Дюваль пил пиво и ковырялся в жирном «Кактусовом цветке» у барной стойки в «Texas Roadhouse», когда мимо прошёл Мартин Лоренсен, потом вернулся, слегка наклонился и заглянул на него. Улыбка расцвела на его молодом, угловатом лице.

— Специальный агент Дэрил Холл! — сказал Мартин. — Что вы делаете тут совсем один-одинёшенек? Джон Оутс ушёл в сольную карьеру?

— Мартин, — сказал Дюваль. Он подумал, не попробовать ли изобразить дружескую улыбку, но принял уже три пива в вечер и предвкушал ночь сна в «Super 8», в кровати, которая тряслась при каждом его движении. Он решил, что улыбка — это, пожалуй, слишком много. — Садись, чего уж.

Мартин забрался на стул рядом с ним. — Шучу. Я заметил вас давненько. Видел, как вы с мистером Оутсом разговаривали с моим начальником за одним из столиков. Он отдал вам видеозаписи с камер у шкафа в аптеке?

— На трёх жёстких дисках, — сказал Дюваль.

— Ну и ну, вот это будет весёленький просмотр. Не хуже первого сезона «Йеллоустоуна».

— Для протокола, ваш начальник, Эллиот Норт, говорит, что вы надёжный, добросовестный работник. Он сказал мне, что встанет на руки, если мы найдём видео, где вы воруете лекарства.

— Мистер Норт это сказал? Встанет на руки? Он обычно намного более грубо выражается. Это парень, чьё любимое прилагательное — слово на «б».

— На самом деле, он сказал, что если выяснится, что вы крадёте окси из аптеки, он заберётся под стол и отсосёт нам обоим.

— Ах! Это похоже на мистера Норта.

— Джон отвёз его домой, — добавил Дюваль. — Я бы пошёл с ним, но наш официант забыл принести мне эту луковую штуку, которую я теперь уже не хочу, так что он скоро вернётся за мной. — Он не добавил, что Джон в этот момент расставался с девушкой, с которой прожил пять лет, и хотел немного побыть один, чтобы накидать пару агрессивно-злобных текстовых сообщений.

— Вы не будете это есть? Можно мне? Я люблю эти штуки, но приходится считать копейки. На удивление мало платят за то, что не продаёшь оксикодон людям, управляющим поездами.

Дюваль подвинул тарелку к нему. Когда мимо проходил бармен, парень заказал «Blue Moon».

— Они подают его с долькой апельсина, — сказал Мартин тихим, доверительным голосом. — Так классно. Не удивлён, что вы встретились с ним здесь. С мистером Нортом. Это вроде как любимое место сборов персонала после работы. Куча наших сидела там, играли в викторину на автомате; у них есть автомат, что-то вроде вашей собственной консоли за столом...

— Это не первый мой «Texas Roadhouse», — сказал ему Дюваль. — Я знаю про игру.

Мартин подцепил вилкой кусочки жареного лука в рот и смыл их пивом, которое и действительно прибыло с классической долькой апельсина, балансирующей на краю стакана. — Меня нет на записях с камер. Знаете почему? Потому что я не вор и не торговец наркотиками. Я недоплачиваемый воспитатель, который играет в пиклбол с психически нездоровыми детьми, все в шрамах от прежних попыток самоубийства.

Дюваль глотнул пива. — Машинист «Мохока 118» рассказал нам, где брал окси. Он в полном раздрае. Он сядет в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, но это не самое худшее. Самое худшее — знать, что эти люди погибли, потому что он был в отключке. Я знаю, что это были не вы. Мне всё равно придётся пролистать несколько тысяч часов записей с камер. Что касается Тимоти Берка, я не могу спросить его, знал ли он вас, потому что полиция всадила в него семь пуль через четырнадцать минут после того, как он вошёл в школу и начал убивать. Но он не упомянул вас ни в одном из своих сетевых заявлений. В основном он ограничился тем, что бесился насчёт всех девчонок, слишком высокомерных, чтобы с ним разговаривать. Его мачеха говорит, что он вас не знал. Кроме того, не вы дали ему оружие — оно было у его отца в доме. Я просто отмечаю галочки, которые от меня ожидают.

— Я знал одну из девочек, которых убил Тимоти Берк, — сказал Мартин. — Дженет Викерс. Мы вместе играли в «Вестсайдской истории». Она была таким жилистым, бодрым комком энергии... ну, взрывного веселья. Она бросилась на свою лучшую подругу, чтобы спасти ей жизнь. И спасла. Берк выстрелил Дженет в шею и спину, но девочка под ней выжила.

Мартин сделал большой глоток пива и подвинул «Кактусовый цветок» по тарелке, казалось, внезапно потеряв аппетит.

Звуковая система играла Уилли Нельсона. Трек закончился, и на мгновение наступила тишина, прежде чем началась следующая песня. В эту тишину Дюваль услышал, как дождь барабанит по крыше «Roadhouse».

— А что насчёт вас, мистер Дюваль? — спросил Мартин. — Кто в вашей жизни взрывное веселье?

Дюваль сказал: — Не обижайтесь, но я не обсуждаю личную жизнь с объектами наших расследований.

— Понимаю, понимаю, — сказал Мартин. — Можно держаться без подробностей. Мне просто любопытно, почему вы не идёте сегодня домой.

— Мы с женой развелись десять лет назад.

— Остались друзьями?

— Некоторые разводящиеся пары говорят, что останутся друзьями, но я никогда не встречал ни одной пары, которая бы реально это сделала.

— И вы говорили, у вас есть дочь?

— Да, девушка примерно вашего возраста.

— Вы близки? Уверен, вы близки.

— Мы разговариваем каждый вечер. — Он сделал паузу, обдумывая, стоит ли говорить больше, потом подумал: «А, чёрт с ним». — Я связался с ней пару часов назад, и она прочитала мне эссе, которое написала для занятия по личным мемуарам. Она сказала, что хотела прочитать его мне, потому что хотела убедиться, что не делится чем-то запретным про нашу семью. Но на самом деле, думаю, она просто гордилась им.

— Хорошее эссе?

— Хорошее, но тяжёлое. О том, что значит быть чёрной девочкой в эпоху Бреонны Тейлор и Фредди Грея, когда твой отец носит жетон. И обо всей вине и противоречивых чувствах, что с этим связаны.

— Полагаю, это должно быть довольно странно. Вы когда-нибудь видели что-то, как случилось с Джорджем Флойдом, и думали о том, чтобы перестать быть полицейским?

— Я думаю, — сказал Дюваль, — что людям всегда будет нужен закон, и если единственные блюстители закона — белые, то это уже не закон. Это апартеид.

— Это то, что думает ваша дочь?

— Моя дочь думает, что у нас всё равно апартеид. Может, она и права. — Дюваль откинул бутылку и сделал холодный, горький глоток. — В любом случае, я расследую крушения, и занимаюсь этим двадцать лет. Слишком поздно пробовать себя в живописи.

— Ну что ж. Это хорошо, что вы с дочерью близки. Я близок с отцом. В течение пары лет после расстрела в школе Кеннеди я звонил ему каждый вечер, и ему приходилось проговаривать со мной мою очередную паническую атаку. До сих пор удивляюсь, как он это терпел. Что я не довёл его до изнеможения всей своей тревогой, стрессом и паранойей. Он слушал это, звонок за звонком, и всё равно говорил, что любит меня, перед тем как пожелать спокойной ночи.

— Ну, это практически и есть суть работы. Слушаешь, а потом говоришь, что любишь их, что бы они там ни сказали. Я рад, что вы не торговец наркотиками, Мартин. Вы выбрали карьеру, построенную на помощи детям в беде. У вас хороший вкус в книгах. Было бы жаль, если бы мне пришлось арестовать вас за причастность к двадцати восьми смертям.

— Ну, но я был не совсем честен насчёт, знаете, всего.

Дюваль слегка повернул голову и подождал.

— Я и правда сказал Одри Джованни не садиться в поезд, — сказал Мартин.

Дюваль подождал продолжения, но Мартин смотрел повторы с весеннего тренировочного матча на телевизоре за барной стойкой, казалось, решив, что больше говорить нечего.

— Зачем вы это сделали? — спросил Дюваль.

— Потому что если бы она сделала это, она бы погибла в крушении поезда, — сказал Мартин. — Она и её мать обе. Даже так, я бы ничего ей не сказал, если бы она сама не подошла спросить, всё ли со мной в порядке. Она кажется по-настоящему милой девчонкой. Слишком милой, чтобы умереть, ещё даже не успев пожить.

Дюваль сказал: — Как вы узнали, что поезд сойдёт с рельс?

— Я не знал, что он сойдёт с рельс. На борту могла быть бомба. Или стрелок, как Тимоти Берк. Я просто знал, что если она сядет, она умрёт. Как и остальные.

Дюваль сделал крошечный глоток пива и обдумал, что говорил ему Мартин. Парень всё ещё не смотрел на него, его взгляд был прикован к телевизору.

— Здесь шумно, да? — сказал Мартин.

— Да.

— И только мы разговариваем.

— Да, только мы.

— Никакого Оутса. Вашего бэк-вокалиста здесь нет.

— Почему важно, что здесь шумно и что только мы, Мартин?

— Потому что я сейчас расскажу вам какую-то совершенно безумную хреновину. Но, по-моему, здесь слишком шумно, чтобы вы могли записать меня на телефон, а если вы когда-нибудь повторите хоть что-то из этого, я скажу, что вы были пьяны или с ума сошли, и люди мне поверят, потому что это и правда какая-то совершенно безумная хреновина.

Дюваль сплёл пальцы. — Как вы узнали, что они умрут? Люди, садящиеся в поезд?

— Потому что у них была компания, когда они садились в поезд, — сказал ему Мартин Лоренсен. — Они не были одни. Никто из них. Когда ты умираешь, ты не одинок. Они всегда там, в конце, чтобы забрать тебя.

— Они? — спросил Дюваль, кожа на его предплечьях покрылась мурашками. В кафе книжного магазина Мартин выглядел весёлым классным клоуном, но совершенно вменяемым. Дюваля всегда пробирала дрожь, когда психически нестабильный человек снимал маску и показывал своё настоящее лицо. — Кто эти «они»?

— Я думаю о них как о капельдинерах. Как в театре — люди, которые проводят тебя через темноту к твоему месту, если ты пришёл с опозданием. Полагаю, на похоронах тоже есть капельдинеры. Но, может, вы бы назвали их ангелами. Они выглядят как ангелы.

— У них есть крылья?

Мартин кивнул и выпил немного «Blue Moon». — Ещё бы. Но не большие красивые белые крылья, как на статуях. Больше похожи на голубиные. Серые, но также вроде как переливающиеся. У них и глаза как у голубей. Знаете, как у голубей глаза цвета свежеотчеканенного пенни? Вот такие. Металлические. Они носят такие сутаны, вроде как у иезуитских священников, и всё в копоти. Копоть на одежде, копоть на крыльях. Как будто только что вышли из угольной шахты.

— И никто их не видит, кроме вас?

— Никто никогда их не видит, кроме меня. Так было с тех пор, как я увидел, как один забрал миссис Китс.

— Кто была миссис Китс?

— Долорес Китс. Она умерла прямо передо мной, когда мне было пять. В хосписе. Человек с голубиными глазами и голубиными крыльями всё время сидел рядом с ней, смотрел «Цена удачи», пока ждал. Он знал, что я могу его видеть. Он мне кивнул.

Мартин ранее описывал нервный срыв после стрельбы в его школе, говорил, что звонил отцу каждую ночь, чтобы сообщать о своём психическом разладе. Какие слова он использовал? Панические атаки и паранойя. Дюваль знал, что после нервного срыва можно пойти одной из двух дорог. Можно поправиться, а можно расколоться ещё больше. Дюваль сохранял спокойное, собранное выражение лица, но думал, что парню действительно место в психиатрическом учреждении — только в качестве пациента, а не персонала.

— Так что случилось, когда она умерла? Он улетел вместе с её призраком? — спросил Дюваль.

Мартин бросил на него косой взгляд, и его глаза действительно поблёскивали. — Я знал, что вы решите, что я несу полную чушь.

— Продолжайте, расскажите, что случилось, когда она умерла.

— Он подождал, пока «Цена удачи» не уйдёт на рекламу; потом он наклонился к ней и взял её за руку. Он что-то прошептал ей в ухо. Не знаю, что он шептал. Что-то приятное, думаю, потому что она начала улыбаться. А потом внутри её тела вспыхнула как фотовспышка — этот всполох света в её глазах и в открытом рте, как удар молнии, пульсирующий внутри облака, — и когда он угас, её не стало. И его тоже.

— Миссис Китс исчезла?

Парень на мгновение посмотрел раздражённо. — Нет, тело осталось. Я имею в виду — то, что есть внутри нас, что делает нас нами, оно ушло — исчезло вместе с её капельдинером.

— Во вспышке света. — Дюваль покрутил бутылку за горлышко, обдумывая это. — А что насчёт копоти? Вы сказали, на них копоть.

— Не уверен. Может, грех.

— Грех?

— Конечно. Может, мы испускаем грех, как заводы испускают загрязнения, и он на них оседает, как копоть на голубях. Или, может, они забирают некоторых людей в ад, а там дымно. Не знаю. Вы видели фильм «Небо над Берлином»? — спросил его Мартин.

— Это был такой клон «Топ Гана», что прямо на видео выпустили?

— Нет, это немецкий. Немецкое арт-кино. Чёрно-белое. Парень, который его снял, Вим Вендерс? Я почти уверен, он их тоже видел. Капельдинеров. Он немного изменил их для фильма, но в основном они выглядят очень похоже на это.

— Когда-нибудь гляну.

— Не стоит. Это неважно.

— Так капельдинеры были там, на вокзале?

— И в школе. Они собирались вокруг входа в школу Кеннеди, как стая голубей, ожидающих, когда кто-то бросит горсть хлебных крошек.

— Мартин, — сказал Дюваль, — если вы видели ангелов смерти, собирающихся вокруг вашей школы, почему вы ничего не сделали? Почему не попытались спасти Дженет Викерс? Так же, как пытались спасти Одри Джованни? — Он говорил мягко, любопытствуя, насколько глубоко заходит бредовая идея, и что случится, если фантазиям Мартина бросить вызов.

Мартин вздохнул, выглядел удручённым. — Я никогда не видел, чтобы их столько собиралось в одном месте, в одно время. Я был в машине, искал место для парковки, когда увидел их. Меня и правда замутило — у меня всегда жёсткая диарея, когда я в панике. Я с визгом выехал оттуда, позвонил мамe сказать, что едуу домой. Не мог придумать, что делать. Помните, мне было семнадцать. Я уже почти решил позвонить с угрозой о бомбе, когда мимо проскочила первая полицейская машина. Тимоти Берк начал стрелять в семь пятьдесят две, ещё до первого звонка. Так что в тот раз я ничего не мог сделать. Всё произошло так быстро. Позже, однако, я узнал, что лучше ничего не делать.

— Лучше ничего не делать и позволить людям умирать?

— Это неправильное понимание того, как эти ребята работают. Когда они появляются, кто-то умрёт. Каждый из них — капельдинер, и они проведут кого-то в темноту, чтобы занять своё место на большом представлении. Потому что, мистер Дюваль, конечно, я пытался спасать людей. Была Джули Хаммерсмит, в колледже. Я видел, как её капельдинер тащился на пару шагов позади неё. Я не спускал с неё глаз. Тусовался с ней всю ночь — что было довольно легко, мы шли на одну вечеринку, — и когда она пошла в туалет и не вышла, я силой ворвался туда и обнаружил, что у неё судорожный припадок. Капельдинер сидел на краю бачка, наблюдая, как она пускает пену изо рта. Только Джули выжила. Я закричал на помощь, какой-то парень вбежал и сделал ей СЛР, и она сегодня жива. Слышал, что она сейчас гигиенист зубной в Дэнверсе.

— Серьёзно? — спросил Дюваль, думая, что проверит это утром.

Мартин печально кивнул.

— Это же хорошо, разве нет?

— Нет, не хорошо, — сказал Мартин. — Её капельдинер перестал ходить за ней и начал ходить за мной. Он следовал за мной почти всю неделю, бросая на меня злобные взгляды. Потом, однажды, идя домой, он отделился, перешёл улицу и догнал девочку, лет десяти, едущую на велосипеде по тротуару. Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что я смотрю, а потом начал с ней разговаривать. Я видел, как она наклонила голову, слушая его. Она всё ещё слушала — полностью на нём сосредоточившись, — когда выехала на дорогу прямо перед встречным грузовиком доставки. Он не получил Джули — я не дал ему забрать Джули, — так что он нашёл кого-то другого.

«И вы там были, когда это случилось», подумал Дюваль, кожа на затылке поползла мурашками. Он подумал, были ли ещё какие-то свидетели того случая с ребёнком, сбитым грузовиком. Он подумал, не был ли человек, отвлёкший её прямо перед тем, как её сбило, самим Мартином Лоренсеном.

— А что насчёт Одри и её матери? Капельдинеры найдут кого-то другого взамен?

— Да, найдут двоих, наверное, — мрачно сказал Мартин.

— Капельдинеры здесь, сейчас?

— Я стараюсь не замечать, если они тут. Мне действительно не следовало ничего делать. Люди умирают. Я не хочу быть причиной того, что одни живут, а другие нет. Лучше просто... быть млекопитающим. Есть как можно больше свежих фруктов. Проводить время с деревьями. Обнимать людей, которых любишь. Принять, что смерть так же естественна, как и остальная часть жизни. Собаки это понимают. Кошки это понимают. Только люди с трудом справляются с этим. А когда всё кончается, по крайней мере, кто-то рядом. По крайней мере, ты не один.

Apple Watch Дюваля издали уведомление. Он повернул запястье, чтобы посмотреть на циферблат, увидел пару сообщений от Малии. «Мама тоже понравилось моё эссе», написала она, и «Спасибо, что дал мне прочитать его тебе», и сердечко-эмодзи. Он коснулся циферблата, отправил сердечко в ответ. Когда он поднял взгляд, Мартин смотрел на него, с нежностью, но с оттенком печали. Затем Мартин кивнул в сторону входа.

— Глядите, кто пришёл. Думаю, мистер Оутс явился забрать вас на реюнион-тур, — сказал Мартин.

Дюваль проследил за его взглядом и заметил Джона Оутса, стоящего у двойных дверей, капли дождя блестели на его непромокаемой ветровке. Он выглядел взбешённым, рот сжат в тонкую, бескровную линию под усами, его «эффект Кадавра» (зачёс) превратился в мокрый клубок.

— Дайте я оплачу ваш напиток, Мартин, — сказал Дюваль, чувствуя к парню великодушие, которое не мог бы объяснить даже самому себе.

— Нет, нет, — сказал Мартин. — Не могу вам это позволить. — Затем он показал свою очаровательную улыбку и добавил: — Особенно после того, как я слопал ваш вкусный «Кактусовый цветок».

Дюваль подал знак девушке за стойкой и закрыл счёт. Мартин положил несколько мятых купюр за свой «Blue Moon». Вместе они направились к выходу.

Джон бросил угрюмый взгляд на Мартина. — Удивлён видеть вас на улице, Лоренсен. Думал, вы предпочитаете проводить вечера с той Библией, что держите у кровати.

— Мистер Оутс! У вас голова дымится! Никогда раньше не видел дымящуюся голову.

Это было правдой — белые завитки пара поднимались с его бледно-розовой макушки. Рот Джона работал под усами, пока он искал что-то подходяще резкое сказать. Ничего не придумав, он удовлетворился коротким «Хм!» и отвернулся. Когда он направился к двери, Дюваль зашагал рядом без единого слова. По его позе Дюваль понял, что никакого примирения с подругой в последний момент не предвидится, не говоря уж о финальном нежном обмене добрыми воспоминаниями и тёплыми пожеланиями.

До конца ночи Дювалю предстояло ввести Джона в курс своего незапланированного второго допроса Мартина Лоренсена. Джону это понравится. После той язвительной шуточки про его дымящуюся голову Джон будет рад получить повод обвинить Лоренсена хоть в чём-нибудь — собственно, в чём угодно, доказательства весьма необязательны.

Им нужно было поговорить с девушкой, которая чуть не умерла от передозировки в присутствии Мартина. Как там её звали? Хаммерсмит. Гигиенист-стоматолог, Дэнверс. Дюваль хотел узнать, не Мартин ли продал ей наркотики, которые чуть её не убили. И им предстояло разузнать про маленькую девочку, которую раздавил грузовик прямо у него на глазах. Дюваль не понимал, как Мартин мог быть причастен к крушению «Мохока 118» или к стрельбе Тимоти Берка. Но он был неуравновешенным молодым человеком, охваченным тревожащей религиозной фантазией, которая, возможно, включала яркие, гротескные галлюцинации, и у Дюваля было чуть-чуть горестное чувство, что в следующий раз, когда они будут говорить, ему придётся сначала зачитать Мартину его права.

Самым худшим было то, что он ему нравился. Мартин излучал мальчишеское, ликующее озорство, а под этим Дюваль чувствовал, или хотел чувствовать, основополагающую порядочность, заботу о других. Он не мог соотнести это с другой мыслью: что Мартин Лоренсен — это сильно нездоровый юноша, который, возможно, причастен к ряду смертей.

Когда они вышли через двери, было холодно, дождь лился с карнизов и отскакивал от асфальта. Джон подогнал «Линкольн» прямо к обочине и оставил его работающим — массивная чёрная машина, кричащая о том, что она полицейская. Дюваль заметил, что Мартин вглядывался в темноту, застёгивая джинсовую куртку до самого горла.

— Только не говорите, что вы пешком.

— Тут всего восемьсот метров туда, — сказал Мартин, указывая подбородком.

— Садитесь, — сказал Дюваль. — Мы вас отвезём. Не идите в такую погоду.

Мартин улыбнулся — а затем его взгляд сместился влево, в сторону от Дюваля, и обратно. Улыбка дрогнула. Он посмотрел на Дюваля со смесью доброты и извинения.

— Я не против. Людям время от времени стоит подставлять лицо дождю. Получать хорошую, чистую промывку.

— Быть млекопитающим, — сказал Дюваль, и парень изобразил пальцем пистолет, выстреливающий в его сторону. — Мартин... мне придётся обсудить то, что вы мне рассказали, с мистером Оутсом. Вы это понимаете?

Мартин посмотрел на Оутса и обратно, улыбнулся и сказал: — Делайте, что должны, мистер Дюваль. Всё будет в порядке. — И протянул руку.

Дюваль был удивлён и тронут, несмотря на то что теперь знал про Мартина. Они пожали руки. У парня была крепкая, вежливая рукопожатие, искреннее, как и всё остальное в нём. Мартин развернулся и пожал руку Джону тоже...

— Не парьтесь так, мистер Оутс.

— ...и когда он отпустил руку, Джон стоял на тротуаре, глядя на свою ладонь, как будто не был уверен, что только что произошло. Наконец он снова сказал: — Хм! — и опустил руку.

Дюваль скользнул на пассажирское сиденье, пока его напарник шёл вокруг машины под ливнем. Джон рухнул за руль, глядя сердито на дождь — человек, принимающий погоду на личный счёт. Телефон Джона лежал на центральной консоли между ними, и он засветился сообщением, как раз когда крупный мужчина переключил «Линкольн» в движение.

— Ах, эта чёртова... — пробормотал Джон, хватая телефон, бросив взгляд на сообщение, и швырнул его обратно. — Не гони мне эту хреноту про то, что мы ели остатки еды в нашу годовщину — какая годовщина, сучка, мы даже не женаты...

Он рванул руль, и они сорвались с обочины, шины разбросали брызги. Дюваль бросил один взгляд назад через плечо. Мартин стоял под навесом перед входом в «Texas Roadhouse», воротник джинсовки поднят, большие пальцы в карманах джинсов. Теперь, когда Дюваль уезжал, оставляя его позади, улыбка исчезла, и он выглядел печальным. Дюваль предположил, что у него самого было бы точно такое же выражение лица, если бы ему пришлось идти домой в такую погоду.

Джон ускорился, выезжая со стоянки, проскользив через широкую, глубокую лужу, разбросав веер брызг. Дюваль ухватился за ручку над дверью, но ничего не сказал, зная, в каком настроении Джон.

— У парня нашлось чем поделиться, — сказал Дюваль.

— Этот парень мог бы делиться куда меньшим, и меня это вполне устроило бы. Дерзкая мелкая сволочь.

Дюваль решил, что сейчас не время рассказывать Джону про капельдинеров. Может, в мотеле.

Джон ускорился, раздражённо щёлкая своим массивным братским кольцом по краю руля, тук-тук-тук-тук, и они с грохотом влетели в ещё одну широкую чёрную лужу, и Дюваль подумал, что не стоило отпускать Мартина идти домой в такую погоду, и плевать на всю эту его болтовню про «быть млекопитающим», он станет утопшим млекопитающим. Никому не стоило быть на улице в такое — никто бы и не захотел, — и тогда он прокрутил в голове кое-что: как Мартин на мгновение отвёл от него взгляд, посмотрел в сторону, а потом, когда он снова взглянул, его глаза были печальными и извиняющимися. Джон ускорялся всё больше и больше, бормоча: — Холодные остатки еды, сколько, чёрт возьми, раз мне приходилось через силу есть веганское чили её матери, от которого у меня всегда был понос...

Дюваль вспомнил, как счастлив был Мартин, увидев, как он отправляет Малии сердечко-эмодзи, давая дочери знать, что её любят, а потом Дюваль вспомнил, как спросил, что случится с капельдинерами, которые пришли за Одри Джованни и её матерью, и Мартин сказал, что они найдут двоих других взамен, и к этому моменту Джон уже разогнался до шестидесяти на участке с ограничением в сорок пять, и Дюваль открыл рот, чтобы сказать ему успокоиться, чёрт возьми, и сбавить скорость, чёрт возьми, пока он на этом, но когда он взглянул в зеркало заднего вида, он увидел пару медно-ярких глаз, смотрящих на него в ответ, кого-то на заднем сиденье, и слова застряли у него в горле.

Мобильник Джона засветился снова, и Джон выругался и потянулся за ним, чтобы посмотреть, что говорит теперь его бывшая, и «Линкольн» плавно, легко скользнул через двойную жёлтую линию на встречную полосу. Машину заполнило слепящее сияние приближающихся фар. Энтони Дюваль вжался обратно в сиденье, готовясь к ужасному удару металла, врезающегося в металл на огромной скорости, и в этот момент он понял, что кто-то протянул руку с заднего сиденья, чтобы мягко сжать плечо Джона. Дюваль хотел закричать, но не мог выдавить ни звука из внезапно сжавшегося горла, и тогда второй мужчина на заднем сиденье наклонился вперёд, чтобы приблизить рот к уху Дюваля, и спокойным, низким, успокаивающим голосом сказал: «Держись, Тони, держись, что-то прекрасное приближается».

Джо Хилл

Эксетер, Нью-Гемпшир

Май 2024