Акху психологический хоррор о страхе и тайнах, которые лучше не тревожить.
В обычном советском дворе после странной смерти начинает происходить нечто необъяснимое. Пока взрослые ищут рациональные ответы, мальчик Серёжка находит утешение в мире снов рядом с загадочным существом по имени Акху. Но иногда спасение оказывается лишь другой стороной кошмара.
«Когда мне было 6 или 7 лет, меня постоянно мучил своеобразный повторяющийся кошмар, в котором чудовищная раса существ хватали меня за живот и несли через бесконечные лиги черных просторов над башнями мертвых и ужасных городов.»
Было уже около половины одиннадцатого. Через приоткрытую дверь сырым сквозняком сочились сумерки. Резкий свет от круглой лампы на потолке заливал внутренности гаража неприятным холодным сиянием, от чего в голову невольно приходили мысли о морге. Сверкающий металлом стол только усиливал это мрачное впечатление.
И хотя, инструменты были не хирургические, а слесарные, лежали они в безупречном порядке, словно скальпели, ножницы и пилы под рукой опытного патологоанатома.
Константину Петровичу гараж представлялся вовсе не моргом. Для него это была операционная. И в этой операционной уже который год реанимировался старый четыреста двенадцатый «Москвич».
— Ну что, Петрович? Что там на этот раз? — интересовался сосед.
Под вечер каждой пятницы он неизменно заглядывал в гостеприимно открытую дверь.
— Вскрытие покажет, — важно отвечал Константин Петрович, вытирая руки ветошью.
— Мастер ты, Петрович, — восхищался сосед и, подмигнув, добавлял. — Ну что, по маленькой?
Через минуту небольшой верстак уже застилали газетой, гость извлекал из кармана бутылочку, хозяин — из сумки нехитрую закусочку, и круглая лампа под потолком светила уже не так неприветливо. С настенного календаря за 1980 год тепло улыбался олимпийский мишка с кольцами на пузе, сосед нес какую-то чепуху, и торопиться было совершенно некуда. Это была традиционная «гаражная» пятница.
Сегодня тоже была пятница, но соседа Петрович не ждал.
Соседа нашли мертвым два дня назад.
И нашли, как бы это сказать… не всего.
От гаражей к жилым пятиэтажкам вела местами утоптанная, местами посыпанная гравием тропинка. Она проходила через небольшой запущенный парк. Когда-то здесь были прогулочные дорожки, киоски с газировкой и даже фонтан в центре. Сейчас киосков не осталось — их растащили на доски и фанеру, облупившийся и потрескавшийся фонтан зарос крапивой, а прогулочные дорожки можно было едва различить среди одичавшей сирени.
Вот здесь, в фонтане, в его давно высохшем бассейне, соседа и нашли. Верхнюю часть тела.
Милиция оцепила место происшествия и никого туда не пускала. Говорят, в поисках нижней части тела кинологи с собакой целый день рыскали по парку. Заглядывали под каждый куст, обнюхивали каждый корень, но так ничего и не нашли.
Ходили слухи, что даже приезжал какой-то следователь из центра. Но он тоже ничего не нашел.
Вот такие дела.
Константин Петрович печально посмотрел на сверкающий никелированным бампером «Москвич», на приоткрытую дверь гаража, в которую сосед уже никогда не заглянет, вздохнул, извлек из сумки нехитрую закуску и бутылку «Столичной».
Хорошего человека нужно помянуть.
Помянул, закусил килькой в томатном соусе, потом еще раз помянул и еще раз закусил.
Третий раз помянуть Константин Петрович уже не успел.
Лампа над головой загудела, замигала и погасла. В наступившей темноте нечто холодное и скользкое обвило кисть правой руки. Затем это «нечто» рвануло так, что плечо выскочило из сустава, и потащило кричащего от ужаса и боли Константина Петровича куда-то вниз, под дно его четыреста двенадцатого «Москвича».
Сережка проснулся от ощущения невыносимого горя и заплакал.
На плач отворилась дверь, и послышался усталый мамин голос — такой, каким он бывал по вечерам, когда она укладывала Сережку спать пораньше, а сама потом долго сидела на кухне за закрытой дверью.
— Сережка, спи давай! Большой уже! — мамин язык слегка заплетался, поэтому вместо «большой» у нее получилось что-то похожее на «больной». — Маме надо отдохнуть. Спи…
Из открытой двери повеяло запахом уколов. Так обычно пахла ватка, которой врач натирал Сережкину руку, прежде чем воткнуть в нее иглу шприца.
Сережка замер, затаив дыхание. Пусть мама подумает, что он опять засыпает.
И он заснул, поджав под одеялом коленки и прижимаясь мокрой щекой к своей любимой игрушке.
Во сне Сережка снова летал.
Утро было яркое, солнечное. Тюлевые занавески на окне чуть колыхались от свежего летнего ветерка, и воспоминаний о ночном сне не осталось.
Сережка с удовольствием позавтракал большим ломтем белого батона с малиновым вареньем, запил его чаем и отпросился у бабушки во двор погулять.
Во дворе, у скрипучей карусели, уже собрались соседские мальчишки во главе с Ржавым Ленькой.
На самом деле Ленька не был ржавым — он был рыжим. А еще он был задирой, умел ходить на руках и далеко, звонко плевать сквозь щель между передними зубами.
Сережкин брат Колька тоже был задирой, тоже умел ходить на руках, но вот плевать так, как Ленька, не мог — щели между зубами у него не было. Зато он мог свистеть, засунув два пальца в рот.
А еще Ленька Ржавый был горазд на всякие подвиги. На стройку залезть в выходной день, да в вагончике строителей по карманам спецовок пошарить. В окно надоедливому дворнику Митяю камнем засадить. Бездомную кошку на пустыре привязать к кресту из палок и сжечь заживо.
Причем делал это не сам, а в качестве проверки на «слабо» подначивал младших.
Помнится, из-за кошки брат Колька сильно подрался с Ржавым, расквасил ему нос и выбил передний зуб.
Мать Леньки тогда ходила жаловаться Колькиным родителям.
Кольку наказали за безобразную драку, грозились поставить на учет в детскую комнату милиции. Про кошку никто и не вспомнил.
Но было это давно, еще прошлым летом. Теперь бывшие приятели снова помирились, но некоторый холодок и напряжение в отношениях остались. И сказывался этот «холодок» в основном на Сережке. Особенно когда брата не было рядом.
Сейчас Кольки рядом не было — его сослали в пионерский лагерь. Именно сослали, потому что лагерь старший брат терпеть не мог и рассказывал о нем страшным шепотом жуткие истории.
Например, про то, что там заставляют ходить строем. Или как один раз, в конце третьей смены, стали пропадать дети, а в столовой на завтрак вдруг начали подавать необычные и очень вкусные пирожки с мясом.
Или про то, как ночью из красного пятна на стене спальни выходила женщина, окутанная окровавленным саваном, и всех, кто не спал, утаскивала за собой в красное пятно и там пожирала вместе с костями.
А еще про Черную Руку, Гроб на семи колесиках и Синие Ноги.
Сережка слушал эти рассказы, замирая от ужаса, и думал о том, что никогда-никогда в жизни не позволит себя услать в этот страшный лагерь.
Наверное, тогда ему и стали сниться кошмары. В них его кто-то хватал, кто-то тащил, кто-то душил. Подробностей Сережка не помнил, но каждый раз просыпался в слезах и мокрый от пота. А иногда даже писался в постель, что вызывало колкие насмешки брата и усталое беспокойство мамы.
Все прекратилось, когда он нашел Акху.
Мальчишки у карусели что-то бурно обсуждали. Вернее, говорил один — Андрюха по прозвищу Бульбулятор. От возбуждения он раскраснелся, хватал ртом воздух, и от этого понять его было совсем невозможно.
— К-крофи-ш-ши п-пов-ш-шему г-гаражу! Н-на поток-к-ке даш-ш-ше! В-в-вот т-т-такое п-п-пятно! — Бульбулятор раскинул пухлые руки во всю ширину, демонстрируя размер пятна. — Рук-к-ка от-т-торванная! Н-н-на п-пороге! Г-г-голова из п-под М-моск-к-вича с-с-смотрит!
— Ты можешь заикаться помедленнее?! — раздраженно сплюнул Ржавый. — Какая рука? В каком гараже?
Андрюха на секунду перевел дух, собрался с силами и вдруг выпалил очередью, почти внятно:
— П-петрович! В г-гараже! М-мертвый!
— Кто сказал? — Ленька Ржавый недоверчиво прищурился.
— В-вараксин!
Сережка, затаив дыхание, слушал подробности, которые Бульбулятор выдавал мелкими порциями, хватая ртом воздух и прерываясь, чтобы вытереть нос и отдышаться.
Из его рассказа выходило так.
Дед Вараксин из второго подъезда ни свет ни заря собрался за грибами. Выкатил из своего гаража «Урал» с коляской и даже уже его завел, как заметил, что дверь в гараж Петровича приоткрыта.
Дед не очень-то ладил с Петровичем, но открытая дверь — это непорядок. А непорядка Вараксин, как бывший военный, не любил.
Несколько раз он постучал, затем пару раз позвал:
— Эй, Петрович!
Потом подождал немного и только после этого решил войти.
В гараже было темно, на полу что-то разлито, валялось какое-то битое стекло…
— Эй, Петрович! — еще раз позвал дед Вараксин. — Ты здесь?
Петрович был здесь.
В свете чиркнувшей спички было видно, что он спрятался под своим «Москвичом» и выглядывает из-за заднего колеса.
— Ты чего там? — дед почувствовал неладное и наступил на что-то мягкое.
Спичка высветила на мокром цементном полу руку.
Рука была в рукаве от клетчатой рубашки Петровича. Вот только Петрович под «Москвичом», а рука почему-то здесь. Вот она, в какой-то темной луже…
Спичка обожгла пальцы.
Дед охнул и бросился вон.
Телефон-автомат у ворот гаражей не работал. И дед, совсем забыв про свой мотоцикл, побежал вдоль Садовой улицы к аптеке на перекрестке. Из автомата у аптеки и позвонил в милицию.
— Врешь! — прищурился Ржавый.
— Г-гадом буду! — обиделся Бульбулятор. — В-вараксин отцу рассказал! Я п-подслушал!
Ржавый звонко «цыкнул» сквозь зубы. С тех пор, как Сережкин брат выбил ему передний зуб, плевать получалось особенно лихо.
— Кто со мной в гаражи? — Ленька обвел пацанов вызывающим взглядом. — Кто не «сыкло»?
Идти в гаражи было жутковато, но «сыклом» быть никто не хотел.
Сережка тоже не хотел. Он оглянулся на окна — не смотрит ли бабушка? — и решительно шагнул вперед.
— А ты-то куда? — Ржавый наконец соизволил заметить Сережкино присутствие. — Я же сказал: кто не «сыкло»!
Словно ледяной водой окатило. Или кипятком. Не разобрать. В глазах поплыли круги, стало не хватать воздуха.
«Колька! Гад! Еще брат называется! Значит, рассказал всем, что Сережка писается в кровать после своих кошмаров!»
— Да ты уже обоссался! Смотри, пацаны! Обоссался! — громко заржал Ржавый, и остальные с готовностью заржали вместе с ним.
Сережка испуганно потрогал штаны. Они были сухими.
Ржавый заржал еще громче.
— Вали домой, «сыкло»! Брата здесь нет, присматривать за тобой некому.
С раздраженным скрипом распахнулось окно на первом этаже, и в темном проеме появилось заспанное лицо Ленькиного отца.
— Вы что ржете, как кони?! А ну пошли со двора!
Ржавый смолк и даже сжался как-то.
— Ладно, бать! — крикнул он в уже опустевший проем окна.
Затем зло зыркнул на мальчишек, «цыкнул» сквозь зубы себе под ноги и повелительно махнул рукой.
— За мной, кто не «сыкло»!
И, не оглядываясь, зашагал к парку, через который шел кратчайший путь к гаражам.
Кто-то из мальчишек побежал за ним сразу, кто-то — чуть помедлив и переглядываясь между собой. Но в итоге ушли все. Они же не «сыкло».
Сережка остался стоять один в опустевшем дворе, борясь с накатившей на него обидой на брата, со слезами и злостью на Леньку Ржавого.
Он чувствовал себя таким маленьким, одиноким и беззащитным, что хотелось тут же либо провалиться под землю, либо убежать и спрятаться где-нибудь, где его никто никогда не найдет! Ни гад Ржавый, ни предатель Колька, ни мальчишки, ни даже мама. Никто!
И Сережка поплелся домой. Бабушка гремела на кухне посудой, и его прихода не заметила. Лучшим убежищем в такие часы был шкаф. Там, в спасительном полумраке между маминой шубой и папиным пальто, Сережка и устроился, прижимая к груди игрушечную летучую мышку. Мышка была сделана из черной резины и выглядела как настоящая: милая мордочка, маленькие глазки и смешные прижатые к голове ушки. А еще большие перепончатые крылья, которые трогательно обнимали Сережкину руку.
Мама терпеть не могла эту мышку и грозилась выбросить на помойку. Туда, откуда он ее притащил.
Но, во-первых, он притащил мышку не с помойки, а нашел в старых сараях, а, во-вторых, Акху был его единственный настоящий друг!
И мама, конечно же, знала об этом.
Мышку звали Акху. Она сама как-то шепнула об этом.
С появлением Акху Сережка перестал видеть кошмары. Вместо них ему снились радостные и солнечные сны, в которых он летал. Он летал вместе с Акху, высоко-высоко в небе. Вверху сияло горячее южное солнце, а внизу простиралась синяя лента величественной реки, окруженная многолюдными городами и огромными пирамидами.
Пирамиды Сережка узнал сразу — он видел их в книжке на картинке. Но только в книжке они выглядели древними, с неровными, обшарпанными гранями и отбитыми верхушками. Во сне же грани были гладкими, словно отполированными, а верхушки — острыми и сверкали золотыми бликами в лучах солнца.
Теплый ветер дул в лицо, трепал волосы, и Сережка смеялся — от удивительного ощущения полета, от небывалого чувства восторга и счастья.
Потом сон менялся, и Сережка вдруг оказывался в огромном зале с уходящими в бесконечную вышину золотыми стенами. Он сидел на мягких подушках на возвышении, похожем на трон, а перед ним, сколько хватало взгляда, толпились странные существа. С виду это были люди в белых одеждах, но вместо человеческих голов у них были головы животных и птиц.
В первый раз Сережка испугался. Уж больно страшными казались эти существа.
Но они вдруг склонились перед мальчиком и пали ниц на сверкающий золотом пол.
— Это Акху, мое несчастное племя, — послышался мягкий голос.
Сережка с удивлением понял, что говорит мышка Акху, сидевшая тут же, на подлокотнике.
— Мы давно ждем тебя, мальчик! Мы давно ждем такого, как ты! Ты наш бог, ты наш повелитель! Благословен сквозь явь видящий сны!
Но Сережка не хотел быть богом. Ему были просто нужны друзья.
Тогда мышка затрепетала крыльями, пересела к мальчику на плечо и объяснила, что все в этом зале — его друзья! Они собрались здесь, чтобы помочь Сережке! Друзья-Акху изгонят кошмарных чудовищ из его снов! Они выгонят их прочь, вышвырнут вон, наружу!
Сережке только нужно позвать Акху на помощь. И если он хочет — это можно сделать прямо сейчас!
Сережка, конечно же, хотел!
Тогда Акху распахнула свои черные крылья. Крылья сделались огромными, заслонили собой весь мир, а из бездонной космической глубины зазвучал голос.
Он говорил на странном, неизвестном языке, но Сережка все понимал, и повторить слова за ним было несложно.
О вы, великие Акху, создания тьмы,
Вы, что обитаете в бездне, невидимые и вечные!
Явитесь из мрака, разрушьте границы снов.
Пусть ваши крылья станут моим щитом.
Пусть ваша мощь станет моим мечом.
Пусть мир содрогнется от вашего могущества.
Пусть враги мои падут перед вашим величием!
И пусть ваши тени будут со мной во веки веков!
Слова эти истинны. Слова эти вечны.
Затем в каждом таком сне тьма рассеивалась, и Сережка оказывался на берегу реки. Высокая трава приятно щекотала ноги, и по ней можно было с беззаботным восторгом нестись навстречу пьянящим летним ароматам, ласковому ветру и солнцу. Мышка Акху кружила рядом.
Необъятное счастье разливалось внутри Сережки — то особое, почти невесомое чувство, которое бывает только во сне. Сладостное предвкушение чего-то невероятно светлого, солнечного и радостного наполняло каждую клеточку его существа.
И это «что-то» было совсем рядом, среди высокой шелковистой травы, под теплым, ласковым солнцем.
Акху весело порхала перед Сережкой, указывая путь к волнующей и радостной неизвестности.
Но каждый раз, когда, казалось, стоило сделать всего пару шагов, стоило только протянуть руку — и счастье вот оно! Счастье здесь!
Именно в этот момент реальность начинала медленно размывать теплые краски сна. Вдруг приходило понимание: он просыпается. Сладкое предвкушение сменялось горечью разочарования.
И, просыпаясь, Сережка горько плакал, прижимая к себе своего единственного друга — игрушечную мышку Акху.
Через заброшенный парк мальчишки прошли быстро, миновали заросший фонтан и вскоре оказались у незакрывающейся калитки, ведущей в гаражи. Здесь Ленька Ржавый задержался.
Всего в его команде было пять человек.
Трое уже проверенных и прошедших испытания «бойцов» и двое еще зеленых «щеглов», которых предстояло учить да учить настоящей жизни.
Обучение и испытания проходил каждый, кто хотел дружить с Ленькой. Это было нелегко. Но уж если попал в команду к Ржавому, на тебя во дворе смотрели с завистью и восхищением. И никто из соседской шпаны не смел тебя тронуть — стоило только сказать волшебный пароль: «А ты Ржавого знаешь?»
Однако испытания проходили далеко не все. Ленька придумывал их с особой изощренностью и индивидуальным подходом.
Например, украсть в магазине сигареты, хлестать друг друга ладонями по лицу, пока Ленька не скажет «хватит», забить камнями бездомную собаку… Да мало ли чего еще.
«Человека нужно окунать мордой в самое дерьмо, только тогда ты увидишь, чего он стоит», — говорил отец Леньки. — «Если хочешь знать, можно ли ему доверять, не «сыкло» ли он, не предаст ли — проверь его! Проведи через испытание!»
Отец Леньки был суровым человеком и в воспитании сына придерживался собственных, таких же, как он, суровых правил.
«Ты — мужчина!» — говорил он шестилетнему сыну, содравшему до крови коленку. — «Ты должен быть готов ко всему! Мир не для слабаков и не для «сыкла»! Хочешь выжить — будь мужчиной!»
Ленька старался. Изо всех сил. Но соответствовать высоким требованиям отца получалось далеко не всегда.
И тогда отец презрительно щурился и молча сплевывал сквозь передние зубы.
В эти моменты Ленька готов был сквозь землю провалиться. Для него не было ничего тяжелее этого презрительного взгляда и небрежного плевка.
Он с содроганием ждал каждого нового урока или испытания. И каждый раз сжимался, слыша резкий отцовский крик:
— Ленька! Ко мне!
Что говорить, Ржавый ненавидел отца. Иногда даже желал ему смерти.
В своих мрачных фантазиях Ленька видел, как толкает мучителя под несущийся мимо поезд, сбрасывает со скалистого обрыва или подкрадывается ночью с молотком в руке и бьет, бьет, бьет…
Просветление пришло неожиданно.
В один прекрасный день Ленька вдруг осознал, что отец прав.
С каждым уроком он становился сильнее, с каждым испытанием — выносливее. Его нервная система обросла толстой грубой коркой, как костяшки на кулаках опытного боксера.
Теперь Ржавый с презрением смотрел на себя прежнего — жалкого хлюпика и «ссыкуна»!
Взять, к примеру, его детскую привязанность к Мартину! Невозможно вспоминать без стыда!
Со стороны гаражей не доносилось ни звука.
Запыхавшиеся от быстрой ходьбы мальчишки переминались с ноги на ногу и нервно шмыгали носами.
— Так, пацаны! — Ленька по-отцовски прищурил глаза и сплюнул под ноги. — Кто в разведку?
«Бойцы» переглянулись. Желания ни у кого не было.
— Так, это… Лень, может, «щеглов» испытаем? — намеренно небрежно бросил один из «проверенных» по прозвищу Санька Лоб.
— Дельная мысль! — согласился Ржавый, делая вид, что эта идея ему в голову даже не приходила.
— Т-т-точно! — подхватил Андрюха Бульбулятор. — Д-д-авно пора!
«Щеглы» — второклашки Санька и Витька — испуганно переглянулись.
— Ну что, пацаны? — Ржавый с сомнением оглядел притихших «новичков». — Не зассыте? Или, может, лучше домой, к мамке?
Второклашки только испуганно моргали.
— Ладно! Валите по домам, «сыкло», — сказал Ленька ледяным тоном. — Но только чтобы я вас больше не видел.
Санька уже собирался убежать, но Витька дернул его за руку.
— Мы не «сыкло», Лень! — решительно сказал он. — Мы просто не знаем, куда идти.
— Не знаем! — передразнил Ржавый и постучал пальцем по лбу. — «Соображалкой» соображать надо! Где гараж Петровича, знаете?
Мальчишки синхронно замотали головами.
— Ну, там все равно менты дежурить будут! Не ошибетесь — сразу увидите. Значит так! Пройдете мимо, скажете, что идете к отцу в дальний гараж. Понятно?
Мальчишки молча кивнули.
— Менты вас в любом случае будут гнать оттуда. Ваша задача: один отвлекает, другой заглядывает в гараж Петровича. Заглянул, «зазырил», что там, и оба быстро смываетесь! Менты за вами гоняться не будут. Усекли?
Мальчишки закивали.
— Ну, тогда бегом!
На первый взгляд гаражи казались безлюдными. Для утра выходного дня это было необычно. Не было привычной суеты, не слышалось звуков работающих двигателей, не резал ухо скрежет отворяющихся металлических ворот.
Мальчишки, затаив дыхание, выглянули из-за угла крайнего бокса.
Бесконечный ряд одинаковых черных ворот. Темные лужицы в выемках бетонных плит. Одинокая бумажка, зацепившаяся за ржавый штырь арматуры, трепетала на слабом ветру.
И никого.
Гараж Петровича они увидели сразу — его дверь была единственной, распахнутой настежь. Но милиционеров рядом не было. Может быть, ушли? Или зашли внутрь гаража?
До открытой двери крались, оглядываясь и прислушиваясь.
Милиционеров заметили не сразу.
Сначала увидели самого Петровича.
Бульбулятор не соврал. Сосед выглядывал из-за колеса своего «Москвича». Один глаз был закрыт, другой — смотрел прямо на мальчишек. Рука действительно лежала недалеко от порога. Темная лужица под ней уже подсохла. Над скрюченными, почерневшими пальцами вились мухи.
Затем мальчишки увидели милиционеров.
Один сидел на полу, прислонившись спиной к металлическому столику с инструментами. Головы у него не было. Вернее, голова была, но лежала рядом — на столе.
Второй милиционер стоял у стены. Из его груди торчал конец железного лома. Ног не было, поэтому он скорее не стоял, а висел, нанизанный на лом, как мальчишки нанизывают кузнечиков на сухие соломинки.
Затем в сумраке за «Москвичом» послышалось какое-то шевеление — словно мокрой тряпкой возили по цементному полу, — и оттуда что-то поползло.
Уши заложило от оглушительного скрежета. То, что ползло из тьмы, словно сплющило в лепешку старый автомобиль, как консервную банку.
Пронзительный скрежет донесся со стороны гаражей и усиленным эхом отразился от стен ближайших многоэтажек. Затем что-то тяжело бухнуло, от чего земля под ногами дрогнула и даже чуть осела.
Какая-то тень промелькнула над головой и на секунду закрыла солнце.
Ленька Ржавый посмотрел вверх. Утреннее небо было ясным и безоблачным. Только стайка ласточек встревоженно металась над самыми кронами деревьев.
Затем он увидел, как из-за угла ближайшего гаражного бокса выбежали «разведчики». Лица у мальчишек были бледны, глаза распахнуты, рты перекошены. В считанные секунды «разведчики» домчали до ворот и, не замечая Леньки, бросились бежать дальше — через парк, к своим домам.
— Эй! — крикнул было им вслед Ржавый, но земля под ногами снова дрогнула и на этот раз даже покачнулась.
Где-то далеко, за многоэтажками, что-то бухнуло. Один раз. Потом другой. Послышалась милицейская сирена.
Ленька хотел было презрительно плюнуть, но в горле почему-то пересохло.
Он посмотрел на Бульбулятора и Лба.
— Видали? — осипшим голосом начал он, но не договорил.
Лица его «проверенных бойцов» были похожи на неподвижные гипсовые маски. Рты полуоткрыты, округлившиеся глаза смотрели куда-то за спину Леньки.
— Вы че?..
Лоб попытался что-то сказать, но получилось какое-то сдавленное пищание. Бульбулятор слабо махнул рукой, указывая в сторону гаражей.
Ленька обернулся.
Сначала он ничего не увидел. Только услышал дробный топот ног — его «бойцы» уже удирали по тропинке через парк.
А затем он увидел.
Это была тьма. Она ползла из-за угла ближайшего гаража и растекалась по земле, словно клубящийся, непроницаемый для взгляда туман. Быстро заполнив пространство между гаражами и парком, она уже достигла ворот, за которыми стоял Ленька.
Ржавый невольно отступил.
За спиной, откуда-то сверху, что-то громко захрипело, заскрежетало, свистнуло. Ленька вздрогнул — но всего лишь от неожиданности.
Звук был знакомый. Так хрипели громкоговорители в пионерском лагере, прежде чем выплюнуть искаженным голосом дежурного какое-нибудь объявление.
Заскрежетало, свистнуло и кашлянуло еще раз.
Ленька обернулся.
Это действительно был рупор старого громкоговорителя. Его почти невозможно было заметить за разросшимися акациями. Помятый и покосившийся, он каким-то чудом еще держался на столбе, угрожая свалиться кому-нибудь на голову.
Что-то снова зашипело, словно включили старую заезженную пластинку. Затем зазвучала музыка.
Совсем такая же, какую Ленька слышал в цирке перед началом представления. Под эту музыку на середину арены обычно выходил человек в черном фраке и торжественным голосом объявлял номера.
— Внимание, внимание! — торжественно донеслось из репродуктора. — Закрывайте окна и двери! К вам едет гроб на семи колесиках!
«Гроб на семи колесиках» было произнесено с особым ударением, с тягучей оттяжкой в конце. Словно объявляли выход цирковой звезды.
Затем голос прокричал:
— Алле-оп!
И смолк.
Вместе с дурацкой музыкой.
Ленька невольно улыбнулся.
Если бы не милицейские сирены за парком, все это сильно смахивало бы на идиотский розыгрыш, на детскую страшилку.
В страшилке гроб разъезжал по городу, и все жители должны были обязательно закрыть окна и двери. Почему нужно было закрывать не только двери, но еще и окна — не разъяснялось. И почему гроб именно на семи колесиках, а не, скажем, на шести — тоже. Видимо, седьмое было рулевым.
Ленька ясно представил себе этот гроб: обитый черной материей, с маленькими колесиками от игрушечной детской коляски. Колесики смешно дребезжат и подпрыгивают на малейшей неровности. От тряски крышка приоткрывается, и внутри становится виден мертвец.
Хотя нет, даже не мертвец — белый пластмассовый скелет, как в кабинете биологии.
Ленька снова улыбнулся.
Но улыбка быстро погасла.
Не вязалась эта смешная страшилка с милицейскими сиренами, со звуками, похожими на взрывы, и с уходящей из-под ног землей.
Репродуктор больше не издавал никаких звуков. Помятый кожух безжизненно висел, накренившись к земле.
Сквозь листву акации было плохо видно, но Ленька все же различил торчащий из алюминиевого корпуса грязный пучок оборванных проводов.
Репродуктор был мертв.
Что за фигня?..
Дребезжащий, расхлябанный звук послышался со стороны гаражей.
Черный, стелющийся по земле дым уже заполнил всю низину перед парком.
Дорожка из гравия была не видна, но именно по ней, сквозь стелющийся дым, подпрыгивая и дребезжа всеми семью колесиками, ехал гроб.
Гроб был почти таким, каким его себе представил Ленька.
Почти.
Только не черным, а серым.
Никакой тканевой обивки, просто грубо сколоченные старые доски.
Из таких же досок отец в деревне сколотил сарай, где держали кроликов.
Снова загремел цирковой мелодией мертвый репродуктор с оборванными проводами.
— Алле-оп! Закрывайте окна и двери!
И вот теперь Леньке стало страшно.
На одной из досок гроба он увидел надпись, сделанную мелом.
Эту надпись Ленька когда-то вывел на стене кроличьего сарая.
Корявая, полустертая, с большой заглавной буквой «М».
«МАРТИН» — написал он тогда.
Мартин — так звали кролика, которого подарили Леньке на седьмой день рождения.
Это было солнечным летом, которое он провел в деревне у деда. Дед тогда держал кроликов в большом дощатом сарае.
— Держи, — сказал отец, протягивая Леньке пушистый комочек с ушками. — Теперь он твой.
— Мой? — сердце Леньки замерло от счастья.
— Твой, — подтвердил отец. — Это значит, ты теперь за него отвечаешь. Согласен?
Ленька был согласен!
Мартин жил в загончике в сарае вместе с остальными кроликами. И теперь каждый день Ленька следил, чтобы у него и, конечно же, у всех остальных кроликов было достаточно и еды, и воды.
А еще он мог брать его из вольера и уносить с собой за деревню, на широкий пологий луг с высокой сочной травой. Ленька лежал на спине и любовался плывущими по небу облаками, а Мартин щипал травку, смешно шевелил ушами и, время от времени, забавно подпрыгивая, перебирался с места на место.
Прошло два месяца, и Мартин из пушистого комочка с ушками вырос в упитанного кролика.
А потом… Потом был первый в жизни Леньки «урок» отца. Как он сказал позже, это было начало становления характера настоящего мужчины.
Отец разбудил его непривычно рано и привел к крольчатнику.
— Смотри и запоминай! — небрежно сказал он.
Ленька оторопел.
Одной рукой отец держал за ноги трепыхающегося кролика, а в другой — тяжелую биту.
Не успел Ленька ничего понять, как отец взмахнул битой и ударил кролика по затылку. Что-то хрустнуло, кролик перестал трепыхаться и обмяк.
— Вот так! — сказал отец. — Запомнил?
Ленька не смог ответить.
Подошел дед, взял мертвого кролика из рук отца и хмуро посмотрел на мальчика.
— Ну что? — совсем как отец прищурился дед. — Теперь знаешь, откуда мясо в супе?
А в руке отца был уже другой кролик.
Сердце у Леньки остановилось. Это был Мартин.
— Иди сюда! — скомандовал отец. — Держи!
И он протянул мальчику кролика.
— Крепко держи, чтобы не вырвался.
Ленька повиновался. А Мартин, почувствовав знакомую руку, даже не пытался вырываться.
— Теперь держи это! — отец вложил в правую руку мальчика биту. — Бей, как я показал. Прямо по затылку.
Леньке показалось, что все вокруг него поплыло, голос отца отдалился и стал плохо различимым. Однако теплые лапы Мартина в руке по-прежнему ощущались явственно и отчетливо.
— Ну? Ты что? — донесся сквозь туман, окутавший сознание, голос отца. — Сопли, что ли, распустил? Бей, «сыкло»!
Слово «сыкло» отец произнес протяжно, с длинной смачной первой буквой «с».
— Бей! По затылку!
И Ленька поднял руку с битой…
Цирковая музыка смолкла. Ящик-гроб остановился. Черный дым у земли клубился, почти полностью скрывая все семь «колесиков».
Стало очень тихо. Неслышно было ни милицейских сирен, ни тяжелых, похожих на взрывы ударов. Не было слышно даже обычных звуков, которыми в это время был наполнен заросший парк: ни щебетания птиц, ни треска кузнечиков, ни раздражающего «ноя» комаров.
— Встречайте! — торжественно объявил репродуктор. — К вам приехал гроб на семи колесиках! Алле-оп!
Ящик-гроб вздрогнул, словно кто-то сделал попытку открыть крышку изнутри. Доски затрещали. Колесики скрипнули.
Только сейчас Ленька наконец вышел из ступора.
С одной стороны, нелепость происходящего не давала воспринять ситуацию всерьез, а следовательно, признаться самому себе в страхе и дать деру. А с другой стороны, чувствовалось, что за этой нелепостью скрывалось что-то по-настоящему жуткое. Словно весь цирковой антураж специально был создан, чтобы выглядеть нелепо, смешно, несерьезно. И скрывал за собой что-то другое — по-настоящему страшное. Какой-то первобытный, животный ужас. Ожидание или даже предвкушение этого ужаса гипнотизировало и завораживало.
Но треск прогнивших досок привел Леньку в чувство. Гипноз рассеялся.
Сначала он медленно попятился, но затем, когда крышка гроба начала приподниматься, уже не раздумывая дал деру. Бежал так, как никогда не бегал, лопатками ощущая стремительно нагоняющий его колючий холод.
Однако далеко убежать не удалось.
У самого фонтана, как раз там, где нашли часть тела соседа, Ржавый споткнулся и растянулся во весь рост, больно ударившись коленкой об обломок кирпича. Вскочил снова. Подсознание говорило, что нужно бежать и бежать. Бежать, не оглядываясь. Пока есть силы и дыхание. Бежать по еле заметной тропке через парк прямо к своему дому. А там, заскочив в квартиру, запереть все окна и двери, спрятаться под кровать, затаиться, замереть, не дышать.
Но Ржавый не побежал. Он оглянулся.
Гроб-ящик стоял в метре от него. Совсем-совсем рядом. Словно и не убегал от него Ржавый никуда.
Дыхание перехватило, сердце подпрыгнуло и заколотилось где-то у самого горла.
Крышка гроба была открыта. Но мертвеца внутри не было. Там был все тот же черный туман. Только теперь он больше напоминал дым от горящей покрышки. Но обычно, когда они с пацанами жгли покрышки, дым столбом уходил высоко вверх. Сейчас же он висел невысоко над землей, черным, пульсирующим облаком.
Облако клубилось, шевелилось, быстро увеличиваясь в размерах. И Ржавый вдруг понял, что оно приобретает очертания расплывчатой человеческой фигуры.
Но только это была странная фигура.
Длинные когтистые руки. Уродливые, полусогнутые в коленях ноги. Даже не ноги — лапы.
И голова.
Голова не была человеческой. Она была… Она была…
Ржавый попытался вздохнуть, но диафрагму свело судорогой.
Голова была кроличьей.
И она уже не казалась созданной из черного дыма. Она была настоящей. Она была реальной.
Красные кроличьи глаза в упор смотрели на своего убийцу. В уголке рта отчетливо виднелась давно засохшая струйка крови.
— Мартин… — выдохнул наконец Ленька.
Мартин оскалился. В его правой лапе из того же черного тумана соткалась большая деревянная бита.
— Мартин, я не виноват. Это отец…
— Я знаю, — ответил Мартин и широко взмахнул битой.
Ленька Ржавый уже не узнал, что в этот же самый момент его суровый отец, рыдая и корчась от ужаса, ползает по полу перед существом с безглазой кошачьей головой и двумя зубастыми собачьими пастями вместо кистей рук.
Существо вышло из большого красного пятна на стене кухни.
И перед тем, как его разорвали на части, Ржавый-старший позорно обмочился от страха.
Весь город накрыло темное облако ужаса. Оно несло с собой не просто страх.
Каждому явилось то, что когда-то было изгнано и заперто в самых отдаленных уголках памяти. Первобытные детские страхи, грязные тайны, стыдные поступки — все то, о чем старались забыть, похоронить под толщей времени и никогда не вспоминать, потому что даже воспоминания приносили мучительное ощущение стыда.
Явилось все, что прежде лишь изредка напоминало о себе липкими ночными кошмарами.
Явилось — и, удушливой тьмой подмяв под себя город, поглотило его.
То здесь, то там вспыхивали пожары, где-то взорвался газ, обрушив целые секции домов. Но больше не было ни криков, ни воя сирен скорой и пожарной помощи. Кричать было некому. И ехать на помощь — тоже.
Разрушения и огонь не коснулись лишь одной-единственной панельной пятиэтажки, что стояла у заброшенного парка.
На втором этаже, в пустой квартире, спрятавшись в шкафу, спал мальчик Сережка.
Он впервые за долгое время был счастлив.
Его новые друзья сдержали слово.
Чудовища из снов больше не беспокоили его.
Акху выгнали их наружу!
Во сне он бежал и бежал навстречу солнцу, ласковому ветру, летним запахам и счастью. И счастье казалось так близко, как никогда прежде.
Сережка уже твердо знал: теперь-то он его не упустит, потому что ничто его не разбудит, ничто не побеспокоит, ничто не потревожит.
Так сказала ему Акху.
Его единственный друг.
А настоящие друзья не обманывают.
Не так ли?