничтожая все возможные улики. И вот теперь, когда мы в водовороте миллиона дел уже начали забывать о той ночи, судьба, как будто смеясь над нами, преподнесла неприятный сюрприз.

Эти уроды поджидали меня дома после вечеринки у Кинга Видора. Каким-то образом Леоне и Том — два ублюдка из Флориды — сообразили, что деньги с ограбления банка у меня. И пытались выбить признание, пока случайно не появился Левин. А потом потасовка и два трупа…

Я снова уставился в газету, и строчки замелькали перед глазами, складываясь в пугающую картину.

'…Из-за недавних проливных дождей, размывших склон холма, произошёл оползень, которого, по словам геологов, нанятых строительной компанией, никто не ожидал, так как грунт на этом участке считался устойчивым и надёжным после предварительных изысканий. Одна из секций большого террикона из-за этого оплыла вниз, обнажив два тела мужчин со следами насильственной смерти, предположительно пролежавших там уже несколько месяцев. Рабочие, прибывшие на место рано утром, чтобы продолжить заливку фундамента для нового административного здания на соседнем участке, сначала не поняли, что именно они видят в свежем оползне, и поняли, только когда один из них, спустился и наткнулся на руку, торчащую из земли. На место происшествия тут же вызвали полицию.

Два тела достаточно сильно разложились от зимних дождей, что сделало практически невозможным их визуальное опознание без проведения специальных экспертиз и длительного изучения останков. Как сообщил шеф полиции Лос-Анджелеса Ли Хит в своём эксклюзивном интервью нашей газете, которое он дал прямо на месте происшествия, это первое подобное преступление, зафиксированное после его вступления в должность, и он намерен лично проследить за ходом расследования и сделать всё возможное, чтобы найти убийц и восстановить справедливость…'

Я криво усмехнулся. Ага, как же! Первое! А то, что моих охранников на студии Уорнеров сначала убили, а затем сожгли вместе с вре́менной студией — Ли Хит до сих пор не обнародовал. Полиция скрывает весь ход расследования Оскара Бауэра по этому делу. Век бы ещё не видел этого детектива, который пытался вызнать у меня подробности того — знаю ли я что-либо… Ну-ка, что там дальше?

'– Это вызов всему департаменту, — заявил Хит, — Тела лежали здесь несколько месяцев, однако не было ни одного заявления о пропаже двух мужчин с похожими данными. Но мы сделаем всё возможное, чтобы установить личности погибших и найти тех, кто их убил.

— Господин шеф, не означает ли эта находка, что полиция прилагает недостаточные усилия по претворению в жизнь программы мэра Крайера по борьбе с преступностью, которую так широко рекламировали в последние месяцы в газетах и на билбордах. Неужели нововведения, которые вы запрашивали у мэрии, не дают результатов? Получается бандиты по-прежнему творят, что хотят, и полиция бессильна перед ними?

— Это означает, мистер Стилвелл, что преступность — это запущенная болезнь, которую нельзя вылечить одним указом и одной программой, как бы нам этого ни хотелось. Программа мэра только начала работать, и она уже набирает обороты, но для того, чтобы увидеть реальные результаты, нужно время. Я напоминаю вам, что тела пролежали здесь несколько месяцев — это случилось до того, как я занял свой пост, и до того, как уважаемый всеми мистер Крайер развернул свою кампанию по очищению города…'

Я отложил газету и закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Ли Хит говорил с точки зрения протокола правильные слова, но я прекрасно понимал, что за ними скрывается обычное желание замять дело и не дать ему разрастись до громкого скандала, который мог бы испортить репутацию Хита и поставить под сомнение эффективность работы шефа полиции на новом посту. Однако если журналисты заинтересуются этой историей по-настоящему, если они начнут копать сами, без подсказок полиции, то кто знает, какие ниточки они смогут нащупать и куда эти ниточки приведут. В истории Лос-Анджелеса таких примеров очень много.

И кстати, от меня не укрылась тональность вопросов репортёра. Кто-то дал ему полный карт-бланш «бомбардировать» Ли Хита неудобными вопросами. «Таймс» принадлежит Гарри Чендлеру. Он — друг мэра и вряд ли стал бы его топить. А помнится, о Ли Хите я слышал весьма странные заявления от Ростовцева. И подозрения о том, что шеф полиции может работать с Ардиццоне или Джеком Драгной. Первый уж точно с мэром Крайером не в ладах.

Мне пришла в голову мысль о том, что нужно бы попытаться проследить по подшивкам газет — кому из местных политиков и управленцев благоволит «Таймс». Скорее всего, эти люди негласно в команде мэра. А вот Ли Хит с высокой вероятностью в неё не входит…

Я снова взял газету и продолжил чтение, стараясь не пропустить ни одного слова, которое могло бы иметь значение.

Далее в тексте приводились мнения экспертов и анонимные источники в полицейском департаменте. Коронер, чьё имя не называлось по этическим соображениям, сообщил, что на одном из тел обнаружены явные признаки насильственной смерти, несовместимые с жизнью — глубокая колотая рана в спину, нанесённая, скорее всего, узким клинком, проникшим в грудную клетку и задевшая жизненно важные органы. На втором теле эксперты нашли следы сильного удара в висок, нанесённого тупым тяжёлым предметом, вероятно, металлическим уголком или подобным орудием, от которого образовалась глубокая трещина в височной кости, приведшая к мгновенной смерти.

Я выругался про себя, чувствуя, как холодный пот начинает выступать на спине, и машинально потянулся к сигаретам, лежавшим на столе. Стальной тостер, которым я тогда огрел Тома по голове, был очень тяжёлым — я помнил это чётко, потому что ещё долго вспоминал тот удар, с сильной отдачей в плечо и неприятным хрустом кости, который потом долго стоял у меня в ушах. А колотая рана — это был Левин, вонзивший кухонный нож в спину Леоне, когда тот уже почти добрался до меня с занесённым клинком, готовясь нанести мне смертельный удар. Если бы не Саша — я бы сейчас кормил червей где-нибудь… Да чего искать место? Прикопали бы меня бандиты так же, как и мы их, если бы Левин не появился… Я ему обязан жизнью.

Документов у убитых не нашли, и я даже немного выдохнул расслабившись. Всё-таки я тогда озаботился этим и обшарил карманы гангстеров. Одежда, судя по описанию и фотографиям репортёров — уже мало походила на те дорогие пальто, в которых ко мне заявились оба преступника. Из ценных вещей, что упоминались в статье, вряд ли что-то могло стать решающим в опознании и вряд ли заинтересует следователей. Я бежал по строчкам дальше:

«– Убийцы явно не профессионалы, — предположил анонимный источник в полиции, чьи слова привели в статье со ссылкой на „информированного собеседника, знакомого с ходом расследования“, — Если бы они хотели скрыть концы и замести следы, они бы сняли с жертв вообще всё, что могло тех идентифицировать: одежду, украшения, обувь. Или уничтожили. Например, сожгли бы их. А так — налицо спешка и непрофессионализм. Видимо, убийцы очень торопились и просто не подумали об этом или не имели возможности сделать это на месте».

Я усмехнулся. Если бы эти господа знали, как мы с Левиным, дрожа от холода и адреналина, закапывали этих двоих, работая лопатами в темноте, то и дело оглядываясь на дорогу — не заявится ли кто-то на ту стройку. Конечно спешка была, а как иначе? Тем более я хотел избавиться от тел как можно быстрее и забыть о том, что вообще произошло в моём доме в ту ночь.

Фото выглядели весьма «неприглядно». Подобное в криминальной хронике двадцатых — вполне обычное дело. Никто не раздумывает о том, что газету могут посмотреть дети, и репортёры смакуют каждый ракурс. Около одного из трупов, лицо которого было уже нереально опознать, были выложены на широкой длинной ленте с разметкой: часы, бумажник и ещё пара перстней, видимо, тоже принадлежавшие убитому. Помнится, вроде у Тома, который бил меня как боксёрскую грушу — были какие-то «гайки» с замысловатыми вензелями на пальцах.

Допив остывший кофе одним глотком, я отставил чашку в сторону и взял со стола чистый лист бумаги, чтобы написать несколько указаний для Нади на сегодняшний день. Газета всё ещё лежала передо мной, раскрытая на первой полосе.

Параллельно я уже ждал ответа Левина, зажав слуховую трубку и держа приёмник телефонного аппарата:

— Алло! Через полчаса на набережной. На углу у скобяной лавки. Жду.

Я повесил трубку, вызвал секретаршу звонком и коротко распорядился, чтобы она подготовила все договоры по лицензиям, но не отправляла их, пока я не скажу. Также я попросил её связаться с отделом заказов Левина и уточнить, когда его люди смогут приступить к подготовке рельсов для будки оператора, ибо любая задержка могла сорвать график съёмок. Она кивнула, записала всё в блокнот своим аккуратным, каллиграфическим почерком и вышла, а я накинул пиджак и направился к выходу, чувствуя, что мне нужно срочно глотнуть свежего воздуха и собраться с мыслями.

Краснов, дежуривший в коридоре, при моём появлении поднялся со своего места и вопросительно посмотрел на меня, но я жестом дал ему понять, что сопровождение в этот раз мне не нужно. Хотелось побыть одному и обдумать всё без свидетелей, а его постоянное присутствие только отвлекало. Да и грядущий разговор касался исключительно меня и Александра. Охранник кивнул и остался на месте, а я вышел на улицу, где меня сразу же обдало прохладой, пахнущей выхлопными газами проезжающих мимо автомобилей. С утра периодически начинались дожди, которые принёс циклон с океана. Ветерок приятно освежил лицо после душного кабинета.

Было около одиннадцати, и Лос-Анджелес жил своей обычной утренней жизнью, постепенно разгоняясь перед дневной жарой, что обещала навалиться на город, как только небо прекратит поливать Калифорнию. Огни рекламных вывесок уже погасли, уступив место солнечному свету, заливающему улицы и делающему краски более яркими. Прохожие, одетые по последней моде, спешили по своим делам — кто в офисы, кто в магазины, кто на встречи.

Беззаботные люди…

Рядом со студией располагалась небольшая закусочная, которую я иногда посещал, когда не хотел возиться с обедами, и предпочитал перекусить на скорую руку, не отвлекаясь от работы надолго. Сейчас её окна светились под утренним солнцем, а внутри, за столиком у витрины, я заметил монтажёров Лео и Эдди. Оба о чём-то горячо спорили, размахивая руками и не обращая внимания на остывающие перед ними тарелки с сэндвичами и чашки с кофе. Лео, похоже как всегда, давил и «душнил», и его лицо выражало глубокую задумчивость, а Эдди, напротив, выглядел взволнованным и даже немного испуганным — видимо, наш разговор о мюзикле и о пяти дисках, в которые нужно было уложиться со всеми сценами, всё ещё не давал ему покоя, и он пытался убедить Лео в чём-то, что считал важным.

Я не стал заходить к ним. Позавтракаю, хоть и поздно, но уже после встречи с Левиным. Не хотелось прерывать спор и уж тем более ввязываться в очередное обсуждение технических деталей, которые уже были оговорены и утверждены на утреннем совещании, а любые новые аргументы только запутали бы дело. В том, что Эдди атакует меня и будет пытаться облегчить свою работу всеми силами — сомневаться не приходилось.

Я подошёл к краю тротуара и поднял руку, останавливая проезжающее мимо такси — старенький «Форд» с облупившейся краской и водителем в потрёпанной кепке, что курил сигарету, высунув руку в открытое окно и наслаждаясь утренней прохладой.

— Куда едем, мистер? — спросил он, когда я устроился на заднем сидении и захлопнул дверцу, стараясь не зацепить пальто о пружины, торчащие из обивки.

— К набережной, — ответил я, назвав улицу, где находилась телефонная будка, из которой я обычно звонил Ростовцеву, когда не хотел, чтобы разговор кто-то мог подслушать на студии, — К магазину скобяных изделий на углу, знаете такой?

Водитель кивнул и тронулся с места, ловко лавируя между другими машинами и трамваями. Они с оглушительным дребезжанием проносились по центральным улицам, заставляя лениво мотающихся по проезжей части пешеходов шарахаться в стороны. Здесь в принципе в этом времени все перебегают улицы как хотят. А Лос-Анджелес ещё и курортный город. И это добавляет всем вальяжности и неспешности.

Я смотрел в окно на проплывающие мимо витрины магазинов, на нарядно одетых женщин, которые спешили по своим делам с коробками и свёртками в руках, на мужчин в строгих костюмах, возвращающихся с утренних встреч, и, призна́юсь, пытался «отключиться» от всего и дать голове отдохнуть перед разговором с Сашей. Лучший способ справиться со стрессом — замедлиться и дать себе хотя бы двадцать минут переключиться. Тем более, если ты никак не можешь повлиять на ситуацию. Вдобавок ко всему я собирался сегодня говорить с Левиным по совсем другому щепетильному делу. А тут ещё и эта статья в утреннем «Таймсе»… Н-да… Как не вовремя.

Такси остановилось у нужного места, я расплатился, добавив небольшие чаевые сверху, и вышел на улицу, к лавочке, стоявшей на углу у входа в небольшой магазинчик. Сел и стал ждать, глядя на проезжающие мимо машины, что сменяли одна другую в бесконечном потоке. Саша приехал через десять минут, и мы, не спеша, пошли в сторону океана к набережной.

— Я прочитал, — сказал я, не тратя время и сразу переходя к делу.

— Ну что же, значит, ты всё знаешь.

Его голос звучал глухо. Левин усиленно потирал переносицу, сняв очки — жест, который появлялся у друга в минуты сильного волнения, когда он пытался собраться с мыслями и принять какое-то решение.

— Честно говоря, Вань, я не ожидал, что стройка начнётся так скоро…

— Ты про то, что они не должны были найти все сейчас?

— Не только. Про то, что они вообще начали работы на этом участке. Помнишь, я говорил, что стройка заброшена. Я думал, суд с её подрядчиком будет тянуться минимум полгода, а то и больше. Но похоже, кто-то решил сэкономить и выкупить участок рядом, хотя там есть угроза схода грунта… Вот как раз и…

— … Дожди сделали своё дело, — добавил я.

Левин вздохнул, будто нёс на плечах непосильную ношу.

— Слушай, Саша, — произнёс я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее и увереннее, потому что сейчас друг нуждался в поддержке больше, чем в советах или в попытках проанализировать ситуацию. Всё же я в прошлой жизни ходил по лезвию с риском для жизни не раз, а Левин, хоть и крепкий парень, но к такому не привык. — В любом случае на нас ничего не указывает, и никто не сможет доказать нашу причастность. Убитые — отморозки, которые пришли ко мне в дом с оружием и собирались меня пытать, а потом, скорее всего, и убить, если бы ты не пришёл вовремя. Они даже не местные, а приехали из Флориды, и никто их здесь не хватится, потому как они явно работали на человека, что вряд ли захочет светиться в полицейских протоколах и сам не из Лос-Анджелеса. Это всё, что я про него знаю.

Левин молчал.

— Саша, ты меня слышишь? — спросил я.

— Слышу, — ответил он наконец, и в его голосе появились нотки облегчения, словно моя речь подействовала на Александра лучше любого успокоительного или стакана виски, — И ты прав, чёрт возьми. Всё правильно говоришь. Но внутри всё равно колотит, как будто я совершил что-то ужасное, хотя мы и оборонялись. Я просто думаю, что любой суд оправдал бы нас… И надо было…

— Что сделано — то сделано, — отрезал я.

Вдаваться в подробности и говорить, что идти тогда в полицию мне никак нельзя — не хотелось. Незачем Саше знать про ограбление банка, в которое меня, а точнее моего «носителя» втянули. Это для него уже будет слишком.

— Ты как-то спокойно на всё это реагируешь, — заметил друг.

— Я уже не раз видел смерть, поэтому и отношусь так. Но ты прав — быть в центре такой истории — это немного другое. Тем более ты бизнесмен, строитель, привык созидать, а не разрушать, — я сознательно не стал говорить слово «убивать», — Поэтому тебя и колотит. Это пройдёт, увидишь.

— Думаешь?

— Уверен. Главное — мы живы.

Он замолчал, и я дал ему время, чувствуя, что сейчас лучше не давить и не торопить его с ответом, а позволить самому прийти к нужному выводу.

Мы пошли вдоль последней дорожки, обнимающей прохладный песок. Над нами насмешливо покрикивали чайки.

— Нам нужно просто забыть об этом, — сказал я, — Полиция не найдёт ничего, что вело бы к нам. А если и найдёт — у нас есть алиби. Ты тогда ехал домой с вечеринки, я был дома и тоже светился к Кинга Видора. Сомневаюсь, что там кто-то вспомнит или вообще видел — в котором часу мы уехали оттуда.

— А соседи? — тихо сказал Левин, и в его голосе снова послышалась тревога.

— Дома слева и справа до сих пор не выкуплены, — ответил я, — А из тех, кто ещё живёт на улице — никто ничего не спрашивал.

— Хорошо, но вдруг придут подельники этих двоих? У них же они были? — прищурился Левин.

— Наверное. Но за эти месяцы никто не объявился. Поэтому я думаю, они никому не сказали, что едут ко мне. Или не успели сказать.

— Я хочу знать — из-за чего всё это? — остановился и твёрдо произнёс друг.

Я тяжело вздохнул. Что же…

— Давай так. Я скажу всё максимально просто и без имён. Ко мне в руки попала большая сумма денег. Я этого не хотел и не просил. Но люди, которые хотели её забрать — решили, что им не нужен лишний свидетель. Так что…

— Ты их убил… — догадался Александр.

— Да. Это была самооборона. Поэтому те два гангстера у меня дома — пришли за теми деньгами.

Левин нахмурился и пошёл дальше, глядя под ноги.

— Что ж, тогда это многое объясняет. В том числе и откуда у тебя деньги на студию. Ведь так?

— Так…

Я удивился тому, как легко он принял объяснение. Но на всякий случай развивать тему не стал.

Ещё через полсотни метров Александр вздохнул и сказал:

— Забыли об этом. Но если вдруг что-то покажется тебе странным или появится какая-то угроза — я хочу сразу об этом знать.

— Согласен, — я потёр виски, чувствуя, как начинается головная боль, которая уже стала моей постоянной спутницей в последние дни, — Пока просто сидим тихо. Если что — я дам знать. Давай лучше о делах насущных…

— Договорились, — его голос стал чуть спокойнее, и я понял, что друг постепенно приходит в себя и начинает мыслить более рационально, — Может, я хоть отвлекусь от этой новости. В общем, моя фирма получила контракт на подготовку ещё нескольких кинотеатров к звуку. Тот самый, о котором мы говорили.

Я улыбнулся несмотря на тяжесть на душе, и эта улыбка была искренней. Я радовался за друга и за то, что наши общие усилия принесли плоды, несмотря на все препятствия.

— Поздравляю, Саш. Я знал, что у тебя всё получится, и что Гарри Чендлер сдержит своё слово.

— Благодаря тебе. Ты протолкнул меня в список кандидатов.

— Если так пойдёт дальше, — сказал я, — то вскоре понадобятся новые павильоны для съёмки звукового кино. Не только у Уорнеров, но и на других студиях, которые захотят снимать звуковые фильмы, но не смогут себе позволить вслепую экспериментировать над старыми площадками. Так что готовься: они, скорее всего, начнут спрашивать все у меня — и я дам им наводку на того, кто уже занимался подобным.

— Всегда готов, — усмехнулся он, и его голос снова стал бодрым и деловым, каким я привык его слышать, — Ты же меня знаешь, я не упускаю возможностей.

Я помолчал, собираясь с мыслями, потому что сейчас мне предстояло задать вопрос, от которого зависело больше, чем просто техническое оснащение моего будущего предприятия, и я не знал, как друг отреагирует после утренней заметки.

— Саша, у меня к тебе ещё одна просьба, — сказал я, инстинктивно понизив голос, хотя единственными свидетелями моего разговора были чайки над головой, — Мне нужны войлок и звукопоглощающие мягкие панели. Самого высокого качества, какой только сможешь найти у своих поставщиков. Но никаких накладных и только за наличные.

Говорить об этом сейчас было странно, но и терять времени было нельзя — к концу месяца люди Ардиццоне придут на киностудию Уорнеров и прикажут выметаться. Поэтому «решать вопрос» с «Железным Джо» нужно быстро.

— Зачем? — спросил он, и в его голосе я услышал настороженность, смешанная с любопытством, — Нет, я понимаю, что самые дорогие и качественные панели идут только на заказ и в магазине ты их так не купишь. Но почему не достать всё просто оптом — привезут, например, из Техаса, там хорошее предприятие, я тоже всё заказываю оттуда… Они, кстати, скоро откроются здесь. Голливуд «подтягивает» к себе производство.

— Могу конечно и так, — согласился я, — Но дело очень щепетильное, и я не хочу, чтобы какие-то бумаги или чеки указывали на меня и мою фирму. И вообще на кого-то ещё. Понимаешь?

Он промолчал, и я знал, что он сейчас обдумывает мои слова, пытаясь понять, что именно я задумал, и насколько это может быть опасно для нас обоих.

— Из-за заметки? — спросил тихо Левин.

— Нет, — уклончиво ответил я, — Саша, я не хочу втягивать тебя в это дело. Просто нужно сделать заказ для кинотеатров больший, чем тебе нужно. А я уже заберу всё лично из рук в руки у тебя. У тебя! Ни одна живая душа не должна об этом знать. Даже твои кладовщики… Ну не смотри так на меня, я же знаю, что ты можешь это провернуть, — поднял я ладони.

— Я уже «втянулся», так что назад дороги нет, — неожиданно сурово произнёс Левин, — Говори: в чём дело? Только прямо.

Я собрался с мыслями и ответил:

— На студию Уорнеров положил глаз большой человек. Точнее на землю под ней. Сами братья ничего мне об этом не сказали. Тот пожар, что произошёл после премьеры — не случайность. Моих охранников убили…

— Из агентства, которое я тебе посоветовал? То есть пожар был, чтобы замести следы? — поднял брови Левин.

— Да…

— Вот же ублюдки… Я так понимаю, теперь Уорнерам угрожают?

— И не только им. Мне тоже пришёл «привет» от этого человека. До конца месяца мы должны уйти со студии. А иначе… Сам понимаешь, как решают дела люди наподобие этих двух, что мы похоронили на стройке.

— Этот «большой» человек — Ардиццоне? — внезапно спросил Левин.

— Он самый, — удивлённо протянул я.

— Понятно, — кисло усмехнулся Александр, — Знакомая история. Одного моего знакомого также выпнули из бизнеса люди Джо. А точнее, просто отняли фирму. Потом он пытался открыться снова, но его начали выжимать досуха по деньгам.

— Думаю, в этом случае будет точно так. Если дать слабину — люди Ардиццоне не отстанут. А эта земля и студия Уорнеров — часть моего договора с мэром Крайером. Так что, если уйду я и Уорнеры — это может сказаться и на будущем моей собственной студии. А гангстеры, как ты уже сказал, станут «выжимать досуха» уже меня.

— И ты решил, что «уйти» должен Ардиццоне? — с каким-то даже спортивным интересом поглядел на меня друг.

Я промолчал.

— Амбициозно, вы, батенька, мыслите! — неожиданно развеселился Левин, то ли серьёзно, то ли в нём заговорили эмоции после утренних газет.

— В общем, мне нужна помощь с панелями.

Друг задумался.

— Не бойся, — наконец сказал он с какой-то злой решимостью, — Скажу, что мне нужны закупки для филармонии. Там огромные поставки, и никто не заметит разницы, если я закажу чуть больше материалов, чем требуется по смете.

— Для филармонии? — не понял я.

— Моя фирма будет оформлять зал для неё, который сейчас ремонтируют после долгого простой и прошлогоднего урагана, плюс звукозаписывающий центр при ней. Городской проект, всё серьёзно, большой заказ. Я могу поставить в смету чуть больше панелей и войлока, чем нужно по документам. Никто не заметит лишнего, потому что там просто гигантские объёмы и есть всё равно отбраковка, когда приходится оббивать выступы. А планировка зала очень сложная.

Призна́юсь честно, у меня будто камень с души свалился. На Левина действительно можно было положиться.

— Сколько тебе нужно? — спросил он, — Называй квадратуру, чтобы я мог сориентироваться.

Я посмотрел на дорогу через скверик от набережной. Выловил взглядом в потоке машин нужную.

— Видишь вон тот грузовичок?

— Продуктовый? Зелёный?

— Да. Панелей должно хватить, чтобы оббить фургон такого развозчика, — сказал я, — Причём трижды.

— Это немного, — ответил он, — Сделаем. Только я не совсем понимаю зачем тебе тройной слой.

Я не стал вдаваться в подробности и рассказывать другу, что внутри будет двухсекционный бокс.

— Поверь, лучше брать всё с запасом, Саш.

— Хорошо. Когда нужно?

— Чем скорее, тем лучше, — ответил я, — Главное, это не должно привлечь внимание или вызвать вопросы у посторонних.

— А у кого всё это может вызвать вопросы? У полиции?

— Ну если всё пойдёт как надо — они ничего не поймут. Да и никто не разберётся. Но если что, эти панели не должны привести к тебе или мне. Закажи то, что закупают и другие фирмы в Калифорнии. Ты можешь это узнать точно?

— Могу. Всё сделаю в лучшем виде, не беспокойся.

— Спасибо, Саша.

— Пока не за что, — ответил он, и в его голосе снова появились обычные, деловые нотки, которые я так хорошо знал, — Слушай, а ты будешь сегодня вечером на вечеринке у Глории Стивенсон?

Я нахмурился, вспоминая, что мне уже говорили об этом мероприятии, и что Левин упоминал её имя в разговоре пару дней назад, но я тогда не придал этому особого значения.

— Глория Стивенсон — это «та самая великая и ужасная»? — переспросил я, хотя уже начинал «вспоминать», копаясь в своих знаниях из прошлого.

— Да, она, — усмехнулся он, со смесью уважения и насмешки, с которыми обычно говорят о людях, чьи выходки граничат с безумием, но при этом привлекают внимание всего города, — Главная сумасшедшая Голливуда. У неё на вечеринках обычно такой вертеп, что полиция предпочитает не соваться, даже если кто-то звонит и жалуется на шум.

— И ты хочешь, чтобы я туда пошёл? — спросил я с сомнением, потому что идея провести вечер в компании людей, для которых понятие «приличия» было пустым звуком, не вызывала у меня особого энтузиазма.

— Думаю, тебе надо развеяться, — ответил он, — Во-первых, ты совсем уже на себя непохож. Во-вторых, похоже, она каким-то образом смогла пригласить к себе даже тех, кто обычно не приезжает на подобные мероприятия. Кинопродюсеры, актёры из «Гильдии». Уорнеры, например, точно будут. Фэрбенкс, Пикфорд. И Чендлер. Говорят, даже кто-то из восточного побережья приедет специально ради этого события.

Я задумался. Если Чендлер будет там, то упускать возможность перекинуться с ним парой слов о новых контрактах и о дальнейшем сотрудничестве было бы глупо и непрофессионально. А Уорнеры… Уорнеры сейчас были на крючке у меня из-за подписанных соглашений, но их присутствие на такой скандальной вечеринке — это признак того, что Глория, похоже, действительно сделала невозможное, потому как у неё, как правило, собирались отбросы от богемы, но не люди подобных величин.

— А как ей это удалось? Что за вечеринка? — заинтересовался я.

— Глория назвала это «Современный Вавилон» и пообещала сделать так, что те, кто не хочет сходить с ума и кататься на жирафах — не будут пересекаться с теми, кто не прочь посумасбродничать, — улыбнулся Левин.

— Катание на жирафах? Что? — я выпал в осадок.

— Ну так заявлено в приглашении, дословно. А если мисс Стивенсон что-то обещает — она обычно это делает, даже если после этого её агенты вытаскивают её из полицейского участка…

— Там все гости по приглашениям?

— Да.

— Тогда я не факт…

— В списке приглашённых гостей есть твоя фамилия. Она заранее прислала его всем вместе с приглашениями. Видимо, чтобы «старички» Голливуда не постеснялись и тоже заявились. Если ты в списке, то тебе тоже должно было прийти…

Я поморщился и начал припоминать. Точно, я уже видел какое-то письмо, коротко подписанное «Стивенсон». Со странной пиктограммой. Но в рабочей запаре не придал ему значения.

— Ладно, — сказал я, принимая решение, — Я приду.

— Тогда до вечера, — ответил Левин, — Мне уже надо ехать. И, Иван… будь осторожен. Не пей ничего, что тебе предложат, и не оставляй свой бокал без присмотра. В таких местах любят шутить, и шутки могут быть разными. Бери всё только с подносов.

— Знаю-знаю… Ты тоже.

Мы попрощались, и Левин ушёл к своему автомобилю. Я облокотился на перила, подставив лицо солёному бризу. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и его лучи играли на поверхности воды, создавая тысячи маленьких бликов, слепящих глаза.

Нужно было позвонить Ростовцеву и поговорить с ним о подготовке фургона. Голова кипела. Левин говорил, что нужно развеяться на приёме у Глории Стивенсон, но для меня это будет очередная работа по наведению мостов и связей.

Идя вдоль набережной, я достал сигарету. Огонёк зажигалки на секунду осветил моё лицо, и я поймал себя на мысли, что в отражении стекла закрытого вечернего павильончика в нескольких шагах от меня, мелькнуло чьё-то лицо — но когда я обернулся, никого не было. Только ряд времянок, что оживут вечером, когда город выберется на прогулку у моря.

Показалось. Кроет меня, что ли?

Я закурил и пошёл дальше, считая шаги и думая о том, что мне принесёт сегодняшний поход в «Вавилон»?

Мой «Кадиллак», который я купил пару месяцев назад, чтобы производить нужное впечатление на переговорах и светских мероприятиях, мягко затормозил перед коваными воротами особняка Глории Стивенсон ровно в половине десятого. Вечерний Лос-Анджелес уже погрузился в золотистую дымку, когда солнце, уходя за океан, окрашивает всё вокруг в оттенки меди и старого золота, а воздух становится таким прозрачным и тёплым, что кажется, будто сам город выдохнул после рабочего дня и ждёт чего-то необыкновенного.

Я раздумывал о звонке Теодора Кейса из Нью-Йорка и о том, что Роберт Локхарт, поверенный Томаса Эдисона, похоже, не бросал пустые слова на ветер, когда угрожал мне после заседания антимонопольной комиссии. Хитрец шёл по моим следам и копал под мою киностудию вовсю. Чем это обернётся — пока было непонятно, но я понимал, что без поддержки, серьёзной и массовой, в борьбе против «Эдисон Инкорпорейтед» мне в одиночку не выстоять. И я был благодарен Кейсу и его другу Спонейблу за предупреждение.

Краснов, за последние недели уже привыкший к моему бешеному ритму жизни, плавно затормозил перед входом и ковровой дорожкой, освещённой фонарями, а я на мгновение задержался в салоне, чтобы привести мысли в порядок и приготовиться к тому, что ждало меня за оградой. Слухи о вечеринках Глории ходили по Голливуду такие, что даже бывалые скептики иногда краснели, пересказывая их в узком кругу, а газеты смаковали подробности её мероприятий, после чего карьеры пары-тройки начинающих звёзд резко оканчивались на взлёте.

Сам особняк, а вернее, то, что Глория называла «резиденцией для приёмов», оказался целым архитектурным комплексом, который ошеломил меня с первого взгляда, и я даже на секунду задержал дыхание от удивления. Подобный размах в двадцать первом веке можно было наблюдать только на стадионе во время генерального концерта звезды мирового масштаба. И то — подобные мероприятия не дотягивали до того, что мисс Стивенсон придумала просто для одного вечернего приёма.

Высокий трёхэтажный особняк, выстроенный из светлого камня, что на закате казался почти розовым, примыкал к огромному павильону, оставшемуся от съёмок какой-то грандиозной исторической картины — пеплума с десятками, а то и сотнями статистов, и сложными декорациями, которые теперь использовались как фон для сегодняшнего праздника.

Похоже, Глория явно не искала лёгких путей, когда выбирала место для своей вечеринки. Интересно, она сама предложила свой дом в качестве «основы» для декораций, или пригласила какую-то студию снимать, чтобы всё осталось после съёмок для её «Вавилона»?

Павильон был настолько высок, что его верхний ярус почти касался крыши особняка, и между ними были проложены крытые переходы, украшенные гирляндами и китайскими фонариками, горевшими мягким, тёплым светом. Это создавало иллюзию волшебного города, парящего над землёй, словно мираж, который вот-вот исчезнет, если моргнуть.

Фактически, к «вертепу Глории» был пристроен ещё один такой же по масштабу дом «в разрезе». Мне на ум пришли кукольные дома, которые продавались в детских магазинах. Только этот был громадный, и из-за каменной стены, окружающей двор, была видна только его верхняя часть — там всё пространство занимали столики, оркестр, прохаживались пары, кто-то стоял у перил и смотрел вниз. Что творилось за оградой — было скрыто от чужих глаз.

Около ворот, словно стая голодных чаек, толпились репортёры, человек тридцать, не меньше. Их не пускали, и я даже увидел, как один попытался заглянуть внутрь, встав на плечи товарища, но у него всё равно ничего не вышло. Даже на вытянутых руках у журналиста не получилось ничего сфотографировать. Потеряв равновесие, бедняга выронил камеру, тут же разбившуюся на дороге.

Похоже, Глория сделала всё так, что заснять что-то можно было лишь с расстояния и только верхний ярус «кукольного домика». На входе рядом с распорядителем стоял пяток мордоворотов. Они пропускали только тех, у кого были приглашения, а репортёров в списке явно не значилось. Лица прессы, освещённые вспышками магниевых ламп, которые они зажигали каждый раз, когда кто-то из прибывших гостей выходил из авто, выглядели взволнованными и разочарованными одновременно.

Один из репортёров, взъерошенный, в помятом костюме, громко возмущался: «Да что они там прячут, в конце концов? Это же не похороны, это вечеринка!», но охранники даже не повернули головы в его сторону, работая как таможня на границе с Мексикой в худшие годы для последней.

Я вышел из машины, чувствуя, как прохладный вечерний ветер касается лица и приносит с собой запах цветников, разбитых тут и там вдоль аллеи, ведущей к особняку. Глория явно не поскупилась на оформление, потому что цветы были повсюду — они вились по кованым аркам, украшали перила, стояли в огромных кадках у входа, и их аромат смешивался с запахом роскошных духов и дорогого табака, создавая ту атмосферу в этом городе, где каждый хотел произвести впечатление, даже если это стоило ему целого состояния.

Я поправил свой сшитый на заказ тёмно-синий фрак, который выбрал специально для этого мероприятия. Мне показалось, что он будет в меру элегантным, чтобы не ударить в грязь лицом перед местной элитой, и достаточно тёмным, чтобы скрыть возможные пятна от шампанского, а теснота и столкновения на таких приёмах были частым делом.

Я направился к воротам, щурясь от вспышек ламп фотографов.

— Это Бережной!

— Владелец звука! — послышалось в стайке репортёров.

Хм, а вот это «прозвище» мне прямо понравилось. Приятно…

Один из охранников, здоровенный детина с квадратной челюстью и непроницаемым лицом, уже протянул руку, ожидая приглашения, а его абсолютно отсутствующий взгляд будто говорил, что он готов выполнить свою работу, даже если перед ним будет стоять сам президент Соединённых Штатов.

Я достал из внутреннего кармана конверт с выгравированной на нём надписью «Стивенсон» и виньеткой «ГС» в углу в виде двух изящных букв, переплетённых между собой в затейливом вензеле, протянул его охраннику. Он взял приглашение, внимательно изучил, его глаза на мгновение задержались на моей фамилии. Затем он сверился с каким-то списком на стойке у ворот, пробегая пальцем по строкам, его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, пока он не нашёл моё имя и не кивнул сам себе.

— Проходите, мистер Бережной, — сказал он с лёгкой, чуть заметной улыбкой, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение, — Глория будет рада вас видеть. Мисс Стивенсон просила передать, чтобы вы обязательно поднялись на третий ярус «Вавилона». И ещё…

Охранник неожиданно чуть замялся и выдал неожиданно горячую речь:

— Мы с женой были на премьере ваших звуковых картин. Это… очень интересно. Скажите, будет ли такой полный фильм?

Я улыбнулся:

— Моя студия уже работает над этим.

— Не смею задерживать, мистер Бережной! — здоровяк с ещё более любезной улыбкой отодвинулся в сторону и протянул руку в сторону аллеи.

Я прошёл через ворота, и передо мной открылась картина, из-за которой я даже замедлился. Всё же мне тоже предстоит закатывать подобные вечеринки — нужно было подмечать детали и удачные находки у других звёзд.

Территория перед особняком была превращена в настоящий парк развлечений, который мог бы посоревноваться в количестве актёров и музыкантов с любым настоящим цирком или ежегодной ярмаркой Лос-Анджелеса. Глория явно не жалела денег на то, чтобы произвести впечатление на своих гостей, повсюду были расставлены высокие стойки с закусками и напитками, а между ними сновали официанты в белых смокингах и накрахмаленных рубашках. Прислуга разносила на подносах шампанское в высоких хрустальных бокалах.

В центре большой площадки, прямо под открытым небом, располагался оркестр — человек двадцать музыкантов, одетых в одинаковые белые костюмы с красными галстуками. Бэнд играл быстрый, бешеный джаз, от которого ноги сами начинали двигаться в ритм, а воздух, казалось, дрожал от пронзительных нот саксофона и ритмичных ударных. Некоторые из ранее прибывших гостей уже не могли стоять на месте и начали танцевать прямо на газоне, не обращая внимания на свои дорогие костюмы и платья, которые стоили целое состояние.

Я двинулся вперёд, проходя мимо нарядно одетых людей, чувствуя себя так, словно попал в один из тех фильмов, которые будут снимать через сто лет — сногсшибательно красивых, дорогих, безумных и таких далёких от реальной жизни, что любой нормальный человек просто не поверил бы в их существование, если бы не увидел всё это своими глазами.

Роман Фицджеральда о Гэтсби оживал на глазах. Вокруг меня бурлил водоворот, полный смеха, музыки, звона бокалов и запахов духов, смешанных с ароматами жареного мяса и свежих цветов, которых и здесь было просто невероятное количество. Теперь понятно, почему журналисты так хотели попасть сюда, чтобы запечатлеть всё это.

Я не сразу заметил Александра Левина, друг стоял в тени огромной пальмы, видимо, специально привезённой для декорации к пристроенному павильону, превращённому в «кукольный домик».

— Иван! — крикнул он, пробиваясь ко мне сквозь толпу и на ходу поправляя свой идеально сидящий серый смокинг, который, как я заметил, уже украсило несколько пятен от шампанского и, возможно, от случайных объятий напомаженных актрис, — Ты всё-таки приехал! Я уже начал бояться, что ты передумаешь!

— Ну я же обещал, — ответил я, пожимая его руку, — К тому же, ты сказал, что здесь будут нужные люди, а я не могу упускать такие возможности.

— Будут, они уже здесь, — он усмехнулся и повёл меня вглубь площадки, показывая взглядом на павильон, — Думаю, ты видел, что журналистов всех отмели сразу. Попасть сюда можно только по приглашению, которые делала сама Глория. Я-то думал, что это постарались её агенты и организаторы, но пока здесь ходил — услышал, что она лично сидела над списком несколько дней. А ещё прошёл слушок, что она даже ругалась с Гарри Чендлером. Он хотел эксклюзив для своих спецрепортеров, но она была строго против. Двое пытались прошмыгнуть, так их чуть ли не на руках вынесли амбалы на входе. И, кстати, сломали тем бедолагам камеру, а потом бросили пачку долларов за неё. Так что считай, первый скандал за вечер, и сразу с прессой — уже есть!

— Я уже понял, — усмехнулся я, кивая на охранников, которые стояли у каждого входа и проверяли приглашения с тщательностью, достойной охраны посольств, а не званого вечера, — Похоже, я начинаю понимать, почему мисс Стивенсон так тщательно отбирает гостей и почему некоторые из тех, кто хотел бы попасть сюда, остаются за забором с репортёрами.

— Она никогда не шутит, но поверь, сейчас мы подойдём поближе к этому «Вавилону» и ты всё поймёшь! — рассмеялся Левин, подталкивая меня к одному из столов с шампанским и закусками, где я увидел горы устриц, мини-сэндвичей с икрой, крошечных пирожных и целые башни из шоколадных конфет, которые блестели и переливались в свете ламп, словно драгоценные камни, — Знаешь, Ваня, даже я, повидавший многое в этом городе, подобного не видел! — бизнесмен махнул рукой на «кукольный дом», возвышающийся над головами гостей.

Мы двинулись по широкой аллее, ведущей к входу в особняк, и я начал замечать всё больше деталей, поражавших своим размахом и безрассудством. Тут и там стояли небольшие сцены, на которых выступали танцоры, акробаты, жонглёры, что ловко жонглировали горящими факелами, и я заметил, как один из них, потеряв равновесие, чуть не упал в толпу, но его коллеги быстро подхватили его и продолжили представление, словно ничего не случилось. Рядом с ними расположились палатки с модными аксессуарами, и некоторые гости уже успели переодеться и нацепить на себя что-то — странные головные уборы, яркие накидки, маски.

Одна девушка, одетая в нечто похожее на костюм павлина с длинным хвостом из перьев, пыталась станцевать канкан прямо на столе, разбрызгивая шампанское во все стороны, а её соседи, вместо того чтобы возмутиться, подбадривали её громкими криками и хлопками в ладоши.

Внутри особняка нас встретил гул голосов, который смешивался с музыкой, доносившейся из большого зала, где, по всей видимости, и происходило основное действо. Я почувствовал, как этот гул нарастает и заполняет всё пространство, создавая ощущение, что мы находимся внутри огромного улья, который переливается всеми цветами радуги, словно живое существо, пульсируя в такт с музыкой.

Левин провёл меня вперёд, и я увидел, что особняк соединили с павильоном через большой стеклянный переход, и все три этажа были открыты для гостей, но по словам моего друга — с одним важным нюансом…

Каждый новый уровень был доступен только по специальной отметке в приглашении, а у входа на каждый ярус стояли отдельные дворецкие, одетые в дорогие чёрные фраки с белыми перчатками и золотыми пуговицами. Они проверяли «билеты» с той же тщательностью, что и охранники у ворот, сверяя количество точек на них с тем, что было написано в их списках.

— Что за точки? — удивился я, обнаружив и на своём пригласительном три небольших кругляшка, внутри которых мелко было выведена всё та же пиктограмма «ГС».

— Одна точка — тебе можно на первый ярус, две — на второй. Три — ну ты понял, — ответил Левин.

На моём приглашении стояло три точки…

Мы прошли через особняк и вышли к подножию павильона.

Как же я ошибался насчёт самого дома. Он был просто сборищем тех, кому хочется отдохнуть «более традиционно». Настоящий бедлам творился здесь!

На первом этаже, прямо в центре разрезанного пополам павильона, находился огромный танцпол. Он был настолько велик, что на нём могли бы поместиться все гости, собравшиеся на вечеринке. Площадку заливал слепящий свет софитов, которые установили прямо на большие вышки. Огни создавали калейдоскоп теней и бликов на лицах танцующих. Некоторые из них, не дожидаясь конца танца, падали на стоя́щие здесь и там мягкие диваны, разбросанные вдоль стен, чтобы перевести дух и выпить ещё, а самые отчаянные уже начали раздеваться из-за жары, танцев и алкоголя, льющегося здесь рекой. Прямо перед группой танцующих один из молодых людей, явно перебравший, снял пиджак и начал кружиться в танце, размахивая им над головой, словно флагом. Если бы кто-то позволил себе подобное на вечеринке Хёрста или Кинга Видора — его бы просто вывели…

Здесь царил настоящий Вавилон, и я не мог найти другого слова для того, что происходило вокруг. Люди двигались в бешеном ритме джаза, размахивая бокалами и крича что-то друг другу, не в силах переорать музыку. Полуголые девушки танцевали канкан на специальных платформах, которые установили по краям танцпола. Красотки задирали ноги так высоко, что их пышные юбки взлетали в воздух, открывая кружевные подвязки и длинные ноги в чулках. Мужчины в толпе, наблюдавшие за ними, свистели и хлопали, не стесняясь выражать свои эмоции и восхищение. Двое с хохотом улеглись прямо на сцену, заглядывая под платья и рискуя получить в глаз каблуком. Один из гуляк выронил бутылку, и она покатилась под ноги пляшущим. Его приятель со смехом начал заливать товарищу в рот дорогой виски прямо из новой бутылки, услужливо поднесённой официантом.

Прислуга сновала между танцующими, разнося подносы с напитками и закусками — канапе с лососем, устрицы на льду, морепродукты, которые таяли на языке, а в углу стоял стол с огромным жареным поросёнком, от которого поднимался пар, смешиваясь с дымом сигарет. Кто-то в подпитии уже отрывал от него кусок рукой, не дожидаясь ножа, и начинал есть, обжигаясь и смеясь, словно это было самым естественным делом в мире. Стеклянные глаза «гурмана» говорили о многом…

Неподалёку изрядно поднабравшаяся дама в летах со своими подругами, размалёванными так, словно они все — потеряшки из театра кабуки — раздевала придурковато улыбающегося и молчащего официанта лет двадцати пяти. Он как дурак стоял с подносом в одних штанах и криво висящей бабочке.

Рядом с выходом с первого яруса стоял настоящий жираф — живой жираф, которого привезли из зоопарка или, возможно, сняли с какой-то съёмки, где он использовался как реквизит. Вокруг него бродил хоровод из пьяных гостей, и я слышал, как животное издавало низкие, недовольные звуки, когда кто-то тянул его за хвост или пытался забраться к нему на спину, пользуясь приставной лестницей.

Приглядевшись, я понял, что ноги несчастного гиганта держали скобы, поэтому он до сих пор и не лягнул никого из беснующихся внизу придурков. М-да, про зоозащитников здесь никто и не слышал. А если слышал, то вряд ли их сегодня позвали… Дрессировщик, стоя́щий рядом, невозмутимо курил сигарету и смотрел на эту вакханалию с философским спокойствием человека, который видел в этом мире уже всё и не удивлялся ничему. Я даже начал подозревать, что за свою карьеру в Голливуде он, наверное, видал чего и похуже. Чуть поодаль над толпой виднелись тело и голова ещё одного экзотического гиганта.

Мы с Левиным, на мгновение остановившись, задрали головы наверх. На бизнесмене при этом тут же повисла какая-то разгорячённая фифа:

— Билли! Билли, почему ты не танцуешь?

— Мисс, вы, похоже, обознались… — вежливо улыбнулся Левин.

Ну да, на низкосортных девиц он не разменивается. Обаяние у моего друга от природы есть и харизма тоже, так что он с приёмов всегда уезжал в компании какой-нибудь актрисы второго плана, уже «следившей» за своим реноме, а не с такими вот бабочками-однодневками.

На краю второго яруса «домика» были установлены длинные качели, похожие на те, что я видел в цирках. Прикреплённые прямо на краю балкона третьего этажа, они свисали вниз, и люди, пользуясь услугами работников, подтягивающих периодически эти «тарзанки» поближе — вылетали прямо в огромный бассейн с подогретой водой, разбитый в центре обширного двора.

Одна девушка в вечернем платье, которая явно не собиралась купаться и летать на качелях, оступилась и с визгом упала в воду, а её кавалер, посмеиваясь, прыгнул следом за ней. Вынырнув, они начали целоваться прямо в воде, не обращая внимания на окружающих, которые аплодировали и кричали «Браво!», словно это было частью специального представления. Остальные гости, смотревшие на это, начали кричать «Ещё! Ещё!», требуя продолжения.

Безумие захватило всех, кто был здесь, и даже те, кто пытался сохранить приличия, постепенно поддавались общей эйфории.

Я видел, как кто-то в пьяном угаре срывал с себя одежду, оставаясь голым по пояс, и начинал танцевать вокруг фонтана, установленного в центре стеклянного зала, а его соседи, вместо того чтобы возмутиться или отвести взгляд, присоединялись к нему, создавая целый хоровод из разгорячённых тел, двигающихся в такт музыке. Со стороны это походило на какой-то дикий обряд.

Глория Стивенсон действительно создала собственный мир, где правила стирались танцующими каждую секунду всё сильнее и сильнее.

Несколько человек, уже не в силах стоять на ногах, просто сидели на полу и смотрели на происходящее с блаженными улыбками, а их друзья время от времени подливали им ещё, чтобы они могли продолжать веселиться.

Вокруг бесновались малоизвестные актёры, певички и прочие прожигатели жизни, которые искали удачи, славы и знакомств. Несколько кабаре-девушек, одетых в короткие, расшитые блёстками платья, пока мы с Левиным осматривались, уже перекочевали в зал и танцевали на столах. Одна из девиц, не удержавшись, упала в кучу подушек, которые были разложены рядом, и все вокруг засмеялись так громко, что я услышал их гогот даже сквозь музыку, что оглушительно играла на сцене в нескольких метрах. Другие гости, не желая отставать, начали танцевать на стульях и диванах, один из них, потеряв равновесие, упал на пол, но тут же встал и продолжил плясать, потеряв туфлю, словно ничего не случилось. Все были уже слишком пьяны, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Оркестр, что играл на другой сцене в дальнем конце двора, периодически делал перерывы, и я видел, как музыканты, не дожидаясь конца песни, начинали прикладываться к бутылкам виски, которые им подносили официанты прямо между композициями. Один из трубачей, явно перебравший, начал играть совершенно другую популярную мелодию, но его товарищи, посмеиваясь, подстроились под него, и вышло так, будто они специально репетировали этот номер. Кто-то в толпе закричал: «Браво!», а кто-то, заслышав хит, бросился на другой танцпол с бутылкой в руке, не обращая внимания на то, что его партнёр или партнёрша потерялись в каскаде кружащихся тел. Одного из официантов просто опоили девушки, и он лежал на подушках, принимая поглаживания женских рук и счастливо смеясь, глядел в потолок и размахивал руками в такт музыке. Кто-то, похоже, будет уволен…

И всё это в разгар Сухого закона, когда по всей стране агенты вылавливали распространителей спиртного. Здесь, на этом сходящем с ума кусочке Голливуда, алкоголь лился рекой, и никто не боялся ни штрафов, ни арестов, ибо некоторые гости, что собрались здесь, были слишком влиятельными, дабы кто-то решился накрыть всё это действо. Глория и её свита упивались властью и вседозволенностью.

— Это действительно Вавилон… — сказал я Левину, глядя на эту картину, но в моём голосе не было восхищения.

— Это и есть Голливуд, Ваня, — ответил друг, усмехаясь, — Здесь всё возможно как раз потому, что каждый знает: завтра может быть совсем по-другому. Все они, — Александр обвёл рукой танцпол, — Могут потерять свою, пусть даже небольшую славу в одно мгновение из-за газетной статьи или того, что поругались с продюсером. Или, наоборот, вспыхнуть новой звездой.

— Тебе нравится здесь?

Он задумался и потом выдал:

— Честно? Призна́юсь, я здесь ради того, чтобы найти приятную компанию на вечер и уехать. Ты же знаешь, что я дольше пары часов в таких местах не бываю. Этот бедлам слишком наигран. Если кто-то поддаётся искушению и верит в него — потом очень тяжело «вылезает» обратно.

Я поднял голову и увидел второй и третий ярусы, которые уходили вглубь павильона, создавая эффект огромного амфитеатра, где каждый этаж открывал вид на то, что происходило ниже.

И это была главная задумка организаторов. Перед глазами воочию вставала иерархия, отражавшая структуру самого Голливуда. На верхних ярусах тоже кипела жизнь — я видел знакомые лица, которые мелькали в газетах и на афишах, но не мог разглядеть их подробно из-за расстояния.

На «земле» веселились те, кто только пробивался к высотам киноиндустрии и бомонда Лос-Анджелеса. В основном либо молодые, либо наоборот «сбитые и оскандалившиеся лётчики», которым будто указали их место, не дав заветных «точек» в пригласительном. Многие из танцующих поглядывали наверх — туда, где на них иногда взирали агенты, подвыпившие режиссёры, жадно рассматривающие извивающихся в танце певичек, да престарелые актрисы, ищущие себе молодого альфонса, карьеру которого нужно подтолкнуть взамен.

На мгновение я поймал чувство омерзения и невольно сравнил это всё со своей студией, где люди пахали во внеурочные часы и создавали будущее кино. Да, я платил им больше чем остальные студии, но и требовал жёстче, а основной идеей, вокруг которой собирались мои подчинённые был прогресс и желание войти в историю, а не попасть на экран через постель.

На втором ярусе собрались более заметные работники кино и богатые люди, имеющие в городе влияние, но ещё не достигшие высшей ступени. Там я заметил Мэгги и Фреда Биглоу. Они стояли у перил и глядели на беснующуюся внизу толпу. Видимо, Глория пока что отнесла рыжую воровку к тем, кто смог себя проявить, но ещё не заслужил быть на вершине. А Биглоу был «плюс один» для авантюристки.

Мэгги оделась в платье из серебристого шёлка, которое струилось при каждом её движении, и я не мог не оценить, насколько она вписалась в эту атмосферу — словно родилась в этом мире, где всё решает статус, деньги и умение произвести впечатление. Было очевидно, что она чувствует себя здесь как рыба в воде. Улыбка молодой «актрисы» была столь же яркой, как и блёстки на её платье, а глаза сверкали в свете ламп тем особенным огнём, который я уже научился распознавать у людей, что нашли своё место в этом безумном городе и погрузились в его пучину полностью.

— Иван! — крикнула она, заметив меня, и её улыбка стала шире, — Ты тоже пришёл! Фред, смотри: кто здесь!

Я не успел подняться к ним, как вдруг музыка резко оборвалась, и на мгновение воцарилась тишина. Пьяные и разгорячённые гости поначалу затихли, а затем всё вокруг разразилось недовольными и удивлёнными криками.

— Дамы и господа! — раздался голос из микрофона, установленного на третьем ярусе «амфитеатра», — Неподражаемая Глория Стивенсон! Встречайте!

Все повернулись к говорившему мужчине, стоя́щему на подобии небольшого балкона на самой вершине. Он отступил в сторону, и к перилам, украшенным гирляндами из живых цветов, медленно подошла Глория. Её фигура осветилась множеством прожекторов, направленных прямо на актрису. Из-за этого создалось впечатление, словно девушка находится в ярком сиянии. Будто она не простая смертная, а богиня разврата, спустившаяся на землю, чтобы править этим безумным мирком.

На хозяйке было платье, эпатажное и скандальное даже по меркам Голливуда. Полупрозрачная ткань, усыпанная тысячами сверкающих пайеток и стразов, которые переливались и искрились в свете софитов, обтягивала мисс Стивенсон, оставляя открытыми плечи, ключицы и бёдра. В таком на серьёзный показ не пустят, только на шабаш, что происходил на первом этаже «Вавилона».

Я заметил, что актриса была босиком, её длинные, распущенные волосы, вьющиеся и блестящие, падали на плечи, обрамляя в свете прожекторов лицо как нимб. В руке она держала огромный бокал с шампанским. Он искрился и переливался, когда прожектора «гуляли» по третьему ярусу.

Глория подняла его вверх, привлекая к себе внимание, её горящие глаза пробежали по толпе.

— Друзья мои! — крикнула она, и её голос, усиленный динамиками, разнёсся вокруг по всему павильону и двору, заставляя людей умолкнуть, — Добро пожаловать в мой Вавилон!

Толпа взорвалась аплодисментами и криками восторга, и я почувствовал, как по коже невольно пробегают мурашки от этого дикого, животного восторга, который исходил от людей, собравшихся вокруг.

— Посмотрите вокруг! — продолжала Глория, и её голос стал ещё громче, словно она пыталась перекричать шум аплодисментов, которые не стихали, — Посмотрите на этот город, который мы строим с вами каждый день! Город грёз! Посмотрите на этот безумный, прекрасный, жестокий мир, который мы создаём своими руками! Здесь нет правил, нет законов, и нет границ! Здесь есть только мы те, кто создаёт иллюзии, кто заставляет людей мечтать, и кто превращает жизнь в искусство!

Она сделала паузу и перевела дух. Глаза местной «сумасшедшей» торжествующе засияли ещё ярче, словно она впитывала в себя энергию толпы, направленную на неё.

— Я хочу, чтобы вы запомнили этот день! — снова возвестила девушка, и овации утихли, — Запомнили, что вы были здесь, когда всё только зарождалось! Когда мы строили свой собственный мир, где каждый может быть тем, кем хочет, где каждый может мечтать и где эти мечты сбываются!

Она подняла бокал, и как шампанское выплеснулось через край, но она не обратила на это внимания, потому что была слишком поглощена моментом.

— Этот город — это наш Вавилон! — крикнула она, и её слова прозвучали как вызов, брошенный всему миру, что был за стенами особняка, — Мы строим его из фантазий, из денег, из крови и пота! Мы — боги и создатели! И сегодня мы празднуем себя! Потому что мы это заслужили!

Толпа ревела, аплодировала, свистела, и Мэгги тоже начала аплодировать и что-то выкрикивать вместе со всеми. Я видел, как она смотрит на Глорию с восхищением, смешанным с завистью.

— Глория! Глория! — кричали люди вокруг.

Хозяйка вечеринки подняла руку, снова призывая к тишине, и шум начал стихать, хотя кто-то в отдалении продолжал кричать и смеяться, не в силах остановиться.

— И если вы думаете, что это только начало, — торжественно добавила Стивенсон, — То вы правы! Это только начало. И мы будем строить этот Вавилон, пока он не рухнет под тяжестью наших грёз, и пока мы не останемся стоять на руинах, глядя вперёд и не боясь того, что нас ждёт!

Толпа взорвалась криками снова.

— За Вавилон! — крикнула Глория, поднимая бокал, и все гости, как по команде, подняли свои, повторяя её слова.

— За Вавилон!

Я переглянулся с Левиным. Он лишь задумчиво пригубил своё шампанское, не поддаваясь общей эйфории.

Глория опустила руку, и музыка снова заиграла. Вокруг нас закрутилась и завертелась безумная пляска. Люди снова начали петь, пить и веселиться.

Я, не спеша, поднялся на второй ярус и пожал руку Фреда.

— Рад видеть вас, мистер Бережной, — сказал он вежливо, но я заметил в его глазах холодную настороженность, — Надеюсь, вечеринка вам нравится? О, а вы…

— Александр. Александр Левин, — представился мой друг, в его приглашении стояло две точки, и это означало, что ему тоже не придётся крутиться в столпотворении внизу.

— Фред Биглоу, — коротко представился партнёр Мэгги.

— Вечеринка впечатляет, — честно признался я, — Я не ожидал такого размаха и такого безумия, даже с учётом того, что я знал о вечеринках Глории.

— Мисс Стивенсон умеет удивлять, — усмехнулся Фред, и я заметил, как его взгляд на мгновение задержался на Мэгги, словно он хотел убедиться, что она всё ещё рядом и что никто не пытается её увести, — Это её талант. Мне рассказывали о её… «симпозиумах». Но признаться, я тоже не ожидал подобного.

Я обменялся с Мэгги парой незначительных фраз о предстоящих съёмках мюзикла, и она подтвердила, что уже начала репетиции с постановщиками «Метро-Голдвин-Майер», и что ей всё нравится, несмотря на трудности с «Витафоном».

— Надеюсь, вы справитесь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно, и мои слова не выдали напряжения, — Это будет непросто, но я верю в вас и в вашу команду, и знаю, что вы способны на многое.

— Спасибо, Иван, — она улыбнулась, но в этой улыбке я прочитал нечто большее, чем простую благодарность, и понял, что она всё ещё помнит, что произошло в отеле «Савой».

Зря она так стреляет глазами — Фред как коршун кружит вокруг и явно опасается, что такую яркую птичку посадят в другую золотую клетку.

Я покинул их, а Левин начал знакомиться с какой-то яркой красоткой в платье с перьями. Оставаться одному в этом бедламе, где кипела жизнь и разыгрывались страсти, не хотелось, хотя публика на втором этаже была посдержаннее, и здесь уже не было такой толкотни, как на «земле». Бизнесмены, актёры средней руки, кинооператоры с превосходством поглядывали вниз на бурлящую толпу, и сами периодически бросали завистливые взгляды наверх — на самый верхний ярус.

Я подошёл к лестнице, ведущей к святая святых, и увидел дворецкого — высокого, тощего мужчину с идеально выбритым лицом, что стоял у подножия и внимательно изучал каждого, кто пытался подняться. В его руке был небольшой блокнот, и он сверял имена на пригласительных с записями в нём.

— Ваше приглашение, — сказал он ровным, бесстрастным, как у робота, голосом и я протянул ему свой «билет».

Он взял его, внимательно осмотрел, затем поднял глаза на меня.

— Мистер Бережной! — сказал он и добавил немного торжественности в голос, — Вы можете подняться на Олимп! Вас ждали!

Ждали?

Я удивился. Видимо, Глория знала о моих делах больше, чем я предполагал, раз решила, что я заслуживаю быть в компании тех, кто правит этим городом, да ещё и «ждала». Кстати, название то какое подобрала для третьего яруса — «Олимп»…

На самой вершине «амфитеатра» я увидел тех, кого «простые смертные» видели только на афишах, в газетах, и на экране. А вживую — лишь на редких показах и презентациях, где можно было получить автограф. Самые знаменитые актёры, режиссёры и главы кинокомпаний, собирались в маленькие группы и о чём-то говорили, изредка посматривая на беснующуюся внизу толпу и посмеиваясь.

Элита Голливуда, которая определяла судьбы тысяч людей и решала, какие фильмы будут снимать, а какие нет. Здесь было намного спокойнее, чем внизу, но я чувствовал, что напряжение и интриги здесь в разы сильнее. Каждый из этих людей боролся за своё место под солнцем и не собирался уступать его никому, максимально продлевая время своего «расцвета».

Здесь был только один небольшой танцпол, но зато самые разодетые музыканты. Никаких качелей, как на втором этаже, никакого угара и кутежа, но зато самая дорогая еда и напитки. Небожители Города Ангелов получали всё самое лучшее.

Это искусственное разделение сразу бросалось в глаза, но, похоже, льстило части присутствующих. Плюс, они получили возможность побывать на шабаше Глории Стивенсон, не замаравшись в скандалах, без риска потерять голову где-то внизу и уснуть в неприглядном виде, и без угрозы быть сфотографированными в самом плохом ракурсе. Самые мощные фотокамеры репортёров могли максимум добить до «Олимпа» над оградой двора и все, что они бы засняли — цивильное общество, медленно танцующее и отдыхающее после творческой работы. Расчёт хозяйки дома был верен: на такую вечеринку явились те, кто обычно обходил стороной дом Глории. Эти люди получили возможность попробовать что-то необычное и посмотреть — как сейчас живёт самая эпатажная и скандальная часть мира кино. А может и вспомнить, как когда-то сами были такими же…

Я приметил Джона Гилберта, который стоял в углу и делал вид, что не замечает меня. Похоже, он всё ещё помнит тот вечер у Кинга Видора. Взбалмошный актёр явно не хотел иметь со мной ничего общего, учитывая, что я был для него напоминанием о его унижении. Лишние конфликты мне были не нужны, и чтобы не портить впечатление от вечера, я пошёл дальше.

Меня поймал Луис Майер. Он улыбался присутствующим и явно чувствовал себя в своей стихии.

— Иван! — сказал он, протягивая мне руку, — Добро пожаловать «наверх». Как вам вечеринка?

— Призна́юсь, я поначалу сомневался — идти ли сюда? — ответил я, — С учётом того, что я слышал о вечеринках мисс Стивенсон. Но любопытство пересилило.

— Как и у всех нас, — усмехнулся глава «Метро-Голден», и я заметил, как он одобрительно кивает на то, что происходит внизу, — Глория умеет создавать впечатление, что людям можно всё.

Мы стояли на краю мостика-балкона и смотрели вниз, где на втором ярусе продолжалось веселье. Мэгги О’Шей, пока Фред говорил с каким-то кряжистым мужчиной в дорогом фраке, подняла голову и поглядела на меня. Опять эти медовые глаза, от которых надо держаться подальше.

— Что вы думаете о Гилберте? — спросил я, кивая в сторону Джона.

— Он пока притих, — сказал Майер, и голос владельца «МГМ» стал чуть более жёстким, — Но забил мне из-за вас всю голову. Тем не менее считайте, что он не опасен, пока мы работаем вместе. Как только мюзикл будет готов — вы сможете и вовсе забыть про его заявление в полиции.

— Что говорят ваши работники, мистер Майер? Я уверен, что вы уже разузнали от них всё, что нужно.

— Разумеется, я спрашивал о сегодняшней вечерней репетиции, — ответил Луис, — Они впечатлены масштабом того, что им придётся осваивать «с нуля». Некоторые, понятное дело, ворчат, что без звука им жилось прекрасно. Однако! Мой режиссёр в восторге от вашего.

— О, мистер Дафни может зажечь кого угодно, но я даже боюсь за вашего человека! Френк бывает несдержан.

— Ничего, моим это полезно, а то совсем зажирели и застоялись, — засмеялся Майер.

В этот момент к нам присоединился Дуглас Фэрбенкс. Он буквально ледоколом рассёк толпу, приветственно поднимая бокал и улыбаясь всем, кто попадался ему на пути. Похоже, знаменитый актёр и гроза женских сердец Америки уже успел принять не один бокал шампанского, так как его движения стали намного развязнее, а улыбка — более широкой, чем обычно. И всё же от него исходила та особенная энергия, которая делала Дугласа любимцем публики и которой никто не мог сопротивляться. Мастер своего дела, он смог обаять всю мою съёмочную команду, пока мы снимали рекламу. А Дафни впечатлился его профессионализмом и выдержкой на площадке.

— Мистер Бережной! — крикнул он, обнимая меня за плечо, как старого друга, которого не видел много лет, — Вот и наша главная звезда! Ну что, готовы к съёмкам? Прямо сейчас?

— Всегда готов, — ответил я, улыбаясь в ответ и не упуская момента польстить актёру — кто знает, как всё сложится, снять его в наших картинах означало ещё большие кассовые сборы, — Тем более, мистер Фэрбенкс, когда у меня снимаются такие звёзды, как вы.

— Это я-то звезда? — он рассмеялся, но я увидел, как его глаза засияли от удовольствия, — О, Иван, ты просто не знаешь, кто приедет через час, — Он фамильярно склонился ко мне и, повиснув на плече, выдохнул парами алкоголя, — Приедет мой старый друг Чарли! Но это не точно! Ха! Он всегда занят, и я не знаю, сможет ли он вырваться из своих бесконечных проектов и контрактов, которые он подписывает один за другим. Но он обещал! Обещал, да! Скоро наш дражайший мистер Чаплин окончательно перестанет сниматься и будет лишь черкать свою роспись в бумажках. Да, милая?

Мэри Пикфорд, подошедшая пока вещал Дуглас и взявшая его под руку, скептически поджала губы, посмотрела на меня и произнесла:

— Если только его не оставит без работы «новое кино»… Добрый вечер, мистер Бережной.

— Мэри, ну не надо, — умоляюще посмотрел на супругу Дуглас, и его голос стал мягче, словно он пытался успокоить свою спутницу, — Дай шанс новому. Ты же любишь эксперименты и всегда была открыта к новым идеям.

— Я люблю эксперименты, Дуглас, — ответила Мэри, — Но я не люблю, когда меня заставляют делать то, что я не хочу, а одно искусство пытаются вытеснить другим…

— Миссис Пикфорд, поверьте, наше предложение съёмок в звуковом мюзикле это жест большого доверия к вам, — вклинился Майер, — Мы хотим, чтобы в кадре были профессионалы.

— Никто тебя не заставляет, — успокоил её Дуглас и мягко коснулся руки жены, — Я знаю, что ты сейчас цитируешь слова Чаплина. Все эти его опасения, что пантомима умрёт. И бла-бла-бла! Ты же выше этого! И если бы ты попробовала, может быть, тебе бы понравилось, и ты увидела, что в этом нет ничего страшного. Поверь, сам процесс очень увлекателен. Мистер Бережной и его работники — настоящие кудесники!

Мэри вздохнула и посмотрела на меня. Я понял, что она не хочет, чтобы её считали старой ворчуньей, которая боится нового.

— Вы, наверное, думаете, что я старая зануда, — подтвердила она мою догадку, и в голосе знаменитой актрисы послышалась лёгкая ирония, — Но я просто хочу, чтобы кино оставалось искусством, а не техническим аттракционом, который будет забыт через год.

— Я думаю, что искусство и техника могут существовать вместе, — осторожно ответил я, всё же Мэри была не просто актрисой, а одной из самых влиятельных женщин в Голливуде, и её расположение нужно было завоевать, — И я, миссис Пикфорд, верю, что они дополняют друг друга. Подумайте, сколько новых возможностей откроется для актёров, когда они смогут не только показывать, но и говорить! Когда их голоса станут такими же узнаваемыми, как их лица. Тем более, они смогут донести до зрителя даже самые тонкие оттенки эмоций.

Она задумалась, и я увидел, как её глаза начали изучать меня с новым интересом. Мэри была не из тех людей, которые легко поддаются на уговоры, но дива была готова слушать, и это уже было весьма неплохо для меня. Вообще, она сделала, пожалуй, самую успешную и громкую женскую карьеру двадцатых, превратившись из популярной актрисы в продюсера, лидера зарождающихся кинопрофсоюзов и дальновидную бизнесвумен.

— Мэри, вы всегда были первой во всём, — подхватил Луис Майер, — Почему бы не попробовать быть среди первых и здесь? В нашем мюзикле нужна звезда вашего масштаба. Вы будете не одна — мы найдём вам достойную партнёршу, — он посмотрел на меня, — Мистер Бережной, кто будет второй актрисой?

Я помедлил, потому что знал, что это был важный момент, и хотел, чтобы Мэри приняла правильное решение. А Майер, конечно, хитрец — сам же договорился с Мэгги, а теперь переводит стрелки на меня.

Я указал вниз, на второй ярус, где Мэгги О’Шей кружилась на небольшой тумбе, которая была установлена прямо в центре площадки, а вокруг неё хлопала толпа, подбадривая её криками и аплодисментами. Её платье развевалось, а улыбки, что она дарила зрителям, заставляли их аплодировать ещё громче. Авантюристка наслаждалась моментом славы, которая уже начинала озарять её.

— Вон та девушка, — сказал я, и все присутствующие повернули головы в сторону Мэгги, — Мэгги О’Шей. Она снялась в моей рекламе «Колы», и у неё, как говорят, талант, который нельзя не заметить.

Мэри прищурилась, глядя на воровку, и её губы сжались в тонкую линию. В глазах мелькнула ревнивая искорка. Пикфорд не привыкла делить своё место под солнцем с кем-то другим.

— Справится ли новичок с такой ролью? — спросила она, и в её голосе послышалась особенная ревнивая нотка, которую я слышал и раньше в прошлой жизни на съёмочной площадке у многих женщин, когда они сталкивались с молодыми и красивыми соперницами.

А Мэри, тем временем, продолжала:

— Я ничего не имею против новичков, я даже открыла фонд поддержки молодых актёров, но каждый должен пройти свой путь и доказать, что он достоин стоять рядом с теми, кто уже достиг определённого уровня.

— Мэгги пройдёт этот путь, — вмешался Луис, и в его голосе появились деловые нотки, — И поверьте, Мэри, так будет только лучше для всех нас. Вы бесспорно прекрасно играете и среди всех нас вы — настоящий гуру на сцене. Но дайте же и мне сделать свою работу! Вы же знаете — «Метро-Голдвин» умеет ПРОДАВАТЬ! И я вижу во всём этом прекрасную историю. Вы — мэтр, она — талантливая ученица. Публика любит такие истории, они цепляют за живое и заставляют людей верить в то, что чудеса возможны. Подобное сделает и фильм, и рекламную кампанию более «человечным». Мы сделаем из этого легенду, которая будет жить долгие годы, учитывая, что это первый мюзикл со звуком в истории.

Дуглас одобрительно кивнул, и я заметил, как его взгляд чуть дольше, чем следовало бы, задержался на танцующей Мэгги. Похоже, голливудский красавец не остался равнодушным к красоте воровки О’Шей.

— Я согласен с Луисом, — сказал Фэрбенкс, — Мэри, тебе нечего бояться. Ты всегда была лучшей, и это не изменится, даже если рядом с тобой будет кто-то новый, кто только начинает свой путь. История может получиться и правда занимательная!

Мэри вздохнула и, наконец, улыбнулась.

— Хорошо, — сказала актриса, — Я попробую. Но только один раз, и, если мне не понравится, я не буду повторять, и вы не сможете меня переубедить. Даже вы, Луис!

— Договорились! — я улыбнулся и почувствовал внутреннее удовлетворение.

Если мы с «МГМ» смогли убедить одну из самых влиятельных женщин Голливуда попробовать то, что я предлагал, это могло открыть передо мной новые возможности. Тем более, Пикфорд поддерживает «Гильдию актёров», и даже более того — занимает в ней одну из главенствующих ролей вместе с Чаплиным и своим мужем. Учитывая, что в «Гильдии» множество противников звукового кино — тот факт, что уже два флагмана Голливуда снимутся у меня — точно подрасшатает позиции злопыхателей, подобных Джону Гилберту.

Фэрбенкс всё задумчиво посматривал в сторону кружащейся О’Шей, и я вдруг вспомнил, что Мэри и Дуглас, которые сейчас стояли рядом и казались такой идеальной парой, в будущем разведутся. Их брак, что сейчас казался таким прочным, рухнет в один миг, породив множество неприятных слухов.

— А вот и виновница торжества… — неожиданно подмигнул мне Майер и кивнул куда-то за мою спину.

— Ми-и-истер Бережной! — раздался уже знакомый женский голос…

Я обернулся на голос. Ко мне медленно шла сама Глория Стивенсон. Хозяйка двигалась среди гостей, как королева, что чувствует себя в своей стихии. Появление скандальной актрисы вызвало волну оживления среди тех, кто стоял рядом с нами. Глаза Глории, яркие и горящие, изучали меня с профессиональным интересом. Босиком она оказалась совсем маленького роста. На эпатажной диве уже было другое синее платье, более закрытое, длинное, расшитое сотнями блёсток и оставляющее открытыми только плечи.

— Иван Бережной! — протянула она, — Вы тот самый, кто заставил кино заговорить? Я столько слышала о вас и о ваших экспериментах со звуком, что просто не могла упустить возможность познакомиться с вами лично и задать пару вопросов, которые меня мучат!

— Ну что ж, я здесь и к вашим услугам, мисс Стивенсон. Вам удалось меня сюда затянуть, — ответил я.

Она бесцеремонно осмотрела меня с ног до головы и удовлетворённо произнесла:

— О, я не люблю этот псевдоним. Прошу, называйте меня Свенсон. Эта дурацкая прихоть агентов со сменой ничего не значащих вторых-десятых имён скоро сойдёт на нет. А я удивлена! Признаться, я привыкла, что продюсеры редко могут похвастаться внешними данными. Но вы и сами могли бы оказаться на экране.

Майер криво усмехнулся и поправил цепочку часов на уже изрядно наметившемся брюшке:

— Мы все рады, что мистер Бережной здесь. Из-за его бешеного графика — вытащить нашего «звукового гения» с его студии «Будущее» — практически нереально. Он и сегодня колебался — прийти или нет, — уколол Глорию Луис Майер.

А я себе сделал зарубку, что в каком бы усталом состоянии я ни был — теперь «фильтровать базар» я буду гораздо сильнее. Спросят — как вечеринка? Я отвечу: замечательно. Спросят — раздумывал ли я приезжать сюда? Я скажу: ни секунды. В банке с этими пауками нужно было следить за каждым словом.

Глория пропустила слова глава «МГМ» мимо ушей и произнесла:

— «Будущее». Прекрасное название для студии! Странно, что никто об этом не догадался раньше, мистер Бережной. И звучит очень амбициозно. Это мне нравится! Наслышана о ваших успехах.

— И я тоже много слышал о вас, Глория. Сегодня вы сотворили нечто необыкновенное.

— Приятно слышать, — сказала она, и я увидел, как её глаза засияли от удовольствия, она явно наслаждалась тем, что её хвалят, — Знаете, мистер Бережной, люблю людей, которые умеют делать необычные вещи и не боятся рисковать. Но давайте-ка начистоту…

Она неожиданно приблизилась ко мне ближе и произнесла почти на ухо:

— Но вам же не нравится это всё…

И она показала рукой вниз на беснующихся людей.

Я внимательно посмотрел на актрису. Она на секунду сбросила маску самодовольства и ответила серьёзным взглядом.

— Это — не мой стиль, — коротко произнёс я, чтобы никто не мог понять: что за вопрос задала хозяйка.

— Лучший ответ, который я слышала сегодня! — улыбнулась мисс Стивенсон, — Каждый в Голливуде должен играть свою роль не только на экране. Мне, — она провела руками в воздухе, словно очерчивая саму себя, — Подходит вот такой, — и Глория изящно изогнула ладонь, положив на неё подбородок, будто позировала фотографу.

Её кошачьи глаза с длинным разлётом бровей и стрелок «под Клеопатру» вкупе с острым подбородком создавали образ Мефистофеля в женском обличии.

Актриса продолжила:

— И вот поэтому всё это — тоже часть образа. Или стиля, как вы сказали. Вот Мэри у нас — образ благообразности. Мечта мужчин, которые хотят нежную покладистую жену, — рассмеялась Глория, а Пикфорд поджала губы, но промолчала, — Тем более, мистер Бережной, мне нравится, когда люди веселятся и показывают своё нутро.

— То есть всё это, — я, не спеша, провёл бокалом над танцующими на втором ярусе, — Часть образа, а не только ваше желание устроить Вавилон на земле?

— Всё верно. Наши друзья об этом прекрасно знают, — Стивенсон сделала небольшой реверанс в сторону всей компании, обступившей нас.

— Занятно…

— Может быть, вы когда-нибудь снимете что-то со мной? Я хотела бы, чтобы мой голос звучал с экрана, и чтобы люди слышали меня так, как я слышу себя, а не просто видели мои гримасы и жесты, которые быстро забываются.

Дуглас Фэрбенкс слегка усмехнулся, услышав её слова и переглянувшись с Мэри:

— Как хорошо, что Чаплин тебя сейчас не слышит, Глория. Ты, как никто, можешь вывести его из себя такими словами…

По усмешке и закатанным глазам Луиса я понял: они все прекрасно знают, что Глория не из тех, кто легко соглашается на рискованные проекты, а её интерес ко мне был скорее данью шумихе в газетах, чем искренним желанием сниматься.

Но в любом случае…

— С удовольствием, — слукавил я, — Тем более я уже снимаю мюзикл для «Метро-Голдвин-Майер», и мне нужно, чтобы в нём было как можно больше ярких лиц и талантливых людей, что могли бы привлечь внимание публики и создать настоящую сенсацию.

Почему я лукавил? Всё просто. В принципе Глория обладала неплохим голосом, но её амплуа с переходом на звук сильно поменялось. Несмотря на то что она была в числе первых, кто в «моём мире» через три года демонстрировал, что готов к новой эре кино — она снялась всего лишь в трёх полнометражках, а потом ушла в продюсерство и театр. Так что, призна́юсь, мне она могла пригодиться только как разовый локомотив. Люди пойдут на неё в кино и купят билеты. Но долгое сотрудничество вряд ли получится, учитывая её непостоянство.

Глория наклонила голову, и я заметил, как она задумалась на мгновение, словно взвешивая мои слова.

— А что за мюзикл? — спросила хозяйка вечеринки, и в её голосе послышалось неподдельное любопытство, — Я слышала, что вы работаете с Майером и каст актёров уже идёт, но я не знаю подробностей. Расскажите мне: что вы задумали.

— Это будет история о любви к музыке и о любовном треугольнике — начал я и почувствовал, как мои слова начинают захватывать её внимание, — О том, как два человека находят друг друга через песню, и как музыка помогает им преодолеть все препятствия. Мы будем использовать «Витафон» для записи живого звука, и я уверен, что это будет нечто совершенно новое для зрителей. Вдобавок у нас есть одна отличная роль, которая пока никем не занята.

Луис недовольно закашлял. Ну и поделом тебе! Не надо было за моей спиной решать — кто будет или не будет сниматься в мюзикле. Он хочет больших звёзд? Прекрасно. Глория могла отлично подойти на роль владелицы кабаре, тем более в её карьере уже была подобная успешная роль в немом кино, и зрители тоже это быстро вспомнят и захотят ещё.

— Я подумаю, мистер Бережной, — уже более заинтересовано ответила хозяйка Вавилона, — И мой агент обязательно свяжется с вашей студией.

В этот момент к нам двинулся Ричард Бартельмесс. Актёр уже на подходе начал улыбаться и протянул ладонь для рукопожатия:

— Добрый вечер, мистер Бережной. Ещё раз приношу извинения, что не смог сняться в ролике второй раз, сами понимаете — были театральные и съёмочные гастроли. Кстати, я слышал слухи о том, что вы хотите создать какую-то школу? — сказал он, и в его голосе послышалось любопытство, — Правда ли это? Или просто очередная голливудская сплетня? Всё-таки студия молодая и тут вдруг сразу школа?

Я усмехнулся — слухи распространяются быстрее, чем огонь, а в Голливуде никто не может удержать секрет дольше, чем несколько дней. Интересно, кто так постарался, что мои планы уже стали достоянием общественности. В любом случае я был не против «сарафанного радио». А слить информацию могли и проектировщики школы, нанятые для переоборудования здания. Контракт-то был на киностудию, которая у всех на слуху.

— Это всего лишь скромный вклад в развитие индустрии звукового кино, где желающие смогут обучиться работать с новыми технологиями, — ответил я, — Моя школа — это пока только маленький проект по сравнению с тем, что уже есть в этом городе. Главные гвозди программы здесь — это инициативы «Гильдии» и, главным образом миссис Пикфорд.

Я повернулся к Мэри. Её глаза слегка прищурились, словно она пыталась понять: насколько искренни мои слова. Слишком уж много людей на этом празднике тщеславия хотели завести с ней более тесное знакомство, да и она уже давно научилась отличать искренность от лести.

— Я восхищён тем, что вы, Мэри, создали фонд поддержки актёров, о котором уже сегодня упоминали, — продолжил я, — Это ведь явно не просто благотворительность. Ко мне на смену Ричарду, когда он не смог сняться второй раз — пришёл один парень, который пользовался услугами вашего фонда. И отзывался о нём очень тепло, так что это и вправду забота о будущем кино и о тех, кто только начинает свой путь. Я не удивлюсь, если вы пойдёте дальше и создадите что-то ещё более серьёзное — некую Академию киноискусств, которая объединила бы всех, кто работает в этой индустрии, и дала бы им статус, признание и защиту. Я имею в виду настоящий крепкий профсоюз. Иначе мы и дальше в Голливуде продолжим тянуть одеяло в разные стороны.

Мэри удивлённо подняла бровь. Похоже, мои слова попали в цель и упали на благодатную почву.

— Академия киноискусств, — повторила она медленно, — Это интересная мысль. Я никогда не думала об этом, но, возможно, в этом есть что-то действительно сто́ящее и важное для всех нас. Если объединить наши усилия и создать что-то подобное — Голливуд может сделать ещё один шаг вперёд.

— И окончательно отделаться от того, что Нью-Йорк вечно суёт нос в наши дела, — проворчал Бартельмесс.

— О-о-о, Ричард, ты что, опять пересёкся с мистером Эдисоном? — захохотал Дуглас, — Вижу, что да! У тебя вечно это кислое лицо, когда он наседает в очередной раз.

Фэрбенкс повернулся ко мне и объяснил:

— Томас Эдисон обожает игру Ричарда. Вечно тянет его обратно на Восточное побережье, только вот требует, чтобы Ричард вышел из «Гильдии актёров» и собрал уже свою в Нью-Йорке. В пику нашей!

— Для Эдисона мы — вольница, что отнимает часть бизнеса, который, как Эдисон почему-то решил, принадлежит только ему, — хмыкнула Пикфорд.

— А вот профсоюз с крупной организацией на уровне всей Америки мог бы окончательно поставить точку в этих вопросах, — умело ввернул я.

— Да, это была бы настоящая революция, — протянул Луис Майер, который стоял рядом и внимательно слушал наш разговор, — Мы можем создать организацию, которая объединит всех, кто работает в кино, и даст признание, статус и защиту!

— И сделать её общеамериканской, — подкидывал я дровишек в огонь, — Чем больше людей вступит в неё в короткий срок — тем сложнее будет Эдисону запускать свои загребущие руки в Калифорнию.

Нужно ковать железо, пока оно горячо. Эта неожиданная идея пришла мне на ум сейчас, когда я вспомнил про звонок Теодора Кейса. Раз Эдисон не отступит и будет пытаться отобрать «Витафон» и «Мувитон», значит, за мной должно стоять мощное объединение. Если получится создать Академию раньше, чем это случилось, то процесс отпочкования Голливуда от Нью-Йорка ускорится. А центр кино ещё быстрее перекочует сюда, в Лос-Анджелес. Тем более, сейчас со мной рядом стоят два инициатора Академии и даже один из создателей Оскара.

К нам неожиданно подошёл новый собеседник, и хорошо мне знакомый по своим ролям…

— Вы уж простите, господа, я краем уха услышал ваш разговор, и он показался мне очень интересным. Мистер Бережной, позвольте представиться: Ирвинг Грант Тальберг.

Один из самых «плодовитых» продюсеров, которого даже называли «вундеркиндом Голливуда», пожал мою руку. Обладающий необычайным чутьём на успешные сценарии и талантливых актёров, он настолько прославится в последующие десять лет, что на Оскаре за продюсирование будут выдавать награду, названную в его честь.

— Мистер Бережной действительно умеет смотреть в будущее, — сказал Тальберг, и в его голосе слышалось уважение, — Такие идеи редко приходят в голову людям, которые только начинают свой путь в этом городе, и это говорит о том, что вы, мистер Бережной, видите дальше, чем большинство из нас, и действительно заботитесь о том, что будет завтра. Кстати, познакомьтесь, это мой добрый друг — Уоллес Бири. Мы стояли и, уж извините, господа, тоже обсуждали то, что вы говорили. Вот — не выдержали и решили примкнуть!

Уоллес Бири, высокий, плотный мужчина с грубоватым лицом и тяжёлым взглядом поднял свой бокал:

— Я тоже поддерживаю эту идею! — сказал он, и его голос, низкий и хриплый, разнёсся над толпой, привлекая внимание окружающих, — Я поднимаю бокал за то, чтобы Академия киноискусств появилась как можно скорее, и за тех, кто делает кино великим! Пусть эта идея живёт и развивается!

Все вокруг засмеялись и подняли свои бокалы, кроме Глории. Она вздёрнула нос и проговорила:

— Тальберг, вы единственный человек, который может терпеть Уоллеса.

— Не начинай! Ты же сама пригласила меня! — усмехнулся Бири.

— Как будто ТЫ не нашёл бы способа оказаться здесь, минуя охрану… — злобно процедила Стивенсон, — Друзья, я вынуждена вас покинуть. Мистер Бережной, было очень приятно! Я запомнила выше предложение по поводу мюзикла.

И она горделивой походкой удалилась.

Я с удивлением посмотрел вслед и перевёл взгляд на остальную компанию.

Бири пожал плечами:

— Не удивляйтесь, мистер Бережной, у нас с ней был тяжёлый развод…

— Если бы кто-то не распускал дома руки, Уолл, то у вас было бы всё хорошо, — коротко и невозмутимо произнесла Мэри, — Джентльмены, мне нужно отойти.

Дуглас испарился вместе с Пикфорд, а Тальберг, ещё раз подняв свой бокал уже за мою киностудию, тоже откланялся, отведя в сторону Майера, чтобы обсудить с ним какие-то вопросы тет-а-тет.

Со мной остался Бири. Актёр, сыграющий за свою карьеру более двух с половиной сотен ролей, облокотился рядом на ограду, и рассматривая танцующих «вавилонян», произнёс:

— Вы интересный человек, Иван. Я слышал о ваших делах, и я думаю, что вы тот, кто может многого достичь в этом городе, если будет знать, с кем имеет дело и к кому сто́ит обращаться за помощью. А вы уже входите в «нужный» круг, — намекнул он на мою компанию.

В этот момент мимо нас прошёл Джордж Рафт, актёр, с которым мы виделись пару раз в зале на показах моих роликов. Он кивнул в знак приветствия и усмехнулся, глядя на Уоллеса.

— Будьте осторожны с Бири, мистер Бережной, — сказал он, и в его голосе послышалась шутливая нотка, но я почувствовал, что за ней скрывается предупреждение, — Он затянет вас не в ту компанию, и вы рискуете стать частью чего-то, о чём потом будете жалеть всю жизнь!

Бири резко повернулся к Джорджу, его лицо стало красным от гнева, а кулаки сжались. Похоже, эти двое друг друга недолюбливали. Казалось, что кряжистый Уоллес готов наброситься на Рафта прямо здесь, не обращая внимания на присутствующих.

— По крайней мере, я не лижу задницу Джеку Драгне, как ты, Рафт! — рявкнул он, и его голос прозвучал так громко, что все вокруг обернулись, а некоторые гости начали отходить в сторону, чтобы не оказаться в эпицентре скандала, — Я общаюсь с разными людьми, но не боюсь говорить правду в лицо, даже если это кому-то не нравится! И не пресмыкаюсь перед гангстерами.

Рафт побледнел, и я заметил, как его глаза загорелись гневом, но он сдержался, лишь тихо процедив:

— Ты водишь дружбу с теми, кто хоронит этот город всё сильнее и сильнее. Не строй из себя святошу, Уоллес… И ты пожалеешь о своих словах, тебе придётся за них ответить… И твой «патрон» не поможет…

Они стояли друг напротив друга, готовые сцепиться, и я буквально физически чувствовал, как воздух вокруг накалился до предела.

— Джентльмены, думаю, не сто́ит начинать разборки прямо здесь. Тем более, это единственное место, куда могут достать камеры репортёров, — махнул я рукой за ограду поместья.

Рафт ещё несколько секунд сверлил глазами обидчика, а затем развернулся и ушёл, оставляя нас одних. Напоследок он бросил на меня последний взгляд, полный сожаления.

Но и я сделал кое-какие выводы. Если уж Рафт водится с Джеком Драгной — врагом Ардиццоне, то его слова о том, что Бири общается с гангстерами могло с высокой вероятностью значить одно. Похоже, я не зря приехал на эту вечеринку. Надо действовать!

— Мистер Бири, не обращайте внимания. Люди склонны завидовать. У вас много ролей и много связей в этом городе. Злословить могут по обоим поводам, — сказал я осторожно, чтобы Уоллес ничего не заподозрил.

— Спасибо, мистер Бережной. Это — приятные слова. После развода с Глорией некоторые отвернулись от меня. Кто-то остался рядом. Но в любом случае — надо идти дальше и работать больше. Поэтому я и подошёл к вам. Меня заинтересовало ваше звуковое кино. А я люблю всё новое!

Бири, как всегда, хочет быть на острие. Обладая внешностью громилы из подворотни, он уже имел внушительную фильмографию и отыгрывал абсолютно разные роли, но когда в тридцатые окончательно придёт звук — Уоллес вообще не будет сходить с экранов, играя детективов, полицейских, гангстеров. Одной из первых экранизаций «Острова сокровищ» он подарит необычайно жуткий и грубый вариант Джона Сильвера. «Мистер Нуар» — таково будет одно из его прозвищ. При этом скандалы за связи с подпольными казино, ставками, драками и бутлегерами будут преследовать актёра добрую половину карьеры.

— Давайте начистоту, Уоллес, — проговорил я, — Сейчас я снимаю мюзикл для «МГМ» и там роли для вас нет. Нет-нет-нет! Погодите! Просто амплуа воздушно порхающих мужчин в панталонах — явно не для вас, — с улыбкой опередил я его возмущение.

— А, ну это понятно, — хохотнул он, — На такое бы и я ни за что не согласился.

— Но я уверен, что уже в этом году мы приступим к съёмкам двух полнометражных фильмов. Один — с Уорнерами, и один — свой собственный, — улыбнулся я, — И вот там мне нужен будет очень колоритный актёр.

Бири довольно ухмыльнулся:

— Присылайте сценарий, мистер Бережной.

— Как только — так сразу, мистер Бири, уверяю вас.

А почему бы и нет. На одну из ролей в задуманном мной СВОЁМ фильме — Бири подходил отлично. И он — кассовый трудяга. Любимец публики. Его фамилия на постерах точно повысит интерес к картине.

— Но для начала, — добавил я ложку дёгтя, — Мне нужно разобраться с кое-какими проблемами.

— Проблемами? — нахмурился актёр.

— Да, всё же это Голливуд, и новичкам здесь тяжело. Каждый так и норовит обмануть или вытянуть все деньги.

— О, поверьте, мне это знакомо, — заверил меня Бири, — Дело серьёзное? Ходили слухи, что вы в неплохих отношениях с мэром. Разве он не может помочь вам?

— Думаю, этот не тот случай, — многозначительно произнёс я, — Да и с мэром я исключительно в деловых отношениях. Так что я сейчас ищу разные выходы из ситуации или людей, кто мне поможет.

— С чем именно? — спросил здоровяк, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с осторожностью, будто Бири начал взвешивать каждое слово перед тем, как его произнести.

— У меня есть долги, которые я не могу погасить, — сказал я, — И я боюсь, что если не решить эту проблему, то я могу потерять всё, что построил за последние месяцы, придётся начинать всё сначала, а это будет почти невозможно. Люди, у которых я занял денег — скажем так, недоговороспособны, и хотят выдоить мою фирму полностью, даже если получат долг сполна…

— Что, в Голливуде сложно в одиночку? — участливо спросил Уоллес.

— Да. Похоже, нужно искать надёжных партнёров. Но я не хочу идти, например, к Луису в «Метро-Голдвин-Майер». Пока что они намного больше моего «Будущего» и просто съедят мою студию.

Бири усмехнулся. Мне показалось, или его глаза на несколько мгновений забегали. Похоже, хитрюга уже начал просчитывать конкретную выгоду для себя.

— В этом городе, Иван, — сказал он, и его голос стал тише, — Всё решается через нужных людей. Луис Майер, Уорнеры, Голдвин и прочие: это, конечно, короли Голливуда. Но за его пределами и за стенами своих студий они мало что могут против реальных хозяев Лос-Анджелеса. И даже иногда вынуждены прибегать к их помощи. Раз вы так быстро смогли открыть студию и выстоять, значит, вы уже в курсе — о чём я. Если вы хотите решить свои проблемы, вам нужно говорить с теми, кто действительно правит городом и держит в руках все нити. С теми, кто может нажать на нужные рычаги.

— Я действительно хочу решить свои проблемы, — сказал я и сжал пальцы в кулак.

Уоллес это заметил, а я добавил:

— И я готов сделать всё, чего бы это ни стоило. Слишком уж, мистер Бири, я много сил и средств потратил на всё это — на выход в кинотеатры, на пиар-компанию и прочее-прочее…

Уоллес внимательно посмотрел на меня, и я понял, что он принял решение.

— То есть, вам нужен надёжный партнёр, который мог бы стать опорой и защитой? — задал вопрос актёр.

— Да, думаю для этого пришло время. И мне не хочется, чтобы это были какие-то другие студии. Я хочу продолжать снимать звуковое кино. Это приносит хорошие деньги, и лучше уж найти того, кто вложится в это дело, а не будет вставлять палки в колёса, пытаясь настроить работу «Будущего» по-старому…

— Что же. Если нужен человек, который ценит кино, но сам не является представителем других студий, то я могу устроить вам встречу с моим хорошим знакомым, — сказал он, — Однако, пусть этот разговор останется между нами. И я хочу получить роль в двух… нет, трёх ваших фильмах. В случае успеха нашего… кхм… предприятия…

— Вы хотите предложить контракт о намерениях?

— Нет, полный контракт на три картины в течение пяти лет, — хитро прищурился Бири.

— Если вы поможете мне разобраться с проблемами, то я готов подписать хоть сейчас… — изобразил я большую заинтересованность, — Итак, что за человек этот ваш знакомый?

— Вы слышали о «Железном Джо»? — тихо спросил мой собеседник.

Мне стоило большого труда не выдать свою радость. Вот и решение проблемы — как заманить Ардиццоне под удар Ростовцева. Вместо этого я нахмурился и посмотрел на Бири так, будто пытаюсь лихорадочно что-то вспомнить.

Он спохватился:

— Ах да, вы человек новый. И ещё можете всего не знать. «Железный Джо». Джозеф Ардиццоне. О нём слышали все в этом городе. По крайней мере те, кто прожил здесь хотя бы пару лет и связан хоть как-то с крупным бизнесом. И поверьте, Джо может решить любые проблемы, если захочет. Если уж к кому и обращаться, то к нему. Тем более, Джозеф любит кино, является моим старым добрым знакомым и обычно открыт к предложениям вложиться в новый перспективный бизнес.

Я понял, что момент, которого я ждал, наконец-то наступил, и его нельзя упустить.

— Сразу говорю, в отличие от этого шелудивого пса Рафта, который стелется перёд Драгной и прочими более мелкими боссами этого города, я просто очень хорошо общаюсь с Джозефом — добавил Бири, — И не гарантирую, что всё будет на мази. Моя задача — свести вас, потому что просто так с незнакомцами он не ведёт абсолютно никаких дел.

— Я буду очень признателен за помощь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно и спокойно, хотя внутри всё дрожало от волнения, — Если вы сможете устроить встречу, я сделаю всё, что она будет полезной для нас всех.

— Всё нормально, — сказал Уоллес, и сделал ещё один глоток шампанского, его глаза на мгновение затуманились от алкоголя, — Я устрою встречу на какой-нибудь вечеринке. Ардиццоне не любит, когда к нему приходят «из ниоткуда». Я хорошо его знаю. Он прибудет на вечеринку, я скажу, что в нём нуждается мой хороший знакомый, и у вас есть отличное предложение. Тогда он выслушает вас от начала и до конца. А затем всё зависит от вас…

— Я понимаю, — кивнул я, — Я как раз собираюсь скоро закатить приём по случаю старта съёмок мюзикла. Он будет не хуже вечеринок у Хёрста, и я уверен, что на ней будут все, кто имеет значение в этом городе. Кстати, она будет тайной!

Бири удивлённо поднял бровь, и я заметил, как в его глазах мелькнул интерес, смешанный с одобрением.

— Это как?

— Только между нами! Считайте, что я выдаю вам эксклюзив. Если поклянётесь никому не говорить — сможете реализовать какие-то свои идеи в плане оформления и хода вечеринки, — подкинул я наживку.

— О-о-о! Заинтриговали, мистер Бережной! Мне нравится ваш подход всё больше и больше! Клянусь! Говорите! — загорелись глаза Бири.

Азартный человек, он попался на крючок. А я буквально на ходу, шевеля извилинами, сочинял план:

— Я вряд ли удивлю всех подобным «Вавилоном», — я показал на сходящих с ума гостей внизу, — Но вот сделать кое-что необычное и более утончённое мне по силам. Я хочу дать костюмированный бал, где имя организатора будет неизвестно до самого конца. С больши́м представлением в съёмном особняке. Исключительно для сливок Лос-Анджелеса.

— Это очень хорошо, — произнёс Бири, — Я и Ардиццоне такое любим. Тем более, можно не снимать маску. Это по нраву Джо! Прекрасно! Мы обязательно придём. Обещаю, что никому не расскажу про вас, и ему в том числе. Что насчёт моей роли в этом бале?

— Ну мне же будет нужно как-то отвести от себя внимание. А то знаете ли — слухи. Начну закупки для представления, и все поймут, что этот приём организовывает киностудия «Будущее». Так что — предлагаю сделать так. Деньги — с меня. Организация — вы и я. Но публичным лицом, которое всё делает, до конца вечера останетесь вы.

Подвыпивший Уоллес даже раздулся от гордости. Ещё бы. При минимальных затратах он становится тем, кого чествуют первые лица города за новое развлечение.

— Чувствую, мы сработаемся, мистер Бережной! — он с жаром затряс мою руку.

— По рукам?

— По рукам! Но если Джо поможет вам, с вас всё равно три фильма!

— Идёт! Обманывать человека с такими друзьями — опасно, мистер Бири. Я же не дурак.

— Я ничего не скажу Джо, но отрекомендую вас заранее как моего отличного товарища. И что для него это будет сюрприз! Тем более, вы окажетесь потом хозяином бала. Ардиццоне любит сюрпризы на вечеринках. Главное, чтобы они были безобидны. Замечательно! Просто замечательно!

Внизу вдруг раздались крики, и один из оркестров смолк.

— Пожар! Пожар! Бегите!

Мы с Уоллесом перегнулись через перила и начали крутить головой, не понимая — из-за чего весь гам. На правой стороне павильона вдруг резко загорелись портьеры, и языки пламени начали быстро подниматься, охватывая ткань и дерево с пугающей скоростью.

Началась паника, которая распространялась по ярусам и по двору как волна, захватывая всё больше людей, не понимающих, что происходит. Только что они предавались угару и веселью, и вдруг всему этому пришёл конец. Хотя находились и такие, кто уже не помнил себя и продолжал плясать на «земле», не обращая внимания ни на что, тем более один из дальних оркестров во дворе до сих пор с натугой выжимал всё возможное из своих инструментов.

Огромные бархатные портьеры, которые украшали стены павильона, прогорели на всю длину мгновенно. Пламя мгновенно перекинулось на деревянные конструкции-подпорки, создавая стену огня, которая отрезала путь к выходу на восточную лестницу. Огоньки побежали по гирляндам в разные стороны.

Стихия быстро распространялась, и через несколько секунд уже горела значительная часть восточных стен декораций на первом ярусе. Люди оттуда прыснули в стороны. Пламя перекинулось на деревянный помост, где только что танцевали люди, и весь нижний этаж начал заполняться дымом. Кто-то в пьяном дурмане решил перепрыгнуть через горящую лестницу и покатился по земле, сверзившись со второго этажа, намного более высокого, чем стандартная высота обычных квартир.

Огонь полз к третьему ярусу, быстро застилая глаза и лёгкие едкой гарью. Гости Олимпа грохотали каблуками по уцелевшей западной лестнице, пытаясь не столкнуться и не полететь кубарем. На втором этаже они смешались с пытающимися спастись другими гостями, и на спуске образовалась давка. Кто-то падал, его в ужасе топтали. Раздались истошные крики и мольбы о помощи тех, по ком проносились пьяные гости.

Копоть застила весь третий этаж «кукольного домика». Становилось всё труднее дышать. Свежая дешёвая краска на декорациях лопалась и бурлила. Штиль и духота, пришедшие за утренним дождём, теперь сыграли со всеми злую шутку. Огонь с треском пожирал всё на своём пути, перекидываясь на резные окна особняка. Внутри за его стёклами на одном из этажей тоже разгоралось пламя. Похоже, пожар начался именно в доме и быстро перекинулся на пристроенный павильон, но тот был сделан из более горючих материалов.

— Помогите! — орали женщины в дорогих нарядах, выбегая из особняка Глории и ломая на ходу каблуки. Они падали на землю, их тут же поднимали мужчины и тащили дальше. Амбалы-охранники, надо отдать должное, пробивались к зданию со стороны ворот, видимо, чтобы вытаскивать пострадавших.

Дрессировщик впопыхах освобождал ноги жирафов из колодок. Несколько секунд и огромные пятнистые гиганты быстро зашагали над толпой в сторону парка, который был разбит у поместья. Тёмные длинные шеи животных смотрелись на фоне отблесков пламени и мечущихся людей невероятно сюрреалистично.

Бросающиеся к выходам на западной лестнице в конце «полукруга» амфитеатра «Вавилона» сталкивались с теми, кто выбегал из особняка. Людей было слишком много, и началась давка уже на нижнем уровне, которая с каждым мгновением становилась всё более хаотичной и опасной.

Я задержался на втором ярусе, высматривая Левина. Вместо того чтобы ломиться со всеми вниз, я пока оставался с несколькими людьми посередине второго этажа «Вавилона». Здесь было чем дышать, и я лихорадочно соображал.

Особняк горел внутри. Полукольцо «кукольного домика» Вавилона примыкало к нему. Из дома Глории народ валил прямо на большой танцпол на «земле». Один край Вавилона горел полностью. На другом краю на лестницах была толкучка, а единственный проход между декорациями и поместьем был слишком узок, чтобы пропустить тех, кто уже спустился из «домика», тех кто танцевал до этого внизу и тех, кто был в особняке.

Языки пламени начали лизать стены дома, вырываясь на улицу, поднимаясь всё выше и выше по гирляндам, которыми было украшено всё вокруг. Люди в панике метались из стороны в сторону, и я слышал, как кто-то, не прекращая, кричал фальцетом: «Спасите!». Эти мольбы смешивались с треском огня и звоном разбивающегося стекла.

Откуда ни возьмись, выскочил Левин.

— Бежим! Там застряли люди! — крикнул мне друг, хватая за руку с недюжинной силой, — Нам нужно вытащить их и выбираться отсюда, пока не стало слишком поздно!

Он указал на прислугу на краю третьего этажа выше нас. Похоже, когда все побежали, они попытались рвануть к восточному выходу, но там уже был огонь, а затем оказались отрезанными частью обвалившейся крыши.

Мы вдвоём с Левиным бросились в противоположную сторону от пытающихся спастись на западной лестнице.

— Столы! — крикнул я на ходу, — Ставь к краю!

Друг ничего не ответил, лишь схватился на большой стол. Я вцепился в другой край, и мы с натугой потащили его к перилам.

— Ещё один! — скомандовал Левин.

На импровизированный «фундамент» мы водрузили несколько массивных стоек, и после этого Саша вскочил на них, заглядывая наверх — на третий этаж.

— Эй там! Лезьте через ограду вниз! Только осторожно!

Первой официанты-мужчины спустили девушку, работавшую в кухоньке, где хранились запасы для гостей Олимпа. Она повисла на перилах и слабо замотала ногами, пытаясь найти опору. Левин подхватил её и поставил рядом с собой. Стойки на столах под его ногами шатались. Я принял от него девицу и поставил наконец на пол.

— Быстрее! Вон туда — на западную лестницу! Бегом! — рявкнул я на неё, и девушка припустилась вслед за спасающимися.

Неожиданно из дыма вынырнула мощная коренастая фигура. Уоллес Бири.

— Я помогу!

Надо сказать, что актёр уже выглядел абсолютно протрезвевшим.

Втроём мы начали помогать людям спускаться с третьего этажа амфитеатра на второй. Как только последний спасённый оказался рядом, Левин скомандовал:

— А теперь не задерживаемся!

Внизу Фэрбенкс с охранниками помогал женщинам выбраться из толпы и даже вломил в зубы какому-то истошно орущему молодчику, что малодушно расталкивал дам. Чую, завтра газеты будут полны заметок о герое-актёре, любимце публики и прекрасного пола…

— Помогите! — закричали откуда-то справа. Едкий дым начал разъедать глаза и лёгкие, заставляя кашлять и задыхаться от удушья.

Я увидел, как на балконе третьего этажа особняка несколько людей, включая Мэгги и Фреда, оказались отрезанными от основного выхода. Биглоу безуспешно пытался вынести дверь, но похоже её чем-то привалило. Некоторые из застрявших уже свешивались с перил и оценивали — настолько опасным будет прыжок вниз.

Огонь уже пылал в узком проходе к особняку на втором этаже, и попасть туда было нереально. Единственный шанс для застрявших на спасение — это пробиться через здание, пока пламя не отрезало им путь окончательно. Или прыгать вниз.

— Иван! — вдруг крикнула воровка, увидев меня, и в панике замахала мне рукой, — Сюда! Мы не можем выйти!

Я начал оглядываться по сторонам. Взгляд зацепился за рычаги управления декорациями. Я быстро проследил — куда ведут толстые канаты, которыми обычно меняют угол козырька для смены тени и освещения.

Есть!

— Саша, помоги мне!

Я помчался к краю второго яруса.

— Ты что, сдурел? — проорал вслед друг, но от меня не отстал.

— Подсади меня!

И я полез за ограду второго этажа. Снизу ногу подхватили, и я почувствовал сильный толчок, достаточный для того, чтобы подтянуться и достать до опоры вышки с софитами. Я повис на ней, загребая ногами и ловя перекрытия. Есть! Как обезьяна, я заработал руками и ногами, приближаясь к прожекторам и рычагам. М-да… Иван Бережной в своём прекрасном фраке, который превратился в чёрт знает что, изображает из себя Тарзана…

Добравшись до площадки, я секунд пять, шевеля пальцами от волнения, водил по подписям. Вот! Рычаг вниз и длинный козырёк резко спустился, зависнув над коридором второго этажа. Я перелез через ограду осветительной вышки, запрыгнул на козырёк и, пытаясь притормаживать, сбежал на крышу холла, что соединял восточную часть «Вавилона» и особняка. Внизу бушевало пламя. Пробежав десяток метров, я с силой врезал каблуком в окно дома Глории. Стащил с себя фрак, замотал руку и расширил проем, очищая его от осколков. Пролез внутрь и рванул в соседний зал.

А вот и нужная дверь. Удивительно, но массивные высокие створки были закрыты на торчащий ключ. Провернув его, я с силой потянул на себя дверь и отскочил в сторону — люди тут же бросились внутрь, покидая балкон-ловушку.

— Быстрее! — крикнул я, подхватывая Мэгги.

Фред схватил её под руку и потащил вместе со мной.

Уже внизу мы вылезли через разбитое кем-то более сообразительным, чем остальные паникующие гости, окно. И, наконец, вклинились в толпу уже около ворот.

Левин схватил меня за плечо уже снаружи, на проезжей части перед особняком Глории.

— Всё нормально?

— Да! Вроде все выбежали…

Мэгги вдруг бросилась мне на грудь. Фред стоял рядом, молча стиснув зубы.

— Мы живы, — прошептала дрожащим голосом красотка, — Спасибо! Спасибо, Иван! Мы живы благодаря тебе.

— Не стоит, — ответил я, но почувствовал, как её пальцы сжимают мою руку.

Фред всё же подал голос:

— Спасибо!

Я пожал его руку. Авантюристка, наконец, сообразив и придя в себя, отстранилась от меня и прижалась к Биглоу. Он приобнял свою пассию.

— Как это получилось? — удивился я, — В двери был ключ…

Фред нахмурился и процедил:

— Мы устали от шума и пошли внутрь. Там играли в фанты по командам… Мы присоединились к игре, проиграли и должны были идти на балкон — целоваться. Все, кто проиграл. Какой-то ублюдок закрыл дверь и сказал, что не выпустит, пока мы не закончим. А потом свалил вместе с остальными гостями… Видно, захотел ещё раз подшутить. А затем начался пожар, и мы оказались взаперти. Найду того шутника — закопаю на месте…

Левин пытался отдышаться и отряхнуть перепачканный сажей и грязью костюм. Лицо друга до сих пор было красным от жара и напряжения. Рядом с нами стояли Фэрбенкс, Пикфорд и Бири, который вынес из огня ещё несколько человек, и я видел, как все они, измученные, смотрят на горящее здание с ужасом и облегчением. Мой внешний вид комментировать даже не хотелось. Подранная манишка, лохмотья фрака, которые я зачем-то ещё держал в руке. Грязные брюки.

Где-то далеко уже завывали сирены полиции, скорых и пожарных. По улице медленно шёл одинокий жираф. Второго гиганта не было видно, как и его дрессировщика.

— Левин, — вдруг глухо проговорил я, — Смотри и запоминай.

— Ты о чём? — спросил друг и поглядел на меня с недоумением.

— Вот это! — я указал на пылающий особняк и «Вавилон», — И есть настоящий Голливуд!

Вавилон сгорел, даже не успев отпраздновать своё рождение…

p.s. Примечательно, что дружбу с реальной мафией историки Голливуда приписывают и Уоллесу Бири и Джорджу Рафту. Так что там оба «хороши»…

Рекомендую отличную книгу! Легендарный экзорцист погиб и переродился заурядным клерком. Но в его душе поселился высший демон, а на улицах вновь рыщет нечисть. Пора бы вспомнить старое ремесло #527193

16 марта 1925 года. Студия Уорнеров-Бережного

Павильон номер шесть новой студии Уорнеров оказался тем местом, где производственный ад внутри и прохладный рай снаружи существовали одновременно, разделённые лишь тонкой линией войлочной звукоизоляции и непрекращающимся гулом десятка мощных осветительных приборов. Они превращали пространство в раскалённую пещеру.

Снаружи за стенами павильона, стояла самая обычная калифорнийская весна с её нежарким солнцем и лёгким ветерком, доносившим запах цветущих апельсиновых деревьев с соседних холмов. Внутри же, под целой армией софитов и «юпитеров», которые Барни и его команда освещения вымеряли и расставляли со звукооператорами четыре дня, царил жар, больше подходящий для литейного цеха, чем для съёмок романтического мюзикла с Мэри Пикфорд в главной роли. Казалось, что даже сами звуки — гудение трансформаторов, приглушённые голоса рабочих, скрип раскладных лестниц, которые спешно вытаскивали из павильона — плавились в этой духоте, превращаясь в однородный, тяжёлый шум, давящий всем на нервы.

Я стоял у края съёмочной площадки, привалившись спиной к деревянной раме, на которой когда-то висела часть декорации, и наблюдал за тем, как Френк Дафни, мой режиссёр, мечется между тремя сценами, как загнанный зверь, и раздаёт команды, тонущие в гуле работающих вентиляторов.

Лицо Френка, уже успевшее покрыться испариной и блестевшее в свете софитов, являлось квинтэссенцией сумасшедшей концентрации. Режиссёр понимал, что в поставленных мной сроках у него каждая секунда на счету, а ошибка может стоить не только времени, но и состояния.

— Свет! Где, чёрт возьми, свет на втором плане? — орал Дафни в сторону осветителей, и его голос заставлял дрожать даже танцоров, а ведь до их «разноса» ещё даже не дошла очередь, — Барни, я же просил тебя убрать эти чёртовы тени! У меня Мэри Пикфорд выглядит так, будто она только что вылезла из склепа!

Барни, который за последнее время успел стать из-за вечного ворчания моей постоянной кадровой головной болью и одновременно был самым надёжным человеком на площадке, вынырнул из-за здоровенного прожектора в своей неизменной кепке. И как ему не жарко. Он в сердцах сорвал головной убор и начал яростно мять в руках. Лицо, перепачканное сажей и потное, выражало глубокое негодование.

— Дафни, ты сам сказал, чтобы мы убрали резкие тени! — заорал он, и я на мгновение обалдел — в таком тоне с Френком ещё никто не разговаривал, — Мы их убрали! Но если ты хочешь, чтобы лицо миссис Пикфорд было освещено так, как тебе взбрело в башку три секунды назад, то нам придётся подвинуть софиты ближе, а это — добрых сорок минут работы и риск того, что лампы перегреются и лопнут прямо во время дубля! А потом тебе опять что-то захочется. И опять, и опять! Пошёл ты!

Френк скривился, и я заметил, как его рука, сжатая в кулак, на мгновение дрогнула, словно он собирался ударить по ближайшей стойке, но сдержался и просто махнул рукой в сторону Барни.

— Делай что хочешь, но чтобы в следующем дубле всё выглядело прилично, а не как коровье дерьмо! — рявкнул он и уже собирался повернуться к сцене, где застыла в ожидании Мэри Пикфорд, окружённая гримёрами, поправлявшими её платье и причёску, как его окликнул Антон Мелентьев, вылезший из своего «гроба» — звукоизолированной будки оператора.

Антон в прямом смысле обливался потом. Ручьи струились по его насквозь промокшей рубашке. Клянусь, если бы не приличия, он бы уже плюнул на всё и работал в трусах.

— Мистер Дафни! У нас проблема с синхронизацией на левом «Витафоне», — крикнул Мелентьев, и я заметил, как он вытирает пот со лба, оставляя на лице грязные полосы от машинного масла, — Он отстаёт на целых два кадра от центрального. Если мы не исправим это, то оркестр будет звучать как эхо из колодца!

— Чёрт! — Френк по-военному развернулся на пятках, и я увидел, что его глаза, красные от недосыпа и напряжения, начинают метать молнии — а это уже плохой знак. Пока Дафни держит себя на взводе, но не переходит грань — всё работает быстро и чётко. Но если он сорвётся — это часа на два беготни. В таких ситуациях я обычно мягко «убирал» его в сторону.

— Где Коллинз? — орал режиссер, — Где? Мать его! Наш! Звукоинженер⁈ Я же говорил, что мы должны были проверить синхронизацию до начала съёмок!

Коллинз, пожилой инженер «Витафона», вынырнул из-под пульта управления, где он колдовал над проводами. Его тонкие и жилистые руки слегка дрожали от напряжения, хотя сам он старался сохранять спокойствие.

— Мы все проверяли, мистер Дафни, — ответил он, — Но после того как перезапустили генератор из-за перегрева, синхронизация сбилась. Это временно, я уже перенастраиваю.

— Временно? — взвился Френк, и я заметил, как его лицо покраснело от гнева, — Временно! А у нас на площадке десятки людей, которые снимаются в звуковом кино впервые в жизни, здесь стоит долбаная жара! Во всём долбаном павильоне! И если мы сейчас затянем — из этой жары всех начнут выносить вперёд ногами!

Я решил вмешаться, потому как чувствовал, что ещё немного — и Дафни громыхнёт как вулкан, а это могло только усугубить ситуацию. Я отошёл от стойки, на которой проверял бумаги, что мне привезла Надя, и подошёл к режиссёру, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее и увереннее.

— Френк, успокойтесь, — сказал я, положив руку ему на плечо, и почувствовал, что его тело напряжено как струна, — Все и так работают на пределе. Парни всё сделают. Пусть Коллинз и Мелентьев разберутся с синхронизацией, а мы пока переснимем входные сцены с танцорами. Они не требуют одновременной работы трёх аппаратов.

Дафни посмотрел на меня, и я увидел, как его глаза, всё ещё мечущие молнии от раздражения, постепенно успокаиваются.

— Хорошо, — взял себя в руки режиссёр, — Но если через полчаса мы не запустим «Витафоны», я уволю всех на этой площадке!

— Мистер Дафни. Увольнять кого-то — моя работа, а не ваша, — запомните это раз и навсегда, — более жёстко произнёс я так, чтобы остальные не слышали, — Успеем!

Мы оба повернулись к сцене, где Мэри Пикфорд, уже уставшая ждать, начала нервно поправлять своё платье, а её взгляд, устремлённый на Дафни, выражал смесь раздражения и усталости.

Грегг Толанд, который до этого молча сидел около будки оператора и меланхолично наблюдал за происходящим, отирая пот со лба платком, позвал меня:

— Мистер Бережной, — в голосе оператора-самородка послышалось беспокойство, — Если мы всё-таки не решим проблему со светом на заднем плане, то танцоры будут выглядеть как тени, а не живые люди. Я пытался сделать так, чтобы они не сливались с декорациями, но с этим освещением это почти невозможно.

Я подошёл к его будке, чувствуя, как из нутра «душегубки» идёт жар от аппаратуры и ударяет в лицо.

— Грегг, я знаю, что это трудно, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще, — Но мы работаем с тем, что есть. Сделай что сможешь, а мы постараемся вытянуть свет.

— Лучше заменить декорацию. Пусть не будет первого вводного задника. Второй тоже хорош. Он и будет базовым. Честно говоря, он даже смотрится больше к месту…

— Так и сделаем. Милош! Убирайте первый задник!

— Совсем?

— К чёрту его! Второй задник теперь основной. И сегодня вечером мне на стол эскиз недостающего нового.

— Хорошо, босс!

Тем временем Мэри Пикфорд, стоя́щая на сцене, начала терять терпение и обратилась ко мне:

— Мистер Бережной, я согласилась на этот проект, потому что вы обещали мне, что всё будет организовано на высшем уровне, — сказала она, и в её голосе, несмотря на усталость, зазвучали стальные нотки, — Но я уже второй час стою здесь, а съёмки нового дубля так и не начались.

— Миссис Пикфорд, прошу прощения за задержку, — сказал я как можно более вежливо, — Мы решаем технические проблемы, которые возникли из-за перегрева аппаратуры. Через десять минут мы начнём.

Мэри поджала губы и отвернулась, а я заметил, как она что-то тихо говорит своему ассистенту, который стоял рядом и записывал каждое её слово в маленький блокнот. Н-да, даже усталость не мешает звёздам сохранять свою значимость. Наезд на продюсера или режиссёра вместо падений в обморок и мелких скандалов — вполне обычное дело для уже устоявшихся мэтров и див. А Дафни её всё же побаивается. Ну это ничего. Когда мы окончательно устоимся как монополисты, диктующие моду, Мэри и ей подобные будут ему в рот заглядывать.

Съёмки начались через двадцать минут, когда Коллинз и Мелентьев, наконец, синхронизировали все три «Витафона», и я услышал, как загудели моторы. И если до этого в воздухе витало рабочее напряжение, то теперь к нему добавилось и всеобщее волнение.

— Вырубаем вентиляторы! Всё? Отлично. Так, поехали! Камера! Мотор! Звук! — скомандовал Дафни, — Начали!

Оркестр, состоящий из двадцати пяти музыкантов, заиграл, и звуки инструментов, усиленные динамиками, разнеслись по павильону, смешиваясь с голосом Мэри Пикфорд.

— Держите свет! — зашипел Барни своим помощникам, и они замахали осветителям, показывая четыре пальца. Софиты тут же слегка приподнялись, создавая мягкую тень на лице Мэри, а её глаза, устремлённые в камеру, засияли в свете ламп.

Но как только оркестр дошёл до середины, один из «Витафонов» начал издавать странный звук — что-то похожее на скрежет металла. Коллинз резко повернулся к пульту и начал что-то крутить, пытаясь устранить проблему.

— Стоп! — закричал Дафни, и его голос прозвучал как удар хлыста, — Стоп! Что случилось?

— Перегрев, — ответил Коллинз, и я заметил, как его лицо побледнело, — Один из моторов не выдерживает нагрузки. Если мы продолжим, он может сгореть полностью.

Дафни схватился за голову, и я увидел, как его глаза закрылись на мгновение, словно он собирался с силами, чтобы не разорваться на части от злости и отчаяния.

— Мы не можем останавливаться! — сказал он, и в его голосе послышалась мольба, — Дайте мне долбаный идеальный звук!

Я подошёл к Коллинзу и посмотрел на пульт, чувствуя, как внутри меня растёт волнение, смешанное с тревогой.

— Охлаждаем моторы, — кивнул я, — Дайте немного времени, чтобы они отдохнули и тащите ещё два охладителя от Уорнеров, я заранее договорился с ними на всякий случай.

— Сколько у нас времени? — спросил Коллинз, и я увидел, как его руки дрожат от напряжения.

— Полчаса, — ответил я, — Мы дадим им постоять полчаса, а затем запустим с новыми охладителями.

Дафни посмотрел на меня, и я увидел, как в его глазах мелькнула надежда.

— Хорошо, — сказал режиссёр уже чуть более спокойнее, — Полчаса. Но если через тридцать минут мы не запустим всё снова, я лично…

— Знаю, — перебил я, переходя на рык, — Ты уже триста раз всеми карами небесными грозил! Но давай сначала решим проблему! И тебе тоже надо проветриться! Бери помощников «МГМ» и устрой им брифинг снаружи!

Все вышли наружу, чтобы подышать свежим воздухом. Кто-то даже повалился в изнеможении на ковры, расстеленные прямо перед входом в павильон. Я вышел вместе с остальными и увидел, как Мелентьев и Толанд стоят в стороне и о чём-то спорят, размахивая руками и не обращая внимания на то, что их лица всё ещё покрыты потом и грязью.

— Я говорю тебе, Грегг, — настойчиво говорил Мелентьев, — Если мы не изменим угол камеры, то танцоры на заднем плане будут выглядеть как картонки. Мы должны сделать так, чтобы они были в фокусе, даже если для этого придётся пожертвовать ещё частью декораций!

— Ты не понимаешь, — отвечал Толанд, и в его голосе слышалось раздражение, — Если мы изменим угол, то потеряем синхронизацию со звуком, а это значит, что нам придётся переснимать всё с самого начала!

— Никто не будет менять угол, — сказал я, подходя к ним и заставляя их замолчать, — Мы просто добавим ещё один источник света на задний план, чтобы танцоры не сливались с декорациями. Это решит проблему без лишних изменений.

— Это может сработать, — сказал Мелентьев, и в его голосе послышалось сомнение, смешанное с надеждой, — Но для этого нам понадобится ещё один дублирующий софит, чтобы снять перекос лучей.

— Попроси у Барни, — сказал я, — Он найдёт чем тебе помочь.

В стороне от входа, возле небольшого столика с водой, стояла Мэгги О’Шей. Воровка была одета в лёгкое платье, блестящее в солнечном свете. Девушка следила за мной, и в её взгляде читалось восхищение. Она помахала рукой, и я подошёл к столику, наливая себе воды.

— Тяжело всё это? — спросила красотка, — Вся эта суета… Когда ты последний раз спал?

— Не помню, — устало ответил я, — Если говорить про сложность… У меня очень хорошая команда. С другими пришлось бы помучаться гораздо больше.

— А я только и вижу, что они между собой ругаются, — удивилась девица.

— Ругаются? — неожиданно пробрало меня на смех, — Шутишь? Это нормальная рабочая атмосфера. Специалисты «Метро-Голдвин», которые снимают десятилетиями — помогают моим людям уже пять дней, но даже и близко не подошли к той скорости, с которой мои сотрудники разбирались с «Витафоном», когда его только привезли на студию впервые.

О’Шей тихо произнесла:

— Просто они чувствуют, что ты всё решишь и на тебя можно во всём положиться…

— Спасибо, — коротко ответил я.

— Ты, как всегда, серьёзен, — добавила красотка, и в её голосе послышалась лёгкая и, как мне показалось, даже горькая усмешка.

— Только когда рядом ты, камера или Мэри Пикфорд, — состроил я унылую гримасу, — А потерять её для этой роли нельзя.

— Меня тоже боишься потерять? — улыбнулась авантюристка.

— Даже и не знаю — то ли тебя лучше держать подальше, то ли на виду, чтобы не натворила ещё чего… — парировал я.

Мы вернулись в павильон через десять минут, и я увидел, как Коллинз и Мелентьев уже возятся с аппаратурой, а Барни устанавливает новый софит, который должен был решить проблему с освещением на заднем плане. Я подошёл к пульту и посмотрел на индикаторы, чувствуя, как волнение внутри меня постепенно спадает на нет.

— Готово, — сказал Коллинз, обмахиваясь расстёгнутым воротником, — Все три «Витафона» снова синхронизированы. Мы можем продолжать.

Дафни кивнул и повернулся к сцене, где Мэри Пикфорд уже заняла своё место, а оркестр готовился начать игру.

— Отключайте вентиляторы!

Гул постепенно стих.

— Камера! Мотор! Звук! — скомандовал режиссёр, напряжённо глядя на миссис Пикфорд, — Начали!

— Сцена пять, дубль четыре! — громко произнесла «хлопушка».

Щёлк! И магия кино снова продолжилась.

Оркестр заиграл снова, Мэри Пикфорд начала петь, её голос, чистый и сильный, заполнил павильон, перекрывая всё. Да, она была действительно профессионалом. Даже на пробных репетициях она поймала и держала нужную высоту, из-за чего конкретно по её вине не лопнула ни одна лампа «Витафона». Я стоял в стороне и смотрел на это чудо. Рядом, открыв рот, жадно поглощал сцену глазами Милош.

Съёмки продолжались, танцоры на заднем плане двигались в такт музыке, их фигуры, освещённые ещё одним «юпитером» и развод-софитом, выглядели более живо. Я слышал, как Мелентьев в перерыве между дублями что-то говорит Толанду, и как тот довольно кивает, соглашаясь с ним.

Вскоре, когда павильон в очередной раз накалился до предела и аппаратура грозилась опять дать сбой, Дафни объявил перерыв на пятнадцать минут, и все снова высыпали на улицу, чтобы перевести дух. Даже усталые, мои работники выглядели всё равно намного спокойнее. Начался нормальный рабочий процесс, к которому до этого готовились день и ночь с такими трудами. И вот теперь потраченное время и сотни споров — как сделать лучше — дали свой результат.

Внутри меня тоже росла уверенность, что мы справимся с этой задачей в срок, несмотря на все проблемы.

После перерыва я уже понимал, что в моём контроле необходимости нет. Френк явно успокоился, когда увидел, что всё встало на правильные рельсы, и теперь спокойно раздавал команды.

Когда последний плановый дубль был завершён, Дафни объявил, что съёмки на сегодня закончены и мы даже умудрились уложиться в намеченный план. Я остался и смотрел на то, как уходят вымотанные музыканты и танцоры.

Вокруг стоял усталый одобрительный гул съёмочной команды, проверяющей и отключающей аппаратуру. Постепенно он уступал место редким выкрикам и смеху — напряжение, висевшее в воздухе весь день, начало спадать, уступая место приятному чувству хорошо проделанной работы и осознанию, что самое сложное в начале съёмок — позади.

Все двери в павильоне открыли настежь, даже запасные ходы. Ветерок проник внутрь, и температура начала падать. В одном из проёмов показалась знакомая фигура. Гарри Уорнер, старший из братьев, переступил порог, а за ним, чуть помедлив, появились Джек и Сэм. Видимо, Альберт разгребал ворох работы по своему направлению после того, как «Бразерсы» заявили разработку сразу нескольких проектов в новых павильонах.

Братья озирались по сторонам, но я почему-то сразу понял, что они пришли сюда не просто и праздного любопытства. Мы поздоровались, и Гарри обратился ко мне:

— Иван, мы хотели посмотреть, как идут дела. Слышали, что у вас здесь творится сущий ад.

Я усмехнулся и повернулся к сцене, где уже погасили лампы:

— Вы не ошиблись. Сегодня был жаркий день. Но мы справляемся, и результатом я доволен. Кажется, под конец дня даже Мэри Пикфорд перестала клясть «Витафон».

— Да, мы слышали, что она снимается у вас, — ревниво произнёс Джек, — Только что её забрал на машине Фэрбенкс. Я хотел расспросить Мэри, но Дуглас куда-то спешил, и они умчались, даже не попрощавшись… Когда они вдвоём, то мне кажется, что Мэри становится рассеянной и всё забывает.

Сэм, с интересом осматривавший гигантскую рампу с осветителями, неожиданно выдал:

— Вижу, что всё в порядке… Рад за вас, Иван! Но, признаться, мы думали, что первый полнометражный звуковой фильм будет сниматься с нами, а не с «Метро-Голдвин-Майер». Мы же вроде договаривались об этом…

Гарри поджал губы, молча кивая и поддерживая своего брата. Тот вдруг закашлялся и чуть ли не согнулся от бившего его приступа. Н-да, не хотелось бы, чтобы и теперь Сэм не дожил до премьеры.

— Ты прав, Сэм, — спокойно ответил я, — Мы действительно договаривались о совместном проекте, и я ценю это, но позволь мне напомнить: ты и твои братья не сказали мне о проблеме с Ардиццоне, когда она только возникла. Вы решили молчать, а я узнал обо всём только тогда, когда мои охранники были убиты, а результаты моей работы сгорели…

Гарри слегка побледнел, и я заметил, как его рука, сжатая в кулак, дрогнула.

— Мы уже об этом… — начал он, но я перебил его.

— Выбор, Гарри, который вы сделали, мог стоить мне всего, — твёрдо ответил я старшему из Уорнеров.

Сэм откашлялся и поднял на меня глаза.

— Хорошо, — сказал он, — Мы понимаем, что совершили ошибку. Ты начал работать с «МГМ», и ты в своём праве, но это не повод забывать, что у нас с тобой тоже есть обязательства. Тем более, напоминаю тебе условия контракта, который мы заключили. В конце месяца — часть павильонов станут твоими. Ты даже уже снимаешь в них. Но до конца этого же месяца надо решить вопрос с Ардиццоне. Иначе мы просто останемся без этого места, — он обвёл рукой павильон.

— Я-то как раз обязательства соблюдаю, — криво усмехнулся я, но заговорил чуть более мягко, — Этот мюзикл нужен мне, чтобы показать, как «звук» может работать с музыкой, с танцами и живым оркестром. Считайте, что это козырь, чтобы убедить других продюсеров и студии в том, что мы здесь не просто играем в дорогие игрушки. Как только мы закончим этот проект, я планирую начать работу над фильмом с «Уорнер Бразерс», как мы и договаривались. А после мюзикла — на полнометражный фильм пойдут уже охотнее. Или вы хотите снимать разовые редкие вещи? Нет? Я так и думал, — улыбнулся я, видя, как отрицательно покачал головой Джек, и закончил свою тираду, — А ещё я, конечно, не люблю придираться к каждой букве, но мы договорились снимать фильм, а не мюзикл. Так что, джентльмены, ваши претензии снова мимо! В любом случае, думаю, я успокою вас, если скажу, что для нашего будущего проекта у меня уже есть идеи?

Глаза Сэма загорелись:

— Это какие же? — спросил он с жадным любопытством, — Мы слышали, что ты связался с каким-то драматургом?

— Похоже, Голливуд — это одна большая деревня, — даже засмеялся я, — В одном конце что-то сказали, в другом — уже переврали. Но вообще да! Я связался с Самсоном Рафаэльсоном. На мой взгляд, хороший драматург и сценарист.

— Почему не взять наших сценаристов? — удивился Джек.

— Потому что сейчас нам нужен в первую очередь ДРАМАТУРГ! — возразил я, — Ваши сценаристы снимают немые фильмы. А теперь нужен тот, кто сделает живые диалоги.

— Вот! И я говорил об этом! — торжествующе обратился к братьям Сэм.

А я добавил:

— Кстати, Самсон уже проявил себя хорошо в «Парамаунте», а теперь активно работает на Бродвее. Так что парень умеет работать с диалогами и строить их так, чтобы они звучали естественно. Сейчас он в Нью-Йорке, но я очень надеюсь, что удастся уговорить его переехать обратно в Лос-Анджелес. Я отправил ему набросок своего сценария — пока только идею и общую концепцию, но он ответил, что проект его очень заинтересовал. Самсон взялся за доработку, так что, думаю уже через две недели у нас будет готовый материал.

Глаза Сэма засияли от предвкушения. Всё же из четырёх братьев он всегда больше всего бился за звук.

— Что за фильм? — спросил он, и в его голосе послышалось нетерпение.

Я скромно пожал плечами и выдал:

— Пока что рабочее название: «Певец джаза». Это будет история о парне, что хочет стать певцом, но его отец против этого, потому как считает, что музыка — не для его сына. Герой должен выбрать между тем, что ему навязали, и тем, что он любит. Учитывая, что персонаж у нас сам по себе связан с музыкой — музыка в фильме и сама будет движителем сюжета. Как ещё один персонаж.

— Весьма… весьма! — задумался Сэм. По его губам блуждала улыбка.

Ну а что? Снимем «Певца» на год-полтора раньше. Рафаэльсон и так бы пришёл к этому сценарию летом. А здесь я подтолкнул его в нужном направлении. Будем соавторами. Ещё бы на главную роль получить Эла Джолсона, что на самом деле родился под именем Асы Йоэлсона в Ковенской губернии Российской Империи. Эл как никто другой умел преображаться на экране, соединяя и пантомиму немого кино и «игру голосом». В «Певце джаза» он отыграл так успешно ещё и потому, что сюжет фильма частично пересекался с абсолютно такими же проблемами в жизни Джолсона. А его полуоперная шутливая манера исполнения песен уже сделала Эла любимцем комедийной публики на Бродвее.

Гарри нахмурился, и я заметил, как его пальцы начали нервно постукивать по стойке с бумагами.

— Звучит амбициозно, — сказал старший Уорнер, — Но мы же все понимаем, что на такой фильм потребуется много денег и времени.

— Я не вижу в этом проблемы, — уверенно парировал я, — Моя студия уже заработала достаточно на рекламных роликах и лицензиях, чтобы начать производство со СВОЕЙ стороны.

Джек поднял руку:

— Но…

— Только не надо мне рассказывать о том, что у вас нет средств, — отмахнулся я от него, — Вы сами проговорились, что у вас полные аншлаги. И я тоже могу посчитать по нашему проценту — сколько вы выручили на сеансах с музыкальной рекламой.

Сэм снова вклинился в разговор:

— Что же, это хорошая идея. Думаю, что могу сказать за всех — мы с нетерпением ждём готовый сценарий!

— Хорошо, — сказал я и решил, что сейчас лучшее время для того, чтобы «прокачать» братьев на ещё одно дело, без которого всё могло бы рухнуть, — А теперь, господа, к решению нашей главной проблемы…

Лицо Гарри мгновенно превратилось в маску, и он начал озираться, опасаясь, чтобы никто не услышал наш разговор.

— Говорите, мистер Бережной.

— Я нашёл вариант — как сделать так, что Ардиццоне отстанет от нас.

— Не томи! — поторопил Джек.

— Подробности я рассказывать не буду, — отрезал я, — Узнаете всё из газет.

Ну а что, они же не маленькие дети. Повидали в своей жизни многое и быстро сложат два и два в случае нашего с Ростовцем успеха. Тем более, братья и сами поначалу планировали нанимать охрану, и вступать в противостояние с «Железным Джо». На что надеялись, правда, не пойму. Но да ладно. В том, чтобы молчать — они заинтересованы не меньше моего.

— Что требуется от нас? — сузил глаза Гарри.

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Что-о-о? — вытаращил глаза Джек, — Ты с ума сошёл? Хорошо, что этого не слышит Альберт — у него бы на месте случился приступ.

— Пятьдесят с меня, пятьдесят с вас, — покачал я головой, — Проблема общая, а решаю ее я. Так что, джентльмены, будьте добры — не мелочиться.

— Бред! — махнул рукой Джек и даже повернулся в сторону выхода.

Он прошёл несколько шагов, обернулся и с удивлением уставился на братьев, которые остались стоять рядом со мной и размышлять.

— Вы ещё и думаете? Он уже забрал часть павильонов!

— Правильно делают, что думают, Джек, — усмехнулся я, — Часики-то тикают. Я рискую головой. Вы — деньгами. Размен получается так себе. Через две недели люди Ардиццоне постучат к вам в офис. И если получат ответ, который не понравится «Железному Джо» — абсолютно все здесь спалят ко всем чертям.

— Как мы можем быть уверены, что ты не обманешь? — перешёл на доверительный тон Гарри. Раньше со мной говорил так только Сэм.

— Всё, что у меня есть — здесь. И не в моих интересах всё это было начинать, чтобы вот так взять, бросить и отказаться… — ответил я.

После небольшого раздумья Сэм переглянулся с Гарри и тихо сказал:

— Я ему верю.

Старший Уорнер не обратил внимания на шумно выдохнувшего Джека. Он нахмурился и кивнул.

— Деньги будут завтра.

Я пожал протянутую ладонь, но Гарри отпустил мою руку не сразу:

— Мы ожидаем, что вы действительно разрешите ситуацию с Ардиццоне, мистер Бережной.

— Это и в моих интересах, — коротко ответил я.

Братья удалились, о чём-то тихо переговариваясь. Я вышел наружу следом. Солнце уже начало клониться к закату, и длинные тени от павильона легли на пыльную землю вокруг студии. Внутри загудели моторы вентиляторов, запущенных на полную мощность.

Шагая к телефону в нашем вре́менном офисе, я думал исключительно о том, когда наступит час Х. Надо позвонить Ростовцеву и сообщить, что деньги на проведение бал-маскарада у меня будут.

Пора готовить нашу «чудо-машину» для особого гостя…

17 марта 1925 года. Ранчо Ивана Бережного

Моя полузаброшенная ферма встречала меня пасторальной тишиной и еле слышным щебетом птиц в кроне раскидистых деревьев, склонившихся над крышей дома. Слабый ветерок свободно гулял между старыми хозяйственными постройками. Я припарковал свой пыльный «Форд Ранэбаут» у покосившегося сарая, который помнил ещё те времена, когда отец Ивана пытался наладить здесь фермерское хозяйство, и вышел наружу, чувствуя, как пахнет нагретая солнцем земля.

Ростовцев уже ждал меня у задней части ранчо, где за старым амбаром, примыкавшим к небольшому пустующему загону для скота, стоял наш «рабочий инструмент» — обычный грузовичок-развозчик, каких по Лос-Анджелесу ездят сотни, Такой ничем не выделяется среди прочих машин, доставляющих продукты, цветы или строительные материалы. Сергей Владимирович, одетый в простую рабочую куртку и потёртые брюки, которые делали его похожим на обычного фермера, а не на бывшего жандарма спецотдела, пожал мне руку и отошёл в сторону, открывая обзор на нашу будущую «машину смерти».

— Неплохой вариант. Выглядит неприметно, — сказал я, подходя ближе и рассматривая облупившуюся зелёную краску, которой был покрыт кузов.

На борту едва виднелись остатки старой надписи, когда-то рекламировавшей какую-то бакалейную лавку

— В том и смысл, — ответил Ростовцев, — Никто не заподозрит, если припаркуемся со всеми остальными. А если вокруг виллы будет шумно, то вообще прекрасно! И давайте уже на ты, Иван, раз уж делаем такое… «общее дело».

— Согласен.

Сергей подошёл к заднему борту и распахнул его. Обычный кузов с деревянным полом и металлическими стенками, покрытыми слоем ржавчины и пыли. Ростовцев похлопал ладонью по борту, проверяя его прочность, и повернулся ко мне.

— Теперь, когда есть с чем работать, давай обсудим главное. Ты говорил, что деньги на бал-маскарад есть. И что на нём будут все сливки общества. Дорогое удовольствие? Во сколько обошлось?

— Пятьдесят тысяч от Уорнеров, — начал я, — Тридцать — мои собственные. И ещё двадцать я взял в кредит под будущие рекламные контракты и лицензии. В общей сложности — сто тысяч. Этого должно хватить на всё, что нам нужно.

Ростовцев присвистнул, и я заметил, как его брови поползли вверх от удивления. Он явно не ожидал, что сумма окажется такой внушительной.

— Сто тысяч, — повторил он, — это серьёзные деньги. Уорнеры, значит, раскошелились. Не ожидал, что они так легко расстанутся с такими суммами. Как тебе удалось их убедить?

— Я напомнил им, что головой рискуют не они, — усмехнулся я, — И что если я уйду, а «Будущее» развалится, то они останутся без звука, а Ардиццоне без проблем заберёт землю. Сэм и Гарри сразу поняли, что выбора у них нет. Джек немного артачился. Пятьдесят тысяч — небольшая цена за то, чтобы сохранить студию. Они вложили в строительство гораздо больше.

Ростовцев кивнул:

— Это хорошо, — сказал он, — А как ты объяснишь происхождение этих денег, если кто-то начнёт задавать вопросы? Вдруг полиция заинтересуется, откуда у тебя такие суммы?

— Я скажу, что это инвестиции в новый проект, — ответил я, — Если вообще спросят. Всё выглядит, будто Уорнеры, как мои партнёры, дали деньги на бал-маскарад, чтобы тоже толкнуть вперёд интерес к мюзиклу. Тем более следующий мой проект — совместный с ними фильм. Все будут думать, что я просто организовал грандиозную вечеринку. Расходы на такое мероприятие легко объяснить: аренда особняка, декорации, еда, оркестр, актёры, наряды. Никто не удивится, что это стоило больших денег.

Ростовцев усмехнулся и достал папиросу, но не зажёг её — просто покрутил в пальцах.

— Хорошо придумано, — сказал он, — Что насчёт Уоллеса Бири? Он согласился быть распорядителем?

— Даже не сомневался ни секунды, — подтвердил я, — Приглашения уже разосланы от его имени. Пока все думают, что именно он организует бал. Никто не заподозрит, что за всем этим стою я. Бири будет публичным лицом до самого конца вечера, а я останусь в тени до того момента, когда нужно будет встретиться с Ардиццоне.

Ростовцев нахмурился, словно прикидывая в уме, насколько хорошо этот план может сработать.

— А если кто-то из гостей узнает, что ты тоже на вечеринке? — скептически протянул офицер, — В Голливуде все знают всех. И могут донести Ардиццоне. Ведь там будут и его люди, которые занимались «делом Уорнеров».

— Поэтому я и выбрал именно бал-маскарад. Я буду в маске, а в списке приглашённых меня нет. Так что до самого конца вечера никто меня не узнает. О том — в какой я маске и костюме будешь знать только ты да твой водитель. А организаторы справятся со всем и без меня. Зря, что ли, такие деньги им плачу? Я появлюсь на вилле заранее. Внутрь меня проведёт Бири.

— А если Ардиццоне откажется выходить на балкон? Если заподозрит что-то неладное?

— Я скажу ему, что хочу обсудить сделку с Уорнерами наедине, — ответил я, — Думаю, Джо не сможет отказаться от такого предложения. Он хочет эту землю, так что выслушает моё предложение. Он, конечно, ублюдок ещё тот, но зачем выгонять нас со студии с шумом, если можно всё сделать тихо? Не зря же он и мне «письмо» присылал.

Ростовцев удовлетворённо кивнул.

— Хорошо, — сказал он, — Тогда давай обсудим, как мы будем действовать в день бала. Нельзя ошибиться в нужный момент.

— Всё просто, — усмехнулся я, — Я встречусь с Ардиццоне в зале, проведу его к выходу на балкон. Как только он окажется на балконе, я закурю сигару. Это будет условный сигнал для твоего напарника, о котором ты говорил. Кстати, где он?

— Должен скоро подъехать.

— Человек надёжный?

— Поверь, в нём у меня нет никаких сомнений… Ладно, допустим, сигара, — повторил Сергей, нахмурившись и явно просчитывая все возможные сценарии, — Вот ты закурил. А если наш водитель не увидит, что ты зажёг сигару? Или Ардиццоне окажется не там, где нужно? Ты же не будешь тащить его через всю виллу силком?

— Доверься мне! — улыбнулся я, — Ты сам сказал, что я должен всё срежиссировать. Всё пространство заранее спланируют так, что единственное место, где захочется быть Ардиццоне, чтобы иметь возможность пообщаться со звёздами Голливуда, но при этом не быть в толпе — будет около нужной нам точки. И я сделаю так, чтобы наш наблюдатель-водитель всё увидел.

Ростовцев задумался:

— Хорошо. Дальше охрана — произнёс Сергей, — У Ардиццоне она будет точно. Если они увидят, как он выходит на балкон с незнакомцем, они могут насторожиться.

— Охрана будет занята слежкой за гостями, — ответил я, — А я прослежу, чтобы балкон был пуст. И скажу Ардиццоне, что хочу поговорить наедине. Тем более — меня ему будет представлять сам Уоллес Бири. Сомневаюсь, что «Железный Джо» будет при всех устраивать представление с обыском и выказывать опасения. Иначе… какой же тогда он «железный»?

— Неплохо! — улыбнулся впервые мой компаньон.

Он, наконец, зажёг папиросу, сделав глубокую затяжку:

— Тогда у нас есть шанс, — сказал он, — Но мы должны быть готовы к тому, что всё пойдёт не так. У тебя есть план «Б»?

— Если что-то пойдёт не так, я просто исчезну в толпе. А вы уедете на грузовике, и никто не заметит, что машина была там. Но я скажу так: других возможностей может и не быть. Мы должны снять эту сцену с одного дубля…

Ростовцев даже засмеялся, и его лицо окончательно смягчилось:

— Сцена с одного дубля! Скажешь ещё!

В этот момент послышался рокот подъезжающей машины. Я повернулся в сторону ворот и увидел старенький «Форд». Он закатил во двор. Из машины вышел мужчина невысокого роста. Одет он был просто: рабочая рубашка, потёртые брюки и кепка, которую он снял, подходя к нам. Его холодные глаза быстро окинули грузовик, затем меня и Ростовцева.

— Ну вот и свиделись, Сергей Владимирович. Повод, конечно, вы выбрали весьма интересный… Михаил Семёнович Снегов, — представился мужчина и крепко пожал мне руку.

— Иван.

— Сергей Владимирович говорил мне о вас. И о том, что нам предстоит сделать.

Он пристально посмотрел на меня, будто оценивал — гожусь ли я для задуманного.

— Рад познакомиться, Михаил Семёнович.

— Мы на «ты», Миш, — произнёс Ростовцев.

— Отлично, так проще.

— Михаил работал со мной. В том же отделе, — пояснил Сергей.

Так вот что он имел в виду, когда говорил, что доверяет третьему человеку, как самому себе. Теперь понятно.

Я кивнул и спросил:

— Ты уже в курсе, что нам предстоит сделать?

— Знаю в общих чертах, — ответил Снегов, и я заметил, насколько у него спокойный и ровный голос, — Я буду водителем. Подъеду к вилле как доставщик. Буду следить за ней, пока не получу условный знак. Даю добро Сергею, жду его выстрела и спокойно уезжаю. Сергей сказал, что подробности мы ещё обсудим…

Я переглянулся с Ростовцевым, и мы оба кивнули.

— Хорошо, — сказал я, — Тогда давайте начнём с нашей «старушки-развалюшки».

Я переоделся в рабочую одежду, пока мои компаньоны заваривали чай. После короткого обеда мы подошли к грузовику. Снегов внимательно осмотрел его снаружи, поскоблил краску ногтем, а затем заглянул внутрь, оценивая пространство.

— Перекрашивать надо.

— Зачем?

— Выстрел будет производиться изнутри, дверь-то открывать никто не будет, значит, нужно выпилить открывающуюся внутрь бойницу. Перекрасим, чтобы её замаскировать. А потом я погоняю машину по пыли, чтобы не так бросалась в глаза.

— Нужно будет сделать так, чтобы внутри было достаточно места для меня и для винтовки, — сказал Ростовцев, забираясь в фургон, — Я должен иметь возможность хотя бы сидеть прямо за станком.

— Это мы сделаем, только надо всё замерить, — ответил я и кивнул в сторону амбара, где уже были сложены рулоны войлока и звукопоглощающие панели, которые я забрал ночью у Левина и привёз сюда на этом же грузовичке.

Ростовцев предусмотрительно освободил его с утра перед моим приездом, чтобы сразу видеть фронт работ.

— Кстати, я привёз ещё фанеру, чтобы сделать внутренние переборки. Надо разгрузить.

Мы перенесли листы в амбар и взяли рулетки.

— Ну что же, начнём замерять. Примерные чертежи здесь, — я выложил несколько листов бумаги со своими карандашными пометками, над которыми корпел несколько ночей.

Ростовцев залез внутрь и принялся растягивать конец рулетки. Я начал измерять длину, ширину и высоту кузова, записывая цифры в блокнот.

— Длина кузова — три метра, — сказал я, записывая цифры, — Ширина — метр восемьдесят. Высота — метр пятьдесят. Сергей, этого достаточно, чтобы разместить станок? Сколько мы можем «съесть» под внутренние переборки?

— Должно хватить, — кивнул Ростовцев, — Винтовка не должна ходить под больши́м углом. Я думаю, можно смело забирать по двадцать сантиметров с каждого борта.

— С каждого не надо, — возразил я, — Сорок с одного, и оставим между переборкой и бортом пространство, так, чтобы ствол оставался в нём.

Снегов с уважением присвистнув, с интересом поглядев на меня:

— Хотите сделать из этого борта огромный глушитель?

— И оббить всё внутри звукопоглотителем. Плюс надо будет успеть попробовать разные варианты — где просверлить каналы отвода, — кивнул я.

— Вместе с глушителем на винтовке может выйти весьма недурно, — ухмыльнулся Ростовцев, намекая на свой полукустарный стакан, который уже продавали в Америке и Европе после экспериментов Максима, но не серийно.

— Так что делаем один борт полым и оббиваем его, затем делаем отводящие отверстия, все остальные стенки — сплошь закатываем в панели и ставим переборки. Внутри камеры, где ты будешь сидеть, — кивнул я на Сергея, — Тоже всё оббиваем.

— А бойница? — спросил Снегов, и я заметил, как он хлопает ладонью по металлу борта, оценивая его толщину, — Мы должны сделать так, чтобы она открывалась быстро и без лишнего шума.

— Бойницу мы сделаем здесь, — ответил Ростовцев и указал на буквы старой надписи на борту, — Причём давайте делать двойную, раз у нас есть запас пространства внутри. Только открываться обе должны одновременно. Я уже прикинул, как использовать буквы надписей на борту и замаскировать края лючка. Если мы подгоним отверстие под одну из букв, никто не заметит, что там что-то не так.

Я подошёл ближе и присмотрелся к едва заметным буквам, которые когда-то составляли название бакалейной лавки. Большинство из них уже облупились и были почти неразличимы, но одна из букв — «H» — была достаточно крупной и могла скрыть люк.

— Мы можем использовать эту «H», — сказал я, показывая на неё пальцем, — Если мы сделаем квадратное отверстие и подгоним под края буквы — будет вполне неплохо, и края не станут бросаться в глаза. Миша был прав, точно надо перекрасить всё.

Ростовцев подошёл ближе и внимательно осмотрел букву, затем кивнул.

— Идёт! — сказал он с одобрением, — А внутри мы установим механизм, который будет открывать бойницу в нужный момент.

— Какой механизм? — спросил Снегов.

— Предлагаю небольшой рычаг в кабине, он будет соединён с тросиком ведущим по каналу внутрь. Забьём его мягким, но так, чтобы леска свободно ходила, — ответил Ростовцев и начал рисовать пальцем на пыльном борту схему, — Учитывая, что я буду сидеть в звукоизолированной камере, то могу не услышать твоего сигнала, Миш. Поэтому ты наблюдаешь, как и договаривались за виллой и балконом. А когда ты дёрнешь за рычаг, трос натянется, бойница откроется, и для меня это будет означать, что я могу вести огонь. Главное, чтобы ты поставил грузовик ровно к балкону, который мы отметим. Когда я закончу — я просто подниму лючок изнутри. Обе бойницы мы соединим так, чтобы наружная закрылась сама.

Снегов кивнул.

— Винтовку выбрал? — поинтересовался он, — Станок есть?

— Станок есть, сам недавно смастерил, — ответил Ростовцев, — Пойдём, покажу.

Мы двинулись за ним к амбару. Сергей откинул крышку деревянного длинного пенала, где на деревянном столе лежала та самая винтовка «Спрингфилд» 1903 года с прицелом «Винчестер А5». Рядом стояло подобие станка, которые я видел в «прошлой жизни».

Снегов подошёл к винтовке и взял её в руки, оценивая состояние.

— Красавица! — похвалил он, — Но полностью звук не уберёт даже твоя «страхолюдина», — кивнул он на лежащий отдельно здоровенный глушитель.

Ростовцев пожал плечами:

— Буду делать в патроны меньшую навеску. А потом пристреливать её уже с ними. Надо будет только перед этим покрутиться рядом с виллой — прикинуть расстояние.

Мы начали с зашкуривания бортов внутри, подготавливая фургон под рамки с панелями. Когда закончили, уже наступил вечер. На этом было принято остановить работы до завтра. Я выпрыгнул из нутра грузовичка и перевёл дух, глядя на заходящее солнце, окрашивающее небо в красные и золотые тона. Ростовцев, стоя́щий рядом, закурил. Снегов не спеша разлил кипяток. Мы, не сговариваясь с усмешками, чокнулись кружками. Горячий чай потёк по пищеводу. Меня даже слегка отпустило и разморило. Пока работал — голова отключилась от проблем на студии, мюзикла и всего прочего.

— Завтра продолжим, — сказал Ростовцев, — А пока что нам нужно отдохнуть. Завтра я проедусь с утра до виллы, посмотрю всё на месте. А потом встречаемся здесь в то же время. Если будем работать в таком темпе — за неделю справимся. И можно будет «порепетировать», как говорит Ваня.

Мои компаньоны решили заночевать на ранчо, а я поехал обратно в Лос-Анджелес. Впереди было ещё много мороки с подготовкой бала и съёмками. Но впервые за последний месяц я спал как младенец.

Спустя четыре дня.

Просёлочная дорога, извивающаяся по плато, была разбита полностью. Роберт Локхарт, поверенный Томаса Эдисона, сбавил скорость, когда его «Паккард» начал подпрыгивать на особенно глубоких выбоинах и выругался сквозь зубы, чувствуя, как каждая кочка отдаётся в позвоночнике.

Он не любил эти выезды за город — не любил пыль, которая оседала на его безупречном костюме, не любил жару, что делала воздух тяжёлым и липким, и уж тем более не любил необходимость тратить время на наблюдение за русским фермером, который каким-то образом умудрился обвести вокруг пальца самого Томаса Эдисона. Но Локхарт был профессионалом, а профессионалы делают то, что нужно, даже если это им не нравится.

Он остановил машину под больши́м деревом, который рос в ста метрах от края обрыва, и вышел наружу. Локхарт поправил свой серый костюм, который уже успел покрыться тонким слоем пыли и двинулся к краю, откуда открывался вид на всю долину, где внизу располагалось ранчо Бережного.

В голове Роберта крутились мысли о том, что он уже несколько недель пытается найти хоть какую-то зацепку, что помогла бы ему понять, кто такой Иван Бережной на самом деле, и почему этот человек, ещё год назад бывший нищим фермером, вдруг стал владельцем процветающей кинокомпании и обладателем технологий, которые могли изменить всю киноиндустрию.

После визита к Теодору Кейсу Локхарт вернулся в Лос-Анджелес с чувством разочарования — он надеялся, что Кейс, как один из создателей «Мувитона», окажется более сговорчивым и согласится разорвать сделку с Бережным, но вместо этого он получил вежливый, но твёрдый отказ. Кейс явно не хотел связываться с Эдисоном, и поверенный Томаса Эдисона понимал, почему — Теодор был слишком умён, чтобы не понимать, что сотрудничество с «кинобандитом» может закончиться для него плачевно. Спонейбл, его помощник, оказался даже менее сговорчивым, и Локхарт покинул поместье с пустыми руками и чувством, что он потерял время.

Но Эдисон платил Роберту за то, чтобы он находил информацию, и Локхарт умел искать. Он ещё неделю назад нанял людей, которые должны были следить за местами, где бывал Бережной, и теперь, когда они сообщили, что на ранчо появились какие-то люди, он решил лично убедиться в том, что там происходит.

На краю в траве на животе лежали двое мужчин. Один из них, в поношенной куртке, поднял руку и помахал ею вниз, мол — «гляди, чтобы не заметили». Локхарт, не говоря ни слова, лёг рядом с наблюдателями, чувствуя, как сухая трава колется сквозь ткань его брюк.

— Мистер Локхарт, — сказал мужчина голосом, — Мы ждали вас. Я уже начал думать, что вы не приедете, и мне придётся тащиться обратно к заправке, чтобы звонить вам снова. Там, кстати, путь неблизкий!

Роберт взял переданный ему бинокль. Край плато, на котором они лежали, нависал над долиной, создавая отличную смотровую точку — с этого места было видно всё, что происходило на заднем дворе фермы, включая старый амбар и грузовик, стоя́щий рядом с ним.

— Говорите, что вы видели. И не тратьте моё время на жалобы.

— Три человека приезжают сюда третий день подряд, — ответил мужчина, — они работают над каким-то грузовиком. Я не могу понять, если честно, что именно они делают. Что-то таскают из амбара, какие рулоны и листы. Один из них, похоже, сам Бережной. Двое других — незнакомцы.

Локхарт навёл бинокль на задний двор ранчо и узнал Ивана — высокий, в простой рабочей одежде, он выглядел совершенно не так, как на тех фотографиях, которые поверенный видел в газетах. Рядом с ним стояли двое мужчин — один средних лет, движения уверенные. Другой был помельче.

Роберт видел, как они открывают задний борт и заглядывают внутрь, затем один из них — тот, что постарше, — забирается в кузов и начинает что-то там делать, а двое других подают ему инструменты.

— Что они делают? — спросил он, и в его голосе послышалось недоумение, — Зачем владельцу кинокомпании возиться с каким-то грузовичком доставки? У него есть люди, которые могут этим заняться. Это не его работа…

— Я не знаю, — ответил наблюдатель.

Локхарт нахмурился. В его голове крутились мысли, что Бережной сейчас совсем не вписывался в образ успешного бизнесмена. Почему не нанять людей? Зачем тратить время на то, что может сделать любой рабочий? И что это за люди, которые помогают ему?

— А может, это просто хобби? — предположил второй наблюдатель, что до этого молчал, — Некоторые богачи любят копаться в машинах в свободное время.

— Бережной — не любитель машин, — отрезал поверенный Эдисона, — Я уже узнавал об этом. Он слишком занят, чтобы тратить время на хобби. Учитывая его график, у него нет времени на то, чтобы возиться с этой рухлядью. Тем более, на черта ему эта развалюха?

— А вдруг они перевозят что-то незаконное? — предположил мужчина, и в его голосе послышалось любопытство, — Например, контрабанду.

— Возможно, — ответил Локхарт, — Но это слишком рискованно для человека, у которого есть легальный бизнес. Зачем Бережному рисковать, если он уже зарабатывает деньги на кино?

— Может, он просто хочет иметь запасной выход? — сказал второй наблюдатель, — Если что-то пойдёт не так, он сможет сбежать на этом грузовике.

— Ты дурак? — коротко спросил Роберт, и оба шпиона замолчали.

Он продолжал наблюдать, как Бережной и его спутники начали переносить какие-то тяжёлые рулоны из грузовика в амбар.

— Продолжайте следить за ними, — приказал Локхарт, — Я хочу знать, что они делают и зачем им этот грузовик. Докладывать каждый день в восемь часов. Звоните мне в офис с заправки.

Он ещё раз посмотрел в бинокль, и Бережной на мгновение повернулся в сторону плато, словно почувствовал, что за ним наблюдают. Локхарт замер, боясь пошевелиться, но владелец «Будущего» быстро отвернулся и продолжил работать. Локхарт выдохнул и почувствовал, как его сердце забилось от волнения быстрее.

Поверенный отдал бинокль и задом попятился от края плато. Затем встал и пошёл к машине. Роберт сел в «Паккард» и запустил двигатель. Все мысли в его голове крутились вокруг того, что он только что увидел.

— Да кто же вы такой, мистер Бережной?

Тем же вечером. Отель «Балтимор». Лос-Анджелес.

Номер Фреда Биглоу за последние пару дней изменился до неузнаваемости: то, что раньше выглядело как вре́менное пристанище преуспевающего дельца, теперь больше походило на логово загнанного в угол зверя. На столике у окна громоздились пустые бутылки из-под виски, пепельницы были переполнены окурками, а воздух, тяжёлый и спёртый, пропитался запахом алкоголя и табака, который въелся в шторы и ковры. Сам Фред сидел в кресле у распахнутого окна и покручивал стакан с виски.

Рубашка на нём была расстёгнутая до середины груди, галстук болтался на шее, как удавка, глаза, покрасневшие от недосыпа и алкоголя, мрачно смотрели на разложенную перед ним на столе газету.

«Лос-Анджелес Таймс» за 13 марта лежала перед ним, раскрытая на той самой странице, где содержалась заметка о найденных телах под холмом с надписью «HOLLIWOODLAND».

На снимке были вещи, найденные при убитых — часы, бумажник, и несколько перстней.

Фред смотрел на эту фотографию уже не первый раз, и в его мутных от виски глазах плескалась ярость. Пальцы слегка задрожали, когда он провёл ими по газете, останавливаясь на одном из перстней, который был снят с указательного пальца трупа. Массивная печатка с тёмным камнем и затейливой гравировкой в виде переплетённых инициалов «Т. Б.» — этот перстень Фред узнал бы из тысячи. Он сам подарил его Тому на тридцатилетие, заказав у ювелира в Тампе, и кузен никогда не снимал его, даже когда ложился спать.

— Том, — хрипло прошептал Фред, — Чёрт бы тебя побрал, Том… Я знал, что ты не мог просто так исчезнуть. Как так-то? Что я теперь скажу твоей матери там… — Биглоу поднял глаза в потолок.

Затем поставил стакан и опустил лицо в ладони:

— Я же ей обещал…

Том был хоть и ходячей проблемой, но самым близким для Биглоу родственником. Всё детство вместе. Для Тома Фред был старшим наставником, даже, можно сказать, старшим братом.

Гангстер резко поднялся с кресла, и пустая бутылка из-под виски, стоявшая на столике, с грохотом упала на пол, но Фред не обратил на это никакого внимания. Он подошёл к телефону, стоявшему на тумбочке, и несколько раз нажал на рычаг, а затем рявкнул в трубку:

— Мне нужен Майкл. Срочно. Пусть поднимется ко мне через пять минут, или я спущусь и вышвырну его из этого чёртова отеля вместе с его работой!

Через несколько минут в дверь постучали, и в номер вошёл мужчина с цепким взглядом и короткой стрижкой. Майкл был невысокого роста, крепкого телосложения, и в его движениях чувствовалась внутренняя сила. Он остановился у двери и вопросительно посмотрел на босса, ожидая приказаний.

— Подойди сюда, — приказал Фред, и его голос, несмотря на пьяный угар, звучал жёстко и властно, — Взгляни на это!

Майкл подошёл к столу и посмотрел на разложенную газету. Фред ткнул пальцем в фотографию, на которой были видны вещи убитых.

— Видишь этот перстень? — спросил он, и его голос дрогнул от едва сдерживаемой ярости, — Это перстень моего кузена Тома. Я узнал его, хоть он и пролежал в земле несколько месяцев. И часы тоже его — я их тоже помню.

Майкл посмотрел на фотографию, затем поднял глаза на Фреда, его лицо не выдавало никаких эмоций.

— Вы уверены, Босс?

— Я уверен, — отрезал Фред, — Я знаю этот перстень. Я сам подарил его Тому. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что кто-то убил моего кузена и закопал его на этом чёртовом холме, как собаку!

Майкл промолчал.

— Я хочу, чтобы ты разобрался с этим, — продолжил Фред, — Для начала узнай, где сейчас находятся тела? Где их держат? И сделай так, чтобы их забрали и привезли обратно в Тампу. Я хочу похоронить их по-человечески.

Майкл нахмурился и тяжело вздохнул, прежде чем ответить:

— Это будет непросто, Босс. Полиция сейчас расследует это дело. Если мы попытаемся забрать тела, это может привлечь внимание. Уверен, они в городском морге и там снуют детективы.

Фред медленно повернулся к нему, и его глаза начали наливаться кровью от гнева. Он схватил со стола стакан, в котором ещё оставалось немного виски, и с силой швырнул его в стену рядом с Майклом. Стакан разбился, оставляя на обоях тёмное влажное пятно.

— Ты хочешь сказать мне, что это сложно? — заорал он, — Ты хочешь сказать, что я не могу даже забрать тело собственного кузена, потому что это «сложно»? Я плачу тебе деньги, чтобы ты решал проблемы, а не рассказывал мне про сложности!

Майкл не двинулся с места, когда стакан разбился рядом с ним, и лишь кивнул:

— Мы найдём способ, босс. Но это займёт время. Нам нужно будет подкупить кого-то в морге или в полиции, чтобы они отдали тела нам.

— Так сделай это, — прорычал Фред, — Сделай это!

Майкл молча кивнул и направился к двери, но когда он уже взялся за ручку, Фред окликнул его снова, и его голос стал тише:

— И ещё. Я хочу знать, кто это сделал? Кто убил Тома? Я хочу знать, кто выжил из той банды, которая грабила местный банк или кто за ними стоит. Леоне был всегда осторожен, он никогда не лез в дела, не продумав их до конца. А значит, они с Томом встретили кого-то серьёзнее себя. Кого-то, кто умудрился убить их обоих и закопать, как мусор. Найди мне этого человека! Я лично хочу выпотрошить его, как рыбу!

— Есть, босс! — ответил Майкл, — Но это может занять много времени.

— У тебя есть время, — процедил Фред, — Но только до тех пор, пока я не потерял терпение. А я его теряю очень быстро, Майки… А теперь проваливай!

Майкл распахнул приоткрытую дверь и столкнулся лицом к лицу с Мэгги.

Девушка всё это время стояла в коридоре. Она пришла, чтобы сообщить Фреду о приглашении на бал-маскарад, который должен был состояться в конце месяца, надеясь, что это развеет его мрачное расположение духа. Но, услышав его крики и звон разбитого стакана, решила подождать, пока Майкл уйдёт.

Она услышала всё — и про перстень, и про Тома. И, когда до воровки дошёл смысл слов её покровителя, ей стало по-настоящему страшно.

Майкл скрылся за поворотом коридора, смерив девицу недовольным взглядом. Актриса стояла у двери, чувствуя, как холодный пот выступает у неё на спине, и пыталась взять себя в руки.

Наконец, девушка глубоко вздохнула, нацепила на лицо ту самую ослепительную улыбку, которая так нравилась Фреду, и толкнула дверь в номер. Взгляд мимолётом упал на разбитый стакан у стены и на пустые бутылки, разбросанные по комнате, но авантюристка уже вжилась в роль, чтобы не выдать своего страха.

— Фредди, дорогой, — сказала она, и её голос звучал легко и игриво, словно она и не слышала только что его криков, — У меня для тебя отличные новости!

Фред поднял голову и посмотрел на красотку. Его мрачный взгляд на мгновение смягчился, когда он увидел её улыбку.

— Какие новости? — его голос, несмотря на усталость и выпитое, звучал уже чуть теплее, чем минуту назад.

— Нас с тобой пригласили на бал-маскарад, — торжественно провозгласила Мэгги, садясь на подлокотник кресла и кладя руку на плечо Биглоу, — Он в конце месяца. Я уже получила приглашение, и говорят, что там будет весь цвет Голливуда. Это будет грандиозное событие!

Фред нахмурился:

— Кто организатор? Ты знаешь, Мэг, я не хочу сейчас тратить время на очередную светскую вечеринку.

— Организатор пока неизвестен, — ответила красавица, — Но говорят, что это будет нечто особенное. Маски, танцы, секретные гости. Тебе бы понравилось, Фредди. Это могло бы тебя отвлечь. Ну пожа-а-а-луйста!

Гангстер посмотрел на неё, вздохнул, провёл рукой по своим волосам, словно пытаясь выбросить из головы все мысли, которые мучили его весь день.

— Хорошо, мы пойдём на этот бал. Но только если ты будешь рядом, чтобы я не скучал, — слабо улыбнулся Биглоу.

Мэгги наклонилась к нему, чтобы поцеловать в щёку.

— Я всегда буду рядом, Фредди, — сказала она ласковым голосом, — не волнуйся. Всё будет хорошо. Ладно, я переодеваться! Не скучай тут без меня!

Она на мгновение задержалась рядом со столом и украдкой взглянула на газету, лежащую на столе, прочитав её заголовок.

«ПРИ СТРОИТЕЛЬСТВЕ НА ХОЛМЕ ГОЛЛИВУД ОБНАРУЖЕНЫ ДВА ТРУПА»

28 марта 1925 года. Вечер

Вилла, которую я арендовал для бал-маскарада, оказалась достаточно просторной, чтобы вместить сотню гостей. Особняк в стиле испанского Ренессанса, с белыми каменными стенами, увитыми плющом, с высокими арочными окнами и широкой террасой, выходившей в тенистый сад, возвышался над долиной. Отсюда открывался вид на огни Лос-Анджелеса, мерцающие в вечерней дымке, словно россыпь драгоценных камней на тёмном бархате неба.

Внутри царил романтический полумрак, который создают сотни свечей, расставленных по залам, смешанный с золотистым светом хрустальных люстр, отражающихся в огромных зеркалах, установленных вдоль стен. Я приехал заранее и прошёлся с Бири по залам, чтобы лично убедиться, что всё готово.

До этого пришлось повозиться и прикинуться покупателем, чтобы полностью изучить всё внутри и продумать — как расположить столы, оркестр. Вплоть до того, где будут стоять официанты. Я ходил по комнатам и мысленно прикидывал расстояние до сада и до предполагаемой точки, где должен был стоять грузовик. Выбрал балкон. Доделывали грузовик и «отстреливали» винтовку Снегов и Ростовцев уже без меня, предоставив мне возможность заниматься исключительно «декорациями».

Поэтому Бири был очень удивлён, когда я выкатил ему полный план проведения и оформления виллы. Посмотрев его, он даже восхитился и сказал, что у Хёрста явно появился конкурент в проведении великосветских вечеров.

Пространство было разделено на несколько зон: большой танцевальный зал с паркетным полом и живым оркестром, который играл медленный джаз; просторная гостиная с мягкими диванами и низкими столиками, уставленными закусками и напитками; и, наконец, та самая небольшая терраса-балкон, выходившая в сад, и глядящая на большую подъездную парковку, где и должны были состояться главные события этого вечера. Сад и аллею, по которой подходили от машин гости, подсветили фонарями.

Знаменитости начали съезжаться около девяти, и я стоял на верхней галерее, откуда мог наблюдать за прибывающими, не привлекая к себе внимания. Лимузины один за другим подкатывали к широким воротам, и из них выходили люди в самых экстравагантных костюмах и масках, какие только можно было вообразить. Вот дама в платье, расшитом золотыми перьями, и маске, изображающей павлина, чей длинный хвост струился по полу, заставляя гостей расступаться перед ней.

Рядом с ней — мужчина в костюме Венецианского дожа, в парчовом камзоле и чёрной полумаске с длинным клювом, как у средневековых врачей, лечивших чуму. Кто-то выбрал образы из восточных сказок — шёлк и парча, тюрбаны и диадемы, сверкающие под светом люстр. Другие пришли в строгих чёрных фраках, но с масками, закрывающими пол-лица, оставляя только глаза и губы. Мелькали маски в виде животных, фантастических существ, а одна дама была одета так, что её лицо полностью скрывала вуаль из чёрных кружев, а на плечи была накинута шубка из искусственного меха, которую она явно сняла с какого-то театрального реквизита, вызывая улыбки у окружающих.

Я сам был облачён в костюм, который выбрал с особой тщательностью, потому что он должен был не только скрывать мою личность, но и не привлекать лишнего внимания — простой, но изысканный чёрный фрак, с серебряной цепочкой часов, свисающей из кармана жилета, и маской, закрывающей верхнюю часть лица. Маска из чёрного бархата при этом имела длинные «брови», имитируя филина. Они были сделаны из перьев, окрашенных в жёлтый и чёрный цвета.

В общем, я сделал из своей маски аналог «габаритов», переливающихся на свету, чтобы Снегов мог меня безошибочно идентифицировать.

Я стоял в углу большого зала, прислонившись к колонне, и наблюдал за гостями, чувствуя, как музыка заполняет пространство, создавая атмосферу праздника, где каждый мог быть тем, кем хотел, и где даже самые известные лица могли спрятаться за маской и почувствовать себя обычными людьми.

Оркестр заиграл веселее, и пары закружились в танце, их наряды мелькали как яркие пятна, а смех и звон бокалов доносились из гостиной, где гости наслаждались устрицами на льду, мини-сэндвичами с икрой и шампанским, которое лилось рекой.

Одна пара, слишком увлёкшись танцем, врезалась в стол с закусками, опрокинув вазу с фруктами, но никто не обратил на это внимания — все были слишком заняты весельем, чтобы замечать такие мелочи. У Хёрста такое бы сразу обсудили. А здесь сама атмосфера полутаинственности прощала маленькие шалости.

В углу танцевального зала стоял стол с фруктами и сладостями, а официанты в белых перчатках разносили подносы с бокалами, наполненными золотистой жидкостью, которая искрилась в свете свечей, отражая блики от масок и украшений гостей.

Я старался держаться ближе к тем гостям, кто относился к актёрам «средней руки». Они не привлекали к себе лишнего внимания и вряд ли интересовали Ардиццоне, а я мог спокойно наблюдать за залом, не опасаясь, что меня кто-то узнает. Я разговаривал с незнакомцами, сделав голос чуть грубее, смеялся над их шутками, пил шампанское, но мой взгляд, скрытый за маской, постоянно искал одно лицо. Бири. Я ждал его.

Внезапно кто-то коснулся моего локтя, и я, обернувшись, увидел перед собой человека в маске, которая закрывала только глаза, но походку и манеру держаться я узнал мгновенно — это был Френк Дафни, мой режиссёр. Он улыбнулся:

— Мистер Бережной, — сказал он, и я почувствовал, как его голос звучит с лёгкой усмешкой, — Я знал, что это вы. Никто другой не стал бы стоять в углу и наблюдать, как будто он режиссирует всю эту вечеринку.

Я усмехнулся:

— А вы, Френк, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко, — всегда «достанете» меня, где бы я ни был. Даже здесь. Как вам бал? И говорите тише. Не хочу, чтобы меня раскрыли. Приятно побыть инкогнито.

— Понимаю вас! Бал великолепный, — ответил он, и взял с подноса официанта бокал с шампанским, — Но я хотел поговорить с вами о деле. Мюзикл идёт по графику, Мэри Пикфорд довольна, хотя вчера она опять пожаловалась на жару в павильоне. Но главное — я хотел спросить о следующем проекте. Говорят, вы задумали что-то с Уорнерами.

— Да, — кивнул я, — Я связался с Самсоном Рафаэльсоном, и он уже работает над сценарием. Надеюсь, это будет нечто большее, чем просто фильм. Считайте, мы открываем новую эру.

Френк кивнул:

— Я рад слышать это, — сказал он, — Но не забывайте, что мы ещё не закончили с мюзиклом. У нас осталось несколько сцен, и я хочу, чтобы вы были на площадке, когда мы будем их снимать. Видите ли, — он замялся, — С вами на площадке всё же спокойнее. И мне, и всем остальным. А вы в последнее время редко стали появляться в павильоне.

— Без проблем, — легко пообещал я.

Всё равно от сегодняшнего вечера зависит — будем ли мы вообще снимать дальше в павильонах Уорнеров…

— Благодарю вас, — сказал Дафни, — О, я, похоже, опознал мистера Бартельмесса! Пойду пообщаюсь с ним! Приятного вечера, мистер…

Он осёкся, улыбнулся и закончил:

— Мистер Инкогнито.

Он отошёл, и я остался один, рассматривая гостей Уоллес Бири, одетый в костюм испанского гранда, с маской, закрывавшей верхнюю часть лица, приветственно поднимал бокал, здороваясь с гостями. Он разыгрывал из себя единственного хозяина сегодняшнего вечера и, похоже, упивался этим. Глория Стивенсон принципиально отказалась от визита, узнав, что её бывший муж организует бал. И даже написала весьма «ласковый» ответ.

Я подождал несколько минут, чтобы не привлекать внимания, затем медленно направился в ту сторону, где стоял Бири. Когда я подошёл ближе, он обернулся и, сделав вид, что узнал меня, протянул руку.

— А, это вы! — сказал он, и я понял, что Уоллес говорит это для окружающих, чтобы меня не раскрывать, — Я слышал, вы хотели поговорить со мной о новом проекте? Пойдёмте, я представлю вас одному человеку.

Мы отошли в сторону, где стоял мужчина в чёрном костюме-домино и маске, закрывавшей верхнюю часть лица Бири слегка кивнул ему:

— Мистер Ардиццоне!

— Уолл, давай без этих фамильярностей! Я рад тебя видеть! — раздался властный баритон «Железного Джо».

Глаза Ардиццоне, тёмные и цепкие, на мгновение встретились с моими. Я выдержал его взгляд.

— Тогда позволь представить тебе моего старого друга, — сказал Бири, — Я говорил тебе о нём, он очень заинтересован в развитии киноиндустрии. И ему нужна небольшая помощь… Джозеф, это тот самый человек, о котором я вам говорил.

Охрана — два здоровяка в масках животных неподалёку, было двинулись вперёд, но Джо остановил их еле видимым жестом.

— Ни секунды без дела, Уоллес, да? — улыбнулся Джо, — Ладно. И кто же он? Этот твой друг.

— О, поверь, ты удивишься. Прошу любить и жаловать — мистер Бережной.

Уголки губ Ардиццоне поползли вниз. Он перестал улыбаться. Его взгляд скользнул по моему костюму, по моей маске. Его пальцы, сжатые в кулак, на мгновение дрогнули. С холодной вежливостью Джозеф произнёс:

— Наслышан. Хорошо, Уолл, мы поговорим, и я присоединюсь к тебе.

— Жду! — весело бросил Бири и быстро направился к весьма видной своими пышными формами дамочке.

— Значит, это вы, — сказал Ардиццоне с усмешкой, — Тот, кто заставил кино заговорить.

— Он самый, — скромно пожал я плечами, — Я хотел бы поговорить с вами наедине. О нашем деле. У меня есть предложение.

«Железный Джо» посмотрел на меня с лёгкой усмешкой, слегка наклонив голову, словно рассматривая меня с новой стороны.

— Предложение? — переспросил он, и в его голосе послышалось любопытство, — Я слушаю.

— Не здесь, — уверенно сказал я, — Это слишком деликатное дело. И у Уорнеров везде есть уши. Здесь много кто с ними знается. Может быть, мы выйдем на балкон? Или в сад?

Ардиццоне на мгновение задумался, затем кивнул и сделал знак охранникам.

— Хорошо, — сказал Джо, — Пойдёмте, пока вы не передумали.

Гангстер показал своему телохранителю на балкон, и тот открыл дверь, шагнул вперёд и внимательно осмотрел всё. Он спугнул парочку, и она, кокетливо посмеиваясь, быстро прошла мимо нас. Я слышал, как шаги охранника, тяжёлые и уверенные, эхом отдавались от каменных плит. А у меня в висках им в такт стучала кровь…

Убедившись, что всё чисто, громила вернулся к двери:

— Всё чисто.

Мы вдвоём вышли на балкон. Прохладный вечерний воздух коснулся моего лица, принося с собой запах цветущего жасмина.

— Что вам нужно, мистер Бережной? — спросил Ардиццоне, — Постарайтесь быть кратким, потому что у меня то как раз решение вашего вопроса есть. И оно предельно простое. Я не люблю, когда меня отрывают от веселья для пустых разговоров.

Я прислонился к перилам и заговорил, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно:

— Я не доверяю Уорнерам, Джозеф. Они скрыли от меня ваш интерес к земле, и только когда мой павильон сгорел, я узнал правду. Я не хочу, чтобы это повторялось. И поэтому готов решить наш спор полюбовно, без лишних жертв и без того, чтобы мои люди страдали из-за чужих ошибок.

Джо усмехнулся, его глаза алчно блеснули.

— Ты зря сразу не пошёл на сделку, Бережной, — фамильярно ответил «Железный», — Если бы ты пришёл ко мне раньше, то я бы не стал возражать. Но теперь цена изменилась. Ты сам виноват в том, что мы оказались в этом положении.

— И какая цена? — спросил я, — Я готов обсудить любые условия, если они будут разумными.

— Твоя студия рано или поздно выставит акции, — сказал Ардиццоне, и его пальцы, которые держали сигару, слегка сжались, — Я хочу получить контрольный пакет. И тогда я сам решу, что с ней делать. Я могу сделать её успешной, а могу закрыть. Всё зависит от того, насколько ты будешь послушным. Смешно, правда? Ты заставил кино заговорить, а я могу заставить его замолчать…

Я изобразил возмущение, мои руки сжались в кулаки, а голос дрогнул, чтобы он поверил в мою игру:

— Это невозможно! Я не отдам свою студию! Я строил её с нуля, я вложил в неё все свои деньги и силы, и я не позволю просто так её забрать.

Ардиццоне рассмеялся.

— Глупец! Ты не понимаешь, Бережной. Я делаю тебе подарок. Я мог бы забрать всё — и студию, и Уорнеров, и этот бал, который ты устроил, и тебя самого. Но я предлагаю тебе сделку. Ты получаешь защиту, я получаю контроль. Всё просто. Или ты думаешь, что сможешь остановить меня?

Я опустил голову, делая вид, что размышляю, но внутри меня всё кипело, и я знал, что момент настал. Я медленно достал из кармана серебряный портсигар, открыл его и вытащил сигару. Ардиццоне посмотрел на меня с лёгким любопытством, и я заметил, как его глаза на мгновение задержались на моих руках.

— Волнуешься, Иван? — спросил он, и его голос звучал насмешливо.

— Я думаю, — сказал я, и я поднёс сигару к губам, — Твои условия — это слишком, и я должен подумать…

Фургон стоял на дальней парковке, в тени раскидистых дубов, которые росли вдоль ограды виллы, скрывая его от случайных взглядов. Отсюда, с этого места, открывался отличный обзор на балкон. Машина была припаркована так, чтобы не привлекать внимания. Среди других автомобилей, оставленных гостями, и прочих грузовичков, что привезли всё необходимое для вечера на сотню гостей, она выглядела как обычный грузовик доставки.

Внутри фургона царила тишина. Внутри «капсулы» Ростовцев сидел на деревянной подложке, привинченной к полу. На станке перед ним покоился «Спрингфилд».

Снегов, завесив шторки в кабине, смотрел в бинокль в небольшой оставленный проём. На Михаиле была форменная одежда сети бакалейных доставщиков. Казалось, прошла целая вечность. На балконе целовалась влюблённая парочка.

Неожиданно двери распахнулись. Громила в маске вышел на балкон, осматривая всё вокруг. Парочка тут же упорхнула. На свежий воздух вышли двое мужчин. Один в маске филина, переливающейся золотистыми полосами в свете фонарей. Рядом стоял незнакомец.

Разговор Бережного и незнакомца длился не больше двух минут. Затем Иван достал портсигар. Огонёк мелькнул на балконе и Бережной закурил.

Снегов дёрнул рычаг, трос натянулся, тихо щёлкнул механизм, открывая бойницу в борту фургона. Ростовцев слегка наклонился вперёд, приникая к прицелу, и его глаза, привыкшие к темноте, сфокусировались на фигуре Ардиццоне. Офицер затаил дыхание. Палец плавно выжал слабину крючка.

Сердце билось спокойно. Тук-тук. Тук-тук. Тук. Тук…

Винтовка дрогнула, раздался тихий хлопок.

Зажигалка щёлкнула, и огонёк на мгновение осветил моё лицо, прежде чем я поднёс его к сигаре. Я затянулся и повернулся к Ардиццоне.

Он ухмыльнулся мне в лицо.

— Думай, Иван! Думай! Но я даю тебе время лишь до…

Пух!

Голова гангстера мотнулась. На стене появился красный развод. Тело «Железного Джо» по инерции завалилось набок к моим ногам, его простреленная голова ударилась о каменный пол террасы, и он замер с открытыми глазами, которые смотрели в никуда, в ночное небо, усыпанное звёздами.

Я закричал, и мой голос, полный ужаса, прозвучал так громко, что, казалось, его услышали все гости:

— Помогите! В него стреляли!

Охранники ворвались на террасу через мгновение, и я почувствовал, как они схватили меня, прижимая к стене, и начали обыскивать, проверяя карманы и внутренний карман пиджака.

— Я не стрелял! — кричал я, — Мы говорили, и он вдруг упал! Кто-то стрелял снаружи!

Один из охранников наклонился над телом Ардиццоне, затем поднял голову, его лицо было бледным.

— Он мёртв, — произнёс телохранитель.

В зале раздался женский визг.

Я повернулся и в открытом проёме дверей встретился взглядом с человеком, которого узнал даже в полумаске. Фред Биглоу стоял рядом с обомлевшей от ужаса Мэгги и внимательно смотрел на меня. Затем он перевёл взгляд на труп Джо.

Ох, что же завтра начнётся в Лос-Анджелесе, который только что лишился одного из самых страшных людей за всю его историю…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.