Четверг. Дом Союзов.

Атмосфера была пропитана монументальным советским величием. Мрамор, хрустальные люстры весом в тонну, красные ковровые дорожки, поглощающие звуки шагов. За кулисами суетились артисты: хоры в народных костюмах, оперные певцы в строгих фраках.

И мы. В черных водолазках и строгих брюках. Никаких джинсов и патл. Мы выглядели почти как спецназ перед высадкой.

Кабан и Михан, которых я протащил под видом техников-грузчиков, стояли у пультов Джими, скрестив на груди пудовые руки. Они отсекали любых лишних людей.

Из зала доносились долгие, скучные речи. Пленум ВЦСПС шел по накатанной колее.

Я чуть отодвинул тяжелую бархатную штору и посмотрел в зал.

Партер был забит людьми в серых и синих костюмах. Блестели лысины, поблескивали стекла очков. А там, в правительственной ложе, сидел он.

Александр Николаевич Шелепин.

Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше. Суровое, волевое лицо с глубокими складками у рта. Взгляд тяжелый, направленный куда-то сквозь сцену. Он сидел неподвижно, словно вырубленный из гранита. Вокруг него ощущалась зона отчуждения. Партийная номенклатура инстинктивно сторонилась бывшего председателя КГБ. Он был чужим на этом празднике надвигающегося Застоя. Волк Акела, который промахнулся…

— Готовность пять минут, — прошипел пробегающий мимо потный администратор с планшеткой.

Я повернулся к своим пацанам.

— Витя, Давид. Играем без эмоций. Лица каменные. Ритм держим как пулеметную очередь.

Закончил выступать какой-то академический хор. Раздались дежурные аплодисменты.

Конферансье, нервно сглотнув, вышел к микрофону.

— А сейчас… Музыкальный подарок от передовой комсомольской молодежи. Выступает самодеятельный коллектив… «Гром»!

Мы вышли на сцену.

Ослепительный свет софитов ударил по глазам. Зал встретил нас настороженной тишиной. Кто это такие? Почему не в костюмах с галстуками?

Я подошел к микрофону. Посмотрел прямо в правительственную ложу. На Шелепина.

Я не стал ничего говорить. Я просто кивнул Давиду.

Удар в рабочий барабан. Жесткий, как выстрел. И сразу — тяжелый, перегруженный басовый рифф.

Акустика Колонного зала приняла наш звук и многократно его усилила. Музыка не полилась — она ударила по ушам, по грудной клетке, заставляя вибрировать диафрагму.

Зал оцепенел. Партийные бонзы в первых рядах дернулись, словно их ударило током.

Я склонился к микрофону.

— Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне… — мой голос звучал низко, с угрожающей хрипотцой. Я пел знаменитую песню Цоя, но сейчас она обрела совершенно иной, зловещий политический смысл. — Нарисуй мне портреты погибших на этом пути…

Я смотрел на Шелепина. Железный Шурик перестал смотреть сквозь сцену. Он подался вперед. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались.

— Покажите мне того, кто выжил один из полка… Но кто-то должен стать дверью! А кто-то замком! А кто-то ключом от замка!

Эта была песня про них. Про тех, кто выжил в сталинских чистках, кто прошел войну, кто делал революции в кабинетах, а теперь оказался заперт в комфортабельных клетках.

Слава Джими за пультом выкручивал звук на грань фола. Гитара стонала и рвалась наружу.

— Земля! Небо! Между землёй и небом — война!

Я видел, как в партере начинается паника. Какая-то тучная дама из райкома закрыла уши руками. Администраторы за кулисами метались, не понимая, что делать.

Вырубить свет? Оборвать концерт?

Но в ложе сидит Шелепин, и он слушает!

Никто не решился взять на себя ответственность. Обычная советская бюрократическая импотенция.

Мы закончили на одной мощной, пронзительной ноте, оборвав ее внезапно, словно перерезали кабель.

Абсолютная, вакуумная тишина упала на Колонный зал.

Никто не хлопал. Никто не свистел. Люди были в шоке. Это был ледяной душ.

Александр Шелепин медленно поднялся со своего кресла в ложе. Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

Бывший председатель КГБ сухо, скупо ударил ладонью о ладонь. Три раза.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

И только после этого зал, подчиняясь инстинкту преклонения перед сильным, разразился неуверенными, скомканными аплодисментами.

Я снял гитару.

— Гвардия, сворачиваемся, — бросил я пацанам.

Мы ушли за кулисы. Там творился ад. Администратор бледнел и краснел, обещая нам все кары небесные. Игорек Вельтищев прятался где-то в недрах здания, понимая, что его карьере только что пришел конец.

— Серега, — я схватил Кабана за плечо. — Берите аппаратуру и валите через служебный выход. Ждите меня у машины. Джими, провода потом смотаешь. Уходите быстро.

— А ты, командир? — нахмурился здоровяк.

— А у меня аудиенция.

Я отвернулся и быстрым, пружинистым шагом направился вглубь коридоров Дома Союзов. Я знал, где находится зона для важных гостей. Знал по памяти своей прошлой жизни, когда сопровождал первых лиц государства.

Сотрудники Шелепина стояла у массивных дверей комнаты отдыха за правительственной ложей. Двое крепких парней в неприметных серых костюмах. Девятое управление КГБ. «Топтуны».

Я не стал прятаться. Вышел прямо на них.

— Стоять. Куда прешь? — один из охранников мгновенно преградил мне путь, его рука скользнула под пиджак.

— Передайте Александру Николаевичу, что гитарист хочет сказать ему пару слов. О ключах и замках, — спокойно произнес я, остановившись в двух шагах и держа руки на виду.

Охранник скрипнул зубами.

— Пошел вон, сопляк, пока я тебе гитару в одно место не засунул.

Дверь за их спинами приоткрылась. На пороге возник Шелепин. Он был без пиджака и галстука, в одной белой рубашке.

Он смерил меня рентгеновским взглядом. Глаза у него были холодные, выцветшие, но невероятно цепкие.

— Пропусти, Володя, — негромко приказал он сотруднику.

Чекист неохотно отступил. Я прошел в комнату отдыха.

Здесь пахло дорогим чаем и старым деревом. На столе стояла нетронутая тарелка с бутербродами.

Шелепин закрыл дверь. Повернулся ко мне.

— Смелая песня, молодой человек. И поступок смелый. Или просто глупый. Чего ты хочешь? Автограф? Или чтобы я тебя от милиции отмазал за хулиганство на сцене?

Я не стал играть в стеснительного комсомольца. Я выпрямил спину. Мой взгляд стал жестким, оценивающим. Я смотрел на него не как на небожителя, а как на равного. Как офицер на офицера.

— Александр Николаевич. Давайте без прелюдий. У нас мало времени. Давайте я сразу опишу то, что вижу? Вы сейчас сидите в ВЦСПС и наблюдаете, как старая гвардия Брежнева методично отрезает вас от реальных рычагов управления. На грядущем XXIV съезде они попытаются выдавить вас из Политбюро окончательно. А Суслова и Подгорного оставят для баланса.

Брови Шелепина дрогнули. Его лицо окаменело. В глазах мелькнула вспышка неподдельного, ледяного гнева. Откуда какой-то щенок в черной водолазке знает такие тонкости высшей партийной кухни?

— Кто тебя прислал? — его голос стал тихим, как шелест змеи. — Чья ты заготовка? Андропова? Или Щелокова?

— Я ничья не заготовка. Я сам по себе, — я сделал шаг к столу. — Я знаю, что ваша «комсомольская группа» разгромлена. Семичастный в отставке. Егорычев слит. У вас не осталось глаз и ушей на земле. Вы сидите в глухой информационной блокаде. Куда засунули Аджубея? А ведь он не абы кто!

Я оперся костяшками пальцев о стол.

— Я предлагаю вам свои услуги. И услуги моих людей. Мы вернем вам глаза и уши. Мы достанем компромат на тех людей из окружения Леонида Ильича, которые сейчас роют вам яму. Коррупция, левые доходы, связь с цеховиками. Вы дадите мне негласный допуск в кабинеты и прикрытие. А я дам вам папку, с которой вы выйдете на съезд и перевернете доску в свою сторону.

Шелепин долго, пристально смотрел на меня. В комнате было так тихо, что слышно было тиканье часов.

— С какой стати я должен тебе поверить? Ведь ты можешь быть простой подкладкой… Проверкой…

— Я сегодня похерил всю свою музыкальную карьеру только ради встречи с вами. Чтобы поговорить и обсудить всё. Я не прошу вас верить. Прошу вас только разузнать про меня, про Гену Мордова побольше. И если снова встретимся, то можем поговорить основательнее.

Он подошел к столу. Налил себе полстакана воды. Выпил.

— Ты сумасшедший. Тебе восемнадцать лет, парень. Ты хоть понимаешь, в какие жернова ты лезешь? За такие игры стирают в порошок. Закатывают в бетон. Не только тебя. Твоих родителей, твоих друзей.

— У меня нет родителей, Александр Николаевич. Я сирота из ПТУ-31. Мне терять нечего, — я криво усмехнулся. — А что касается жерновов… Я знаю, как их ломать. Я могу вскрыть любой кабинет. Я могу залезть в любой сейф. Мои люди преданы мне лично, а не системе. Вам нужны доказательства?

Я полез во внутренний карман куртки.

Дверь мгновенно распахнулась, в комнату ворвался охранник с пистолетом в руке.

— Спокойно, Володя, — Шелепин даже не шелохнулся.

Я медленно достал сложенный вчетверо тетрадный листок. Положил на стол.

— Это списки контрабандных поставок артели инвалидов «Красный кожевник». А также фамилии двух заместителей председателя горисполкома, которые получали с этого процент. Чекисты Андропова недавно взяли директора артели, Штерна. Но они не знают о тех, кто сидит выше. А я знаю.

Шелепин взял листок. Пробежал глазами. Его лицо осталось непроницаемым, но я видел, как побелели кончики его пальцев.

— Откуда у тебя это?

— Я лично сдал Штерна КГБ. Но кое-что из чёрной бухгалтерии оставил себе. Как входной билет в высшую лигу.

Бывший глава КГБ СССР положил листок на стол. Он посмотрел на меня с холодным уважением.

— И что ты хочешь взамен, Мордов? Власть? Деньги?

— Я хочу, чтобы эта страна не сгнила в болоте Застоя, — жестко, без пафоса ответил я. — Если Брежнев останется, через пятнадцать лет мы проиграем всё, что с таким трудом завоёвывали и созидали. Я хочу, чтобы у руля стояли жесткие, трезвые люди. Такие, как вы. А взамен… Взамен, когда вы вернетесь на вершину, моя структура станет вашей личной, независимой преторианской гвардией. Невидимой и всесильной.

Шелепин молчал. Для него это был шок. Человек, привыкший оперировать дивизиями и министерствами, получал предложение от уличного бойца. Но он был прагматиком. Он видел, что его время уходит. И странный, пугающий парень с гитарой мог стать соломинкой, за которую стоило ухватиться.

— Мне нужны факты на первого заместителя Щелокова, — тихо, не глядя на меня, произнес Шелепин. — И документальные подтверждения махинаций с хлопком по линии ЦК УзССР. Сможешь?

Я позволил себе скупую, хищную улыбку. Договор был заключен.

— Мне нужны адреса, графики работы охраны и план помещений. Остальное — дело техники.

— Иди, — Шелепин отвернулся к окну. — С тобой свяжутся. И Мордов… Если ты провалишься, я тебя не знаю.

— Как скажете, товарищ Шелепин.

Я развернулся и вышел из комнаты отдыха. Охранник в коридоре проводил меня злым, недоумевающим взглядом.

Я шел по красным ковровым дорожкам Дома Союзов к черному ходу. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Я только что сделал ставку в игре, где на кону стояла история целой империи.

На улице меня ждал наш обшарпанный УАЗик. Снег медленно падал в свете желтых фонарей. Кабан и Михан курили у капота, зябко кутаясь в куртки.

— Ну че, командир? — Серега бросил окурок в лужу. — Не повязали? Что там эти перцы из президиума?

Я открыл дверцу кабины. Взглянул на своих верных, надежных пацанов. Они еще не знали, что с этой ночи они больше не уличная дружина. С этой ночи они — спецотряд по ликвидации политического фундамента эпохи Застоя.

— Всё в порядке, гвардия. Концерт удался, — я усмехнулся. — Погнали на базу. Нам нужно готовить инструмент. И на этот раз не гитары. Нам нужны хорошие отмычки, фомки и много черного бархата.

Мотор взревел. Мы покатили по ночной, мокрой Москве. Весна семьдесят первого года обещала быть не просто теплой. Она обещала быть обжигающе жаркой. Я нажал на газ, уводя свой отряд в тень большой политики. Игра по-крупному началась.

Запах жженой изоляции и бетонной пыли неприятно щекотал ноздри. Я аккуратно, стараясь не задеть оголенные провода, впихнул плотно скрученный целлофановый пакетик с проявленными негативами в выдолбленную за ночь нишу. Вернул на место керамическую сердцевину розетки. Закрепил сердцевину как следует при помощи чопиков и закрутил два винта на пластиковой крышке.

Так, теперь вилка. Щелкнул выключателем настольной лампы. Горит. Фаза на месте, тайник под напряжением. Всё нормально.

Витька Шуруп мирно похрапывал на своей скрипучей койке, намотав одеяло на голову. Мой юный технический гений вымотался: ночная вылазка на Ордынку, вскрытие кабинета, макросъемка документов при свете красного фонарика, и последующая проявка пленки в ванне общаги высосали из него все силы. Но он справился. Мы справились. Первая мина под днище номенклатурного коррупционного крейсера была заложена.

Я подошел к окну. Конец марта тысяча девятьсот семьдесят первого года вступал в свои права. На улице вовсю звенела грязная, агрессивная московская капель. Огромные, почерневшие сугробы оседали, превращаясь в ноздреватую кашу. Дворники остервенело долбили ломами лед на тротуарах, а в воздухе отчетливо пахло весной, мокрым асфальтом и бензиновым выхлопом.

Из радиоточки, висевшей над дверью, на весь коридор надрывался диктор с металлом в голосе. Сегодня, 30 марта, в Кремлевском дворце съездов открывался исторический XXIV съезд КПСС.

«…Товарищ Леонид Ильич Брежнев в своем отчетном докладе подчеркнул, что советский народ добился выдающихся успехов в построении развитого социалистического общества! — вещал репродуктор, перекрывая шум воды в умывальниках. — Наша страна уверенно идет ленинским курсом!»

Я криво усмехнулся, глядя на то, как за окном облезлая кошка перепрыгивает через лужу во дворе. Если бухнется туда, то может и потонуть.

«Развитой социализм». Начало того самого знаменитого «Застоя».

Именно на этом съезде Брежнев окончательно забетонирует свою власть. Именно сейчас старая гвардия начнет бронзоветь, обрастать дачами в Жуковке, спецпайками, бриллиантами для дочерей и любовниц. Они будут хлопать в ладоши в Кремле, пока где-то в Азии будут расти подпольные хлопковые империи, а цеховики будут набивать матрасы неучтенными миллионами.

А где-то там, в правительственной ложе, сейчас сидит Александр Николаевич Шелепин. Человек, который реформировал КГБ, который пытался навести железный порядок. Сейчас он сидит, стиснув зубы, и понимает, что его время уходит. Что его медленно, но верно выдавливают из большой игры.

«Не в мою смену, Александр Николаевич, — мысленно произнес я, застегивая куртку. — Не в мою смену».

В кармане у меня лежал небольшой сверток — копии тех самых негативов, отснятых Шурупом. Черная бухгалтерия товарища Нестерова из Управления снабжения текстильной промышленности. Цифры, от которых у нормального следователя волосы бы встали дыбом. Это был мой входной билет.

ВДНХ встретила меня ослепительным солнцем и монументальным имперским размахом. Здесь всё кричало о величии. Огромные павильоны, похожие на античные храмы, широкие аллеи, золотые снопы фонтанов, пока еще укрытые деревянными щитами от снега.

Я неторопливо шагал к павильону «Механизация». Купил в ларьке эскимо на палочке — нужно же соответствовать образу беззаботного комсомольца, гуляющего по выставке.

Площадь перед павильоном была заставлена тяжелой техникой. Желтые, пузатые тракторы «Кировец» К-700 возвышались над толпой, как доисторические мамонты. Дети ползали по их гигантским колесам, отцы семейств с уважением цокали языками, обсуждая мощность двигателей.

Я остановился у одного из «Кировцев», прислонился спиной к его массивному колесу и принялся методично сгрызать шоколадную глазурь с мороженого. Мой взгляд, скрытый за козырьком кепки, работал в режиме пассивного сканирования. Я фиксировал всех: мамаш с колясками, стайку студентов, парочку милиционеров, лениво лузгающих семечки у урны.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль я почувствовал, что за мной наблюдают. Это было то самое, забытое, но никуда не девшееся чувство, когда чей-то тяжелый, профессиональный взгляд физически сверлит тебе затылок.

Я не стал дергаться. Продолжил жевать эскимо. Скосил глаза на выпуклое, отполированное стекло кабины трактора, сработавшее как кривое зеркало.

К трактору неспешно приближался пожилой человек. На вид типичный советский пенсионер. Выцветшее, добротное, но старое драповое пальто. Потертая крожичья шапка-ушанка. В руках авоська с батоном хлеба и пакетом кефира. Лицо неприметное, серое, изрезанное глубокими морщинами. Таких дедов по Москве сотни тысяч. Они играют в домино во дворах или ругаются в очереди за коврами.

Но мой внутренний сканер мгновенно взвыл сиреной.

Дед шел неправильно. Обычный старик шаркает, переваливается или тяжело ставит ногу. Этот же человек, несмотря на кажущуюся немощь, шел так, словно его тело было идеальным, сбалансированным механизмом. Вес переносился мягко, без колебаний плеч. Руки висели расслабленно, но я видел, как микроскопически напряжены сухожилия. Авоська в его руке не раскачивалась, как маятник, она двигалась синхронно с бедром, готовая в любую долю секунды превратиться в утяжелитель для удара.

Он подошел ко мне вплотную. Встал рядом, делая вид, что внимательно изучает устройство гидравлики «Кировца».

— Мощная машина, — прошамкал он старческим, надтреснутым голосом. — Говорят, на целине такие чудеса творят.

Я проглотил остатки мороженого. Аккуратно выбросил палочку в урну.

— Погода улучшается, отец, — произнес я пароль, глядя прямо перед собой. — Скоро посевная.

Дед покачал головой.

— Ожидаются сильные осадки на Ордынке.

Отзыв был верным.

Я собирался уже повернуть голову и незаметно передать ему сверток, как вдруг старик поскользнулся. Он как-то нелепо по-стариковски взмахнул руками, его авоська с кефиром полетела мне прямо в лицо, а сам он начал заваливаться всем своим весом падая на мое левое плечо.

Рефлексы сработали быстрее разума. Обычный пацан инстинктивно выставил бы руки вперед, чтобы поймать падающего деда, открывая живот и горло.

Но я не был пацаном. Я мгновенно понял, что это не потеря равновесия. Это тест. Проверка на вшивость.

Я сделал микроскопический, скользящий шаг в сторону, уходя с линии его падения, но при этом моя правая рука молниеносным движением легла ему под локоть, жестко фиксируя сустав, а левая намертво вцепилась в воротник его пальто. Я не дал ему упасть, но я остановил его так, что любой его следующий маневр привел бы к сломанной руке или пережатой сонной артерии.

Все это заняло долю секунды. Со стороны казалось, что заботливый комсомолец ловко подхватил оступившегося пенсионера.

Мы замерли.

Старик поднял на меня глаза. Старческая поволока из них мгновенно исчезла. На меня смотрели два куска серого, ледяного вольфрама. Это был взгляд хищника. Взгляд человека, который сам лично рвал глотки и сворачивал шеи в лесах под Ровно, выискивая бандеровские схроны или ликвидируя абверовских диверсантов. СМЕРШ. Волкодав.

Его мышцы под моим захватом были твердыми, как мореный дуб.

— А у тебя правильная реакция, Мордов, — голос старика неуловимо изменился. Хрипотца осталась, но из нее ушла старческая немощь. Появилась сталь. — Не суетишься. Центр тяжести держишь. И под локоть берешь грамотно, по-боевому. Это такому учат в ПТУ-31?

Я медленно разжал пальцы. Отступил на полшага.

— В библиотеке, Олег Иванович, — я спокойно посмотрел ему в глаза. Баринов по кличке «Глухой». Легенда разведки, вычищенная Андроповым, но оставшаяся верной Шелепину. — Много читаю про физику твердого тела. И про кинематику.

Баринов одернул пальто. Чуть приметно, одними уголками губ, усмехнулся.

— Библиотекарь, значит. Александр Николаевич сказал, что ты наглый, как танк. Не соврал. С Ордынки что-нибудь принес?

Я сунул руку в карман, вытащил неприметный сверток и одним текучим, незаметным для окружающих движением переложил его в карман бариновского пальто.

— Первый том собрания сочинений. Бухгалтерия Нестерова. Копии. Оригинал лежит там же, где и лежал. Ни одна пломба не повреждена, ни один волосок на ковёр не упал.

Баринов удовлетворенно кивнул.

— Чистая работа. Читатель это оценит. Книга ляжет на стол сегодня вечером. Но это только начало, товарищ. Это просто проверка связи.

«Глухой» достал из кармана пачку дешевых папирос «Беломорканал». Прикурил, пряча огонек в ладонях.

— Вы, молодежь, думаете, что всё просто. Украл бумажку, отдал — и революция. А система, Мордов, она живая. Она сопротивляется. И она защищает своих. Твой Нестеров — это пыль на ботинках. Нам нужны те, кто эти ботинки носит.

Он выпустил струю дыма, внимательно изучая толпу.

— Ты знаешь, кто такой Виктор Сергеевич Журавлёв?

Я внутренне подобрался. Фамилия была слишком известной. И слишком опасной.

— Заместитель министра внутренних дел. Человек Щёлокова.

— Именно, — Баринов жестко посмотрел на меня. — Правая рука Николая Анисимовича. Человек, который курирует экономические отделы МВД. Именно через Журавлёва южные криминальные синдикаты, хлопковая мафия и московские цеховики решают свои проблемы. Он — их крыша. И он же — кошелек той части номенклатуры, которая сейчас радостно аплодирует Брежневу в Кремле.

Баринов сделал шаг ближе. От него пахло дешевым табаком и хорошим мужским одеколоном.

— На даче Журавлёва, в Жуковке, в его личном, неофициальном сейфе, лежит красная папка. В ней есть интересные записи. Кто, кому, сколько и за что заносил. Там завязаны интересы генералов МВД. Если Александр Николаевич получит эту папку, он сможет не просто хлопнуть по столу на пленуме. Он сможет уничтожить половину коррупционной верхушки МВД и нанести прямой удар по окружению генсека.

Я присвистнул про себя. Дача замминистра МВД. Это не обшарпанный кабинет на Ордынке.

— Жуковка? — я прищурился. — Олег Иванович, вы в своем уме? Там трехметровые заборы. Там охрана спецвзвод милиции. Там сигнализация стоит такая, что мышь не проскочит. Вы предлагаете мне с пацанами взять штурмом крепость?

— Я предлагаю тебе доказать, что ты тот, за кого себя выдаешь, Мордов, — ледяным тоном ответил «Глухой». — Ты сам сказал Шелепину: «Я могу вскрыть любой кабинет». Вот и вскрывай. У тебя неделя.

Он сунул руку в авоську и достал оттуда свернутую трубкой газету «Известия». Протянул ее мне.

— Внутри — подробный план первого и второго этажа дачи. График смены караула. Расположение постов. Сигнализация там стоит системы «Алмаз». Фотоэлементы всякие. Заденешь — и через три минуты там будет рота ОМОНа. Думай, студент. Думай, как из этого выкрутиться.

Я взял газету. Бумага жгла пальцы. Это был билет в один конец. Либо мы срываем банк, либо нас закатывают в бетон.

— Сделаем, — коротко ответил я. — Но мне нужны гарантии. Если мы поднимем шум, меня и моих людей МВД начнет рвать на куски.

Баринов жестко усмехнулся.

— Если вы поднимете шум, Мордов, вас убьют на месте. И я лично первый скажу, что знать вас не знаю. Мы играем по-взрослому. Никаких подстраховок.

Он бросил окурок под ноги и растер его подошвой.

— И еще одно, Гена. Ты думаешь, ты самый умный, играя на два фронта? Думаешь, твой куратор из КГБ, майор Смирнов, идиот?

Я внутренне заледенел, но лицо сохраняло абсолютное спокойствие:

— Смирнов знает ровно то, что ему нужно знать для поддержания порядка на моем районе.

— Смирнов — пешка в руках генерала Рюмина, — отрезал Баринов. — А Рюмин — человек Андропова. Андропову не нужен Шелепин у власти. Они конкуренты. Контора сейчас использует тебя, чтобы зачистить цеховиков вроде Штерна. Но как только они поймут, что ты собираешь материал для «Железного Шурика»… тебя уберут. Причем чужими руками. Имей это ввиду, студент.

Старый чекист тяжело вздохнул, и на секунду сквозь маску жесткого волкодава проступила усталость.

— Но есть проблема посерьезнее Смирнова. За тобой начали охоту.

Я нахмурился.

— Кто? Южные?

— Хуже. МВД. Щёлоковские псы, — Баринов посмотрел на меня с профессиональным сочувствием. — Капитан ОБХСС Кротов. Слышал про такого?

— Слышал. Въедливый мужик.

— Он не просто въедливый. Он бульдозер. У Кротова не сошлись концы с концами в деле медвежатников на пищекомбинате. Слишком вовремя отключился свет. Слишком быстро ушли неизвестные с периметра. Он начал копать. И он уже вышел на твой «Экспериментальный оперативный отряд». Он не верит в сказки про комсомольцев-тимуровцев. Он ищет теневого организатора. И он уже взял след.

Баринов поправил шапку.

— Будь осторожен, Мордов. Кротов — честный мент. Его не купить и не запугать. Если он прижмет тебя к стенке до того, как мы получим папку Завьялова… я ничем не смогу тебе помочь.

Старик отвернулся и пошел прочь по залитой солнцем аллее, слегка прихрамывая. Обычный дедушка с авоськой. Никто бы и не подумал, что этот человек только что передал мне заказ на вскрытие одной из самых охраняемых дач Советского Союза.

Я остался стоять у трактора. Газета с планом дачи казалась свинцовой.

Итак. Расклад был хуже некуда.

С одной стороны — КГБ, которое рано или поздно поймет мою двойную игру.

С другой стороны — МВД в лице упертого капитана Кротова, который роет землю носом.

А в центре всего этого — я и мои пацаны из ПТУ, которым предстоит обойти инфракрасную сигнализацию и вооруженную охрану.

«Добро пожаловать в высшую лигу, полковник», — сказал я сам себе, сплюнул на асфальт и пошел к выходу с ВДНХ.

Вечерняя Москва встречала меня огнями фонарей и сырым ветром. Я ехал в трамвае, прислонившись лбом к холодному стеклу, и прокручивал в голове варианты. Мне нужно было подготовить Гвардию к самому сложному делу в их жизни. И мне нужно было как-то отвести глаза Кротову.

Выйдя на своей остановке неподалеку от ПТУ, я решил срезать путь через темный двор. Снег здесь еще не растаял, лежал грязными сугробами. Горели только два фонаря на весь квартал.

Я шел расслабленным шагом, руки в карманах. Мой мозг уже начал выстраивать схему проникновения в Жуковку.

Вдруг боковым зрением я уловил движение.

От стены трансформаторной будки отделилась тень. Человек шагнул мне наперерез, преграждая дорогу.

Он стоял так, чтобы свет фонаря падал мне в лицо, а его оставлял в полумраке. Классический оперативный прием.

На человеке было потертое, но чистое серое пальто, шляпа надвинута на лоб. Руки в карманах. Поза расслабленная, но устойчивая.

— Геннадий Мордов? — голос прозвучал сухо, с легкой, неприятной хрипотцой. В нем не было угрозы, но была абсолютная, давящая уверенность в своем праве задавать вопросы.

Я остановился в трех метрах от него. Дистанция безопасности. Мои мышцы мгновенно перешли в боевой режим, но внешне я остался абсолютно спокоен.

— Смотря кто спрашивает. Если за спичками — то я не курю, — я усмехнулся, изображая нагловатого комсомольца.

Человек сделал шаг вперед, вступая в круг света.

Ему было лет тридцать пять. Лицо помятое, серое от недосыпа, под глазами тяжелые мешки. Взгляд — колючий, просвечивающий, как рентгеновский аппарат. Это был взгляд человека, который каждый день копается в человеческой грязи и не верит ни одному слову.

Он достал из кармана красную книжечку, небрежно раскрыл ее передо мной.

— Капитан Кротов. ОБХСС. Старший следователь, — он убрал удостоверение обратно. — А я вот курю, Геннадий. Много курю. Особенно когда у меня в делах концы с концами не сходятся.

Мое сердце сделало ровно один лишний удар и успокоилось. Баринов не ошибся. Ищейка взяла след быстрее, чем я думал. Он пришел лично. Не вызвал повесткой, не прислал наряд. Пришел в темный двор. Значит, хочет поговорить без протокола. Прощупать.

Я расслабил плечи, переступил с ноги на ногу.

— Здравия желаю, товарищ капитан. А ко мне-то какие вопросы? Я по вашей линии не прохожу. Спекуляцией не занимаюсь, цеховиков не крышую. У меня «Экспериментальный оперативный отряд». Мы бабушкам заборы чиним да алкашей гоняем. Участковый Сидорчук подтвердит.

Кротов достал мятую пачку «Явы», щелкнул дешевой зажигалкой. Огонек выхватил его жесткую усмешку.

— Сидорчук — честный служака. Но он видит то, что лежит на поверхности. А я, Мордов, привык смотреть вглубь.

Капитан выпустил дым в морозный воздух.

— Бабушки и заборы — это прекрасно. Комсомольская передовица. Только вот мне спать не дает одна деталь. Несколько месяцев назад в нашем районе внезапно, как по волшебству, исчезает банда Баксана. Отморозки, которые держали в страхе фарцовщиков, вдруг растворяются в воздухе, бросив свои точки.

Кротов сделал шаг ко мне.

— Потом происходит странное ограбление пищекомбината. Двое лучших медвежатников Москвы, Седой и Скрипач, попадают в засаду КГБ. Но фокус в том, Мордов, что сигнализация была отключена за полчаса до их прихода. Собаки усыплены. А на снегу вокруг забора — следы. Следы целой группы людей, которые четко контролировали периметр, а потом исчезли как призраки за минуту до появления чекистов.

Он ткнул в меня пальцем, от которого пахло табаком.

— Медвежатники так не работают. Они не таскают с собой взвод прикрытия. Это работал кто-то другой. Кто-то очень организованный.

Я смотрел на него спокойно, с легкой иронией во взгляде.

— И вы решили, товарищ капитан, что это мы? Кучка пэтушников с красными повязками? Усыпили собак и провели операцию под носом у КГБ? Да вам, извините, романы шпионские писать надо.

— А я не верю в совпадения, Гена, — жестко отрезал Кротов. — Я вижу факты. Как только появляется твой «отряд», в районе начинают происходить чудеса. Слишком умные чудеса для уличной шпаны. И слишком чистые.

Кротов подошел вплотную. Дистанция сократилась до полуметра. Он попытался задавить меня авторитетом, нависнуть, сломать психологически.

— Ты не простой хулиган, Мордов. Ты кто-то другой. И ты играешь в очень опасные игры. Я не знаю, кто за тобой стоит. КГБ? Райком? Но запомни одно.

Его голос стал похож на скрежет металла.

— Я не Комитет. Я мент. И если я найду хоть одну ниточку, которая свяжет тебя с криминалом, с кражами — я посажу тебя. И никакие комсомольские грамоты, никакие медали тебя не спасут. Твои пацаны будут колоться на первом же допросе. Я вас раздавлю.

Я не отвел взгляда. Я не стал быковать или хамить. В этом не было смысла. Передо мной стоял честный враг. Умный, опасный и принципиальный. С такими нельзя воевать в лоб. Таких нужно переигрывать на их же поле.

Я чуть склонил голову.

— Ваша работа — подозревать, товарищ капитан. Моя работа — делать улицы чище. Если вы найдете доказательства — сажайте. Но пока их нет, я бы попросил вас не пугать моих людей. Они делают то, что не смогла сделать ваша милиция.

Я обошел его, направляясь к выходу из двора.

— И еще, Валентин Петрович, — я бросил это имя через плечо, давая понять, что тоже кое-что о нем знаю. — Иногда, копая яму другому, можно случайно откопать такое дерьмо в своем собственном ведомстве, что мало не покажется. Берегите себя. На дорогах нынче скользко.

Я не стал дожидаться его ответа. Я шагнул в освещенный уличный проем и растворился в толпе вечерней Москвы.

Моя спина была мокрой от напряжения. Кротов подобрался слишком близко. Если он начнет следить за нами круглосуточно, операция в Жуковке провалится до ее начала. Мне нужно было отвести от себя его внимание. Причем отвести так, чтобы он сам бросился по ложному следу.

И я знал, как это сделать. Я должен был скормить ему дичь. Большую, жирную дичь, которая заставит его забыть о комсомольцах с Каширки.

Я спустился в метро. Мне нужно было срочно найти Фокусника. Илью-каталу. Самого изящного афериста Москвы, с которым у меня были свои, очень специфические счеты. Назревала комбинация, в которой мне понадобятся его таланты.

На следующий вечер подвал Дома культуры гудел от напряжения.

Я разложил на столе план дачи Журавлёва. Мои пацаны — Кабан, Михан и Шуруп — стояли вокруг, хмуро разглядывая чертежи.

— Это самоубийство, Гендос, — пробасил Кабан, водя толстым пальцем по схеме забора. — Там же ментовский спецназ. У них автоматы. А у нас что? Отвертки и красные повязки? Нас там положат и даже имен не спросят.

— Не положат, Серега. Потому что они нас даже не увидят, — я обвел их взглядом. — Мы идем не штурмом. Мы идем как тени.

Я повернулся к Шурупу. Витька был бледен, его очки съехали на нос.

— Витя. Система «Алмаз». Фотоэлементы. Ты понял, как она работает?

Шуруп нервно сглотнул.

— Понял, Гена. Я схемы в библиотеке ДОСААФ смотрел. Там инфракрасные лучи крест-накрест. Прерываешь луч — замыкается цепь, ревет сирена на пульте. Глазом этот луч не видно.

— Правильно. Но у нас будет прибор ночного видения. Примитивный, но надежный.

Я достал из кармана пачку дешевых сигарет «Прима».

— Дым. Густой, сигаретный дым. Если пустить его низко над полом, инфракрасные лучи подсветят частицы дыма. Мы увидим сетку. И сможем под ней пролезть, как гимнасты.

Михан почесал затылок.

— А собаки? Там же овчарки по периметру. Опять снотворное в мясе кидать будем?

— Нет. Собак мы уберем элегантнее. Шуруп спаял мне одну интересную штуку.

Витька с гордостью вытащил из кармана небольшую черную коробочку с батарейкой «Крона» и кнопкой.

— Ультразвуковой свисток, — пояснил он. — Я из старого динамика собрал. Человек этот звук не слышит, а собакам по ушам бьет так, что они с ума сходят. Будут скулить и прятаться по будкам, даже гавкнуть не смогут от боли.

Я кивнул.

— Отлично. Теперь по отвлечению внимания. Нам нужно окно ровно в пятнадцать минут. Чтобы вся охрана дачи смотрела в другую сторону.

Я хищно улыбнулся.

— Послезавтра в поселке рядом с Жуковкой, где живет обслуга и строители, будет выступать наша группа «Гром». Благотворительный концерт для рабочей молодежи, организованный под эгидой товарища Вельтищева.

Кабан непонимающе уставился на меня.

— Концерт? Гена, ты че? Мы же должны сейф вскрывать! Кто играть-то будет?

— Играть будут Давид и Слава Джими. А на гитаре и басу — пара сессионных парней, которых Джими найдет на Арбате. В темноте, под грохот колонок, никто не поймет, что это не мы. Мы поставим колонки прямо в сторону правительственных дач. Слава выкрутит звук на максимум. Басы будут бить так, что у милиции в Жуковке зубы заноют. Они половину личного состава стянут к клубу, чтобы заставить их сделать потише.

Я ударил ладонью по плану.

— А мы в этот момент зайдем с тыла. Кабан, Михан — вы остаетесь на заборе. Держите периметр. Если что — снимаете часового тихо, без крови. Усыпляете. В дом иду я и Шуруп. Витя светит лучи, я вскрываю сейф. Берем красную папку и уходим.

Я посмотрел на своих парней. В их глазах страх отступил перед дерзостью плана. Это была настоящая, диверсионная операция.

— Мы переходим Рубикон, пацаны, — тихо сказал я. — Если мы достанем эту папку, мы спасем страну от гнили. А если провалимся… Мы останемся в истории как самые отмороженные уголовники Москвы. Вы со мной?

Кабан сплюнул на пол.

— С тобой, командир. Где наша не пропадала.

Но перед тем, как идти на Жуковку, мне нужно было решить проблему с капитаном Кротовым. И с южной мафией, которая снова поднимала голову.

Я нашел Илью «Фокусника» в подпольном катране на Таганке. Там катали в карты по-крупному. Фокусник сидел за столом, изящно тасуя колоду длинными, тонкими пальцами. Одет он был с иголочки — импортный костюм, шелковый галстук.

Я подошел к столу. Молча положил руку на его плечо.

Илья вздрогнул. Он поднял глаза, узнал меня, и его лицо мгновенно побледнело. Он помнил, как я разделал его под орех в карты и вышвырнул с района.

— Гена… — пробормотал он. — Я же обещал… Я на Каширку ни ногой. Я слово держу.

— Я знаю, Илья. Выйдем. Разговор есть.

Мы вышли в прокуренный коридор.

— Мне нужны твои таланты, Фокусник, — я прикурил сигарету. — Ты умеешь работать языком и умеешь пускать пыль в глаза.

— Чего ты хочешь? — насторожился аферист.

— По Москве сейчас шурудят люди некой Лейлы Шамаханской. Южный синдикат. Они ищут выходы на чиновников, чтобы наладить транзит хлопка. Мне нужно, чтобы ты вышел на них. Представился серьезным решалой.

Я выпустил дым.

— Ты предложишь им встречу с нужным человеком из горисполкома. Назначишь место. Тихое, спокойное. Склад на окраине. А потом ты позвонишь по одному номеру на Петровку. Спросишь капитана Кротова. И шепнешь ему, что там будет передача огромной взятки от южной мафии чиновнику.

Фокусник округлил глаза.

— Ты хочешь, чтобы я сдал их ментам? Да южные меня на ремни порежут!

— Не порежут. Тебя там не будет. Ты просто организуешь стрелку и сведешь Кротова и Лейлу в одной точке. Кротов — мужик упертый. Увидев южных барыг с чемоданами денег, он вцепится в них мертвой хваткой. Это отвлечет его от моей скромной персоны на ближайший месяц. Ему будет чем заняться.

Я достал из кармана пачку денег — остатки гонорара от Штерна. Протянул Фокуснику.

— Здесь пятьсот рублей. Сделаешь чисто — они твои. И я забуду про твои старые грехи.

Илья смотрел на деньги. Жадность и страх боролись в нем. Жадность, как всегда, победила.

— Хорошо, Гена. Я всё устрою. Кротов получит свой звездный час.

Я вышел из катрана в ночную Москву.

Партия была расписана. Фигуры расставлены по доске.

Через три дня, когда на поселок строителей возле правительственных дач обрушатся децибелы рок-н-ролла, я шагну в темноту чужого особняка. Я буду играть со смертью в прятки, обходя невидимые лучи и вскрывая сейф человека, который мог одним звонком стереть меня в порошок.

Я посмотрел на ночное небо. Где-то там, далеко, американские астронавты гуляли по Луне. А я, старый солдат в теле пацана, готовился изменить историю одной, отдельно взятой империи.

Апрель тысяча девятьсот семьдесят первого года вкатился в Москву с грацией подвыпившего матроса. Снег таял стремительно, с чавкающим звуком превращаясь в мутные ручьи, несущиеся вдоль тротуаров. В воздухе стоял тот самый острый, пьянящий запах сырого асфальта, набухающих тополиных почек и свежего ветра, от которого у нормальных людей начинает учащенно биться сердце.

Но столице было не до весенней романтики. Город жил в ритме единого, колоссального идеологического механизма. В Кремлевском дворце съездов гремел XXIV съезд КПСС. Из каждого утюга, из каждой уличной радиоточки и кухонного репродуктора неслись металлические, бодрые голоса дикторов, рапортующих о перевыполнении планов, о нерушимом блоке коммунистов и беспартийных, и о том, как товарищ Брежнев пять часов подряд читал свой эпохальный отчетный доклад.

Страна, как огромный океанский лайнер, плавно ложилась на курс, который позже историки назовут «эпохой Застоя». И где-то там, в правительственной ложе, сидел Александр Николаевич Шелепин, прекрасно понимая, что этот курс ведет прямо на рифы. А я, восемнадцатилетний пэтушник с душой старого спецназовца, был тем самым человеком, который пообещал Железному Шурику вырвать штурвал у слепых капитанов.

Моя локальная тактическая игра пока приносила свои плоды. Илья «Фокусник» сработал виртуозно. Его анонимный звонок капитану Кротову оказался снайперским выстрелом. Въедливый следователь ОБХСС со своими операми нагрянул на заброшенный склад ровно в тот момент, когда эмиссары южного криминального синдиката передавали пухлый портфель с сотней тысяч рублей чиновнику из горисполкома.

Взяли всех тепленькими. С поличным. Кротов теперь ходил гоголем, утопая в бумагах, допросах и славе. Южная мафия лишилась колоссальной суммы и своего главного связного в московском аппарате. А я получил передышку. Ищейка МВД сбилась с моего следа, переключившись на более крупную и вкусную дичь.

Но я слишком долго топтал берцами грязь локальных войн, чтобы верить в долгие перемирия. Если ты отрубил гидре одну голову, будь готов к тому, что она пришлет за тобой ещё пяток.

Вечером я зашел за Светочкой. Она ждала меня возле служебного входа Универмага, кутаясь в легкий весенний плащик. Увидев меня, она просияла так, что на душе сразу стало тепло и спокойно. Ради этой улыбки стоило рисковать жизнью и плести интриги на уровне КГБ.

Мы шли по бульвару, осторожно обходя глубокие лужи. Я держал ее под руку, вдыхая тонкий аромат тех самых французских духов, которые подарил ей еще в прошлом году. Ведь хранила, экономистка такая, по чуть-чуть пользовалась, только для меня.

— Геночка, — она прижалась к моему плечу. — А у нас сегодня Зоя Михайловна весь день валерьянку пила.

— Что так? Опять ревизия нагрянула? — я улыбнулся, хотя мой внутренний радар уже начал медленно вращаться, сканируя эфир на предмет угрозы.

— Да нет, не ревизия. Приходили какие-то люди. Двое мужчин. Одеты так богато, в кожаных пиджаках. Они не просили дефицит. Они спрашивали про тебя.

Я резко остановился. Улыбка сползла с моего лица.

— Что именно спрашивали, Светик?

— Спрашивали, кто такой Мордов, где живет, с кем общается. Зоя Михайловна, конечно, ничего им не сказала, выставила за дверь. Но они были такие… страшные, Гена. Подошли ко мне и сказали, что у них для тебя очень выгодное предложение. И что если ты умный мальчик, то сам их найдешь.

Холодок пробежал у меня между лопаток. Они вышли на Зою Михайловну и Свету. Южный синдикат не стал долго искать мои слабые места. Они сразу ударили по самому больному. Они пришли в Универмаг, чтобы показать мне: мы знаем, где твоя девушка. Мы знаем, где твой тыл. Ты не человек-паук, а чмо без маски…

Я сделал глубокий вдох, подавляя вспышку звериной ярости. Сейчас нельзя было пугать Свету.

— Не переживай, родная, — я мягко поцеловал ее в холодную щеку, заставляя свой голос звучать максимально расслабленно и беспечно. — Это, наверное, из райкома комсомола проверяющие. Я же теперь в комитете заседаю. Изучают моральный облик. Всё в порядке.

Я довел ее до самого подъезда. Убедился, что дверь в квартиру закрылась. А затем развернулся и быстрым, пружинистым шагом направился к ближайшему телефону-автомату. Две копейки со звоном упали в монетоприемник.

Через полчаса моя Гвардия была в сборе в нашей заброшенной котельной. Кабан, Михан и Шуруп стояли передо мной, чувствуя мое тяжелое, наэлектризованное состояние.

— Витя, — я посмотрел на Шурупа, который возился со своим новым изобретением — ультразвуковым свистком для собак, собранным из запчастей от радиоприемника. — Как успехи с прибором? Работает?

— Проверял на дворовых шавках, командир. Скулят и жмутся к земле так, что смотреть жалко. Частоту подобрал идеальную. Для человеческого уха тишина, а им по мозгам бьет как кувалдой. К даче в Жуковке мы готовы.

— Отлично. Отложи свисток. Кабан, Михан, — я перевел взгляд на здоровяков. — Начиная с этой секунды, переводим район на осадное положение. Света под круглосуточным негласным наблюдением. Куда бы ни пошла — всюду пусть за ней следует «тень». Чтобы ни одна падла к ней ближе чем на десять метров не подошла.

— Гендос, кто борзеет? — Кабан нахмурился, поигрывая в руке стальным прутом. — Давай адрес, мы им сейчас быстро профилактику устроим.

— Адреса пока нет. Но они сами меня найдут. Южные. Те самые, чью братву мы положили на плодоовощной базе, и чьи деньги Фокусник слил ментам. Они прислали переговорщиков.

В этот момент в железную дверь котельной тяжело постучали. Три раза.

Михан шагнул в сторону, сливаясь с тенью, сжимая в руке свинцовую печатку. Я кивнул Кабану. Серега откинул засов.

На пороге стоял Эдик-Америка. Фарцовщик был бледен как мел. Его фирменная жвачка выпала изо рта, а глаза бегали из стороны в сторону. Он был похож на загнанного зайца.

— Гена… — Эдик судорожно сглотнул, переступая с ноги на ногу. — Я тебя по всему району ищу. Беда, командир.

— Успокойся, Америка. Дыши. Что стряслось? — я подошел к нему.

— Меня час назад у метро подловили. Двое быков. Не наши, не московские. Акцент южный. Заломали руки, сунули ствол в бок. Сказали… сказали передать тебе сообщение.

Эдик вытер дрожащей рукой мокрый лоб.

— Они ждут тебя сегодня вечером. В ресторане «Арагви». В восемь ноль-ноль. Кабинка номер три. Сказали, если ты не придешь, они переломают ноги твоим музыкантам. И сказали… что знают, где живет твоя краля.

Я почувствовал, как в груди разворачивается холодная, черная пустота. Мои глаза сузились. Кабан сзади угрожающе рыкнул, шагнув вперед.

— Гена, да мы их там прямо в ресторане на шампуры насадим! — пробасил Серега. — Дай команду, мы этот «Арагви» по бревнышку разнесем!

— Отставить, — ледяным тоном оборвал я. — «Арагви» — это номенклатурный кабак. Там ползала — комитетчики в штатском, а вторая половина — партийные бонзы. Сунемся туда с арматурой — нас повяжут еще на входе и закроют по расстрельной статье за терроризм.

Я посмотрел на свои сбитые в кровь костяшки пальцев.

— Я пойду один.

— Командир, это засада! — взвизгнул Шуруп. — Они тебя там порежут!

— В таком месте они резать не станут. Они хотят поговорить. Посмотреть мне в глаза. Оценить противника.

Я снял рабочую куртку. Надел чистый, отглаженный пиджак. Поправил на лацкане комсомольский значок.

— Слушай мою команду. Кабан, Михан — вы едете к «Арагви». Внутрь не соваться. Будете сидеть в сквере напротив. Если я не выйду через час или выйду не на своих ногах — бьете тревогу. Шуруп, ты остаешься на районе. Глаз со Светы не спускать. Всё, гвардия. По местам.

В восемь вечера Москва уже погрузилась в густые весенние сумерки. Возле ресторана «Арагви» на улице Горького выстроилась вереница черных «Волг» и дипломатических иномарок. Швейцар в ливрее почтительно открывал двери перед солидными мужчинами в каракулевых шапках и их спутницами в дорогих мехах.

Я спокойно поднялся по ступеням. Швейцар попытался было преградить мне путь, смерив взглядом мой простой, хоть и чистый костюм, но я небрежно сунул ему в ладонь красную десятирублёвую бумажку.

— У меня назначено. Кабинка номер три.

Внутри стоял густой, пряный запах жареного мяса, сациви, дорогого коньяка и французских духов. Играла негромкая музыка. За столиками сидела элита развитого социализма. Я шел за метрдотелем, спиной ощущая тяжелые, оценивающие взгляды.

Возле третьей кабинки стояли два шкафа. Идеально сшитые костюмы, руки сложены на паху, лица кирпичные. Они молча обыскали меня, профессионально прохлопав карманы. Убедившись, что ствола у меня нет (свой нож я оставил в котельной), один из них открыл тяжелую дубовую дверь.

Я шагнул внутрь.

Кабинка была роскошной. Полумрак, тяжелые бархатные портьеры, на столе — хрусталь, тарелки с черной икрой, фрукты и запотевшая бутылка элитного армянского коньяка «Двин».

Но главное было не на столе. Главное сидело за ним.

В глубоком кресле, закинув ногу на ногу, расположилась женщина.

На вид ей было не больше двадцати восьми. Длинные, густые черные волосы тяжелой волной спадали на плечи. Кожа смуглая, с идеальным золотистым отливом. На ней было облегающее платье цвета бордо, которое стоило, наверное, больше, чем моя годовая зарплата. На тонкой шее сверкало колье с настоящими, крупными бриллиантами.

Но поражала не ее красота. Поражали ее глаза. Абсолютно черные, глубокие, как два колодца с ледяной водой. В них плескалась такая концентрированная, хищная, неженская власть, что у слабого человека моментально подкосились бы колени.

Она изящно держала в тонких пальцах с красным маникюром длинную сигарету с мундштуком. От нее волнами исходил дурманящий аромат французских духов «Фиджи» — запах роскоши и порока.

— Проходи, Гена. Присаживайся, — ее голос был низким, бархатистым, с легким, едва уловимым южным акцентом. Она говорила так, словно отдавала приказ рабу.

Я молча подошел к столу. Выдвинул стул и сел напротив нее. Закинул ногу на ногу, скопировав ее расслабленную позу. Я не стал опускать взгляд. Я смотрел ей прямо в эти черные провалы, активировав внутри себя режим мертвого, ничего не чувствующего ветерана боевых действий.

В 2026 году я таких «королев» криминального мира видел пачками. Вдовы авторитетов девяностых, наследницы нефтяных империй, хозяйки наркотрафика. Они спали с тобой на шелковых простынях, а на утро сыпали тебе в кофе таллий или приказывали закатать тебя в бочку с бетоном. Их красота была лишь маскировочной сетью, скрывающей стальные клыки.

Она медленно выпустила струйку дыма мне в лицо.

— Значит, это и есть тот самый грозный Геннадий Мордов. Комсомольский вожак. Герой-дружинник. Человек, который голыми руками убрал моего лучшего бригадира Рустама и навел милицию на наши деньги, — она чуть склонила голову набок, разглядывая меня как забавную зверушку. — А на вид — обычный, смазливый мальчик. Даже странно.

Я не повелся на провокацию.

— Обычные мальчики сидят дома и учат сопромат, — ровно ответил я. — А я здесь. Вы хотели поговорить? Давайте поговорим. Времени у меня немного, меня ждет репетиция.

Она мягко, переливчато рассмеялась. Смех был красивым, но в нем слышался звон бьющегося стекла.

— Дерзкий. Мне это нравится. Меня зовут Лейла Шванидзе. Но в моих кругах меня называют Шамаханской. Я приехала в Москву, чтобы навести здесь порядок. Твой Штерн был полезным идиотом, но он кончился. Вахтанг Шавлович — трус, который прячется за братскую спину. А ты… ты оказался проблемой. Очень дорогой проблемой.

Она грациозно потянулась к бутылке, налила коньяк в два пузатых бокала. Один пододвинула мне.

— Твоя проблема в том, Гена, что ты играешь не в своей песочнице. Ты лезешь в дела людей, которые ворочают миллионами. У нас в Средней Азии и на Кавказе за такие фокусы срывают кожу живьем. Но я женщина деловая. Я умею ценить таланты и не зарывать их в землю.

Лейла наклонилась вперед. Вырез ее платья предательски скользнул вниз, открывая идеальную, высокую грудь. Она делала это намеренно. Использовала свою животную сексуальность как оружие массового поражения против восемнадцатилетнего пацана.

— Мне нужна Москва. Мне нужна безопасная логистика для моего хлопка, золота и товара. И мне нужна пехота, которая будет эту логистику защищать. Твои парни — отличные бойцы, а ты — умный командир.

Она щелкнула пальцами. Один из амбалов у двери подошел, достал из-под стола небольшой кожаный дипломат и поставил его передо мной. Щелкнули замки. Крышка откинулась.

Дипломат был доверху, плотно набит пачками новеньких сторублевых купюр. Сумма там лежала астрономическая. За такие деньги можно было купить половину района вместе с милицией.

— Здесь пятьдесят тысяч рублей. Это просто аванс, Гена. Подъемные для твоей Гвардии, — ее голос стал еще ниже, превратившись в интимный шепот. — Работай на меня. Твой район станет моей цитаделью. Я одену твоих парней в лучшее. Ты забудешь про свои грязные подвалы. У тебя будет всё. Машины, власть.

Она протянула свою руку с бриллиантовыми кольцами и мягко, многообещающе накрыла мою ладонь, лежащую на столе. Ее кожа была обжигающе горячей.

— У тебя буду я, Гена. А я умею быть очень щедрой к тем, кто служит мне верой и правдой. Мы можем стать королями этого города. Вместе. Зачем тебе эти нищие комсомольские идеалы и какая-то глупая продавщица рыбы? Будь мужчиной. Бери то, что я тебе даю.

В кабинке повисла плотная, звенящая тишина. Слышно было только мое спокойное дыхание и тихое шуршание магнитофонной ленты, играющей в зале ресторана.

Она ждала. Ждала, что у меня пересохнет во рту. Что я поплыву от вида этих бешеных денег и ее роскошного тела. В 1971 году любой парень на моем месте уже давно бы потерял сознание от счастья или подписал контракт с дьяволом, не читая условия.

Но я не любой парень. Я уже побывал там, в чеченской грязи, где мои бойцы умирали за Родину, а не за доллары. Я побывал там, где предательство оплачивалось кровью.

Я медленно, очень аккуратно, двумя пальцами снял ее горячую ладонь со своей руки. Взял свой бокал с коньяком. Покрутил его в руках, наслаждаясь янтарными бликами.

А затем с тихим стуком поставил его обратно на стол, так и не пригубив.

— Лейла, — мой голос был тихим. Как у патологоанатома, диктующего диагноз. — У вас прекрасный коньяк. И вы, безусловно, очень красивая женщина. Но у вас есть один фундаментальный недостаток. Вы плохо провели разведку.

Я откинулся на спинку стула.

— Вы думаете, что перед вами голодный щенок, которому можно кинуть кость в виде пачки денег и поманить сиськами. Но я не работаю по найму. Я не шестерка, которая меняет хозяев в зависимости от суммы в дипломате. Я — солдат. А Каширка — это моя земля. Мой дом. Моя крепость. И она не продается ни за какие коврижки.

Ее улыбка медленно, как подтаявшая маска, начала сползать с лица. Черные глаза сузились, превратившись в два острых лезвия.

— Ты отказываешься? — прошипела она. — Ты хоть понимаешь, кому ты сейчас говоришь «нет», сопляк?

— Я говорю «нет» барыге, которая решила, что может купить Москву, — я подался вперед, стирая дистанцию. — Заберите свой чемодан, Лейла. И купите на эти деньги билет на самолет в один конец. Обратно на юг. Мои парни не будут для вас таскать контрабанду. Если хоть одна ваша фура появится на моей земле, я сожгу ее лично. Вместе с товаром и, возможно, водителем.

Амбалы у дверей угрожающе дернулись. Их руки полезли под пиджаки.

— Стоять, — резко бросила Лейла, не отрывая от меня испепеляющего взгляда.

Она тяжело дышала. Ее грудь вздымалась. Впервые в жизни ей отказали. Ей бросили в лицо ее деньги и ее красоту. Для такой женщины это было страшнее физического удара. Это было абсолютное унижение.

Она медленно закрыла дипломат. Щелкнули замки.

— Ты покойник, студент, — ее голос дрожал от сдерживаемой, концентрированной ненависти. — Ты даже не представляешь, с чем ты связался. Я не уличная шпана Баксана. Я не играю в драки. Я утоплю твой район в крови. Я найду всех, кого ты знаешь. Твоих музыкантов. Твоих тупых быков. И эту твою подстилку из рыбного отдела. Я заставлю тебя смотреть, как они корчатся от боли, прежде чем сдеру с тебя кожу.

Я встал. Медленно застегнул пуговицу на пиджаке. Я посмотрел на нее тем самым взглядом, от которого у бывалых террористов останавливалось сердце.

— Если хоть один волос… Хоть одна пылинка упадет с головы моей девушки или моих парней… — я понизил голос до страшного, нечеловеческого шепота. — Я не буду звать милицию, Лейла. И я не буду вызывать КГБ. Я приду за тобой сам. Я найду тебя, даже если ты спрячешься в бункере на Луне. И я сделаю с тобой такое, о чем не пишут даже в учебниках по инквизиции. Ты будешь умолять меня о смерти, как о величайшем благе. Это не угроза. Это констатация факта.

Я развернулся и пошел к выходу. Зыркнул на охранников. Амбалы инстинктивно расступились перед моим взглядом, не решившись преградить путь.

Я вышел из ресторана. Весенний ветер ударил в лицо, остужая разгоряченную кожу. Я жадно втянул воздух.

Из темного сквера напротив бесшумно вынырнули Кабан и Михан.

— Гендос, ты живой! — Кабан с облегчением выдохнул, убирая руку из кармана. — Мы уже хотели гранату из камня и бутылки делать и на штурм идти. Как прошло? О чем терли?

— Война, Серега. Полномасштабная, грязная война, — я сплюнул на мокрый асфальт. — Южные хотят крови. И они не будут биться на кулаках. Они будут бить в спину.

Я посмотрел на своих парней. Они были готовы на всё. Но сейчас одной физической силы было мало. Лейла — это кобра. Она будет использовать яд.

— Слушай мою команду, — я перешел на сухой, армейский тон. — Вводим круглосуточное патрулирование. Светику приставить личную охрану, не светиться, но глаз не спускать. Славе Джими сказать, чтобы из подвала не вылезал и дверь никому чужому не открывал. А нам нужно ускоряться.

— Ускоряться с чем, командир? — нахмурился Михан.

— С Жуковкой. С дачей Журавлёва. Если я не достану компромат для Шелепина в ближайшие дни, меня сожрут с трёх сторон. Смирнов из КГБ, Кротов из МВД и теперь еще эта Шамаханская царица. Время пошло на часы, гвардия. Завтра мы идем брать неприступную крепость.

Мы растворились в ночной московской сырости. Я знал, что Лейла нанесет удар очень скоро. Женская месть, помноженная на криминальные миллионы, — это самое страшное оружие в мире. Я должен был переиграть ее, переиграть милицию и КГБ. Ставки выросли до абсолютного максимума. И на кону стояла уже не просто власть в районе, а наши жизни.

И жизнь той, кого я любил больше всего на свете в этой новой, чужой для меня эпохе. Я покрепче сжал кулаки. Если она тронет Светочку, я устрою ей персональный филиал ада прямо на Красной площади. И пусть потом меня судят.

Апрель тысяча девятьсот семьдесят первого года рвал Москву на части звонкими, грязными ручьями. Столица плавилась под весенним солнцем, сбрасывая с себя серый, задубевший панцирь долгой зимы. В воздухе отчетливо пахло мокрым асфальтом, просыпающейся землей, озоном и бензиновым перегаром. Это был тот самый пьянящий запах перемен, от которого у нормальных котов и студентов сносит крышу, заставляя забыть об учебе и думать только о коленках девчонок.

Но мне было не до весенних обострений. Мой внутренний календарь отсчитывал часы до точки невозврата.

Вся страна сейчас дышала совершенно иным, идеологическим озоном. В Кремлевском дворце съездов гремел тот самый исторический XXIV съезд КПСС. Из каждого утюга, из каждой уличной радиоточки и кухонного репродуктора лились бодрые, металлические голоса дикторов. Под бурные, долго не смолкающие, переходящие в овации аплодисменты товарищ Леонид Ильич Брежнев провозглашал курс на дальнейшее укрепление развитого социализма. Вся партийная номенклатура, лоснящаяся от спецпайков, дубленок и импортного парфюма, радостно потирала руки. Они понимали: впереди их ждут сытые, спокойные десятилетия. Эпоха Застоя официально вступала в свои права, медленно отливаясь в тяжелую бронзу.

А где-то там, на другом конце планеты, захлебывалась в крови операция «Ламшон 719» — американские и южновьетнамские войска вязли в зеленых джунглях Лаоса, поливая их напалмом. Мир лихорадило, он скрипел по швам, но здесь, за кремлевскими стенами, всё казалось гладким, как натертый мастикой паркет обкома.

Все, кроме одной детали. Этой деталью был я. И мой план, который сегодня ночью должен был сорвать этот сытый банкет и пустить под откос карьеры тех, кто собирался жировать на теле моей Родины.

Угрозы Шамаханской царицы Лейлы лишь подстегнули меня. Времени на раскачку больше не было. Майор Смирнов из КГБ ждал результатов, капитан Кротов из МВД, как голодная ищейка, рыл носом землю, пытаясь нащупать наши следы, а Александр Шелепин ждал ту самую «красную папку», которая должна была стать его главным калибром на пленуме.

Мы сидели в нашей котельной. Буржуйка уже не топилась — на улице был уверенный плюс, и в подвале пахло сырым бетоном и застарелой угольной пылью. Под потолком тускло светила лампа в проволочной сетке, отбрасывая резкие тени на лица присутствующих.

Я стоял у разложенной на деревянном ящике схемы, которую передал мне старый волкодав Баринов.

Моя Гвардия была в сборе. Кабан хрустел толстыми пальцами, глядя на чертежи. Михан, скрестив на груди руки-кувалды, хмурил брови. Витька Шуруп нервно протирал стекла своих очков краем рубашки. Они уже не были той уличной шпаной, которую я взял под свое крыло осенью. Вытянулись, заматерели. Теперь это была слаженная, обстрелянная боевая единица.

Но сегодня с нами был еще один человек.

Олег Иванович Баринов. «Глухой». Он сидел на перевернутом ведре из-под краски в своем неизменном потертом драповом пальто, сложив на коленях руки с узловатыми, старческими пальцами. Старый чекист настоял на личном участии.

— Эта папка слишком дорого стоит, студент. Я не могу доверить ее только твоему комсомольскому задору. Там калибр не тот, — сказал он мне утром, глядя своими пронзающими глазами.

Я не стал спорить. Опыт СМЕРШа в диверсионной операции лишним не бывает никогда.

— Слушайте меня внимательно, гвардейцы, — я оперся костяшками пальцев о стол, обводя парней тяжелым, командирским взглядом. Мой голос звучал глухо, впитываясь в сырые стены. — Сегодня мы идем в пасть к дьяволу. Жуковка. Элитный дачный поселок партийной и министерской номенклатуры. Наша цель — дача заместителя министра внутренних дел, генерала Журавлёва.

Шуруп нервно сглотнул, и в тишине подвала этот звук показался выстрелом.

— Генка… Дача генерала МВД? Там же охрана, наверное, как в Мавзолее. Нас же там из пулеметов покрошат. Это же ментовский генералитет!

— Охрана там — спецвзвод милиции. Собаки по внешнему периметру. И новейшая система инфракрасной сигнализации «Алмаз» внутри, — спокойно констатировал я, отмеряя факты как дозы лекарства. — Именно поэтому мы не пойдем в лобовую. В лобовую там ловить нечего. Мы устроим им классический маневр отвлечения внимания. Троянского коня.

Я перевел взгляд на Кабана и Михана.

— Серега, Михан. Ваша задача — обеспечение беспрецедентной шумовой завесы. Прямо по соседству с Жуковкой, буквально в двух километрах через лес, находится поселок строителей, которые возводят новые дачи для ЦК. Сегодня вечером, по официальной путевке от райкома комсомола, заботливо подписанной нашим дорогим Игорьком Вельтищевым, там состоится культурно-массовое мероприятие. Концерт передовой группы «Гром».

Кабан расплылся в плотоядной, широкой улыбке, обнажив крепкие зубы:

— Будем глушить ментов музыкой? Аж до печенок проберет?

— Именно. Слава Джими уже вывез туда всю нашу лучшую аппаратуру. Вы разворачиваете колонки не в сторону зала, а в сторону леса. В сторону правительственных дач. Давид и сессионные гитаристы, которых нашел Джими на Арбате, будут рубить там самый жесткий хард-рок, на который способны. Оправдание простое: «Бичуем язвы западного империализма через музыкальную сатиру». Как только они врубят звук на полную катушку — у охраны в Жуковке стекла задрожат. Половина спецвзвода ломанется в поселок, чтобы заставить волосатиков сделать тише, иначе бояре спать не смогут. Это даст нам окно ровно в двадцать минут. Двадцать минут, пока они будут махать корочками и ругаться с Джими.

— А мы? — Витька Шуруп указал на себя дрожащим пальцем.

— А мы с тобой, Витя, и с Олегом Ивановичем, — я почтительно кивнул на старого чекиста, — в этот момент будем заходить с тыла. Через весеннее болото и лесополосу.

Баринов глухо кашлянул, поправляя воротник пальто.

— Собаки, Мордов. Не забудь. На тыльном периметре два поста с кавказскими овчарками. Их на мясо не купишь, они дрессированные.

Я достал из кармана черную пластиковую коробочку с кнопкой, спаянную Шурупом из радиодеталей.

— Ультразвуковой излучатель. Витька довел его до ума. Собаки будут скулить и жаться к земле от боли в ушах, они нас даже не учуют. Плюс я приготовил спецсмесь с табаком и черным перцем. Засыпем следы на отходе, чтобы ищейки сожгли себе носы. Жалко псов, но что же сделать…

Я посмотрел на часы. Командирские «Восток», подарок Георгия Шавловича, тускло светились фосфорными стрелками в полумраке.

— Выдвигаемся через час. Форма одежды — темная, без блестящих элементов. Лица закрасить жженой пробкой. Никаких документов, спичек, зажигалок с собой. Если нас берут — мы просто заблудившиеся студенты-биологи, которые искали место для пикника и забрели не туда. И запомните: если что-то идет не так — бросаете всё и уходите. Каждый спасает себя. Всё ясно?

— Ясно, командир, — хором выдохнули пацаны. Голоса были напряжены, но в глазах страха не было. Я вылепил из них отличных солдат.

Жуковка встретила нас густой, чернильной темнотой и пронзительным сырым холодом, тянущим от тающего в оврагах снега. Мы оставили наш песочный «головастик» в глубокой лощине за несколько километров до элитного поселка, накинув на него маскировочную сеть.

Дальше шли пешком. Грязь омерзительно чавкала под высокими резиновыми галошами, которые мы натянули поверх ботинок. Весенний лес пах прелой хвоей, гниющей прошлогодней листвой и сырой землей. Я шел первым, раздвигая руками колючие ветки кустарника и прокладывая тропу сквозь бурелом. За мной, тяжело дыша, но двигаясь на удивление бесшумно и ритмично, шел старик Баринов. Замыкал Шуруп, сгибаясь под тяжестью кофра с фотоаппаратом «Зенит» и набором отмычек.

Остановились на кромке леса, спрятавшись за стволами толстых дубов. Впереди, за неширокой расчищенной просекой, возвышался трехметровый забор, увенчанный спиралью Бруно. За ним, в глубине участка, угадывались массивные контуры огромного трехэтажного особняка.

На часах было двадцать два ноль-ноль.

И ровно в эту секунду со стороны строительного поселка, прошивая лесную чащу насквозь, ударил звук. Это была не просто музыка. Это был низкочастотный, сейсмический акустический удар. Слава Джими выкрутил свои самопальные усилители на запредельную, варварскую мощность. Тяжелый, вибрирующий, грязный гитарный рифф — это был «Immigrant Song» Led Zeppelin, переведенный в первобытный рев, — рванул ночную тишину так, что с ближайших сосен посыпались остатки мокрого снега.

Я усмехнулся. Молодцы пацаны. В этой тихой, номенклатурной гавани такой грохот был равносилен взрыву авиабомбы.

Сквозь прицел ночного бинокля я увидел, как на территории элитной дачи началась суета. Забегали суетливые лучи фонарей. Залаяли собаки. Двое охранников в милицейских бушлатах выбежали за кованые ворота, вглядываясь в темноту, откуда неслась эта звуковая вакханалия. Рации в их руках замигали красными огоньками.

— Работает, — шепнул Баринов, доставая из бездонного кармана пальто вороненый пистолет Марголина с массивным, длинным глушителем.

Оружие спецназа и диверсантов. Старик пришел на настоящую войну.

— Витя. Собаки, — я толкнул Шурупа в плечо.

Витька трясущимися от холода и адреналина руками достал черную коробочку, направил ее в сторону забора и нажал кнопку. Для нас ничего не произошло. Тишина. Но я увидел в бинокль, как две огромные кавказские овчарки, метавшиеся вдоль сетки внутреннего вольера, вдруг дико замотали головами, прижали уши, заскулили и, поджав хвосты, забились в самые дальние углы будок, пытаясь спрятаться от невыносимой, режущей боли.

— Пошли! Время!

Мы рванули через просеку. Никаких перебежек, никаких пригибаний — только быстрый, стелющийся, бесшумный шаг.

Подошли к забору. Я сложил руки в «замок», подставляя колено. Баринов, несмотря на возраст и скрип суставов, легко, как тренированный кот, взлетел по моей спине, ухватился за край забора в том месте, где не было колючей проволоки (эту слепую зону мы вычислили по агентурным схемам), и перемахнул на ту сторону без единого звука.

Следом я перебросил Витьку. Тот неуклюже плюхнулся на газон по ту сторону, тихо охнув. Подпрыгнул сам, цепляясь за влажный верхний край металла. Подтянулся силой одних только рук, перекинул тело и мягко, пружиня коленями, приземлился на раскисший, ухоженный газон.

Территория дачи была огромной, ухоженной до тошноты. Голубые ели, расчищенные от снега дорожки, резные беседки. Особняк сиял темными окнами — генерала Журавлёва не было дома, он находился на закрытом спецмероприятии в МВД, которое должно было закончиться под утро. Охрана оставалась только на внешнем периметре и в дежурке на первом этаже.

Мы короткими, стремительными перебежками, прячась в тенях хвойных деревьев, добрались до террасы.

— Второй этаж. Кабинет с балконом. Справа, — одними губами произнес Баринов, сверяясь с планом в своей феноменальной памяти.

Я кивнул. Подпрыгнул, ухватился за кованую решетку водосточной трубы. Металл обжег голые пальцы ледяным холодом. Я полез наверх, упираясь носками ботинок в шершавую кирпичную кладку, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Тело работало идеально, мышечная память спецназовца вела меня безошибочно. Достигнув балкона, я бесшумно перемахнул через мраморные перила. Сбросил вниз тонкий, прочный капроновый фал.

Через минуту Шуруп, тяжело пыхтя, и старый чекист были рядом со мной на балконе.

Балконная дверь была заперта на сложный финский врезной замок. Но для Шурупа, который тренировался вскрывать сейфы в полевых условиях, это были семечки. Пара движений отмычкой-натяжком, тихий металлический щелчок, и дверь плавно, без единого скрипа подалась внутрь.

Мы скользнули в кабинет генерала.

Здесь было тепло. Пахло дорогой мебельной полиролью, хорошими кубинскими сигарами и заморской кожей. В темноте угадывались массивные шкафы красного дерева, заставленные книгами, и огромный письменный стол.

— Стоять! — я резко выбросил руку, перекрывая путь Шурупу, который уже собирался сделать неосторожный шаг к столу.

— Охранная система — прошептал Баринов, замирая у дверного косяка. — Инфракрасная сетка. Последнее слово советской охранной техники. Заденешь луч — сирена взвоет так, что в Москве услышат, и двери автоматически заблокируются.

Я достал из кармана пачку дешевой «Примы». Вытащил одну сигарету. Прикурил от бензиновой зажигалки, тщательно спрятав огонек в кулаке. Затянулся так глубоко, что едкий табачный дым обжег легкие.

Опустился на корточки и медленно, густо выдохнул сизый дым прямо над ковром.

В темноте кабинета, прорезав табачное облако, тусклым, едва заметным красным светом блеснули тончайшие, невидимые невооруженному глазу нити. Инфракрасные лучи перекрещивались на высоте полуметра от пола, образуя сложную паутину. Одно пересечение — и мы потенциальные трупы.

— Семидесятый год, а технологии буржуйские, — усмехнулся я одними губами. — Витя, за мной. След в след. Голову не поднимать. Олег Иванович, прикрывайте дверь на балкон.

Мы опустились на животы. Ползти по-пластунски под невидимыми лучами, контролируя каждый миллиметр своего тела — это искусство, которое не забывается. Я распластался по дорогому, ворсистому персидскому ковру, как камбала, втягивая живот. Сантиметр за сантиметром мы продвигались к нише в стене, где, скрытый за резной дубовой панелью, находился сейф.

Шуруп пыхтел сзади, ужом извиваясь под лучами. Его очки запотели, но он не смел даже поднять руку, чтобы их протереть.

Мы добрались до стены. Я аккуратно, стараясь не нарушить геометрию лучей, поднялся на колени. Сдвинул дубовую панель.

Передо мной был он. Массивный стальной монстр немецкой фирмы «Bode-Panzer», видимо, вывезенный из Германии еще после войны. Замок с двумя сувальдными механизмами и кодовым лимбом. Защита высочайшего класса.

Я достал стетоскоп, заранее украденный Шурупом из медпункта ПТУ. Приложил холодную мембрану к металлу дверцы.

— Свет, Витя. Красный, — шепнул я.

Шуруп включил фонарик с красным светофильтром. Тусклое кровавое пятно выхватило пожелтевший диск сейфа.

Я начал медленно, по миллиметру вращать лимб. Мои пальцы, облаченные в тончайшие хирургические перчатки, чувствовали малейшее сопротивление стального механизма. Слух был напряжен до предела. Я искал тот самый микронный щелчок, когда паз диска совпадет с ригелем.

Вдалеке, сквозь плотно закрытые немецкие стеклопакеты, глухо бухали басы нашей группы. Концерт на стройке шел полным ходом, работая идеальной шумовой завесой.

Щелк. Первая цифра поймана.

Пот заливал глаза, скатывался по переносице, щипал кожу. Внутри сейфа лежала моя жизнь, жизнь моих людей. И судьба всей политической верхушки страны.

Щелк. Вторая.

Я перешел к сувальдному замку. Вставил отмычку-натяжок. Начал методично прощупывать каждый штифт.

Пять минут. Десять.

Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки. Баринов неподвижно стоял у балконной двери, слившись с тенью, сжимая в опущенной руке свой бесшумный пистолет.

И вдруг… сухой, сочный щелчок.

Я нажал на тяжелую латунную ручку. Стальная дверца, смазанная до идеального скольжения, бесшумно, без единого скрипа поплыла на меня.

— Готово, — выдохнул я.

Внутри сейфа, помимо аккуратных пачек рублей и бархатных коробочек с ювелиркой (к которым я даже не притронулся, чтобы не менять квалификацию с политического шпионажа на банальную кражу), лежала она. Красная картонная папка с тесемками.

Я осторожно вытащил ее. Передал Шурупу.

— Снимай. Быстро. Все страницы. Фокус и выдержку не сбей!

Витька развернул свой «Зенит-Е» с макрокольцами. Защелкал затвор. При свете красного фонаря он методично переворачивал страницы, фиксируя на высокочувствительную пленку черную бухгалтерию генералов МВД. Там были списки, суммы откатов с цехов Штерна, с хлопковых баронов Юга, номера иностранных счетов. Всё то, что Шелепин должен был бросить на стол Политбюро, как атомную бомбу.

Мы отсняли тридцать страниц, когда у меня в кармане дважды коротко, панически завибрировала рация.

Сигнал от Кабана.

Я похолодел. Мы договаривались: если Кабан дает сигнал, значит, произошло что-то катастрофическое, что он не может решить своими силами на внешнем периметре.

И в ту же секунду я услышал это сам.

Шум моторов. Резкий, визгливый скрежет тормозов прямо под балконом дачи. Хлопанье тяжелых автомобильных дверей.

Музыка в поселке строителей внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную, зловещую тишину.

— Шухер, — не своим, каркающим голосом прохрипел Баринов от двери. — Хозяин вернулся. И не один. С ним милиция.

Твою же дивизию! Какого черта⁈ Журавлёв должен был быть на спецмероприятии в министерстве до самого утра! Сдали? Нас сдали⁈

Времени на раздумья не было. Секунды утекали, как песок сквозь пальцы.

— Витя, пленку в карман! Папку в сейф! Живо! — скомандовал я, вскакивая с колен.

Шуруп дрожащими руками запихнул папку обратно, я захлопнул дверцу и провернул замок. Мы бросились на пол, чтобы снова ползти под инфракрасными лучами к спасительному балкону.

Но было поздно.

Снизу, с первого этажа, раздался страшный грохот выбиваемых входных дверей. Топот десятков подкованных армейских ботинок по мраморной лестнице.

— Блокировать периметр! Собак спустить! Огонь на поражение! — рявкнул чей-то зычный, командный голос, от которого зазвенели стекла. Это был не Журавлёв. Это был генерал Волков. Цепной пес МВД, прибывший лично за нашими головами.

Мы попали в идеальную, захлопнувшуюся стальную мышеловку.

Шаги уже грохотали по дубовой лестнице, ведущей на второй этаж.

— Под лучи! — крикнул я, толкая остолбеневшего Шурупа на ковер.

Но Витька в панике дернулся. Его тяжелый фотоаппарат, болтающийся на ремне, качнулся и пересек невидимую красную линию.

В ту же секунду весь особняк взорвался оглушительным, парализующим воем сирены. Замигали ослепительные стробоскопы.

— Уходим! В окно! — рявкнул я, вскакивая в полный рост. Прятаться больше не имело смысла.

Дверь кабинета содрогнулась от страшного удара. Ее пытались выбить плечами.

Мы рванули к балкону. Баринов выскочил первым. Я вытолкнул следом оцепеневшего от ужаса Шурупа.

Дверь кабинета с треском разлетелась в щепки. В проеме появились массивные фигуры. МВД.

Они не стали кричать «Стой! Стрелять буду!». Они не собирались брать нас живыми. Они открыли шквальный огонь на подавление.

Автоматная очередь прошила темноту кабинета. Трассеры вспороли дорогие шелковые обои, разнесли в дребезги тяжелую хрустальную люстру. Осколки стекла брызнули во все стороны, впиваясь в мебель.

Я нырнул на балкон рыбкой, перекатываясь по холодному бетону. Пули впились в дверной косяк в дюйме от моей головы, осыпав меня щепками.

— Прыгаем! — я схватил Шурупа за шкирку и буквально перешвырнул его через мраморные перила балкона на мягкий, раскисший газон второго этажа.

Баринов стоял у перил. Старый волкодав СМЕРШа был абсолютно, пугающе спокоен. Он поднял свой пистолет с глушителем, целясь в проем.

— Уходи, студент. Я прикрою, — сухо, без надрыва сказал он.

Он дважды выстрелил в дверной проем. Короткие, глухие пх-пх. Двое бойцов с криками рухнули на пол кабинета, сбитые с ног кинетической энергией пуль. Но их было слишком много.

Ответная очередь из АКМ ударила по балкону.

Я увидел, как тело Баринова дернулось. Его отбросило на перила. На сером драпе пальто, в районе правого плеча, стремительно расплывалось темное, мокрое пятно. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев на бетон.

— Олег Иванович!

Я рванулся к нему, подхватил падающего старика под мышки. Несмотря на возраст, он был тяжелым, как мешок с песком.

— Брось меня, дурак… Пленку спасай… Она важнее… — прохрипел Баринов, сплевывая на губы кровавую пену.

— Русские своих на войне не бросают! — прорычал я, перекидывая его тело через перила и перепрыгивая сам.

Мы рухнули вниз. Я принял удар на себя, самортизировав падение профессиональным перекатом. Ледяная грязь и мокрый снег забили рот. Правое плечо взорвалось тупой, пульсирующей болью, но кости, слава богу, были целы.

Вокруг дачи творился ад. Со всех сторон светили слепящие лучи прожекторов. Собаки, очнувшиеся от ультразвука, заливались бешеным, хриплым лаем, рвя поводки. За забором завывали сирены милицейских машин. Кольцо сжималось.

Шуруп барахтался в грязи рядом, потеряв свои очки и тихо поскуливая от страха.

— Витя! Вставай! Бежим! — я взвалил раненого Баринова себе на плечи, применяя классический армейский способ переноски «мельница». Семьдесят пять килограммов мертвого веса придавили меня к раскисшей земле.

Мы рванули к забору.

Сзади, с балкона, ударили лучи фонарей.

— Вон они! У забора! Огонь! — завопил кто-то сверху.

Пули засвистели над нашими головами, с мерзким визгом срезая ветки голубых елей. Я петлял, уходя с линии огня, заставляя полуслепого Шурупа бежать впереди меня зигзагами. Мое молодое тело кричало от натуги. Легкие горели огнем, вдыхая ледяной воздух. Каждый шаг по раскисшей грязи давался с невероятным трудом.

Мы добежали до забора.

Из темноты, с той стороны ограды, вынырнули две гигантские тени. Кабан и Михан. Моя верная Гвардия не ушла. Они не бросили нас, несмотря на приказ отступать при опасности. Они ждали.

Михан, издав звериный, первобытный рык, подпрыгнул, ухватился за верхний край забора и невероятным, нечеловеческим усилием просто вырвал лист зеленого профнастила вместе с клепками. Образовалась рваная дыра.

— Сюда, командир! Быстро! — заорал Кабан, протягивая ручищи.

Я протолкнул Шурупа в дыру. Затем, надрывая спину, перевалил туда стонущего Баринова. Перелез сам, разодрав куртку о рваный край металла.

— В лес! К болотам! Машины там не пройдут! — скомандовал я, подхватывая старика.

Мы бежали через весенний, черный лес. Снежная каша сменялась ледяными, глубокими лужами. Колючие ветки хлестали по лицам, раздирая кожу в кровь. Сзади, неотвратимо, как смерть, нарастал гул погони. Милицейские овчарки брали след. В небо взлетели шипящие осветительные ракеты на парашютах, заливая лес мертвенно-бледным, дрожащим светом.

Кабан и Михан по очереди несли раненого Баринова. Старик терял сознание. Кровотечение из плеча усиливалось, пропитывая пальто.

— Командир… мы не уйдем, — прохрипел Кабан, передавая Баринова мне. Его лицо было черным от сажи и пота. — Собаки нас догонят через десять минут. Они идут широким фронтом. Нас обложили со всех сторон.

Я остановился. Прислонил Баринова к стволу толстой сосны. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Я огляделся.

Кабан был прав. Это была не уличная драка с урками Баксана. Это была полномасштабная облава МВД. Щёлоковские псы вцепились нам в глотку и не собирались отпускать.

Я достал из кармана рацию. Нажал кнопку передачи. Эфир молчал. Глушилки?

И вдруг, сквозь треск статических помех, раздался до боли знакомый, сухой, безэмоциональный голос.

— Мордов. Ты жив?

Майор Смирнов. Мой куратор из КГБ.

— Жив, Валерий Петрович! — я крикнул в рацию, перекрывая отдаленный лай собак. — Но у меня «Глухой» тяжелый! Огнестрел в плечо, артерия цела, но потерял много крови! И нас зажали у Черного болота! Собаки на хвосте!

В эфире повисла долгая, секундная пауза. Смирнов принимал решение. Если он вмешается — это открытая война между КГБ и МВД. Это скандал на уровне Политбюро. Это переход Рубикона.

— Двигайтесь к старой просеке ЛЭП. Три километра на север от вашей позиции, — голос майора стал ледяным и абсолютно спокойным. — У вас пятнадцать минут. Не успеете — я вас не знаю.

Рация отключилась.

— Встали! — я подхватил Баринова. — На север! К ЛЭП! Жить будем!

Эти три километра показались мне марш-броском в аду. Мы ползли по пояс в ледяной воде болот. Шуруп несколько раз падал, захлебываясь грязной водой, мы поднимали его за шкирку и тащили дальше. Собачий лай неумолимо приближался. Я уже слышал крики преследователей: «Туда пошли! К болоту!».

Наконец, мы вывалились из кустарника на широкую, вырубленную в лесу просеку, над которой возвышались гигантские стальные мачты высоковольтной линии.

Мы упали в грязь, не в силах больше сделать ни шагу. Баринов не подавал признаков жизни. Пульс был нитевидным, кожа на лице стала восковой.

Из леса за нашими спинами выскочили первые тени преследователей. Яркие лучи фонарей ударили по нашим измученным лицам.

— Стоять! Лицом в землю! Оружие на изготовку! — закричали бойцы МВД, беря нас на мушку из АКС. Собаки рвались с поводков, исходя бешеной, плотоядной слюной.

Я закрыл собой Шурупа. Кабан и Михан, тяжело дыша, встали передо мной, сжав свои жалкие свинчатки. Глупая, но отчаянная попытка защитить командира до последней капли крови.

И тут тишину просеки разорвал рев мощных двигателей.

С противоположной стороны, из темноты, прямо на нас вылетели три черные «Волги» без включенных фар. Они ударили по тормозам, подняв веер грязи и талого снега, и встали глухой стеной между нами и милицейским спецназом, перекрывая им директрису стрельбы.

Из первой машины неторопливо, словно вышел на вечернюю прогулку, появился майор Смирнов. На нем был длинный кожаный плащ, полы которого развевались на ветру.

За ним из машин бесшумно, как тени, посыпались крепкие парни в штатском, но с укороченными автоматами АКС-74У. А вот это уже КГБ. Они рассредоточились за секунду, грамотно используя машины как укрытие, и взяли милиционеров на прицел.

На просеке повисло смертельное, звенящее напряжение. Два силовых ведомства –огромной, ядерной страны стояли друг напротив друга с оружием в руках, готовые нажать на спуск из-за группы мокрых ПТУшников.

Из-за спин милиционеров грузно вышел тучный человек в генеральской шинели. Генерал Волков. Лицо его было багровым от ярости, губы тряслись.

— Смирнов! — проревел Волков, брызгая слюной. — Ты что творишь, чекистская морда⁈ Это государственные преступники! Они вскрыли правительственную дачу! Отойди в сторону, иначе я прикажу стрелять! Вы препятствуете правосудию!

Майор Смирнов засунул руки в глубокие карманы плаща. Он сделал шаг навстречу разъяренному генералу, хрустя грязью.

— Вы ошибаетесь, товарищ генерал, — голос Смирнова был тихим, но в нем лязгала неумолимая сталь Лубянки. — Эти люди — не преступники. Это глубоко законспирированная агентура Комитета Государственной Безопасности. Они проводили санкционированную оперативно-розыскную работу по выявлению фактов тяжелейшей коррупции в высших эшелонах МВД. Ваших эшелонах, Виктор Сергеевич.

Волков поперхнулся воздухом.

— Какая агентура⁈ Это воры и уголовники! Они ранили моих людей! Я вас всех под трибунал пущу!

— Ваши люди открыли огонь первыми, препятствуя государственной безопасности, — Смирнов не отступал ни на миллиметр. Его взгляд был взглядом палача. — Если вы сейчас отдадите приказ стрелять, Виктор Сергеевич, завтра утром вы проснетесь в Лефортово по обвинению в государственной измене и попытке вооруженного мятежа. Документы у нас. И они лягут на стол Председателя. Выбирайте.

Генерал Волков смотрел на спокойного, уверенного в себе майора. Он смотрел на черные дула автоматов чекистов, которые не дрогнут, если получат приказ. Он понял, что проиграл. Смирнов пошел ва-банк, прикрывая нас, и эта наглость сломала милицейского бонзу.

Волков злобно, с бессильной яростью сплюнул в грязь.

— Опустить оружие! — рявкнул он своим бойцам, разворачиваясь к ним спиной. — Вы еще пожалеете об этом, Смирнов! Андропову это даром не пройдет!

Милиция неохотно опустила стволы. Собак оттащили назад.

Смирнов повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым.

— В машину. Живо. Баринова в салон, я вызвал нашего врача.

Мы загрузили раненого старика на заднее сиденье. Шуруп, дрожа как осиновый лист и прижимая к груди фотоаппарат, втиснулся рядом. Мы с Кабаном и Миханом прыгнули во вторую «Волгу».

Машины развернулись и на бешеной скорости рванули прочь, оставляя позади милицейские кордоны, ледяные болота и чудом не начавшуюся войну спецслужб.

Я откинулся на мягкое, теплое сиденье «Волги». Сил не было даже пошевелить пальцем. Пленка с компроматом жгла карман Шурупа. Мы вырвали ее из пасти льва.

Операция «Преемник» перешла в свою финальную, самую опасную фазу. Документы были у нас. Теперь слово было за Александром Шелепиным. И это слово должно было прозвучать как выстрел снайпера в тишине Кремлевского дворца. Политическая доска перевернута. И мы остались на ней главными фигурами.

Мы сидели в конспиративной квартире КГБ в районе Черемушек. Типичная «двушка» в кирпичной пятиэтажке, где из мебели — только казенный минимализм и пыль по углам. На кухне натужно, со стонами старого грешника, вздыхал холодильник «Саратов», а в комнате стоял липкий запах «Промедола», карболки и несвежего постельного белья.

Олег Иванович Баринов — мой «Глухой», мой проводник в мир старых волкодавов СМЕРШа — лежал на диване. Его лицо, обычно серое и неприметное, сейчас приобрело оттенок плохо проваренной извести. Правое плечо было туго замотано окровавленными простынями. Пуля из «Стечкина» — а МВДшники в Жуковке шмаляли именно из них — разворотила мясо, но, по счастью, не раздробила сустав.

Майор Смирнов, сбросив свой промокший кожаный плащ прямо на пол, возился у стола. Его руки, обычно спокойные, как у хирурга на плановой операции, сейчас заметно подрагивали. Он вскрывал ампулу, и стекло мелко звякало о край стакана.

— Потерпи, Иванович, сейчас «разгонит», — глухо проговорил Смирнов, всаживая иглу в предплечье старика. — Доктор наш, свой, из «девятки», будет через полчаса. Лишних вопросов не задаст, зашьет как миленького.

Баринов только скрипнул зубами, впиваясь пальцами в обивку дивана. На его лбу выступили крупные капли холодного пота. Он нашел меня взглядом — тяжелым, мутным от боли, но всё еще цепким.

— Пленка… — прохрипел он, и на его губах запузырилась розовая пена. — Мордов… не вздумай… потерять…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, вытащил из-под куртки фотоаппарат «Зенит-Е» и две запасные катушки в черных пластиковых контейнерах. Положил их на стол рядом с вазой, в которой стояли засохшие, серые вербы.

— Всё на месте, Олег Иванович. И папка в сейфе Журавлёва осталась лежать так, будто ее никто не трогал. Мы не воры, мы — призраки. А призраки не оставляют следов, только холод за спиной.

Я опустился на табуретку, чувствуя, как внутри всё начинает мелко вибрировать. Это был «откат». Семьдесят пять лет опыта в теле восемнадцатилетнего пацана — штука мощная, но биохимия у нас общая. В Жуковке мы прошли по самому лезвию. Если бы не Смирнов, который в последний момент выставил свои «Волги» щитом между нами и спецназом МВД, нас бы сейчас не бинтовали. Нас бы уже препарировали в подвале Петровки.

Смирнов повернулся ко мне. Он вытирал руки полотенцем, и взгляд его был не просто злым — в нем читалось недоумение человека, который только что увидел, как законы физики перестают работать.

— Ты хоть понимаешь, парень, во что ты нас всех втянул? — он подошел вплотную, обдав меня запахом табака и адреналина. — Это не уличные драки с Баксаном. Ты заставил КГБ поднять стволы на группу захвата МВД. Ты понимаешь, что Волков этого не забудет? Он сейчас не просто злой, он — раненый зверь. Он уже трезвонит Щёлокову, а тот, будь уверен, через десять минут будет в Завидово у Леонида Ильича. Завтра на Лубянке будет такой дым, что из окон полетят не только папки, но и головы с погонами. Включая мою.

Я достал из пачки «Родопи» сигарету. Пальцы были грязными, под ногтями запеклась земля элитных дач. Чиркнул спичкой.

— Валерий Петрович, давайте без истерик. Вы в этой игре не потому, что я вас заставил. Вы в ней потому, что вам осточертело смотреть, как Журавлёв и его камарилья превращают МВД в частную лавочку по торговле совестью. В этих катушках на столе — не просто снимки. Там — приговор. Счета в Бейруте, через которые отмывались деньги цеховиков. Протоколы встреч Журавлёва с представителями британской торговой миссии, где обсуждались доли в поставках нашей шерсти в обход госмонополии. Там государственная измена, Валерий Петрович. Смирнов, вы же офицер. Выбора у нас нет. Либо мы их сегодня, либо они нас — навсегда.

Майор КГБ долго молчал, глядя на маленькие черные цилиндрики пленки. Потом он бережно, сгреб их в карман.

— Проявлю сам. В спецлаборатории, под моим контролем. Пока результаты не будут у Шелепина — вы из Москвы ни ногой. Гвардию свою спрячь. Зарой в землю. Пусть залягут в своей котельной так глубоко, чтобы даже мыши не учуяли.

— Они уже там, — ответил я, поднимаясь. — Кабан и Михан — парни крепкие, но вчерашняя ночь их слегка приземлила. Поняли, что автоматы — это не арматура. Шуруп вообще в ступоре, отпаивается чаем у своей Люси. Про них забудьте, они растворились в пролетариате.

Я вышел в коридор, накинул куртку. Мышцы выли от боли. Каждое движение отдавалось в спине, которую я сорвал, таща Баринова через бурелом. Но дело было сделано. Мы вскрыли вену этой гнилой системе.

На следующее утро Москва проснулась в состоянии странного, наэлектризованного оцепенения. Шел четвертый день XXIV съезда КПСС. Город был вылизан до блеска, на каждом столбе висели кумачовые флаги, а из динамиков неслись бодрые марши. Но в воздухе висела гроза.

Я шел к Универмагу, чувствуя себя как наёмный убийца, который выполнил задачу и теперь должен раствориться в толпе. Мимо проезжали сине-желтые «Уралы» милиции, и я видел, какими нервными были патрульные. Они больше не лениво лузгали семечки, они всматривались в каждое лицо. После ночной бойни в Жуковке по ведомству МВД прошел приказ «номер ноль» — готовность к столкновению.

Светочка стояла за прилавком в рыбном отделе. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Ее глаза, обычно ясные и смешливые, были обведены темными тенями. Увидев меня, она едва не выронила железный совок для льда.

— Гена… — она выскочила из-за прилавка, наплевав на очередь из трех ворчливых бабок. — Где ты был? Шуруп сказал, вы на «спецвызове» от райкома… Господи, у тебя всё лицо в царапинах! И рука… Ты хромаешь?

Я мягко отодвинул ее в сторону, к подсобке, где Зоя Михайловна уже начала подозрительно принюхиваться к воздуху, чуя неладное.

— Светик, всё нормально. Машину чинили на трассе, сорвался домкрат, зацепил немного. Ерунда.

Я взял ее маленькие, пахнущие холодной водой и мылом ладошки в свои. Сердце предательски сжалось. Она была такой хрупкой, такой настоящей в этом фальшивом, разлагающемся мире.

— Послушай меня. В городе сейчас будет много суеты. Большие дяди делят портфели. Ты после смены — бегом домой. Дверь на все замки. С Зоей Михайловной не задерживайся, чай в подсобке не пей. И… если увидишь черную «Волгу», которая будет медленно ехать за тобой — не пугайся, просто сразу заходи в любой магазин или аптеку. Поняла?

Она смотрела на меня, и в ее глазах я видел то, что боялся увидеть больше всего — понимание. Она не была дурой. Она чувствовала, что ее Гена — не просто слесарь-автомеханик с медалью.

— Это из-за той женщины, да? Из «Арагви»? Лейлы? — прошептала она. — Она вчера снова была здесь. Зашла, купила баночку икры, долго смотрела на меня. У нее глаза как у змеи, Гена. Красивые, но мертвые. Она сказала: «Передай своему мальчику, что долги нужно возвращать вовремя».

Я почувствовал, как внутри меня медленно поворачивается тяжелый, зазубренный нож ярости. Лейла. Шамаханская царица. Значит, пошла в психологическую атаку. Решила ударить по моему единственному незащищенному флангу.

— Не думай о ней, Светик. Она просто злится, что я не стал на нее работать. Всё под контролем. Иди, работай, я вечером заберу тебя.

Я вышел из Универмага, и весеннее солнце показалось мне черным. Глобальные процессы, говорите?

В этот день, 1971 года, мир обсуждал не только съезд в Кремле. В Стамбуле армия разогнала демонстрацию студентов, в Белфасте гремели взрывы, а в небе над Вьетнамом наши С-75 сбивали американские «Фантомы». Мир корчился в муках передела сфер влияния. А здесь, на Каширке, начиналась моя личная война с хищником, который не знал правил.

Встреча с Шелепиным была назначена в святая святых советской интеллигенции — в читальном зале библиотеки имени Ленина. Место было выбрано «Глухим» с иезуитской точностью. Тишина, запах старой бумаги, сотни людей, уткнувшихся в книги, и — никакой возможности для скрытой прослушки. Звуки здесь вязли в бесконечных стеллажах.

Я прошел мимо монументальных колонн, предъявил читательский билет (Шуруп выправил его за ночь, используя бланк из ПТУ) и поднялся на второй этаж.

Александр Николаевич Шелепин сидел в дальнем углу зала, за столом, заваленным подшивками газет «Труд» за сороковые годы. На нем был скромный костюм, очки в простой роговой оправе. Со стороны — обычный ученый, изучающий историю профсоюзного движения. Но я видел, как напряжена его спина. Как его пальцы, переворачивающие страницу, белеют от напряжения.

Я сел напротив. Положил на стол заранее приготовленную книгу — справочник по устройству дизельных двигателей.

— Погода улучшается, Александр Николаевич, — негромко произнес я, глядя в книгу. — Ночью были сильные осадки в Жуковке, но к утру видимость восстановилась.

Шелепин не поднял головы. Его голос, сухой и ломкий, прозвучал как шелест страниц.

— Баринов ранен. Смирнов доложил, что вы устроили там бойню. Это было… неоправданно. Мы могли потерять всё из-за вашего азарта.

— Мы не могли ждать, — я так же тихо ответил, перелистывая страницу справочника. — Журавлёв готовился уничтожить Гвардию. У меня был выбор: сидеть и ждать, пока за нами придут, или ударить первыми. Мы выбрали удар. Пленки у Смирнова. Там полная бухгалтерия «хлопкового дела». Счета в Бейруте и Цюрихе. Списки «своих людей» в ЦК Узбекистана и Азербайджана. И, что самое важное — расписки двух заместителей Щёлокова за получение «оперативных расходов» от Штерна.

Шелепин наконец поднял на меня глаза. Те самые глаза, которые когда-то заставляли дрожать западные разведки. В них не было страха. В них была ледяная, расчетливая ярость государственника, увидевшего глубину гниения своего дома.

— Вы понимаете, Мордов, что это атомная бомба? — прошептал он. — Если я выложу это завтра на закрытом заседании Политбюро, съезд будет сорван. Начнется такая чистка, какой страна не видела с тридцать седьмого года. Но они не будут смотреть на документы. Они будут смотреть на того, кто их принес.

Он подался вперед, сокращая дистанцию.

— Откуда в тебе это, Гена? Этот взгляд? Этот опыт? Ты ведь мальчишка, слесарь. Но ты говоришь как человек, который командовал дивизиями. Смирнов считает тебя феноменом. Я же вижу в тебе… что-то страшное.

Я чуть усмехнулся.

— Я просто люблю свою страну, Александр Николаевич. И я знаю, чем заканчивается «Застой». Мне снились руины этой империи в другом варианте реальности. Когда вместо заводов — торговые центры, а вместо чести — кошелёк. Я не дам вам проиграть.

Шелепин долго молчал. В читальном зале было слышно лишь шуршание страниц и кашель какой-то старушки за соседним столом.

— Смирнов подготовит протоколы изъятия задним числом. Якобы это была плановая операция КГБ, — наконец произнес он. — А тебе… тебе нужно исчезнуть на время. Пока пыль не уляжется.

— Уйти я не могу, — отрезал я. — У меня здесь хвосты. Лейла. Она угрожает моей девушке. Она — связное звено между южными цехами и Журавлёвым. Если я ее не нейтрализую сейчас, она станет мстить, когда ее покровители начнут падать. Мне нужны адреса ее конспиративных квартир. И мне нужно, чтобы Кротов из ОБХСС был в курсе моих действий. Он честный. Он нам понадобится.

Шелепин кивнул.

— Список адресов получишь вечером через Смирнова. Иди, Мордов. И помни: если ты провалишься, я тебя не знаю.

Я встал, коротко кивнул и вышел из библиотеки. На улице весна уже вовсю праздновала победу. С крыш летели капли, сверкая на солнце.

Капитан Кротов ждал меня в своем кабинете на Петровке. Время было позднее, в здании царила та специфическая тишина, которая бывает только в оперативных отделах перед большой бурей.

Кротов сидел за столом, заваленным папками. В кабинете было накурено так, что резало глаза. Он выглядел серым от усталости.

Я зашел без стука. Сел на стул.

— Привет, Валентин Петрович. Не спится?

Кротов медленно поднял голову. В его глазах не было враждебности, только бесконечная усталость человека, который всю жизнь искал правду и наконец ее нашел.

— Мордов… — он потянулся к пачке сигарет. — Знаешь, я сегодня полдня изучал те снимки, что мне передали «сверху». Без подписей. Без объяснений. Просто курьер из Комитета привез папку и велел пришить к делу Штерна как «вновь открывшиеся обстоятельства».

Он щелкнул зажигалкой. Огонек дрожал.

— Там мой начальник, заместитель министра, расписывается в получении двадцати тысяч рублей от «уважаемого Льва Борисовича». Мой кумир, Гена. Человек, которому я верил больше, чем себе.

— Идолы всегда падают громко, Валентин Петрович, — я сочувственно покачал головой. — Главное — не оказаться под обломками.

— Зачем ты пришел? — Кротов в упор посмотрел на меня.

— Помочь. У вас в городе действует Лейла Шванидзе. Южный синдикат. Она — последний узел, который связывает Журавлёва с криминалом на земле. Если мы ее возьмем сейчас, она запоет. И ее показания станут контрольным выстрелом для всей этой своры. Но брать ее нужно по линии МВД. Официально. Чтобы у Щёлокова не было возможности заявить, что КГБ всё сфабриковал.

Кротов усмехнулся — горько и понимающе.

— Тройная игра. КГБ снабжает информацией, ПТУшники работают «в поле», а честный мент оформляет протокол. Изящно.

— У меня есть адреса, — я положил на стол листок бумаги. — Сегодня ночью она будет здесь. На квартире у одного антиквара в районе Сокольников. Там будет передача очередной партии «черного нала».

Кротов взял листок. Смял его в кулаке.

— В полночь?

— В полночь. Гвардия будет на периметре. Будем работать вместе, капитан.

Я вышел с Петровки. Ночной воздух был бодрящим. Москва спала, не подозревая, что под ее фундаментом уже заложены тонны политического тротила.

Глобальные процессы…

В этот момент в США запретили рекламу сигарет на телевидении — первый шаг к новой эре «здорового образа жизни». А в Советском Союзе заканчивался монтаж первой очереди АвтоВАЗа — страна готовилась сесть на колеса «копейки».

А я ехал на мотоцикле с Кабаном, прижавшись к его широкой спине. Впереди был решающий бой. XXIV съезд подходил к концу, и Шелепин готовился нанести свой удар.

Но я знал то, чего не знал Шелепин. Я знал про Лейлу.

Она не была политиком. Она была хищником. И она ударила в ту самую ночь.

Дом Светочки находился в тихом переулке за Универмагом. Я проводил ее до подъезда, дождался, пока загорится свет в окне третьего этажа. Помахал рукой и пошел к мотоциклу, где ждал Кабан.

— Всё тихо, командир? — спросил Серега.

— Ти… — я не договорил.

Вспышка боли в затылке была такой внезапной, что я не успел даже вскрикнуть. Мир качнулся, асфальт бросился мне в лицо.

Тьма.

Я очнулся от резкого запаха нашатыря. Горло обжигало, легкие работали с хрипом. Я попытался пошевелить руками, но они были намертво стянуты стальной проволокой за спиной. Ноги — тоже.

Я сидел на холодном бетонном полу в каком-то ангаре. Пахло сыростью, гнилым деревом и… французскими духами.

— Проснулся, герой? — раздался знакомый, бархатистый голос с южным акцентом.

Лейла. Шамаханская царица.

Она сидела напротив меня на складном стуле, закинув ногу на ногу. В руках она крутила изящный дамский пистолет — «Браунинг» калибра 6.35. Рядом стояли четверо быков — те самые, из ресторана. И еще один… я узнал его. Это был Рустам. Тот самый бригадир, которому я сломал руку на базе Вахтанга. Рука у него была в гипсе, а глаза горели жаждой мести.

— Ты был очень невежлив в «Арагви», Гена, — Лейла медленно затянулась сигаретой. — Мужчины не должны так разговаривать с женщинами. Особенно с теми, кто предлагает им весь мир.

Я сплюнул кровь на бетон. Голова гудела, в глазах двоилось, но мозг начал лихорадочно работать, анализируя ситуацию.

— Весь мир мне не нужен, Лейла. Мне достаточно моего района. И твоей головы на блюде, — я выдавил из себя кривую усмешку.

Рустам шагнул вперед и с размаху ударил меня здоровой рукой в живот. Воздух со свистом вылетел из легких, я согнулся, захлебываясь кашлем.

— Полегче, Рустам, — лениво бросила Лейла. — Он нам нужен живым. Пока что.

Она наклонилась ко мне. В свете единственной лампочки, свисавшей с потолка, ее бриллианты сверкали как глаза змеи.

— Ты ведь думаешь, что ты самый умный? Помогаешь Шелепину, играешь с КГБ… Но ты забыл, мальчик, что у нас на юге связи не только в министерствах. У нас связи в самой Жизни.

Она достала из сумочки маленькую черно-белую фотографию. На ней была Света. Она выходила из Универмага, улыбаясь весеннему солнцу.

— Твоя русалка сейчас спит в своей теплой постельке. Но мои люди уже там. Под окнами. Ждут моего звонка. Один звонок — и ее нежное личико станет похоже на географическую карту. Рустам очень хочет попрактиковаться в пластической хирургии с помощью своей финки.

Внутри меня взорвался вулкан. Ярость, чистая и первобытная, затопила сознание. Я рванулся, проволока врезалась в запястья, разрывая кожу до мяса, но сталь держала крепко.

— Если ты… — прорычал я, глядя ей прямо в зрачки.

— Что «если я»? — Лейла рассмеялась. — Ты в капкане, Гена. И твоя Гвардия тебе не поможет. Твой Кабан сейчас валяется в сугробе с проломленным черепом. Я пришла забрать свои деньги и свою власть в этом городе.

Она встала, подошла ко мне вплотную. От нее пахло смертью, замаскированной под «Фиджи».

— Ты расскажешь мне всё. Где лежат пленки. Где спрятан компромат Шелепина. Кому ты его передал. И тогда… может быть… я позволю твоей девочке умереть быстро и безболезненно. Выбирай.

Я закрыл глаза. Нужно было успокоиться. Сбросить пульс. Старая техника спецназа «Холодное сердце».

Я знал этот ангар. По запаху, по звуку капающей воды, по гулу проезжающих где-то наверху грузовиков. Это был заброшенный склад лесозавода на Горьковском шоссе. То самое место, где мы брали Ручкина. Ирония судьбы.

«Ну что же, полковник Коростелёв, — сказал я сам себе. — Твой последний бой в 2026-м был коротким. Снаряд прилетел быстро. Но здесь… здесь ты можешь выбирать, как умереть. И как победить».

Я открыл глаза. Мой взгляд был абсолютно спокойным. Почти скучающим.

— Знаешь, Лейла… — тихо произнес я. — Будет такой фильм. Назовётся «Место встречи изменить нельзя». Там один мудрый опер сказал: «Вор должен сидеть в тюрьме». Но я добавлю от себя: змея должна лежать в канаве с перебитым хребтом.

Она нахмурилась, не понимая.

— О чем ты шепчешь, безумный?

— О том, что ты совершила ту же ошибку, что и Баксан. И Штерн. И Волков. Вы все думаете, что я — это просто пацан из ПТУ.

Я медленно начал напрягать мышцы спины и плеч. В 2026-м я учил своих ребят, как освобождаться от наручников и проволоки с помощью мышечного сокращения и правильного угла сустава. Кости в восемнадцать лет гибкие, эластичные.

— Ты думаешь, я пришел сюда один?

— Твой Кабан мертв! — визгнул Рустам.

— Кабан — это только верхушка айсберга, — я усмехнулся. — А под водой скрыто то, от чего у вас сейчас начнут вылетать зубы.

В этот момент снаружи ангара раздался тихий, почти неразличимый звук. Словно сухая ветка хрустнула под ногой.

Амбалы Лейлы мгновенно подобрались, вскидывая стволы.

— Кто там⁈ — крикнул один.

Тишина. Только капает вода.

И вдруг… Весь ангар взорвался звуком. Но это был не выстрел.

Это был ультразвук. Тот самый свисток Шурупа, усиленный через мощные динамики, которые мои пацаны успели протащить к дверям.

Для человеческого уха это был лишь тонкий, едва уловимый писк. Но для нервной системы он был убийственен. Частота была настроена так, что вызывала мгновенный приступ тошноты, головокружения и дикой, парализующей паники.

Амбалы схватились за головы, роняя пистолеты. Лейла вскрикнула, закрывая уши руками, ее «Браунинг» отлетел в сторону. Рустам рухнул на колени, его вырвало прямо на ботинки.

А я… я ждал этого. Я был готов. Я заранее заткнул уши плотными восковыми пробками, которые всегда носил в кармане «на всякий случай».

Резкий рывок. Хруст суставов. Я буквально вывернул кисти из проволочных петель, оставляя на стальных жилах лоскуты кожи. Боль была адской, но она лишь добавила мне ярости.

Я вскочил на ноги. Мое тело работало как сжатая пружина.

Первый амбал еще пытался поднять пистолет. Я не стал тратить время. Удар ногой в колено — хруст. И сразу — локтем в челюсть. Урка ушел в глубокий нокаут.

Второй попытался выхватить нож. Я перехватил его руку на взлете. Резкий разворот, хруст локтевого сустава — и парень завыл, падая на пол.

Лейла пыталась дотянуться до своего «Браунинга». Она ползла по бетону, ее лицо было перекошено от боли и страха.

Я наступил тяжелым ботинком на ее тонкие пальцы.

— Не надо, Лейла. Игры кончились.

Я нагнулся, поднял пистолет. Проверил предохранитель.

Рустам, шатаясь, встал на ноги. Он был похож на пьяного медведя. Он взревел и кинулся на меня, пытаясь задавить своей массой.

Я не стал с ним бороться. Я просто сделал шаг в сторону и всадил ему пулю в здоровое плечо. Пуля калибра 6.35 — маленькая, но на такой дистанции она шьет кость как масло.

Рустам упал, зажимая рану.

В этот момент ворота ангара с грохотом распахнулись. Внутрь влетели мои пацаны. Михан со своей свинчаткой. Шуруп с арматурой. И… Кабан! Живой! С огромной шишкой на лбу и окровавленной повязкой, но на своих ногах.

— Командир! — заорал Серега. — Мы этих шакалов на улице упаковали! Пятерых!

Я выдохнул. Гвардия не подвела. Мои пацаны, мои слесари-автомеханики, переиграли матерых наемников южного синдиката.

Я повернулся к Лейле. Она сидела на полу, прижимая к груди раздавленную руку. В ее глазах больше не было власти. Только ненависть и животный, первобытный ужас.

— Твои люди в Жуковке, Лейла… — я присел перед ней на корточки, поигрывая ее пистолетом. — Они уже дают показания капитану Кротову. Я успел предупредить его через связного еще до того, как вы меня скрутили.

Я взял ее за подбородок, заставляя смотреть на меня.

— Ты думала, что ты хозяйка этого мира? Нет. Ты просто мусор на обочине истории. И завтра ты отправишься туда, где тебе самое место. В женскую колонию строгого режима. Надолго. Лет на пятнадцать. Там тебе твои бриллианты очень пригодятся — будешь на них лишнюю пайку хлеба выменивать.

Я встал.

— Михан, Кабан. Связать их всех. И вызывайте Смирнова. Пусть Контора забирает этот подарок. А мы едем домой. У нас завтра великий день.

Последний день XXIV съезда КПСС. Огромный зал Дворца съездов гудел, как пчелиный улей. Тысячи делегатов в строгих костюмах, ордена, золотые звезды героев.

Я стоял в фойе, у колонны, вместе с Гвардией. Мы были в парадной форме, со значками дружинников. Официальная охрана съезда.

Из динамиков раздался голос диктора.

«Слово для содоклада предоставляется члену Политбюро ЦК КПСС Александру Николаевичу Шелепину!»

Зал затих.

Шелепин вышел к трибуне. Он не стал читать про успехи профсоюзов. Он положил перед собой красную папку.

— Товарищи делегаты! Сегодня, когда наша страна вступает в новый этап своего развития, мы обязаны очистить наши ряды от тех, кто предал идеалы партии ради личной наживы! У меня в руках факты, подтвержденные документально КГБ и честными сотрудниками МВД…

Это был гром среди ясного неба. Политическое землетрясение.

Брежнев в президиуме нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Суслов начал лихорадочно протирать очки. А зал… зал слушал, затаив дыхание. Шелепин называл фамилии. Суммы. Названия иностранных банков.

История Советского Союза в эту минуту делала крутой вираж. Не будет «Застоя». Не будет Афганистана через десять лет. Не будет позорного развала в девяносто первом. Потому что сегодня правда стала оружием.

Я повернулся к пацанам. Кабан стоял, вытянувшись во фрунт. Шуруп протирал очки. Михан довольно усмехался.

— Мы это сделали, гвардейцы, — тихо сказал я. — Мы сдвинули этот камень.

Я вышел на улицу. Весна в Москве была ослепительной. Воздух пах надеждой.

У ворот Спасской башни я увидел Светлану. Она ждала меня, держа в руках букетик первых подснежников. Она улыбалась.

Я подошел к ней, обнял за плечи.

— Ну что, Светик? Пойдем в кино?

— Пойдем, Геночка. А что показывают?

— Показывают новую жизнь, радость моя. Жизнь, которую мы заслужили.

Я посмотрел на небо. Глобальные процессы… В этот день в Лондоне открылся первый Всемирный цыганский конгресс. А в США был представлен первый микропроцессор. Мир менялся.

Но здесь, в моей стране, сегодня наступило утро, которое больше не пахло хлоркой. Оно пахло правдой. И я, Михаил Алексеевич Коростелёв, старый солдат, наконец-то почувствовал: я дома. И я победил.

Апрель 1971 года вошел в учебники истории не так, как планировали сытые старцы в Кремле. Весна в Москве пахла не только талым снегом, набухающими тополиными почками и сырым асфальтом. Она пахла озоном, грозой и… страхом. Липким, животным страхом партийной номенклатуры, которая внезапно обнаружила, что под ее ногами разверзлась бездна.

Спустя двое суток после того, как Александр Николаевич Шелепин бросил на трибуну XXIV съезда ту самую красную папку, политический ландшафт Советского Союза изменился до неузнаваемости.

Я сидел в гараже ПТУ-31 на перевернутом деревянном поддоне, пил горячий, обжигающий губы чай из алюминиевой кружки и слушал сводки по старенькой радиоле «ВЭФ».

Мир вокруг бурлил. В США разворачивалась так называемая «пинг-понговая дипломатия» — американцы сняли двадцатилетнее эмбарго на торговлю с Китаем, пытаясь разыграть карту против Союза. В Лондоне бушевали забастовки. А здесь, в нашей стране, диктор центрального радио дрогнувшим, непривычно напряженным голосом зачитывал сухое коммюнике ТАСС:

«В связи с резким ухудшением состояния здоровья, товарищ Л. И. Брежнев обратился к Центральному Комитету с просьбой освободить его от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС. Пленум удовлетворил эту просьбу, оставив за товарищем Брежневым почетную должность Председателя Президиума Верховного Совета… Единогласным решением Пленума ЦК КПСС Генеральным секретарем избран товарищ Шелепин Александр Николаевич…»

Витька Шуруп, ковырявшийся в разобранном стартере ГАЗ-51, выронил гаечный ключ. Железяка со звоном ударилась о бетон.

— Генка… — прошептал он, округлив глаза, увеличенные стеклами очков. — Это чё делается-то? Брежнева сняли? «Железного Шурика» поставили?

Я неторопливо отхлебнул чай.

— Почетная пенсия, Витя. В политике убивают без крови. Леониду Ильичу дадут дачу в Завидово, будут возить на охоту и повесят еще пару орденов, чтобы не плакал. А вот его свите повезло меньше.

И я был прав. В официальных новостях об этом, конечно, не трубили, но по Москве уже ползли глухие, пугающие слухи. Завьялов, Журавлёв, генерал Волков и еще десятка два высших чинов МВД и ЦК исчезли. Их кабинеты опечатывали суровые парни в штатском. Говорили, что следователи КГБ изымают на их дачах антиквариат, килограммы золота и чемоданы с иностранной валютой.

Страна содрогнулась. Шелепин, вернувшись к власти, действовал стремительно и безжалостно, как гильотина. Своим первым же негласным указом он вернул из почетной ссылки на Украине своего верного соратника — Владимира Ефимовича Семичастного, восстановив тандем, который когда-то наводил ужас на врагов государства.

— Командир, — Кабан, вытирая руки промасленной ветошью, подошел ко мне. Здоровяк выглядел задумчивым. — Я вот мозгой раскидываю… Это ж те самые документы, которые мы с дачи в Жуковке рвали под пулями? Мы, получается, власть в стране поменяли?

— Мы, Серега, просто вовремя передали нужный гаечный ключ правильному механику, — я усмехнулся. — Затягивать гайки будут они.

В этот момент двери гаража с лязгом распахнулись. Внутрь ударил сноп яркого весеннего солнца. На пороге стоял мужчина в строгом, идеально сшитом сером пальто.

Майор Смирнов. Вернее, теперь уже полковник Смирнов — я успел заметить новые погоны под распахнутым воротом.

Мои парни мгновенно напряглись. Кабан перехватил поудобнее тяжелый монтировочный лом, Михан шагнул из тени. Мышечная память Гвардии работала безупречно.

Я поднял руку, останавливая их. Слез с поддона.

— Вольно, бойцы. Это свои.

Смирнов подошел ко мне. Его лицо, обычно непроницаемое, сегодня светилось плохо скрываемым, хищным торжеством. Он протянул мне руку.

— Здравствуй, Мордов. Или как к тебе теперь обращаться? Товарищ серый кардинал?

Я ответил крепким рукопожатием.

— Для вас, Валерий Петрович, я всегда просто Гена. Поздравляю с повышением. Полковничьи погоны вам к лицу.

— Твоими стараниями, — Смирнов хмыкнул. Он оглядел гараж, морщась от запаха нигрола. — Собирайся. Тебя ждут. И не в тире ДОСААФ. Машина у ворот.

— Кто ждет? — я спокойно засунул руки в карманы куртки.

— Самые верхние, Гена. Самые верхние.

Черная, блестящая как рояль, правительственная «Чайка» летела по выделенной полосе Кутузовского проспекта. Я сидел на заднем сиденье, утопая в нежнейшей коже. Смирнов молчал всю дорогу.

Нас привезли не на Лубянку и не на Старую площадь. Машина свернула в тихий, охраняемый переулок на Воробьевых горах и остановилась перед неприметным двухэтажным особняком, скрытым за высоким кирпичным забором. Классическая гостевая резиденция для встреч высшего уровня без лишних глаз.

Охрана «Девятки» просветила меня взглядами, но, увидев сопровождающего полковника, пропустила внутрь.

В просторном зале с дубовыми панелями, у панорамного окна, выходящего на Москву-реку, стояли двое. Александр Николаевич Шелепин, новый Генеральный секретарь. И Владимир Ефимович Семичастный, которого, по слухам, готовили на пост куратора всех силовых ведомств.

Увидев меня, Шелепин отвернулся от окна. В его холодных, выцветших глазах мелькнула тень улыбки.

— Проходи, Мордов. Садись.

Я не стал тушеваться. Спокойно подошел к тяжелому кожаному креслу, сел, расправил плечи. Встретился взглядом с Семичастным. Тот смотрел на меня с нескрываемым, острым любопытством.

— Значит, это и есть тот самый феномен? — Семичастный прищурился. Голос у него был сочный, властный. — Восемнадцать лет. ПТУ. А оперативные комбинации плетет так, словно четверть века в разведке оттрубил. Александр Николаевич рассказывал, но я, признаться, думал, он преувеличивает.

— Я просто люблю читать правильные книги, Владимир Ефимович, — ровно ответил я. — И не люблю, когда в моей стране мусор копится по углам.

Шелепин подошел к столу, налил себе минеральной воды.

— Мусора мы сейчас выгребаем столько, что полигонов не хватает, — сухо констатировал Генеральный секретарь. — Щёлоковская система сопротивляется, но хребет мы ей уже сломали. Документы Завьялова сработали как кувалда. Ты выполнил свою часть уговора, Мордов. Чисто и эффективно.

Он поставил стакан. Оперся костяшками пальцев о полированную столешницу.

— Государство умеет быть благодарным. У меня есть для тебя предложение, от которого не отказываются. Полковник Смирнов дает тебе блестящую характеристику. Мы предлагаем тебе прямо сейчас, экстерном, зачисление в Высшую школу КГБ. Звание лейтенанта получишь авансом. Через пять лет станешь полковником, возглавишь аналитический отдел. У тебя феноменальный мозг, Гена. И звериное чутье. Твое место в Конторе.

Я молчал.

В прошлой жизни я прошел этот путь. Я носил погоны, я был полковником, я командовал спецназом, планировал зачистки, терял боевых товарищей в чеченской грязи. Я отдал системе всего себя. И чем это закончилось? Прилетел снаряд, и всё.

Система — это машина. Если ты становишься винтиком в ней, пусть даже самым главным, золотым винтиком, ты теряешь свободу маневра. Тебя связывают уставы, приказы, политические интриги и субординация.

А я больше не хотел быть винтиком. Я хотел быть наладчиком этого механизма.

Я медленно покачал головой.

— Я откажусь, Александр Николаевич.

В зале повисла звенящая тишина. Смирнов за моей спиной шумно втянул воздух. Отказывать первым лицам государства было не принято. Это граничило с самоубийством.

Семичастный нахмурил брови.

— Не понял. Ты цену себе набиваешь, студент? Или тебе денег мало?

— Мне не нужны ни деньги, ни погоны, — я подался вперед, уперев взгляд в Шелепина. — Александр Николаевич, вы вычистили верхушку. Вы сняли Брежнева, убрали коррупционеров из МВД. Но вы понимаете, что это только отсрочка? Вы лечите симптомы, а не причину.

Шелепин чуть прищурился.

— Поясни.

— Вы старые, — я бросил это прямо, без дипломатии. — Извините за прямоту, но это биологический факт. Вы, ваши соратники, люди сталинской закалки. Вы железные. Но вам за пятьдесят, за шестьдесят. Кто придет за вами через десять-пятнадцать лет?

Я встал с кресла и начал мерить шагами персидский ковер.

— Я скажу вам, кто придет. Придут те, кому сейчас по двадцать-тридцать лет. Такие, как комсорг из моего ПТУ Игорь Вельтищев. Или как Стас Морозов из ЦК ВЛКСМ. Карьеристы. Фарцовщики в душе. Для них ваши идеи коммунизма — это просто ступенька к импортному магнитофону, джинсам и спецраспределителю. Когда они придут к власти, они продадут эту страну за жвачку и поездки в Париж. Они развалят всё, что вы сейчас пытаетесь спасти, потому что внутри у них пустота. У них нет стержня.

Я остановился напротив Шелепина.

— Вы чистите кабинеты. А гниет — фундамент. Гниет молодежь. Комсомол превратился в бюрократическое болото. Отчеты, взносы, скучные лекции. Пацаны не верят лозунгам. Они слушают западные радиостанции, потому что там — драйв, а у нас — нафталин. Они пьют портвейн в подворотнях и дерутся между собой, потому что им некуда деть свою энергию. Но дерутся пока что между собой, а скоро, совсем скоро они выйдут на улицы. И тогда колыхнёт так, что многие схватятся за головы, а некоторые за головы окровавленные.

Шелепин молчал, но я видел, как ходят желваки на его скулах. Он понимал правоту моих слов.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил Семичастный.

— Отдайте мне Комсомол, — жестко сказал я.

Смирнов за спиной хмыкнул, видимо, решив, что у меня окончательно снесло крышу от мании величия.

— Не весь, конечно, — я усмехнулся. — Я не прошу кабинет в ЦК ВЛКСМ. Дайте мне мандат уполномоченного при ЦК. Прямое подчинение вашему аппарату, Александр Николаевич. Экстратерриториальный статус. И неограниченные полномочия в сфере работы с молодежью.

— Зачем? — Шелепин смотрел на меня не отрываясь.

— Я буду ковать из них волков, а не овец, — я сжал кулак. — Я создам сеть молодежных клубов, аналогов которых нет в мире. Мы заберем их с улиц. Мы дадим им настоящую музыку, а не тоску. Мы дадим им спорт — не только гири и легкую атлетику, но и жесткие контактные единоборства. Карате, рукопашный бой, тактическую подготовку. Мы дадим им кибернетику, радиоэлектронику. Я хочу, чтобы через десять лет элитой страны стали не те, кто красиво читает доклады по бумажке, а те, кто умеет паять компьютеры, ломать челюсти врагам, и кто верит в свою страну, потому что она самая современная и сильная. Если мы не возглавим этот молодежный протест и энергию, ее возглавят наши враги.

В кабинете повисла долгая, тяжелая пауза.

Шелепин подошел к окну. Он смотрел на Москву-реку.

В 2026 году я читал его мемуары. Я знал, что он, в отличие от брежневской команды, всегда понимал важность молодого поколения. Недаром его в свое время называли «комсомольским вождем». Я ударил точно в его политический нерв.

— Ты просишь создать государство в государстве, Мордов, — произнес Шелепин, не оборачиваясь. — Ты хочешь создать структуру, которая будет ломать все привычные советские шаблоны. Ортодоксы в партии меня сожрут за это. Скажут — развожу западную заразу и военизированные отряды хунвейбинов.

— Ортодоксы в скором времени вымрут, — безжалостно констатировал я. — А ваша власть сейчас крепка как никогда. Если мы покажем результат — снижение уличной преступности, технические прорывы, идеологическую преданность нового типа — они заткнутся. Моя Гвардия на Каширке уже показала, как это работает.

Шелепин резко развернулся.

— Хорошо. Ты получишь свой мандат. Должность — Особый инструктор ЦК ВЛКСМ по инновационным методам работы с молодежью. Прямое подчинение моему аппарату. Полковник Смирнов обеспечит тебе негласное прикрытие от Комитета. Делай свои клубы. Играй свою музыку. Учи их драться. Но запомни, Гена: если твои «волки» когда-нибудь обернутся против страны… я лично отдам приказ на твою ликвидацию. Хотя мне этого очень не хочется.

— Если они обернутся против страны, Александр Николаевич, вы не успеете отдать приказ. Я расстреляю их сам, а последнюю пулю приберегу для себя, — я вытянулся по стойке смирно.

Мы поняли друг друга. Союз был заключен.

На следующий день я приехал в свое родное ПТУ. Но уже не как просто студент или член местного райкома. В кармане моей куртки лежал картонный прямоугольник, оттиснутый золотом: спецпропуск ЦК ВЛКСМ.

Я не стал стучать. Я распахнул дверь кабинета комсорга Игоря Вельтищева ударом ноги.

Игорек сидел за столом, попивая кофе. Увидев меня, он дернулся, пролив горячую коричневую жидкость на свои модные импортные брюки.

— Мордов! Ты что себе позволяешь⁈ — взвизгнул он, вскакивая. — Я на тебя управу найду! Я в обком пожалуюсь на твое хулиганство!

Я молча подошел к столу. Достал из кармана свою красную книжечку.

— Читай, гнида. Внимательно.

Вельтищев брезгливо подцепил документ двумя пальцами, стряхнул капли, открыл… и побледнел так, что стал похож на гипсовый бюст Ленина в коридоре. Его губы беззвучно зашевелились, читая должность, штампы и подписи, завизированные на самом верху.

— Это… это как? — просипел он, поднимая на меня глаза, полные первобытного, номенклатурного ужаса. — Особый инструктор ЦК? Прямое подчинение…

— Слушай меня сюда, Игорек, — я оперся кулаками о стол, нависая над ним. — Твоя спокойная жизнь на бумажных отчетах закончилась. С сегодняшнего дня ты — мой личный секретарь по административно-хозяйственной части.

— Я⁈ Секретарь у ПТУшника⁈ Да я…

— Ты — никто! — рявкнул я так, что у него задрожали коленки. — Ты кусок дерьма, которого я могу стереть в порошок одним звонком на Старую площадь. Но ты мне нужен. Твоя природная бюрократическая изворотливость будет работать на меня.

Я начал загибать пальцы.

— Первое. Ты выбиваешь через горисполком передачу нам заброшенного здания старого кинотеатра на окраине района. Документы оформляешь как создание «Молодежного экспериментального центра».

Второе. Ты идешь в ДОСААФ и выбиваешь для нас списание десяти мотоциклов, трех списанных БТРов для технических кружков и кучу радиодеталей.

Третье. Ты обеспечиваешь официальную бронь и зарплату для моих парней — Кабана, Михана и Шурупа. Они теперь — штатные инструкторы ЦК.

Если хоть одно из этих дел затормозится — я отправлю тебя расчищать снег в Норильск. До конца твоих жалких дней. Понял?

Вельтищев судорожно сглотнул. Весь его гонор испарился. Инстинкт самосохранения советского аппаратчика подсказывал ему, что сопротивление бесполезно.

— Понял, Геннадий, — пролепетал он. — Всё сделаю в лучшем виде.

— И не дай бог ты снова начнешь дышать в сторону моих дел, Игорек, — я похлопал его по щеке. — Считай, что ты теперь на минном поле, а пульт от детонатора у меня в кармане. Работай.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри разливается пьянящее чувство абсолютной, легализованной власти. Теперь мне не нужно было прятаться по подворотням. Я мог строить свою армию открыто.

Вечером я собрал свою Гвардию в подвале Дома Культуры.

Кабан, Михан, Шуруп, Слава Джими и мелкий, колючий Штопор, которого парни уже окончательно приняли в стаю. Я выложил на стол перед ними свой новый мандат.

Пацаны благоговейно передавали книжечку из рук в руки.

— Мать честная… — пробасил Кабан, с уважением глядя на гербовую печать. — Гендос… Ты теперь, получается, министр?

— Я теперь архитектор, Серега. А вы — мои главные инженеры, — я сел на усилитель. — Уличные драки закончились. Мы создаем Центр. Официальный. Мощный.

Я посмотрел на Кабана и Михана.

— Вы двое становитесь главными инструкторами по физической и тактической подготовке. Мы будем набирать пацанов со всего района. Тех, кто шляется по подворотням, тех, кто пьет портвейн. Будем учить их драться. Но не как гопников. Как спецназ для защиты слабых. Рукопашный бой, самбо, карате — плевать на запреты, у нас будет закрытая секция. Железная дисциплина. Выбьем из них дурь потом и кровью на матах.

Здоровяки довольно переглянулись, хрустя костяшками. Это была работа их мечты.

— Витя, — я перевел взгляд на Шурупа. — Ты возглавишь отдел кибернетики и радиоэлектроники. ДОСААФ спишет нам кучу аппаратуры. Паяйте, изобретайте. Учи пацанов собирать радиостанции, глушилки, первые ЭВМ. За этим будущее, Витя. Твоя задача — найти среди них мозги и заставить эти мозги работать на нас.

Шуруп, поправив очки, закивал с таким энтузиазмом, что едва не уронил паяльник.

— Сделаю, Ген! Я из них таких технарей вылеплю, что они у меня спутники перехватывать будут!

— Слава, — я кивнул звукорежиссеру. — Аппаратуру мы тебе обновим. За казенный счет. Лучшие микрофоны, пульты. Под нашей крышей ты сможешь писа́ть кого угодно. Рок, блюз, джаз. Мы создадим здесь свой Вудсток. Молодежь будет рваться к нам за музыкой, а получать заодно и идеологию. Правильную идеологию.

Я обвел их всех взглядом.

— Мы создаем новый мир, парни. Мир, в котором не будет места застою и гнили. И мы начнем с нашего района. Если опустить руки, то всё пойдёт по накатанной и скатится в отстойное место. А нам этого не нужно. Мы должны идти всегда в гору, чтобы победить одну вершину и увидеть следующую.

Жизнь закрутилась в бешеном ритме. Игорек Вельтищев, движимый страхом, творил чудеса бюрократической эквилибристики. Уже через две недели в нашем распоряжении оказалось просторное, заброшенное здание бывшего кинотеатра «Авангард».

Мы вычистили его своими силами. Вынесли тонны мусора. Застелили зрительный зал борцовскими матами. На сцене установили ударную установку и башни колонок. В фойе оборудовали радиолабораторию.

Слух о новом, фантастическом «Экспериментальном молодежном центре» разлетелся по Москве мгновенно.

К нам потянулись подростки. Сначала с опаской, ожидая скучных лекций. Но когда они видели, как Кабан и Михан в спортивных костюмах жестко бросают друг друга на маты, отрабатывая приемы, от которых у дворовых авторитетов отвисали челюсти; когда они слышали, какой зубодробительный хард-рок рубят на сцене; когда Шуруп показывал им, как собрать портативную рацию из деталей от телевизора — пацаны оставались.

Мы давали им то, чего им так не хватало в советской действительности 70-х: драйв, риск, ощущение собственной крутости и, главное, — четкую, справедливую иерархию. Я ввел жесткий устав. За курение на территории Центра — тридцать отжиманий на кулаках. За алкоголь — спарринг в ринге с Кабаном (после чего желание пить отпадало намертво). За воровство или обиду слабых — первое предупреждение, а потом изгнание навсегда.

Они подчинялись. Потому что хотели быть похожими на нас. Моя «Гвардия» из десяти человек превращалась в армию из двух сотен преданных, тренированных молодых парней. Зачем? Чтобы потом эти двести превратились в две тысячи, а там и по всей стране распространились…

Но в этом водовороте государственных и организационных дел я никогда не забывал о том, ради кого я вообще хотел, чтобы этот мир стал светлее и чище.

Был теплый майский вечер. Москва благоухала цветущей сиренью. Я ждал Светочку у выхода из Универмага.

Она выпорхнула на улицу, в своем светлом плащике, смеющаяся, легкая, как весенний ветер. Увидев меня, она бросилась мне на шею.

— Геночка! Ты сегодня рано!

Я подхватил ее на руки, закружил, наслаждаясь звонким смехом.

— Для тебя, Светик, у меня всегда есть время. Пойдем гулять.

Мы шли по аллеям парка. Света увлеченно рассказывала мне какие-то забавные истории про Зою Михайловну и покупателей. Я слушал ее голос, смотрел на ее профиль в лучах заходящего солнца, и моя душа старого, циничного полковника наполнялась абсолютным, звенящим покоем.

Мы купили эскимо, сели на деревянную лавочку у пруда. Света аккуратно откусила кусочек шоколадной глазури.

Она повернулась ко мне. Ее глаза, огромные и серьезные, внимательно изучали мое лицо.

— Гена… Ты так изменился за этот год.

— Постарел? — усмехнулся я, обнимая ее за плечи.

— Нет. Не постарел, — она покачала головой. — Ты стал… огромным. Я не про рост. Я про то, что внутри. Год назад ты был просто умным парнем из ПТУ, который чинил холодильники и красиво смотрел. А сейчас… Я вижу, как на тебя смотрят люди. Директор магазина здоровается с тобой за руку и лебезит. Милиционеры козыряют. Твои ребята смотрят на тебя как на бога. Ты строишь какие-то центры, заседаешь в высоких кабинетах…

Она прижалась лбом к моему плечу.

— Мне иногда становится страшно, Гена. Страшно, что ты улетишь куда-то высоко-высоко, в этот свой новый, большой мир политики и власти. И забудешь простую продавщицу из рыбного отдела.

У меня перехватило горло. Я аккуратно забрал у нее недоеденное мороженое, положил на обертку. Взял ее лицо в свои ладони, заставив посмотреть мне прямо в глаза.

— Света. Послушай меня внимательно, — мой голос был тихим, но в нем звучала непреложная, абсолютная клятва. — Вся эта политика, кабинеты, власть, центры… Это всё — декорации. Это инструменты. Я делаю всё это только для одной цели. Чтобы в этом безумном мире был маленький, неприступный остров, где мы с тобой сможем быть счастливы. Где никто не посмеет тебе угрожать. Где наши будущие дети смогут расти, не боясь ни бандитов в подворотнях, ни гнилых чиновников.

Я нежно поцеловал ее в губы.

— Ты — мой центр тяжести, Светик. Мой якорь. Если ты когда-нибудь отпустишь меня, я просто разобьюсь вдребезги. Я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу.

Ее глаза наполнились слезами, но это были слезы абсолютного счастья. Она обняла меня так крепко, словно пыталась слиться со мной воедино.

— Я люблю тебя, Гена, — прошептала она мне в шею. — Мой самый страшный и самый добрый человек на свете.

Но спокойствие, как известно, не может длиться вечно.

Следующим днем, когда я проводил показательную тренировку по ножевому бою для старшей группы в нашем Центре, в зал вошел Слава Джими. Лицо звукорежиссера было белее мела.

Он подозвал меня взмахом руки.

— Гена, — прошептал он, оглядываясь. — Беда.

Я вытер пот со лба полотенцем.

— Что стряслось, Слава? Опять фарцовщики на рынке борзеют?

— Хуже, мэн. Гораздо хуже, — Джими нервно поправил круглые очки. — Помнишь Аркадия Зильбера? Того лощеного композитора из Минкульта, который хотел наши песни умыкнуть, а ты его через комсомол бортанул?

— Помню, — я нахмурился. — Гнида редкостная. А что с ним?

— Он не успокоился, Гена. Он нашел себе новую «крышу». И очень высокую. Он спелся со Стасом Морозовым.

Мой пульс участился. Стас Морозов. Чиновник из ЦК ВЛКСМ. Человек, к которому я обращался за помощью, чтобы задавить Зильбера в прошлый раз.

— Морозов? — я вытер руки. — С чего бы это? Стас же сам его притопил.

— А с того, мэн, что Морозов увидел, во что превратился твой Центр. Он понял, какую силу и влияние ты здесь аккумулировал. И он решил, что такая корова должна доиться в его стойле, — Джими нервно сглотнул. — Мне сегодня пацаны из райкома шепнули. Морозов и Зильбер готовят подставу. Они хотят обвинить твой Центр в создании «военизированной антисоветской организации» и пропаганде западных ценностей. Зильбер написал экспертизу на наши тексты, что это подрыв строя.

Слава схватил меня за рукав.

— Завтра к нам нагрянет комплексная комиссия из ЦК комсомола и МВД. Не Кротов, а люди из другого управления, которых прикормил Морозов. Они перевернут здесь всё вверх дном. Найдут запрещенную литературу — Морозов позаботился, чтобы нам ее подкинули. Найдут незарегистрированную радиоаппаратуру. Тебя снимут, Центр закроют, а нас всех пустят по статье за тунеядство и хулиганство.

Я медленно опустил полотенце на скамейку.

Внутри меня снова проснулся тот самый холодный, расчетливый ветеран спецназа. Я слишком расслабился в лучах своей легальной славы. Я забыл, что в аппаратных играх вчерашний союзник может завтра воткнуть тебе нож в спину ради теплого кресла и контроля над финансовыми потоками.

Стас Морозов. Золотой мальчик, решивший, что может дергать меня за ниточки. Аркадий Зильбер. Плагиатор, возомнивший себя вершителем судеб.

— Спасибо, Слава, — мой голос лязгнул металлом. — Никакой паники. Продолжайте тренировки.

Я развернулся к залу.

— Кабан! Михан! Ко мне, живо!

Два моих верных волкодава в спортивных костюмах подбежали мгновенно.

— Что такое, командир? Кого ломать? — Кабан уже потирал кулаки.

— Ломать никого не будем, Серега. Мы будем играть в высшую политическую лингвистику.

Я посмотрел на них жестким взглядом.

— Сегодня ночью мы переходим на осадное положение. Базу вычистить до стерильности. Простучать каждый сантиметр на предмет подкинутых вещдоков. Но это мелочи.

Я посмотрел на часы.

— Мне нужно нанести один визит. Очень вежливый визит вежливости к товарищу Морозову. Кажется, кто-то в ЦК забыл, что когда ты пытаешься закрыть пасть дракону, он может откусить тебе голову вместе с твоими импортными очками.

Глобальные процессы шли своим чередом. Брежнев ушел, Шелепин брал власть, мир крутился. А я готовился в очередной раз доказать столичной номенклатуре, что с парнями с Каширки в аппаратные игры лучше не играть.

Особенно, если этот парень помнит будущее.

Июнь тысяча девятьсот семьдесят первого года плавил московский асфальт с беспощадностью доменной печи. Тополиный пух летел над городом снежной пургой, забиваясь в носы, глаза и радиаторные решетки дребезжащих автобусов.

Мир в эти дни лихорадило так, что казалось, планета вот-вот сорвется с оси. За океаном, в США, разразился грандиозный скандал — пресса начала публиковать секретные «Документы Пентагона». Вся хваленая американская демократия оказалась с душком: выяснилось, что правительство годами нагло врало собственному народу о реальных масштабах и потерях во Вьетнамской войне. Я читал об этом в «Известиях» и криво усмехался. Политика везде одинакова. Что в Вашингтоне, что в Москве — генералы врут, а расплачиваются за это простые парни в пропотевших гимнастерках.

Но в конце месяца глобальные политические интриги померкнут перед настоящей, тяжелой, свинцовой трагедией. Тридцатого июня весь Советский Союз замрет у радиоприемников. При возвращении на Землю, из-за разгерметизации спускаемого аппарата корабля «Союз-11», погибнут космонавты Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев.

Три человека, шагнувшие за пределы возможного, вернутся домой мертвыми. Страна будет плакать по-настоящему. В такие моменты вся аппаратная грызня покажется мышиной возней. Смерть не выбирает по партийным билетам, она просто приходит и забирает лучших. И это в очередной раз напомнило мне, старому солдату, что цена любой ошибки — это всегда чья-то жизнь.

А ошибаться мне сейчас было категорически нельзя.

В стенах родного ПТУ-31 царила нервная, почти паническая суета. Запах свежей мастики, которой до зеркального блеска натерли полы в коридорах, смешивался с ароматом дешевого одеколона «Шипр» и едким потом десятков перепуганных пацанов.

Выпускные экзамены остались позади. Мы сдали их играючи. Наш суровый мастер Иван Степанович лично вывел мне в зачетке «отлично», скупо пожав руку. Но теперь наступал момент истины. Страшное, неотвратимое, как дембельский аккорд, слово — «Распределение».

В Советском Союзе государство учило тебя бесплатно, но за это ты был обязан отработать три года там, куда Родина пошлет. И Родина умела посылать с фантазией.

С самого утра в кабинете директора заседала комиссия. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, восседали так называемые «покупатели» — представители заводов, автобаз и производственных комбинатов со всей необъятной страны.

В коридоре гудела очередь. Пацаны тряслись.

— Слышал, Сашку из параллельной вообще в Тюмень на автобазу забирают, — бледный как мел однокурсник нервно грыз заусенцы. — А Коляна в какой-то леспромхоз под Вологдой! Говорят, там из удобств только медведи и комары с кулак размером!

Те, кто учился на отлично, шли первыми. Им давали иллюзию выбора: ЗИЛ, АЗЛК, теплые московские автокомбинаты с перспективой получения комнаты в малосемейке. Двоечников и троечников гребли по остаточному принципу, затыкая ими дыры на стройках народного хозяйства где-нибудь у черта на куличках. Отказаться было невозможно. Если откажешься, то можешь получить волчий билет.

Мы стояли в углу рекреации. Моя Гвардия.

Витька Шуруп протирал запотевшие очки. Его трясло. Люся, его пышнотелая зазноба, уже проела ему плешь слезами на тему: «А вдруг тебя в Магадан ушлют, как мы жить-то будем⁈» Михан хмуро ковырял носком ботинка линолеум, сжав пудовые кулаки в карманах пиджака.

Я стоял, прислонившись спиной к прохладной стене. На мне был идеально отглаженный серый костюм. Брюки с теми самыми уксусными стрелками, белая рубашка, на лацкане — значок ЦК ВЛКСМ и медаль «За трудовое отличие».

— Гендос, — Михан исподлобья посмотрел на меня. — А если нас раскидают? Меня на ЗИЛ, Витьку в Сибирь. Что с нашим отрядом будет? Что с Центром? Мы ж только-только развернулись.

— Никто никого никуда не раскидает, Михан, — я достал пачку сигарет, но закуривать не стал, просто помял между пальцами. — Мы — единый механизм. И мы останемся в Москве.

Шуруп шмыгнул носом.

— Ген, ну как? По закону же положено! Покупатели эти, они ж звери. Им план по людям закрывать надо.

— Закон, Витя, это столб. Перепрыгнуть нельзя, а обойти — можно. Особенно если у тебя есть правильный навигатор.

Из-за дубовой двери выскочил очередной пунцовый выпускник, стижимая в руках заветную путевку.

— Мордов! Мальцев! Коростелёв! — рявкнула в приоткрытую щель секретарша.

— Гвардия, за мной. Спины прямо. Лица кирпичом, — скомандовал я.

Мы вошли в кабинет.

За столом сидели пятеро. В центре — наш директор Николай Петрович, потеющий и суетливый. Слева от него — комсорг Игорь Вельтищев, который при виде меня инстинктивно вжал голову в плечи. А справа расположились «покупатели». Самым колоритным из них был грузный, красномордый мужик с обширной залысиной. Представитель какого-то крупного уральского автокомбината. Он плотоядно оглядывал нашу троицу.

— О! Вот это кадры! — прогудел он, указывая на Михана толстым пальцем. — Богатыри! Сразу видно, рабочая косточка. Таких мне и надо на Урал, моторы у лесовозов в минус сорок перебирать! Оформляйте всех троих на мою базу, товарищ директор. Общежитие обеспечу, зарплата по северной сетке.

Николай Петрович заискивающе улыбнулся.

— Ну что ж, ребята. Предложение отличное. Урал — кузница страны…

Я мягко, но властно шагнул вперед, положив ладони на зеленое сукно стола.

— Добрый день, товарищи. Боюсь, Урал сегодня останется без нашей скромной помощи.

Красномордый покупатель поперхнулся воздухом.

— Чего? Ты, пацан, ничего не попутал? Это распределение, а не базар! Куда Родина прикажет, туда и поедешь гайки крутить!

Я не удостоил его даже взглядом. Я посмотрел прямо на директора ПТУ.

Затем неторопливо расстегнул пиджак. Достал из внутреннего кармана плотный, желтоватый конверт с гербовой печатью. Положил его на стол так, чтобы всем было видно золотое тиснение «Районный Комитет ВЛКСМ г. Москвы». И еще одну бумагу — за подписью кураторов из аппарата ЦК.

— Николай Петрович, ознакомьтесь, пожалуйста, с официальным запросом.

Директор дрожащими руками вскрыл конверт. Вытащил плотный лист бумаги. По мере того, как он читал, его глаза становились всё круглее.

— Э-э-э… Товарищи… Тут целевое направление, — пролепетал он, передавая бумагу покупателю с Урала. — Районный комитет партии и Комитет комсомола ходатайствуют… нет, настаивают на оставлении выпускников Мордова, Мальцева и Коростелёва в распоряжении Москвы.

Красномордый выхватил бумагу. Пробежал глазами. Его багровое лицо пошло пятнами.

— Что за бред⁈ «Назначить на должность технических инструкторов Молодежного Экспериментального Центра при райкоме»⁈ Они слесари! Они должны нормы на производстве выполнять! Какой еще Центр⁈ Это саботаж! Я буду жаловаться в министерство!

Я медленно перевел взгляд на уральского гостя. Невольно включился старый полковник, который разговаривал с тыловыми крысами.

— Жалуйтесь. Прямо сейчас. Можете позвонить первому секретарю райкома товарищу Залихватову. Или сразу в аппарат ВЦСПС, товарищу Шелепину. И скажите им, что вы саботируете постановление партии о новой форме идеологической и допризывной работы с молодежью. Скажите им, что вам плевать на патриотическое воспитание в столице нашей Родины, потому что у вас на лесоповале не хватает рук. Звоните. Телефон перед вами. Набрать номер?

Мужик осекся. Имена, которые я назвал, обладали эффектом парализующего яда. Одно дело спорить из-за распределения со студентом, и совсем другое — переть буром против партийной номенклатуры высшего звена.

Он шумно сглотнул. Бросил бумагу обратно на стол.

— Бюрократы, мать вашу… Равели тут конторы… — пробурчал он себе под нос и отвернулся.

Я повернулся к Вельтищеву.

— Игорь Ростиславович. Как комсорг училища, подтвердите профильное назначение.

Игорек, бледный как полотно, судорожно закивал:

— Да-да! Подтверждаю! Экспериментальный центр — это важнейший проект районного масштаба! Ребята незаменимы. Я лично курирую…

— Вот и отлично, — я забрал документы со стола. — Николай Петрович, благодарю вас от всего сердца за учёбу, а сейчас… Будьте добры — поставьте штамп. Мы трудоустроены. По специальности. Будем чинить не просто моторы, а человеческие души.

Через десять минут мы вышли из кабинета. В руках у каждого была заветная корочка диплома и путевка-распределение, в которой черным по белому значилось: «Направлен в Экспериментальный молодежный Центр при РК ВЛКСМ. Г. Москва».

Шуруп, выйдя в коридор, сполз по стеночке. Он снял очки и вытер лоб рукавом.

— Генка… Я чуть не обоссался, когда этот хряк про Урал запел. Ты его бумагами, как танком переехал!

Михан с уважением похлопал меня по плечу так, что у меня хрустнули позвонки.

— Командир. Ты гений. Мы в Москве. Мы на своей базе! И нам за это еще и зарплату будут платить⁈

— Будут, Михан. Как инструкторам. И ставку слесаря шестого разряда я вам тоже выбил, — я улыбнулся.

Напряжение спадало. Мы перешагнули этот рубеж. Мы больше не были бесправными пэтушниками, зависящими от прихоти мастера или директора. Мы стали самостоятельными, легализованными функционерами в этой системе.

Блат? Ну, если вы хотите такой же заиметь, то отрывайте жопу от дивана и морозьте ей, рискуйте шкурой, ходите под пулями. Потом с усмешкой сможете произнести: «Да, это тот ещё блат».

Мы вышли на крыльцо училища. Ослепительное июньское солнце ударило по глазам. Зацвела липа, ее сладковатый, тяжелый аромат перебивал даже запахи промзоны.

Кабан ждал нас у своего сияющего мотоцикла «Урал» с коляской. Его получилось перевести на соседнюю с Центром автобазу (договорились, что он будет числиться там водителем-испытателем, а по факту — нашим штатным силовиком на колесах).

— Ну че, дембеля⁈ — заржал Серега, кидая мне шлем. — Отстрелялись? Куда теперь? Пиво пить или сразу в Центр, груши колотить?

— Никакого пива, — я поймал шлем. — У нас работы непочатый край. Слава Джими сегодня привез новые усилители. Надо паять. И у нас вечером тренировка старшей группы. Мы теперь не просто пацаны с района. Мы — официальные лица. Лицо надо держать.

Жизнь закрутилась в бешеном ритме новой реальности.

Наш «Экспериментальный молодежный Центр», который мы обустроили в здании старого кинотеатра, превратился в настоящую Мекку для молодежи Каширки. Мы забрали пацанов с улиц. Мы забрали их из сырых подворотен, где они глушили бормотуху и учились резать друг друга заточками.

Днем здесь гудели паяльники и осциллографы — Шуруп с маниакальным блеском в глазах вел радиокружок. Он учил пацанов собирать цветомузыку, чинить транзисторы и, что было моей тайной директивой, сам научился конструировать миниатюрные подслушивающие устройства и направленные микрофоны. В нашем деле информация была дороже золота.

Вечерами зрительный зал превращался в суровое додзё. Маты были пропитаны потом. Я, Михан и Кабан вели тренировки по рукопашному бою и самбо. Я давал им не классический спортивный мордобой, а жесткую, утилитарную армейскую систему выживания. Учил ломать суставы, использовать подручные предметы, работать против ножа и толпы. Пацаны выли от нагрузок, блевали после круговых тренировок, но не уходил никто. Потому что они видели: мы не теоретики. Мы — практики, которые держали этот район в стальном кулаке.

Ночи принадлежали року. Наша группа «Гром» репетировала до хрипоты. Слава Джими творил чудеса за микшерным пультом. Наши бобины расходились по Москве тиражами, которым позавидовали бы официальные ВИА. Мы пели о том, о чем молчало радио. Мы пели правду.

Но я не забывал о том, кто дал нам эту свободу.

В середине июля меня вызвали на связь. Очередная встреча с Бариновым прошла не в тире и не на выставке. Он ждал меня на скамейке в парке Сокольники, кормя голубей крошками вчерашнего батона.

Его плечо, простреленное в Жуковке, видимо, зажило, но правая рука двигалась чуть более скованно, чем раньше.

Я сел рядом, бросил на скамейку газету «Вечерняя Москва».

— Голуби сегодня голодные, Олег Иванович.

Баринов стряхнул крошки с ладоней. Внимательно посмотрел на меня своими немигающими, ледяными глазами.

— Голодные не только голуби, Мордов. Хищники тоже хотят есть.

Он достал из кармана папиросу, закурил.

— Вы сработали тогда на отлично. Папка Завьялова ударила как гаубица. На съезде Александр Николаевич пробил брешь. Волков снят. Завьялов под следствием. Щёлоковская группировка получила тяжелую пробоину и сейчас зализывает раны. Но это не победа, Гена. Это только выигранное сражение.

Баринов посмотрел на отдыхающих в парке людей.

— Система слишком инертна. Брежнев покачнулся, но смог-таки удержаться в седле. Он сдал несколько пешек, чтобы сохранить доску. И на пенсию не вышел — остался при ЦК. Его окружение сейчас перегруппировывается. Они поняли, что Шелепин опасен. Они поняли, что у него появились новые, очень эффективные «инструменты». И они начали искать этот инструмент. Тебя, Мордов.

Я внутренне подобрался.

— Ищут? У них нет доказательств.

— У них есть ресурсы, — сухо отрезал старый чекист. — Твой куратор, майор Смирнов. Он хороший офицер, но он под колпаком у своего начальства. Генерал Рюмин из ведомства Андропова не спит. Рюмин — игрок высочайшего класса. Он не любит, когда на его доске появляются неучтенные ферзи. КГБ хочет знать, кто вскрыл дачу в Жуковке. МВД жаждет отомстить за унижение. Ты оказался между двух огней.

Баринов повернулся ко мне всем корпусом.

— У тебя сейчас есть только один выход, студент. Легализоваться настолько, чтобы стать неприкасаемым для уличных оперов, и одновременно уйти в глубокую тень для серьезных разработок.

— Я уже заместитель заведующего отделом в райкоме, — я пожал плечами. — У меня официальный Центр.

— Этого мало. Рюмина райкомовской корочкой не остановишь. Нам нужен новый удар. Упреждающий.

Баринов вытащил из-за пазухи сложенный вдвое лист бумаги и вложил его в мою газету.

— Окружение генсека готовит ответный ход. Они хотят дискредитировать Шелепина через международный скандал. Речь идет о тайных поставках алмазов за рубеж в обход государства. Деньги оседают на швейцарских счетах партийной элиты, лояльной Брежневу. Если мы возьмем эту схему, мы отрежем им финансовые артерии за границей. И тогда они сожрут друг друга сами.

Я развернул лист прямо в газете. Там были схемы, адреса, номера накладных.

— Алмазы? Олег Иванович, вы шутите? Это же уровень Госбезопасности. Там охрана будет стрелять на поражение даже в тень.

— Именно поэтому я обращаюсь к тебе. Вы доказали, что можете быть невидимыми. Операция «Огранка». Подготовка — два месяца. Информацию я буду передавать частями. А пока — сиди тихо. Развивай свой Центр. Играй музыку. Будь на виду у всех, чтобы никто не заподозрил, что ты готовишься вскрыть главное хранилище коррупционеров.

Он поднялся со скамейки.

— И Гена… Береги своих людей. В этот раз, если вы ошибетесь, я вас прикрыть не смогу.

Баринов ушел, слившись с толпой пенсионеров на аллее. Я остался один, глядя на схему в газете.

Алмазы. Контрабанда. Высшие эшелоны власти.

«Ну что ж, полковник, — усмехнулся я про себя. — Ты хотел большую игру? Получи и распишись».

Вечерняя Москва встречала меня теплым, ласковым ветром. Я шел к Универмагу. В кармане лежала первая, официально заработанная в Центре зарплата. Не криминальные деньги Штерна, а честные, чистые советские рубли.

Я купил у метро огромный букет белых роз. Дорого, пафосно, но сегодня был особый день.

Светочка ждала меня на нашем привычном месте у сквера. Она была в легком ситцевом платье в мелкий цветочек, которое удивительно шло к ее темным волосам и точеной фигуре. Увидев розы, она ахнула, закрыв рот ладошками.

— Геночка… Зачем так тратиться? Это же целое состояние! — она зарылась лицом в лепестки, вдыхая аромат. Глаза ее сияли.

Я обнял ее, прижимая к себе.

— Для тебя, родная, мне никаких денег не жалко. Тем более, что это моя первая настоящая, министерская получка. Я теперь дипломированный специалист и руководитель. Могу себе позволить баловать самую красивую девушку в этом городе.

Мы пошли по бульвару. Света держала меня под руку, крепко прижимаясь к моему боку.

— Гена, — она посмотрела на меня снизу вверх, и в ее взгляде я увидел ту самую, глубокую, спокойную уверенность, которая бывает только у женщин, нашедших свою каменную стену. — А Зоя Михайловна сегодня сказала, что ты далеко пойдешь. Что ты не такой, как эти все… которые на гитарах бренчат и портвейн пьют. Что за тобой — как за каменной стеной.

Я остановился. Мы стояли под кроной старого раскидистого дуба. Уличный фонарь отбрасывал мягкий, желтый свет на ее лицо.

— Зоя Михайловна — мудрая женщина, Светик, — я аккуратно убрал непослушную прядь с ее лба. — Я действительно не такой, как они. Я другой. И иногда мне приходится делать вещи… жесткие вещи. Чтобы эта стена, за которой ты стоишь, никогда не рухнула.

Я заглянул ей в глаза. Мне нужно было, чтобы она поняла. Я не мог рассказать ей про КГБ, про сейфы и алмазы. Но я должен был знать, что она примет меня любым.

— Если когда-нибудь… ты услышишь обо мне что-то плохое. Если кто-то скажет, что я бандит, или преступник, или жестокий человек… Ты поверишь им?

Света перестала улыбаться. Она смотрела на меня долго и серьезно. В этой двадцатилетней девочке-продавщице было столько внутренней, природной мудрости, что мне, старому солдату, иногда становилось стыдно за свои страхи.

Она положила свою маленькую ладошку мне на грудь, прямо туда, где ровно билось сердце.

— Гена. Я не слепая. Я видела твое лицо тогда, когда мы вытаскивали девчонок с холерой. Я видела, как на тебя смотрят твои ребята. Они смотрят на тебя не как на начальника. Они смотрят на тебя как на командира на войне. Я не знаю, с кем ты воюешь, Гена. И я не хочу знать. Потому что я знаю главное.

Она поднялась на цыпочки.

— Ты никогда не ударишь слабого. И ты убьешь любого, кто попытается обидеть нас. Мне этого достаточно. Я буду за твоей спиной всегда. Что бы ни случилось.

Она потянулась к моим губам. Это был не робкий девичий поцелуй. Это был поцелуй женщины, которая сделала свой выбор и готова была нести этот крест до конца.

Я обнял ее так крепко, что, казалось, мы слились в одно целое.

Мой тыл был надежен. Моя совесть была спокойна. Моя армия была вооружена и обучена.

Впереди нас ждали алмазные сейфы, генеральские заговоры и холодные, безжалостные игры спецслужб. Я знал, что меня попытаются сломать. Меня попытаются подкупить. Меня попытаются уничтожить.

Но они еще не поняли одного. Они играли в политику. А я — воевал за выживание своей страны и своей женщины. И в этой войне у них не было ни единого шанса.

Я, Михаил Алексеевич Коростелёв, полковник спецназа в теле Геннадия Мордова, улыбнулся в темноту московской ночи.

Игра переходит на следующий уровень. Заряжай, Гвардия. Завтра будет новый бой.

Глобальные процессы, как всегда, не давали планете перевести дух. Далеко за океаном, в США, тысячи людей выходили на марши протеста против войны во Вьетнаме, переворачивая машины и скандируя антиправительственные лозунги. В Чили Сальвадор Альенде продолжал свой отчаянный левый эксперимент. А на орбите болталась первая в мире орбитальная станция «Салют-1», гордость советского гения, запущенная буквально месяц назад.

Но здесь, на земле, за высокими кремлевскими стенами и глухими заборами правительственных дач, шла война куда более жестокая и бескомпромиссная, чем в джунглях Юго-Восточной Азии.

После того как Александр Николаевич Шелепин, получив от меня «красную папку» с убийственным компроматом, взорвал политическое поле на съезде, расстановка сил изменилась кардинально. Брежнев, этот мастер кулуарных компромиссов, оказался зажат в угол неопровержимыми фактами коррупции своего ближайшего окружения. Ему пришлось отступить. Формально он еще цеплялся за власть, напоминая о концепции «советского народа», провозглашенной на XXIV съезде, но реальные рычаги управления экономикой и силовым блоком стремительно переходили к «Железному Шурику».

Однако взять власть — это лишь половина дела. Удержать ее и заставить махину государства работать по-новому оказалось задачей адской сложности.

Шелепин откровенно зашивался. Государственная машина, привыкшая к сытой, коррупционной дремоте, отчаянно скрипела, саботируя резкие приказы нового хозяина. Брежневская старая гвардия, отползшая на заранее подготовленные позиции, вставляла палки в колеса на каждом уровне бюрократической лестницы.

Об этом мне в красках рассказывали мои «тени» и кураторы.

Встреча была назначена на конспиративной даче в Волынском. Я приехал туда на неприметной «Волге», за рулем которой сидел хмурый, молчаливый сотрудник.

Меня провели в просторный кабинет, обшитый светлым дубом. За огромным столом сидел Александр Николаевич Шелепин. Он выглядел измотанным. Глубокие тени залегли под его холодными, пронзительными глазами. Лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Человек тащил на себе вес империи, которая сопротивлялась его железной руке.

Я неторопливо поздоровался и сел в предложенное кресло.

— Изучаешь обстановку, Мордов? — сухо спросил Шелепин, откладывая массивную перьевую ручку.

— Наблюдаю, Александр Николаевич. Вижу, что маховик со скрипом, но крутится.

Шелепин горько, без тени улыбки усмехнулся.

— Со скрипом… Это мягко сказано. Они бьют по тормозам везде, где могут. Леонид Ильич и его команда сейчас размахивают решениями съезда как щитом. И главная их идеологическая дубина — это концепция «советского народа». Новая, единая, наднациональная общность. Они пытаются нивелировать любые наши попытки навести порядок в республиканских бюджетах, обвиняя нас в великодержавном шовинизме.

Александр Николаевич встал, подошел к окну.

— Геннадий Иванович Воронов, председатель Совета министров РСФСР, и его зам Вячеслав Кочемасов бьются как львы, пытаясь защитить бюджет, — продолжил Шелепин, не оборачиваясь. — Но Госплан стоит насмерть. Отраслевые отделы ЦК и союзное правительство напрямую командуют российскими регионами. Они выкачивают ресурсы из России, чтобы заливать деньгами республики. Это саботаж экономики под прикрытием высоких идеалов интернационализма.

Я слушал его, и внутри меня просыпался старый, битый жизнью полковник. Тот самый полковник, который в 2026 году видел, к чему привели эти «братские» дотации. Я помнил, как после распада великой страны, эти самые республики, десятилетиями жировавшие на российских харчах, вдруг в одночасье забыли всё хорошее. Как они начали плевать в сторону Москвы, радостно заявляя, что это именно они, оказывается, «кормили вечно пьяную Россию», а теперь, наконец-то, заживут свободно и богато. Вот только почему-то не зажили…

И я знал, что промолчать сейчас — значит совершить преступление перед будущим.

— Александр Николаевич, разрешите сказать прямо? Вот как бы так, без политесов? — я подался вперед, уперев локти в колени.

Шелепин обернулся. В его глазах мелькнул интерес.

— Говори, Мордов. Для политесов у меня есть аппарат ЦК. От тебя я жду правды.

— Вы говорите про концепцию «советского народа». Красивая сказка. Но математика — наука точная, и она не терпит сказок. Из пятнадцати союзных республик на сегодняшний день только три являются донорами. Всего три! РСФСР, Белорусская ССР и Латвийская ССР. Все остальные — это черные дыры, которые высасывают союзный бюджет.

Я встал с кресла. Мне было тесно сидеть. Восемнадцатилетнее тело пульсировало от энергии, но слова, которые я произносил, были тяжелыми, свинцовыми.

— Если Леонид Ильич и его свита так жаждут создать единого «советского человека», то следует начинать с уравниловки для всех! Иначе получается извращенная картина: граждане РСФСР, русские мужики в Сибири и на Урале, каждый год отнимают хлеб у своих детей, чтобы в Средней Азии или на Кавказе местные баи строили себе мраморные дачи и покупали машины!

Я подошел к столу Шелепина.

— Вы знаете, что такое «длинная, зеленая и пахнет колбасой»? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Шелепин нахмурился.

— Электричка из Москвы в регионы, — тихо ответил он.

— Именно! Колбасные электрички! Это же позор! Столица, как гигантский пылесос, вытягивает всё лучшее, а потом работяги из Рязани, Твери и Тулы едут сотни километров, чтобы купить кусок нормального мяса, которое они же сами и произвели! И в то же время Госплан ставит во главу угла интересы союзных республик, оставляя России лишь жалкие крохи с общесоюзного стола.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— Александр Николаевич, вы знаете, что в Брянской области, буквально в нескольких сотнях километров от Москвы, есть целая деревня, которая до сих пор живет в землянках? С самой войны! А ведь прошло уже двадцать пять лет! Четверть века, товарищ Шелепин! Мы ракеты в космос запускаем, Асуанскую плотину египтянам строим, Кубу и Вьетнам защищаем, а у нас бабы в землянках печки-буржуйки топят!

Шелепин побледнел. Его челюсти сжались так, что побелели скулы. Он был жестким человеком, но он не был слепым. И то, что я говорил, резало его по живому.

— Пора перестать затюкивать собственных граждан ради призрачного интернационализма, — мой голос стал тихим, но в нем лязгала сталь. — Потому что никогда, ни при каких обстоятельствах, мы не станем хорошими. Мы хорошие только до тех пор, пока мы даем деньги, строим заводы, школы и больницы за свой счёт. Как только этот денежный поток иссякнет — а он иссякнет, потому что экономика не выдержит, — мы мгновенно станем для них оккупантами и врагами. И они тут же плюнут нам в спину. Подумайте над этим.

В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Было слышно только, как за окном ветер шелестит листьями деревьев.

Шелепин медленно сел в кресло. Он протер лицо руками.

— Ты говоришь страшные вещи, Гена. Вещи, за которые еще недавно можно было пойти по расстрельной статье за подрыв основ государства. Но… я читаю отчеты Воронова. Ты прав. Экономика РСФСР истощена. Но изменить этот курс сейчас, когда Брежнев всё еще имеет колоссальное влияние в ЦК… Это вызовет бунт.

— Значит, нужно лишить их кормовой базы, — мгновенно парировал я. — Выбить у них из-под ног ту самую финансовую подушку, за счет которой они покупают лояльность московских чиновников.

Я прищурился.

— Мы возвращаемся к тому, о чем говорили недавно. Операция «Огранка». Алмазы. Теневой поток, который питает брежневскую старую гвардию и коррумпированные верхушки южных республик. Пока этот кран не перекрыт, они будут сопротивляться вашим реформам, скупая голоса на Пленумах.

Шелепин нажал кнопку селектора на столе.

— Соедините меня с Семичастным. Срочно. Пусть приедет в Волынское.

Я удовлетворенно кивнул и вернулся в свое кресло. Рубикон был пройден.

Ждать пришлось около часа. Я пил чай, листал подшивку «Правды», делая вид, что меня совершенно не волнует масштаб людей, с которыми я сейчас играю на одной доске.

Дверь кабинета стремительно распахнулась. На пороге появился Владимир Ефимович Семичастный. Бывший председатель КГБ, ныне вновь обретший колоссальную власть в силовом блоке под крылом Шелепина. Энергичный, резкий, с колючим, въедливым взглядом опытного опера.

Он бросил папку на стол, кивнул Шелепину и повернулся ко мне. В его глазах явственно читался скепсис. Еще бы. Перед ним сидел восемнадцатилетний пацан в вельветовой куртке и свитере. Пэтушник. А разговаривать с ним предстояло о вещах, от которых дрожали генералы.

— Александр Николаевич ввел меня в курс дела, — Семичастный оперся обеими руками о стол, нависая надо мной. — Ты утверждаешь, что у тебя есть схема перехвата алмазного трафика. Но, парень, ты хоть понимаешь уровень игры? Это не цеховиков на рынках щемить. Это Гохран. Это спецканалы КГБ и МВД. Там охрана такая, что мышь не проскочит. Почему я должен верить твоим сказкам?

Я медленно поднялся. Я не стал тушеваться. В моей прошлой жизни я ставил на место зарвавшихся генералов, которые пытались отправлять моих бойцов на убой ради красивых отчетов.

Я подошел вплотную к Семичастному и посмотрел ему прямо в глаза. Я включил тот самый взгляд, который невозможно подделать. Взгляд человека, который сам убивал, хоронил друзей и видел изнанку этого мира.

— Потому что я не предлагаю вам сказки, Владимир Ефимович. Я предлагаю вам хирургическую операцию. Без шума, без официальных запросов, которые мгновенно сольют Брежневским кротам в вашем же ведомстве.

Я достал из кармана сложенный листок бумаги — схему, которую мне передал Баринов, и которую я доработал своими аналитическими выкладками. Развернул ее на столе.

— Смотрите. Схема проста до безобразия. Неучтенные алмазы из Якутии не идут в Гохран. Они идут спецрейсами на юг. В Армению и Узбекистан. Там, на подпольных ювелирных фабриках, принадлежащих местным цеховикам под крышей первых секретарей республик, их огранивают. Превращают в драгоценные камни. А дальше — дипломатической почтой через страны соцлагеря в Швейцарию и Лондон. На счета тех самых людей, которые сейчас мешают Александру Николаевичу наводить порядок.

Семичастный нахмурился, вглядываясь в схему.

— Это теория. Где доказательства?

— Доказательства будут через три дня. В пятницу ожидается крупный транзит. Курьер с неограненным сырьем поедет не спецтранспортом, а обычным поездом «Москва-Ташкент». Это старый, проверенный способ. Никто не будет искать миллионы в грязном чемодане у обычного командировочного в плацкарте. Его будут страховать двое топтунов из лояльных генералу Волкову милицейских чинов.

Я ткнул карандашом в точку на нарисованном маршруте.

— Вы не можете их взять официально. Они скинут груз, или у них окажутся непробиваемые документы прикрытия. Но это могу сделать я. Моя Гвардия. Мы зайдем в поезд на станции в Рязани. Работаем чисто, под видом поездных катал или хулиганов. Забираем груз. Курьер не пойдет в милицию писать заявление о краже контрабандных алмазов. А мы передаем камни вам. И вот тогда у вас на руках будет физическое доказательство — сырье, которое не числится ни в одном реестре, но имеет характерные признаки якутской добычи.

Семичастный выпрямился. Он посмотрел на Шелепина, потом снова на меня. Скепсис в его глазах начал сменяться профессиональным, холодным расчетом.

— Восемнадцать лет… — тихо пробормотал он. — Откуда в тебе эта дьявольская хватка, Мордов?

— Я быстро учусь, товарищ Семичастный. Улица — хороший учитель. А книжки по истории — еще лучше.

Я шагнул к двери.

— Подумайте над этим, товарищи. И над тем, что я сказал про деревни в землянках и дотации республикам. Вы пытаетесь лечить рак анальгином. Пока вы не перекроете кислород их теневой экономике, они будут покупать власть на корню. Я помогу достать вам этот кислородный вентиль. Но решение за вами.

Я не стал дожидаться их ответа. Я открыл дверь и вышел из кабинета, оставив двух самых могущественных людей Советского Союза переваривать мою наглость и мою правду.

На улице дышалось легко. Весенняя Москва гудела, смеялась и звенела трамваями. Я отпустил правительственную машину у метро и спустился в подземку.

Мне нужно было возвращаться в свой мир. В мир, где я был не тайным агентом и политическим диверсантом, а заместителем заведующего отделом райкома комсомола, командиром Экспериментального Молодежного Центра и просто Геной Мордовым, студентом-выпускником.

Жизнь моего Центра на окраине Каширки кипела, как вода в ядерном реакторе.

Здание старого кинотеатра «Авангард», выбитое мной через перепуганного комсорга Игоря Вельтищева, преобразилось до неузнаваемости. Мы вымели оттуда всю пыль и тлен застоя.

Когда я вошел в фойе, меня оглушил гул голосов, писк радиодеталей и ритмичные, хлесткие удары тел о борцовские маты.

На первом этаже Витька Шуруп, нацепив на нос толстые очки, стоял у длинного стола, усыпанного микросхемами, транзисторами и паяльниками. Вокруг него толпилось с десяток вихрастых пацанов лет четырнадцати-шестнадцати. Местная шпана, которая еще вчера стреляла мелочь у метро, теперь завороженно смотрела, как Шуруп собирает портативный радиопередатчик из списанных деталей ДОСААФ.

— Поняли, салаги? — вещал Витька, авторитетно поправляя очки паяльником. — Контур должен быть замкнут чисто. Иначе вместо полезного сигнала поймаете переговоры таксистов.

— Привет, технари, — я похлопал Витьку по плечу. — Как успехи?

— О, командир! — Шуруп просиял. — Всё по плану. Вчера наладили прослушку… то есть, я хотел сказать, дистанционный микрофон направленного действия! Бьет на сто метров через стекло. Пацаны схватывают на лету!

Я одобрительно кивнул. Витька стал настоящим начальником технического отдела. Он нашел себя. А эти пацаны, вместо того чтобы пополнять ряды будущих ОПГ девяностых, сейчас получали навыки, которые сделают их элитой инженерии или связи.

Я прошел в бывший зрительный зал. Здесь всё было жестче.

Кресла давно демонтировали. Пол устилали плотные брезентовые маты. Запах пота, разогретых мышц и мужской агрессии висел в воздухе.

В центре зала Кабан и Михан — мои верные преторианцы, облаченные в темно-синие спортивные костюмы с белыми лампасами — гоняли старшую группу. Человек тридцать крепких парней, с которых семь потов сходило под безжалостными командами моих сержантов.

— Не спать! Локоть выше! Корпус крути, кому сказал! — ревел Кабан, прохаживаясь между парами, отрабатывающими броски. — На улице тебе никто не будет кланяться! Убьют и фамилию не спросят! Жестче вход!

Я остановился у края матов, сложив руки на груди. Я наблюдал, как мои ребята куют из уличного сброда дисциплинированную, смертоносную машину. Я внедрил здесь элементы армейского рукопашного боя, смешанные с уличной грязной тактикой, которую выучил в своем прошлом-будущем. Никаких красивых стоек из кино про карате. Только эффективное выживание: удары в горло, колени в пах, жесткие скрутки суставов.

Михан заметил меня, остановил тренировку коротким свистком и подбежал.

— Здоров, Гендос! — здоровяк вытер пот со лба полотенцем. — Как съездил к большим дядям?

— Нормально, Михан. Дяди думают, — я усмехнулся. — Как пополнение?

— Звери, а не пацаны. Горят желанием работать. Вчера пару местных барыг, которые пытались на районе спекулировать, так упаковали и в милицию сдали, что Сидорчук нам магарыч выставил. Район чистый, как слеза.

— Молодцы. Готовьте основной костяк. В пятницу у нас будет выездное мероприятие. Командировка.

Кабан, подошедший следом, хищно оскалился.

— Поезд? Кого-то брать будем?

— Да, Серега. Будем брать. Подробности завтра в котельной, узким кругом.

Я поднялся на второй этаж, в святая святых нашего Центра — студию Славы Джими.

Здесь царила атмосфера чистого, незамутненного творческого безумия. Стены, обитые картоном, глушили звук, но бас-бочка Давида пробивала даже эту преграду.

Слава Джими сидел за огромным, похожим на пульт управления космическим кораблем микшером, добытым немыслимыми путями у знакомых фарцовщиков. Он кивал в такт тяжелому, тягучему ритму, вскидывая длинные волосы.

На сцене, сооруженной из поддонов, стоял мой новый солист — паренек по имени Рома, с хриплым, луженым голосом, который я выцепил из заводской самодеятельности. Я больше не мог позволить себе торчать на сцене каждый вечер — статус функционера райкома обязывал соблюдать хоть какие-то приличия, да и времени катастрофически не хватало. Я стал серым кардиналом группы «Гром», автором текстов и музыки, а лицом коллектива стали мои парни.

Они репетировали новую вещь, которую я написал для них пару дней назад.

— Я хочу быть с тобой! — хрипел Рома в микрофон, вжимаясь в стойку. — Я хочу быть с тобой… И я буду с тобой!

Илья Кормильцев и Слава Бутусов еще только ходили в школу, а их будущий гимн уже разрывал подмосковные динамики, заставляя вибрировать стекла.

Джими заметил меня, нажал кнопку и сдернул наушники.

— Мэн! Ты вовремя! — завопил звукорежиссер, вскакивая. — Это просто отвал башки! Твои тексты — это атомная бомба! Вчера ко мне подходили люди от Стаса Морозова из ЦК комсомола. Предлагают путевку на Всесоюзный фестиваль студенческой песни! Представляешь? Официальная сцена! Телек!

Мой взгляд заледенел. Стас Морозов. Тот самый мажор из ЦК ВЛКСМ, циничный карьерист, который пытался надеть на нас ошейник и приручить, сделав из «Грома» карманных бунтарей для показухи.

— Слава, — я подошел к пульту. — Пошли людей Морозова в известном направлении. Мягко, но непреклонно. Никаких фестивалей под их дудку. Мы не ручные пудели. Мы играем здесь, для своих. Если Морозов захочет нас купить, пусть приходит сам, ножками, в наш подвал. Я с ним поговорю.

Джими поник, но спорить не стал. Он знал, что моя воля в этом Центре — закон.

Вечером я сбежал от всей этой комсомольско-диверсионной суеты. Мне нужен был глоток чистого воздуха. Мне нужна была она.

Светочка ждала меня на нашем любимом месте, у старого фонтана в парке Горького. Она была в легком весеннем плаще, с распущенными волосами, которые трепал теплый ветер. Увидев меня, она просияла той самой улыбкой, от которой у меня, битого жизнью солдата, переворачивалось всё внутри.

Я подошел, обнял ее, уткнувшись лицом в пахнущие ромашковым шампунем волосы.

— Геночка, ты пахнешь сигаретами и… чем-то еще. Каким-то железом, — она чуть отстранилась, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде сквозила нежная, женская тревога.

Она чувствовала. Женщины всегда чувствуют, когда их мужчины готовятся к войне.

— Это запах типографской краски, Светик. Отчеты в райкоме писал весь день, — соврал я, мягко целуя ее в нос. — Пойдем в кино? В «Иллюзионе» показывают французскую комедию. Проветрим головы.

Мы шли по аллее, держась за руки. Света щебетала о каких-то забавных покупателях в Универмаге, о новых туфлях, которые «выкинули» в продажу в конце месяца. Я слушал ее голос, как самую прекрасную музыку на свете.

Рядом с ней я забывал о Шелепине, о КГБ, об алмазах и прогнившей номенклатуре. Рядом с ней я был просто молодым, влюбленным парнем. И я понимал: если я не вычищу эту гниль из системы сейчас, то через двадцать лет эта гниль сожрет страну, и моя Светочка будет стоять в очередях за гуманитарной тушенкой, сжимая в кармане обесценившиеся миллионы рублей.

Я не мог этого допустить. Я не имел права проиграть.

Ночь перед операцией «Огранка» выдалась бессонной.

Я сидел в нашей котельной один. Кабан, Михан и Шуруп уже были проинструктированы, экипированы и отправлены спать.

На столе перед мной лежал разобранный, смазанный и готовый к бою пистолет ТТ — трофей, добытый у баксановских урок и тщательно припрятанный «на черный день». Я не собирался убивать. Но я слишком хорошо знал, что такое непредвиденные обстоятельства на задании. Если курьеры с алмазами окажутся вооружены и начнут стрелять, я не отправлю своих парней под пули с голыми руками.

Я собирал пистолет, щелкая деталями в тишине подвала. Лязг металла успокаивал нервы.

Пятница. Поезд «Москва-Ташкент». Курьер с камнями.

Мы должны были зайти на станции в Рязани, отработать чисто, как поездные воры, и сойти до того, как сопровождающие поймут, что произошло. Без крови. Без шума.

Дверь котельной тихо скрипнула.

Я мгновенно перекинул собранный ствол, наводя его на дверной проем. Палец лег на спуск.

На пороге стоял Димка «Штопор». Пятнадцатилетний волчонок, которого мы подобрали на рынке и сделали «сыном полка». Пацан стоял, засунув руки в карманы потертой куртки, и бесстрашно смотрел на направленный на него пистолет.

— Не стреляй, командир. Это я, — хрипловато произнес он, не отводя взгляда.

Я опустил ствол. Поставил на предохранитель и сунул за пояс под куртку.

— Ты почему не спишь, боец? Завтра тренировка в восемь ноль-ноль. Кабан с вас три шкуры спустит.

Штопор прошел в подвал, сел на перевернутый ящик напротив меня.

— Я знаю, что вы завтра идете на дело, Ген. На серьезное дело, — подросток посмотрел на меня исподлобья. — Я не дурак. Я вижу, как Кабан монтировки в тряпки заматывает, чтобы не звенели. Как Шуруп рации настраивает.

Он шмыгнул носом.

— Возьми меня с собой, командир.

Я тяжело вздохнул. Подошел к пацану, сел рядом.

— Штопор. Послушай меня внимательно. То, куда мы завтра идем — это не рыночных барыг щипать. Это игры, где за ошибку не ставят фингал. За ошибку там дырявят голову и закапывают в лесу без креста. Тебе пятнадцать лет. Твое дело — учиться электронике у Шурупа, качать мышцы у Михана и читать книги, которые я тебе дал.

— Я маленький. Юркий. Я в любую щель пролезу, — упрямо гнул свое Штопор, сжимая кулаки. — Я могу на стреме постоять. Могу отвлечь. Гена, вы меня из такого дерьма вытащили. Отчим меня чуть не убил, а вы мне жизнь дали. Я за вас любому глотку перегрызу. Возьми меня!

Я смотрел на этого колючего, битого жизнью пацана. В нем не было страха. В нем была только фанатичная, собачья преданность. Та самая преданность, на которой строятся лучшие спецподразделения мира.

Но брать ребенка на перехват контрабандистов с крышей в МВД я не имел права. Ни юридического, ни морального.

Я положил тяжелую руку ему на плечо. Сжал так, чтобы он почувствовал мою силу и уверенность.

— Дима. Ты — наш брат. Ты часть Гвардии. И именно поэтому ты завтра останешься здесь.

Я заглянул ему в глаза, заставляя слушать.

— Если мы завтра не вернемся… Если что-то пойдет не так и нас закроют, ты останешься за старшего на районе. Ты пойдешь к участковому Сидорчуку и передашь ему один конверт, который я спрятал в тайнике. И ты должен будешь охранять Светочку. Ни на шаг от нее не отходить. Понял меня? Это приказ командира. Самый важный приказ.

Штопор побледнел. Он понял, что я не шучу и не пытаюсь от него отмахнуться. Я доверил ему самое ценное.

Он судорожно сглотнул, выпрямил худую спину и кивнул.

— Понял, командир. Ни одна мразь к ней не подойдет. Я всё сделаю.

— Вот и молодец. А теперь марш спать.

Когда пацан ушел, я остался в котельной один. Проверил рации. Сунул в карман запасную обойму.

Завтрашний день должен был переломить хребет южной алмазной мафии. И если Семичастный и Шелепин не струсят, если они пустят эти доказательства в ход — мы перепишем историю.

Я выключил свет. Погрузился во тьму. Спать не хотелось. Мой разум уже ехал в том поезде, просчитывая тайминги, пути отхода и сектора обстрела.

Завтра. Всё решится завтра.

Железнодорожный вокзал Рязани встретил нас промозглым пятничным вечером. Ветер гонял по перрону мусор, пахло креозотом, жареными беляшами и угольным дымом. Пассажиры с необъятными чемоданами и перевязанными шпагатом коробками суетились, ожидая прибытия поезда № 5 «Москва-Ташкент».

Мы с Гвардией стояли в тени багажного отделения, сливаясь с толпой провожающих. Одеты неприметно: потертые куртки, кепки-восьмиклинки, надвинутые на глаза. Ничто в нас не выдавало ни комсомольских активистов, ни уличных бойцов. Четверо обычных работяг, едущих на шабашку.

— Время, командир, — тихо сказал Кабан, покосившись на огромные вокзальные часы. — Через пять минут прибытие. Стоянка всего десять минут.

— Знаю, Серега, — я достал из кармана мятый билетик. Мы взяли билеты заранее, чтобы легально зайти в нужный вагон. — Повторяем диспозицию. Курьер — вагон номер семь, купе номер четыре. Он едет под видом инженера-геолога. Приметы: лысеющий, в роговых очках, на левой щеке шрам. Дипломат с камнями из рук не выпускает.

Я обвел пацанов тяжелым взглядом.

— В соседнем, третьем купе, едет его сопровождение. Двое топтунов. Это не урки Баксана, это менты в штатском из управления Журавлёва. Стволы у них боевые.

Шуруп нервно сглотнул, поправляя воротник.

— Ген, а как мы их… того? В поезде же люди, крик поднимется. Нас на следующей станции ОМОН с собаками встретит.

— Никакого крика не будет, Витя. Мы отработаем как классические поездные клофелинщики, только без химии. Исключительно биомеханика и эффект неожиданности.

Я посмотрел на Михана.

— Михан, Кабан. Вы заходите первыми. Ваша цель — третье купе. Топтуны. Блокируете им дверь снаружи. Если дернутся выйти — глушите жестко, но без крови. Усыпляете их.

— А ты, Гендос? — пробасил Михан.

— Я беру курьера. Шуруп на стреме в коридоре, контролирует проводницу. Как только дипломат у меня, срываем стоп-кран в тамбуре и уходим в зеленку до того, как поезд наберет скорость. Всем ясно?

Вдалеке раздался густой, вибрирующий гудок электровоза. Мощный прожектор разрезал мглу, освещая рельсы. Тяжелый состав, лязгая буферами, начал медленно вкатываться на перрон.

Мой пульс замедлился. Адреналин холодным током побежал по венам, вымывая все сомнения. Я переключился в боевой режим. В этот момент я больше не был Геной Мордовым. Я был полковником спецназа, выполняющим ликвидацию цели.

Поезд остановился со скрипом тормозных колодок. Проводницы в синей форме выскочили в тамбуры, откидывая подножки.

Мы двинулись к седьмому вагону. Смешались с толпой садящихся.

— Ваши билетики, молодые люди, — устало пробурчала проводница, не глядя на нас.

Я сунул ей билеты, мы прошли в узкий, душный коридор вагона. Пахло жареной курицей, вареными яйцами и специфическим вагонным потом.

Свет в коридоре был тусклым. Пассажиры суетились, распихивая вещи по багажным полкам.

Мы быстро миновали первые купе.

Третье купе. Дверь закрыта. Из-под щели пробивался свет. Там сидели менты-топтуны.

Кабан и Михан бесшумно прислонились к стене по обе стороны от двери, слившись с тенями. Серега достал из кармана короткий, туго обмотанный изолентой обрезок черенка от лопаты.

Я подошел к четвертому купе. Сердце отбивало ровный ритм.

Дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Я заглянул в щель.

Курьер сидел у окна. Лысеющий мужик в очках. Пальто он не снял. На коленях он мертвой хваткой сжимал потертый, но добротный черный дипломат. Его глаза бегали, он явно нервничал, ожидая отправления поезда. Соседей по купе у него не было — кураторы выкупили всё купе целиком, чтобы избежать лишних глаз.

Идеально.

Я резко, без стука рванул дверь на себя и шагнул внутрь, мгновенно закрыв ее за спиной. Щелкнул блокиратором замка.

Курьер вздрогнул, его глаза округлились от ужаса. Он попытался вскочить, инстинктивно прижимая дипломат к груди, и открыл рот, чтобы позвать на помощь.

Он не успел издать ни звука.

Мой рывок был молниеносным. Я сократил дистанцию за долю секунды. Правая рука жестко, вилкой из большого и указательного пальцев, ударила его в кадык — не ломая хрящи, но мгновенно перекрывая дыхание и вызывая спазм голосовых связок.

Курьер захрипел, выпучив глаза.

Одновременно моя левая рука перехватила ручку дипломата, выкручивая запястье мужика на болевой излом. Он пискнул от боли, пальцы разжались. Дипломат оказался у меня.

Но курьер оказался не так прост. Поняв, что теряет груз ценой в свою жизнь, он впал в отчаяние. Свободной рукой он полез за пазуху пальто. Я увидел блеск вороненой стали. У него был ствол.

Не в мою смену, дружок!

Я не стал бить его по лицу. Места было мало. Я просто с силой впечатал колено ему в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул его легкие. Он согнулся пополам, роняя пистолет — блестящий «ТТ» — на коврик.

Я добавил короткий, рубящий удар ребром ладони по основанию шеи. Курьер обмяк и мешком рухнул на нижнюю полку, потеряв сознание.

Чисто. Никакого шума.

В этот момент в коридоре раздался глухой удар и сдавленный мат. Топтуны в третьем купе почуяли неладное!

Я выскочил из купе с дипломатом в левой руке, а правой выхватил из-за пояса свой собственный ТТ.

Дверь третьего купе была распахнута. Кабан и Михан боролись в узком проходе с двумя здоровенными мужиками в костюмах. Менты оказались тренированными. Один из них уже успел вытащить ствол и пытался навести его на Михана.

Времени на раздумья не было.

Я шагнул вперед и с размаху, тяжелой рукояткой пистолета, всадил менту прямо в висок. Кровь брызнула на стену вагона, мент закатил глаза и рухнул под ноги Кабану.

Второй топтун, увидев, что напарник готов, а перед ним стоит парень с пистолетом, мгновенно оценил расклад. Он бросил свой ствол на пол и поднял руки.

— Лежать, сука! — рявкнул Кабан, подсекая его под колени и вдавливая лицом в ковровую дорожку.

Поезд дернулся. За окном медленно поплыли фонари перрона. Мы поехали.

— Шуруп, стоп-кран! Живо! — крикнул я, пряча пистолет и перекидывая тяжелый дипломат.

Витька, который всё это время стоял на стреме, побелевший от ужаса, рванул в тамбур.

Из купе начали высовываться испуганные головы пассажиров, привлеченные шумом борьбы.

— Всем оставаться на местах! Работает уголовный розыск! — рявкнул я командным голосом, сверкнув перед ними красной корочкой комсомольского билета. В полумраке коридора никто не стал вчитываться в золотые буквы. Головы мгновенно исчезли за дверями, щелкнули замки. Советские граждане не любили связываться с органами.

Раздался резкий, шипящий свист сбрасываемого воздуха из тормозной магистрали. Поезд, набиравший скорость, резко клюнул носом. Колеса заскрежетали по рельсам, высекая снопы искр. Вагон содрогнулся, пассажиры повалились с полок.

Состав остановился с тяжелым металлическим лязгом. Мы находились уже за пределами освещенного перрона, в зоне маневровых путей. Вокруг царила кромешная тьма.

— Уходим! — скомандовал я.

Мы выскочили в тамбур. Кабан с силой пнул дверь вагона, выбивая замок. Мы попрыгали прямо на крупный, острый щебень насыпи.

Холодный ветер ударил в лицо. Вдали, со стороны вокзала, уже слышались крики дежурных и свистки милиции. Кто-то сорвал стоп-кран, это всегда ЧП.

Мы рванули в темноту, скатываясь по насыпи, перепрыгивая через запасные пути и маневровые стрелки. Я крепко прижимал к груди дипломат. В нем лежала не просто горсть якутских алмазов. В нем лежал политический труп заместителя министра МВД Журавлёва и финансовый крах южного синдиката.

Мы бежали минут десять, петляя между ржавыми составами и заброшенными складами, пока не выскочили на глухую улицу, где нас ждал верный «головастик».

Запрыгнули в промерзшую кабину. Я бросил дипломат на колени. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Кабан тяжело отдувался, вытирая кровь с разбитой костяшки.

— Командир… — прохрипел Серега, глядя на черный чемоданчик. — Мы это сделали. Мать честная, мы грабанули правительственных курьеров в поезде.

Шуруп, сидевший сзади, тихо подвывал от адреналинового отката, обхватив голову руками.

— Открывай, Гена. Давай посмотрим, ради чего мы чуть под пули не легли, — сказал Михан.

Я достал свой трофейный нож. Поддел замки дипломата. Они отщелкнулись с сухим звуком.

Я откинул крышку.

В слабом свете уличного фонаря мы увидели плотные, запечатанные сургучом холщовые мешочки. Я разрезал один из них ножом.

На мои ладони высыпалась горсть мутных, невзрачных камушков. Необработанные алмазы. Сырье. На вид — просто стекляшки. Но я знал, что после огранки на подпольных ювелирных заводах Армении эти «стекляшки» превратятся в миллионы инвалютных рублей на счетах продажных генералов.

Июнь тысяча девятьсот семьдесят первого года обрушился на Москву не просто жарой — он накрыл столицу душным, липким, беспощадным маревом. Асфальт на проспектах плавился, превращаясь в вязкую, податливую смолу, которая намертво вцеплялась в подошвы ботинок. Воздух дрожал и переливался над крышами машин, а тополиный пух летел над городом настоящей июньской метелью, набиваясь в глаза, носы и радиаторные решетки дребезжащих ЛиАЗов.

В такую погоду нормальные люди прятались в спасительной тени парков, осаждали пузатые желтые бочки с холодным квасом и пили теплую газировку из граненых автоматов, брезгливо споласкивая стаканы под хилой струйкой воды.

Но для меня, старого солдата с душой семидесятипятилетнего спецназовца, запертого в теле восемнадцатилетнего парня, этот зной был лишь фоном для куда более глобальных процессов. Мир вокруг лихорадило, и новости, долетавшие из радиоточек и газетных передовиц, напоминали сводки с линии фронта.

За океаном, в Штатах, разгорался грандиозный, беспрецедентный скандал. Американская пресса, начиная с «Нью-Йорк Таймс», начала публиковать секретные «Документы Пентагона».

Вся хваленая западная демократия оказалась вываляна в грязи: выяснилось, что правительство США годами, целенаправленно и цинично врало собственному народу о реальных масштабах, причинах и колоссальных потерях во Вьетнамской войне. Я читал эти скупые заметки в «Известиях» и криво, безрадостно усмехался.

Политика везде одинакова. Что в Вашингтоне, что в Москве генералы и чиновники врут, прикрывая свои задницы, а расплачиваются за это простые парни в пропотевших гимнастерках, гниющие в джунглях или горящие в танках.

Но куда сильнее меня грызла другая, внутренняя, советская боль.

Приближалось тридцатое июня. День, который в моей прошлой жизни навсегда впечатался в память черной траурной рамкой. Я знал, что прямо сейчас, пока москвичи изнывают от жары, на орбите Земли несут вахту трое наших космонавтов на станции «Салют-1». Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев. Я знал, что их возвращение на Землю обернется страшной, нелепой трагедией. Разгерметизация спускаемого аппарата. Клапан, открывшийся раньше времени на высоте ста пятидесяти километров. Три человека, шагнувшие за пределы возможного, вернутся домой мертвыми, задохнувшись в космическом вакууме.

Страна будет плакать по-настоящему. И в эти моменты вся наша аппаратная грызня, все эти красные папки и комсомольские интриги покажутся мелкой мышиной возней.

Я до скрипа в зубах ненавидел это чувство собственного бессилия. Я мог сломать челюсть уркагану в подворотне, мог переиграть генералов МВД, но я не имел ни малейшего шанса дотянуться до Центра управления полетами и крикнуть: «Проверьте клапаны дыхательной вентиляции, черт бы вас побрал!»

Космос был вне моей юрисдикции. Это рвало душу на куски, напоминая, что даже с моим знанием будущего я не всесилен. Я мог лишь оперировать на своем тактическом театре военных действий. Однако, я мог зайти через Шелепина. А уж он смог бы спасти ребят!

И на этом театре у меня была назначена встреча на самом высшем уровне.

Черный, отполированный до зеркального блеска правительственный «ЗИЛ-111Г» несся по спецтрассе в сторону одной из закрытых государственных дач. В салоне, отделенном от водителя звуконепроницаемой стеклянной перегородкой, царила благословенная, кондиционированная прохлада.

Александр Николаевич Шелепин сидел рядом со мной, погруженный в изучение каких-то машинописных листов. Он выглядел уставшим, но в его позе, в жестком профиле и цепком взгляде чувствовалась монолитная, обретенная вновь уверенность.

Операция с «алмазной папкой» сработала как тяжелая артиллерия. Брежневская старая гвардия отползла, зализывая раны, а Железный Шурик методично, без лишнего шума, расставлял своих людей на ключевые посты в силовом блоке.

— Отдел Смирнова докладывает, что южный синдикат парализован, — произнес Шелепин, не отрываясь от документов. Голос его был ровным, лишенным эмоций. — Нити оборваны. Двенадцать фигурантов из высшего состава Минторга и МВД дают признательные показания. Вы сработали хирургически, Мордов. Ваша так называемая «Гвардия» оказалась эффективнее целого управления ОБХСС.

— Мы стараемся оправдывать вложенные в нас средства, Александр Николаевич, — я спокойно посмотрел на мелькающие за тонированным стеклом вековые сосны. — Улицы Москвы чисты. Цеховики либо легли на дно, либо платят налоги государству, боясь ночных визитов. Но я попросил о встрече не для того, чтобы получать ордена.

Шелепин медленно опустил бумаги на колени. Снял очки в тонкой оправе и посмотрел на меня своим фирменным, рентгеновским взглядом.

— Я слушаю.

— Вы сейчас укрепляете аппарат. Вычищаете коррупцию. Это тактика, и она прекрасна, — я подался вперед, положив руки на колени. — Но есть вещи, которые бьют по государству сильнее, чем украденные миллионы. Природа, Александр Николаевич. И человеческая беспечность.

Бывший председатель КГБ скептически приподнял бровь.

— Ты решил переквалифицироваться в синоптики, Гена? Или увлекся защитой лесополос?

— В Москве вовсю играет июнь. Жарко, душно, — я говорил жестко, чеканя каждое слово, чтобы пробиться сквозь его политическую броню. — И это только начало. Я анализировал многолетние климатические циклы. Изучал народные приметы, движение антициклонов и состояние почвы в центральной полосе России. Судя по всем признакам, следующее лето — тысяча девятьсот семьдесят второго года — будет катастрофически жарким.

Я сделал короткую паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Будет засуха, какой страна не видела десятилетиями. Температура завалит за тридцать пять градусов и будет держаться месяцами. И самое страшное — от этого начнутся глобальные, неконтролируемые пожары торфяников. Вокруг Москвы, в Шатуре, в Рязанской области. Земля будет гореть на метры вглубь. Город задохнется в едком, токсичном смоге. Солнца не будет видно неделями. Пожарные части захлебнутся, техники не хватит, люди начнут гибнуть от угарного газа и инфарктов.

Шелепин нахмурился. Его пальцы машинально барабанили по кожаному подлокотнику.

— Торфяники горели и раньше, Мордов. Это стихия. При чем здесь политика? И с каких пор ты веришь в «народные приметы»?

— При том, что политика — это способность предвидеть кризис и управлять им, а не разгребать пепелище! — мой голос лязгнул металлом. — Я никогда вас не обманывал. Все мои аналитические выкладки сбывались с пугающей точностью. Вспомните холеру в Астрахани. Вы думаете, это тоже была случайность? Надо принимать меры к упреждению уже сейчас. Сегодня.

Я вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Это был не компромат. Это был план действий, который я написал по памяти из учебников МЧС будущего.

— Если вы сейчас, по своей линии, дадите закрытые указания начать превентивную опашку лесов и торфяников, если вы поручите Минобороны и Гражданской обороне подготовить насосные станции, проложить дополнительные трубопроводы для обводнения болот и перебросить резервы тяжелой инженерной техники… Вы не просто спасете тысячи жизней и миллионы кубометров леса.

Я положил листок на столик перед Шелепиным.

— В следующем году, когда страна начнет задыхаться, а ваши политические конкуренты будут бегать в панике, не зная, за что хвататься, вы окажетесь единственным человеком, который был готов. Вы выйдете спасителем нации. Ваша предусмотрительность станет абсолютным козырем на любом Пленуме. Это выйдет вам в гигантский политический плюс.

Шелепин взял листок. Он читал долго. В салоне лимузина стояла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь шелестом шин по асфальту.

Он был прагматиком. До мозга костей. И он прекрасно понимал, что если этот пацан из ПТУ, который вскрывал сейфы ЦК и предсказывал футбольные матчи, говорит о катастрофе — к этому стоит прислушаться.

Наконец он сложил листок и убрал его во внутренний карман своего безупречного серого пиджака.

Он обещал подумать. Но в его выцветших, жестких глазах я отчетливо увидел, что он согласится со мной. Он уже просчитывал, по каким ведомствам пустить директивы так, чтобы это не вызывало лишних вопросов у Госплана. И, возможно, благодаря этому разговору, нам действительно удастся минимизировать тот адский, огненный кошмар семьдесят второго года.

— Ты страшный человек, Гена, — тихо, почти с философской грустью произнес Генеральный секретарь. — Иногда мне кажется, что ты видишь сквозь время.

— Я просто внимательно смотрю под ноги, Александр Николаевич, — я позволил себе легкую, усталую полуулыбку. — И стараюсь не наступать на старые грабли. И да… у меня ещё кое-что про «Салют-1»…

Вернувшись в наш Молодежный Экспериментальный Центр, я окунулся в атмосферу плавящегося улья. Бывший кинотеатр «Авангард» раскалился на июньском солнце так, что бетонные стены дышали жаром.

В фойе, где Витька Шуруп оборудовал свою радиолабораторию, стоял стойкий запах перегретой канифоли и мужского пота. Пацаны сидели за столами в одних майках, изнывая от духоты. Сам Шуруп, в съехавших на нос очках, остервенело паял контакты на самодельном, огромном вентиляторе, собранном из лопастей от какого-то списанного грузовика и моторчика от стиральной машины. Вентилятор натужно гудел, гоняя по помещению горячий воздух.

В зрительном зале было еще хуже. Кабан, красный как вареный рак, гонял старшую группу по борцовским матам.

— Не спать! В ноги проходи! Ты не бабушку на танцах обнимаешь, ты врага ломаешь! — ревел Серега, утирая пот, заливающий глаза, полотенцем, накинутым на мощную шею.

Красота! Спорт и физкультура! Вот что должно занимать молодёжь в первую очередь, чтобы выпустить скопившуюся энергию. Иначе эта энергия хлынет на улицы и вряд ли она станет принимать красивые формы. Скорее, она выльется в создание банд и грабежи.

Но перед тем, как идти на войну, я должен был убедиться, что мой тыл в безопасности.

Я подошел к служебному входу Универмага. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, кроваво-оранжевые тона. Жара немного спала, но воздух оставался тяжелым.

Светочка вышла из дверей. Но она была не одна. И она не улыбалась.

Она стояла на крыльце, бледная как мел. Ее плечи мелко вздрагивали. А рядом с ней, тяжело опираясь на деревянную трость, стоял пожилой мужчина в простом рабочем костюме. Ее отец, Юрий Иванович. Слесарь высшего разряда с завода ЗИЛ. Добрый, честный, доверчивый советский работяга, который всю жизнь копил на мечту.

Света, увидев меня, бросилась мне на грудь и разрыдалась. Горько, навзрыд, вцепившись пальцами в мою куртку.

— Светик, родная, что случилось? — я крепко обнял ее, чувствуя, как внутри меня мгновенно поднимается ледяная волна тревоги.

Юрий Иванович подошел ближе. Его лицо, обычно открытое и приветливое, сейчас было серым, постаревшим. Губы тряслись.

— Гена… Здравствуй, — прохрипел он, отводя глаза, полные жгучего стыда и отчаяния. — Беда у нас. Глупая, страшная беда. Я… я всё потерял.

Я мягко отстранил Свету, заглянул в ее заплаканные глаза.

— Рассказывай. Четко и по порядку. Кто вас обидел?

Юрий Иванович тяжело опустился на деревянную скамейку у входа. Он достал мятый платок, вытер дрожащие губы.

— Понимаешь, Гена… Я же всю жизнь на «Жигули» копил. Каждую копеечку с матерью откладывали. На сберкнижке лежали. Очередь на заводе подошла, да только сказали, машин в этом году на всех не хватит, ждите еще года три. А тут… неделю назад, в пивной на Автозаводской, подсел ко мне человек.

Отец Светы сглотнул.

— Интеллигентный такой. В костюме светлом. Говорит красиво, как по писаному. Цитатами из Ильфа и Петрова сыплет. Сказал, что работает в главке распределения при Госснабе. Показал корочки красные. Говорит, есть «отказные» машины, экспортного исполнения. Можно всё оформить за пару дней, без очереди. Но деньги нужно внести наличными, как залог на спецсчет.

Мой внутренний радар завыл сиреной. Классическая, шаблонная «кукла». Развод для доверчивых лохов.

— И вы отдали ему деньги? — тихо спросил я.

— Отдал, Гена… Как под гипнозом был! — старик чуть не плакал. — Три тысячи рублей! Все наши сбережения! Он расписку мне выписал, красивую, с печатями. Сказал прийти сегодня к магазину «Автомобили» на Бакунинской. Я пришел. Прождал пять часов. А там… Там мне сказали, что такого человека в природе не существует, а печать на расписке — это штемпель из детского набора. Я в милицию пошел, а они только посмеялись. Сказали, ищи ветра в поле, таких аферистов по Москве пруд пруди.

Светочка снова зарыдала, уткнувшись мне в плечо. Три тысячи рублей. Фантастическая сумма. Крах всей жизни простого человека.

Я почувствовал, как ярость, холодная и расчетливая, заполняет мои вены. Кто-то посмел ударить по моей семье. По моему тестю.

— Опишите мне его, Юрий Иванович, — мой голос стал сухим и жестким, как наждачная бумага. — Как он выглядел? Особые приметы?

— Лет тридцать… Лицо узкое. Волосы русые, зачесаны назад. Костюм светлый, импортный. И пальцы… Знаешь, Гена, у него очень длинные, тонкие пальцы. Он всё время монету между костяшками перекатывал. Как фокусник.

Монета между костяшками. Светлый костюм. Интеллигентные речи.

Бинго.

Моя память мгновенно выдала досье. Илья. Кличка — «Фокусник». Гениальный катала и аферист. Тот самый тип, которому я заплатил пятьсот рублей за слив южного синдиката ментам. Тот самый, которого я предупреждал никогда не появляться на моем районе.

Эта гнида решила, что раз я занят высокой политикой, он может безнаказанно пастись на моих окраинах. Более того, он имел наглость кинуть родственника человека, который держал эту территорию. Илья думал, что я не узнаю, или мне будет плевать на проблемы «какого-то старого слесаря».

Он совершил фатальную, смертельную ошибку.

Я аккуратно поцеловал Свету в лоб. Повернулся к Юрию Ивановичу.

— Идите домой, Юрий Иванович. Заварите крепкого чая. Выпейте валерьянки.

— Гена… Зачем? Милиция же сказала, что шансов нет…

— Милиция работает по Уголовному кодексу, — я улыбнулся ледяной, страшной улыбкой. — А я работаю по законам справедливости. Завтра утром ваши три тысячи рублей будут лежать у вас на столе. До копейки. Это я вам обещаю. Слово офиц… Слово комсомольца.

Я не стал дожидаться расспросов. Развернулся и пошел прочь. Шаг мой был размеренным и тяжелым.

У меня оставалось всего несколько часов до начала глобальной операции с концертом и Морозовым. Но некоторые дела не терпят отлагательств. Крысу нужно давить сразу, пока она не убежала в нору.

Я знал, где искать Фокусника. Такие люди, как он, не сидят по домам с крадеными деньгами. Они больны азартом. Они идут туда, где можно преумножить куш, щекоча нервы.

Подпольный катран (казино) в районе Марьиной Рощи. Грязный, неприметный подвал под видом склада вторсырья, где собиралась элита московского криминального дна: каталы, шниферы, цеховики и коррумпированные чиновники.

Я не взял с собой Гвардию. Кабан и Михан были заняты спасением аппаратуры. Да и приходить туда с армией означало спугнуть дичь. В такие места ходят в одиночку.

Я толкнул тяжелую железную дверь, обитую дерматином. В нос ударил густой, кислый запах дешевого алкоголя, дорогого кубинского табака и мужского пота. В полумраке, освещенном низко висящими лампами с зелеными абажурами, стояли столы, покрытые сукном. За ними молча, напряженно играли в секу, буру и деберц.

На входе мне преградили путь два амбала с лицами, не обезображенными интеллектом.

— Студент, ты адресом ошибся. Тут библиотека закрыта, — прохрипел один, положив руку мне на грудь.

Я не стал церемониться. Короткий, резкий удар ребром ладони по запястью амбала. Тот охнул, инстинктивно отдернув руку. Второй попытался схватить меня за плечо, но я уже шагнул вперед, жестко вдавив два пальца в болевую точку на его шее под челюстью. Амбал поперхнулся и осел на стул, пуская слюни.

— Я не в библиотеку. Я в читальный зал, — процедил я, проходя мимо них.

Никто в катране даже не обернулся на шум. Здесь не любили лезть в чужие дела.

Я медленно шел между столами, сканируя лица. И наконец увидел его.

Илья Фокусник сидел за дальним столом, играя в секу с двумя мрачными типами кавказской наружности. На нем был тот самый светлый импортный пиджак. Его длинные, изящные пальцы виртуозно тасовали колоду. На столе перед ним высилась внушительная горка купюр. Он был в своей стихии, уверенный и наглый.

Я подошел к столу. Встал прямо за спиной Фокусника.

Один из кавказцев поднял на меня недовольный взгляд.

— Эй, пацан. Мешаешь. Сквозняк от тебя.

Я не обратил на него внимания. Я положил свою тяжелую руку на плечо Фокусника. И слегка, почти ласково, надавил большим пальцем на впадину возле ключицы.

Илья вздрогнул, как от удара током. Карты брызнули из его рук веером, рассыпаясь по зеленому сукну. Он медленно, с ужасом повернул голову.

Увидев мое лицо, он побледнел так, что стал сливаться с цветом своего костюма. В его глазах мгновенно проступил животный, липкий страх. Он помнил меня. Он знал, на что я способен.

— Гена… — пролепетал он, пытаясь отодвинуться, но моя рука держала его как в тисках. — Я… я думал, ты занят в райкоме…

— Я всегда найду время для старых друзей, Илюша, — мой голос был тихим, ровным, но от этого тона кавказцы за столом переглянулись и благоразумно убрали руки со стола. Они почувствовали запах смерти.

Я наклонился к самому его уху.

— Три тысячи рублей. Взнос за «Жигули» экспортного варианта. Сегодня днем. На Автозаводской. Ничего не вспоминаешь?

Фокусник судорожно сглотнул. Капелька пота скатилась по его виску.

— Гена… Мля буду, я не знал! Я не знал, что это твой тесть! Мужик сам подошел, сам деньги сунул… Это всего лишь моя работа, Гена! Ничего личного!

— Ты нарушил договор, Илья, — я чуть сильнее надавил на болевую точку. Фокусник тихо заскулил. — Я запретил тебе пастись на моих людях и на моем районе. Ты решил, что умнее всех?

— Я всё верну! До копейки верну! — зачастил он, лихорадочно сгребая деньги со стола трясущимися руками. — Вот, здесь три тысячи! Возьми всё! Только не ломай пальцы, Гена, умоляю! Это мой хлеб!

Я жестко перехватил его руку. Сгреб пачку денег целиком. Быстро пересчитал. Четыре тысячи.

— Три тысячи — это долг Юрию Ивановичу, — я сунул деньги во внутренний карман. — Еще тысяча — это штраф за моральный ущерб и за слезы моей девушки. А теперь слушай сюда, маг и чародей.

Я рывком поднял его со стула, заставив вытянуться во фрунт.

— Ты думаешь, ты откупился? Нет, Илюша. Ты теперь мой вечный, пожизненный должник. Если я узнаю, что… если ты еще раз обманешь простого работягу в моем районе… Я лично отрежу тебе твои красивые пальцы секатором. И буду резать по одному пальцу в день. Ты меня понял?

Фокусник мелко, часто закивал, не смея даже дышать.

— Понял, Гена. Всё понял. Буду как штык. Клянусь мамой.

— Маму не трогай, — я брезгливо оттолкнул его. Он плюхнулся обратно на стул, тяжело дыша.

Я развернулся и пошел к выходу. Спина была прямой. Игроки расступались передо мной, как перед призраком. Никто не проронил ни слова.

Справедливость была восстановлена. Тыл защищен. Деньги вернулись в семью.

Но это была лишь прелюдия. Настоящая война ждала меня впереди. Я вышел из катрана в теплую летнюю ночь, сел на такси и поехал на окраину Каширки.