Maria Riva

Marlene Dietrich: The Life

Он был великолепен! Прямой, как аршин проглотил; темно-синий кавалерийский мундир безупречного кроя как влитой сидит на тренированном фехтованием торсе; холеное лицо, высокие скулы, яркие голубые глаза, их блеск скрывают тяжелые веки. «Постельный взгляд» еще не придумали, но именно таким обладал Луи Отто Дитрих. Классический тип прусского офицера, рожденного для аристократической жизни и привилегий. Он снял шлем, и золотисто-рыжие волосы – у его дочери через много лет публика назовет их тициановскими – поймали блики послеполуденного солнца, сочащегося сквозь викторианское кружево штор в отцовской библиотеке. Известный повеса, Луи Дитрих привык получать выговоры от своего долготерпеливого отца.

– Если ты раз и навсегда не покончишь со своими шлюхами, дождешься – пошлют за океан, и индейцы снимут с тебя скальп!

Луи угрожали ссылкой в далекую Америку на растерзание индейцам так часто, что он смиренно стоял навытяжку перед отцом, сидевшим за столом, и пережидал очередное чтение морали. Не принимать же всерьез надоевшую угрозу! Будучи вторым отпрыском аристократической семьи, Луи знал, что ему не на что особенно рассчитывать в будущем. И терять тоже особенно нечего. Положенный ему по рождению чин обеспечивал его элегантной формой и – бесперебойно – выпивкой и партнерами по картам. Веселые девицы были неотъемлемой частью его жизни, как и сверкающая шпага на стройном бедре. Отличившись недавно во всех полковых учениях, предписываемых протоколом, он знал, что заработал воинские полномочия, которыми может гордиться Отечество, и теперь с чувством выполненного долга имеет право предаться любимому спорту. Луи знал толк в любовной игре: охота, гон, поимка – и жертва неизбежно сдается. Как голубоглазый сокол, он лихо налетал на добычу, и девушки падали в обморок от желания стать трофеем.

– Черт возьми, Луи! Неужели тебе нечего сказать?

Невозмутимо, словно бубня катехизис, сын еще раз пообещал отцу, что исправится, защитит славное имя Дитрихов от любого намека на скандал, приложит все старания к тому, чтобы семья получила страстно желаемое – сына, которым можно по праву гордиться. Луи обворожил бы кого угодно. Ежемесячный ритуал «указания Луи на его ошибки» неизменно оканчивался рукопожатием, почтительным щелканьем каблуков, тостом за кайзера, запиваемым отличным шампанским из знаменитых отцовских погребов. Затем неисправимый Луи возвращался к своим занятиям по осчастливливанию прекрасной половины германского народонаселения.

Однако, когда он перенес свои таланты на родительский дом и соблазнил одну из горничных, терпение лопнуло уже у матери, и она взяла дело в свои руки. Никаких разглагольствований и уж конечно никакого шампанского! Она просто объявила во всеуслышание: «Луи женится!»

Дитрихи созвали семейный совет. Прибыл весь немалочисленный клан: братья, сестры, дядюшки, тетушки, кузины и кузены, – кто в пышных ландо, кто верхом на рысаках, кое-кто в даймлеровых «быстроходках», от которых шарахались лощеные лошади в упряжках. За покачиванием шляпок и подкручиванием усов, под звяканье мейсенского фарфора и звон баварского хрусталя перебирались достоинства всех берлинских девственниц – так тщательно, словно изучалась военная цель. Началась кампания по поискам невесты, способной «держать Луи в узде». Но далеко дело не продвинулось. Вероятно, слухи о репутации Золотого Сокола просочились чуть ли не во все хорошие дома. Гордые прусские мамаши сомкнули ряды, напрочь отметая самую возможность внесения своих невинных дочерей в списки кандидаток на брак с таким скандальным субъектом. Пока семейство занималось поисками, Луи, по своему обыкновению, с удовольствием предавался амурам и верховой езде.

Перечень невест свелся до минимума. А точнее, до одной кандидатуры в лице скромной и даже не лишенной привлекательности дочери ювелира. Ее отец делал часы прекрасной работы, настоящие произведения искусства. Приданое за девицей предполагалось немалое, а ее семья сочла за честь отдать дочь за аристократа.

Вильгельмина Элизабет Йозефина Фельзинг была девушка примерная. Повиновалась матери, почитала отца и ничего не ждала от жизни – только возможности исполнить надлежащим образом свой долг. Особой красотой она не отличалась, зато была неглупа и добропорядочна. В ее карих глазах порой прыгали чертики, но она редко позволяла себе фривольность. Не то чтобы ей недоставало теплоты или душевности. Позже она оказалась способна на подлинную страсть, но даже тогда, поставленная перед выбором, неизменно отдавала предпочтение долгу. Ничего странного – она была немка. Женщина викторианской эпохи, она знала свое будущее и принимала его как данность. Она достигла возраста невесты, и вскоре отцу предстояло передать ответственность за ее жизнь подходящему мужу. Она хорошо помнила свое место в берлинском обществе – место дочери преуспевающего ремесленника. Йозефина, как ее называли, была отменно вышколена. Она изучила обязанности хорошей жены: надзирать за слугами, лично присматривать за безупречностью складок на скатертях и салфетках, за еженедельной полировкой серебра, выбиванием ковров, за сменой на зиму и на лето оконных драпировок. А также – проверять содержимое кладовой, составлять с поваром меню на каждый день, вышивать монограмму мужа на его белье и рожать наследников.

Ей как раз исполнился двадцать один год, когда Луи Дитрих, покорившись судьбе, пришел с визитом вежливости в дом ее родителей. Стоя как положено рядом со своей горделивой матерью, Йозефина смотрела на приближающегося жениха. Его мужская красота пронзила ее, и, приседая в реверансе, вместо того чтобы опустить глаза, она не смогла оторвать изумленного взора от его лица.

– Фрейлейн Фельзинг, – пробормотал он, прикладываясь губами к ее холодной руке, и для этой чувствительной, но отнюдь не блестящей девушки время остановилось. Она полюбила его! Страсть, неподвластная времени, безусловная, необъяснимая, порой нежеланная – сквозь измены, кровавую бойню войны, даже после его смерти, – до конца ее дней.

К 1922 году Марлен уже привычно колесила вдоль и поперек Берлина, по вызову появляясь абсолютно в любой роли. У нее была энергия, преданность делу, дисциплина и самый большой в городе арсенал костюмов. Проникновение изобретательного интенданта в юбке и с околдовывающим лицом в зарождающийся кинобизнес было только делом времени. Кинокомпании росли вокруг Берлина как грибы. Каждый брошенный сарай мог превратиться в «фабрику грез». В условиях, далеких от роскоши калифорнийского солнечного освещения, любое здание со стеклянной крышей сходило за сокровище. Такие компании, как UFA, строили огромные застекленные ангары, в изобилии пропускающие свет, столь необходимый для съемок. Поскольку звуковых ограничений не было, в одном ангаре запускали одновременно восемь постановок. Вот отсек, где комик, совершив замысловатое падение, роняет на пол огромную стопку тарелок. По соседству с ним женщина рвет на себе волосы – ее бросил любовник, а десяток ее чад орут в голос. За перегородкой струнный квартет вводит актеров в настроение, нужное для сцены лирической страсти. Рядом с влюбленными попугайчиками бушует снежная буря, воют продрогшие собаки, за углом ревет толпа, провожая на гильотину Марию-Антуанетту, а баварские пейзане пляшут вокруг майского дерева под аккомпанемент восьми аккордеонов, которых никто никогда не услышит. В этом прозрачном ледяном доме посреди немецкой зимы суетится сотня зябнущих, одержимых людей, творя из сумасшедшего бедлама магию, приобщиться к которой люди придут, чтобы на время забыть о своей реальной жизни, – по пять центов за место.

Папиляйн,

Завтра начинаем съемку. Конечно, все это забавно: «Новая штучка из Германии», «Ответ Paramount на Гарбо» и «Великая находка века», но теперь я чувствую, что должна быть такой, это моя ответственность перед Джо, и хотя я уверена, что с его помощью все смогу, все равно нервничаю и боюсь.

М.

Версальский отель Trianon Palace [8] оправдывал свое название. Золушка могла в любой момент потерять там свою туфельку. Сплошные зеркала, французские окна – до самого пола – и позолота. Нашему номеру не хватало для полного счета только мадам Помпадур, возлежащей на нежно-голубом шезлонге. Поскольку «в жизни» Дитрих никогда не возлежала, наш шезлонг никогда не использовался, но выглядел хорошо, весь в шелковой парче и золотых листьях. С того момента, как мы очутились на французской земле, мать говорила только по-французски. Она делала это с таким мастерством, что в памяти вставали образы придворных франтов, низко кланяющихся и размахивающих своими кружевными платками поверх светлых атласных кюлотов. Париж полностью отвечал ее безоглядной любви ко всему аристократическому. Людовики были ребята в ее вкусе, а «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные» не слишком расходилось с ее собственными воззрениями. Роман с Парижем стал самым длинным в ее жизни, и, как в любом из амурных дел, то, что она любила, становилось ее собственностью – как компенсация за потраченные эмоции. Каждый раз, когда мать начинала романтизировать какие-либо места или предметы, они вызывали во мне подозрения. Это означало либо то, что на горизонте появился новый воздыхатель, либо, если такового рядом не было, что она влюбилась в город, в стихотворение, в книгу, в песню – словом, пустилась по волнам чувств. На белую сирень, например, могла изливаться страсть столь же яростная, как на любовника, – и обычно столь же быстротечная. Париж и все французское были предметом такой страсти поздней весной 1933 года.

– Попробуй fraises des bois, радость моя. Это вкус Франции! Земляника, растущая на солнце, – ее собирают юные девушки в белых платьях!

Она разговаривала заглавными буквами и восклицательными знаками. Ее слова были исполнены лирики. Изображения пестрых маковых полей а-ля Моне стали привычным окружением. Пластинки Таубера исчезли, вместо него изливал душу Шевалье. В утренних сценах роль звезд отводилась круассанам. Она отказалась от брюк и дефилировала повсюду в светлом шифоне. Все было сплошная сладость и галльское наслаждение. Мы все вздохнули с облегчением. Особенно отец, который уже устал дрожать от страха – ведь он сам выбрал жилье, без ее предварительного одобрения.

В первое же утро, для того, наверное, чтобы подчеркнуть, как в Европе безопасно, мне сказали, что я могу выйти одна поиграть в саду. Если уж что-то разрешили, то мешкать не следует – и я ускакала прочь. Выяснилось, что играть на улице труднее, чем я ожидала, поскольку вся территория вокруг отеля была спроектирована так, чтобы соответствовать архитектуре. Очень «правильные», ухоженные тропинки, усыпанные белым гравием по границам аккуратнейших клумб, похожих на вышитые узоры на скамеечках для ног, деревья, подстриженные под такие формы, которых не могло иметь ни одно приличное калифорнийское дерево.

Вот я и бродила в своем плиссированном кисейном платье взад-вперед по маленьким беседкам, пока не почувствовала, что «время игр» следует считать истекшим и мне пора возвращаться. Вот-вот должны были подать обед в нашей столовой, обклеенной расписанными вручную обоями с ленточками и розовыми бутонами. Хрупкие позолоченные стулья уже были расставлены, мать сидела за столом. Я еле успела переобуться и притвориться, что вымыла руки. К счастью, никто этого не заметил, так что ничего мне не было, и я начала уплетать белую спаржу под французским соусом винегрет. Блюда, заказанные отцом, выглядели столь же декоративно, как и все, что нас окружало. Только французы способны рисовать на отварных куриных грудках картинки из желе и трюфелей. Здесь мне пришлось согласиться с матерью; нет ничего, что сверкало бы ярче, чем хрусталь баккара и севрский фарфор на белой льняной скатерти, обшитой кружевами шантильи. Вся трапеза напоминала картину из Лувра, но, если бы кто-нибудь предложил мне гамбургер с кетчупом, я была бы в экстазе! Пожалуй, я была самым неблагодарным ребенком в мире, но ностальгия по дому проникает и во дворцы.

Расслабившись, мать накинулась на еду с энергией водителя-дальнобойщика, заправляющегося на трассе во время трансконтинентального перегона. Так у нее было всю жизнь. То объедается, то морит себя голодом. Изысканно есть она не умела, поглощала пищу со смаком, отступая от образа «леди».

Все говорили по-французски, даже Тами. Я подросла, и теперь мать с отцом переходили на этот язык всякий раз, когда «Ребенку не следовало знать». Но коли уж французский должен был стать нашим повседневным языком, я решила, что мне стоит поскорее его выучить – всегда опасно не знать, о чем люди говорят или думают.

Мы разрушили совершенство розового лосося, приютившегося среди ломтиков лимона и темно-зеленых пучков петрушки, артишоков с лавандовыми кончиками и свинцово блестевшей белужьей икры; серебряная филигранная корзинка, до краев наполненная маленькими теплыми булочками, опустела; бутылка из-под белого бургундского, над которым охали и ахали, торчала вверх дном из серебряного ведерка на треножнике; и ни одной сладкой крошки не осталось от малиновых пирожных. Мать поднялась; в кругу семьи от меня не требовалось вставать одновременно с ней, равно как и отцу. Тами вскочила, невзирая ни на что. Она всегда действовала под девизом «лучше перебдеть, чем потом жалеть». Обычно в таких случаях ей говорили: «Сядь!», что она немедленно и делала, бормоча неловкие извинения за свою «глупость». Мне так и не удалось научить ее правильно угадывать настроение матери, хотя я пробовала это сделать каждый раз, когда мы оказывались вместе. До некоторой степени мы все боялись матери, но Тами просто каменела от страха, и все мои тщательные наставления до нее не доходили. Уже в Санта-Монике я начала ее прикрывать, участвуя в ее промахах, например делая так, чтобы приказы типа «Сядь!» касались нас обеих. «Гнуться» легче, когда ты не один. Но мы с Тами не так часто бывали вместе, а когда бывали, я вовсе не всегда была столь добра и готова на жертвы, и тогда ей приходилось принимать на себя всю тяжесть. Чтобы сломать ее дух, а затем уничтожить рассудок, потребовалось почти тридцать лет. Мать и отец были весьма основательными людьми.

На сей раз мы сели обратно вместе. Мать вышла из комнаты, отец позвонил официантам убрать со стола. Мать вернулась, переодевшись во фланелевые брюки и полосатую шелковую блузку. Мы были готовы к работе! Тами отправили гулять с Тедди, который по праву воспитанника отныне принадлежал отцу, хотя я готова поклясться, что, когда мы только приехали, он мне подмигнул.

Отец приготовил жене особый сюрприз. Он стоял в саду – миниатюрный версальский бальный зал, похожий на птичий вольер, а посередине – кабинетный рояль, черное дерево которого соперничало в блеске с паркетом, на котором он стоял.

– Для тебя, Мутти, чтобы ты работала над песнями. Звук здесь лучше, чем в номере отеля, и тебе никто не помешает.

Мать подошла к инструменту, села, подняла крышку, взяла несколько аккордов, посмотрела на отца, улыбнулась:

– Он идеально настроен! Ты и об этом подумал!

Нет большей похвалы от Дитрих, чем услышать, что фортепьяно настроено хорошо! Отец, полностью вознагражденный, заулыбался в ответ. Именно тогда я решила, что Париж, наверное, счастливое место. Таким он и остался для меня навсегда.

Наши дни пошли своей обычной рабочей чередой. Мы вставали и шли в бальный зал работать; делали перерыв на обед; за едой не перемывали другим кости, а говорили о деле; затем спешили назад, к роялю. Считалось, что процесс создания песни для Дитрих должен меня интересовать, и он интересовал. Каждое утро мне выдавали стул в стиле Людовика XV и разрешали слушать. Мать стояла, никогда не садилась. Рояль был весь покрыт длинными нотными листами, заточенными карандашами и пепельницами. На низеньком столике поблизости, в ведерке, охлаждалось шампанское Taittinger. Пройдут годы, прежде чем автор «На Западном фронте без перемен» приучит ее к Dom Pérignon, которое, как затем будет объявлено миру, было шампанским Дитрих – всегда. Всему, что мать знала о винах (а легенда утверждает, что она была знатоком), ее научил Эрих Мария Ремарк, истинный знаток.

Хотя могущество славы моей матери сильно облегчало переговоры о контрактах, отцу все же пришлось потрудиться, чтобы убедить немецкую фирму грамзаписи разрешить немецкой звезде записываться во Франции, и это было большой удачей. Каким фальшивым предлогом он воспользовался для того, чтобы матери не пришлось ехать работать в Берлин, я так и не знаю. Ситуация, надо полагать, была очень деликатная. Гитлер стал германским канцлером, присутствие беженцев уже ощущалось, и повсюду ходили слухи о личных трагедиях, однако пока что об этом никто особенно не беспокоился, кроме тех, кому ситуация угрожала непосредственно, и тех – совсем немногих – кто на самом деле понимал доктрину «Майн кампф» и ужасные последствия ее претворения в жизнь. Слава богу, мой отец был одним из этих немногих просвещенных. Без его совета моя жизнь и жизнь Дитрих могли сложиться совсем по-другому. К чести ее, надо сказать, она увидела правду в том, что он ей говорил, и не спорила с решимостью отца любой ценой удержать ее за пределами Германии. Однако ее политический опыт, столь превозносимый во всем мире – утверждают, что она еще в начале тридцатых годов была чуть ли не ясновидящей, – был обязан своим существованием наставникам, а вовсе не ее интуиции. Впрочем, так бывало всегда: стоило Дитрих воспринять какую-либо идею, она сразу же делала ее своей собственностью с таким душевным жаром, какому позавидовала бы сама Жанна д’Арк.

Теперь она стала покровительницей художников, бежавших из Германии. Эта роль ее устраивала, и она играла ее великолепно. Тот факт, что она была пруссачкой, лишь укреплял положение и подчеркивал ее гуманность. Используя моего австро-чешского отца в качестве мажордома, Дитрих правила своим двором в изгнании, и в нашем версальском отеле процветал маленький Берлин. Ее старый приятель Шполянский, Холландер, наш гений песен из «Голубого ангела», композитор Петер Кройдер и его аранжировщик Ваксман, работавшие с ней над новыми песнями, – они и многие другие приехали, их приняли, дали им пристанище, накормили, одарили советами и утешениями.

Круассаны и разукрашенные куриные грудки исчезли, и, благодаря великолепному ноу-хау моего отца в вопросах совершения покупок, их место на причудливо разрисованном цветами фарфоре заняли бейглы, куриная печенка и копченая белая рыба. В то время как шеф-повар отеля Trianon Palace рвал на себе волосы, у матери работала лучшая во Франции еврейская закусочная. Теперь я слушала новоприбывших беженцев, ощущала их страх и ужас, тоску по дому и по родине, но по большей части все это мне казалось, даже в мои восемь лет, абсолютно невероятным. Они произносили странные новые слова: «нацисты», «СС», «гестапо», которые я тщетно пыталась найти в словаре. Когда я спрашивала Тами, что они значат, ее охватывало такое беспокойство, что я отставала. И вот однажды днем меня оставили одну на половине отца, и я отправилась в его кабинет поискать книгу, о которой все время упоминали. Найдя ее, я устроилась в высоком епископском кресле и приготовилась прочесть «Майн кампф». Конечно же книга оказалась слишком трудной, но я нашла несколько знакомых слов; «еврей» – это слово я слышала часто, оно всегда произносилось с оттенком презрения, как в тот раз, в Берлине, когда мать впервые поиздевалась над приставкой «фон» фон Штернберга. Некоторые слова я раньше никогда не слышала, например «ариец». Я искала другие слова, когда вдруг услышала в холле голос отца. Поскольку никому не позволялось без разрешения входить к нему в кабинет, я быстро поставила тяжелую книгу точно на то место, откуда взяла, и убежала.

Вечером в отеле, чувствуя себя очень храброй после набега на такое взрослое чтение, я спросила мать, что значит «ариец».

– Вот ты и есть арийка, радость моя! Но тебе этого не понять – ты еще слишком маленькая. Теперь иди спать. Нам завтра работать!

Я привыкла к этой уловке – мне редко удавалось получить точный информативный ответ на мой вопрос. Наверное, именно поэтому в детстве я редко задавала прямые вопросы и выуживала информацию другими способами.

Так, значит, я не только немка, а не американка, я еще и арийка? Я уже решила, что не буду немкой. Теперь мне нужно было как можно скорее выяснить, что означает новое слово, чтобы и этим тоже больше не быть!

Некогда задерживаться в отеле Ambassador. Мы спешим. «Мать-Россия» ждет среди апельсиновых рощ. Мать делала очищающие маски для лица, спала и слала телеграммы в Вену – целый поток. Я рассказывала приятелям-проводникам об Эйфелевой башне и австрийских церквях, которые внутри выглядят как цирковые каллиопы [11]. У них для меня тоже были новости: у кого кто родился, как мистер Рузвельт спас Америку и что было в пропущенных мной выпусках комиксов.

Мы уже почти приехали. Я спустилась в темноте по лесенке со своей полки, молясь Богу, чтобы не разбудить спавшую внизу мать, тихонько открыла дверь и выскользнула в коридор. Все еще не дыша, прикрыла купе и бросилась бежать через все вагоны к моей любимой открытой площадочке в хвосте поезда. Я как раз успела увидеть, как мы въезжали в пустыню. В своей специальной «дорожной» пижаме я сидела, обхватив колени, в соломенном кресле и ждала рассвета. Колеса отстукивали свой ритм, почти не нарушая тишины. Мягкий воздух был напоен особой смесью запаха остывающего песка и перекати-поля. Красно-фиолетовые тени чуть золотились по краям. Нотр-Дам, конечно, увидеть стоило, но я была уверена, что Бог живет в Америке.

– Опять мы в этой ужасной стране, – бормотала моя мать, сходя с поезда в Пасадене. Сам фон Штернберг, Нелли, Бриджес, «кадиллак», мои охранники, отборные репортеры из Paramount и багаж – все ждали, пока Дитрих целовала в щеку своего режиссера. Щелкали фотоаппараты.

Я уже шмыгнула в машину, подальше от чужих глаз. После угрозы похищения меня не разрешалось фотографировать. Из-за риска быть опознанной или что-то в этом роде. Я знала одно: в Америке при виде фотоаппарата я должна прятаться; вот я и скрылась, послушная приказу.

Мы катили по шоссе; мать держала речь:

– Париж – единственный цивилизованный город на свете! Папи заставлял нас все время есть! Я потолстела – все мне узко. В Вене не было ничего интересного, кроме Knize, – я купила тебе там халат. Я сказала: «Для мистера фон Штернберга», и у них нашлись твои мерки. Но ты бы видел Руди в то утро, когда он заболел. – И мать завела пластинку «почечная колика Руди в Вене».

Я наклонилась вперед на откидном сиденье и погрузилась в свои мысли; мимо плыли улицы Пасадены. Почему матери не интересно, что другие делали в ее отсутствие? Я никогда не слышала, чтобы она хоть у одной живой души спросила: «Как дела?» Почему? – размышляла я, не подозревая, что так будет и через пятьдесят пять лет.

Мы ехали долго. Мать курила и говорила. Мне не терпелось увидеть дом, где нам предстояло жить на этот раз.

Район Бель-Эйр расположен на отлогих холмах между Санта-Моникой и Беверли-Хиллз и огорожен металлическим забором со сторожевыми домиками. За ажурными воротами – кажется, что там чуть ли не Букингемский дворец, – среди растений с самой густой листвой, какая только известна человечеству, прячутся друг от друга самые богатые и знаменитые. Они выбираются из этого роскошного загона только затем, чтобы заработать еще денег или потратить их, и заползают обратно, в свое надежное в те времена укрытие от всех зол внешнего мира. Пока телевидение, молодежь и адвокаты не переворошили всю кастовую систему Голливуда, для кинозвезды самым большим достижением – в смысле местожительства – было водворение в Бель-Эйре. Актеры из Беверли-Хиллз просили помечать их дома на туристических схемах, которые с уличных лотков увядающие нью-йоркские актрисы продавали любопытным по пятачку. Бель-Эйр коробила такая сомнительная огласка. Сквозь их дворцовые ворота не проникало ничто. Если сегодняшний дежурный не находил вашего имени в списке прибывающих либо отбывающих, вам приходилось дожидаться подтверждения из дома, что вы «свой». Не знаю, как они сейчас поддерживают такой же уровень безопасности, при всех этих вездесущих бегунах трусцой, но тогда… Тогда никто не бегал и даже не ходил. На дорогах можно было видеть только японцев-садовников и актеров из Англии, да и тех останавливала полиция и спрашивала: «По какому делу?»

Синкопический звук клаксонов трех автомобилей возвестил наше прибытие. Охранник в униформе – святой Петр у врат рая с револьвером на поясе – заглянул внутрь машины, внимательно все оглядел, признал в нас своих новых подопечных – но все-таки сверился со списком, есть ли там имя Дитрих, – отдал честь и взмахом руки пропустил нас. Мы двинулись вверх по склону холма, повернули, потом снова поехали вверх и, наконец, подкатили к дому Колин Мур. Что это был за дом! Настоящее жилище блистательной кинозвезды 1930-х! У него, конечно, был почтовый адрес, но все знали его как «дом Колин Мур в Бель-Эйре».

Я думала, мы приехали в Мексику! Терракотовая черепица, прохладные плитки пола, повсюду вазы, ажурные перила. Гостиная казалась необъятной; темным, кроваво-красным колоритом своего убранства она напоминала картины Гойи; по стенам были развешаны шестифутовые канделябры. Все это будто бы ждало Панчо Вилью. Колин Мур, звезда немого кино и aficionada недвижимости, должно быть, питала страсть к разукрашенным дедушкиным часам, потому что они были повсюду и – совсем не по-испански – бренчали, били и отзванивали минуты, тридцатиминутные периоды, часы и все остальные интервалы, заслуживающие какого-либо звона. Моя мать немедленно выпотрошила их, и они стояли молча во время всей дитриховской оккупации их территории. «Новая Испания», возможно, и заняла интерьер, но пространство позади дома, несомненно, принадлежало Голливуду. Вдоль всего здания шла крытая галерея, на которой стояло множество стульев в стиле «Великого Гэтсби» и кушеток, обитых вощеным ситцем, – веранда «совсем как в Ньюпорте». Сбоку, под высокими банановыми пальмами, был выстроен и полностью оборудован миниатюрный кинотеатр. В то первое утро на нашей новой гасиенде мне живо представилось, как я продаю билеты своим телохранителям, да и все домочадцы собрались, и провожаю их к голубым плюшевым креслам, освещая путь маленьким фонариком. Может быть, мы даже попкорн сможем делать на нашей огромной кухне и раздавать перед началом «Последнего триумфа братьев Маркс»! Увы, этому видению не суждено было стать явью, мой «личный» кинотеатр зарастал паутиной, и от него вместо запаха топленого масла исходил дух запустения. Холмистые лужайки? Наши лужайки круто спускались вниз, мимо ренессансного розария и дальше, пока не упирались в огромнейший бассейн из всех когда-либо виденных мной. В домике при бассейне могла бы спокойно разместиться семья из четырех человек. Моя мать ненавидела купание, ненавидела солнце, существуя исключительно в четырех стенах; фон Штернберг никогда не отдыхал, у меня не было друзей; Дитрих за все время ни разу не устроила у себя приема. Так что всей этой голливудской роскошью наслаждался один-единственный человек – ребенок, не достигший и девяти лет.

Пока моя мать усиленно дезинфицировала сиденья унитазов, давая очередной бой наглому сифилису, а затем распаковывала вещи, я с ее разрешения опробовала свой новый водоем. Фон Штернбергу, восседавшему на веранде в кресле, которое вскоре будет называться креслом Джо, были выданы ручки, карандаши и бумага; при этом ему было также сказано, что если уж он непременно хочет писать свой сценарий на веранде, то пусть, по крайней мере, следит, чтобы Ребенок не утонул. Для этого ему пришлось бы приклеить к глазам бинокль, потому что тонула бы я очень далеко, за полем для гольфа. Фон Штернберг ни разу не поднял головы от работы. Он знал, что я расскажу маме, как фон Штернберг следил за каждым моим движением, а я знала, что и он в случае чего отчитается о моем отменном послушании.

Новая горничная в накрахмаленном переднике – белые манжеты на черном платье из тафты – домаршировала до бассейна и с сильнейшим немецким акцентом пропела, что фрау Дитрих ждет меня «для покушать». Меня всегда тянуло спрашивать новых горничных, как их зовут, и сообщать в ответ, как зовут меня, но мать, однажды застав меня за этим, прочитала такую нотацию на предмет сохранения подобающей дистанции между хозяевами и слугами, что я больше не смела инициировать знакомство – по крайней мере до тех пор, пока не узнавала «помощниц» получше и не решала, донесут они маме о моих удручающе-демократических наклонностях или нет.

Какой-то восточный джинн включил автополив, спрятанный в изумрудной траве, и я увидела, как водяные струи, изгибаясь и каскадом ниспадая на землю – прямо маленький Версаль, – образовали тысячи туманных радужек. Рукотворные росинки пали на розы, и те как будто укачивали их в колыбельках из своих нежных лепестков. Крошечные серо-голубые и ядовито-зеленые колибри, чье яркое, переливающееся оперение делало их похожими на драгоценности, замирали над цветами, как в кадре замедленной киносъемки. Я была очарована всем этим волшебством. Разумеется, мне попало за то, что я вымокла и заставила взрослых ждать, пока Ребенка переоденут в другой сарафанчик, но я решила при первой же возможности снова совершить поход в свой радужный мир позади дома.

– Любимая, я собираюсь пригласить какого-нибудь неизвестного актера на роль графа Алексея.

– Кого-кого? – спросила мать, нарезавшая вареную ветчину.

– Графа Алексея – эмиссара российского императорского двора, сопровождающего княгиню Софию Фредерику, то есть тебя, – это ты помнишь?

– А, того, кто в меня влюбляется, – прервала его мать. – Но зачем же сразу сарказм? Я приехала в эту даль, потому что ты хочешь, чтобы я сыграла в твоем русском фильме! Лично я предпочла бы остаться в Европе! – Она подложила фон Штернбергу огуречного салата, повернулась ко мне и показала на блюдо с крошечными жареными цыплятами: – Ешь, ангел, это тебе. Джо, где эскизы Трэвиса? Я думала, они будут здесь раньше нас. И у Нелли нет ни одного эскиза причесок. Что они тут делают в Paramount? Прячут джин W. C. Fields? Ты умолял меня «поспешить», а когда я примчалась, бросив все на бедного Папи, оказывается, что ты еще не закончил сценарий! – Она откусила огромный кусок ржаного хлеба, густо намазанного печеночным паштетом. – На шитье костюмов уйдут месяцы, а ты думаешь о каком-то неизвестном актере!

Фон Штернберг положил нож и вилку. Медленно вытер губы, откинулся на стуле:

– Мутти, тебе, по крайней мере, нравится этот дом, который я тебе нашел? – спросил он.

– Да, очень, очень импозантный, очень «звездный», в духе старых времен. Кухня хорошая – совсем не американская, ну и спален достаточно для моих чемоданов. – Она начала убирать тарелки. Фон Штернберг сказал, что его ждут на студии, и ушел, а я отправилась к своим радугам.

Отели были как небо и земля: французский – сама роскошь, британский же – образец национальной сдержанности. Знаменитый отель Claridge’s, где все так корректно, величаво и благопристойно, просто обязывал вас сидеть прямо, держать руки на коленях и говорить приглушенным «оксфордским» голосом. Мать, и на этот раз с охапками роз, проследовала сразу в главную спальню, восклицая:

– Почему они не сообразят, что надо срезать шипы с роз для этих похоронных гирлянд?.. Да, но если бы они не были тупицами, они бы не работали в цветочном магазине! – И она швырнула цветы в ванну, крикнув мне:

– Детка, позвони, пусть горничная приберет ванную.

Обрезать шипы стало одной из моих обязанностей, как, впрочем, вообще заботиться о цветах. Хотя хорошие отели держали «цветочниц» – срезать, подравнивать, поливать, аранжировать и всячески оберегать цветочные экспозиции гостей и самого отеля, – моя мать предпочитала, чтобы это делал кто-то из ее собственной свиты: так в ее апартаментах хотя бы одним чужим было меньше. За исключением Savoy много лет спустя. Этот король лондонских отелей нанимал совсем молоденьких девушек, дебютанток, нежных, как сами цветы, порученные их заботам. Дитрих никогда не церемонилась с поливальщицами. Она похлопывала девиц с лейками по мягким ручкам и улыбалась, глядя на их пунцовые, смущенные лица. Я заметила, что если мы жили в Savoy сколько-нибудь длительное время, то одна и та же цветочница не появлялась в наших апартаментах два раза подряд. Управляющим Savoy не откажешь ни в тонкой дипломатичности, ни в благоразумии.

Поскольку мой отец уже сделал все необходимые распоряжения в Claridge’s, матери осталось проследить только за туалетами. Пока Тами и Нелли распаковывали вещи, я выбросила фрукты. Почему отели всегда стараются уставить наши комнаты корзинами с фруктами? Может быть, другим «богиням» и нравятся подобные «сочные» подношения, но наша предпочла бы маринованную селедку! Есть из фруктов что-нибудь, кроме яблок, Дитрих считала баловством.

Наверно, британская пресса успела упомянуть мой высокий рост и намекнуть на свое сомнение относительно моего возраста («всего десять лет»). В ответ на это меня часто не пускали на студию, приказывая «заняться чем-нибудь полезным» с Тами. Тами снова стала моей официальной «гувернанткой», и щекотливая ситуация, которую я всегда обращала к своей выгоде, разрешилась. Мы послушно двинулись в Британский музей и там, изучая мраморные археологические находки Элгина, как бы заново открыли друг друга. Она мне показалась здоровее, чем когда я ее видела в последний раз в Бель-Эйре. Возможно, она похудела, или же ее изящная славянская фигура стала чуть угловатее, местами даже явно, но из смеха исчезли истерические нотки, и она уже не обдирала кожу вокруг ногтей. Возможно, «курс лечения и отдыха», который, как говорила моя мать, был страшно дорогим, все-таки действительно принес ей пользу. Мы вместе ходили по Лондону, и я, успокоенная видом Тами, перестала думать о ее здоровье. Только через несколько месяцев, уже в Париже, я обратила внимание на легкое подрагивание ее рук и трудности с глотанием.

Обычно мы завтракали в апартаментах матери. Отец появлялся из своей смежной гостиной, Нелли приходила с другого этажа, а Тами – из своего всегдашнего одноместного номера в конце коридора. Всю жизнь у матери была привычка ходить с чашкой кофе и вещать. Дитрих редко разговаривала с кем-нибудь. Для этого нужен был хоть какой-то интерес к мнению собеседника, а поскольку мать только свои мнения считала достойными внимания, у нее не было резона слушать кого бы то ни было.

– Папиляйн, ты знаешь, что Роберт Донат женат? Никогда не скажешь, видя его на экране!.. Он так красив! В этом фильме публика растеряется – на меня глядеть или на него. Но поговоришь с ним, и с первого слова ясно – он должен быть женат. Жаль! С таким лицом – и такой буржуа! Чем-то напоминает Колмана: думаешь, там что-то есть – ан нет… А голос какой – музыка! Можешь себе представить, чтобы таким голосом говорили о… штокрозах? Он во всех подробностях рассказывал мне, как он получает призы за свои цветы, потому что чем-то особенным удобряет сад! Да… Поди сыграй ВЕЛИКУЮ СТРАСТЬ с садовником!

Бедный мистер Донат. У него не было ни малейшего шанса стать членом нашего эксклюзивного «клуба любителей крепкого бульона». Все же я надеялась, что мать найдет кого-нибудь, потому что она становилась мягче и приятнее, когда у нее с кем-нибудь было что-то «романтическое». Мне нечего было беспокоиться. Очень скоро она стала носить безукоризненно скроенные платья, изо всех сил намекавшие, что облаченная в них – женщина. Входя в комнату, она небрежно сбрасывала свои меха на диваны, а ее брюки, забытые, висели в гардеробной. Вместо Гете появился Браунинг, вместо ливерной колбасы и пива – сэндвичи толщиной в листок бумаги с кресс-салатом и чай «Эрл Грей», и она стала часто вспоминать, как играла Ипполиту в «Сне в летнюю ночь». Хоть бы все это было ради Брайана! Но я знала, что такого быть не может.

Ее голос переливался каденциями дикторов радиостанции BBC. Она стала весьма, весьма английской леди – до мозга костей, как говорится. Я уж думала, на горизонте появился по меньшей мере герцог, однако приглашения в Бленхеймский дворец на именной бумаге с гербом все не приходило. Никого не было, пока в один прекрасный день мы в очередной раз не отправились на другой берег Ла-Манша, в Париж. Мы частенько проделывали это путешествие – сходить в музей, на примерку, в ресторан. В тот день будто бы совершенно случайно к нам присоединился некий джентльмен с непринужденными манерами и красной гвоздикой в петлице смокинга. Он не отрывал глаз от лица моей матери. Стоило парому качнуться на волне, как его руки и тело – безупречного сложения – тянулись к ней, чтобы нечаянно прикоснуться. Она смеялась девическим смехом, в котором звенела «молодая любовь». Они определенно были знакомы! Я узнала мужчину тотчас же: его лицо было знаменито, а уж имя – тем более. С того дня куда бы Дитрих ни направлялась, туда же шел и ее обожатель. Она считала его «божеством»! И представала перед ним то как девица с картины Гейнсборо, то как отчаянная кокетка, то как неотразимая сирена, то как шикарная кинодива. Это не мешало ей тем не менее подшучивать над ним в разговорах с мужем:

– Папиляйн, он такой смешной – чистый ребенок! Он мечтает получить дворянство! Ну не мило ли? Американцы думают, что титул сделает их настоящими джентльменами. Но кажется, его отец еврей? Нельзя же стать аристократом, если у тебя отец еще чуть ли не по деревьям скачет! Но он пытается, представляешь… и даже хорошо выглядит в этой роли. Может, у него и получится. Тогда ему придется оставить эту дурацкую фамилию. Она не звучит с «сэром»! Он говорит, что хочет представить меня Марине, герцогине Кентской. Полагает, что без него я к ней не попаду… правда, он мил? Ну, конечно, я позволяю ему думать, что он один может ввести меня… и что именно он будет «поставлять» ДИТРИХ королевской семье! Какое это выражение у американцев, Папи, что-то вроде «пускать пыль в глаза»?

Отец, оторванный от графы «Лондон» в книге расходов, сидел с отсутствующим видом. Мать нетерпеливо повернулась ко мне:

– Ты всегда знаешь эти американские словечки… ну как они говорят? Значит «задирать нос».

– «Иметь перо в колпаке»? – предположила я.

– Да, да, именно! «Перо в колпаке». Я – блестящее перо в его колпаке нувориша. – Она так смеялась, что едва успела добежать до уборной. Веселая, как «юная невеста». Подобно большинству женщин, моя мать пребывала в отличном расположении духа, когда чувствовала себя объектом желания красивого мужчины. Нам всем было лучше, когда она испытывала joie de vivre [13], а значит, мы смотрели на нового члена семьи вполне добродушно. Мне он никогда не нравился как человек, но это пустяки по сравнению с тем, как он действовал на мамино настроение.

Он выказывал такую преданность, было столько цветов, взволнованных вздохов, прогулок за ручку на закате; дошло даже до обмена обручальными кольцами, и у Тами появилась надежда.

Первый раз в жизни я тоже стала думать о возможном разводе родителей. Я не возражала бы против нового отца, если бы он был американцем и мог бы стать настоящим главой семьи; тогда, может быть, я могла бы ходить в школу с коробочкой для завтрака и даже, может быть, каталась бы на велосипеде, имела бы друзей среди детей, на день рождения получала бы торт с настоящими свечами и сахарными розами; у меня была бы семья, которая праздновала бы День благодарения, и, может быть, я стала бы настоящей американкой! Что все эти чудеса существуют на свете, я знала из кино. Но чтобы сделать их явью, нужен хороший человек с положением, вроде доктора или юриста. Даже бизнесмен сошел бы, но никак не посредственный актер, тщащийся стать титулованным англичанином и способный провести разве что самого себя.

Как и его предшественники – Брайан, Гилберт, Джо и другие, – он иногда жаловался, изливая свои страдания на бумаге и не решаясь предстать перед ней лицом к лицу. Верная своей привычке, мать, прочтя письма, оставляла их открытыми для всеобщего ознакомления. Я читала их перед тем, как отец складывал письма в папочку «для потомства».

Мы прошли подземным отсеком через кухни отеля Waldorf, спасаясь от прессы, поджидавшей Дитрих у входа. Мать уловила острый запах чеснока и тимьяна и бросила через плечо:

– Сегодня у них баранина по-провансальски. Надо сделать заказ, пахнет вкусно. – С этими словами она скрылась в грузовом лифте.

В номере мать сняла дорожный костюм и привела себя в порядок, пока я разбирала накопившуюся почту. Прежде всего она затребовала телеграмму от нашего Рыцаря, намеревавшегося присоединиться к нам, и поэтический опус от фон Штернберга.

– Дорогая, позвони «мальчикам», а потом распорядись насчет заказа. – Мать закурила, и я протянула ей две телеграммы.

Мы поселились в любимом американском отеле Ремарка Sherry-Netherland на 5-й авеню и тотчас позвонили Дитрих в Universal. Разговаривали с ней по очереди: мать хотела услышать каждого из нас, желая убедиться, что приехали все. Конечно, я была без ума от радости. В голову невольно закрадывалась мысль: в Европе бушует война, мать наверняка застрянет в Америке и мне не придется все время возвращаться. И когда настал мой черед говорить с ней, мать не услышала от меня жалоб на вынужденный отъезд из Старого Света.

– Мутти, это чудесно. Все чудесно! Ты знаешь, а ведь сейчас Всемирная выставка! Да, именно здесь, в Нью-Йорке. Можно нам остаться и посмотреть ее, ну пожалуйста!

– Ангел мой, вы все можете остаться. Никакой спешки нет. Съемки идут трудно. Это маленькая студия, не Paramount. Режиссер Джордж Маршалл очень мил, так что все в порядке. Несколько песен мне очень нравятся, и в Стюарте что-то есть – пока не разобралась, что именно, но он так мил. – После некоторой заминки мать добавила: – Не говори об этом Бони, ты же знаешь, какой он ревнивый, совсем как Джо. Дай трубку Папи, я ему скажу, где получить деньги, чтобы все вы могли пожить в Нью-Йорке.

Мы с Тами провели целый вечер на выставке. Как и в прошлом году в Париже, здесь было представлено абсолютно все, на сей раз с налетом американской сентиментальности. Я даже уговорила Бони пойти с нами. Он грустил, на то было много веских причин, и я предлагала посетить то один павильон, то другой, надеясь развеять его грустные мысли. Отец тоже пребывал в мрачном настроении. Тами, конечно, тотчас же вообразила, что она причина его горестных переживаний, и дрожала.

Когда мы наконец прибыли в отель в Беверли-Хиллз, мать уже обеспечила нас жильем. Сама она жила в частном бунгало, Ремарк поселился напротив, у отца был номер в основном здании отеля, мы с Тами жили в соседних одноместных номерах.

Меня уже дожидалось послание от Брайана, доставленное с нарочным. Он писал, что женился на славной женщине, которая, несомненно, осчастливит его навеки, сожалел, что меня не было на их свадьбе, поздравлял с возвращением домой в надежде на скорую встречу. Я еще раз просмотрела письмо и нашла ее имя… о, сама Джоан Фонтейн. Она, несомненно, славная, ведь ее сестра играла Мелани в «Унесенных ветром».

О Дитрих снова кричали заголовки газет, «Дестри» предрекали большие кассовые сборы. Живописалась «пламенная страсть», захватившая главных героев фильма, песня «Посмотрим, что получится у парней из задней комнаты», написанная для этого фильма, обещала стать хитом. Отдел рекламы пребывал в эйфории. Пастернак, гений-новатор Universal, и в этот раз сделал свое дело! Дитрих снова оказалась в зените славы, но слава уже утомляла ее. Мать привыкла к безразличному отношению в Европе к «нетрадиционному семейному укладу», но в Америке все обстояло иначе. Попытки сохранить что-либо в тайне от дотошной американской прессы чреваты скандалом, особенно если утаивается что-либо связанное с вопросами морали.

– Ах, эти ужасные пуритане, – сетовала мать. – В Америке их не счесть. Неужели все пошло от скверных людей, приплывших сюда на кораблях? Тех самых, что впервые отпраздновали твой любимый День благодарения?

Поскольку теперь рядом с Дитрих скопилось слишком много «мужей», она взялась за Ремарка, пытаясь убедить его, что Нью-Йорк – самое подходящее место для «блестящего писателя», а вовсе не культурная пустошь под названием Голливуд, но ничего не добилась. Тогда она сосредоточила свои усилия на том, кем научилась помыкать, и отослала на восток отца с собакой и Тами. Мне позволили остаться, и я радовалась, что избежала «чистки».

Мы с моим новым охранником проводили отца с Тами на вокзал. В машине отец прочитал мне одну из своих лекций о хорошем поведении, верности долгу вообще и дочернему в частности, и, когда мы приехали, все темы были исчерпаны. Он поцеловал меня в щеку, похлопал по плечу, дал Тедди команду «вперед» и при посадке в поезд долго спорил с проводниками. Мы с Тами обнялись на прощание.

– Тами, милая, прошу тебя, будь осторожна. Если отец тебя обидит, если тебе будет нужна моя помощь, позвони, обещай, что позвонишь, – шептала я ей на ухо с наивной верой в то, что Тами прибегнет к моей помощи или что я и впрямь смогу ей помочь.

Я долго махала им вслед, полагая, что Тами и Тедди еще видят меня. А встретились мы лишь через четыре года и целую жизнь, если говорить о пережитом.

Так разрешилась одна проблема. А потом мать вызвала свою Пиратку и прибегла к услугам ее Носорожихи. Она поселила эту женщину и своего «обожаемого Ребенка» – вдвоем! – на задворках отеля в одной из квартир, расположенных над гаражами. Отныне я видела мать только в заранее назначенные часы. Все мое время посвящалось завершению учебы в классе, в котором я предположительно находилась. Моей учительницей была некая дама, являвшаяся к десяти часам утра. Она пила кофе, открывала несколько книг по любимым мною предметам, которые мне хорошо давались, и уходила после приятного, и к тому же хорошо оплаченного, визита.

Ремарк, как и прежде, вел днем затворнический образ жизни, принуждая себя писать, а вечером, перед возвращением матери со студии, рвал все написанное. Ремарк жил для того, чтобы услышать шум машины матери, подъезжающей к дому, телефонный звонок Марлен с известием, что она одна и ему дозволяется, прокравшись через дорогу, заключить ее в объятия. Порой Дитрих возвращалась домой очень поздно, особенно по субботам, вернее, она возвращалась лишь вечером в воскресенье, и я сидела дома у Ремарка, чтобы ему не было так одиноко и тоскливо. Из всех, кого я знала в юности, лишь Ремарк понимал, что я не была ребенком для матери, вернее, она не считала меня ребенком с шести лет. И действительно, кто мог обвинить ее за страсть к субботним развлечениям? Половина женщин в Америке отдала бы все на свете, чтобы побывать там, куда приглашали Дитрих по субботним вечерам. Ремарк страдал не только потому, что его полностью отвергли, как и Джо, он ненавидел сам себя за безоглядную любовь к Марлен, не позволявшую ее оставить. У него была потребность находиться рядом с Марлен, просто видеть ее, слушать ее голос, даже если она рассказывала ему о своей новой влюбленности, что она и делала, да еще просила совета, как превратить мгновения любви в объятиях нового любовника в нечто чудесное и неизведанное.

– Она ждет, что я напишу ей «любовные сцены», завораживающие фразы. Иногда я пишу, и тогда она дарит мне свою чудесную романтическую улыбку и готовит ужин. Кот, какое небесное блаженство – доставить ей радость, – говорил Ремарк, глядя в окно, ожидая возвращения своей Пумы.

Этот прекрасный человек стал трагическим соглядатаем чужой любви – Сирано с Беверли-Хиллз.

По студии поползли слухи: якобы Дитрих, прознав, что Стюарт очень любит героя комиксов Флэша Гордона, заказала его куклу в человеческий рост для Стюарта. Когда слух дошел до Дитрих, она не рассердилась, только посмеялась. Дитрих не изменилась. Она была так же взыскательна к себе, настоящим тираном в своей профессиональной жизни. Но в «Дестри», достигнув приемлемого для нее уровня игры, что она почитала своим долгом, Дитрих позволила себе расслабиться, получить удовольствие от работы. Конечно, этому способствовало то, что, по режиссерскому замыслу, «кассовым» актером был Джим Стюарт. Если картина не принесет больших денег, спросят с него. После «Голубого ангела» с Яннингсом такого с Дитрих не случалось. Теперь, когда все тяготы «звездности» выпали на долю другого, она наслаждалась свободой и легкостью. Дитрих блестяще сыграла свою роль в этом фильме именно потому, что на нее не давил груз ответственности.

Она убеждала режиссера Джорджа Маршалла позволить ей сыграть сцену драки в салуне без дублерши и получила решительный отказ. Дублерш уже пригласили, сцену отрепетировали, и они сыграли бы буйную драку с обычным мастерством. Дитрих и Уну Меркель, растрепанных и окровавленных с помощью соответствующих гримерных средств, показали бы крупным и среднекрупным планом. Дитрих уговорила бы Пастернака согласиться со своими доводами, но опасность, что обе актрисы изувечат друг друга, была слишком велика. Сцену поставили для профессиональных дублерш. Но перспектива неслыханной рекламы, если Марлен Дитрих сама сыграет сцену драки, пересилила соображения осторожности, выдвинутые в качестве аргумента руководством студии. Насколько мне известно, у второй участницы злобной драки соперниц не было ни малейшего шанса уклониться от нее.

Мне никогда не доводилось видеть такого коловращения прессы у съемочной площадки. Обозреватели из журналов Life и Look, с радио, из множества журналов, связанных с кино, уйма фоторепортеров. Само появление Дитрих в вестерне вызвало сенсацию, и она раздувала интерес прессы своей манерой игры, резкой и грубой, при которой все захваты разрешены.

За павильоном звукозаписи оборудовали на всякий случай пункт скорой помощи. Дублерши, готовые прийти на смену, наблюдали схватку с боковой линии площадки. Уна Меркель и Дитрих заняли свои места, камера зажужжала.

– Уна, не мешкай, – прошептала Дитрих, – пинай меня, бей, рви волосы, колоти, потому что я сейчас за тебя возьмусь. – И тут же с искаженным злобой лицом она набросилась на Меркель сзади и повалила ее на пол.

Они пинали друг друга, вырывали клочья волос, царапались, катались по грязному полу, позабыв обо всем на свете, пока не подоспел Стюарт, выливший на них ведро воды.

Маршалл крикнул:

– Стоп!

Последовал взрыв аплодисментов. Пресса назвала эту сцену лучшей дракой в кино со времен «Танни и Демпси». Моя мать оказалась сильнее Уны и насажала этой милой даме множество синяков и кровоподтеков. Но сама драка и сенсационное освещение этого события в прессе сделали фильм «Дестри снова в седле» кассовым – благодаря Дитрих.

В Нью-Йорке у матери начались репетиции. Ее труппа состояла из аккордеониста, вокалиста, эстрадной артистки комедийного жанра, ставшей впоследствии ее прислугой и компаньонкой, и молодого, подающего надежды комика, выступающего в роли конферансье, эстрадного артиста и просто «мастера на все руки». Ластфогель знал свое дело. Дэнни Томас идеально подходил для Дитрих. Наделенный незамысловатым чисто американским юмором, он очень умело управлял большими, подчас очень шумными сборищами. Его молодость и почтительное отношение тут же снискали ему симпатию моей матери. Она слушалась Дэнни, делала все, как он говорил, и получала бесценные уроки мастера. Он научил ее ритму американского юмора, похожего на родной ей берлинский – но более жесткого, неторопливого и менее сардонического. Репетировались номера, создавалось общее шоу. Благодаря искусству Дэнни труппа Дитрих превратилась в единый слаженный и эффективный коллектив.

Между репетициями мать занималась своей военной формой. Они с Ирен заранее создали узкое платье из золотых блесток – ее подлинную форму военных лет, которая позже стала основой сценических костюмов. Теперь у Сакса на 5-й авеню она сшила себе официальную форму – не ту армейскую, летную, парашютную, в которой уже через два месяца ее фотографировали и навеки запечатлели в людской памяти, а строгую гражданскую форму Объединенной службы культурно-бытового обслуживания войск. Это было нечто среднее между формой Красного Креста времен Первой мировой войны и формой первых стюардесс. Грубоватая, но удобная для поездок в джипах и выполнения работы. Оказавшись за океаном, мать тут же от нее избавилась и обзавелась «настоящей» военной формой, сохранив лишь нарукавный знак своей организации. Позже она и его заменила нашивкой своей любимой 82-й воздушно-десантной дивизии. Все стремились победно закончить войну, и никому не пришло в голову карать блестящую кинозвезду за то, что она отвергла форму своей гражданской организации. К тому же Дитрих так эффектно смотрелась в военной форме, что вскоре эйзенхауэровские куртки со множеством ремешков и нарукавных нашивок, мужские брюки, солдатские башмаки и каски по праву стали ее традиционным костюмом тех дней.

Это была лучшая из сыгранных ею ролей, самая любимая, та, что принесла наибольший успех. Дитрих пожинала лавры: за свое геройство, за храбрость она удостоилась медалей, похвал, уважения, почитания. Сквозь неисчислимые ряды призванных на войну она пробилась к пятизвездочным генералам, овеянная славой истинной героини, и получила награды. По ее собственному признанию, она никогда не чувствовала себя такой счастливой. В ней жил прусский дух, ее немецкая душа приняла трагедию войны со всей мрачной сентиментальностью, – в Дитрих совмещалось несовместимое.

У того, кто слушал рассказы Дитрих о ее фронтовых концертах, складывалось впечатление, что она действительно провела в армии, в Европе, по крайней мере, четыре года и все время – на передовой, под постоянным огнем, с опасностью для жизни или, что еще хуже, с опасностью попасть в плен к мстительным нацистам. Каждый слушавший ее был в этом убежден – она сама убедила себя, что все обстояло именно так. В действительности же, со всеми приездами и отъездами, Дитрих была в Европе с апреля 1944-го по июль 1945 года, между концертами прилетала в Нью-Йорк, в Голливуд, а потом жила либо в Париже, либо в штаб-квартире своего любимого генерала в Берлине. Это ничуть не приуменьшает похвального гражданского вклада Дитрих в дело Победы, а лишь позволяет увидеть все в истинном свете. Она и вправду была бесстрашной, героической, преданной делу женщиной. Но такими же качествами обладали многие женщины, военнослужащие и эстрадные артистки, хотя их не наградили орденом Почетного легиона всех трех степеней и медалями Свободы. Дитрих намного лучше их сыграла роль храброго солдата, а ее слава и красота привлекли к ней внимание.

Она говорила об «армейском прошлом» с почтением, не раз записывала свои воспоминания. Во всем, что касалось ее жизни, правда и вымысел переплетались, и в конечном счете ее версия принималась за историческую правду даже теми, кто присутствовал на месте событий. Легенды и логика плохо согласуются.

14 апреля 1944 года в ливень с градом труппа Дитрих вылетела из аэропорта Ла Гуардиа. Место назначения им предстояло узнать лишь в воздухе. Им сообщили, что летят они на африканский театр военных действий, а не на тихоокеанский, как все предполагали. Все, разумеется, за исключением моей матери. Ее целью был Габен, а не Хирохито. Они совершили посадку для заправки в Гренландии, потом на Азорских островах и, наконец, в Касабланке, откуда направились в Алжир. Учитывая часовые пояса и то, что реактивные самолеты еще не появились, они прибыли в Алжир не ранее 17 апреля. Тем не менее некоторые биографы, а порой и сама Дитрих, утверждали, что именно в эти дни она пересмотрела горы трупов, разыскивая свою сестру в концлагере Берген-Бельзен. Поскольку Бельзен освободили англичане 15 апреля 1945 года, то есть год спустя, этого просто не могло быть.

Труппа Дитрих выступила с первыми шоу в Алжире. Дэнни Томас, открывавший шоу, сразу завоевывал зрителей своим своеобразным юмором, потом выступала эстрадная актриса, за ней – вокалист, а потом начиналось самое главное.

– Ребята, плохие новости! – возвещал Дэнни. – Мы ждали Марлен Дитрих, но она укатила обедать с генералом и еще не объявилась.

Запрограммированная «дразнилка» вызывала, как и ожидалось, возгласы разочарования, неодобрения и свист. Вдруг откуда-то позади зрителей слышался всем знакомый голос:

– Нет, нет, я здесь!.. Я здесь! – И Дитрих в военной форме пробегала по проходу между рядами к сцене. Подбегая к микрофону, она уже успевала снять галстук и теперь расстегивала рубашку цвета хаки. – Я не с генералом!.. Я здесь, мне только нужно переодеться! – Тут она расстегивала рубашку до последней пуговицы. Солдаты ревели от восторга. Дитрих «вдруг» вспоминала, что она не одна. – Ой, извините, ребята, я сейчас вернусь. – И она исчезала за кулисами.

Дэнни кричал ей вслед:

– Вам будет трудно с ходу исполнить свой номер, мисс Дитрих, давайте прибережем его на конец. Думаю, ребята подождут.

Реакция, как и ожидалось, была бурной: солдаты топали ногами, свистели. В мгновение ока являлась Дитрих в концертном облегающем платье из золотых блесток. Теперь перед военными стояла сама Марлен, богиня экрана, которая могла наслаждаться роскошью Голливуда, а вот взяла да и прикатила к ним, в Северную Африку, чтобы поразвлечь их! Ребята вскакивали со своих мест и приветствовали ее радостными криками. Она пела свои знаменитые песни, и они любили ее. Потом Марлен выбирала одного из зрителей для чтения мыслей по методу Орсона Уэллса. Солдат стоял, глазея на богиню в мерцающем платье, Дитрих смотрела на него.

– Когда он глядит на меня, не так уж трудно прочесть его мысли, – говорила она зрителям.

Шутка всегда имела успех. В конце номера Дитрих подтягивала платье, ставила меж ног музыкальную пилу и играла на ней, вызывая неописуемый восторг зрителей!

По установившемуся обычаю, между концертами Дитрих посещала госпитали, пела или просто навещала раненых. Ее организация ставила главной целью поднятие боевого духа солдат. Она любила рассказывать, как врачи подводили ее к умирающим немецким пленным, как эти страдающие мальчики смотрели на нее во все глаза.

– Вы правда настоящая Марлен Дитрих? – спрашивали они.

Она, наклонившись к ним, «как к детям», напевала по-немецки вполголоса «Лили Марлен», утешала их, как могла, ведь «им так мало осталось жить». Моя мать писала для себя сцены, достойные того, чтобы в них поверить.

Прошел слух, что на фронт прибыло подкрепление – бронетанковая дивизия «Свободной Франции». Дитрих потребовала из резерва автомашин джип с водителем, отправилась на поиски дивизии и нашла ее до того, как стемнело. Танки стояли под деревьями с открытыми люками, экипажи отдыхали наверху.

– Я бежала от танка к танку, выкликая его имя. Вдруг я увидела эту изумительную шевелюру с проседью. Он стоял ко мне спиной.

– Жан, Жан, mon amour! – крикнула я.

Он обернулся, воскликнул: «Merde!» [17] – и, соскочив с танка, заключил меня в объятия.

Они стояли, крепко обнявшись, не замечая чужих тоскующих глаз, завидующих седому человеку, который держал в руках мечту. Поцелуй продолжался, и танкисты, сорвав с головы форменные береты, громко приветствовали их, хоть и не без зависти.

Звук заведенных моторов заставил их разомкнуть объятия. Жан снова поцеловал Марлен:

– Мы выступаем, ma grande, ma vie…

Жан прижал ее к себе на один бесконечный миг, потом отпустил и прыгнул в люк своего танка. Танки начали построение. Дитрих стояла в клубах поднятой ими пыли, прикрыв глаза, и пыталась увидеть его в последний раз, в страхе, что никогда больше этого не будет.

Я плыла по течению. Из кетчупа, разбавленного горячей водой, получался отличный суп, а деньги я приберегала для более существенного питания – бурбона. Вспоминаю время забвения в Сан-Франциско. Как я туда попала и зачем? Время проходило в барах и клубах для трансвеститов. Деньги на выпивку я зарабатывала, хватаясь за любую работу. Из костюмерши, прошедшей выучку у Дитрих, получилась отличная служанка для некоего господина, воплотившегося в женщину под именем Софи Такер. Его звали Уолтер. Он пользовался законной и заслуженной славой. Свои многочисленные роскошные платья он хранил, как музейные экспонаты, в хорошо проветриваемых, отделанных кедром встроенных шкафах, а огромную коллекцию дамских аксессуаров – в каталогизированных архивных коробках. Уолтер позволял мне спать у него в будуаре, кормил меня, беспокоился обо мне, защищал своим покровительством и, вероятно, избавлял от многих неприятностей. Вот почему я и запомнила навсегда эту лысую, в рубенсовском стиле пышно разодетую королеву трансвеститов, взявшую на себя заботу обо мне.

После концертов в Северной Африке труппу Дитрих перебросили в Италию и приписали к техасской дивизии. Мать присылала снимки: Дитрих в форме цвета хаки, рукава закатаны, умывается из перевернутой каски; на обороте надпись: «Возлюбленной американской армии. Лихой солдат, штаб-квартира 34-й пехотной дивизии, Италия 1944». Дитрих смеется: солдатская дочь обрела «дом». За этим снимком последовали другие. Вот Дитрих стоит с котелком в очереди к полевой кухне. Кто бы ни подошел и ни спросил: «Можно с вами сфотографироваться, Марлен?» – она тут же клала парню руку на плечо и улыбалась его родителям, которые ждали дома. Солдаты получали от нее все, что просили. Если парень должен был идти в бой, а она могла осчастливить его напоследок, так почему бы и нет? Дитрих почитала поддержание боевого духа войск своей первейшей священной обязанностью.

Бравый солдат идет в бой в приподнятом настроении, потому что последние часы провел в объятиях прекрасной женщины, – вот одна из самых романтических фантазий моей матери. А теперь она могла вдохновлять всю Пятую армию! Один любитель виски с содовой из Айовы называл ее «цыпленочком» и был обласкан; для долговязого парня из Миссури она была «пушистой овечкой»; нахальный мальчишка из Чикаго звал ее «куколкой», другой – «принцессой», но как бы ее ни называли, Дитрих стала для них сбывшейся мечтой в аду массового убийства.

У нее часто заводились лобковые вши. Дитрих считала их частью настоящей солдатской жизни и настаивала, что это вовсе не результат интимной близости. Много лет спустя одна из соратниц матери рассказывала мне, что им вменялось в обязанность стоять на посту возле жилья Дитрих – будь то палатка, полуразрушенный бомбой отель или сборный дом из гофрированного железа, – обеспечивая спокойное «прохождение транспорта». Желая тайно уведомить свою брентвудскую соседку и приятельницу Иви Уинн о своем местонахождении, Дитрих сообщила: «Страна Фрэнка Синатры чудесна».

Там же, в Италии, мать слегла с пневмонией, и ее поместили в госпиталь в Бари. Она всегда помнила, что там ей спасли жизнь новым чудо-лекарством пенициллином, а его открыватель, Александр Флемминг, сделался одним из ее героев в медицине.

Развод в Неваде стал реален, и я покинула истерзанную Тами ради достижения личных эгоистических целей. Мать моя оплачивала судебные издержки и нуждалась в опытной незамужней служанке, посему мне было велено явиться к ней в Голливуд тотчас по обретении «свободы». Мы сняли маленький, похожий на бунгало домик в Беверли-Хиллз. Этакое уютное гнездышко, идеально подходящее для любящих мамы и дочки. Посреди единственной спальни домика высилась огромная кровать, и Дитрих категорически не хотела позволить мне лечь в бело-зеленой гостиной, где стояла тахта столь же внушительных размеров. Она настаивала на том, чтобы мы непременно спали вместе. Я, конечно, догадывалась, что долго это не продлится, что новый роман не за горами и мне все равно предстоит переселиться на тахту.

– Доброе утро, мисс Дитрих! Доброе утро, мисс Хай… Ой, прошу прощения, мисс Мария!

Мы въехали в ворота студии Paramount. Румяная заря, бодрящий свежий воздух. Нам отвели нашу прежнюю грим-уборную. Нелли, теперь уже начальница парикмахерского цеха, томилась в ожидании с парикмахерским болваном под мышкой. На болване сидел парик с сальными волосами. Кросби вполголоса мурлыкал какую-то песенку, пилы жужжали вовсю, ноздри мои ощущали запах древесных опилок, всегда наполнявший утренние часы еще до пробуждения студии… Я была дома!

Если кому-нибудь и запомнились «Золотые серьги», то только благодаря Дитрих – ее черному парику и почти такому же гриму. Своей «цыганистостью» она превзошла всех цыганок в мире – прошлых, настоящих и будущих. Жир капал с ее волос. Густо обведенные черным глаза с абсолютно светлыми белками на темно-коричневом лице мерцали до того таинственно, что казалось, она действительно прозревает будущее сквозь волшебный кристалл. Босая, в оборванном платье, с шалью на плечах, сверкающая драгоценностями: серьги, браслеты, золотые монеты – все это громко звенело и бренчало, – она мазалась сажей и грязью, вытаскивала из прокопченных железных горшков, висевших над дымными кострами, чадивших прямо в небо, рыбьи головы и ужасно веселилась. Все вокруг ей очень нравилось. У нее даже был партнер, над которым можно было вдоволь потешаться.

– Нет, вы только подумайте! И за это платят деньги! И это называется звездой! Невероятно! Скорее всего, Митч в него влюбился и только поэтому дал ему роль.

В течение всей работы над фильмом Рэй Милланд старательно держался подальше от Дитрих. Рядом с ней он появлялся, только если этого неуклонно требовала мизансцена, и тогда становилось видно, как по физиономии его, разрисованной под цыгана, струится холодный липкий пот. Гримера это всякий раз доводило чуть не до истерики, он то и дело врывался в съемочный кадр, чтобы кое-что «подправить». Но беда заключалась не в простом желании Рэя по возможности оставаться на приличном удалении от своей подруги-цыганки, а в отчаянном страхе, что однажды он не удержится и его вырвет прямо ей в лицо. И что же? В день, когда снималась сцена у костра, это почти произошло! Моя мать погрузила руку в горшок, поболтала там ею, извлекла на свет божий большую осклизлую рыбью голову и высосала оба выпученных глаза. Милланд смертельно побледнел под своим темным гримом… И бросился прочь.

Думаю, Дитрих получила немалое удовольствие от того, что беднягу так подвел желудок; теперь у нее появилась новая забава: угадывать, насколько близко следует подойти к Милланду, чтобы заставить его опрометью бежать в туалет.

Вечером, возвращаясь домой в автомобиле, она вдруг впала в глубокую задумчивость, потом негромко проговорила:

– Знаешь, завтра, во время сцены в повозке, я могла бы почесать у себя между ног. Цыганки все вшивые. Задеру повыше нижние юбки, голая смуглая нога будет смотреться замечательно, почешусь, проведу рукой по ноге, потом выну ломоть хлеба и положу ему в рот… Будет очень по-цыгански! Она доказывает, что любит его, отдавая ему собственную еду. Я сказала Митчу: когда начнем сниматься в костюмах, обязательно намажу своего возлюбленного гусиным жиром. Это страшно усилит правдоподобие!

Много лет спустя она отзывалась о Милланде с насмешливым пренебрежением:

– А-а, тот кошмарный англичанин с нежным желудком… Билли Уайлдер в конце концов все-таки научил его играть, но ему так ничего больше и не удалось сделать после той «опьяняющей» картины.

Великолепная новая находка на территории Paramount – молодой мужчина атлетического сложения, прибывший на студию сразу после триумфального дебюта в гангстерском фильме, вот он-то интересовал Дитрих совсем в другом смысле. Очень скоро наши уик-энды свелись к одному-единственному занятию – стараниям сделать его счастливым. Поскольку в тот момент молодой человек состоял в законном браке, он появлялся у нас около десяти утра и отбывал восвояси примерно в пять пополудни. В результате я так и не переехала на тахту. Убедившись, что холодильник набит его любимыми лакомствами, и вместе с матерью расстелив на нашей большой кровати особо сберегаемые Дитрих простыни из ирландского льна, я потихоньку выскальзывала из дому и возвращалась лишь тогда, когда точно знала, что молодой актер уже откланялся. Моя роль незамужней прислужницы королевы, по существу, не изменилась. Правда, теперь я считалась достаточно взрослой для того, чтобы выслушивать пикантные подробности романов ее величества, а также стелить свежие простыни.

Она превозносила до небес телосложение своего «новенького». Его мускулистый торс обладал, оказывается, небывалой сексуальной притягательностью. В перерывах между киносъемками я заказывала для него подарки, которые, по твердому убеждению моей матери, были необходимы «будущей звезде». Золотые часы от Cartier, портсигар, книги Хемингуэя (дабы возвысить его ум, очистить от всего, как она говорила, «второстепенного» и поднять на ее собственный, высший уровень), кашемировые шарфы, шелковые рубашки и роскошные халаты… Как-то раз, когда я разбирала счета в грим-уборной, она отвернулась от зеркала, перед которым подрисовывала свои цыганские глаза, и сказала:

– Дорогая, он хочет граммофон. Нет, я ошиблась! Как эти штуки теперь называются? Проигрыватели? Да-да, именно проигрыватель. По одному из них он просто погибает, туда встроены какие-то «новейшие приспособления». Так он мне объяснил. Можешь достать? Самый лучший, и не позже субботы, чтобы он отвез его к себе домой в машине. А жене пусть скажет, что проигрыватель – презент от студии; так что, когда найдешь подходящий, покупай его на имя Митчелла Лейзена. Пусть ему пришлют счет. С Митчем я уже обо всем договорилась.

Вскоре после того, как «новенькому» был преподнесен хай-фай-проигрыватель, он потерял всякий интерес к визитам в наше бунгало, а потом вообще исчез с горизонта. В последующие годы мать часто вспоминала эту «интерлюдию», этот «промежуточный эпизод» своей жизни: «Мы тогда снимали чудовищный фильм с жутким английским занудой, – говорила она. – Как его звали? Не помню. А тот сукин сын ложился со мной в постель только ради проигрывателя!»

Молодой человек вошел в число немногих любовников моей матери, с которыми она больше никогда не виделась и которые не превратились в пожизненных просителей, вечно жаждущих ее милостей.

Во время съемок «Золотых серег» разразилась забастовка.

– Забастовка? С какой целью? Кому вообще позволено бастовать в Голливуде? Мы ведь делаем картины, а не автомобили, – абсолютно искренне удивлялась наша кинозвезда тридцатых годов.

По правде говоря, ее долго смущало то обстоятельство, что теперь она платит взносы в профсоюз и обладает странным документов – членским билетом ГАКа.

– Что такое ГАК? – спросила она меня как-то в недоумении.

– Гильдия актеров кино, мамочка.

– В самом деле? Гильдия? А я думала – союз.

– Верно, это и есть союз.

– Нет, не союз! Гильдия – это когда актеры собираются вместе, как в Нью-Йорке, в этом… Ну, ты знаешь где. Они еще безумно гордятся, что к нему принадлежат. Как его? Что-то такое… монастырское…

– Ты имеешь в виду Клуб монахов?

– Точно! Именно Клуб монахов! В Голливуде его называют «гильдия», а в Нью-Йорке – «клуб», но это одно и то же. Они собираются, чтобы выпить, а потом развалиться в кожаных креслах и потолковать о самих себе.

В общем, когда профсоюз, бывший, по предположениям Дитрих, всего лишь клубом для отдыха и болтовни, предупредил актеров, работающих на Paramount, что, выйдя на работу, они рискуют сорвать забастовку, она была возмущена и отказалась повиноваться.

– Мамочка, послушай меня, пожалуйста. Забастовщики пикетируют ворота. Они грозятся облить серной кислотой каждого, кто попытается переступить Лению пикета.

Последняя фраза показалась ей стоящей внимания.

– Пойду загляну к Митчу. Надо поговорить об этой глупости. – Она поднялась и размеренным шагом вышла из грим-уборной.

Готовясь к осаде, студию забаррикадировали. Всем съемочным группам, работавшим над фильмами, было приказано не покидать территорию и, пока идет забастовка, оставаться внутри студийных помещений. Реквизиторский цех принял во внимание призыв к оружию: опустошив склады, на грузовиках привезли и раздали всем желающим раскладушки и матрасы; одеяла, подушки и простыни тоже распределили между обитателями Paramount. Буфеты приспособили для обедов и завтраков, и голливудская студия превратилась в походный лагерь.

Сценаристы учинили самый настоящий разгул на присущем им интеллектуальном уровне. Там все смешалось: походные кровати, смазливые машинисточки. Спиртное лилось без удержу. Гримерный и парикмахерский цеха, объединившись, снесли все раскладушки в одно помещение, а в другом устроили вечеринку. Грим-уборные стали предметом яростных споров; звездам полагались отдельные комнаты, их положение поэтому оказалось самым выгодным. Если кто-нибудь хотел с кем-нибудь переспать, проблем не было. Эти двое уединялись якобы «по приказу руководства студии» (хитрая уловка всех времен) и проводили ночь, которую давно рисовала им их фантазия, а наутро преспокойно покидали свое убежище.

Комнате моей матери не грозило ничье вторжение; Нелли, однако, не стояла на часах у дверей, будучи занята где-то в другом месте. У меня на студии был велосипед, и я раскатывала по дорожкам, слушая радио, громко вопившее «А-ди-ду-да!..», оглядывая пестрый пейзаж и краем уха ловя восторженные взвизги.

На следующее утро, всклокоченные, помятые, с припухшими глазами и не очень твердо держащиеся на ногах, сотрудники студии снова взялись за поспешное изготовление своей продукции. Мне кажется, они были не вполне уверены, что могут провести еще одну ночь, подобную предыдущей. Мать моя отнюдь не посвежела от своих ночных гастролей, и это неудивительно, особенно потому, что их тяготы делил с ней на редкость скверный, бездарный актер. Естественно, она пребывала в отвратительном настроении. Когда рано утром я вернулась в нашу комнату, она проводила белой краской линию от переносицы к кончику собственного носа.

– Милланд до тебя добрался? – Ее цыганские глаза испытующе смотрели на меня из зеркала. Непристойные эти намеки она делала с самого начала съемок, раздраженная тем, что я ни с кем не завожу романов, а все, между прочим, «заводят». Дело заключалось в простой вещи. Если бы я вела себя хуже, чем она, это позволило бы ей в большей мере ощущать себя «истинной леди». Я страшно не любила ее разочаровывать; кроме того, всякая женщина, проведшая ночь с Мервином Ваем, заслуживала сострадания. Поэтому я решила сделать ей подарок:

– Господи, да он никуда не годится. – И, увидев, как моя мать удовлетворенно усмехается, ретировалась, оставив ее вытаскивать из платяного шкафа бесчисленные цыганские юбки.

Подобно тому как фон Штернберг выявил и прославил то, что видел только его острый глаз, теперь, через год работы, Берт Бакарак начал формировать и оттачивать талант Дитрих, голос которой завораживал публику. Он переписал все ее оркестровки, убрал лишние скрипки, оставив только там, где их живое звучание было самым эффектным, привнес в старые номера американский ритм, потом научил ее петь свинг. Он обучал ее, направлял, обращался как с опытным музыкантом, способности которого нужно лишь отточить, чтобы их признали достойным восхищения талантом. Вместе с уверенностью укреплялось и умение властвовать над публикой, как настоящий исполнитель, – она уже не была просто очаровательной королевой Голливуда, приехавшей исполнить стандартный репертуар. Время от времени я находила песни, которые, по моему мнению, наилучшим образом совпадали с ее отношением к жизни и любви, обсуждала их с ней, а затем отсылала музыку Берту для оркестровки – естественно, если он принимал и одобрял мой выбор. Бакарак был лучшим аранжировщиком для вокальных данных Дитрих. К тому времени, как она отправилась в мировое турне со своим сольным концертом, певица из ночного клуба уступила место настоящему исполнителю, который имеет полную власть над своим талантом и – под неусыпным надзором музыкального руководителя – материалом. От гастролей в Лас-Вегасе остались только сверкающие платья и экстравагантное манто из лебяжьего пуха. В шестьдесят лет она наконец нашла любовника, о котором мечтала еще подростком: того, кто боготворил без жалоб, ничего не требовал взамен, был верен и благодарен за все, что она могла ему дать, радовался мукам любви, на которые она его обрекала, принимал ее печаль как свою, радовался возвышенной радостью без какого-либо физического контакта. Этот новый любовник был полностью в ее власти и даже отличался пунктуальностью. Раньше она тщательно отмечала минуты и часы, проведенные с Юлом, а теперь записывала точное время своего нового, идеального романа с публикой: «Занавес – 8:30».

Под защитой таланта Берта она начала гастролировать по миру. Триумф ждал ее на концертных площадках Южной Америки, Канады, Испании, Великобритании, Соединенных Штатов, Израиля, Франции, Португалии, Италии, Австралии, Мексики, Польши, Швеции, Германии, Голландии, России, Бельгии, Дании, Южной Африки и Японии. Зная израильтян, я уговаривала не исключать немецкие песни из репертуара, как она планировала, а спеть их, причем на родном языке. Она сомневалась. Я сказала:

– Поверь мне и сделай так.

Она послушалась и своей честностью завоевала любовь и уважение.

Она звонила мне из Тель-Авива:

– Они меня полюбили. Они плакали, целовали мне руки. Театр был полон – полон! Столько людей остались живы, не были убиты нацистами. Потрясающе!

У нее был короткий роман с одним из самых ярких политиков Израиля.

В Бразилии ее тоже ждало не только восхищение публики.

Падение продолжалось. Однажды вечером она отключилась в ванной – падая, схватилась за занавеску душа и сорвала ее, а утром проснулась под розовой пластиковой пленкой. Не понимая, как такое могло произойти, она позвонила мне, настаивала, что над ней подшутила горничная, которая потом «очень извинялась» за то, что прикрыла ее занавеской.

Однажды, наклонившись, она ударилась головой о край мраморного столика, и огромный синяк, расползшийся на все лицо, не сходил несколько недель. Я боялась телефонного звонка с сообщением, что тромб, образовавшийся после удара, переместился в… Когда звонил телефон, я каждый раз вздрагивала.

– Милая. В газете пишут, что умер Шарль Буайе. Я вместе с ним снималась?

– Да, в «Садах Аллаха».

– А, это он! Я думала, он давно умер. – И повесила трубку.