На улице невыносимо. Июльское солнце раскаляет воздух, превращая его в жидкое пекло, и плавит асфальт под моими каблуками. Кажется, я слышу, как шипят подошвы, но, наверное, это просто звон в ушах от жары и голода.

Сейчас четыре часа дня, а я уже прошла три собеседования. Каждое было хуже предыдущего, и теперь я шагаю на последнее, совсем не веря в успех. Идти больше нет сил: ноги гудят, желудок сводит, а духота добивает. Порой Москва в июле — это отдельный вид спорта.

Я поднимаю голову, чтобы рассмотреть вывеску: «Золотой Век. Логистика». Я даже не могу без запинки произнести полное имя руководителя — Денис Денисович Демир. Но это мой последний шанс. После того как бывший сбежал с моими накоплениями, надеяться мне не на кого. Пришлось уволиться из школы, где я учила первоклашек, — зарплата начинающего преподавателя была смешной, а деньги нужны здесь и сейчас.

Огромная, внушительная дверь офиса распахивается, и я, наконец, оказываюсь в прохладе. Это так неописуемо и желанно, что я на секунду зажмуриваюсь, впитывая каждой клеточкой кожи холод. Наверное, стоило прийти сюда только ради этого момента.

Здесь всё кажется жутко дорогим. Минимализм, дизайнерская мебель, стеклянные стены. Очень красиво. Наверное, хозяин этого места богат.

Пока я стою, обмахиваясь, на меня обращает внимание девушка за стойкой.

— Доброе утро, — приветствует меня она. — Вы на собеседование?

— Да, спасибо, — мой ответ звучит едва слышно. Внешне я, может, и выгляжу прилично, но внутри меня настоящий хаос. Сегодня утром я особенно тщательно подбирала одежду — мне нужен был хоть какой-то импульс уверенности. Я надеялась, что к этому моменту уже окажусь в хорошей семье, но каждое собеседование — хуже предыдущего.

Дом первой семьи — сущий бедлам, и они явно рассчитывают, что именно няня всё это будет убирать. У второй семьи дети — настоящие сорванцы, успевшие распугать трёх нянь за две недели. Третье собеседование — ещё интересней. Мать не пришла из-за работы, а отец весьма недвусмысленно дал понять, что рассчитывает на «особое внимание», если возьмёт меня.

После этого я серьёзно думаю, подходит ли мне вообще профессия няни.

— Денис Денисович лично разговаривает с претендентками, ведь это касается его дочери, сами понимаете, — говорит девушка, а я киваю. Соглашусь с чем угодно, лишь бы ещё немного побыть в прохладе. Какое счастье, что я живу ни где-нибудь на востоке, где жара ещё более нещадная и затяжная.

— Конечно, — соглашаюсь я.

Девушка склоняет голову, изучая меня, пытаясь понять, кто перед ней. Я нервно тереблю край жилетки, надетой поверх сарафана, чтобы выглядеть более уместно для визита в офис.

Кивнув, она берёт папку из верхней стопки и раскрывает её. Быстро пробежав глазами, улыбается.

— Значит, смотрите. Девочке шесть лет, и у неё есть проблемы. Она не разговаривает. Ещё и поэтому сложно найти подходящую няню.

У меня сжимается сердце. Мне всегда очень жалко деток. Из-за своей любви к ним я и пошла учиться в пед.

— О ней заботилась бабушка, но теперь она уже не справляется — не из-за проблем Машеньки, а потому что сама болеет. Денис Денисович решил найти няню.

— А что насчёт её мамы? — спрашиваю я.

Она листает бумаги и отвечает:

— К сожалению, она давно умерла.

— О, ясно, — вздыхаю я. Кто, если не я, может лучше понять ребёнка, у которого мама умерла, не успев вырастить дочь.

Может, это судьба?

После инструктажа девушка направляет меня в кабинет её босса. И через десять минут я уже стою в приёмной, ожидая, когда меня примут.

И вот дверь распахивается, и я вижу его.

Я даже не сразу понимаю, что это Денис Денисович. Его фотографии в анкете были такими нечёткими, что я не могла рассмотреть лицо, но вот теперь вижу во всей красе. Высокий, мускулистый мужчина, одетый в дорогую, идеально сидящую рубашку. Тёмные, почти чёрные волосы, коротко подстриженная борода. И глаза... Тёмные, словно бездонные колодцы. Я теряюсь. Не понимаю, кто он по национальности. Восточная внешность, но не азиатская. Может, он с Кавказа? Или?..

Тёмный взгляд скользит по мне сверху вниз, и я чувствую, как вспыхивает кожа, когда его глаза задерживаются на вырезе. Он что-то бормочет, но я не понимаю на каком языке. Я торопливо сдвигаю на груди края жилетки, понимая, что он не сводит с меня глаз. Когда я снова поднимаю голову, его губы трогает усмешка, делающая его ещё привлекательнее.

Невероятно притягательно лицо, но в его улыбке меня что-то пугает, заставляет интуицию кричать, бить тревогу.

Мне бы убежать ещё тогда, а лучше бы и вовсе никогда не приходить, но всё случается так, как случается.

— Ольга Андреева? — спрашивает он бархатным голосом с акцентом.

Я киваю.

— Садитесь.

И я сажусь, ставя этим жирную точку на своей прежней понятной жизни.

***

Он опускается в кресло напротив по диагонали. Его ноги настолько длинные, что касаются моих.

— Я Денис Демир, — он протягивает руку.

— Ольга Андреева, — отвечаю я, и голос предательски дрожит, когда он поднимает мою руку к губам вместо рукопожатия.

Задержав губы на моей коже дольше, чем следовало, он, наконец, отпускает меня. Но эти короткие несколько секунд кажутся вечностью, а пальцы начинают заметно подрагивать. А что, если он станет меня домогаться… Щёки окончательно становятся пунцовыми.

— Спасибо, что согласились встретиться так быстро. — говорит он.

— Нет проблем. У меня сегодня уже было несколько встреч.

— Итак. Недавно выяснилось, что у моей мамы больное сердце, и теперь она не может уделять Маше достаточно времени. К сожалению, ей нужна операция. Поэтому найти няню нужно срочно.

Его глаза смягчаются, когда он говорит о матери и дочери, и он становится ещё привлекательнее. Я мысленно встряхиваюсь, пытаясь преодолеть притяжение.

— Мне жаль, что у вас такое случилось.

— Спасибо. — Он снова улыбается и переходит к делу. — Секретарша отобрала ваше резюме. Ей особенно понравилось, что вы учительница начальных классов, а Маше скоро в школу. Почему вы уволились?

Я решаю говорить как есть. Мне представляется маловероятным, что я получу эту работу, однако начинать с обмана вовсе не хочется.

— Дело в том… Мне очень нужны деньги, — говорю я. — Моя тётя больна, и ей требуется лечение. А сестра на первом курсе, и кроме меня оплатить обучение некому.

Он кивает.

— Почему именно няня?

— Я люблю детей, — выпаливаю я. — Ещё с университета подрабатывала няней, так что опыт есть.

— Вы мне подходите, — внезапно говорит он.

У меня отвисает челюсть.

— Но… вот так сразу? Разве не надо…

— Я привык делать то, что считаю нужным. — Он перебивает меня и улыбается. В его тоне слышится и сталь, и шутка — непонятно, рад он моему сомнению или лучше так больше не делать. — Но, разумеется, ваши документы проверят.

— Ясно… — я всё ещё растеряна.

— Я хотел бы, чтобы вы завтра пришли познакомиться с Машей, — продолжает он.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

— А потом, если всё сложится, я хочу, чтобы вы переехали к нам.

— Переехать? — я ахаю. — Я не знала, что должна переехать.

— Теперь — знаете. — Видимо, моё удивление написано на лице. — Я ожидаю, что вы будете всегда рядом с моей дочерью. Оплата два раза в месяц по двести тысяч рублей плюс бонусы.

Я в шоке. Я ждала, что он будет торговаться, что будет задавать кучу вопросов. Но нет. Он просто берёт меня на работу. Ещё и предлагает такую зарплату, что покроет все наши нужды, ещё и останется. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я, конечно, нуждаюсь в деньгах, но я не дура. Я подозреваю, что есть какой-то подвох. Интуиция кричит, чтобы я бежала отсюда, но разум, измученный долгами и проблемами, убеждает меня, что это мой единственный шанс. Я должна воспользоваться.

И я киваю, соглашаясь.

Денис Денисович протягивает толстую, внушительную папку с документами. Контракт. Я беру его, быстро пробегаю глазами по строчкам. Читаю невнимательно — в голове только цифры: четыреста тысяч в месяц плюс бонусы. Всё как в тумане. Кажется, в контракте всё красиво и гладко. А если и нет, то я просто не готова этого увидеть. Мне нужно только подписать — и наша маленькая семья спасена. Я беру ручку, ставлю подпись и возвращаю новому боссу папку. Он улыбается, и эта улыбка больше не кажется мне дружелюбной, в ней я вижу торжество.

— У вас есть загранпаспорт, Ольга? Мой самолёт готов лететь в любой день.

Я не понимаю.

— Куда лететь?

— В Стамбул. Мой основной дом находится там.

Тело словно пронзает током. Стамбул? Я не рассчитывала на это. Это не просто работа, это другая страна, другой язык, другая культура. Мне придётся оставить тётю и сестру одних. Я не готова к такому, я хочу остаться дома. Я должна немедленно расторгнуть договор. Я начинаю нервно перебирать пальцами, ищу пути к отступлению.

— Но я не могу лететь в Стамбул, — говорю я. — Я не знала… Давайте отменим всё, пока не поздно. Любая няня будет рада поехать с вами, но я не могу.

Но в глазах Дениса Денисовича я вижу — он не собирается меня отпускать. Он уже решил. Я не могу отказаться.

— Если вы готовы выплатить неустойку… — говорит он. — Миллион.

Я чувствую себя загнанной в ловушку. Я только что подписала свою судьбу и не знаю, что меня ждёт.

Утро не приносит облегчения. Я просыпаюсь с ощущением, будто и не спала вовсе: тело ломит от напряжения, а в голове тяжёлым роем кружатся вчерашние мысли.

За окном нависают свинцовые тучи, наэлектризованный воздух давит на плечи. Кажется, вот-вот грянет гроза, и эта душная, липкая атмосфера в точности отражает моё состояние.

Пока автобус несёт меня к дому нового босса, я тщетно пытаюсь собрать обрывки вчерашнего вечера. Собственная опрометчивость отзывается во рту горьким привкусом: как я могла подписать контракт, не вчитавшись в каждую строчку?

Но хуже всего — объяснение с тётей и Настей. Говорить, что уезжаю на год в Стамбул, и видеть, как по лицу сестры катятся слёзы, а в глазах тёти застывает боль. Я чувствую себя предательницей, но пути назад уже нет. Документ подписан.

Мне не хочется ехать. Не хочется снова видеть Дениса Демира — мужчину, который за один вечер перевернул всю мою жизнь. Я злюсь на себя за смятение, что вчера охватило меня под его пристальным взглядом. Страх и странное, необъяснимое притяжение, сплелись воедино в тот миг, когда я его увидела.

Вот и дом. В лучах полуденного солнца он кажется ещё более внушительным, чем офис. Я медленно шагаю по дорожке, и сердце бешено стучит в груди. К страху перед Демиром примешивается тревога: что, если я не понравлюсь Маше? Не смогу найти к ней подход?

Собравшись с духом, я заношу руку к звонку, но тяжёлая дверь бесшумно распахивается сама. На пороге стоит он. В его тёмных глазах мелькает что-то, отчего по спине пробегает холодок. Он улыбается, и я отчётливо понимаю, что попалась.

— Я ждал тебя, Айла, — произносит он низким, властным голосом. — Заходи.

Дениз

Я смотрю на неё, на её испуганные глаза, неотрывно следящие за каждым моим движением. Она сидит напротив, и я отчётливо понимаю: эта женщина будет моей. Её наивность и чистота — именно то, что меня притягивает. В ней нет той фальши, что я привык видеть в других. Она — настоящая.

Я вижу, как она борется с эмоциями. Как смущена, как отчаянно боится. Часть меня хочет её успокоить, но другая — наслаждается этой реакцией.

— Мне жаль, что переезд так сильно вас расстроил, Ольга, — говорю я, хотя во мне нет ни капли сожаления. Я привык брать то, что хочу. — Но обещаю, вам понравится в Турции.

Она молчит. Я знаю, о чём она думает: что я сумасшедший, что я обманул её. И это правда. Я намеренно умолчал о переезде до подписания контракта. Я хотел, чтобы у неё не осталось выбора.

— Я понимаю ваш страх, — продолжаю я, замечая, как она вздрагивает от моего голоса. — Но вы будете в полной безопасности. Со мной живут мама и Маша.

На её губах мелькает слабая, растерянная улыбка. Кажется, она готова поверить. В её глазах плещется надежда, за которую она отчаянно цепляется. Я улыбаюсь в ответ.

— Я буду называть вас Айла, — говорю я. — Это имя означает «лунный свет». Оно вам удивительно подходит.

Она смотрит на меня в замешательстве.

— Но… моё имя Ольга, — голос дрожит. — Я не хочу…

Я не собираюсь это обсуждать.

— Я сказал: тебя будут звать Айла, — мой тон становится твёрже, и я намеренно перехожу на «ты». — А меня называй Дениз. Это моё настоящее имя.

— Тогда… — она растерянно моргает.

— Моя мать русская, — коротко поясняю я. — Поэтому я свободно говорю по-русски, и в московском офисе меня многие знают под русским именем.

Я замечаю, как она опускает плечи, будто сжимается под тяжестью моих слов.

— Хорошо, Дениз, — тихо произносит она.

— Рад, что мы поняли друг друга, — киваю я. — Пойдём. Я познакомлю тебя с дочерью. Мы зовём её Маша, но имя по документам — Мерьем.

Я встаю и протягиваю ей руку. Она колеблется всего секунду, прежде чем вложить свою ладонь в мою. Я ощущаю её мягкое, тёплое прикосновение и веду её за собой, осознавая, что больше никогда не отпущу.

***

Спустя две недели шасси самолёта мягко касаются взлётной полосы стамбульского аэропорта. Я отворачиваюсь от иллюминатора, чтобы взглянуть на моих спутниц. Мерьем безмятежно спит на коленях у Айлы, доверчиво уткнувшись носом ей в плечо. Глядя на эту картину, я чувствую, что сделал единственно верный выбор.

Мы спускаемся по трапу. Я жду момента, когда она сделает первый шаг на мою землю. Вот её туфли касаются асфальта. В этот самый миг я оказываюсь рядом.

— Добро пожаловать в Истанбул, Айла.

Шаг за порог — и ночное тепло остаётся за спиной. Меня окутывает прохлада кондиционированного воздуха и гулкая тишина огромного холла. Пол из полированного до блеска мрамора отражает свет от гигантской люстры под высоким потолком. Это место похоже не на дом, а на музей, где каждый экспонат стоит целое состояние.

И я, похоже, новый экспонат.

Все застыли, словно позируя для парадного портрета: три фигуры, от которых по коже бежит мороз.

В центре — женщина лет шестидесяти с идеальной, царственной осанкой. Её лицо могло бы принадлежать снежной королеве — красивое, властное и абсолютно ледяное. Я нутром чувствую: это мать. Хозяйка. Её пронзительные, умные глаза задерживаются на Денизе, на мгновение теплеют при виде спящей Мерьем, а затем впиваются в меня. Взгляд цепляется за тёмную ткань пиджака Дениза на моих плечах, и губы сжимаются в едва заметную, презрительную линию.

Рядом с ней — молодой мужчина. Он похож на Дениза — те же тёмные волосы, высокий рост, — но на этом сходство заканчивается. Черты его лица мягче, а на губах играет тёплая улыбка. Его взгляд, в отличие от материнского, не несёт угрозы. В нём плещется живой, неподдельный интерес и… неожиданное тепло, которое на секунду сбивает с толку.

Третья фигура — сухощавая тень за спиной королевы. Пожилая женщина в строгом тёмном платье. Её лицо — непроницаемая маска, но смотрит она на меня так, будто я — уличная грязь, которую случайно занесли в её безупречно чистый дом.

Я попала в змеиное гнездо, не иначе. И королева-змея смотрит прямо на меня, не мигая. А её сын, мой похититель, стоит рядом так спокойно, будто привёз домой не пленницу, а… редкий, диковинный трофей. Он не пытается меня защитить или как-то сгладить ситуацию. Он просто наблюдает, наслаждаясь произведённым эффектом.

Поодаль в тени, замерли ещё несколько человек — слуги.

Молчание нарушает холодный женский голос. Мать Дениза говорит что-то короткое и резкое по-турецки, глядя на спящую Мерьем. Я не понимаю ни слова, но интонация звучит как упрёк.

Дениз отвечает ей также по-турецки, его тон спокоен, но в нём звенит сталь. Их короткий, напряжённый диалог на чужом для меня языке — ещё одна демонстрация того, насколько я здесь чужая.

Хозяйка дома делает шаг вперёд, протягивая руки к внучке. Её лицо выражает непреклонное право бабушки забрать своего ребёнка. Но Дениз, даже не взглянув на неё, произносит имя служанки:

На долю секунды в воздухе повисает напряжение — две женщины, хозяйка и служанка, тянутся к спящей девочке, но Лейла, услышав приказ хозяина, выигрывает.

Лицо женщины с царственной осанкой застывает, превращаясь в непроницаемую маску, но я вижу, как в глубине её глаз вспыхивает холодное пламя.

Теперь, когда его руки свободны, Дениз встаёт рядом со мной. Так близко, что я чувствую жар его тела даже сквозь ткань костюма и пиджака на моих плечах. Он не смотрит на меня, его взгляд прикован к матери.

Тишина сгущается. Его слова похожи на вызов, брошенный в лицо собственной матери. И я — причина этого вызова, его живое знамя.

Мать молчит, но её взгляд говорит всё. И в этот момент, когда я уверена, что сейчас просто задохнусь от напряжения, вперёд выходит мужчина, похожий на Дениза.

Его тёплая улыбка кажется неуместной в ледяной атмосфере. Он игнорирует мрачное лицо брата и каменное — матери. Подходит прямо ко мне, мягко берёт мою свободную руку и, прежде чем я успеваю отреагировать, подносит её к губам для лёгкого, невесомого поцелуя.

Он подмигивает.

Я в шоке отнимаю руку, кончики пальцев горят от его прикосновения. Краем глаза я вижу Дениза. Он не смотрит на меня. Весь его гнев, вся его мрачная, удушающая аура сейчас направлена на брата. Его лицо превратилось в тёмную грозовую тучу, а желваки заходили под кожей.

Да что же им всем от меня надо?! Господи, как же я хочу домой.

Дениз делает едва заметное движение головой.

Лейла берёт мой чемодан и уходит.

Фатма что-то говорит на турецком, но её никто не слушает.

Затем она подходит ко мне. Её лицо по-прежнему ничего не выражает.

Она разворачивается, и мне не остаётся ничего другого, кроме как последовать за ней. Я делаю первый шаг к огромной мраморной лестнице и чувствую взгляды спиной. Я не оборачиваюсь.

Мы проходим по длинному коридору второго этажа, ковёр под ногами заглушает наши шаги. Фатма останавливается у одной из дверей и открывает её, отступая в сторону.

Я вхожу и замираю.

Комната огромная. В центре — кровать королевских размеров, застеленная жемчужно-серым шёлком. У стены — элегантный туалетный столик, рядом — мягкие кресла. Но не это заставляет моё сердце остановиться.

Одна из стен полностью стеклянная.

Я выключаю свет, чтобы глянуть, что снаружи.

За стеклом — просторная терраса, а внизу раскинулся ночной Стамбул. Передо мной как на ладони — Босфор — тёмная, живая вода, усыпанная огнями кораблей, мостов и далёких берегов. Вид такой захватывающий, такой нереально красивый, что на глаза наворачиваются слёзы.

Он дал мне самую красивую камеру в своей тюрьме. Чтобы я смотрела на свободу, но никогда не могла до неё дотянуться. Ладно. Ведь это только на один год.

Фатма уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

За спиной раздаётся тихий щелчок. Дверь открылась и закрылась. Я не оборачиваюсь, думая, что это Фатма или другая служанка принесла мои вещи. У меня нет сил даже на то, чтобы вытереть слёзы. Пусть видят. Мне уже всё равно.

Но проходит несколько секунд, а за спиной по-прежнему тишина. И вдруг я чувствую его.

Я не слышу шагов, но меняется сам воздух в комнате. Он становится плотным, наэлектризованным. Я улавливаю знакомый, терпкий аромат его парфюма. Кожу на затылке начинает покалывать от ощущения тяжёлого взгляда. Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп. Становится страшно.

Сильные руки ложатся мне на талию, и я вздрагиваю всем телом. Ладони обжигают даже через ткань платья, притягивая к твёрдому, горячему телу.

Прежде чем я успеваю вскрикнуть или вырваться, он резко разворачивает меня к себе. Одна его рука сжимает мой затылок, пальцы властно впиваются в волосы, не давая отвернуться. Другая рука поднимает мой подбородок, заставляя смотреть в его потемневшие глаза.

И он меня целует.

Дениз забирает у меня Машу, и мы идём по раскалённому асфальту лётного поля. Впереди — двое мужчин в идеально сидящих костюмах, застывшие у громадного чёрного седана, похожего на броневик. Их лица не выражают ничего, кроме предельной концентрации. Охрана. Настоящая, не для вида. От этой мысли по спине пробегает холодок, несмотря на удушающую жару.

Я не могу отвести взгляда от того, как осторожно его большие, сильные руки обнимают хрупкое тельце дочери. Тот самый Дениз, что заманил меня в ловушку хитро составленным контрактом, сейчас смотрит на свою дочь с такой безграничной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Его суровое лицо смягчается, в тёмных глазах плещется светлая, чистая любовь.

Монстр и отец. Хищник и защитник. Как эти две сущности уживаются в одном человеке? Этот контраст сбивает с толку, лишает опоры. И именно он заставляет меня вспомнить тот день, когда я впервые увидела его таким. День, когда я познакомилась с Машей.

Ещё одна гостиная на втором этаже его московского дома казалась стерильной, как операционная. Я сидела на краешке белоснежного дивана, боясь оставить на нём вмятину, и нервно теребила ремешок сумки. Дениз оставил меня одну, бросив на прощание: «Она сейчас придёт».

Я ждала, и сердце колотилось где-то в горле. Что я скажу девочке, которая не говорит? Как найти к ней подход? Что, если я ей не понравлюсь?

Дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась она. Маленькая, тоненькая, в простом светлом платьице. Светленькая, совсем не похожа на отца. И глаза. Огромные, голубые глаза. Два омута, в которых утонула вся детская радость. Она смотрела на меня без страха, но с глубокой, вселенской печалью.

Все заготовленные фразы, все педагогические приёмы вылетели у меня из головы. Я вдруг поняла, что слова здесь не нужны. Я медленно опустилась на мягкий ковёр, сев по-турецки, и достала из сумки маленького резинового ёжика — игрушку-антистресс, которую всегда носила с собой. Не говоря ни слова, я начала перекатывать его в ладонях.

Маша наблюдала за мной, слегка наклонив голову. Прошла минута, другая. Затем она подошла совсем близко и села напротив меня. Из-за спины она достала старую, видавшую виды куклу с одним пуговичным глазом и протянула её мне.

Это было приглашение. Пароль.

Я улыбнулась так искренне, как не улыбалась уже очень давно. Взяла куклу, осторожно погладила её по спутанным волосам и «познакомила» с моим ёжиком. Мы сидели на полу этой роскошной, бездушной комнаты и играли в полной тишине. И эта тишина была наполнена большим смыслом, чем тысячи слов. В ней рождалось доверие. Хрупкое, как крыло бабочки.

Я не сразу почувствовала его взгляд. Но потом кожу на затылке начало покалывать. Я подняла голову и увидела Дениза, стоявшего в дверном проёме. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и молча смотрел на нас. На его лице не было ни умиления, ни радости. Было лишь то самое выражение, которое я видела сейчас, здесь, на лётном поле — выражение хищника, который убедился, что его детёнышу ничего не угрожает. Но вместе с тем в его взгляде читалось и другое: мрачное удовлетворение собственника, нашедшего именно ту вещь, которую искал.

И мне стало по-настоящему страшно.

Воспоминания тают, как мираж, от резкого щелчка закрывающейся автомобильной двери. Он отрезает меня от знойного воздуха, от звуков аэропорта, от всего внешнего мира. Я оказываюсь в прохладной тишине кожаного салона, в герметичной капсуле, несущейся в неизвестность.

Маша у меня на коленях. Она просыпается ровно на секунду, чтобы убедиться, что я рядом, и тут же снова засыпает, доверчиво устроив голову у меня на груди. Её тёплое дыхание — единственный островок спокойствия в бушующем море моего страха.

Машина плавно трогается с места. За толстыми тонированными стёклами проплывает ночной Стамбул. Миллионы огней, вереницы машин, силуэты древних мечетей на фоне тёмно-синего неба. Город живёт, дышит, манит своей тайной. Но для меня он — лишь картинка в окне. Яркая, красивая и абсолютно недоступная. Я чувствую себя редкой бабочкой в стеклянной банке, которую везут в коллекцию.

Дениз сидит рядом. Он не говорит ни слова, но то и дело поворачивает голову и смотрит на меня своим тёмным, пронзительным взглядом, от которого хочется съёжиться. Я невольно крепче прижимаю Машу, пытаясь защититься от этого всепроникающего взгляда. Жест не ускользает от его внимания.

Он молча снимает свой идеально скроенный пиджак.

— Наклонись, — его голос — тихий шёпот у самого уха, но звучит как приказ, которого невозможно ослушаться. Я неосознанно подчиняюсь, отрывая спину от прохладной кожи кресла, и в следующую секунду тёплая, тяжёлая ткань ложится мне на плечи. Я вздрагиваю. «Зачем он это делает? — страх стучит в висках. — В машине совсем не холодно».

Запах. Он окутывает меня со всех сторон. Дорогой парфюм с нотками сандала и табака, и под ним — его собственный, ни с чем не сравнимый запах власти, уверенности и скрытой угрозы. И самое страшное… самое страшное, что мне хочется закутаться в этот пиджак с головой. Спрятаться в нём от всего мира. И от него самого.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. В его зрачках на мгновение вспыхивает огонёк триумфа. Он знает. Знает, какую бурю вызвал во мне этим простым жестом.

Поездка кажется вечностью. Наконец, машина замедляет ход и сворачивает с оживлённой улицы, въезжая в массивные кованые ворота. Они закрываются за нами с глухим, рокочущим стуком, который отдаётся где-то глубоко внутри.

Моему взору предстаёт огромная, современная вилла, утопающая в зелени и мягкой подсветке. Панорамные окна, несколько этажей, бассейн, мерцающий бирюзой в ночи. Красиво до умопомрачения. И страшно до дрожи в коленях.

Дверца машины открывается с тихим щелчком. Дениз выходит первым, а затем обходит машину и забирает Машу. На одно мгновение наши пальцы соприкасаются. Прикосновение обжигает.

В этот миг что-то обрывается внутри. Пока девочка была со мной, у меня была роль. Я — няня. Теперь же, когда он держит дочь, а я стою рядом с его пиджаком на плечах, я теряюсь.

Мы идём по широкой дорожке, выложенной гладким светлым камнем. Ночной воздух густой и тёплый, наполненный пьянящим ароматом цветущих растений и стрекотом цикад. Вилла передо мной — настоящее произведение архитектурного искусства: стекло, камень, многоуровневые террасы, утопающие в зелени. Она прекрасна, как райский сад, и также пугает.

Мы не успеваем дойти даже до середины дорожки, как массивная входная дверь из тёмного дерева распахивается, открывая взгляду залитый светом холл.

И людей, которые нас ждут.

Его губы жёсткие, требовательные, подчиняющие.

В первое мгновение я цепенею от шока. Это не может происходить на самом деле. Не может этот мужчина, который фактически купил меня, целовать меня в первый же вечер в его доме.

Сознание возвращается резко. Я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но это всё равно что толкать каменную стену. Его пальцы только сильнее впиваются в мои волосы, удерживая голову под нужным ему углом. Другая рука скользит на талию, притягивая ближе, не оставляя ни сантиметра между нашими телами.

Я издаю сдавленный звук протеста, и он, наконец, отстраняется. Но не отпускает. Его лицо всё ещё слишком близко, дыхание обжигает кожу. В темноте его глаза кажутся совсем чёрными, бездонными.

— Sen benimsin, — произносит он низким, хриплым голосом.

Я не понимаю слов, но интонация... В ней звучит такая непоколебимая уверенность владельца, что по спине пробегает ледяной озноб.

Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе, стирая невидимые следы поцелуя. Жест настолько интимный, настолько собственнический, что у меня подгибаются колени. Я бы упала, если бы он не держал меня.

— Спокойной ночи, Айла, — шепчет он по-русски.

Он отпускает меня так же внезапно, как схватил. Я покачиваюсь, хватаюсь за край туалетного столика, чтобы не упасть. Дениз отступает на шаг, и я вижу на его лице тень довольной усмешки. Он знает, что сделал со мной. Знает и наслаждается.

Развернувшись, он идёт к двери. У самого выхода останавливается, но не оборачивается.

— Не запирай дверь, — бросает он через плечо. — В этом доме закрытые двери — иллюзия.

Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Ноги подкашиваются, и я медленно падаю на стул.

След его губ всё ещё горит на моих. Я провожу по ним тыльной стороной ладони, пытаясь стереть это ощущение, но оно въелось под кожу. Господи, что происходит? И почему у меня до сих пор так бьётся сердце?

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. За окном мерцает ночной Стамбул. Город, где никто не придёт на помощь.

Поднимаюсь на нетвёрдых ногах и иду в ванную. Мне нужно смыть с себя его прикосновения, его запах, саму память об этом поцелуе. Но когда я включаю воду и смотрю в зеркало, то вижу свои губы — припухшие, покрасневшие. Вижу свои глаза — расширенные, потемневшие. И самое страшное... самое постыдное...

В них не только страх.

Там есть что-то ещё. Что-то, чему я отчаянно не хочу давать имя.

Я резко отворачиваюсь от зеркала и включаю воду на полную мощность.

Ночь не приносит облегчения. Я лежу на огромной кровати, укрывшись жемчужно-серым шёлком до самого подбородка, и вслушиваюсь в звуки чужого дома. Где-то далеко тикают часы. За окном шелестят незнакомые растения. Волны тихо бьются о берег. Дом дышит, скрипит, живёт своей ночной жизнью, и каждый звук заставляет меня вздрагивать.

А вдруг он вернётся?

Эта мысль не позволяет закрыть глаза. Я вспоминаю его слова о дверях, о том, что запирать бесполезно. Значит, он может войти в любой момент. Может, снова...

Я резко сажусь, отгоняя эти мысли. За стеклянной стеной мерцает Босфор. Красота настолько пронзительная, что хочется плакать. Или это просто усталость и страх делают меня такой сентиментальной?

Включаю ночник и иду к шкафу — может, хоть распаковка вещей отвлечёт от тяжёлых мыслей. Но когда открываю дверцы, у меня перехватывает дыхание.

Я точно помню, что внутри стоял мой чемодан. А теперь мои вещи уже висят на плечиках. Аккуратно по цветам. Бельё аккуратно сложено в выдвижных ящиках. Только теперь обращаю внимание, что и косметика расставлена на туалетном столике. Кто-то трогал моё самое личное, перебирал, раскладывал. Вторжение в личное пространство настолько явное, что становится дурно.

Но это не всё. Рядом с моими простыми платьями висят новые. Шёлковые, кашемировые, явно безумно дорогие. Я провожу рукой по нежнейшей ткани цвета морской волны и вижу бирку — мой размер.

Откуда он знает?

В другом отделе — новое бельё. Кружевное, изысканное, откровенное. Я захлопываю ящик, щёки горят от стыда и возмущения. Это переходит все границы.

Возвращаюсь в постель и натягиваю одеяло до самого носа, словно оно может защитить меня. Где-то внизу раздаётся приглушённый мужской голос — кажется, Дениз с кем-то разговаривает по телефону. Язык не русский, интонации резкие, властные. Что за дела он ведёт посреди ночи?

Я закрываю глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Завтра нужно быть сильной. Ради Маши. Ради тёти и Насти.

Всего год. Триста шестьдесят пять ночей в этой золотой клетке.

Я начинаю считать их, как считают овец, и где-то на сотой проваливаюсь в тревожный сон, полный тёмных глаз и древесного запаха.

Просыпаюсь от стука в дверь.

Звук резкий и требовательный.

Солнце уже высоко — яркие лучи пробиваются сквозь лёгкие занавески, слепят глаза.

— Айла ханым? — голос Лейлы звучит настойчиво. — Завтрак через полчаса. Дерья ханым не любит опозданий. — говорит она на ломанном русском.

Вскакиваю с постели, сердце колотится. Первое утро, и я уже нарушаю какие-то правила, о которых даже не знала.

— Я... я сейчас, — откликаюсь хриплым со сна голосом.

— На кресле ваша одежда для завтрака, — добавляет Лейла и удаляется.

Одежда для завтрака? Я подхожу к креслу и вижу то самое аккуратно разложенное платье цвета морской волны, из новых. Рядом — бежевые туфли на низком каблуке и даже украшения: тонкая золотая цепочка и серьги-капельки.

Они что, будут каждое утро выбирать, что мне носить?

Хочется надеть своё, простое и привычное, но что-то подсказывает: это будет воспринято как вызов. А мне нужно продержаться год, не создавая конфликтов.

Быстрый душ, минимум макияжа. Платье садится идеально, словно сшито на заказ. В зеркале отражается элегантная незнакомка — не учительница начальных классов из спального района Москвы, а... кто? Содержанка богатого турка?

Я отгоняю эти мысли и выхожу из комнаты.

Лейла уже ждёт в коридоре. Она окидывает меня оценивающим взглядом, кивает и жестом приглашает следовать за ней.

— Айла ханым, — говорит она, пока мы спускаемся по мраморной лестнице. — Я объясню правила. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в восемь вечера. Опаздывать нельзя. С Мерьем занятия утром и после обеда. Территорию покидать нельзя без разрешения Дениза бея. Во вторник и четверг — уроки турецкого языка. Вопросы?

Десятки вопросов роятся в голове, но я качаю головой. Лейла приводит меня в залитую солнцем столовую с видом на сад. За длинным столом восседает Дерья ханым в строгом чёрном платье. Рядом с ней стоит Фатма. Больше никого.

— Доброе утро, — говорю я.

Дерья ханым поднимает на меня холодный взгляд. Несколько секунд изучает, словно оценивая товар, затем кивает на стул напротив.

— Садитесь.

Сажусь, спина прямая, руки на коленях. Фатма наливает мне чай из серебряного чайника. На столе — свежая выпечка, сыры, оливки, мёд. Всё выглядит восхитительно, но кусок в горло не лезет.

— Мой сын, — начинает Дерья ханым без предисловий, — имеет свои... слабости. Я не одобряю его выбор, но раз вы уже здесь, выслушайте меня внимательно.

Она делает паузу, отпивает чай.

— Вы здесь только для Мерьем. Не стройте иллюзий. Не воображайте себя частью этой семьи. Вы — наёмная работница, не больше. Одежду потом сможете забрать с собой, но украшения придётся оставить. Всё это выдали для вас ради нашего статуса.

Каждое слово как пощёчина, но я молчу.

— Три няни до вас уже совершили ошибку, думая иначе, Ольга, — продолжает она, делая акцент на моём имени. — Они недолго задержались в этом доме.

— Я понимаю, — тихо отвечаю я. — Через год я вернусь домой.

— Надеюсь, что так, — её взгляд становится жёстче. — Потому что мой сын может быть... увлекающейся натурой. Но его увлечения всегда временны. — и тише со вздохом добавляет: — Как и для его отца. — А вот последствия для объекта увлечения — нет.

— Можно вопрос? — спрашиваю я.

— Что вы хотите узнать?

— Здесь все говорят на русском…

— Потому что я русская. И жена Дениза — тоже. Ещё и поэтому прислушайтесь к моим предостережениям.

Она встаёт, давая понять, что аудиенция окончена.

— И ещё, — добавляет она уже у двери. — Держитесь подальше от Эмира. Младший сын думает, что всё в жизни — игра. Но вы ведь не игрушка? По крайней мере, пока делаете свою работу хорошо.

Она уходит, оставив меня одну в залитой солнцем комнате. Я смотрю на нетронутый завтрак и думаю: что же здесь происходит? Что за семья, в которую я попала?

И что случилось с теми тремя нянями?

Больше к завтраку никто не вышел.

После завтрака Лейла ведёт меня в детскую. Маша сидит у огромного окна, прижавшись лбом к стеклу. Её маленькая фигурка кажется особенно хрупкой в этой просторной комнате, заполненной дорогими игрушками, к которым она явно не притрагивается.

— Мерьем, — мягко говорит Лейла. — Айла ханым пришла.

Девочка оборачивается, и я вижу следы слёз на её щеках. Что-то сжимается у меня в груди. Она совсем не выглядит счастливой, как положено ребёнку её возраста.

Лейла оставляет нас одних. Я медленно подхожу к окну и сажусь рядом с Машей на широкий подоконник. Не говорю ничего — просто сижу рядом, давая ей привыкнуть к моему присутствию.

Через несколько минут её маленькая ладошка находит мою. Пальчики холодные, дрожащие. Я осторожно сжимаю их, и Маша вдруг резко встаёт, потянув меня за собой.

Она ведёт меня из детской, по коридору, вниз по лестнице. Мы проходим мимо гостиной, столовой, каких-то закрытых дверей. Маша движется уверенно, явно зная, куда идёт. Наконец, она останавливается у неприметной двери в конце коридора первого этажа.

Толкает её — и мы оказываемся в маленькой библиотеке.

Здесь совсем не так, как в остальном доме. Никакого показного шика — только старые кожаные кресла, потёртый персидский ковёр и стеллажи с книгами от пола до потолка. Пахнет старой бумагой. Уютно.

Маша ведёт меня к креслу в углу, где на маленьком столике лежит толстый фотоальбом. Она забирается ко мне на колени — доверчиво, как будто мы знакомы годы, — и открывает альбом.

На первой фотографии — молодая женщина с русыми волосами и огромными серыми глазами. Она смеётся, запрокинув голову. Красивая. Живая. Счастливая.

Маша тыкает пальчиком в фото, потом прижимает ладошку к сердцу. Мама.

Переворачиваем страницу. Та же женщина с младенцем на руках. Дениз рядом — молодой, улыбающийся. Совсем другой, не похожий на того хищника, который вчера прижимал меня к стеклянной стене.

Дальше — больше фотографий. Маша с мамой. Первые шаги, первый день рождения. Но с каждой страницей что-то меняется. Улыбка женщины становится всё более натянутой. В глазах появляется тревога, потом — грусть.

На одной из последних фотографий она выглядит откровенно подавленной. Держит Машу на руках, прижимает к себе так крепко, словно боится, что отнимут. На заднем плане — размытая фигура Дениза.

Маша долго смотрит на эту фотографию. Потом поднимает на меня глаза — те же серые, как у матери, — и показывает пальчиком сначала на испуганное лицо на снимке, потом — на меня.

У меня холодеет внутри. Она видит. Эта молчаливая девочка видит мой страх. Узнаёт его. Помнит такой же в глазах матери.

Что здесь произошло? Как умерла её мать?

Маша вдруг обнимает меня. Крепко-крепко, уткнувшись лицом мне в плечо. Её маленькое тельце дрожит. Я обнимаю её в ответ, глажу по светлым волосикам и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

— Всё хорошо, малышка, — шепчу я. — Всё будет хорошо. Я с тобой.

Она поднимает голову и смотрит на меня с такой надеждой, что у меня разрывается сердце. Потом достаёт из кармашка платья что-то маленькое и показывает мне.

Кулон. Тонкая золотая цепочка с круглой подвеской. Я беру его, переворачиваю. На обратной стороне гравировка изящными буквами: «Айше».

Турецкое имя.

Холод расползается по спине. Дениз дал мне имя Айла. Как когда-то, возможно, дал другое турецкое имя её матери.

Маша внезапно вскакивает с моих колен. Она жестикулирует, показывая на кресло, потом на меня — мол, сиди, жди. Я киваю, не до конца понимая, чего она хочет. Девочка выбегает из библиотеки, её лёгкие шаги затихают где-то в глубине дома.

Я остаюсь одна с фотоальбомом в руках.

Встаю, не в силах усидеть на месте. Нервы натянуты, как струны. Я начинаю бесцельно бродить между стеллажами, скользя взглядом по корешкам книг. Названия на латинице — книги на турецком. Много книг на русском. Классики — Пушкин, Достоевский, Толстой. Современная литература вперемежку со старыми изданиями. Кто-то здесь читал. Много. С любовью собирал эту коллекцию.

Пальцы машинально проводят по кожаным переплётам. Я пытаюсь сосредоточиться на названиях, отвлечься от липкого страха, но мысли возвращаются к кулону, к имени, к той женщине с фотографий, чья судьба...

— Что ты здесь делаешь, Айла?

Голос — низкий, бархатный — раздаётся так близко, что я вскрикиваю и резко оборачиваюсь.

Дениз стоит в двух шагах от меня. Когда он успел войти? Я не слышала ни скрипа двери, ни шагов. Он словно материализовался из воздуха, из теней между книжными полками.

Его тёмные глаза прикованы ко мне. В них что-то хищное, голодное. Он смотрит так, будто я добыча, которая сама пришла в его логово.

— Я... Маша привела меня сюда, — выдавливаю я, прижимаясь спиной к стеллажу. — Мы смотрели альбом.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Я не могу отступить — за спиной книги, а передо мной — он.

— Ты здесь, — повторяет он, и в его голосе звучит что-то тёмное.

Он замолкает. Просто продолжает идти, пока не оказывается совсем близко. Так близко, что я чувствую жар его тела, вдыхаю знакомый аромат — сандал, табак и что-то ещё, что-то исключительно его.

— Дениз... — начинаю я, но голос предаёт меня, срываясь на хрип.

Его рука поднимается, пальцы скользят по моей щеке — медленно, нежно. От этого прикосновения по коже разливается жар. Я хочу отвернуться, оттолкнуть его, убежать. Но не могу. Словно какая-то тёмная сила приковала меня к месту.

— Я думал о тебе всю ночь, — произносит он тихо, его лицо склоняется ко мне. — О твоих губах. О том, как ты дрожала в моих руках.

— Не надо... — шепчу я, но это звучит жалко, неубедительно даже для моих собственных ушей.

Он усмехается — торжествующе, зная, что я уже проиграла.

И целует.

На этот раз целует не жёстко и требовательно, как вчера. Его губы накрывают мои медленно и осторожно. Но от этого только страшнее. Потому что в этой нежности — обещание чего-то большего. И после — не будет пути назад.

Я пытаюсь оттолкнуть его, упираюсь ладонями в твёрдую грудь, но сила уходит из рук. Его язык настойчиво проникает в мой рот, и воля ломается внутри меня. Разум кричит «беги», а тело предательски отзывается на каждое его движение.

Его ладонь скользит к моей талии, притягивает ближе. Другая — запутывается в волосах, держит голову под нужным ему углом. Он целует так, будто хочет поглотить меня целиком, растворить в себе.

И я отвечаю. Боже, я отвечаю на этот поцелуй.

Губы сами раскрываются навстречу, пальцы больше не отталкивают, а сжимают ткань его рубашки. По телу разливается жар, затмевающий разум. Я тону в нём, забывая, где я, кто он, и что всё это — катастрофическая ошибка.

Где-то далеко, на периферии сознания, слышится звук. Лёгкие, быстрые шаги. Но я не могу оторваться. Не могу...

Дениз резко отстраняется. Его дыхание такое же рваное, как моё. Глаза потемнели почти до черноты, в них пылает огонь, от которого по спине пробегает одновременно и холод, и жар.

Он что-то шепчет хрипло, проводя большим пальцем по моей распухшей нижней губе. А потом направляется к выходу.

В библиотеку вбегает Маша с толстой книгой в руках. Она замирает на пороге, переводя взгляд с отца на меня и обратно.

Дениз мгновенно меняется. Хищник исчезает, уступая место любящему отцу. Подходит к дочери, наклоняется и целует её в макушку.

Затем выпрямляется, оборачивается и бросает на меня последний взгляд, который обжигает похлеще любого прикосновения.

И выходит из библиотеки.

Я стою, прислонившись к стеллажу, и пытаюсь отдышаться. Ноги ватные, голова кружится, а губы всё ещё горят от его поцелуя.

Маша подходит ко мне, протягивает книгу. На обложке — яркие иллюстрации, что-то про принцесс и драконов. Она тянет меня за руку к креслу.

Я сажусь, беру её к себе на колени. Она устраивается, доверчиво прижимаясь, раскрывает книгу на первой странице и ждёт.

Я начинаю читать. Голос дрожит, слова путаются, но я читаю. Про храбрую принцессу, попавшую в плен к дракону. Про высокую башню, из которой нет выхода. Про то, как она каждый день смотрела в окно, мечтая о свободе.

Слишком знакомый сюжет. Только там ничего нет о том, что при виде дракона принцесса внезапно превращается в безвольную куклу.

— Не ожидал вас здесь увидеть, девочки.

Я вздрагиваю, теряя нить повествования. В дверях стоит Эмир.

В отличие от брата, он выглядит безобидно: широкая улыбка, открытый взгляд, руки в карманах светлых брюк. Совсем не похож на хищника. На первый взгляд.

— Эмир, — выдыхаю я, инстинктивно обнимая Машу.

Он входит, движения лёгкие, непринуждённые.

— Маша обычно прячется здесь, когда грустит, — говорит он по-русски, с едва уловимым акцентом. Садится в кресло напротив, скрестив ноги. — Вижу, ты уже узнала наш семейный секрет. Библиотека — единственное место в этом доме, где можно почувствовать себя живым.

Я молчу, не зная, что ответить. Он изучает меня — не так, как Дениз, не с голодом и властностью, а с любопытством и чем-то похожим на сочувствие.

— Маленькая библиотека — ещё и любимое место Айше, — добавляет он, склонив голову. — Она часами сидела здесь с Машей, читала ей сказки.

— Вы знали её? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю себя остановить.

— Давай на «ты»?

— Ладно.

— Айше была... особенной, — он говорит мягко, но что-то в его голосе заставляет меня напрячься. — Мой брат встретил её в Москве. Она работала в музее, кажется. Или в галерее? Красивая, умная, говорила на трёх языках. Дениз был... одержим.

Маша всё расслабляется у меня на коленях. Но смотрит в окно и кажется, что не слушает Эмира.

— Он привёз её сюда так же, как тебя, — продолжает Эмир, и его карие глаза смотрят прямо мне в душу. — Дал новое имя. Айше — значит «живая», «та, что живёт». Ирония, правда?

У меня пересыхает в горле.

— Маша, иди-ка отнеси книжку на место, — говорю я, потому что хочу узнать немного больше о её матери, но боюсь её расстроить.

Маша послушно спрыгивает с колен и бежит к стеллажам.

— Как умерла Айше? — спрашиваю тихо.

Эмир молчит долго. Потом наклоняется ближе, понижая голос:

— Официально? Несчастный случай. Упала с террасы третьего этажа. — Он делает паузу. — Но Айше боялась высоты. Никогда не выходила на ту террасу.

Кровь стынет в жилах. Я инстинктивно съёживаюсь, а потом оглядываюсь, чтобы Маша не услышала.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, Оля, что брат не привык, чтобы ему отказывали. И ты ему понравилась. Очень. Он не из тех, кто отпускает то, что считает своим. Айше пыталась уехать. А потом…

— Потом она упала, — заканчиваю я севшим голосом.

— Маша не говорит с той ночи, — Эмир смотрит на девочку, которая тянется к полке повыше. — Врачи говорят — психологическая травма. Но я думаю, она что-то видела. Что-то, о чём боится рассказать даже жестами.

* * *

К ужину я надеваю самое скромное из своих старых платьев — серое, закрытое, незаметное. Бунт? Возможно. Но после откровений Эмира мне физически страшно надевать то, что выбрал для меня Дениз.

Спускаюсь в столовую ровно в восемь. Они уже все там: Дерья ханым во главе стола, Эмир справа от неё, Дениз — слева. Место рядом с ним пустует. Для меня.

Он поднимает глаза, когда я вхожу. Взгляд скользит по моему платью, и что-то опасное мелькает в глубине зрачков. Недовольство? Раздражение? Но он молчит, только жестом указывает на стул.

Сажусь, стараясь держаться как можно дальше от него, но стол не такой уж широкий. Чувствую жар его тела, улавливаю знакомый запах. После вчерашнего поцелуя тело предательски реагирует на его близость — мурашки бегут по коже.

— Где Маша? — спрашиваю, чтобы нарушить гнетущее молчание.

— Мерьем устала, — холодно отвечает Дерья ханым. — Поужинает в своей комнате.

Странно. Весь день девочка казалась спокойной, даже умиротворённой. Но спорить я не решаюсь.

Фатма и другие служанки вносят блюда. Ужин проходит в напряжённой тишине. Дерья ханым изредка обменивается фразами с Эмиром — на турецком и на русском. Дениз молчит, но я постоянно чувствую его взгляд. Тяжёлый, изучающий, словно он пытается прочитать мои мысли.

Дениз берёт блюдо с долмой и, не спрашивая, накладывает мне на тарелку. Потом рис. Потом баклажаны в томатном соусе. Движения размеренные, почти механические — словно я ребёнок, неспособный сам о себе позаботиться.

Я сжимаю салфетку под столом, но к еде не притрагиваюсь. Просто смотрю на тарелку, полную блюд, которые он выбрал за меня. Молчаливый протест.

— Ты не голодна? — голос Дерьи ханым режет тишину. — Или наша еда недостаточно хороша для тебя?

— Просто... не очень хорошо себя чувствую, — отвечаю, опуская взгляд на тарелку.

Дерья ханым что-то бормочет себе под нос по-турецки, явно неодобрительное, но больше не настаивает.

Я наклоняюсь ближе к Денизу — так, чтобы только он слышал, — и шепчу сквозь зубы:

— Я сама могу выбрать, что мне есть.

Он медленно поворачивает голову. Наши лица оказываются так близко, что я чувствую его дыхание. Отпивает воду, не отводя взгляда, и также тихо отвечает:

— Могла бы. Если бы умела делать правильный выбор.

Укол. Я чувствую, как вспыхивают щёки, но сдерживаюсь, отстраняясь.

— А помнишь, брат, — Эмир откидывается на спинку стула, в его голосе звучит лёгкая ностальгия, — как Айше добавляла в долму какие-то приправы? Необычно, но получалось невероятно...

Дениз медленно опускает стакан. Ставит его на стол.

— Эмир, — произносит он ровно, почти мягко, — расскажи лучше о своём новом проекте. Я слышал, ты расширяешь производство?

Тон вежливый. Но что-то в нём заставляет Эмира замолчать на полуслове. Тот медленно кивает.

— Да, конечно, — поспешно соглашается он, переключаясь на другую тему.

Дерья ханым наблюдает за сыновьями с нечитаемым выражением лица, пальцы её скользят по ножке бокала. Она тоже поняла. Все поняли.

Запретная тема. Имя, которое нельзя произносить за этим столом.

Повисает неловкая тишина. Я тянусь за стаканом с водой, но рука предательски дрожит. Вилка со звоном падает на пол.

Мы оба: я и Дениз наклоняемся одновременно. Его пальцы накрывают мои на холодном металле. Жар и электрический разряд пронзают от кончиков пальцев до сердца. Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он крепко держит. Смотрит мне в глаза с такой интенсивностью, что остальной мир размывается по краям.

Его большой палец медленно скользит по моему запястью — там, где бешено бьётся пульс. Он чувствует. Знает, как на меня влияет. И ему это нравится.

— Осторожнее, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — А то ещё что-нибудь уронишь.

В его глазах плещется что-то тёмное, хищное. Обещание или угроза — непонятно.

Наконец, он разжимает пальцы. Я выпрямляюсь, вилка звенит, когда я кладу её на стол. Сердце колотится так громко, что, кажется, все за столом его слышат.

Дерья ханым смотрит на нас с нечитаемым выражением. Эмир изучает содержимое своего бокала, словно там скрыты ответы на все вопросы мироздания.

А Дениз продолжает есть, будто ничего не произошло. Но я вижу, как напряжена его челюсть. Как сжаты пальцы на ноже.

Потом он достаёт из кармана бумажку, сложенную вчетверо, и небрежно кладёт её передо мной в тот момент, когда остальные за столом заняты едой и разговором. Никто не замечает этого мимолётного жеста.

Разворачиваю её дрожащими пальцами. Читаю:

«Уложишь Машу. Жди меня в своей комнате».

***

Сердце делает болезненный удар. На мгновение мне кажется, что я разучилась дышать. Паника ударяет в солнечное сплетение, скручивая внутренности в тугой узел. Я чувствую, как лицо становится горячим, а в голове начинает пульсировать мысль, от которой невозможно избавиться:

Я не могу его впустить.

Сминаю бумажку в ладони так резко, что чувствую, как ногти впиваются в кожу, и только боль позволяет мне не сорваться и не закричать прямо сейчас, за этим столом.

Укладываю Машу спать в её комнате. Она не отпускает мою руку, даже когда глаза слипаются. Сижу на краю кровати, глажу её по волосам и тихо напеваю колыбельную — ту самую, что пела мне мама, когда я была маленькой. А сама думаю: куда я попала? Почему вся семья знает русский? Наверное, потому, что Дерья ханым сама из России — это понятно по её речи. Но почему она такая грозная? Можно ли доверять Эмиру? Что видела Маша в день смерти её матери? Что Дениз собирается со мной делать? Столько вопросов и ни одного ответа. Маша, наконец, засыпает, но её пальчики всё ещё сжимают мои.

Осторожно высвобождаю руку и выскальзываю из детской. В коридоре темно и тихо — весь дом словно вымер. Иду к себе, но на лестнице останавливаюсь. Снизу доносятся голоса. Мужские, приглушённые, но в ночной тишине слова различимы.

Прокрадываюсь ближе, прячусь в тени за колонной. В холле — Дениз и двое незнакомых мужчин. Один — грузный, с золотой цепью на шее, второй — худой, нервный, постоянно оглядывается.

Они говорят по-турецки, и я ничего не понимаю. Голос Дениза холодный и злой. Я не понимаю слов, но интонация заставляет меня напрячься.

Грузный продолжает, и я улавливаю только раздражение. Кажется, он угрожает?

У меня подгибаются колени. О чём они говорят?

Худой нервно лопочет, и я слышу знакомое слово — "polis". Полиция. Сердце колотится сильнее.

Дениз произносит несколько фраз, его голос звучит жёстко, уверенно. Что-то про деньги, про контроль.

Грузный продолжает говорить, и снова я различаю: "Rus".

Худой произносит что-то вкрадчиво, и я слышу: "Moskova". Москва. Потом ещё одно слово: "kız" — девушка, это я знаю. Они говорят обо мне? Но почему?

Договорить он не успевает. Дениз хватает его за горло, прижимает к стене. Шипит что-то по-турецки, но ярость в его голосе не нуждается в переводе.

Худой хрипит что-то невнятное. Дениз отпускает его, и тот падает на колени, хватая ртом воздух.

Дениз поправляет манжеты, бросает несколько коротких фраз. Мужчины торопливо уходят.

Он остаётся один в холле и вдруг поворачивается точно в мою сторону.

— Выходи, Айла, — говорит он по-русски.

Кровь застывает в жилах. Он знал. Всё это время знал, что я здесь.

Выползаю из-за колонны. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя держаться прямо. Он смотрит на меня без тени удивления — словно ждал. В его взгляде нет гнева. Только бездонная усталость и что-то похожее на... сожаление? Или предвкушение?

— Любопытство... — его голос обволакивает, — в моём мире убивает быстрее пули.

— Ты торгуешь запрещённым? — слова застревают в пересохшем горле.

— Я торгую всем, чем пожелаю, — он делает шаг ко мне, и воздух становится гуще. — Но твоё воображение работает слишком... примитивно.

Ещё шаг. Лицо превращается в маску хищника, учуявшего добычу.

Пытаюсь отступить, но спина упирается в холодную стену. Он настигает меня одним движением, пальцы смыкаются на моём локте. Притягивает так близко, что я чувствую жар его тела сквозь ткань рубашки.

— Слушай внимательно, маленькая шпионка, — его голос опускается до интимного шёпота, от которого по позвоночнику бегут мурашки. — Забудь всё, что видела. Сотри из памяти. Ты здесь для Маши. Это всё, что должно тебя волновать... — пауза растягивается, — пока для Маши.

— А потом? — вопрос вырывается против воли.

Он наклоняется. Его дыхание обжигает кожу, губы почти касаются моего уха:

— Потом... ты узнаешь...

Его палец медленно скользит по моей щеке. Спускается к шее, очерчивает линию горла. Останавливается там, где бешено пульсирует вена. Молчание становится невыносимым.

— Почему я? — выдыхаю едва слышно. — Зачем ты меня обманул? Привёз сюда?

Расстояние между нами исчезает. Я тону в его тёмных глазах с золотыми искрами — глазах дьявола, который заметил меня и знает моё имя. Его тепло обжигает. Опасность опьяняет.

— Потому что ты — моя, Айла. Была моей с той секунды, как я тебя увидел.

Пространство превращается в вакуум. В венах вместо крови — расплавленный металл. Не понимаю, как ещё стою.

Большой палец очерчивает скулу. Прикосновение оставляет ожог.

— Я буду твоим щитом от всего мира, — его голос становится бархатным, гипнотическим. — От моих врагов, от закона, от самого дьявола, если придётся. Никто не посмеет к тебе прикоснуться. — Он наклоняется ниже, его губы на расстоянии поцелуя от моего уха. — Никто... кроме меня.

Отстраняется резко, оставляя меня распятой на стене собственной слабостью. Сердце грохочет так, что он должен слышать.

— Завтра в девять выезжаем, — его тон меняется на деловой, словно не он только что клеймил меня словами. — Ты, я и Маша. Мой дом на Мраморном море. Ребёнку необходим морской воздух после... всего. — Он поворачивается к лестнице. — Сегодня не жди. У меня дела.

Останавливается на первой ступени:

— И Айла... — в его голосе звучит приказ, не терпящий возражений, — выбрось эти серые тряпки. Носи то, что я для тебя выбрал. Ты создана для роскоши.

Исчезает наверху, оставляя меня в полумраке холла. Ноги подкашиваются окончательно. Я сползаю по стене на холодный мрамор. Дрожь пробирает до костей.

Что сейчас произошло?

И ещё... Кажется, я в самом сердце его тёмной империи. Игрушка криминального короля, который убил жену за попытку бегства.

Поднимаюсь на ватных ногах. Нужно найти выход. Должен же быть выход...

Но самое ужасное — то, что просыпается во мне в ответ на его прикосновения. Что-то первобытное, тёмное. Что-то, что шепчет: «Ты всегда принадлежала тьме. Он просто рассказал тебе об этом».

И от этого шёпота становится страшнее, чем от всех обещаний Дениза Демира.

Всю ночь я смотрю в тёмный потолок и не нахожу ответа на главный вопрос: чего от меня хочет Дениз Демир? И чего хочу я сама? Меня клеймят, выносят приговор, а моё тело вместо страха откликается жаром и тёмной, первобытной жаждой.

Каждые пятнадцать минут я хватаюсь за телефон. Девять. В девять я должна быть внизу. Он приказал. И я должна. Ведь пока у нас контракт, я не могу его нарушить.

Мои «серые тряпки» — единственное, что напоминает о прежней Ольге, — лежат в углу тусклой и жалкой стопкой. Они заменены.

Как только я поднимаюсь, открываю шкаф. Он сияет. Дениз решает, что я создана для роскоши, и воплощает своё видение в жизнь: струящийся атлас, тончайший кашемир цвета ночи, шоколада и морской волны. Это из нарядного. А ещё — бесчисленное количество каждодневной одежды, но какая же она красивая и дорогая. Я выбираю бордовую кофточку — тёмную, сдержанную, но она ложится по фигуре так, что подчёркивает всё, что он успел заметить в полумраке холла. И чёрные обтягивающие брюки. Так красиво я не выглядела никогда. Надевать эти вещи — как участвовать в ритуале. Кажется, я надеваю на себя его печать. И почему-то от осознания этого вместо возмущения по телу расплывается приятное тепло.

В 8:55 я спускаюсь по широкой мраморной лестнице.

— Доброе утро, Оля, — его голос мягче, чем голос брата, но в нём проскальзывает осуждение, когда он осматривает меня с головы до пят.

Когда я прохожу мимо, он тихо произносит:

Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Что это — предупреждение или последняя попытка спасти меня? А может, способ позлить брата, намекая на меня, как на новую Айше?

У входа нас уже ждёт Дениз и чёрный, тонированный Майбах. Маша сидит внутри, пристёгнутая к креслу. Она молчалива, но, увидев меня, слабо улыбается.

За рулём — водитель.

Я поднимаю глаза, оглядываю стеклянную гостиную — и замираю.

Мне становится по-настоящему страшно.

Дениз не смотрит на меня, не делает комплимента. Он просто открывает дверь, подталкивая меня внутрь.

Мы трогаемся.

Я сижу посередине, между Машей и Денизом. Его рука лежит на подлокотнике, всего в паре сантиметров от моего бедра. Это расстояние — пропасть, полная сдерживаемого напряжения. Я чувствую его тепло, его силу, его волю.

За окном проносится утренний Стамбул. Город кричит, гудит, живёт. Пробки, крики чаек, запах соли, выхлопных газов и жареного хлеба. Торговцы улыбаются, люди спешат на работу. На миг я забываю, кто я и где я, просто любуюсь мечетями и золотом Босфора. Волшебный, но чужой мир, который Дениз держит в своей ладони.

Маша облокачивается мне на плечо. Я нежно обнимаю её, чувствуя себя её защитницей. В этот момент я нужна ей — и это даёт мне силы не сойти с ума.

Мы приезжаем в порт. Железный мир суеты. Огромный паром, похожий на неповоротливого кита, уже ждёт нас. Крики портовых рабочих заглушают гул машин.

Водитель быстро загоняет Майбах на нижнюю палубу, и мы выходим.

Дениз сжимает мою руку. Его хватка сильная, не даёт ни малейшего шанса выскользнуть.

Мы поднимаемся по трапу. Наверху нас обдаёт свежий, солёный ветер.

Я делаю шаг и тут же спотыкаюсь о высокий порог.

Дениз ведёт нас по широкой металлической палубе. Мы выходим на нос судна.

Дениз молча снимает пиджак и набрасывает мне на плечи. Его жест властный. Я не успеваю даже вздрогнуть, как оказываюсь окутана его теплом и запахом.

Он так близко, что наши плечи соприкасаются. Его рука опускается на мой пояс, он прижимает меня к себе и смотрит на волны.

Маша вдруг поднимает руку и показывает пальчиком на чаек, что кружат над водой. Я улыбаюсь ей, и в этот миг всё вокруг исчезает.

— Скоро будем на месте, — произносит Дениз.

— Куда мы едем?

— Чинарджик. Он не похож на Стамбул. Там меньше глаз, но больше моих правил.

— Но…

— Тсс… — он поворачивается ко мне и проводит пальцем по моим губам.

Я вздрагиваю.

В его глазах появляются весёлые огоньки.

— Ты никуда не будешь ходить одна, — продолжает он.

— Ты отрезаешь меня от мира?

Он поворачивается ко мне, придвигается ближе. Наши лица разделяет только дыхание.

— Я защищаю тебя от него. Второе: ты всегда в пределах видимости моей или моей охраны.

Чем больше говорит Дениз, тем сильнее я чувствую себя загнанной в угол. Странная эйфория помаленьку исчезает, и вот уже в душе снова всколыхнулись все мои страхи, что терзали накануне. Я начинаю злиться.

— Зачем это всё?

— Третье: никаких вопросов. Ни о моих делах, ни о людях, которые приезжают ко мне, ни о той ночи у лестницы. Твоя единственная забота — Мерьем. Поняла?

— Я поняла. Ты обманом привёз меня сюда, чтобы я сидела в золотой клетке и молчала о твоей тёмной жизни. Ведёшь себя странно. Впрочем, как и вся твоя семья. А как насчёт Айше? — спрашиваю, чувствуя, как его рука напрягается. Уже жалею о вопросе, но слово обратно не вернуть. — Она тоже жила по этим правилам?

Дениз отпускает мою талию и резко поднимает руку к моему лицу. Его пальцы сжимают мой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Айше... — его голос обволакивает, низкий и глухой, словно рокот под водой. — Она была тьмой. Хотела сбежать. А от меня не сбегают. Никогда. Ни морем, ни самолётом, ни пешком.

Он отпускает меня, но жар его пальцев всё ещё жжёт кожу. В его глазах вспыхивает ярость.

— Ты — Айла. Потому что ты — свет, который я забрал себе. И ты не сбежишь. Ты — моя. А если хотя бы подумаешь попытаться, Айла...

Он резко отворачивается, вглядываясь в удаляющиеся волны.

А я… проклинаю тот миг, когда утром необдуманно надела на себя чужую одежду.

Я прижимаю к себе Машу, и она, будто чувствуя моё напряжение, крепче обнимает меня. Мы стоим втроём: он, его дочь и няня дочери, которую скорее можно назвать пленницей.

Сквозь туман проступают очертания Яловы — зелёного, тихого, бесконечно далёкого от России мира.

Паром пристаёт к берегу. Мы спускаемся в автомобиль. Металл грохочет, ворота открываются — и мы выезжаем на сушу.

Дорога от Яловы до Чинарджика короткая, но живописная. По одну сторону — холмы, по другую — мерцающее море. Передо мной — уютный городок, тихий, зелёный, словно вне времени.

— Как красиво, — шепчу я.

Майбах сворачивает в кипарисовую рощу. Автоматические ворота закрываются за нами тихим, но зловещим шипением.

Перед нами — вилла. Не мрачный особняк, а дом из стекла и светлого камня, открытый к морю. Несколько террас, неподалёку пляж, лес за спиной. Стеклянные стены отражают солнце, превращая дом в сияющую крепость.

— Здесь всё иначе, — говорит Дениз, выходя из машины и забирая Машу. — В Стамбуле, возможно, ты чувствовала себя неуютно. Здесь — только мы трое. Прислуга. И охрана, которую ты и не заметишь, но она увидит каждый твой шаг.

Я сглатываю. Здесь нет Эмира. Нет Дерьи-ханым. Только он, я и Маша.

Дениз открывает дверь.

Он входит первым. Я следом.

Дениз разворачивается ко мне. Его глаза отражают солнце.

Я молчу.

Он целует Машу в макушку, потом снова смотрит на меня. В его глазах — обещание.

Дениз не выпускает мою руку, его пальцы сомкнуты на моём запястье. Он говорит Маше:

— Мерьем, ты, наверное, устала с дороги. Иди найди свою комнату, та же, что и в прошлый раз — самая светлая. Прислуга уже разбирает твои вещи.

Девочка кивает. Она привычно послушна этому голосу. Она бросает на меня быстрый, цепкий взгляд и исчезает на лестнице.

Мы остаёмся одни. Тишина мгновенно становится густой, тяжёлой, наполненной его запахом и шумом волн из открытого окна.

— Пойдём, я покажу тебе дом.

Его голос снова становится твёрдым. Он ведёт меня за собой, как трофей, который только что принёс с охоты. Я иду, потому что выбора нет.

Это не дом. Это аквариум.

Стены из стекла, и за ними — море, небо и далёкие холмы, и деревья. Я чувствую себя выставленной на обозрение, голой под взглядом безразличного пейзажа. Гостиная, столовая, кабинет... всё открыто, всё просматривается. Здесь негде спрятаться. Если только опустить шторы.

Мы поднимаемся на второй этаж. Мраморная лестница холодит ступни даже сквозь тонкую подошву туфель.

Он кивает на дверь, куда скрылась Маша:

— Это комната Мерьем.

Потом ведёт меня в самый конец коридора, где друг напротив друга расположены две одинаковые двери из тёмного дерева. Он толкает ту, что справа.

— Это твоя.

Я замираю на пороге. Комната огромная, и она прекрасна. Гигантская кровать, шкаф до потолка, стол у окна с видом на море. Стена — снова стекло, от пола до потолка. Дверь в этой стене ведёт на широкую каменную террасу, которая тянется вдоль всего этажа.

Дениз не входит, он стоит в проёме, наблюдая за моей реакцией. Он кивает на дверь напротив, в другом конце коридора.

— А это моя.

Я осматриваю всё пространство и только сейчас замечаю, что терраса — общая. Нас разделяют каких-то несколько метров камня.

Его «гостеприимное» настроение вдруг испаряется, как вода на раскалённых камнях. Взгляд становится тем самым, что был на пароме — тяжёлым, бездонным, полным тьмы.

— Ты нарушила мои правила, Айла.

Голос тихий, от этого по спине бежит холод. Я втягиваю голову в плечи.

— Какие?

— Ты задаёшь слишком много вопросов. — Он делает шаг внутрь моей комнаты. Я инстинктивно отступаю.

Дениз наступает. Я пячусь, пока не упираюсь бедром в край кровати.

— Я сказал тебе: никаких вопросов.

Он протягивает руку. Ладонью вверх. Он не просит меня подойти. Он ждёт, что я что-то вложу в его руку.

— Твой телефон.

— Зачем? — мой голос срывается на шёпот.

— Потому что я — твой щит от мира, — повторяет он свои слова, и теперь они звучат как приговор. — А этот мир, — он кивком указывает на мою сумочку, где лежит телефон, — слишком шумный. В нём много любопытных. — Он делает ещё шаг. — И слишком много способов совершить ошибку.

Руки дрожат, но я лезу в сумку. Вот он, мой смартфон. Моя единственная связь с Настей, с тётей, с прошлой жизнью. Я протягиваю его Денизу и ненавижу себя за то, что стала такой послушной. Но я не в силах сопротивляться, сама не знаю почему.

Дениз забирает телефон из моих пальцев. Чёрный прямоугольник мгновенно исчезает в кармане его брюк.

Вместо него из другого кармана он достаёт простой кнопочный телефон, дешёвку. Он бросает его на шёлковое покрывало кровати.

— Это твой новый телефон. Здесь всего два номера: мой и охраны у ворот. Если что-то понадобится… — на его губах появляется тень усмешки, — звони мне.

— Но моя тётя…

— Что с ней?

— Она меня потеряет и будет переживать. — я сглатываю. — У меня никого не осталось, кроме тёти с сестры.

Дениз долго смотрит на меня, а потом говорит:

— Тёте можешь звонить.

Я выдыхаю. Самое ужасное — я чувствую благодарность, хотя умом понимаю, что ничего, кроме злости чувствовать не должна.

— Зачем всё это? — спрашиваю я.

— Опять вопросы, Айла.

Я замолкаю.

Он кажется довольным. Разворачивается и идёт, но не к двери в коридор, а к стеклянной стене. Одним сильным движением он сдвигает тяжёлую дверь.

Комнату наполняет рёв прибоя и рыбно-солёный аромат Мраморного моря.

— Скоро обед, — говорит Дениз, — переодевайся и приходи вниз.

Он ступает на камень террасы, но останавливается. Оборачивается через плечо.

— И, Айла...

Я смотрю на него, боясь дышать.

— В этом доме есть одно важное правило. — Его взгляд скользит к двери в коридор. — Не запирай входную дверь. Но обязательно запирай дверь на террасу.

Он уходит. Направляется по кругу к своей комнате.

Я остаюсь одна. В роскошной комнате, где пахнет морем. На кровати лежит пластиковый «ошейник» — мой новый телефон.

А у меня нет сил даже для того, чтобы сопротивляться.

Я иду не в коридор, а к открытой стеклянной двери. На террасу. Мне нужен воздух, даже если он пропитан запахом его страны.

В тот же миг меня обдаёт волной густого зноя. Июльское солнце слепит, бьёт по глазам, отражаясь от бескрайней морской глади. Я подхожу к каменным перилам, которые кажутся горячими, как сковорода.

Вид захватывает дух. И одновременно душит.

Далеко на горизонте, там, где море сливается с белёсым небом, к Стамбулу медленно ползут силуэты гигантских танкеров. Ближе к берегу с нашей стороны качаются на волнах маленькие, яркие точки — рыбацкие лодки . А прямо подо мной, у подножия холма, раскинулся сам Чинарджик — игрушечный городок с россыпью красных черепичных крыш.

Именно оттуда, снизу, доносится звук.

По узкой улочке, петляющей между домами, медленно ползёт старый грузовичок. В кузове у него трясётся диван и шкаф. Из громкоговорителя на крыше кабины льётся быстрая, гортанная турецкая речь — какое-то объявление.

Кричат чайки, цикады в кипарисах за спиной пронзают воздух стрёкотом.

Обычная жизнь, до которой мне не дотянуться.

Я должна проверить.

Выхожу с террасы и спускаюсь по мраморной лестнице, которая холодит ступни. Прохожу через пустую, залитую светом гостиную. Я иду прямо к выходу.

Не успеваю даже схватиться за ручку, как дверь открывается и бесшумно входит мужчина. Тёмные очки, футболка-поло, непроницаемое лицо. Он не говорит ни слова. Он просто встаём между мной и выходом на улицу.

И смотрит.

Всё. Это граница.

Я вспоминаю контракт, который подписала, не глядя. Вспоминаю про миллион неустойки. Разворачиваюсь и бреду обратно в дом. В свою стеклянную клетку. Мне остаётся только ждать.

Весь день я не выхожу из комнаты. Маша со мной. Мы читаем на русском, играем, учимся.

Ближе к восьми вечера входит служанка.

— Хозяин ждёт вас на ужин, — говорит она на ломанном русском.

Я беру Машу за руку, и мы спускаемся.

Солнце тонет в Мраморном море, окрашивая небо в багровые, почти кровавые тона. Невероятно красиво и так же страшно.

Дениз уже сидит во главе стола, накрытого в гостиной. Маша устраивается рядом с ним, и начинает ковыряться вилкой в рисе.

Я сажусь напротив. Кусок в горло не лезет. Я просто смотрю, как гаснет день.

Тишину нарушает звон приборов. Это Дениз. Он берёт ложку и сам накладывает мне на тарелку кёфте и дымящиеся овощи-гриль.

— Ешь, — он не предлагает, а приказывает. — Ты ничего не ела с парома. Слишком бледная.

— Я не могу, — отвечаю тихо, но с вызовом, который рождается из отчаяния. — Я не могу дышать в этом доме. Какая уж тут еда.

Вилка в руке Маши замирает. Девочка съёживается, чувствуя, как сгущается воздух.

Дениз медленно кладёт свою вилку на тарелку. Звук кажется оглушительным. Его злость — не кипяток, а лёд.

— Довериться. Это всё, что я прошу, — произносит он почти шёпотом. — Ты не можешь просто довериться мне?

— Довериться? — я срываюсь. — Довериться человеку, который обманом привёз меня сюда? Который отобрал мой телефон и окружил меня охраной, как преступницу?

Он резко наклоняется ко мне через стол. Его лицо — тёмная маска. Голос — ядовитый шёпот, предназначенный только для моих ушей, чтобы Маша не разобрала слов.

— Ну что за женщина! Тебе нужна крепость, Айла, потому что на тебя объявлена охота.

Кровь стынет в жилах. Я вскидываю на него вопросительный взгляд.

— Те люди. В Стамбуле. В моём доме. — Он чеканит слова. — В тот день, когда ты решила, что можешь подслушивать. Помнишь? — Он смотрит на мою нетронутую тарелку. — Тебе нужны силы.

— Я хочу знать подробности.

— Сказанного более чем достаточно. А теперь молчи и ешь.

После ужина я увожу Машу в её комнату. Девочка кажется расстроенной, и меня мучает совесть. Маша быстро юркает под одеяло и впервые не тянется ко мне, чтобы я посидела с ней. И всё-таки я сижу, пока она засыпает.

Вернувшись в свою спальню, я замечаю, что дверь на террасу всё ещё открыта.

Ночной воздух, густой и тёплый, врывается в комнату, шевелит тонкие занавески. И вдруг мне становится жутко. Я запираю дверь.

И теперь во мне борются два липких, удушающих страха. Страх перед ним, моим тюремщиком. И новый, непонятный, постыдный страх... за него. В моих глазах — он монстр. Но он — единственный, кто может меня защитить от неведомой мне угрозы.

Я стою посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

Сажусь в кресло.

Вслушиваюсь в звуки ночи. Рёв прибоя прорывается даже сквозь закрытую дверь.

Я жду. Я не знаю, чего боюсь больше — что он придёт, или что он не придёт.

Проходит час. Два.

Он не приходит.

Где-то под утро, когда стрекот цикад наконец стихает, а море становится тёмно-серым, я проваливаюсь в тяжёлый, липкий сон. Прямо в кресле, с головой, откинутой на жёсткую спинку.

Меня будит не стук.

Тихий скрип.

Я вскакиваю, и сердце, кажется, бьётся где-то в горле.

Дверь.

На пороге стоит Дениз.

Он просто так, без предупреждения, вошёл в мою спальню.

На нём нет вчерашнего костюма. Вместо него — простые льняные брюки и тёмная футболка, которая обтягивает мускулы. Этот домашний, небрежный вид пугает в тысячу раз сильнее, чем деловая броня. Я понимаю, что рассматриваю его и отвожу глаза. Щёки пылают.

Взгляд Дениза медленно, оценивающе скользит по комнате. Он видит меня — помятую, в той же одежде, что и вчера. Видит идеально заправленную кровать, на которую я так и не легла.

Тень усмешки трогает его губы.

— Поднимайся, — его голос спокоен, будто он не видит ничего странного в том, что застал меня спящей в кресле. — Мы идём к морю.

Я всё ещё стою, дезориентированная сном и вторжением Дениза. В ушах шумит после бессонной ночи.

— У тебя пять минут, — бросает он и, к счастью, выходит в коридор.

Я двигаюсь как автомат. Умываюсь ледяной водой, пытаясь смыть с себя трудную ночь. Смотрю в шкаф. Моих серых, привычных вещей здесь нет. Только то, что он выбрал. Шёлк, кашемир, лён.

Я машинально натягиваю на себя простое, но безумно дорогое льняное платье цвета слоновой кости. Оно ложится на тело второй кожей, и я чувствую себя куклой, которую нарядили для выхода.

Когда я спускаюсь, они уже ждут у двери. Дениз, одетый в такую же, как у меня, светлую льняную рубашку, выглядит до смешного расслабленным. Почти... нормальным. Он держит Машу за руку. Обычный отец, собравшийся на утреннюю прогулку с семьёй.

Он кивает мне, и мы выходим за ворота виллы.

Иллюзия рушится в ту же секунду.

Тот самый охранник, что вчера молча преградил мне путь к пляжу, идёт в десяти метрах позади нас. Его тень ползёт рядом с нашими. Когда мы сворачиваем на улочку, ведущую к городу, я замечаю у поворота припаркованный чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Ещё один охранник сидит за рулём.

Сердце ухает вниз. Это не прогулка. Это выгул. Под конвоем.

А главное, я не понимаю зачем охрана для простой прогулки.

Мы спускаемся по асфальтированным улочкам, уходящим вниз, к морю. Жара здесь ещё ощутимее, чем на холме. Воздух густой, пахнет солью, рыбой, пылью и чем-то сладким, кажется, жареным тестом.

Охранник тенью следует за нами.

Моё внимание быстро переключается на кошек. Впрочем, Машино тоже.

Они повсюду. Наглые, ленивые, с царственными взглядами полноправных хозяев. Огромный рыжий кот растянулся на раскалённом капоте старенького «Рено», и ему нет до нас никакого дела. Тощая чёрная кошка с пронзительными жёлтыми глазами провожает нас взглядом с низкой каменной ограды, и, мне кажется, она тоже заодно с охраной.

Мы проходим мимо тенистого кафе под раскидистым платаном. За столиками сидят одни мужчины. Группа стариков в потёртых кепках с азартом бьёт костяшками по деревянным столам. Звонкий стук фишек — единственный громкий звук на этой сонной улице.

Когда мы проходим мимо, несколько голов поворачиваются к нам.

Мимо катится красная тележка со стеклянной витриной — продают симиты.

Я невольно ловлю себя на том, что улыбаюсь этой тихой провинциальной жизни.

Мы выходим к набережной.

Дениз ведёт нас к небольшой бухте, зажатой между камнями.

Галечный пляж пуст. Охранник, следовавший за нами, останавливается у входа, усаживаясь в тени старой рыбацкой лодки. Иллюзия уединения.

Дениз расстилает на крупных, тёплых камнях покрывало. Но Маша, оживившаяся при виде моря, тянет меня за руку к самой воде. Её ладошка горячая и чуть влажная.

Забыв на мгновение о страхе, о том, кто смотрит нам в спину, я сажусь с ней на корточки у кромки воды. Волны лениво набегают на гальку, шуршат, откатываясь.

Мы начинаем собирать плоские, гладкие камушки, отполированные морем до блеска. Я нахожу идеальный — тёмно-серый, плоский, как монета.

— Смотри, — шепчу я.

Показываю ей, как его держать, как запустить параллельно воде. Камень летит, ударяется о поверхность — раз, два, три... — и тонет.

Маша хмурится. Она берёт свой камушек, неуклюже замахивается и швыряет его. Камень тут же уходит под воду. Я тихо смеюсь. Она сердито пыхтит и ищет новый.

Она пытается снова, со всей своей детской силы швыряя камень в воду.

И он... подпрыгивает! Один раз. Маленький «блинчик».

Маша замирает. Её глаза, такие же серые, как у матери на фотографии, становятся огромными от удивления. Она поворачивается ко мне.

И издаёт звук.

Это не слово. Это тихий, сдавленный, похожий на скрип несмазанной двери смешок. Хриплый, короткий, едва слышный за шумом волн... но это — смех.

У меня останавливается сердце.

Она засмеялась. Девочка, которая не говорила ни слова. Девочка, которая молчала с той самой ночи. И ни разу не смеялась. Она засмеялась.

Я инстинктивно оборачиваюсь.

Дениз стоит, напряжённый, как хищник, поймавший след, и смотрит на нас. Он всё видел. И слышал.

В его глазах что-то новое и тёплое, и от этого по спине пробегают мурашки.

Дениз медленно идёт к нам. Его шаги по гальке громкие, размеренные. Я инстинктивно напрягаюсь, но он проходит мимо меня.

Опускается на корточки рядом с дочерью. Его рука, большая, покрытая шрамами, слегка дрожит, когда он касается её светлых волос. Маша смотрит на него, всё ещё не веря в чудо, которое она совершила.

Потом он поднимает глаза на меня. И в его тёмных зрачках пылает огонь, который, я боюсь, сожжёт нас обоих.

***

Ночь.

Я сижу в своей комнате. Жара не спадает, душный воздух едва шевелит занавески. Дверь на террасу закрыта.

Надо бы включить кондиционер, но пульт на кровати, а я как будто приросла к креслу.

Я знаю — он придёт.

Дениз точно придёт…

Я слышу шаги в коридоре. Он появляется в проёме. Тёмный, массивный силуэт на фоне рассеянного света.

Он входит в комнату, и она мгновенно становится меньше. Я вскакиваю с кресла, прижимая руки к груди.

Делает шаг ко мне. Я не пячусь.

— Ты... — он качает головой, словно не может подобрать слова. Его взгляд в темноте обжигает. — Ты...

Он подходит вплотную. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Я в ужасе, потому что он не зол.

Он медленно поднимает руку и касается моей щеки. Нежно. Большой палец замирает у уголка моего рта.

— Спасибо, Айла.

И он меня целует.

Этот поцелуй не похож ни на один из прежних. Это не жестокая атака в темноте комнаты. Не собственнический поцелуй-приказ в библиотеке.

Дениз целует меня медленно, глубоко, почти отчаянно. Будто он человек, умирающий от жажды, а я — единственный источник воды в пустыне. Он пьёт меня, вдыхает, пытается поглотить.

Разум кричит. Он воет: «Беги! Это монстр! Он убил Айше! Он опасен!»

Но тело… Моё тело, измученное неделями страха, измордованное напряжением, истосковавшееся по любому теплу, предаёт меня. И голос разума постепенно умолкает.

Боже. Я отвечаю. Я целую его в ответ.

Это капитуляция. Полная, безоговорочная, постыдная. Я тону в нём, в этом вкусе власти и солёной ночи, в его запахе.

Разум больше не кричит. Он сдался, утонул в тёмном, горячем омуте.

В тот самый миг, когда его рука скользит с моей щеки на шею, заставляя запрокинуть голову, комнату пронзает режущий, механический звук. Телефон, как ведро ледяной воды.

Дениз отрывается от меня. Резко, почти жестоко. Я хватаю ртом воздух. Голова кружится. Губы горят.

А он... он уже изменился.

Человек, который секунду назад целовал меня с отчаянной нежностью, исчез. Передо мной хищник, чью трапезу прервали. Дениз Демир.

Он отворачивается, широкой спиной отгораживаясь от меня. Достаёт телефон из кармана льняных брюк и говорит по-турецки.

Я не понимаю слов, но его голос — лёд.

Его плечи напрягаются.

Он слушает, его челюсть сжимается так, что под кожей ходят желваки.

Он бросает взгляд через плечо — не на меня, а сквозь меня. В его глазах — та самая тьма, которую я видела в Стамбуле. Холодная, бездонная. Затем он сбрасывает вызов, не прощаясь.

Дениз отправляет телефон в карман.

— Мне нужно в Стамбул, — говорит он. — Разобраться кое с чем.

Его голос. Ровный, деловой, чужой. Словно не он секунду назад пил меня, как воду.

— Разобраться? — выдыхаю я, и мой собственный голос звучит жалко. — С… с теми людьми?

— Закрой все двери, Айла. — Он идёт к двери в коридор. — Никому не открывай. Охрана у ворот. Не выходи из дома.

Я смотрю на его широкую, напряжённую спину. Он не прощается — он отдаёт приказы.

— Дениз...

Он останавливается, кладёт руку на ручку, но не оборачивается.

Дверь хлопает.

Он уехал.

Я бросаюсь к двери и судорожно щёлкаю замком.

И тут же накрывает вторая волна. Новая. Липкая. Непонятная.

А что, если это ловушка? Что, если те люди только и ждут его? Что, если он не вернётся?

Я прислоняюсь лбом к холодному дереву двери, и меня мутит. Господи. Я боюсь за него. За монстра. За своего похитителя. За человека, который, возможно, убил жену.

Словно в ответ на мои мысли, дом содрогается.

Небо, до этого просто тёмное, взрывается. Поднимается ветер.

Мир за пределами виллы исчезает в сплошной серой стене воды.

Раздаётся оглушительный раскат грома. Такой близкий, что пол подо мной вибрирует.

Маша.

Я бросаюсь из комнаты, забыв собственный страх.

— Маша! — я подскакиваю к ней. — Идём. Идём ко мне.

Я хватаю её ледяную ладошку. Она не сопротивляется, слепо идёт за мной, как кукла.

— Всё хорошо, малышка, всё хорошо, — шепчу я, а у самой стучат зубы.

Я подталкиваю её к кровати.

— Залезай под одеяло.

Мы забираемся обе, накрываемся с головой. Шёлк прохладный и бесполезный. Я прижимаю её к себе. Маленькое тельце дрожит, как осиновый лист.

— Я сейчас расскажу тебе сказку, — шепчу я, прислушиваясь к каждому звуку. — Про храбрую принцессу, которая попала в замок к дракону...

Но мой голос тонет в вое ветра.

Сказка не получается. Я крепко обнимаю девочку и смотрю поверх её головы, в темноту. Я слушаю.

Шепчу Маше какую-то ерунду про принцессу и дракона, а сама думаю, что наш дракон сейчас где-то на мокрой дороге едет в Стамбул.

Маша постепенно засыпает.

Внизу раздаётся звук — глухой, тяжёлый удар входной двери, отдающийся эхом в голове.

Кровь стынет в жилах. Кто это? Я цепенею, мозг отказывается работать.

Шаги по мраморной лестнице. Тяжёлые. Два шага, три... Пульс бьётся в висках, руки холодеют.

Шаги замирают за дверью — той самой, что я так трусливо заперла.

Стук.

Я должна открыть — вдруг что-то важное. Поднимаюсь с кровати и на дрожащих ногах подкрадываюсь к двери.

— Кто там?

— Открывай, Айла.

Выдыхаю и тянусь к замку. Дверь открывается.

На пороге, тёмный и огромный, как сама буря, стоит Дениз.

Я смотрю на него, не в силах вздохнуть. Он мокрый с головы до ног. Вода ручьями стекает с тёмных волос, капает с подбородка, с плеч пиджака, прилипшего к телу. Он тяжело дышит, грудь вздымается, как у загнанного зверя. В комнату врывается запах дождя и опасности.

И его глаза. Они горят.

Он впивается в меня взглядом. Челюсти сжаты до скрипа.

Ярость в его глазах — такая чистая, первобытная, что я не могу дышать. Но направлена она не на меня, а куда-то вовне.

Вся эта стена бешенства — грохот, ледяной холод — дрожит на мгновение при виде ребёнка. Его взгляд мечется от неё ко мне и обратно, и я вижу, как он борется со зверем внутри себя. Он сглатывает.

— Дочка… — хрипло произносит он. Голос низкий, надломленный. — Всё в порядке. Пойдём-ка спать.

Он делает медленный, осторожный шаг к кровати, тянется к Маше и бережно берёт её на руки.

— Иди ко мне, Мерьем.

Девочка медленно приоткрывает глаза, смотрит на него и крепко прижимается, утыкаясь лицом в мокрое плечо.

И в этот миг мне не верится, что этот любящий отец мог убить свою жену. Нет… что-то здесь не так. Или я уже окончательно поддалась его чарам и схожу с ума.

Дениз разворачивается и, не сказав мне ни слова, выносит Машу из комнаты.

Я остаюсь одна. Меня трясёт так, что стучат зубы. Подхожу к окну и слушаю дождь. Ноги не держат. Я жду. Несколько минут, которые кажутся вечностью. Я уверена — Дениз вернётся.

И он возвращается.

Сначала я слышу его шаги в коридоре.

Затем тёмный силуэт снова заполняет дверной проём. Он входит.

Одним мощным движением, он закрывает дверь.

Буря за стенами воет. Но самый страшный шторм — здесь, в этой комнате.

— Я доехал до моста, — его голос, хриплый и низкий, разрезает тишину. Теперь он не смотрит на меня. Он смотрит на стеклянную стену, по которой хлещет дождь. — Почти до пункта оплаты. — Он проводит рукой по мокрым волосам, с них брызжет вода. — И не смог. Не смог поехать дальше. — Он резко поворачивается ко мне. — Понял, что оставил самое ценное, что у меня есть, в этом грёбаном стеклянном ящике. Пока мои враги... — он осекается. — В общем я развернулся.

Он стоит посреди комнаты, с него ручьями стекает вода, образуя под ногами тёмную лужу. И только теперь, когда адреналин отступает, я вижу.

Монстр в моих глазах исчезает. Передо мной стоит мужчина, который день за днём переживает собственный ад.

Я делаю шаг. Мой голос едва слышен, срывается на шёпот, но в этой наэлектризованной тишине он звучит особенно чётко.

— С тобой… всё в порядке?

Дениз замирает. Буря снаружи бьётся в стёкла, воет раненым зверем, но даже близко не дотягивает до той, что внутри.

Он смотрит на меня так, словно я только что выбила землю у него из-под ног. В его глазах — чернильная бездна. Он ждал крика, истерики, ненависти. Он был готов к войне. Но не к этому. Не к этой дрожащей, неуместной нежности, которая полностью его обезоружила.

Его лицо меняется. Маска жестокости трескается, обнажая что-то сырое, голодное.

Два шага.

Он преодолевает их мгновенно, вторгаясь в моё личное пространство. От него пахнет холодом и влажной кожей. Его руки — горячие, тяжёлые — ложатся на мои плечи, сжимая до сладкой боли.

— Ты боялась… — Его голос стал ниже, вибрирует где-то в грудной клетке, проникая в кровь. Он всматривается в моё лицо, скользит взглядом по губам, по шее, словно читает скрытые знаки. — Ты боялась за меня?

Дениз не ждёт ответа. Мой судорожный вдох — единственное подтверждение, которое ему нужно.

Рывок — и мир сужается до его лица. Он целует меня. Жадно, собственнически, отчаянно. Его губы сминают мои, требуя, забирая весь кислород, всё сопротивление. Вкус дождя и опасности на его языке пьянит сильнее алкоголя. Это клеймо. Заявляет права на каждый мой вздох.

Колени слабеют, и, если бы не его стальная хватка, я бы сползла на пол. Дениз отрывается на мгновение, но не отпускает. Его лоб упирается в мой, мокрые волосы касаются щеки. Я чувствую, как бешено колотится его сердце — или это моё?

— Я не могу защитить тебя, если ты не со мной, Айла, — шепчет он хрипло, опаляя мокрую от слёз кожу горячим дыханием. — Мне нужно чувствовать тебя. И всегда видеть.

Я смотрю в его глаза — чёрные зеркала, в которых горит лихорадочный блеск. Здравый смысл рассыпается в прах. Есть только шторм за окном. И шторм внутри него, который затягивает меня в свою воронку.

Я устала бороться. С Денизом, с собой. Его тьма обволакивает, и внезапно мне кажется, что это единственное место в мире, где меня никто не тронет. Надёжнее любого света. Мои руки поднимаются сами — медленно, словно в гипнозе. Пальцы касаются мокрой ткани куртки, ощущая твёрдость мышц под ней. Скользят выше, зарываются во влажные волосы на затылке. Я притягиваю его ближе.

Это капитуляция. И мы оба это понимаем.

Его зрачки расширяются, поглощая радужку. Глухой рык вырывается из горла. Одним резким, властным движением он подхватывает меня на руки. Я теряю опору, но обретаю новую — его силу. Я обхватываю его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя каждый рельеф его торса. Запах дождя и его кожи заполняет лёгкие, вытесняя страх.

Дениз несёт меня к кровати, не разрывая зрительного контакта, словно боится, что я исчезну.

— Ты моя, Айла, — произносит он, и я это принимаю.

Он опускает меня на прохладные простыни, нависая сверху тёмной, неотвратимой тенью. Тяжесть его тела накрывает меня, и в эту секунду я понимаю: самый опасный хищник в этом лесу теперь охраняет мой сон.

И я позволяю ему делать всё, что он захочет.

Утро приходит не с солнечным светом, а с тяжёлой тишиной. Буря за окном стихла, оставив после себя лишь мокрые потёки на стеклянных стенах и запах сырой земли, который просачивается даже сквозь герметичные рамы.

Я лежу неподвижно, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Тяжёлая рука Дениза покоится на моей талии — собственнически, властно, даже во сне. Его дыхание ровное, горячее, оно опаляет мне плечо, и каждое движение его грудной клетки отдаётся эхом в моём собственном теле.

Я должна чувствовать стыд. Должна ненавидеть себя за то, что позволила этому случиться. За то, что сама потянулась к нему, забыв о гордости, о страхе, о том, кто он такой. Но стыда нет.

Вместо него внутри разливается странное, тягучее спокойствие. Словно во время вчерашнего шторма старая Оля, учительница начальных классов, исчезла, растворилась в дожде. А та, что проснулась в объятиях чудовища, смотрит на мир совсем другими глазами.

Я осторожно поворачиваю голову. Дениз спит. Жёсткие складки у рта разгладились, чёрные ресницы бросают длинные тени на скулы. Сейчас без своей привычной маски безжалостного хищника, он кажется моложе. И… человечнее.

Протягиваю руку, желая коснуться шрама на его плече, но замираю в миллиметре от кожи.

— Не останавливайся, — его голос, хриплый со сна, звучит как гром среди ясного неба.

Я вздрагиваю, встречаясь с его взглядом. Дениз не спит. Его глаза открыты, и в них уже нет никакой сонливости — только ясная, тёмная концентрация. Он перехватывает мою ладонь и прижимает её к своей груди, туда, где гулко и мощно бьётся сердце.

— Теперь назад дороги нет, Айла, — произносит он низко. — Ты выбрала сторону.

Он притягивает меня к себе для поцелуя — ленивого, тягучего, пропитанного запахом утра и нашей ночи. Но идиллию разбивает звук, резкий и чужеродный.

Звонит телефон, который Дениз бросил вчера на тумбочку.

В одно мгновение мужчина рядом со мной меняется. Тепло исчезает. Мышцы каменеют. Он резко садится, отстраняясь от меня, и хватает трубку.

— Слушаю, — бросает он по-турецки.

Я сажусь следом, прижимая к груди простыню. Холодок ползёт по спине. Я вижу, как напрягается его спина, как белеют костяшки пальцев, сжимающих корпус.

— Понял. — Коротко. Жёстко.

Эти слова я уже понимаю.

Он сбрасывает вызов и встаёт с кровати, совершенно не стесняясь своей наготы. Начинает одеваться — быстро, скупыми, отточенными движениями.

— Что случилось? — мой голос дрожит.

Дениз натягивает брюки и поворачивается ко мне. Его лицо — застывшая маска. Вчерашнего любовника больше нет. Есть хозяин.

— Они нашли нас, — говорит он ровно, застёгивая ремень. — Охрана заметила наблюдателей на холме. Дрон и машина без номеров.

— Кто? Те люди из холла?

— Наёмники. — Он надевает рубашку, скрывая шрамы.

— Что? Но почему?

— Потому что родственники Айше очень мстительные люди, — он подходит ко мне, наклоняется, упираясь руками в матрас по обе стороны от моих бёдер. Его глаза буравят меня насквозь. — Они считают, что я убил их дочь. И хотят отплатить мне той же монетой.

— Какой монетой?

— Забрать то, что принадлежит мне. То, что мне дорого. — Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. — Они решили, что ты моя слабость.

— Я? — выдыхаю я. — Но я всего лишь няня…

— Нет. С самого начала — нет. — Он резко выпрямляется. — У нас десять минут. Собирай Машу. Мы уезжаем.

Сборы проходят в каком-то тумане. Я действую на автомате: хватаю вещи, впихиваю их в сумку. Руки трясутся, но я заставляю себя дышать.

Маша сидит на своей кровати, прижимая к груди куклу с одним глазом. Она чувствует напряжение, разлитое в воздухе, чувствует страх отца и мою панику. Она молчит, но её огромные глаза полны ужаса.

— Всё будет хорошо, милая, — вру я, натягивая на неё кофточку. — Мы просто едем домой. В большой дом. К бабушке.

Маша кривится.

Дениз ждёт нас внизу. Во дворе уже стоят две машины: чёрный джип охраны и его Майбах. Двигатели работают, выбрасывая в утренний воздух сизый дым.

Нас усаживают на заднее сиденье. Дениз садится рядом, захлопывает тяжёлую бронированную дверь, отрезая нас от шума моря и криков чаек.

— В Стамбул, — командует он водителю.

Машина срывается с места. Меня вжимает в кожаную спинку. Дениз не смотрит на меня, он смотрит в телефон, что-то печатая, потом проверяет пистолет — настоящий, чёрный, маслянисто поблескивающий металлом пистолет.

Маша всхлипывает. Я прижимаю её к себе, закрывая ей глаза ладонью, чтобы она не видела оружия.

— Зачем это? — шепчу я одними губами.

— На всякий случай, — отвечает он, не поднимая глаз.

Мы выезжаем на трассу. Дорога петляет между морем и холмами.

Напряжение в салоне такое плотное, что его можно резать ножом. Водитель то и дело поглядывает в зеркало заднего вида. Охранник на переднем сиденье что-то говорит в рацию.

— Хвост, — коротко бросает Дениз и, находит мою ладонь и сжимает в горячих пальцах.

Я ничего не понимаю. Почему это происходит со мной? Почему втянута маленькая девочка, у которой и так жизнь не сахар? Кто стоит за смертью Айше?

Дениз резко оборачивается назад. Я тоже пытаюсь посмотреть, но его рука с силой давит мне на затылок.

— Вниз! — рычит он. — Голову вниз!

Я сгибаюсь пополам, накрывая своим телом девочку. Маша сжимается в комок, пряча лицо у меня на животе.

Машину резко бросает в сторону. Визжат шины. Меня швыряет на дверь, больно ударяя плечом, но я не разжимаю объятий.

— Держись! — кричит Дениз.

Слышится глухой удар — металл о металл. Нас таранят.

Господи, нас убивают. Прямо здесь, на солнечной дороге у моря. Рядом с жилыми домами, позитивно сверкающими красными крышами.

Я слышу рёв другого двигателя совсем рядом, справа. Затем — сухой, трескучий звук, похожий на выстрелы. Да где же полиция?

Маша вздрагивает всем телом.

— Не бойся, я с тобой, я с тобой, — шепчу я ей в макушку, зажмурившись, молясь всем богам сразу.

Майбах делает резкий рывок вперёд, вдавливая нас в сиденье. Мотор ревёт как разъярённый зверь. Ещё один удар, скрежет, и вдруг — ощущение свободы. Скорость нарастает.

— Ушли, — выдыхает охранник с переднего сиденья.

Дениз что-то яростно говорит по-турецки. Затем его рука ложится мне на спину — тяжёлая, горячая.

— Айла? Ты цела?

Я поднимаю голову. Моё сердце колотится где-то в горле, во рту привкус желчи. Я смотрю на Дениза.

Его лицо бледно, глаза горят безумным огнём. Он выглядит страшным. Он выглядит как убийца. Но в этот момент, глядя на него, я понимаю одно: он готов был зубами рвать металл, чтобы нас не тронули.

— Да, — сиплю я. — Маша испугалась.

Дениз протягивает руку и гладит дочь по голове, но пальцы его дрожат. Эта мелкая дрожь сильных рук пугает меня больше, чем выстрелы.

Всю оставшуюся дорогу мы молчим. Я смотрю в окно на проносящиеся мимо пейзажи и делаю вид, что всё в порядке.

Когда мы подъезжаем к особняку, я вижу перемены. Это больше не просто богатый дом. Это крепость.

У массивных кованых ворот — вооружённые люди в форме. По периметру забора я замечаю новые камеры. Атмосфера «золотой клетки» сменилась атмосферой осадного положения.

Ворота с лязгом закрываются за нами, отсекая внешний мир.

В холле нас встречают. Дерья ханым стоит у подножия лестницы, прямая, как струна, в своём неизменном чёрном платье. Её лицо бледно, губы сжаты в тонкую линию.

Рядом с ней — Эмир. Он выглядит встревоженным, но я ловлю его быстрый, цепкий взгляд, которым он ощупывает меня с ног до головы. Под этим взглядом я ёжусь.

— Все живы? — голос Дерьи ханым звучит сухо, без эмоций.

— Живы, — бросает Дениз, передавая Машу подбежавшей Лейле. — Уведите ребёнка.

Он поворачивается к начальнику охраны, который уже ждёт его с планшетом.

Отдаёт команды на турецком.

Затем поворачивается ко мне. На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление, но он тут же давит это чувство.

— Иди в комнату, Айла. Запрись. Я приду, как только разберусь с этим дерьмом.

Он разворачивается и быстрым шагом идёт в сторону кабинета. Дерья ханым следует за ним, бросив на меня ледяной взгляд.

Я остаюсь в холле одна. Ноги гудят, тело ноет после удара о дверь машины. Мне хочется лечь и закрыть глаза, чтобы проснуться в своей московской квартире.

Медленно поднимаюсь по лестнице. Ступенька за ступенькой.

— Тяжёлый день, Оля?

Я вздрагиваю. Эмир. Он стоит на верхней площадке, преграждая мне путь.

Пытаюсь пройти мимо, но он делает шаг в сторону, блокируя меня.

— Я просто хочу отдохнуть, Эмир, — говорю я устало.

Он берёт меня за локоть. Его прикосновение мягкое, осторожное, совсем не такое, как стальная хватка Дениза. Но от этой мягкости мне становится тошно. От него пахнет сладким парфюмом, который кажется приторным после запаха дождя и пороха, которым пропитан Дениз.

— Ты дрожишь, — говорит он тихо, наклоняясь ко мне. — Бедная девочка.

— Отпусти.

— Брат играет в опасные игры, — продолжает он, не разжимая пальцев. Его голос вкрадчивый, липкий. — Он привёз войну в наш дом. Те люди на дороге… ты ведь поняла, кто они?

— Бандиты, — отвечаю я, глядя ему в переносицу.

— Наёмники. Их послали родственники Айше, — поправляет он. — Они жаждут крови. Они не остановятся, пока не получат чью-то голову. Готова ли ты пострадать ради брата? Ведь Айше умерла из-за него. А теперь — ты…

Он делает паузу, давая словам осесть в моём сознании.

Я вырываю руку.

— Можно я пойду?

— Я говорю правду, которую ты боишься услышать, — он наклоняется к самому моему уху, его дыхание щекочет кожу, вызывая желание отмыться. — Приходи ко мне в библиотеку, когда уложишь Машу. Я расскажу тебе, как спастись. Пока не стало слишком поздно.

Он отстраняется, подмигивает мне и лёгкой походкой спускается, насвистывая какую-то мелодию.

Я стою на лестнице, сжимая перила так, что белеют пальцы. Внизу за дверями кабинета, Дениз решает нашу судьбу. А здесь, в полумраке коридора, я остаюсь один на один с ядом, который только что влил мне в уши Эмир.

А вдруг он прав? Вдруг Дениз…

Нет. Я вспоминаю его глаза сегодня утром. Вспоминаю, как он закрывал нас собой в машине. Монстры так не поступают.

Или поступают, когда защищают свою собственность?

Дом погружён в темноту. Шторы плотно задёрнуты во всех комнатах — приказ начальника охраны. Снаружи, за периметром высоких стен, притаилась ночь, полная невидимых глаз.

Я сижу на краю кровати в детской. Маша наконец-то уснула. Она ворочалась больше часа, хныкала во сне, чувствуя сгустившееся напряжение. Я глажу её по разметавшимся светлым волосам, а сама вслушиваюсь в тишину.

Мне нужно воды. В горле пересохло — больно глотать.

Я осторожно высвобождаю руку, поправляю одеяло и выскальзываю в коридор.

Здесь пусто. Охрана в основном внизу и по периметру. Второй этаж — зона тишины. Я прохожу мимо лестницы и невольно останавливаюсь у панорамного окна, выходящего во внутренний двор. Сквозь щель между плотными портьерами я смотрю вниз.

Там, в свете прожекторов, я вижу его.

Дениз стоит у ворот гаража. На нём всё та же белая рубашка, что и утром, но теперь она расстёгнута на вороте, рукава закатаны. Он что-то говорит начальнику охраны, указывая на мониторы видеонаблюдения.

Он выглядит уставшим.

Мне вдруг физически, до боли в груди, хочется спуститься туда. Подойти к нему, коснуться спины, просто встать рядом.

Он пугает меня — своей жестокостью, прошлым, жизнью, полной крови. Но, глядя на него сейчас, я понимаю страшную вещь: без него мне страшнее, чем с ним.

Заставляю себя оторваться от окна.

Спускаюсь на первый этаж, но иду не на кухню, а в библиотеку. Там есть графин с водой. И там, среди книг, мне всегда спокойнее.

Толкаю дверь, вдыхаю знакомый запах старой бумаг. Наливаю воду дрожащими руками, делаю жадный глоток.

Резкий звук за спиной заставляет меня поперхнуться. Я оборачиваюсь, расплескивая воду на ковёр.

— Эмир? — ставлю стакан на стол. — Что ты делаешь? Открой дверь.

Впервые на его лице нет привычной немного шутовской маски. Его глаза лихорадочно блестят, галстук сбит набок, волосы взъерошены. Он выглядит как человек, который долго бежал и наконец достиг финиша.

— Тихо, Оля, — он подходит ближе. — Нам нужно поговорить. Без лишних ушей.

— О чём?

— О твоей жизни. Которая может оборваться сегодня ночью.

Он останавливается в паре шагов от меня, опираясь бедром о массивный дубовый стол.

— Ты видела, что происходит? Дом в осаде. Наёмники… это звери, Оля. Они хотят крови.

— Дениз решит это, — говорю я тверже, чем чувствую.

Эмир издаёт короткий, лающий смешок.

— Решит? О да, он уже договаривается. Прямо сейчас. Знаешь, какое условие они ему поставили?

Я молчу, чувствуя, как холодеют ладони.

— Голова за голову, — шепчет Эмир. — Они считают, что Дениз убил Айше. Кто знает, может они правы. Но Дениз не собирается садиться в тюрьму. И умирать он тоже не хочет. Он прагматик.

Эмир делает шаг ко мне, сокращая дистанцию.

— Он отдаст тебя, Оля. Тебя в обмен на безопасность семьи. Ты для него — никто. Красивая игрушка, временная нянька. Пешка, которой жертвуют, чтобы спасти королеву.

— Ты лжёшь, — выдыхаю я.

— Разве? — он склоняет голову набок. — Вспомни Айше. Он клялся ей в любви, но когда она стала неудобной… её не стало.

Я отступаю, но упираюсь поясницей в книжный стеллаж. Эмир оказывается совсем рядом. Он упирается руками в полки по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку.

— Но есть другой выход, — его голос становится вкрадчивым, сладким, как патока. — Уходи со мной. Прямо сейчас.

— С тобой?

— Лодка ждёт у причала. Я вывезу тебя. А когда Дениза уберут… или посадят… мы вернёмся. Я стану главой семьи. Я давно должен был занять это место.

Его глаза горят фанатичным огнём.

— И ты… ты будешь со мной. Станешь моей Королевой. Я дам тебе всё, чего он тебя лишил. Свободу. Роскошь. Обожание. Я буду носить тебя на руках. Только скажи «да».

Я смотрю на него и пытаюсь найти в его лице хоть каплю того тепла, что видела в глазах Дениза сегодня утром. Но не нахожу.

Эмир воспринимает моё молчание как согласие. Он подаётся вперёд. Его руки скользят с полок на мою талию.

И меня передёргивает.

Его ладони мягкие, влажные и какие-то… липкие. От него пахнет дорогим, приторно-сладким парфюмом, из-под которого пробивается кислый запах страха и возбуждения. Этот запах удушает. Всё, что я чувствую — отвращение.

В памяти вспышкой проносится прошлая ночь. Руки Дениза — жёсткие, мозолистые, горячие. Шрамы под моими пальцами. Запах дождя и опасности. Запах мужчины, который заслонил меня собой от пуль.

Я понимаю всё кристально ясно.

Дениз — монстр. Да. Но он мой монстр. Он убьёт за меня. А Эмир — крыса. Которая продаст меня при первой же возможности, лишь бы занять трон брата.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Его губы тянутся к моим.

— Нет!

Я с силой, на которую только способна, толкаю его в грудь. Эмир не ожидает отпора, он теряет равновесие и отшатывается, натыкаясь на стол.

— Не трогай меня! — шиплю я, вытирая губы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть даже тень его близости. — Ты мне противен.

Лицо Эмира меняется мгновенно. Маска влюблённого спасителя слетает, обнажая уродливую гримасу злобы.

— Противен? — переспрашивает он тихо. — Я предлагаю тебе жизнь, дура!

— Уйди!

Его глаза сужаются.

— Ты такая же идиотка, как Айше, — выплёвывает он. — Она тоже выбрала его. Даже когда я предлагал ей спасение, она смотрела на него как собачонка. Что ж, — говорит он ледяным тоном. — Тогда сгори вместе с ним!

Он достаёт из кармана телефон. Я вижу, как его палец замирает над экраном. Одно нажатие.

— Что ты делаешь? — страх ледяной иглой колет сердце.

— Открываю ворота в ад, — он нажимает на кнопку.

В ту же секунду свет в библиотеке гаснет.

Весь дом погружается во мрак.

А затем…

ДЗЫНЬ!

Звук разбивающегося стекла разрывает ночь. Громкий, оглушительный звон.

За ним — крики и топот. Выстрелы. Уже не где-то далеко на трассе, а здесь. В доме.

— Беги к своему защитнику, — шипит Эмир из темноты. — Посмотрим, как он спасёт тебя теперь.

Я не жду ни секунды. Рванувшись к двери, я поворачиваю замок и выбегаю в коридор.

Я бегу наверх.

В темноте, спотыкаясь, хватаясь за стены, я несусь по лестнице на второй этаж.

В детскую.

Потому что я знаю: я нужна Маше.

Влетаю в детскую, спотыкаясь о порог в темноте. Дыхание с хрипом вырывается из груди, сердце бьётся где-то в горле, заглушая звуки борьбы снизу.

Маша не спит. Вспышка молнии — или это свет полицейских мигалок с улицы? — выхватывает её фигурку на кровати. Она сидит, подтянув колени к подбородку и зажав уши ладонями. Её глаза распахнуты и черны от ужаса. Она не плачет. Она превратилась в камень.

— Маша! — я подлетаю к ней, падаю на колени рядом с кроватью. — Тише, маленькая, тише. Я здесь.

Она не сопротивляется, когда я обнимаю её. Её тело деревянное, послушное. Я заворачиваю её в одеяло, создавая кокон, и прижимаю к себе. Мы сидим на полу, в углу за шкафом — подальше от окон и дверей.

В голове бьётся одна мысль: «Только бы он был жив».

Снизу доносится грохот, звон разбитого стекла, грубые мужские крики. Кто-то отдаёт приказы. Я слышу топот тяжёлых ботинок, от которого, кажется, вибрирует пол.

Я зажмуриваюсь, закрывая ладонями уши Маши, и начинаю раскачиваться, шепча какую-то бессвязную молитву.

Постепенно шум меняется. Крики ярости сменяются короткими, отрывистыми командами. Потом звук сирен.

А потом наступает тишина.

Я жду. Минуту, две. Никто не бежит по лестнице. Никто не ломится в дверь.

— Я должна узнать, — шепчу я сама себе.

Маша вцепляется в мою рубашку. Она смотрит на меня с мольбой.

— Мы пойдём вместе, — говорю я твёрдо, хотя внутри всё дрожит. — Я тебя не оставлю.

Я подхватываю её на руки. Она тяжёлая, но страх придаёт мне сил. Осторожно, стараясь не шуметь, я выхожу в тёмный коридор.

Крадусь к лестнице, прижимаясь к стене. Шаг за шагом. Ближе к перилам.

На верхней площадке замираю. Отсюда из темноты галереи второго этажа, мне виден весь холл.

Свет загорается.

Полиция. Их много. Люди в бронежилетах и масках выводят из дома наёмников, скрутив им руки за спиной.

И посреди этого хаоса, как скала, стоит Дениз.

Он жив.

Его белая рубашка разорвана на плече, на рукаве расплывается тёмное пятно крови, волосы в беспорядке. Но он стоит прямо, разговаривая с офицером полиции.

Чуть поодаль, на диване, сидит Дерья ханым. Ей измеряет давление врач скорой помощи. Она бледна как полотно.

А рядом с ней, нервно поправляя пиджак и что-то объясняя другому полицейскому, стоит Эмир.

Живой. Невредимый. И, судя по его жестам, пытающийся изобразить жертву нападения.

Ярость накрывает меня с головой. Он впустил их. Он отключил защиту. Он предал брата, а теперь стоит там и лжёт.

Я не могу молчать.

Крепче прижав Машу, я начинаю спускаться по лестнице.

— Дениз!

Он резко оборачивается. Увидев меня с ребёнком на руках, он делает шаг навстречу, его лицо искажается тревогой.

— Айла! — он поднимает руку, останавливая меня. — Не спускайся. Там стекло. Уйди в комнату!

Я игнорирую его приказ. Я спускаюсь, чувствуя, как хрустят осколки под подошвами моих туфель.

— Это он! — кричу я, указывая свободной рукой на Эмира.

Эмир замирает. Его фальшивая маска озабоченности сползает, обнажая страх.

— Оля, ты в шоке, — говорит он, пытаясь улыбнуться. — Иди наверх, тебе нужно успокоиться…

— Он открыл им дверь! — я смотрю прямо в глаза Дениза. — Я была в библиотеке. Он вырубил дом. Предложил мне с ним бежать.

В холле повисает тишина.

Дениз медленно поворачивает голову к брату. В его взгляде нет удивления. Там только холодная, смертельная пустота.

— Это правда? — голос Дениза тихий, но от него полицейские инстинктивно делают шаг назад.

Эмир пятится, упираясь спиной в стену.

— Она лжёт! — визжит он, теряя самообладание. — Эта девка свихнулась от страха! Я пытался защитить семью!

Дениз делает шаг к нему. Ещё один. Он идёт на брата, как танк, игнорируя офицера полиции, который пытается преградить ему путь.

— Ты впустил убийц в дом, где спала моя дочь, — рычит Дениз.

— Потому что ты сам убийца! — вдруг срывается на крик Эмир. Его лицо краснеет, жилы на шее вздуваются. Страх прорывает плотину. — Это ты во всём виноват! Ты притащил смерть в этот дом!

Эмир тычет пальцем в грудь Дениза, истерично смеясь.

— Это кара, брат! Они пришли за долгом! Ты убил Айше, а теперь строишь из себя святого? Ты убил её, потому что она любила меня! Потому что она хотела уйти от тирана!

Дениз замирает. Он не оправдывается. Он просто стоит, принимая эти обвинения.

Но я чувствую, как Маша в моих руках начинает дрожать. Мелкая, частая дрожь перерастает в конвульсии. Она смотрит на Эмира, который продолжает выкрикивать оскорбления, обвиняя её папу в убийстве мамы.

Она смотрит на Дерью ханым, которая сжалась на диване, закрыв лицо руками.

И вдруг Маша начинает биться.

— Пусти! — мычит она, вырываясь из моих рук.

— Маша, стой! — я пытаюсь её удержать, но это сложно. Даже не сразу понимаю, что она заговорила.

Маленькая фигурка в пижаме с медвежатами бьётся в моих руках.

Её лицо красное от натуги, рот открыт в беззвучном крике.

И тут…

— НЕ ПАПА! — Детский крик разрывает холл.

Все замирают. Полицейские, врачи, Дениз, Эмир.

Дениз смотрит на дочь, не веря своим ушам.

Маша тяжело дышит. Она поворачивается. Поднимает дрожащий палец и указывает на диван. На Дерью ханым.

— Она! — кричит Маша, и из её глаз брызжут слёзы. — Бабушка! Бабушка толкнула маму!

Шок.

Эмир бледнеет, его рот открывается и закрывается, как у рыбы. Полицейские переводят взгляды на старую женщину.

Дерья ханым медленно отнимает руки от лица. Её взгляд, обычно такой властный, сейчас расфокусирован. Она смотрит на внучку, и её губы дрожат.

Под тяжестью правды, озвученной ребёнком, её стальная броня рассыпается в прах.

— Я не хотела… — её шёпот на русском в тишине звучит как гром. — Я не хотела! Она кричала! Она собиралась забрать Мерьем!

Дерья ханым вдруг вскакивает с дивана, её лицо искажено безумием. Она тычет пальцем в сторону Эмира.

— Это всё ты! — визжит она. — Ты! Ты подговорил её! Ты хотел опозорить нас!

Эмир пятится, мотая головой.

— Мама, молчи… — сипит он.

— Я пошла на террасу, чтобы остановить её! — продолжает Дерья ханым. — Я хотела просто удержать её… Схватила за руку… А она вырвалась… Я толкнула… А там… там не было перил…

Она оседает обратно на диван, закрывая лицо руками, и начинает выть.

— Я не хотела убивать… Я просто защищала семью…

Полицейские переглядываются. Они не понимают русского, но служанка Дерьи ханым переводит для них. Офицер делает знак своим людям. Двое подходят к Дерье.

Я смотрю на Дениза.

Он стоит неподвижно, глядя на мать. В его глазах нет торжества. Только бесконечная, бездонная усталость.

Дениз медленно переводит взгляд на Машу. Она обмякла у меня на руках, маленькая и бесконечно храбрая.

Он делает шаг, забирает её у меня и прижимает её к себе. Маша обвивает его шею руками и впервые начинает плакать в голос — громко, навзрыд, отпуская всю ту боль, что копила в себе.

Я подхожу к ним. Ноги ватные, но я заставляю себя двигаться.

Я кладу руку на плечо Дениза. Он поднимает на меня глаза. В них — влажный блеск и немая благодарность.

Дерью ханым ведут к машине скорой помощи под конвоем. Эмир уходит вместе с ней.

А мы остаёмся.

***

Дом постепенно пустеет. Последние полицейские машины отъезжают от крыльца, увозя с собой хаос этой ночи. Красные и синие отблески мигалок перестают плясать на стенах, уступая место серому предрассветному сумраку.

Лейла, всё ещё всхлипывая, но уже придя в себя, забирает уставшую Машу. Девочка не хочет отпускать руку отца, но Дениз что-то тихо шепчет ей на ухо, целует в макушку, и она, обессиленная пережитым, позволяет увести себя наверх.

Мы остаёмся одни.

Дениз открывает окно, и внутрь врывается ветер с Босфора.

Дениз смотрит на меня. Его лицо серое, осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени.

— Всё кончено, — говорит он. Голос глухой, безжизненный. Он не смотрит мне в глаза, его взгляд упёрт в столешницу, где в беспорядке разбросаны какие-то бумаги. — Опасности больше нет. Если ты хочешь, Айла… я куплю тебе билет до Москвы. На утренний рейс.

— Я свободна? — переспрашиваю я тихо, пробуя это слово на вкус. Оно горчит.

— Да.

Он поднимает голову. Горько усмехается, и от этой вымученной улыбки у меня сжимается сердце.

Дениз напряжённо ждёт. Его глаза темны, в их глубине — вопрос. И страх. Он боится моего ответа, но готов принять удар. Он уверен, что я уйду. Ведь любой нормальный человек сбежал бы из этого дома, едва открылась дверь.

Я делаю вдох.

Медленно подхожу к окну. Ветер треплет мои волосы, холодит кожу. Я берусь за ручку и с усилием закрываю окно.

Плеск волн и крики чаек отсекаются, оставляя нас в тишине.

— Дует, — говорю я.

Дениз моргает, сбитый с толку этим бытовым жестом.

Я поворачиваюсь к нему и делаю шаг вперёд. Теперь нас разделяет всего полметра. Я вижу, как дёргается кадык на его горле.

— Билет до Москвы… — задумчиво произношу я. — А что я там буду делать, Дениз?

— Жить, — хрипло отвечает он.

Качаю головой и подхожу вплотную.

Поднимаю руку и осторожно касаюсь его плеча.

— Ты как-то сказал, что нанял меня на год, — напоминаю я тихо. — Контракт ведь никто не разрывал?

В его глазах вспыхивает искра — недоверие, смешанное с надеждой.

— Оля… — он выдыхает моё имя, словно оно причиняет ему боль. — Айла…

Я слабо улыбаюсь, глядя ему прямо в глаза.

Он молчит, вглядываясь в моё лицо, ищет там сомнение или ложь. Но не находит.

— Ты остаёшься? — спрашивает он шёпотом, будто боится спугнуть этот момент.

— Да, — просто говорю я.

Дениз издаёт странный звук — то ли смешок, то ли всхлип. Его выдержка ломается.

Он резко притягивает меня к себе одной рукой, вжимая в своё жёсткое, горячее тело. Утыкается лицом мне в шею, вдыхая мой запах так жадно, словно это кислород.

— Моя сумасшедшая Айла, — шепчет он мне в волосы, и его голос дрожит.

Я обнимаю его в ответ, глажу по широкой спине, чувствуя, как постепенно уходит его напряжение.

— Твоя, — соглашаюсь я.

Он поднимает голову и смотрит на меня. В его глазах — тепло. И бесконечная, тяжёлая нежность, от которой подкашиваются ноги.

— Идём наверх, — говорит он тихо, касаясь губами моих губ.

Я улыбаюсь и тянусь к нему.

— Да.

Спустя год

Солнце над Босфором сегодня особенно мягкое, золотисто-медовое. Оно заливает террасу, ту самую, на которую я когда-то боялась выходить. Теперь здесь нет призраков прошлого. Перила заменили на кованые, увитые плющом, а мрамор больше не кажется холодным.

Я стою у края, вдыхая запах моря, и слушаю смех.

— Оля! Смотри! — кричит Маша, показывая на чаек.

Она говорит. Болтает без умолку на смеси русского и турецкого, и её голос звонкий, живой, требовательный. Она больше не тень. Она — маленькая хозяйка этого огромного дома.

— Осторожнее, Мерьем, испортишь платье! — смеётся Настя, догоняя её.

Моя сестра выглядит счастливой. Загорелая, в модном сарафане — совсем не похожа на ту уставшую студентку, которую я оставила в Москве.

Я перевожу взгляд чуть дальше, в тень перголы. Там, в глубоком плетёном кресле, сидит тётя. Она всё ещё слаба после операции. Лучшие врачи Стамбула сотворили чудо. Она пьёт чай, с улыбкой наблюдая за беготнёй девочек.

Они здесь. Со мной.

Когда я позвонила им спустя неделю после «штурма», я боялась, что они меня не поймут. Что осудят. Но Дениз не дал мне шанса оправдываться. Он просто прислал за ними самолёт.

— Твоя семья — это моя семья, Айла, — сказал он тогда. — А моя семья должна быть под присмотром.

Теперь они живут с нами.

Эмир переехал на юг Турции и оборвал с нами связь. А Дерья ханым… Стараниями Дениза её отпустили, и в тот же месяц она вернулась на родину — в Россию.

Тяжёлые, горячие ладони ложатся мне на талию, прерывая мысли. Я даже не слышала, как он подошёл, но моё тело узнало его раньше, чем разум.

Я откидываю голову ему на плечо.

Дениз разворачивает меня к себе. Он изменился за это время. Шрамы остались, как и сталь во взгляде, но та беспросветная тьма, что жила в нём, отступила.

Он смотрит мне в глаза.

— Никогда тебя не отпущу, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Я запер все двери, помнишь?

— Помню.

Он бросает взгляд на Настю и Машу, потом на тётю.

— Твоя тётя спрашивала, когда мы планируем официальную церемонию.

— И что ты ответил?

— Что ты моя официально с того дня, как я впервые тебя увидел. Но если ей нужен праздник — будет праздник.

Я улыбаюсь, поправляя воротник его рубашки.

— Ты всё контролируешь. Как всегда.

— Не всё, — он берёт мою руку и кладёт её мой пока ещё плоский живот.

В его глазах вспыхивают те самые золотые искры — хищные, собственнические и бесконечно нежные.

— Кажется, здесь растёт тот, кто будет вить из меня верёвки похлеще Мерьем.

У меня перехватывает дыхание. Я узнала только вчера и собиралась сказать ему вечером.

— Откуда ты…

— Я знаю каждый вздох твоего тела, Айла, — он наклоняется и целует меня — глубоко, властно, присваивая себе без остатка. — Каждое изменение. Ты моя. И он — мой.

— Или она, — шепчу я ему в губы.

— Или она, — соглашается он с усмешкой. — Ещё одна принцесса, которую мне придётся охранять от драконов.

Где-то внизу шумит Босфор. Настя и Маша спорят из-за цветов. Тётя дремлет в тени. А я стою в кольце рук моего личного чудовища и понимаю, что никогда не была так свободна, как в этой золотой клетке, которую выбрала сама.