Он жил в мире, где чувства — слабость, а привязанность — приговор. И всё равно выбрал её. Не разумом. Не сердцем даже. Выбрал инстинктом. Кровью. Тем местом, где рождается одержимость.

А она… Она полюбила тень, которая могла уничтожить её одной рукой — и всё равно тянулась к ней, потому что в той тени слышала тихий зов спасения.

Его одержимость была пугающей. Её привязанность — запретной. Их чувства — тем, что не должно было случиться.

— Слушай, Гром, харе уже играться с ним. Давай парню нормально объясним. Он же ни черта не понял, — запрокидываю ногу на ногу и опираюсь об дерево. Скучно уже даже мне стало. А что говорить про этого сопляка, который даже глазом не ведёт. Должен был обосаться от страха.

— Я всё понял, Ахмат. Клянусь, понял, — скулит он.

— Держи, — кидаю ему яблоко. Он смотрит на него так, словно я гранату ему дал.

— Может, ты и понял, — подходит к нему Иван, он же Громов, он же Гром, — но надо, чтобы навсегда запомнил. А именно, что всовывать палки в колёса моей матери опасно для жизни.

— Да я же не знал, что она твоя мать.

— А фамилия Громов тебе ни о чём не говорит?

— Гром… но откуда же я мог знать, что учитель философии может быть женой того самого мафиози…

— Эй, братишка, ну что за словечки? А? Мафиози — это старое слово, его уже давно никто не использует. Но ты прав. Моя мама — жена Сергея Громова. И ты зря довёл её до слёз. А за слёзы матери я могу и убить.

— Не надо, прошу тебя, — плачет уже он. Кажется, слова о смерти начали на него действовать.

— До чего же скучно с вами, парни. — Я поднимаюсь на ноги и достаю из-за пояса ствол. — Давайте веселиться.

Делаю первый выстрел ему под ноги. Бедный паренёк чуть сознание не теряет. А я наконец-то начинаю улыбаться. Вот эти эмоции мне нравятся.

— Давай, бери яблоко в руку и клади на башку. Сейчас будем в игру играть. Яблочко называется.

— Не надо, — просит он плачевно. Ну и мерзкий же он. Хотя бы попытался маску отваги держать. А то как над женщиной издеваться они могут всей шайкой, а как против парней своего же возраста — так сразу плачет.

— Отчёт пошёл. Смотри, правила очень простые. Держишь ровно, не дёргаешься — живым останешься. Будешь дёргаться, яблоко будет перемещаться, и мы можем не попасть. Пеняй тогда на себя.

Дрожащими руками мелкий пиздюк поднимает яблоко и кладёт на голову. Как только его рука опускается, я целюсь и стреляю. Макаренко бледнеет в одно мгновение и сразу же начинает блевать.

Гром хохочет во всю, Никита пушку достаёт, но увидев реакцию парнишки, тоже начинает смеяться.

Я наблюдаю за этим слабаком и ничего кроме отвращения не чувствую. И уже собираюсь дать ему новое яблоко, как вдруг замечаю боковым зрением шевеление в кустах. Стоит резко повернуться и взглянуть прямо — шевеление превращается в пугливую девчонку, которая вскрикивает и начинает бежать. Инстинкт зверя срабатывает мгновенно, и я, не думая, начинаю бежать за ней. Даже пушку не прячу.

— Куда же ты, серая мышка? Не убежишь ведь от меня.

Я даже уже не бегу. Просто иду за ней. Бедная мечется в разные стороны, не знает, куда бежать. Я иду на опережение и, свернув на пару метров раньше, выхожу ей прямо навстречу. Мелкое тельце бежит вперёд, а голова повернута назад. Даже не видит, что я уже перед ней. Пока не врезается прямо в меня. Резкий поворот в мою сторону — и её большие голубые глаза увеличиваются ещё на несколько размеров. Голубизна исчезает, и остаётся только чёрный зрачок. Хороша мышка.

— Ну здравствуй, серая. Далеко собралась?

Её огромные глаза в упор на меня смотрят. Кажется, она забыла, как дышать, как говорить, как двигаться.

Всё тело покрылось мелкими мурашками, но она всё равно молчит.

Её страх проявляется не через слёзы и крики. Нет. Он настоящий, вязкий, как густой дым, он щекочет ноздри, будто запах крови после драки. И я чувствую, как он подогревает меня изнутри.

Страх — единственное чувство, которое во мне ещё живое. Он не поддаётся логике, он не красив. Но как же вкусно он пахнет. Прямо как эта серая мышь в моих руках.

Она реально выглядит как мышь. Против меня, огромного парня метр девяносто два, она едва дотягивалась мне до шеи. Казалось, что её можно в два счёта переломать.

Я поднял ствол и мягко, почти лениво коснулся его холодным носом её щеки. Не удар, не пощёчина — лёгкое прикосновение железа.

Она вздрогнула, но не отшатнулась. В её глазах мелькнуло что-то странное, тянущее — как тихий ток, от которого хочется держаться, но не отойти.

— Ахмат, что там у нас? — орёт Гром нетерпеливо, будто мы не на забаве, а на работе.

— Мышь серая, — отвечаю я, не глядя на него. — Сейчас покажу.

Я тащил её к парням, крепко держа за руку. Пальцы чувствовали тонкие кости запястья, как веточку от дерева. И всё равно я смотрел только на её лицо. Мелкая дрянь прикусила губу до крови, но ни звука не выдала.

Откуда она тут? Кто-то прислал шпионить? Да она на агента не похожа. Да и мы не сделки проворачиваем. Всего лишь играем.

Рука сама сжала её сильнее, и я резко оттолкнул её, как пустую тряпку. Серая мышь отлетела от меня и упала на колени прямо перед парнями. Сначала на колени, потом на задницу — как кукла без нитей. Она вздрогнула, на шее дрогнула тонкая вена, но не закричала.

И всё так же смотрела на меня во все глаза — чёрные зрачки на голубом фоне, как две бездны.

— Ну-ка, — сказал я ровно, в моём голосе не было ни капли сожаления. — Кто это у нас? Подарочек из кустов? Признавайтесь, парни, чей экземпляр?

— Кто это вообще такая? — Гром усмехнулся, щуря глаза, высматривая выгоду в новой игрушке. — Куколка, ты там от маньяков убегала?

— Хочешь, я тебя спасу от него? — протянул Никита, облизывая губы. — Но придётся хорошенько отработать, красивая.

Она всё молчала. Только губы прижала так, будто держала внутри крик.

— Полина? — вдруг подал голос Макаренко, тот самый с яблоком. — Что ты тут делаешь?

Все повернулись к нему. Он сам, кажется, понял, что сказал лишнее, но слово уже вырвалось.

Я услышал это имя и почувствовал, как что-то в груди натянулось на тонкую струну. «Полина». Оно звучало необычно — мягко и в то же время остро, как нож, который режет по живому. Заставило меня улыбнуться без всякой причины.

Я повторил вслух, будто пробуя вкус:

— Полина. — Произнес ещё раз, медленно, смакуя звук на языке. — Полина.

Имя было сладким и запретным одновременно. Словно глоток холодной воды после сигареты.

— Так вы пара или как? — смотрю я ей в глаза и задаю вопрос.

— Нет. Просто учимся вместе, — отвечает Димас.

— Слышишь, Полина, ты либо отвечай на мои вопросы, либо сейчас с ним будешь стоять. Яблок для вас двоих хватит.

Что ж, если в её глазах и мелькнул страх, то очень быстро и погас. Девочка хорошо владела своими эмоциями, и это куда больше восхищало меня, чем просто видеть в её глазах страх.

— Значит, молчишь? Ок. Пошли, — я подхватываю её и с лёгкостью ставлю на ноги. Боже, да она весит два с половиной килограмма. Может, воздухом питается?! — На, — протягиваю ей пистолет, — или говори, что ты тут делаешь, или стреляй в яблоко. Гром, поставь на голову ему яблоко.

Дёргаю её снова на себя и, вжав спиной в свою грудь, поднимаю руки и помогаю их вытянуть. Хрупкие кисти дрожат под весом ствола. Но она не разжимает руку, а сильнее сжимает его. Я обхватываю её руки своими и нависаю сверху. Кожа холодная, но приятная на ощупь. А ещё она чертовски вкусно пахнет. На секунду прикрываю глаза от удовольствия. Блядь, а с ней интересно будет поиграть.

— Ну что, Димасик, готов попрощаться с жизнью? Не думаю, что мышка выстрелит удачно. Если что, кому передать последние твои слова?

— Не надо… — скулит он. Блин, даже не могу представить, как это — испытывать такой страх. Я никогда ничего не боялся. То ли натура у меня такая, подкованная деятельностью моего отца, то ли родился бракованным. Отсюда и желание пугать других. Ведь их страх я чувствую по запаху.

— Итак, Полина. У тебя два варианта: либо ты сбиваешь яблоко у Димасика на башке, либо начинаешь со мной говорить. Ведь будь ты немая, Макаренко нам бы обязательно уже это сообщил. Но смотри, убьёшь парня — сядешь надолго. Это же намеренное убийство. Ну так что?

Её руки немного дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но не это смутило меня. А собственная реакция на неё. Ведь пока девчонка крутила руками ствол, словно прицеливаясь, я ощущал прилив дикого жара. И это не только между ног, хотя и это странно. Ведь возбудиться на какую-то серую мышь из леса — для меня не свойственно. Но прилив был и выше. Где-то в области сердца. Меня обдало волной кипятка, и это чертовски было странно.

Парни что-то там хихикали, обсуждая Димасика, который был уже чернее ночи. Я же был слишком сосредоточен на мыслях о незнакомке.

А потом прозвучал выстрел.

На секунду я даже перестал дышать. Ещё не осознавая, что девчонка нажала сама курок и последствия всему этому. Наступила тишина. Слово «гробовая» подходит идеально. И лишь когда Дима истерично начал смеяться, я смог посмотреть на него.

Клянусь, я был готов увидеть его с дыркой в груди, в животе, в голове даже. Но уж точно не ожидал, что серая сможет прострелить яблоко. Это вообще как?

— Ты кто, блядь, такая? — говорю я и отпускаю её руки. Она поворачивается ко мне быстро и, вытянув руки вперёд, наставляет на меня пистолет.

Я вижу страх в её глазах. Теперь он ощутим и с запахом. Но вот мне по-прежнему не страшно.

— Знаешь, серая, когда наставляешь оружие на человека — будь готов стрелять. Ведь тогда он пристрелит тебя.

Я делаю шаг к ней. Потом второй. Парни наконец-то отошли от шока и начали метушиться. Я же поднял руку вверх, давая им понять, чтобы ничего не делали. Когда ствол вжался мне в грудь, серая изрядно напряглась, но ствол не убрала.

— Давай: или нажимай на курок, или ты об этом пожалеешь.

Она моргнула. Всего один раз. Но мне показалось, что этот миг был длиннее наших игр. А потом открыла глаза и с тем же вызовом посмотрела.

— Что ж, — сказал я с ленивой усмешкой. Мне она уже чертовски нравилась. — Коль зверушку нашёл я — значит, и мне с ней играть.

Выхватив пистолет, я быстрым движением переместил его себе за спину и, наклонившись к ней как можно ниже, чтобы она почувствовала моё дыхание, сказал:

— Ну что, серая, — голос мой стал мягким, но от этого только опаснее, — сыграем с тобой в любовь? Надеюсь, ты любишь взрослые игры, потому что я очень их люблю.

Даниил Валерьевич Ахматов (Ахмат), 22 года.

Родился в семье, где власть стоила дороже любви, а страх был единственным языком, который понимали все без исключения.

Детство Даниила прошло за высокими заборами, под охраной, в окружении людей, которые не улыбались без причины. Ему рано объяснили, что слабость — это смертельно, что доверие — роскошь, а чувства — инструмент, которым империи пользуются последними.

В двенадцать он впервые увидел кровь не в фильмах.

В четырнадцать научился держать оружие так, будто оно часть его руки.

В шестнадцать понял, что способен причинять боль — и что это единственный способ, которым мир понимает его.

К восемнадцати он стал тем, кем от него ждали: холодным, дерзким, уверенным в себе до безумия наследником, перед которым распахивались любые двери.

Учился в университете, больше ради статуса, чем ради знаний.

Красивый, опасный, хищный — тот, кого обходят стороной все, у кого есть инстинкт самосохранения.

Он тянулся к ней, как зверь к свету,

которого никогда не видел.

О боже, что на меня нашло? Что я натворила?!

Зачем я пошла за ним? Моё любопытство никогда не приводило ни к чему хорошему, и вот сейчас — та же история.

Просто... Просто я услышала, как он говорил по телефону с Иваном Громовым. И с разговора я поняла, что парни, Никита и Иван, везут сюда Дмитрия Макаренко, и что сейчас будет полный трэш.

Сегодня у меня выходной, и я собиралась выехать в город и с Анжелой сходить в кино. Мы познакомились с ней в первый учебный день. Она моя соседка по комнате. Мы с ней очень похожи. И характерами, и жизненными обстоятельствами. Правда, у меня есть мама и младший братик, а у неё только старший брат. И, как я поняла, не совсем благополучный. Помимо учёбы, мы обе работаем. Она — в ночном клубе, а я — в доме Ахматовых горничной.

Вот только я не учла, что следить за сыном хозяев — не очень хорошая идея. Да и когда мне думать-то было? Подорвалась и понеслась следом.

Что я собиралась делать? Зачем шла?

Эти вопросы явно не всплывали в моей светлой голове, пока я шагала по опавшим листьям за Даниилом Ахматовым. Будь я умной, я бы сто раз подумала об этом глупом поступке. Понимая, что ничем я Димке помочь не смогу. Да и нафиг он мне вообще сдался. Очередной мажор. Просто было любопытно, что они могут с ним сделать.

И если уж на то пошло, в чём тогда действительно мой интерес?

Даниил Ахматов...

За два месяца, что я работаю в их доме, он ни разу на меня не посмотрел. Иногда мне казалось, что я прозрачная, что, проходя мимо меня, он даже на секунду не взглянул в мою сторону. Горничные для него — люди второго, а то и третьего сорта. Сам же Даниил... Ну что кривить душой и лгать самой себе. Он очень красивый. Высокий, наверное почти два метра. Тело его покрыто множеством татуировок. Тёмные волосы, которые иногда падают ему на глаза, а он нервно их убирает, при этом смешно щурится. Он учится в нашем универе, на четвёртом курсе. Ну, как учится... Приедет на своей дорогой тачке, постоит с парнями и девушками на стоянке — и уезжает. Зачастую с какой-нибудь красоткой в обнимку.

И взгляд у него такой... У меня мурашки по коже выступают, когда его вижу.

Откуда я столько знаю о нём?

Мне было интересно, на кого я работаю, если честно. Вот только когда я узнала, кто такой Валерий Ахматов, сразу же хотела уволиться. Работать в доме мафиози — не очень-то умно с моей стороны. Но жена Валерия Ахматова, Владлена Геннадиевна, оказалась довольно-таки милой и приятной. Да и зарплату, которую она мне предложила, я нигде больше не заработаю, даже если буду работать весь день, а не полдня, как у них.

И вот сейчас Даниил Ахматов тащит меня через лес к своему дому. Грубо, без каких-либо поблажек и благородства. А я... А я не знаю, что мне делать. Как сбежать от него и не лишиться при этом работы?

— Что ж, коль зверушку нашёл я, значит, и мне с ней играть. Ну что, серая? Сыграем с тобою в любовь?

Что он имеет в виду, говоря «сыграем в любовь»? Со мной нельзя играть. Я человек. Я личность, а не какая-то там серая мышь, которой он меня называет. Но что делать?! Как его остановить?

— Даня... — пытаюсь я достучаться до него, но он словно не слышит меня. Тяжёлым шагом передвигается по сырой земле и меня тащит. Я с трудом ноги успеваю переставлять. Кроссовки мои вряд ли переживут это испытание. А на новые у меня нет денег. Я и так всё до копейки отправила маме. Им нужнее, чем мне. У Сашки кистозная болезнь лёгких, и мама вынуждена всё время быть рядом. Саша часто болеет. Лёгкие полностью не функционируют. Ему нужна дорогостоящая операция.

По нашим меркам и зарплате мамы-уборщицы это необъятная сумма. От двадцати тысяч евро — и то делают за границей. Плюс реабилитация, проживание там, перелёт. Нам такие деньги только снились. Но я не теряю надежду. Я буду много учиться, много работать, чтобы заработать брату на операцию. Ему шесть, а он жизни толком не видел. В садик нельзя — там дети постоянно болеют, Саша может заразиться. Во дворе бегать нельзя — одышка замучает. Кислородные маски для профилактики хоть и делают, но толку от них мало. С этой болезнью жить можно, но не полноценно.

— Даниил Валерьевич, да услышьте меня! — кричу я. И, наверное, всё-таки он услышал, потому что резко останавливается и, схватив меня за горло, смотрит в глаза. Вот же... Не такого эффекта я ожидала, когда хотела до него достучаться.

— Ты кто, блядь, такая? Ладно, имя моё услышала. Откуда отчество знаешь? На кого работаешь?

Его рука вжимается в мою шею сильнее. Я лихорадочно хлопаю глазами и пытаюсь втянуть носом воздух. Но безрезультатно. Его цепкий захват лишает любой возможности дышать.

— Я... — попытка выговорить хоть слово проваливается с треском. В глазах плывёт. И всё, что я успеваю увидеть перед глазами — это его кровожадная улыбка. Ещё каких-то десять секунд — и я отключусь. Потому что его рука вовсе не слабеет. Я хватаюсь своими двумя и пытаюсь оттащить от своего горла его руку. Но безрезультатно. И уже потеряв хоть какую-то надежду, я отпускаю руки, а Даниил... Он убирает руку так же резко, как и ухватился, и впивается в мои губы поцелуем, наполняя мои лёгкие воздухом из своего рта.

Его руки ложатся на мои бёдра и не дают рухнуть. Я вряд ли понимаю, что происходит. И с чего Ахмат впился в мои губы. Да и поцелуем это тяжело назвать. Потому что он — грубый, сильный, и у меня нет сил оттолкнуть его, и даже ответить на поцелуй. Я как безвольная кукла в его руках.

Когда поцелуй заканчивается, Даниил странно смотрит на меня. В глазах начинает проясняться, и я вижу его тёмный взгляд, полный похоти. И я наконец-то понимаю, что он имел в виду под словами «сыграем в любовь».

Нет. Нет.

Помимо того, что он украл у меня только что мой первый поцелуй, так он ещё и хочет забрать мою невинность.

Нет. Нельзя. Ни за что.

— Так что, серая, ты, оказывается, всё-таки умеешь разговаривать? Интересно, однако. Но знаешь что, мы для начала поиграем с тобой, а потом ты уже вывалишь мне всю информацию. Кто послал тебя и зачем.

Они были двумя половинами одной опасности

Не то что меня возбуждает такой нищеброд, как эта. Мне вообще до них дела нет. Просто бесят меня костлявые вертихвостки, которые ради денег готовы на всё.

Чего стоит только назвать мою фамилию… Течка у них начинается автоматически. Ясное дело, состояние моё куда лучше виагры возбуждает. Из-за этого стало пресно и невкусно. Обыденно и скучно.

Хочется свежей крови и плоти. Если вы подумали, что я говорю образно, то спешу вас разочаровать. Я говорю буквально.

Когда мои пальцы сомкнулись на шее у этой серой мыши, а её глаза сравнялись с орбитами, что-то щёлкнуло внутри меня. Инстинкт самца уловил этот запах… Самый вкусный и приятный. Это запах страха. Я чую его, когда с отцом выходим на охоту. Когда где-то рядом бегает жертва, которую мы загоняем в угол и лишаем жизни.

Эта… пахнет так же. И вот именно это чертовски возбуждает. Поэтому я поддаюсь порыву и впиваюсь в её губы. Жадно и холодно. Новый вкус… Он с привкусом свободы и борьбы. М-м-м… Как вкусно. И пусть она содрогается от страха… Что-то в ней есть такое… что я хочу испробовать немедленно. Утолить этого зверя, что почувствовал вкус плоти.

— Так что, серая, ты, оказывается, всё-таки умеешь говорить? Интересно, однако. Но знаешь что, мы для начала поиграем с тобой, а потом ты уже вывалишь мне всю информацию. Кто послал тебя и зачем.

Её глаза ещё больше расширяются, а губы смыкаются. Невольным жестом моя жертва касается губ. Такой невинный и случайно неконтролируемый жест. Но мне нравится.

— Пошли, серая, нас ждёт длинная ночь.

— Нет, что вы… Нельзя. Даниил Валерьевич, да услышьте вы меня, — скулит она, чем сильно меня раздражает. — Послушайте… — достаю из кармана платок, который беру с собой, чтобы вытирать оружие, и засовываю ей в рот.

— Если попробуешь его вытянуть — клянусь, привяжу тебя к вон тому дереву и оставлю тут на ночь. Если что, волки тут точно водятся.

И я сейчас вполне серьёзно ей говорю. Пусть не думает, что шучу. Я, конечно, привязывал тут однажды одного о-очень плохого человека, так к утру от него остались только недоеденные кусочки. Правда, мы с парнями помогли волкам найти жертву, ранив его и подкинув мясо недалеко. Но то такое. Волки мышей не едят. А вот я…

Благо убогая слушается меня и перестаёт сопротивляться. Мне в разы становится легче её тащить. Хотя, учитывая её мизерный вес, тут и тащить нечего.

Когда вижу дом, азарт мой загорается красной лампочкой. Предвкушение бьёт под дых. Вот сейчас поиграем. Никогда не брал девушек силой — сами молили их взять. Но с этой придётся повозиться. Так и вижу её бегущей в моей комнате из угла в угол. Так просто сдаваться не будет. А если и вспомнить, как она держала оружие в руках и стреляла… Не знал этого раньше, но, кажись, оружие в руках девушки — мой особый фетиш. Но этой лучше его не давать. В два счёта яйца отстрелит. Вот как чётко попала в яблочко на голове у Макаренко, при этом тот остался цел и невредим. Смелая она и немного дерзкая. Не каждая решится нажать на курок.

Блядь, она меня чертовски возбуждает. Спать с убогими — это не так страшно. Главное убрать чувство брезгливости. Я его не сам лишился — отец помог. Когда в мою постель положил шлюху. А то его всё беспокоило, что сынок никак не решится кого-то трахнуть. Это было омерзительно. Мой эстет внутри сопротивлялся долго. Поэтому отец подкладывал их мне и подкладывал.

— Ты мужик, блядь, или кто? — до сих пор звучит его голос в моей голове.

Да, мужиком я стал рано. Тяжело быть ребёнком в семье мафиози. Тут с детства играются пистолетами, причём настоящими. Ещё и стрелять можно в живые цели…

Я открываю дверь и затаскиваю мышь в дом. Только тут она, кажись, начала дёргаться активнее, осознавая, куда я её тащу.

— Не бойся, тебе понравится, — специально говорю грубо и плотнее сжимаю руку на её локте.

— Даниил Валерьевич, что здесь происходит? — в проёме двери замирает мать.

— Ничего особенного, ма. Иди, куда шла, — спокойно говорю я. Не думаю, что мать сильно будет беспокоиться о моих ролевых играх. Вот только всё не так, как я уже себе запланировал.

— Даниил, я сколько раз тебе говорила, что трогать прислугу — табу. Ты же обещал мне.

— Да, обещал. И держу, вообще-то, слово, — раздражённо отвечаю. Если какая-нибудь из домашних слуг наврала матери, что я её тронул — блядь, удушу собственными руками. Эти нищеброды — это самый плинтус в моём понимании. Ладно ещё клубные шлюхи, или же нищенки из универа, которые приехали покорять столицу. Но эти… трахать ту, которая драит мой унитаз. Фу, аж подворачивать стало. Нет, всё-таки не полностью отец убил во мне эстета.

— Так какого тогда ты держишь Полину?

— Кого? — перевожу взгляд с матери на убогую серую мышь.

— На кого слышал. Это Полина, наша горничная.

Они были двумя половинами одной опасности

— Ракушка, давай догоняй, чего отстала? — кричит Анжелика, которая сильно вырвалась вперёд. Я же остановилась и, вжавшись в колени ладонями, согнулась пополам. Дыхание сбилось ещё на первом круге. И к третьему я уже тупо задыхаюсь. Когда уже прозвенит этот грёбаный звонок на перемену?! Сдохнуть на физкультуре в мои планы не входило.

— Что там, Ракитина, это тебе не ноги раздвигать, да? — возле меня останавливается мажор из второго курса, пара с которым, по великой случайности, у нас сегодня совпала. Отвратительный и мерзкий, такой же как и Ахматов.

— Только вот почему-то от Ахмата тебе не воротит, — кричит моё подсознание. — Почему-то не уволилась из их дома сразу же после того инцидента.

— Мне нужны деньги, — отвечаю мысленно подсознанию. — И вообще, заткнись. Тебя никто не спрашивал.

— Когда уже и на моём члене поскакаешь? А? Я тебе за это сделаю вот так, — подставляет он к своим губам расставленные два пальца и суннит между ними язык. Ну не придурок?!

— Я могу тоже тебе сделать вот так, — беру средний палец, выставив его перед его лицом.

— Сука. Ты ещё сама приползешь, — злобно шипит он и продолжает свой бег.

— Да что, других членов недостаточно что ли? Я и на другом могу поскакать, — кричу ему вслед.

Разве меня можно назвать умной? Это вряд ли. Хотя IQ у меня выше среднего, и тупой уж точно не являюсь, тем более коль удалось поступить на бюджет. Но... сейчас я необдуманно совершаю две ошибки. Первая — кричу слишком громко, вторая — привлекаю внимание мимо проходящих студентов. И как назло, среди них есть Даниил Ахматов.

Он поворачивает голову в мою сторону, я даже резко выпрямляюсь. Желание накинуть на голову капюшон полощет мой мозг так активно, что приходится сжать руки в кулаки. Я, конечно, ничего не делаю, так и стою на месте, и мечтаю лишь об одном — отвести взгляд в сторону и не видеть его. Вот только сколько бы мозг об этом не кричал — не выходит. Мои глаза цепляются за его острые скулы, пухлые губы, которыми он меня целовал...

— И оскорблял. Забыла, серая? — снова кричит мой разум. Да, он у меня умный. Отчего же я всё время поступаю неразумно?!

Даниил заостряет взгляд и кривится так, будто съел только что лимон. А я вспоминаю тот момент, когда его мать спасла и вытащила меня из лап этого зверя. Придурка. Безчеловечную скотину.

— Она. Наша. Служанка? — спрашивает членораздельно и с таким отвращением, что мне самой скривиться хочется. Будто от меня несёт рыбой, которая пару месяцев лежала на солнце. Даже подварачивает от такого сравнения. Но я же не вонючая рыба. Я человек, который работает и честно зарабатывает деньги.

— Да, Даня. Будь ты повнимательнее, то заметил бы Полину. Она у нас больше двух месяцев работает.

Его руки размыкаются, и я с грохотом падаю на пол, больно ударяясь коленками. Руки автоматически тянуться ко рту и вытягивают кляп.

— Я пыталась ему сказать, Владлена Геннадиевна, но не успела, — пытаюсь оправдаться я.

— Ступай, — строго говорит она, — у тебя же выходной. Завтра тоже. А ты, пойдём поговорим, — показывает на сына пальцем.

— Не утруждай себя, мама, я понял. Вышло...

Думаю, он хотел сказать недоразумение, путаница, ошибка. Но увы, такие как он свои ошибки никогда не признают, а тем более при посторонних.

— Больше не коснусь этой... — его холодный взгляд полоснул, как будто лезвием ножа. Брезгливый и омерзительный, такой же, как и он сам. Наверное, ещё никогда в жизни я не чувствовала себя более никчёмной, хоть жизнь у меня далеко не сахар.

Как только Ахмат отворачивается, я прихожу в себя и вспоминаю, что вообще-то я сейчас не в его доме, и я не служанка. Я студентка вуза, в котором он тоже учится, а значит — мы на ровных.

Уф, как бы мне этого хотелось. А пока это кажется чем-то нереальным, из области вон выходящее.

— Ракушка, ты походу неут от мигеры хочешь? Почему тут застыла? — Анжелика ещё один круг пробежала, а я всё также стою на месте. Даже Ахмата не видно, скрылся с поля зрения со своими друзьями, такими же придурочными, как и он.

— Бегу. Бегу, — отрываю ноги от земли и чуть не лечу, обгоняя передо мной девчонок. Вспоминания добавили мне сил и уверенности в себе. Никто не имеет права называть меня нищебродом.

После физры принимаем душ и двигаем на пару старой маразматички, которая преподаёт молекулярную биологию. Скучно до ужаса. Я вообще уже сомневаюсь, что выбрала правильное направление в жизни. Биохимия. Точно? Уже не уверена. Да, мне нравится проводить все эти эксперименты, сливать в колбы разные реагенты, жидкости, растворы. Но учить всё это скучно. Так много материалов, голова идёт кругооборотом.

— Генетическая информация хранится в молекулах ДНК, передается из поколения в поколение через репликацию, а реализуется в клетке...

— Тебе не кажется, что она нам уже это рассказывала две пары назад? — фыркаю я и листаю конспект. А когда нахожу, тыкаю в него пальцем, — Ну вот же оно.

— Кажется, ей действительно пора на пенсию. Склеризматичка, — слишком громко произносит Анжела.

— Давыдова, — бьёт указкой она по своему столу. Мы с перепугу подпрыгиваем на месте с подругой. — Вы хотите вместо меня продолжить лекцию?

— Нет, что вы. Прошу прощения, — утыкается Анжелика в свою тетрадку, и я вместе с ней. Но при этом выдаём нервные спешки.

— После пары пойдём в столовую? — тихо спрашиваю я. — Я так есть хочу. Проглочу всё, что увижу.

Анжелика утвердительно качает головой, боясь издать лишний шум. Да, быть бюджетниками — ещё то удовольствие. Боишься быть в изгнании или в чёрном списке преподавателей. Если кто-то захочет испортить тебе жизнь, то вряд ли получится выстоять.

Он любил её жестоко, неправильно, будто любовь —

это рана, которую нужно раз за разом вскрывать.

В столовую мы влетаем с Анжеликой так, словно за нами гнались волки. Очень голодные, хочу заметить. Да и мы от них не отстаём, тоже хотим поесть.

Заняв очередь, мы берём подносы и, как в дорогих курортных отелях за границей, идём выбирать, что будем есть. Вот только наш шведский стол отличается от курортного. Тут нет деликатесов, нет изысканных блюд, нет элитных напитков и десертов. Зато тут есть борщ, макароны, салаты и булочки.

Я сейчас такая голодная, что и слона могу проглотить. А учитывая, что цены тут приемлемы для моего кошелька, я беру двойную порцию, дабы вечером только чаем с печеньем перебиться.

Да, в доме Ахматова я могла бы быть сытой каждый день. И есть более вкусную еду, чем в нашей столовой. Но... В первый день трудоустройства я отказалась от ночлега в комнате для горничной. Всё потому, что дом Ахматовых находится далеко за городом. Да и не дом это — целая вилла. Я только могла бы мечтать жить в такой. И да, мне бы безумно хотелось. Но так как добираться до города автобусом аж два часа, мне пришлось отказаться. Ездить каждый день на учёбу долго. Я и так с утра еле сползаю с кровати.

Правда, Владлена Геннадиевна всё равно выделила мне комнату. Потому что в выходные дни я работаю целый день. И чтобы поздно вечером не ехать в город, я могу ночевать там. И только один раз я осталась ночевать у них. На кануне встречи с Даниилом. Просто слишком устала, чтобы добраться до города. Хотя после столкновения с Даниилом, я вычёркиваю возможность оставаться совсем. От греха подальше. Точнее — именно от Даниила подальше.

— Ты будешь что-то брать? — стучит меня по плечу подруга. Блин, я так задумалась, что не заметила, как очередь дошла ко мне.

— Мне макароны с котлетой и гамбургер. А ещё компот и булочку.

— Эй, ты всё это реально сожрёшь? — хихикает рядом Анжелика.

— А как же. Я могу и твоё съесть. Со вчера в животе пусто, — отвечаю ей, и, схватив поднос с едой, иду к кассе.

Через пять минут я уплетаю за обе щеки свой обед. Живот бурчит радостно, не веря своему счастью. Мы занимаем столик подальше от входа и быстро налегаем на еду. Перемена хоть и большая, но успеть надо не только перекусить. Добраться до аудитории тоже нужно время. Да и посплетничать с Анжеликой во время перекуса — это святое.

Я сначала поедаю макароны и котлету, а потом приступаю к гамбургеру. Пахнет он божественно.

— Поль, ты смотришь на него, как будто он твоё сокровище, — подкалывает меня подруга и кусает свой круассан.

— Поделиться? — протягиваю ей для укуса. — Он очень вкусный.

— Нет, не хочу. Но за предложение спасибо. — Анжелика лезет в сумку за телефоном и продолжает болтать. — Сейчас найду фото того самого красавчика, что на днях подмигнул мне на перемене. Он реально крут...

Голос подруги вдруг становится фоновым, а гамбургер так и зависает в воздухе после того, как я его кусаю. Жевать не выходит, а в голове пустота, будто мне только что сделали перезагрузку. Я заторможенно смотрю, как в столовую входят ОНИ. Те, кто сюда обычно не заходит. Те, для кого эта столовая — «ниже их уровня», «дно», как выразилась бы Анжелика.

Громов.

Ляхов.

И, конечно, он.

Даниил Ахматов.

У меня сердце делает кульбит, потом падает, и приземляется где-то в пятках. Нет, ну серьёзно, что они тут забыли? Их минимум — ресторан в двух минутах от универа. Или кофейня, где один латте стоит как наш недельный обед с Анжеликой.

Они вообще не смотрятся здесь. Как тигры в курятнике. Красивые, опасные, уверенные и абсолютно чужие этому месту.

Но самое странное — они не просто зашли. Они подошли к соседнему столу. К тому самому, откуда я отлично слышу каждое слово. Громов приказал освободить место парням, что сидели за ним.

Именно приказал, даже не пытаясь завуалировать это под просьбу.

Парни сначала возмутились, но, оглянувшись на Даниила, приняли умное решение — лучше не испытывать судьбу. С ними не спорят. Не потому, что страшно… хотя и поэтому тоже. Просто это бесполезно. Они всегда добиваются своего.

Стол освобождается быстро. Ахматов садится так, будто он хозяин не только этого столика, но и всей столовой. Спиной к стене. Ноги на лавку. Поза расслабленная, почти ленивая — но от этого только более хищная.

И он смотрит. На меня.

Я даже не сразу понимаю, что именно — на меня. Не мимо. Не на кого-то за моей спиной. Не на Анжелику. На меня.

Пустой взгляд, но цепкий. Скорее заинтересованный. Будто он пришёл не поесть, а посмотреть на что-то странное. Как будто я для него цирковая забава, нелепость, неожиданность, которую он никак не ожидал увидеть здесь, за макаронами и котлетой. Или же наоборот — только и пришёл, чтобы понаблюдать за цирковым представлением с главной ролью серой мышки.

У меня руки дрожат. Компот плескается в стакане. Гамбургер выпадает обратно на тарелку. Я даже не могу заставить себя дышать ровно и дожевать этот грёбаный гамбургер, который уже вовсе не кажется мне вкусным.

— Эй, ты чего зависла? — шепчет Анжелика, толкая меня локтем. А потом переводит взгляд на компанию справа и удивлённо ахает. — Он на тебя пялится. Прям нагло, — шепчет.

Да я и сама вижу.

Ахмат не отрывает взгляд. Не знаю, что там у него в голове… но то, как его глаза лениво, почти медленно скользят по моему лицу и обратно — заставляет всё тело покрываться холодом.

Холодом и чем-то ещё.

Тем, что я не хочу признавать.

Я опускаю глаза в тарелку, делаю вид, что ем. Но от волнения кусок в горло уже не лезет. Мне хочется бросить всё и уйти. Немедленно. Но, понимая, что бюджет на сегодня весь растрачен, я не могу себе этого позволить.

Поэтому, преодолев робость, неловкость и страх, я беру в руки снова гамбургер и кусаю. В сторону их компании не смотрю, но чётко слышу их разговор. Неприятный и отвратительный.

И в этот момент в их компании раздаётся громкий смешок.

— Ну и сарай, — тянет Никита, явно не стараясь говорить тихо. — Даня, мы тут вообще что-нибудь есть будем? Или будем смотреть, как местные дохнут от этой отравы?

— Ты б ещё спросил, будет ли он покупать тут котлету, — фыркает Гром. — В этом мусорнике даже воздух грязный. — Он демонстративно морщит нос, и я ещё сильнее напрягаюсь. — А что уж говорить о еде.

Компания снова взрывается смехом. Громким, заливистым, неприятным.

Громов постукивает по столу пальцами, набивая ритм какой-то песни. Ляхов хмыкает, будто они в баре, а не в студенческой столовке, где люди просто пытаются поесть без унижения. Где обычно тихо и спокойно, в отличие от сегодня.

Я сжимаю вилку. Хочется бросить её, швырнуть им в лицо. Но я не сумасшедшая — после столкновения с этими зверями в лесу… Я просто хочу исчезнуть сейчас с этого места. Хочу, чтобы Ахматов на меня не смотрел. В доме, до того столкновения в лесу, он вообще меня не замечал. А теперь смотрит так, будто я ему что-то должна.

Ох, у меня даже пальцы на ногах подворачиваются от такого его взгляда. И сколько бы парни не болтали и не смеялись, только один из них молчит.

Даниил.

Он сидит, откинувшись назад, как будто это его диван, а не деревянная лавка. Рука перекинута через спинку, ноги раскинуты. Полностью расслабленный, полностью уверенный в себе хищник.

И он — всё ещё смотрит.

На меня.

На меня, а не на Анжелику, которая уже второй раз перестала есть. И явно не понимает, почему именно я стала объектом внимания Ахматова.

Я чувствую этот взгляд кожей. Каждая секунда — будто он проводит пальцем по моему горлу.

Хуже всего — он ни слова не говорит.

Просто наблюдает, как будто я шоу, разыгрывающееся специально для него.

Пять минут тянутся как проклятый час. Нет никакого аппетита, хоть я и продолжаю активно жевать. Пусть хоть мой желудок насытится, пусть почувствует праздник, коль мозг чувствует атаку справа. Насилие без единого действия или слова. Потому что он и взглядом умеет бить.

Даниил медленно, очень медленно отрывает спину от стены. Поднимается и отворачивается наконец-то от меня.

— Пошли, — лениво бросает он и идёт к выходу.

Парни в момент вскакивают, смех обрывается. Они идут за ним, толкая друг друга, продолжая отпускать колкие замечания, но уже немного тише. Потому что если он встал — значит, всё, шоу закончено.

Только когда его спина скрывается за дверью столовой… я наконец делаю вдох. Полноценный. Глубокий. Обжигающий лёгкие. Будто всё это время я держала воздух внутри и боялась выдохнуть.

— Вот же психи! Ты видела? Он реально на тебя пялился! На тебя, Полин!

Я закрываю глаза, выдыхая ещё раз.

Да, я видела.

И проблема в том, что я сама теперь не могу перестать думать — зачем?

Она чувствовала в нём то, чего не видел никто:

мальчика, который никогда не знал тепла

До конца этой недели мы с ним не сталкиваемся. Да, я вижу их компанию на парковке, но на этом всё. С его стороны никаких взглядов, слов, действий. Ничего. Я снова превратилась в ту самую серую мышь. И я расслабляюсь.

Нажить такого врага, как Даниил Ахматов — это последнее, что сейчас мне нужно. Я со дня на день жду зарплату от его мамы. И лишаться работы я тоже не намерена. Без этих денег маме и Саше будет очень трудно.

Сегодня день студента, и уже весь универ планирует, как будет его праздновать, кто что будет надевать, с кем придёт. Говорят, вечеринка будет в одном из самых престижных клубов столицы. Минимальный взнос с каждого студента, и плюс ещё вход.

У меня денег на это всё нет. Я не намерена тратить хотя бы одну лишнюю копейку на то, без чего могу обойтись. Единственное, что куплю с зарплаты — это кроссовки, которые благодаря Ахматову развалились. Я даже в ремонт попыталась их отнести, но мастер так посмотрел на меня, будто я с луны упала. Выбора не было — пришлось выбросить. А все эти дни я ходила в босоножках без каблука. Давным-давно это не по погоде, но выбора не было.

Анжела предлагала свои на время дать, но я побоялась. Вдруг порву или испорчу. Придётся покупать тогда двое, а это уже слишком большая сумма. Маме и Саше они нужнее.

— Ракушка, ну не будь такой занудой. Пошли, — тянет подруга и смотрит на меня глазами кота из Шрека. Увы, но это ей не поможет. — Это же наш первый день студента. Мы много работали и заслужили веселье.

— Давыдова, не тереби душу. Говорю, не пойду. Денег нет ни на взнос, ни на вход, — спускаемся мы по ступенькам в главном корпусе.

— Давай я за тебя заплачу. Мы же подруги.

— Нет, — твёрдо отвечаю, — тебе есть куда потратить эти деньги. А я найду чем заняться вечером. Вон, лучше реферат напишу по микроэлементах. Тема отстой, ну а что поделать, — машу перед её глазами книжкой, которую только что взяла в библиотеке для реферата.

— Ну-у-у, ромашка-а-а, пошли. Обещаю, что скучно не будет.

— Нет, — так же резко отвечаю и, отвернувшись от неё, делаю шаг вперёд. Быстро и необдуманно. И уже через секунду я врезаюсь в чьё-то тело. Мощное, большое, знакомое... Молниеносно поднимаю глаза вверх. Голова парня, которая была повернута в сторону к собеседнику, медленно выравнивается и опускается. Глаза фокусируются и с неохотой смотрят на меня. Ноль эмоций.

Я же снова теряюсь. Быстро моргаю ресницами и перепуганно открываю рот, чтобы извиниться. Но сказать хоть слово не выходит. Я зависаю на его губах. Знаю, что сейчас я совсем не о том думаю. Что нужно быстро уносить ноги и хотя бы извиниться. Но мне вдруг вспомнились губы Ахмата. Такие грубые и сладкие одновременно.

— Снова ты? — вместо Даниила спрашивает Никита. — Ты специально под ноги сунешься? — грубо спрашивает.

И я благодарна ему за это, потому что я прихожу в себя. Быстро опускаю голову, бурчу себе под нос «извините» и, схватив Анжелу за руку, уходим побыстрее.

Вот же... Надо же именно в него было врезаться? Из тысячи студентов именно он встал на моём пути. Из-за переизбытка нервов я отказалась идти в столовую. Он меня пугает. А вот мой организм странно на него реагирует.

На следующих двух парах я присутствую физически, но явно не мыслями. Словно тело осталось в помещении, а мысли ушли погулять.

Этот его взгляд... Он вызывает раздор в моей душе. После того, как он меня поцеловал, его взгляд горел похотью, властью, диким желанием. А в столовой и сегодня он был пустым. Будто он снова меня не замечает. Снова как будто прозрачная.

Как же бесит меня это в нём. Он не сверхчеловек, хоть и думает, что бог. Хотя нет. Дьявол. Да если бы не работа, я бы ему прямо в лицо всё это сказала. Хотя... Нет, жизнь дороже. Я видела, что они с Макаренко делали. Никто не даёт гарантий, что со мной бы поступили не так же. А может, даже хуже. Да и он во мне вызывает самый настоящий страх. Есть в нём что-то пугающее. Нечеловеческое. Будто зверь перед тобой, а не человек. И в любой момент он может тебя разорвать.

Когда я приезжаю в общагу, хочется только одного — замереть под горячей водой и смыть с себя этот проклятый день. Смыть неловкость. Смыть его взгляд. Смыть собственную реакцию, которая делает меня слабой.

Вода стекает по коже обжигающими горячими струями, но не приносит облегчения. В голове всё равно остаются его губы. И та пустота в глазах, когда он смотрит на меня так, будто я — никто.

Надев старую футболку и спортивные штаны, я падаю на кровать и закрываю глаза. Просто на пять минут… Но сон накрывает мгновенно, втягивая в себя, как глубокая яма.

Когда просыпаюсь — в комнате уже сумерки. Руки тянутся к учебникам автоматически. Нужно писать реферат, хоть немного привести мысли в порядок. Я только открываю книгу и делаю первую запись, как дверь буквально вылетает вперёд с грохотом врезаясь в стену.

Анжелика врывается так, будто за ней гонится сам ректор. Я же устало поднимаю глаза, и думаю о том, что ещё пара таких залётов в нашу комнату и нам придется ремонтировать двери.

— Поли-и-и-ин! — голос перепуганно-восторженный, глаза круглые, будто она увидела инопланетян. Ну или к примеру вы града в лотерею. Второе мне нравится больше.

— Что случилось? — сердце моментально делает кульбит. Слишком много стрессов за эти дни.

Анжела захлопывает дверь и, запыхавшись, опирается на неё спиной. Поправляет волосы которые упали ей на глаза и широко улыбается.

— Ты щас упадёшь! — заявляет она, размахивая руками, как сумасшедшая. — Лимита нет! Входа тоже! Всё отменили! Правда же круто?

— Чего отменили? — моргаю, не понимая о чём она вообще говорит.

— В клуб! Сегодня на вечер в честь дня студента! — тараторит она, подбегая ко мне. — Кто-то из богатых мажоров оплатил вход для всех первокурсников! Полностью! И взнос тоже! Это их подарок!

Она так сияет, как будто точно выиграла миллион.

— Понимаешь? — трясёт меня за плечи. — Теперь тебе не нужны деньги! Вообще! Ни копейки!

Я хмурюсь, собираясь возразить, но Анжела предугадывает каждое слово. Сразу же выравнивается и показательно останавливает рукой.

— Полина, даже не начинай! — перед лицом водит пальцем. — Ты отказывалась не потому, что не хочешь идти. А потому, что нет денег. Так? Так. — разговаривает она сама с собой. А теперь они не нужны. Значит — ты идёшь.

— Анжел… — пытаюсь вставить хоть слово.

— Нет! — режет она меня, как ножом. — Всё-всё-всё! Даже не думай. Ты обязана пойти. Это наш первый день студента! Ты всю неделю работаешь, учишься, бегаешь. Хоть один вечер ты можешь прожить как нормальный человек?

Я молчу. Потому что она права. И потому что где-то глубоко внутри — мне действительно хотелось бы один вечер забыть обо всём. Побыть самой обычной студенткой, которою не заботят никакия проблемы.

Но… Что-то в груди сжимается неприятно.

— И потом… — Анжела с хитрой улыбкой наклоняется ко мне. — Ты же знаешь, кто обычно тусит в таких клубах? Он. И все его дружки. Я точно слышала, что Ахматов со своей шайкой точно будут.

Сердце падает куда-то в пятки.

Я делаю вид, что мне плевать. Но внутри будто вспыхивает искра тревоги.

— Мне всё равно, кто там будет или не будет, — выдыхаю, но голос звучит слишком тихо, чтобы самой поверить.

Анжелика хмыкает.

— Да-да. Конечно. Скажи это своим красным ушам, — она легонько толкает меня плечом. — Полина, ну пошли. Будет весело. Мы же вместе. Я тебя одну не оставлю.

Я смотрю на книгу, на черновик, на свою бедную попытку отвлечься.

А потом — на её горящие глаза. И понимаю: отговорок не осталось. Да и спорить с Анжеликой, только во вред себе.

— Ладно, — тихо говорю. — Только без безумий. Мы просто будет танцевать и веселиться.

Анжела визжит так, что уши закладывает.

— Обещаю! — подмигивает она. — Хотя… немного безумия ещё никому не навредило.

Я чувствую, как внутри что-то сдвигается. Как будто маленькая плита моей судьбе повернулась, меняя траекторию. И почему-то в этот момент мне становится не по себе.

Будто сегодняшний вечер что-то изменит. И уже ничего не вернуть назад.

И даже самое тёмное сердце может выбрать одну-единственную — и привязать к себе так, что уже не отпустит.

Никогда.

Мы приезжаем в клуб с опозданием. Потому что остановить безумную Анжелику просто невозможно. Она весь вечер носилась по комнате как ураган, разбрасывая вещи, примеряя, заставляя меня раздеваться, одеваться, вертеться, снова переодеваться и снова вертеться.

Клянусь, я чувствую себя куклой из витрины, а не человеком в этот момент.

Давыдова обожает красивую одежду, пусть и покупает она её на распродажах или секонд-хендах. А в связи с недавней сменой работы ей это ещё и нужно. Анжелике предложили петь в одном из баров. У неё супер голос. Она самоучка, которая мечтает стать певицей. Думаю, большая часть таких же девушек, приехавших покорять столицу, мечтают о том же. К сожалению, поступить в Киевский национальный институт культуры и искусств на бюджет у неё не вышло. Вот она и оказалась тут, вместе со мной.

— Да ты можешь расслабиться? — почти рычит она. — Это всего лишь платье.

— Давыдова, я в нём выгляжу как девушка лёгкого поведения, — бурчу я. — Давай лучше что-то попроще, а то, клянусь, я не выйду из комнаты.

— Зануда ты, Ракутина. Тебя в тюрьму надо посадить за то, что прячешь такую фигуру за этими балахонами.

— Давыдова...

— Всё, всё, молчу. Давай тогда надевай те чёрные лосины и майку на бретельках. Волосы твои мы сейчас выровняем.

— А это ещё зачем?

— Ой, боже, дай мне силы, — ноет она и усаживает меня на стул. Молча берёт разогретую плойку и проводит по моим кучерявым локонам. Наверное, впервые в жизни я вижу их такими ровными. — Ты когда-то их выравнивала? — словно прочитав мои мысли, спрашивает подруга.

— Нет, — спокойно отвечаю.

— Нет? — переспрашивает, словно у неё проблемы со слухом. — Совсем никогда?

— Ты меня реально сегодня выбесишь. Реферат мой вот ждёт, когда я психану и никуда не пойду. Знаешь ли, видеть этих самодовольных мажоров мне не хочется. В универе хватает этого пафоса.

— Так, выдыхай, ромашка. Мы не идём на них смотреть. Мы едем танцевать и участвовать в конкурсах.

— Каких ещё конкурсах? Я не буду нигде участвовать, предупреждаю сразу. У меня с детства страх сцены. Это ты у нас звезда, не боишься её. А я... Нет, нет.

— Окей. Не будешь, так не будешь. Значит, едем только танцевать.

И вот мы стоим перед входом в клуб, и я ловлю себя на странном ощущении: будто внутри лёгкая дрожь. Не совсем страх. Не совсем волнение. Что-то между.

Приятные мурашки пробегают по моей коже. Анжелика права. Иногда нужно давать и себе отдыхать. Не только думать о деньгах, где их найти и как заработать. Надо иногда дать и себе выдохнуть и напомнить, что мне всего девятнадцать лет.

— Ракушка, ну ты посмотри! — восторженно тычет Анжелика пальцем на вывеску над входом. — Вот где настоящая жизнь!

Я лишь закатываю глаза, но внутри становится тепло от её энергии. Вот за что я её люблю — она светится как гирлянда, даже когда всё кругом темно. Она такая яркая и жизнерадостная, что я периодически успеваю зарядиться от неё энергией.

Когда мы входим в клуб, меня будто окунают в другую вселенную.

Грохот басов вибрирует в груди. Свет моргает разными цветами, заметая лица. Воздух пахнет чем-то сладким, алкоголем и дымом от кальянов. Толпа движется волнами, и всё это — шум, музыка, галдёж — смешивается в одно.

Это не деревенская дискотека в местном клубе, на которую я ходила с одноклассниками. Это что-то… другое. Больше. Ярче. Пафоснее и богаче. Слишком громкое, но… красивое.

Анжелика хватает меня за руку и сразу тащит к столу, где уже сидит наша группа. Все в разной степени алкогольного опьянения. Я не пью совсем. Не люблю пьяных и неадекватных. Хватило в своей жизни насмотреться. Чего только отец стоил.

Олег машет рукой, едва удерживая стакан.

— О-о-о-о, Поли-и-на! Давай к нам! — еле тянет он. Кажется, этот уже готов к отправке домой.

— Пошли-пошли! — Анжела снова хватает меня за руку, даже не давая распрощаться со своей робостью. — Танцпол нас ждёт!

И я сдаюсь, приобнимаю её и следую слепо за подругой.

Потому что… ну а почему бы и нет? Я же только ради этого сюда и приехала. Расслабиться и немного отдохнуть.

Музыка подхватывает меня, и я чувствую, как ноги сами начинают двигаться. Тело вспоминает, что такое просто жить — не думать о деньгах, страхах, работе, странных поцелуях, от которых плохо спится.

Просто двигаться.

Я улыбаюсь так широко и искренне, как в детстве, когда бегала по полю босиком. Или же прыгала с кладки прямиком в речку. Ноль пафоса, максимум настроения и позитива.

Анжелика уже подпрыгивает рядом, раскидывая руки и смеясь. Она любит танцевать ещё больше меня, и мы быстро попадаем в общий поток людей.

— Полин! — кричит она над музыкой, приближаясь ко мне. — Вот скажи, разве было бы лучше сидеть в общаге и писать свой реферат?!

Я качаю головой, смеясь.

— Окей, ты была права, — кричу ей в ответ.

Я двигаю бёдрами в такт музыки. Я отпускаю свою скованность и зажатость и позволяю телу полностью расслабиться. Свет прожекторов слепит, и я прикрываю глаза. Тело словно ожило и слилось с музыкой. Мы одно целое. Я касаюсь руками своих ног, живота, плеч и поднимаю их вверх. Плавно приседаю и снова поднимаюсь. Как же это круто. Как же хорошо.

Внутри приятное тепло. И даже несмотря на громкие голоса, плавающие огни и толпу, где-то глубоко внутри я чувствую себя… свободной. Меня не раздражает толпа вокруг. Мне не мешает запах дыма и алкоголя. Такое чувство, что всё это исчезло и позволило остаться только мне и музыке.

На теле выступают мурашки, одна за другой, а в районе солнечного сплетения разливается тепло. Такое приятное. Я кайфую. От себя. От музыки. От сегодняшнего вечера.

Я кружусь, снова открываю и закрываю глаза — и не сразу замечаю, что в толпе появляются знакомые силуэты. Высокие. Тёмные. Хищные. Те, от чьих взглядов у меня всегда по спине бежит током.

Компания Ахматова поднимается в VIP-зону и занимает самый почётный стол. Короли вечера на месте — да поклонимся им. Я отворачиваюсь от них и продолжаю расслабленно танцевать. Вот только больше у меня не выходит чувствовать лёгкость и свободу. В районе позвонков проходит холод, мелкие иголочки начинают колоть по всей спине. Этот взгляд. Чей-то острый и хищный прожигает спину. Я знаю чей он. Я уже чувствовала его в столовой. Я уже знаю, как этот человек может смотреть на меня. Как на пустое место. Как на прозрачное существо, что попалось ему под ноги.

Ненавижу его!

За то, что в сны мои приходит. За то, что мурашки вызывает. За то, что тот проклятый поцелуй забыть не могу.

Сам Даниил Ахматов поцеловал серую мышь, свою горничную. Как же, наверное, его это цепляет. Бесит, что допустил такую оплошность. Поэтому и смотрит на меня. Простить не может.

Я резко поворачиваюсь и поднимаю глаза вверх.

Бах. Бах. Бах.

Сердце совершает кульбиты.

Меня словно током прошибает, когда наши глаза встречаются. Даже в этой клубной темноте и расстоянии между нами я могу разглядеть его тёмные глаза.

Руки Даниила широко расставлены и упираются в перила. Он смотрит и ведёт себя так, как будто он хозяин этого мира. Будто всё, что сейчас тут, ему принадлежит.

Как будто и я принадлежу ему.

Нет, это я придумала. Вся эта тёмная атмосфера так влияет на меня.

— Анжелика, а чей это клуб? — первая разрываю наш зрительный контакт и наклоняюсь к подруге.

— Чей, чей? Ахматова и Ляхова, если не ошибаюсь, они совладельцы. Но если я правильно поняла, делами больше Лях занимается.

Ахматова...

Смотрит словно хозяин всего и всех, кто здесь есть...

Кто-то оплатил и вход, и взнос за всех...

Нет. Нет. Это совпадение просто.

С-о-в-п-а-д-е-н-и-е.

Тогда почему у меня такое чувство, что я попала в клетку и выбраться из неё теперь у меня не выйдет?!

Только она могла удержать его от безумия —

и именно поэтому он готов был сойти с ума из-за неё.

Я гоню от себя эту мысль куда подальше. Это реально совпадение. С чего Даниилу Ахматову платить за весь универ взнос? Это же его клуб, и он теряет свои деньги. А если я допустила мысль, что это только ради того, чтобы я пришла, то слишком глупая.

Нет, ну реально. Я даже сидеть за одним столом с ним не имею права, а возомнила из себя принцессу, в которую влюбился сам дьявол.

Хо-хо-хо, да ты такую высоту взяла, Ракутина, что губа не дура.

Во-первых, такие как Даниил Ахматов, любить априори не способны. Он жестокий, циничный, грубый. Он берёт силой то, что желает. Во-вторых, это будет кто угодно, но точно не ты. Вспомни, с каким отвращением он посмотрел на тебя, когда узнал, что ты их горничная. Такое чувство было, что на тебя вылили ведро дерьма. И он слышит именно этот аромат. В-третьих, тебе вовсе это не нужно. Некая симпатия или интерес одного из самых опасных парней в универе. Быть в кругу его зрения — это приписать себе смертный приговор.

— Поль, твой сок принесли, — зовёт меня подруга, тем самым отвлекая от глупых мыслей. Мы уже сидим за нашим столом, за которым осталось не так много народа. Наверное, есть смысл приезжать позже остальных. Самые слабые быстро пьянеют и уезжают. Меньше этих пьяных лиц и их глупых шуток. Наш стол на первом этаже, и отсюда не видно балкон элиты. Меня это радует и даёт возможность расслабиться и отпустить глупые мысли. Мне вон надо писать любовные романы, за пять минут придумала сюжет. Фантазёрка.

Беру стакан с соком и жадно выпиваю. В клубе жарко, и тело мокрое от пота. Надо бы сходить в дамскую комнату и немного освежить лицо. Благо Анжелика хоть двадцать слоёв косметики на меня не наложила. Мы нарисовали чёрные стрелки, покрасили ресницы и нанесли на губы красную помаду. Вместе с ровными волосами всё это смотрелось эффектно и красиво. Я сама себе нравилась, что происходило крайне редко.

С детства непослушные кудрявые волосы выводили из себя. Как меня только не называли. Мивиной, барашком, овечкой, пуделем. Да на что только хватало фантазии у пацанов со двора и школы. Я была тихой девочкой, не умела огрызаться и словесно давать сдачи. Но... со временем мне это надоело, и я начала давать сдачи кулаками. К счастью, это было всего один раз в жизни, но этого хватило, чтобы парни начали меня бояться.

У Макса, моего соседа, было старое охотничье оружие, ещё его деда. И мы с ним часто бегали в посадку и стреляли из него. Жаль, запасы гильз быстро закончились, и наше развлечение тоже. А потом мы придумали стрелять рогаткой. Выстраивали стеклянные бутылки, брали мелкие камешки и, целясь, сбивали их. Со временем к нашим развлечениям подтянулись и другие парни. Я была лучше среди всех. Мы начали устраивать соревнования, приз — деньги. Даже взнос сделали. И я выигрывала. Потому что мне нужны были деньги. Для мамы и Саши.

Вот почему, когда Ахмат дал мне оружие, я ни капли не боялась и не сомневалась в себе. Холодный металл... м-м-м... Мне нравилось чувствовать его. Странная с детства симпатия к оружию. Такое оружие я, конечно, в руках не держала, но мне понравилось.

А ещё... когда Даниил провёл им по моей щеке, вместо страха и ужаса я испытала... трепет что ли. Нет, я явно не здоровая. Такое не может нравиться нормальному человеку. Не может.

— Ну привет, По-ли-на, — рядом со мной на диван приземляется всё тот же надоедливый мажор. Как же его... Николай Живцов. Мерзкий. Противный. Неприятный. — Рад тебя видеть.

— Не могу ответить тебе тем же. Отвали, — выпаливаю сразу же, когда чувствую его руку на моём колене.

— Ты такая смелая. Заводишь меня этим, — тянет он свои грязные ручища выше к моей груди.

— Отвали, — вскрикиваю и вскакиваю на ноги. Сразу же шаг в сторону. Словно он прокажённый.

— Ну чего ты такая дикая? Неужели ещё никто не приручил? Так я могу с этим справиться.

— На хрен вали, — решаю я пойти на танцпол и присоединиться к девчонкам.

— Сегодня ты на мой пойдёшь, ракушка, — кричит он мне в спину. Но я никак не реагирую. Пошёл он. Губу раскатал.

Я стараюсь не думать о его словах и наглых заявлениях. Ахмата на балконе не видно, и это срабатывает как спусковой механизм. Я снова полностью расслаблена. Наслаждаюсь музыкой. Танцую. Смеюсь. Когда какие-то парни пытаются ко мне присоединиться, я поднимаю руки вверх, и ладошки выставляют в защитной реакции. Мол, мне не интересно. Благо таких наглых как Живцов не попадались. Поняв мою незаинтересованность, они уходили.

Снова тело покрылось влагой, а во рту пересохло. Я, махнув Анжелике рукой, показала, что пошла отдохнуть. За столом стояли уже обновлённые напитки. Я схватила сок, осушила бокал мгновенно. Странная горечь оказалась на дне стакана. Осадок проходит по горлу и неприятно опускается в желудок. Беру ещё бутылку воды на столе и делаю жадные глотки. Неприятная горечь не проходит.

Я хватаю свою сумочку и бегу в сторону туалета. Неприятно воротит. Я же не пила алкоголь, почему же мутит? Эта горечь на дне стакана, она не похожа на обычный осадок.

Когда забегаю внутрь, сразу же подхожу к крану с водой. Приятный холод приносит облегчение. Я набираю в ладошки воду и подношу к лицу. Делаю так несколько раз. Когда поднимаю глаза вверх и смотрю на своё лицо, резкость навести не удаётся. В глаза словно тумана напустили. Мне становится душно. Дыхание сбивается. И мне приходится ухватиться за столешницу, чтобы не упасть.

В стакане что-то было. Что-то, что сейчас повлияло на моё состояние. Надо срочно найти Анжелику. Тут что-то не так. Думать с каждой секундой становится труднее. Реальность плывёт.

Я хватаю свою сумку и пытаюсь выбежать из туалета. Ну как выбежать — чуть ли не выползаю по стене. Как только дверь открывается, я замечаю знакомое тело.

— И далеко собралась, По-ли-на? — противно тянет Николай. — Я тут устал ждать тебя.

Меня... ждать...

Чего он меня ждёт?

Зачем?

— Пойдём, хорошая, пообщаемся поближе, — продолжает он говорить и, взяв меня под руку, куда-то ведёт. Я хочу вырвать руку, но нет сил. — Тс-тс, не надо резких движений.

Он приобнимает меня за талию и ведёт в сторону выхода, а я даже сделать ничего не могу. Ноги ватные, в голове каша, и такое чувство, что я на грани отключки.

Мы выходим на улицу. Прохладный воздух не приносит долгожданного облегчения.

— Ещё немного, киса, и мы с тобой поговорим на другом языке. Более понятном тебе. Телесный называется.

— Не-т, — тяну я, когда понимаю, о чём он. Коля подмешал что-то в мой сок. Эта неприятная горечь — это остаток какой-то таблетки.

— Что тут происходит? — грубый голос звучит где-то перед нами.

— Ничего не происходит, мы решили уединиться с девушкой.

— Что-то я не вижу энтузиазма со стороны девушки.

Ноги мои реально начинают отказывать и в коленях сгибаться. Коля не ожидает того, что я начну падать, и не удерживает меня. Я тупо валюсь коленями на асфальт.

— Какого хуя?!

Холодные руки подхватывают меня и прилипают к огромному телу. Сильный, знакомый запах попадает в лёгкие. Глаза закрываются, и я отключаюсь.

Она боялась его. И в то же время тянулась к нему, как к чему-то неправильному, запретному, но притягательному сильнее воздуха.

Просыпаюсь от жуткой головной боли. Глаза мои ещё закрыты, но вот обоняние сразу срабатывает. Вокруг меня пахнет чем-то знакомым… Сильный, подавляющий, немного резкий аромат, который вчера я слышала перед тем, как отключилась.

Медленно открываю один глаз. В комнате довольно-таки темно. Открываю второй глаз и верчу головой по сторонам.

Голова ноет так, будто внутри кто-то долбит молотком. Я дёргаюсь, пытаясь сесть, но тело будто ватное, тяжёлое, непослушное.

Комната чужая, мне незнакомая. Я тут явно никогда не была. Слишком просторная, слишком тёмная и слишком… ухоженная, чтобы принадлежать кому-то вроде меня. Это точно не общежитие.

Шторы натянуты так плотно, будто кто-то специально решил отрезать меня от мира. Я понятия не имею — ночь сейчас или день. В горле сухо, воздух тяжёлый, пахнет табаком и чем-то… отрицать нет смысла. Тут всё пропитано Даниилом Ахматовым. Вот только я не могу понять, каким образом я и его запах можем находиться в одной комнате?

Я наконец поворачиваю голову в сторону, откуда тянется едва заметное красное свечение. Сначала вижу только очертания кресла. И лишь потом — того, кто в нём сидит.

Сигарета тлеет между его пальцами, обрисовывая светом острые линии скул. Он затягивается медленно, будто у него на это вечность. Густой дым вырывается из его губ, змейкой поднимаясь к потолку.

И только после этого он поворачивает голову ко мне.

— Очнулась, — произносит он так низко и лениво, будто констатирует факт, а не разговаривает со мной. Его голос выдаёт особенные ноты. То ли приятные, то ли пугающие меня. Не пойму. Но на теле моментально появляются будоражащие мурашки.

Меня подбрасывает внутри, и в какой-то степени образуется какой-то паралич тела.

Я.

Даниил.

В одной комнате.

Я что, в его постели лежу?

Почему? Как? Что происходит?

— Где… где я? — мой голос предательски осипший, почти шёпот. Наверное, я просто не готова к такому. Информация никак не хочет усваиваться в моей голове.

Я помню, как меня посадили в машину. Я, оказывается, не полностью отключилась. То есть тело меня не слушалось, глаза были закрыты, а вот мозг ещё боролся. Он всеми силами пытался прислушиваться к звукам. Это единственное что мне оставалось.

Я слушала, как Даня — наверное, это был он, раз машина его — открыл багажник. А потом были крики: «Ахмат, за что», «да она просто шмара», «Ахмат…». Не знаю, что там происходило, но у меня было такое чувство, что Даниил Николая избивал — и не руками. Перед глазами была бита.

Ахмат не отвечает сразу. Просто смотрит. Долго, пристально, слишком внимательно. И под этим его взглядом я вся напрягаюсь. На мне только майка и лосины, в которых я покинула вчера клуб. Не голая — уже хорошо.

Он так долго молча смотрит, при этом делает затяжку за затяжкой. Меня это жутко напрягает и раздражает. Не люблю неизвестность.

От его взгляда по коже бегут мурашки, а в груди всё сжимается так, что дышать трудно. Холод и жар одновременно растекаются по телу. Страх смешивается с чем-то ещё… неправильным.

Он тушит сигарету о стеклянную пепельницу рядом, медленно, будто смакуя каждый миг.

— Ты у меня, — наконец отвечает он.

Его голос ровный. Спокойный. Но под этим спокойствием — металл. Мягкий, блестящий… и смертельно опасный. Словно меч, которым он в любую секунду может нанести удар.

— Ты… забрал меня? Зачем? — голос дрогнул, а сердце срывается в бешеный галоп. Не нравится мне всё это. Ох как не нравится.

Он чуть наклоняет голову, будто оценивает, полностью ли я пришла в себя.

— А что, надо было оставить тебя там с Николаем? Ты этого хотела, Полина?

Он произносит моё имя так… будто пробует его вкус. Будто снова и снова хочет убедиться, что это имя — только его.

Я сглатываю. Кажется, у меня очередная паранойя. Какое «пробует на вкус»?! Кто он, а кто я?! Нет, я точно с ума сошла. Такой бред сейчас несу сама себе. Я? Его? Ну Полина, не смеши саму себя.

Тогда какого хрена я в его кровати?!

— Я… ничего не понимаю, — озвучиваю свои истинные мысли. Потому что это всё странно.

— Отлично, — он медленно поднимается с кресла. — Сейчас объясню.

Он делает шаг. Потом ещё один. И с каждым следующим шагом эхо тревоги отдаётся внутри меня. Меня действительно, не в переносном значении, буквально — трясёт. Внутри понимается такая паника...

Что-то тут нет так, — кричит моём подсознание. Но я продолжаю сидеть, и ничего не делать, пока он не замирает рядом с кроватью.

— Ты в моей квартире, — говорит он, опуская взгляд на меня сверху. — И выйдешь отсюда тогда, когда я разрешу.

Я резко втягиваю воздух.

Страх скручивает меня ещё сильнее. Но что ещё хуже — то, что внутри вспыхивает что-то горячее, болезненное, запретное.

— Почему? — выдыхаю.

Я не понимаю, зачем я ему нужна. Я же серая мышь, от которой его воротит.

Он наклоняется чуть ближе. Настолько, что я ощущаю запах его кожи, табака и чего-то знакомого… того, что преследует меня с первого дня.

— Потому что, серая… — его губы почти касаются моего уха. — Я ещё не закончил с тобой.

Это судьба. И проклятие одновременно.

— Потому что, серая… — его губы почти касаются моего уха. — Я ещё не закончил с тобой.

Так. Стоп.

У меня до сих пор галлюцинации. Скорее всего, вчера меня этот Николай, мать его, накачал какими-то наркотиками. Это было явно не снотворное. Иначе я бы спала крепко и не слышала всего, что происходило на улице между ними. Да и голова не болит от снотворного. Значит, это точно какой-то наркотик. На сто процентов я быть уверенной не могу, ведь никогда их до этого не употребляла. И вообще-то не собиралась нарушать данный план. Но ладно… сейчас не об этом.

Так вот.

Меня до сих пор плющит и глючит. Ведь Даниил Ахматов не мог привести меня к себе домой. Мама его убьёт, не в прямом смысле, конечно. А жаль. Во-вторых, он не мог положить меня на свою кровать. Потому что, по его же словам, я простолюдинка низшего ранга. А может, даже хуже — крепостная. Рабыня. Блин, да кто угодно, но не ровня ему. И, в-третьих… он не может касаться моего уха своим языком. И пусть это ощущается по-настоящему… Это всего лишь галлюцинация. Сто процентов. Я уверена.

— Если ты забыла, я напомню, что обещал тебя трахнуть, — его низкий голос звучит возле моего уха почти ласково, от чего становится ещё хуже, — и я намерен это получить. Не сегодня так завтра. Мне всё равно.

Его рука касается моего живота. Настоящая. Тёплая.

Блядь. Кажись… это не галлюцинация.

Я резко отскакиваю от него на вторую половину кровати, а потом на ноги. Скорость у меня сейчас куда быстрее, чем на физкультуре. Вот после таких слов легко сдавать нормативы. Батарейки не сядут — это я вам гарантирую. Потому что внутри такой вулкан поднялся. Такая лава по венам течёт…

Так. Где тут дверь? В какую сторону бежать?!

— Куда ты, серая? — он выпрямляется и смотрит на меня с таким прищуром, что мне становится не по себе. Он похож на охотника, который вышел на охоту. И, кажется, я — его добыча.

— Даниил Валерьевич, вы, кажется… путаете, — пытаюсь говорить я ровно. Клянусь, выходит это с трудом. Язык ещё немного онемевший. Каждое слово царапает горло из-за сухости. Я пить хочу, между прочим. Нормальные люди предлагают воду человеку, которого недавно накачали какой-то хернёй. Но… где слово «нормальный» и Даниил Ахматов? Они не могут стоять в одном предложении. — Я работаю в доме ваших родителей горничной. Вы не можете меня… м-м-м…

Блин, не хочу говорить слово «трахнуть». Почему-то мне кажется, ему это понравится из моих уст.

— Вы не можете меня хотеть. Ваша матушка…

Боже, я уже точно как крепостная в каком-то веке говорю. Наверное, это недавно пересмотренный сериал «Бедная Настя» так на меня повлиял.

— Если тебя только это держит. То поздравляю, ты уже не работаешь в нашем доме, — прибивает он меня словами к полу. Воздух словно перекрыли. Я ничего плохого не сделала. Меня не могли уволить.

— Как — не работаю? — нахожу в себе силы задать вопрос. Катастрофически тяжело. Осознание факта бьёт по моим нервам. Я не могу сейчас остаться без работы. Мама… Саша… деньги…

Три слова — и вся моя жизнь.

Я обещала себе, что вылечу Сашу.

— Вот так вот, — лениво произносит он. — Вчера тебя уволили. Я настоял.

Говорит так спокойно… А мне хочется взять в руки что-то тяжёлое и швырнуть в него. Желательно в эту довольную физиономию, которая сейчас излучает столько цинизма, сколько из меня не выходило за всю жизнь.

Мы смотрим друг другу в глаза. Честно — я не нахожу слов. Он явно ждёт. Хочет поиздеваться? Ещё больше унизить? Да пошёл он. Не дождётся. Пойду работать в клуб или в кафе к Анжеле. Она будет петь, а я — официанткой работать. Свет клином не сошёлся на доме Ахматова.

И потому, как только он отворачивается, чтобы открыть шторы, я резко начинаю бежать. Сначала прямо — к выходу из спальни. Замираю, кручу головой: вправо, влево. Ага! Справа балкон — значит, выход слева. Бегу туда. Вижу длинный коридор и дверь наружу. Моей обуви нет, да и времени обуться тоже. Зато вижу мужские комнатные тапочки. Влетаю в них и лечу к заветной двери. Потом верну. А может, и не верну. Новые купит. Не обеднеет.

Хватаюсь за ручку и молюсь, чтобы открылась. Ахмат не гонится — и это радует. Время у меня есть. И когда ручка легко поддаётся, я даже слышу собственный выдох облегчения.

Хрен тебе, Ахмат, а не моё тело! — хочется крикнуть ему.

Но некогда. Пора уносить ноги. Подальше отсюда.

Вот только, стоит мне вылететь из квартиры, как включается какая-то мега-сирена. Я закрываю уши руками, пытаясь понять, откуда этот ор. Такое чувство, что банк грабят — и включилась сигнализация. Неожиданно в ноге чувствую боль. Опускаю взгляд — и вижу то, чего вчера не было. Какой-то браслет.

И именно из него льётся эта сирена.

Резко поворачиваюсь к двери — и вижу, как Ахмат лениво опирается о косяк. Его улыбка… дьявольская. Победная.

— Я же сказал тебе, что выйдешь из квартиры только когда я разрешу.

Их тянуло друг к другу так, будто кто-то незримый связал их одной нитью и потянул навстречу.

— Я же сказал тебе, что выйдешь из квартиры только когда я разрешу. Так что зайди внутрь, если не хочешь, чтобы все соседи сбежались на этот шум.

Нет. Я всё-таки сплю. Потому что только во сне может происходить подобное. Это обычный кошмар. Сейчас ущипну себя — и проснусь.

Я поднимаю руку и сильно щипаю себя за ногу.

— Ай! — автоматически вырывается, когда ощущаю боль. Блин… щипнула я знатно, а пробуждение так и не наступило. Потому что передо мной всё так же стоит Ахматов.

— Не проснулась? — издевательски спрашивает он.

— Нет… — выдыхаю автоматически.

— Ну тогда зайди в квартиру. А то у меня уже голова начинает болеть от этой трели. А когда у меня болит голова — я злой. А когда я злой… люблю лечиться сексом.

Намёк понятен.

А если он НЕ злой — сексом он не лечится?!

Мамочки… голова вообще перестала соображать.

Что мне делать?

Может, бежать дальше? У этой штуки батарейка когда-нибудь сядет? На какое расстояние нужно убежать от Даниила, чтобы она заглохла?! И она хотя бы током не бьётся? Я смогу сама её снять?

Что мне делать?!

Я ещё никогда не была в такой безвыходной ситуации!

Как только я переступаю порог квартиры, эта дрянь на ноге наконец замолкает. Даниил закрывает дверь, а я снова срываюсь в бег. Может, я в лабиринте? Почему всё время пытаюсь убежать — и всё равно попадаю в тупик?!

На этот раз я оказываюсь на кухне. Бежать больше некуда, и я прячусь за столом. Ахмат всё так же лениво идёт за мной и улыбается. Его это реально забавляет. Меня — нет. Вообще не прикольно играть в игру, правила которой я не знаю.

— Ещё не набегалась? — его руки скрещены на груди, он опирается о дверной косяк. Поза расслабленная. Я же вся — как натянутая струна. Коснись меня — и лопну.

— Я не понимаю, что тут происходит, — честно признаюсь. — Как снять эту штуку?

— Никак.

— Как это — никак?! Ты надел на меня какую-то хрень без разрешения! Ты не имел права! — я киплю от гнева. — Сними немедленно!!! — ору.

— Сниму, когда захочу, — он даже не моргает. — Хотя… — делает шаг вправо, и я метаюсь в другую сторону стола. — Будем играть в догонялки? Меня это заводит, серая.

— Даниил!!! — срываюсь. — Ты… ты переходишь все рамки!

— Опа. Уже без отчества, — ухмыляется он. — Как быстро мы перешли на «ты». Ещё пара минут — и уже в постели будем, — улыбается. Блин, у него реально хищная улыбка.

— Ты больше не сын моей начальницы! Сам же сказал, что меня уволили!

— Ну да, — пожимает плечами. — Пришлось соврать матери, что ты украла у меня деньги.

— Что-о-о?!

Нет. Это уже слишком. Я не воровка. Никогда и ничего не воровала. И пусть мы жили бедно — это не повод для воровства. А он… он просто взял и оклеветал меня.

— Да ты… ты мерзкий лгун! Как ты посмел?! Я бы никогда… — я задыхаюсь от возмущения, слова даются с трудом.

— Не принимай так близко к сердцу, — лениво бросает он. — Компенсацию всё равно получишь. Правда, после того как я тебя трахну. Мать сказала — прислугу трогать нельзя. Раз ты у нас больше не работаешь, значит можно.

— А меня ты спросил?! Хочу ли я этого?!

— А тебя, оказывается, ещё и спрашивать надо? — криво усмехается он. — Скукотища. Давай, иди сюда, серая. Ты меня утомляешь.

— Не пойду! Отвали от меня, Ахмат! Я не собираюсь с тобой спать — тем более по доброй воле!

— Уверена?

— Конечно!

— Ладно, — он ухмыляется ещё шире. — Я принимаю твой вызов.

— Какой ещё вызов?! — голова кружится от количества мыслей. Они не складываются, не цепляются друг за друга. У меня стресс. Тело в стрессе. Мозг в стрессе. Я ничего не понимаю.

— Ты сама сказала, что никогда не захочешь меня по доброй воле. Я же докажу тебе обратное.

— Окей… — я выдыхаю. Сейчас я согласна на всё, лишь бы он отстал. А там — исчезну из его жизни, буду обходить десятыми дорогами. Пусть кому хочет, что хочет доказывает. — Тогда сними эту штуку и отпусти меня.

— С чего это? — он хмыкает так, будто я сказала что-то идиотское.

— Ты же… ты же сказал, что я сама захочу! Значит, отпусти! — пытаюсь говорить логично, хотя в голове каша. — Доказывай.

— Я сказал «докажу». — Он медленно выпрямляется, на лице появляется лениво-жуткая ухмылка. — Но не говорил, что буду играть честно.

— В смысле?.. — у меня внутри всё холодеет. В груди будто что-то проваливается вниз.

— В прямом. — Он произносит это почти шёпотом, но так, что мурашки мгновенно бегут по спине.

Он чуть наклоняет голову, взгляд становится тяжёлым, оценивающим — как у хищника, которому надоело ждать.

И потом — одно резкое движение.

Даже не движение — вспышка. Рывок. Удар воздуха.

И он уже возле меня. Просто передо мной, а секунду назад был в другой точке комнаты.

Я даже дернуться не успеваю. Спортсменка из меня так себе… да кого я обманываю — ноль. Руки у меня дрожат, ноги будто ватные, а он стоит так близко, что кажется, ещё полшага — и стены у комнаты станет меньше.

Его рука хватает меня за шею и толкает к стене. Вторая ложится на бедро и сильно сдавливает. От резкого перемещения у меня всё плывёт перед глазами. Лёгкие моментально заполняются его запахом. Этим сильным, дерзким, ядовитым. Он везде. Я будто вся им пропиталась.

— Ты злишь меня, Полина, — он произносит это почти спокойно, и от этого только страшнее.

— Чем? — его рука не слишком сжимает мою шею, поэтому говорить я пока могу.

— Блядь, желанием, — шепчет он грубо. — Желанием тобой обладать.

И впивается в мои губы.

Желанием?.. Мной обладать?..

Он хочет просто трахнуть меня?

Или он хочет… меня?

Меня — себе?

Потому что это не была просто любовь. Это было падение. Красивое. Неизбежное. Взаимное.

Его губы мягкие, хотя он целует жёстко и грубо. Язык его проникает в мой рот мгновенно. Он там словно хозяин. Играет с моим языком, переплетает их и... приносит мне этим удовольствие. И если сам Даниил Ахматов мне не нравится, то целоваться с ним...

Мне не нравится Даниил Ахматов???

Конечно, нет!

Что в нём может нравиться?

Его красивое накачанное тело? Возможно. Это всем девочкам нравится без исключения. И это нормально.

Его внешность? Ну да. Это тоже всем нравится. Как может не нравиться такой красавчик? Высокий, спортивный, в татуировках, сильный, смазливый. Да, последнее очень странно. Ведь его красивое лицо не сочетается с характером. Грубым, агрессивным, властным. Он же сын мафиози. Такие априори не могут мне нравиться. Где он, а где я?

Так, ну вот. Все плюсы закончились. Остались одни минусы.

И пока я тут пытаюсь о чём-то думать, Даниил умудряется разорвать на мне майку, достать грудь из лифчика и берёт сосок в рот.

— Ах, — вырывается из моего рта автоматически.

Что он делает? Что тут происходит? Даниил Ахматов целует мою грудь? Облизывает сосок? Это в реальности не могло произойти. Так почему же я так остро ощущаю его касание? Его влажный рот. Слюну, которая остаётся на моей груди. А ещё влагу между ног и пожар внизу живота.

Что происходит, кто-то объясните мне?!

Рука поднимается вверх, и я хочу оттянуть Даниила от себя. Оттолкнуть. Послать нахер. Потому что это не правильно. Потому что я его не хочу. Секса с ним не хочу. Ни с кем не хочу. Я девственница. Вот только вместо того чтобы оттолкнуть, как я планировала, я запускаю пальцы в его волосы. Они мягкие. Приятные на ощупь. Как и его язык, который играет с моим соском.

Мамочки...

Даниил выравнивается и смотрит мне в глаза. Там пламя. Такое огромное, что меня резко обжигает.

— Всё ещё не хочешь меня?

Сил ответить нет. Потому что в лёгких воздух давно закончился. Теперь там запах Ахмата властвует, вытесняя кислород. Да и язык мой прилип где-то к нёбу. Он ещё не отошёл от того, что Даня его посасывал так... возбуждающе. Интимно. Пошло. Но я всё равно отрицательно машу головой. Потому что у меня ещё осталась способность думать. Я пока соображаю.

Я. Не Хочу. Секса.

Не хочу?!

Да, да, именно не хочу.

Мои руки опущены к стене. Я не шевелюсь. Боюсь, что каждое моё движение приведёт к чему-то, что Даниил неправильно поймёт.

— Ладно. Раз ты не хочешь...

Он отступает на шаг от меня, и я даже выдыхаю облегчённо. Плечи мои расслабляются, и я наконец-то делаю полноценный вдох. Ахмат идёт к кухонным тумбочкам, но меня это вовсе не заботит. Он понял, что я не хочу, и сейчас отпустит меня. Даня зачем-то открывает тумбочку, что-то там берёт, но я не слежу за ним. Потому что опускаю взгляд на майку Анжелики и расстраиваюсь. Её уже не исцелить. Ахмат полностью её разорвал. Как я поеду в общагу в таком виде? Ладно без куртки. Такси вызову и доберусь в тёплой машине. А вот без майки — это уже проблематично.

— Пошли, — он берёт меня за руку и куда-то тащит. В руках у него... не вижу. Но мне показалось — что-то такое, что поможет снять браслет на ноге. Поэтому я следую за ним без малейшего сопротивления. Он пошутил. У богатых своё чувство юмора и развлечения. Это был просто прикол. Надеюсь, я прошла его достойно и он отстанет теперь.

Вот только вместо того чтобы снять эту штуку на ноге, Даниил ловит одну мою руку в свою, и на ней фиксируется что-то холодное. Я опускаю глаза и понимаю, что это наручники.

— Что ты... — хочу возмутиться, но вторая рука точно так же попадает в капкан наручников. А ещё через секунду обе мои руки фиксируют над головой и зацепляются к какой-то штуке. Меня словно распяли.

— Не бойся, серая, я никогда не беру силой. Мы только проверим твои слова, — выравнивается он возле меня. У него глаза зелёные, но... они словно меняют оттенки. Потому что сейчас они темнее. Цвета болота. И они меня гипнотизируют. Втягивают в то самое болото. Поглощают. Я не выберусь из них живой, чувствую это.

Сначала он снимает остатки майки, а затем и лифчик расстёгивает, оголяя мою грудь. И я бы понервничала по этому вопросу, но он отодвигает резинку моих лосин и просовывает руку.

— Что ты делаешь? Нельзя! — наконец-то могу произнести хоть слово.

Но он продолжает смотреть мне в глаза и опускать руку ниже, отодвигая трусики и проникая туда, где не было ни одного парня. Я начинаю дёргаться, вырываться и выгибаться, чем причиняю себе боль. Потому что руки мои натянуты, а металл наручников впивается в запястья.

— Ух ты, блядь, да тут целый потоп нежелания, — тянет он довольно и касается моих складок. Растирает влагу и, раздвинув половые губы, касается там пальцем. Я покрываюсь краской стыда. Это всё не укладывается в моей голове. Два плюс два — не четыре выходит. Уравнение неправильное какое-то. Даниил Ахматов трогает меня между ног, и мне это...

Не нравится.

Не нравится.

Не нравится.

Так почему же дыхание моё сбивается в очередной раз? Почему пульс учащается? Почему я не злюсь на него? Он же подвесил меня за руки как животное? Почему мне хочется кричать?! От удовольствия...

— М-м-м, — тянет он где-то в районе моего уха. Я не вижу этого, потому что закрыла глаза. Смотреть в его болото — убийственно. — Мышка, ты так вкусно пахнешь, — его голос звучит пугающе, но если добавить это к пальцам, которые всё так же трогают меня между ног, то...

— Скажи, что ты хочешь меня. Ну давай, По-ли-на... — всё так же тянет он возле моего уха. — Я закончу твою пытку. Просто скажи, что хочешь...

— Не... хо... хочу-уууу...

Он проникает в меня пальцем и на этом не останавливается. Продолжает делать ритмичные движения, имитируя...

Я кусаю свои губы до крови, но со всех сил пытаюсь удержать стон. Но волна внутри поднимается, и я уже с трудом держу её. Ноги подкашиваются и не хотят держать меня. Тело покрывается каплями пота. Глаза мои всё так же закрыты. Но я чувствую, что он смотрит на меня. Будто впитывает в себя все мои эмоции. Наслаждается превосходством и силой. Властью своей надо мной.

— Ну давай, серая, кончай! — он не просит, он приказывает. И я... я позорно сдаюсь и взрываюсь в своём первом оргазме. Потому что он находит в моём теле какую-то точку, нажимает на неё, и у меня не получается больше сдерживаться. Как я ни старалась бороться, тело живёт своей жизнью. И походу, ему эта жизнь очень даже понравилась.

Тело моё расслабляется настолько, что ноги реально подкашиваются, и я повисаю на крючке. Да, это больно, но сейчас я не чувствую ничего. В глазах до сих пор разноцветные фейерверки, а в груди приятное тепло.

Я даже не чувствую, как Даниил снимает меня с крючка, снимает наручники и относит на кровать. Не сразу чувствую, как стягивает лосины. Но когда я остаюсь без трусов, мои глаза моментально открываются. Ахмат стоит у моих ног и смотрит на голое тело. Его глаза... нет, там нет глаз. Там мрак. Там похоть. Там...

— Теперь моя очередь, серая...

Её чистота была не про наивность. Это была сила. Неподкупная, неподдельная. Та, перед которой даже тьма не могла стоять прямо.

— Теперь моя очередь, серая...

Его слова заставляют напрячься всё тело. Расслабленности после оргазма словно и не бывало. Я вдруг начинаю активно шевелить ногами и ползти к большому изголовью кровати. В глазах слёзы появляются.

Даня стоит передо мной обнажённый. Я успеваю рассмотреть каждую его мышцу, которая словно из дерева вырезана на мягких тканях. Глаза мои опускаются вниз... Ещё ниже... И я смотрю, как его эрегированный член готовится дырявить меня. Разорвать. Эта штука точно до этого помещалась в девушках? Потому что в меня он не войдёт. Не поместится просто.

— Что? — злобно спрашивает. Кажется, Ахмат на грани. Я вообще-то тоже. У меня стресс из-за него.

— Я не хочу, — делаю ещё одну попытку до него достучаться.

— Серьёзно? После того как кончила от моих пальцев, ты говоришь, что не хочешь?

— Не хочу, — твержу вроде как уверенно. И всё равно мне, что я голая перед ним, а по внутренней стороне бедра стекает влага моего желания. Это всего лишь физиология. Он возбудил меня и помог кончить. Но это не означает, что я хочу, чтобы он стал моим первым.

Вот только кажется, что Ахмат так не думает. Он хватает меня за ногу и тащит на себя. Руки у него большие, и силы хватает. Ему ничего не стоит потянуть меня на себя.

— Даня, не надо... Даня...

— Мне нравится, как из твоих уст звучит моё имя. Сейчас будешь кончать и снова его выкрикивать.

— Даня, нельзя. У меня... — ох, как же тяжело это говорить. Как тяжело признаваться. — Я... — да как слова подобрать правильно?! Когда моя нога сейчас вжимается в его живот, и его член касается её. Я точно сойду с ума после этой ночи. Говорила же Анжела: «Давай я останусь в общаге». Нет, пошли, пошли. И к чему это всё привело?! Меня хочет трахнуть Даниил Ахматов. Ещё недавно — сын моей начальницы. А теперь просто мафиози. У которого есть пистолет, которым он заставил меня стрелять.

— Ну, быстрее...

— Я девственница, — наконец-то нахожу в себе силы это сказать.

— Врёшь, — моментально отвечает.

— Нет!

— А почему на стадионе кричала, что найдёшь, на каком члене поскакать, или что-то такое?

— Это Николай виноват. Он хотел меня трахнуть, я отказала. И вслед ему всяких глупостей наговорила.

— Ну ок.

— Что ок? Ты меня отпустишь?

— Я? Я такого не говорил. Я же сказал, что хочу тебя трахнуть. И это всё равно произойдёт. Так зачем тянуть время? Сейчас каждый из нас получит своё.

Не знаю как, но Даниил быстро дёргает меня на себя, и я влетаю в него, а он... Он садится на край кровати, усаживает меня к себе на колени и начинает жадно целовать. Его губы... Они требовательные. Горячие. Ненасытные. Его язык врывается в мой рот и властвует там. Словно он хозяин. Словно я его собственность.

Моё «не хочу» рассыпается в его губах, будто это не слово, а маленькая спичка, сломанная его одной фразой… одним взглядом.

Мы сидим на краю кровати, Ахмат держит меня за талию так уверенно, так властно, что по коже бегут мурашки, будто он не прикасается — а клеймит.

— Серая… — он произносит это тихо, низко. Так, как будто это моё настоящее имя. — Ты даже не представляешь, как меня бесит, что ты дрожишь. Это… — он резко втягивает воздух носом у моей шеи. — Это сводит меня с ума.

Его пальцы на моей талии сжимаются. Сильно. Обозначая власть. Обозначая, что я — всего лишь маленькая девчонка, которую он перехитрил, поймал, прижал. А я…

Я не знаю, что со мной.

Мне страшно, да. Но между страхом — что-то другое. Тёплое. Пульсирующее. Предательски желающее.

— Даня… — выдыхаю так тихо, будто признание.

Он замирает. Всего на секунду. А потом резко толкает меня назад — на матрас. Я падаю на спину, и он нависает надо мной, опираясь ладонями по бокам от моей головы. Его дыхание горячее, тяжёлое. Как будто он сдерживается. Как будто на грани.

— Ты ещё не понимаешь, что со мной делаешь, — шипит он мне в губы. — Даже когда врёшь, что не хочешь… ты смотришь на меня так, будто уже выбрала меня.

Я хочу возразить. Хочу сказать «нет». Хочу убежать, ударить, спрятаться. Но он наклоняется ниже, и его губы касаются моей ключицы — едва, совсем чуть-чуть. И всё. Моё тело сдаётся быстрее головы.

Его ладонь скользит по моему боку вверх — медленно, будто он изучает. Слишком медленно. И слишком уверенно. Словно это он решает, где мне можно чувствовать жар, а где — нет.

— Не делай так… — шепчу. — Пожалуйста.

— Что именно? — он проводит губами по линии моей шеи, и мне приходится выгибаться, чтобы… чтобы что? Избежать? Или наоборот — позволить?

— Ты… ты… — слова теряются где-то в его дыхании. Я не понимаю, что происходит. Почему вместо «нет» я говорю так, будто это «да».

Он усмехается — низко, опасно. И эта его улыбка... Клянусь, она сводит меня с ума.

— Я? — его ладонь поднимается выше. — Я что? Делаю тебе приятно?

Я закрываю глаза. Это нечестно. Это он нечестный. Он умеет соблазнять. А я не знаю, как можно устоять, когда похоть и запрет — на одной чаше весов.

Мир растекается. В голове шумит кровь. Я уже не понимаю, где сопротивление, а где — что-то другое. Такое горячее и незнакомое мне.

Он склоняется ниже и касается губами моего плеча. Потом ниже. Потом ещё. Касания неглубокие, тёплые, изучающие. Слишком нежные для монстра, которым он должен быть. Или точнее — которым он является.

Человеком, который слишком опасен для меня. Убийственный. Я даже сейчас это понимаю.

— Посмотри на меня, — приказывает он, и я послушно открываю глаза. — Вот так. Я хочу видеть, как ты забываешь, что хотела сбежать.

Он спускается ниже и прижимается лбом к моей груди, будто пытается прийти в себя. Но только сильнее вжимает пальцы в мои бёдра. Он дрожит. Настоящий хищник, который держит себя на последней нитке. Это что-то нереальное. Невозможное сейчас происходит.

— Ты сводишь меня с ума, Полина, — его голос глухой, срывающийся. — Я хочу тебя так, что это ненормально. Так не должно быть. Но если я чего-то хочу, серая, я обязательно это получаю.

И это, наверное, самое страшное — что я чувствую ответ. Такое же ненормальное. Такое же неправильное.

Он поднимает голову, и наши губы почти соприкасаются.

— Если ты скажешь «нет» сейчас… — его голос рвётся. — Я отступлю сегодня. Но клянусь, ты всё равно будешь в этой постели.

Моё сердце останавливается. Живот сжимается. Пальцы дрожат. Его признание... Оно в стиле Ахмата. Вроде: уходи, но я тебя не отпускаю. Но...

Я не могу сказать «да». Но… «нет» — тоже не выходит.

Он видит это. Читает. Вытягивает из меня. И медленно, почти нежно, накрывает мои губы своими.

И в этот момент я перестаю помнить, что несколько минут назад пыталась от него сбежать.

Мне страшно. Жарко. Невыносимо.

Его губы снова и снова рвут мои. Тело — и его, и моё — покрыто влагой. Температура наших тел на пределе. Не удивлюсь, если где-то под сорок градусов.

Когда его пальцы снова проникают в меня, я автоматически напрягаюсь и кусаю его за губу. Во рту появляется металлический привкус — и это словно ещё один толчок его ко мне.

Даня накрывает моё тело своим. Вжимает в матрас, и я чувствую, как его плоть трётся об мой вход. Уже там. Совсем рядом.

Когда он выпрямляется, в его руке поблёскивает серебряный квадратик. Сердце у меня уходит куда-то в пятки. Это должно было меня отрезвить… вернуть «нет». Но взгляд Даниила прожигает насквозь. В нём нет злости. Нет насмешки. Только голод. И что-то ещё… что я боюсь называть.

Он возится с упаковкой, и его пальцы дрожат едва заметно. Это почему-то заливает меня теплом сильнее любых слов.

А потом он снова накрывает меня собой. Снова целует — глубже, требовательнее, будто стирая мои сомнения одно за другим. Каждый его поцелуй — удар по моему «не хочу». Каждое касание — мягкое, осторожное, но от этого ещё опаснее.

Его тело было настолько напряжено, что казалось — ему больнее, чем мне. Эта пытка длилась всего несколько секунд. А потом его терпение лопнуло, как и моя девственная плева. Одним резким движением он ворвался в меня.

Я пытаюсь зациклиться на боли внизу, но губы Даниила не дают мне этого сделать. А ещё — толчки. Мне кажется, он сдерживает себя, потому что движения его не размашистые. Медленные. И я успеваю привыкнуть к нему. Начинаю отвечать на поцелуй с жаром. Похотью. И желанием. Страстным и сумасшедшим. Нет, я точно рехнулась.

От того, что я чувствую его всего. Каждый вздох. Каждую дрожь. Каждое желание, которое он больше не скрывает.

Я цепляюсь за него, будто за воздух. Он — за меня, будто я единственная точка, удерживающая его на земле.

Мир пульсирует. Мы горим.

Реальность расплавляется. Даниил больше не сдерживает себя. Врывается быстро и резко. Но мне уже не больно. Совсем. Мне... мать его, мне хорошо.

Всё остальное тонет в белом шуме. И когда его губы находят мои — в этой точке мы оба перестаём сопротивляться и взрываемся в обоюдном оргазме.

Он жил в мире, где чувства — слабость, а привязанность — приговор. И всё равно выбрал её. Не разумом. Не сердцем даже. Выбрал инстинктом. Кровью. Тем местом, где рождаются одержимости .

После огненной страсти наступило странное спокойствие. Я даже не почувствовала, что уснула. И единственное, что держало меня в этом мире, — это рука Даниила. Я ощущала её каждой своей клеточкой. Как он прижимал меня к себе сильнее… Хотя, казалось бы, куда сильнее-то. Но он мог. Будто боялся, что как только он уснёт, я сбегу. И, может, так было бы правильно. Дать ему отключиться и бежать сломя голову. И плевать на сирену, которая включится в тот же миг. Плевать на соседей и элитный район…

Но ничего из этого я не делала. Я просто прикрыла веки и позволила себе улететь в царство Морфея.

Мне снился Даня. Его грязные и пошлые шуточки. Его горячие руки и не менее горячие касания. Его дыхание на моей коже. Боже, он даже во сне сводил меня с ума.

Утром я проснулась от какого-то шума. То ли дверь закрылась, то ли что-то упало. Медленно открыла глаза и осмотрелась вокруг. Нет, это не сон. Я и правда спала в кровати Ахматова. Да что спала?! Я вчера с ним переспала. Лишилась невинности.

Вся эта информация не укладывалась в моей голове. Ему что, девушек мало? Вон, весь институт готов пятки его целовать. Каждая вторая замуж мечтает выйти за влиятельного и богатого наследника империи. А я — он ко мне привязался. Думаю, это дело принципа. Решил, что трахнет, — значит, тому и быть. Что ж, он получил желаемое, пора бы отпустить меня.

Я сажусь на край кровати. Надо вспомнить, где именно моя одежда. Не ходить же голой по квартире в поисках Ахмата. Надо, чтобы он снял эту штуку на ноге и отпустил меня. Мне надо ещё реферат сделать и к парам на понедельник подготовиться.

— Проснулась? — от неожиданности я дёргаюсь и резко поворачиваю голову в его сторону. Даня уже одет. Опирается об дверной косяк. Его руки скрещены на груди, и он хищно бегает по моему телу глазами. От неловкости мне хочется сразу же закрыться, но, к сожалению, я даже пошевелиться не могу. Будто парализовало. — Я думал, к вечеру спать будешь. А ты только к двенадцати.

— Как к двенадцати? — я вскакиваю на ноги и подбегаю к окну, чтобы убедиться, что он не врёт. Жизнь на улице кипит, но время я, конечно же, понять по суматохе не могу. Поворачиваюсь к Даниилу и понимаю, что снова совершила ошибку. Я же голая. А он… Цвет его глаз меняется. Темнеет. И пусть по выражению лица ничего не видно, я всё читаю по глазам.

— Прими душ и одевайся, — спокойно говорит он, но взгляд не отводит. Его тембр голоса должен быть запрещён на государственном уровне. Потому что он ничего не делает — сказал пару слов, а у меня по телу озноб проходит. Мурашками покрываюсь.

Не в силах больше смотреть ему в глаза, первой отворачиваюсь. Иду к кровати, чтобы взять простыню и укутаться в неё. Не надо дразнить голодного зверя, а то возьмёт и сожрёт свою добычу.

— А эту штуку ты когда снимешь?

— Когда надо.

Уф, мне ударить его хочется. Когда наступит его «когда надо»?! С этой штукой в душ можно? Меня током не убьёт?! Ладно, раз отправляет в ванную, значит, можно.

Через пятнадцать минут я уже шла на кухню, полностью одетая. Майка моя разорвана, но, учитывая то, что другой у меня нет, приходится идти в ней.

— Сними эту тряпку и надень мою футболку, — делает он глоток кофе и ставит чашку на стол. Хочется сказать, что тряпкой она стала из-за того, что он зверь, а не человек. Но я молча выполняю указание. Что толку с ним спорить — он ведь всё равно не слышит никого, кроме себя. — Так лучше, — заключает он, когда я надеваю его огромную футболку.

— Даня-я, — блин, голос мой дрогнул, и я не смогла сказать то, что хотела. Просто перед глазами всплыл вчерашний вечер. Как я выкрикивала его имя во время оргазма. Как стонала и шептала его, когда он ласкал меня и целовал. Боже. Что тут происходит? Щёки мои покрываются краской. Да и Даня не помогает. Наоборот. Смотрит так, будто читает все мои мысли.

— Поехали, мы опаздываем. Позавтракаем уже где-то по дороге.

Он спокоен, холоден, решителен. Быстро двигается, и мне приходится идти за ним следом. В коридоре стоит моя сумочка. Боже, Анжела, наверное, с ума там сходит. Я же ушла и ничего ей не сказала. На ходу достаю телефон из сумочки и следую за Ахматовым. Сейчас отзвонюсь подруге, а потом попрошу завести меня в общагу. В одной футболке ехать в метро холодновато будет. А если он откажется — вызову такси. Деньги в сумочке у меня есть.

— Вот чёрт, — вырывается у меня, когда пытаюсь разблокировать телефон.

— Что ещё? — нажимает Даниил на кнопку лифта.

— Телефон разрядился. У тебя случайно нет зарядки в машине?

Он берёт в руки мой телефон, пару раз прокручивает. При этом смотрит так, будто это не гаджет, а кусок дерьма какого-то. Барин недоделанный. Так, успокойся, Полина. Твоя задача — лишиться штуки на ноге, а потом уже будешь посылать его нахер.

— Нет такой.

Двери лифта открываются, и мы входим в него. И лишь когда они снова закрываются, я не выдерживаю. Ненавижу неизвестность.

— Куда мы едем? Ты в общагу меня отвезёшь? Когда штуку эту снимешь? — Даниил что-то клацает в своём телефоне и делает вид, что меня просто не существует. Что я муха назойливая, которая жужжит ему над ухом. — Ау, ты меня вообще слушаешь? — не выдерживаю я его игнора.

Ахмат резко ко мне поворачивается и делает шаг ближе. Я дёргаюсь, будто он меня ударил. Просто он делает резкое движение, а я не ожидала такого выпада в мою сторону после явного игнора. Одна его рука ложится мне на талию, вторая бьёт по кнопкам панели, задевая «стоп». Лифт замирает, а вместе с ним и моё сердце. Даниил хищно смотрит на мои губы, а я дрожать начинаю. Такое чувство, что только сейчас тело вспоминает, что на улице далеко не лето, а холодная осень.

— Знаешь, По-ли-на, — тянет имя по слогам, но при этом всё так же смотрит на губы. Он поднимает вторую руку и проводит большим пальцем по моим губам, — когда ты так много говоришь, мне хочется заткнуть твой рот… М-м-м… членом, — я выпучиваю глаза. Они и так у меня большие, но сейчас — прямо огромные. Членом? Он сказал членом? Мне не послышалось? А-а-а-а. Это он о минете?! Ой, нет, не надо. Я буду молчать. Мне в общагу надо. — Потому если не хочешь прямо здесь и сейчас, лучше заткнись. Или всё-таки мне снимать брюки?

Он хватает мою руку и прикладывает к своей ширинке. Боже, он возбуждён. Это плохо или хорошо?!

Дура! Конечно, плохо. Или ты за одну ночь настолько повзрослела и раскрепостилась, что готова уже делать минет? Да я и к сексу не готова. Пусть мне всё и понравилось.

— Я так и думал, — убирает он руку от моего лица и снова нажимает на кнопку лифта. Но от меня не отходит. От него чертовски вкусно пахнет, так что у меня даже голова начинает кружиться. Ах, Ахмат, что ты делаешь со мной?! — Сейчас мы едем в торговый центр, надо купить тебе новые шмотки. А потом мы завтракать и по моим делам. А насчёт снятия «этой штуки» я уже тебе ответил.

Двери лифта открываются, и Даня отступает от меня. Конечно, мне его ответы ни о чём не говорят, но переспрашивать я пока не буду. Потому что я представила, как его огромная штука дырявит мой рот, и это моментально отбило желание разговаривать.

Я выхожу первая и просто иду прямо. Вчера я была в отключке, когда Даня нёс меня в квартиру, сейчас же могу рассмотреть холл их дома. Тут даже охранники сидят. Так просто не войдёшь. Но, как оказалось, в моём случае так просто и не выйдешь.

Я вздрагиваю, когда на плечи мне ложится что-то. Даня накинул на меня свою курточку и пошёл вперёд. Будто это ничего не значит. Так, пустяк. Но…

Ну нет. Не раскисай, Ракутина, и не вздумай влюбляться в этого монстра. Он нехороший парень. Вам вовсе не по пути. Он натрахается с тобой вдоволь и тогда выбросит на мусорку, как ненужную вещь. А ты будешь собирать себя по стёклышку, чтобы снова стать целой.

— Ты там уснула? — кричит он, когда доходит до двери. Как же вкусно пахнет его курточка. И несмотря на все свои доводы, я просовываю руки в рукава и лишь сильнее кутаюсь в неё. Тепло и приятно пахнет. Слишком приятно, чтобы я снова вспомнила свои слова.

— Да иду я, иду, — бурчу и выхожу на улицу, подставляя лицо холодному ветру. Даня открывает мне дверцу и ждёт, пока я сяду в его чёрный внедорожник. Ещё два дня назад я даже мечтать не смела, что могу на таком ездить, а за эти сутки еду уже второй раз.

Что же будет дальше? К чему мне готовиться?! И могу ли я быть готова хоть к чему-то, когда речь касается самого Даниила Ахматова?!

Слишком близко. Слишком быстро. Слишком правильно — чтобы быть правильным. Слишком опасно — чтобы отступить.

Мы приезжаем к большому торговому комплексу. Я была в похожих, но именно в этом не была. Да и чего мне в них ходить, когда денег на покупки нет. Так, стекать слюнкой и мечтать о нереальном?! Я таким не страдаю. С детства практична — что имею, то имею. Главное — не сдыхать с голоду и не болеть. Всё остальное решаемо.

Даня выходит первым, и я не жду, пока он откроет мне дверь, быстро тоже покидаю салон. Нужно избегать любых касаний, потому что это неправильно и нехорошо. А ещё мне начинает всё это нравиться. Это глупо и, ещё раз повторюсь, — неправильно. Я не принцесса, а Даниил уж точно не принц, который спасёт меня от бедности и влюбится по уши. Такие, как он, в принципе любить не умеют. Только брать и владеть. А ещё — покупать. Я не вещь, со мной такое не работает. А мнимые иллюзии я развею прахом, как только вернусь в общагу и вспомню, что из-за этого придурка меня лишили работы.

Ахматов разговаривает с кем-то по телефону и быстро движется вперёд. Я же плетусь за ним сзади. Можно подумать, что мы пришли по отдельности сюда. Ничего не говорит о том, что вместе. И только иногда Ахмат поворачивается в мою сторону, чтобы проверить, тут ли я.

Честно признаюсь, что мысли отстать от него и потеряться где-то среди толпы у меня, конечно, были. Множество раз. Но есть одна проблема. Эта штука на моей ноге может в любой момент заорать. Я ещё не знаю, как она работает и как отключается. Потому что когда мы вышли из квартиры Дани, она даже не пискнула. Это что, чудо? Ага, чудо. Это всё монстр, который идёт впереди меня.

На нём только чёрная рубашка и брюки. Но чёрт возьми, как это красиво смотрится. Даже со спины. Эти мышцы. Кубики. Я вчера касалась этого всего…

— Ладно, Гром, давай. У меня дела. Когда решишь вопрос с доставкой, позвони, — говорит Ахматов и отключается. Он снова пробегается по мне взглядом и, приподняв руку, показывает, куда мне идти. Как швейцар возле отеля. Ну не клоун? Хотя назвать Ахмата клоуном язык не повернётся. Он вообще когда-то улыбается? Суровый весь такой, грозный, сдержанный.

— Здравствуйте, Даниил Валерьевич, — тотчас к нам подбегают продавцы. Ну как к нам?! Мимо меня пробегают и замирают возле него. Я краем глаза успеваю заметить, что девушки прямо по струнке смирно вытянулись возле него. И смотрят во все глаза, готовые выполнять любые его пожелания. И я уверена, если бы он сказал стать на четвереньки и лаять как собака, они так и сделали б.

— У нас мало времени, — не здороваясь с ними, говорит он, — нужно подобрать весь гардероб для девушки.

Я выпучиваю на него глаза и открываю рот, чтобы возмутиться. Но не успеваю, так как продавщица первая говорит.

— Бельё тоже?

— А когда я сказал «весь», вам что-то стало непонятно? — грубо отвечает он и припечатывает ту взглядом.

— Да, конечно, извините, — притихает она и сразу же переводит на меня взгляд. Ох, ей для полной убедительности оставалось только фыркнуть и переспросить: «Вот эту?» Потому что она смотрит на меня, как на вонючего бомжа, который сидит возле магазина и просит милостыню подать. Меня это вовсе не задевает.

Мы с ней разные. Это можно сказать даже по одному взгляду. И дело не во внешности. Хотя и тут мы действительно разные. Дело во взгляде. В том, как они смотрят на Данила. Я бы сказала — как на мешок с деньгами. Они бы всё отдали, чтобы быть на моём месте. И я стою, одетая в мужскую футболку, куртку и лосины. Они обе мне завидуют. И только я сама себе вообще не завидую. Наверное, это и называется воспитание.

Но мысли о девчонках отходят на второй план, когда я понимаю, что он решил одеть меня как куклу. По своему вкусу и желанию. Или же это он решил таким образом заплатить мне за секс? Я что, какая-то проститутка, что мне деньги надо за интим-услуги? Я резко делаю к нему выпад, но, наперекор самой же себе, я не кричу, лишь тихо говорю:

— Мне ничего не надо от тебя!

Звучит вроде убедительно. Даже голос не дрожит, хотя мне чертовски обидно.

— Твой рот так и желает сегодня доставить мне удовольствие, — говорит он на ухо после того, как наклонился. Продавщицы ничего не услышали. Эта информация предназначалась только мне, но разве от этого легче. — Сама пойдёшь в примерочную или вместе? Вот только вдвоём…

Вот же гад, ему и договаривать не надо — я всё и так понимаю. Потому, когда он выравнивается и ехидно улыбается, мне ничего не остаётся, только следовать за девушками.

Следующий час был самым странным и долгим в моей жизни. Мне приносили вещи в гримёрку, я надевала их, выходила в зал, Даня смотрел и либо одобрительно кивал, либо кривился, что означало — ему не нравилось. Я же только и смотрела во все глаза: то на себя в зеркало, не веря собственным глазам, то на Даниила… Его расслабленная поза, изучающий взгляд. Вот ему больше нечем заняться? Дел важных нет у мафиози? Или он всех своих игрушек приводит в этот бутик?

Когда приносят бельё, я офигеваю. Я не буду это примерять и выходить к нему. Быстро примеряю один комплект, потом второй. Ткань настолько приятная к телу, что хочется прикрыть глаза от удовольствия. А ещё… Как ни крути, куда красивее тело выглядит в этих кружевных наборах, нежели в моём обычном хлопковом.

Шторка примерочной резко отодвигается в сторону, а затем снова возвращается на место почти бесшумно. Но воздух мгновенно накаляется.

Он становится плотным. Тяжёлым. Да так, что вдохнуть выходит с трудом.

Даниил стоит слишком близко. Не прикасается. Даже не тянется. Просто занимает всё пространство собой. Его присутствие само по себе уже давит.

Я прижимаюсь спиной к зеркалу, словно оно может защитить. Глупо. Зеркало только отражает меня — растерянную, раскрасневшуюся, в кружеве, которое я не должна была надевать. Не для него. Ни для кого-то другого.

Ахмат молчит, и это молчание пугает. Потому что его взгляд медленно скользит по мне. Не торопясь, словно с наслаждением. Будто он уже всё видел. Будто это не первая его победа. И от этого внутри что-то сжимается — болезненно и сладко одновременно.

Я ловлю себя на том, что не могу оторвать глаз от его лица. Слишком спокойного. Слишком уверенного. Он смотрит так, словно давно решил, что я принадлежу ему.

Не сегодня.

Всегда.

Сердце начинает биться быстрее. Слишком быстро. Я чувствую каждый удар где-то в горле. Дыхание сбивается, становится неглубоким, рваным. Я делаю вдох — и он будто не доходит до лёгких.

— Не дрожи, — говорит он тихо. Но, в противовес, я лишь сильнее вздрагиваю.

Как он это заметил?

Я опускаю взгляд, но от этого становится только хуже. Потому что теперь вижу, как он стоит — расслабленно, руки в карманах, будто ему никуда не нужно спешить. Будто он здесь хозяин. А я — случайная деталь интерьера, выбранная по вкусу.

— Я не… — пытаюсь сказать что-то, но голос предательски садится.

Он усмехается — едва заметно. Не злорадно. Опасно. Почему я при нём теряю способность разговаривать? Вроде же не боюсь его.

Не боюсь? Ха-ха. Вот это я пошутила.

— Не надо оправдываться, — произносит он. — Я и так всё вижу.

От этих слов по коже пробегает волна. Я чувствую себя разоблачённой. Прозрачной. Как будто он видит не бельё, не тело — а мысли. Те самые, от которых мне стыдно и жарко одновременно.

Я хочу, чтобы он вышел. И в то же время боюсь, что он это сделает. Это какая-то путаница.

В примерочной становится слишком тесно. Слишком жарко. Я делаю шаг в сторону, но он не двигается — и этого достаточно, чтобы я остановилась. Наши взгляды снова встречаются.

— Переоденься, — говорит он спокойно. — Я подожду.

И именно в этом «подожду» больше угрозы, чем в любом приказе. Мне хочется, чтобы он ушёл. Хочется, чтобы так не смотрел на меня, как волк, перед которым положили кусок мяса. Потому что от его взгляда всё тело горит. Даже кожа, и та красными пятнами покрыта. А ещё… На теле есть следы от вчерашних ласк. На бедре, где он сжимал руками, и на плече, где кусал. И почему это так волнительно прямо сейчас?!

— Ну? Или тебе помочь?

Я делаю глубокий вдох и отворачиваюсь от него. Знаю, что ему всё равно видно всё, потому что он смотрит то в зеркало, то напрямую на меня. Но я всё равно встаю спиной и делаю вид, что это мой выбор.

Но понимаю с пугающей ясностью, что это выбор без выбора. Он просто даёт мне иллюзию выбора. И это только начало.

Он — тьма, которая впервые захотела держать что-то не ради власти, а ради сердца

Даня пошёл относить пакеты в свою машину, меня же оставил в кафе с чашкой кофе. А ещё он зачем-то взял мой телефон. Надеюсь, тут есть магазин, в котором он сможет поставить его на зарядку.

Я сижу на десятом этаже торгового центра и смотрю в окно. Пейзаж открывается замечательный. Я приложила ладошки к чашке и прикрыла глаза.

Какие-то странности происходят в моей жизни, начиная со вчерашнего дня. Меня будто посадили на скоростной поезд, но забыли об этом предупредить. И вот я лечу… Вопрос только — куда? Надеюсь, не в пропасть.

— Держи, — знакомый голос с хрипотцой звучит совсем рядом. Я не спешу открывать глаза, потому что пока не готова встречаться с ним взглядом. То, что происходило в раздевалке, до сих пор не укладывается в моей голове. Он не касался меня. Вообще ничего не делал. Просто стоял и смотрел. Но и этого было достаточно, чтобы я забыла, как дышать, и началась тахикардия. А он — хоть бы что. Когда я оделась, он просто сказал: «Пошли».

Я открываю глаза и поворачиваюсь в его сторону. Ахмат держит какую-то коробку, а сверху неё — новый телефон.

— И что это?

— Твой телефон.

— Это не мой телефон.

— Будет твоим, — не дождавшись, пока я возьму его в руки, он нехотя бросает коробку на стол и садится напротив меня. Официант сразу же подходит к Даниилу с меню, и тот его изучает. А я пытаюсь испепелить его взглядом. — Все твои данные уже перенесены в новый телефон. Ты же вроде хотела позвонить подруге, — выглядывает он из-за меню на секунду, а потом снова начинает его читать.

Я разблокирую телефон и первым делом открываю сообщения. Их слишком много. От Анжелики — почти истерика. От мамы — короткие, тревожные: «Полечка, перезвони», «Где ты?», «Я не нахожу себе места».

Сердце сжимается.

Я сразу набираю маму и, не дожидаясь, пока Даня что-то скажет, выхожу на небольшой балкончик. Дверь за мной тихо закрывается.

Гудки. Каждый — как удар по нервам. Конечно, мама вся на нервах, я никогда так надолго не пропадала. Всегда на связи. Всегда доступна. Потому что я знаю, как она переживает за Сашу. Не хочу быть ещё одной причиной, из-за которой она будет нервничать или плакать.

— Поля?! — мама отвечает почти мгновенно. — Господи, ты где была?! Телефон не отвечает, Саша спрашивает, я места себе не нахожу!

— Мам, всё хорошо, — торопливо говорю я, прижимая телефон к уху. — Правда. В городе была авария, почти сутки без света. Телефон просто сел.

Я ненавижу себя за эту ложь. Но сейчас она необходима. Да и что ещё такого можно придумать?!

— Ты уверена? — в её голосе всё ещё тревога. — У тебя голос как будто дрожит.

— Всё ты слышишь, мама. Я просто иду на улице, а тут так похолодало, а я без шапки, — говорю мягко. — Как Саша?

— Сегодня получше. Температуры нет. Он всё утро тебя вспоминал.

Горло сжимает.

— Я позже ещё позвоню, ладно? — прошу. — Обязательно. А то мой автобус подъезжает уже.

— Хорошо… только не пропадай, доченька. И чтобы без шапки на улицу не выходила. Уши же можно простудить.

— Спасибо, мамочка. Не буду. Люблю вас. Пока.

Я сбрасываю вызов и несколько секунд просто стою, глядя в город. Машины внизу кажутся игрушечными. А моя жизнь — будто тоже стала чужой, уменьшенной, не моей.

Следом набираю Анжелику.

— Ты вообще в своём уме?! — орёт она сразу, даже не здороваясь. — Я уже думала идти в полицию! Где ты была?!

— Анжела, тише, — шепчу я. — Я сейчас приеду в общагу и всё расскажу. Честно.

— Полина, это не смешно! Я думала, тебя похитили. Ты отошла на минутку и пропала. Мы бегали, искали тебя. Сказали, что ты уехала с Ахматом, а перед этим он битой избил Живцова.

Я не успеваю ответить. Балконная дверь открывается. Я даже не оборачиваюсь — знаю, кто это.

Даня молча подходит и снова накидывает мне на плечи куртку. Что бы это ни значило, но точно не то, что в обычных парах. Потому Ахматов заботиться не умеет.

— Я скоро буду, — быстро говорю в трубку. — Пожалуйста. Потом.

Когда Даниил стоит рядом, говорить о вчерашнем невозможно. Как я скажу подруге, что буквально двенадцать часов назад лишилась девственности с самим Даниилом Ахматовым?! Как минимум с первого раза подруга не поверит. Обязательно переспросит. А когда поймёт, что я не шучу, сойдёт с ума. Как я ей скажу, что он купил мне гардероб на сумму, которой бы хватило на первый взнос для операции? Или на двухмесячный курс реабилитации для Саши.

Может, я сейчас покажусь меркантильной, ведь сразу перевожу всё в деньги. Но кто не сталкивался с острой необходимостью в деньгах, когда их нет, — вряд ли меня поймут.

— Поля…

Возвращает меня в реальность подруга, но я отключаюсь. Да, я понимаю её взволнованность. Сама бы с ума сходила. И не удивлюсь, если заявление к этому моменту было уже написано. Но я не хочу разговаривать об этом при Данииле. Его и так много. Он везде. Он в моих лёгких. На моих губах. Руки на талии. Он даже был вчера внутри меня. Я не готова ко всему этому.

Я так и стою, сжимая телефон, и не решаюсь поднять глаза. Его присутствие ощущается слишком остро. Слишком близко. Слишком странно и волнительно.

— Ты закончила? — спрашивает он спокойно. Его губы где-то возле моей шеи. А горячий воздух изо рта щекочет и вызывает мурашки.

— Да, — отвечаю. — Мне нужно в общежитие, — пытаюсь говорить ровно.

Он усмехается — лениво, почти без эмоций. Я не вижу этого, но чувствую на своей шее.

— Это ни к чему.

Я резко поворачиваюсь и поднимаю глаза на него. Его зелёное болото… Ох, они какие-то магические. Стоит мне в них взглянуть — и я уже тону. Словно околдовывает он меня. Парализует. Как анаконда, обхватывает в свои объятия, душит, и только потом съедает свою жертву.

— В смысле? — всё-таки нахожу в себе силы задать вопрос.

Он наклоняется чуть ближе, чтобы слова прозвучали тише. Опаснее. Опускает глаза на мои губы, но ничего не делает.

— Со вчерашнего дня ты живёшь у меня, Полина.

— Я… — хочу возразить, но Даня не даёт.

— Тс-тс, серая, — кладёт он палец мне на губы, — целый день хотел это сделать.

Пальцы скользят по моим губам вниз, и когда рука опускается, Ахматов наклоняется и впивается в мои губы. Сначала он касается нежно, а потом упивается с какой-то особой одержимостью. И я забываю о том, что он говорил до этого. Я даже забываю, как дышать. И только губы Даниила держат меня в этой реальности.

Он был её грехом.

Она — его молитвой .

Этот день казался невыносимо долгим и странно мучительным. Такое чувство, что судьба испытывает меня на силу выдержки.

Ну вот как? Как объясните мне, как я могу жить с Даниилом Ахматовым вместе?

Ещё вчера я была прислугой в его доме. Серой мышью, на которую он смотрел свысока, да таким взглядом, что автоматически чувствуешь себя убогой. А сейчас…

Нет, это всё неправильно и мне не интересно. Потому что я должна думать о том, где найти новую работу и как быстро я смогу перевести маме деньги на карту.

Да, спасибо Даниилу, он сегодня мне показал другой мир, в котором мне никогда не было места. Или же просто не всем быть богатыми принцессами. Багажник забит брендовыми шмотками, я катаюсь на крутом внедорожнике, стоимость которого — как вся наша деревня. Может, я, конечно, перегибаю в сравнении, но сути это не меняет.

А ещё мы обедали в ресторане. Я всё так же была одета в его футболку и лосины, но Даню это не заботило. Он ткнул мне в руки меню и сказал заказывать всё, чего душа желает. А я смотрела не на названия, а на цены и нервно кусала губы. Это цена за блюдо? Мамочки. Это же недельный мой бюджет на еду.

— Полина, ну активнее заказывай, я жутко голодный.

— Полина? — переспрашиваю. — А что так? Почему не серая? Почему не мышь? Всех изощрённых твоих высказываний я не запомнила, но и этих двух хватило.

Я демонстративно кидаю меню на стол и смотрю на него в упор. Устала молчать. Да, я голодная, и мой урчащий живот не забывает об этом напомнить. Но это не означает, что я какая-то собачонка, которая будет выполнять все его команды. Я человек. Я личность. Я свободна делать что хочу. Последнее под сомнением, пока висит этот чёртов браслет у меня на ноге, но я надеюсь, что скоро и это решу.

— А что тебе не нравится в моих высказываниях? — лениво приподнимает он бровь.

— А что мне должно в них нравиться? Я что, твоё домашнее животное? — нервно спрашиваю и хватаю стакан с водой, делаю глоток. В горле дерёт. Это нервное. Даниил Ахматов — энергетический вампир, который высасывает из меня все силы и выводит на эмоции каждую секунду рядом. Проще было бы взмахнуть рукой и вылить эту воду ему в лицо. Пусть остынет мальчик. Но, я жить хочу. Поэтому не рискую.

— Нет, не животное. Я тебе не зоофил, По-ли-на. Ты моя девушка, с которой я собираюсь трахаться каждый день. Желательно по несколько раз на день.

Как только он заканчивает говорить, я резко выплёвываю воду, которая так и не прошла по моему горлу. Увы, она разлетается брызгами и в большей части — на Даниила. Клянусь, я не намеренно это сделала. Просто его слова… Он бредит. И не будь он со мной весь день, я бы подумала, что он давно уже под градусом.

Ахмат берёт салфетки и вытирает лицо, рубашку и, позвав официанта, просит собрать его заказ с собой. Что-то ещё с меню дозаказывает, а я смотрю на него, как на сумасшедшего. Что он несёт? Какая девушка? Я — его?

Это, наверное, розыгрыш какой-то, потому что на реальность явно не похоже. А если розыгрыш, зачем так сильно заморачиваться? Вещи, телефон, ресторан, квартира.

У Дани играет телефон, он снимает трубку и отходит в сторону, а я остаюсь наедине с собственными мыслями. Вернее — с хаосом. В голове шумит, будто там одновременно включили сотню радиостанций, и помимо того, что они орут, они ещё и скрипят неприятно.

Моя девушка.

Эта фраза бьётся в висках, как набат. Я снова и снова прокручиваю её, пытаясь найти в ней хоть каплю логики. Хоть какой-то взаимный импульс. Не получается. Мы не пара и в принципе не можем быть ею. Мы даже не люди из одного мира. Он — власть, деньги, опасность. Я — стипендия, больной брат и вечный страх не дотянуть до конца месяца.

Я не его уровень, и он это прекрасно знает.

Тогда зачем это всё?

Хотел трахнуть? Получил уже. Уверена, что у таких, как Даниил Ахматов, не может быть недостатка секса. Он же ходячий тестостерон.

Мне хочется подойти к нему, когда он вернётся, и спокойно, чётко, по пунктам объяснить, что мы — это ошибка. Что между нами ничего нет и быть не может, что я не его вещь и не его «девушка».

Но стоит представить его взгляд — спокойный, уверенный, будто он уже всё решил за меня, — и внутри поднимается тревога. Он не из тех, кого убеждают словами. Он из тех, кто ставит перед фактом.

Даниил возвращается ровно в тот момент, когда официант приносит большой крафтовый пакет с едой. Ахмат бросает на стол купюры, даже не глядя.

— Поехали, — коротко говорит он. — Мне нужно срочно ехать по делам. Я отвезу тебя.

— Куда? — машинально спрашиваю я.

— Сначала ко мне, — отвечает так, будто это само собой разумеется. — Потом я уеду.

Мне снова хочется возразить. Сказать, что у меня есть комната в общежитии. Что я не бомж без жилья. Что у меня есть жизнь. Но слова застревают где-то внутри, так и не доходя до губ.

Почему мне с ним так сложно?

Мы едем молча. Город за окном проносится смазанным пятном, а я чувствую себя пассажиром в поезде без остановок. Чем дальше — тем страшнее.

В его квартире всё по-прежнему. Чисто. Холодно. Чуждо. Он заносит пакеты, ставит их на кухне и поворачивается ко мне.

— Завтра в универ ты пойдёшь, — говорит деловым тоном. — Вещи у тебя есть. Конспекты заберу утром из общаги.

— Ты… что? — я даже не сразу понимаю смысл сказанного.

— Я сам заеду, — спокойно продолжает он. — Чтобы тебе не бегать.

— Мне не нужно, — выпаливаю я. — Я сама могу забрать. Сама добраться до универа. У меня есть ноги, Даниил, если ты не заметил.

— Полина, — перебивает он, и в этом имени вдруг появляется сталь. — Не усложняй.

Он берёт ключи, телефон, на ходу накидывает куртку.

— Я уехал.

Дверь закрывается слишком громко. Или это у меня так внутри хлопает.

Я остаюсь одна.

В квартире — тишина. Гнетущая, звенящая. Я медленно прохожу вглубь, будто надеясь найти выход, который раньше не замечала. Подхожу к двери. Берусь за ручку и замираю.

В голове всплывает его голос. Холодный. Уверенный.

«Браслет начнёт орать, как только ты выйдешь».

Я опускаю взгляд на ногу.

Ловушка.

Меня накрывает странное чувство — смесь паники и бессилия. Хочется бежать. Кричать. Разбить что-нибудь. А вместо этого я просто опускаюсь на диван и закрываю лицо руками.

Я не его девушка. Я не его собственность. И всё же… я здесь.

И самое страшное — я не понимаю, как из этого выбраться.

И как бы ни пытался мир разорвать их — они всё равно тянулись друг к другу, как тьма тянется к своему единственному свету, зная, что это не любовь .

Утром я просыпаюсь от назойливой трели будильника. И вроде легла я рано, а всё равно не хочется просыпаться. Потому что спала я плохо. На нервах, крутилась по сто раз и проверяла, нет ли рядом Даниила. И, как ни странно, его отсутствие немного бесило. Два часа ночи — нет. Три — нет. Четыре — нет. Больше я вроде не просыпалась.

Не то чтобы я ревную. Просто… Блин, притащил меня сюда, а сам свалил к тёлкам каким-то. А можно всё то же самое, но без меня? Я бы спала себе спокойно в общежитии. Предварительно написала реферат, после приняла душ и с чистой совестью легла спать.

Но вместо этого я скиталась по квартире, как хомяк по клетке. Долго не прикасалась к еде, но потом всё-таки сдалась и плотно поела. И да, отрицать нет смысла — это было невероятно вкусно. Хотя вовсе не стоит тех денег, что Даня оставил на столе.

Потом я позвонила маме, поговорила с Сашей по видеосвязи. И наконец-то решилась позвонить Анжеле. Всё равно она узнает. Так зачем же мучить мою единственную подругу.

Ох, всё произошло в точности, как я и говорила. Она сразу не поверила. Переспросила несколько раз. А потом раз по десять просила рассказать всё в подробностях. Подруга тоже из таких же рядов, как я была день назад. Девственница в чистом виде.

Хорошо, что я рассказывала по телефону, и Анжела не видела моих красных ушей. Да где там ушей. Всё тело как будто кипело. А она… Ещё подробнее: как, что, сколько раз. Что я почувствовала. Понравилось ли мне. Хочу ли ещё.

Ссылаясь на то, что вернулся Даниил, я быстро распрощалась с подругой. По факту — наврала. Но повторять одно и то же я устала. Я не хотела ей врать, вот и сказала правду. Но когда я об этом говорила, должна была испытать злость. Но вместо этого я вспоминала его губы… руки… сладкие поцелуи и пытки руками.

Да, чёрт возьми, мне понравился мой первый и единственный секс. Он не был похож на то, что я рисовала в своей голове. Ни один пункт не совпал. Словно сценарий написали без меня или вместо меня.

Но так же и вышло. Сценарий и план был у Даниила. Он сыграл главную роль в его реализации. Вот только я не проходила кастинг. Я не просилась на эту роль. Всё сделали за меня, и мне, чёрт возьми, всё понравилось.

Ахматова рядом нет. За стеной не слышно шума воды. Я сажусь и сразу замечаю большой букет цветов у моих ног.

Сколько там роз?

Я вскакиваю на ноги и подхожу к нему. С первого раза даже поднять не получается, потому что он очень тяжёлый. Вдыхаю аромат и быстро считаю розы. Мне жутко интересно, сколько там штук. Потому что я никогда не получала таких букетов. Да и что таить — я вообще не получала букетов.

Досчитав до пятидесяти трёх, я бросила эту затею. Потому что там больше — минимум в два раза. Глупо улыбаюсь и кружусь с этим букетом. На время просто забываю, где я и по какой причине. А главное — от кого этот букет.

Реальность возвращает меня звуком СМС на телефоне.

°Твой парень° «В универ поедешь на такси, не успею тебя отвезти. Деньги на комоде»

Твой парень? Серьёзно? Помимо того, что он записал себя в моём телефоне сам, он ещё и так себя подписал?! Точно издевается. Стираю «твой парень» и пишу «придурок». А потом, подумав, всё-таки меняю на просто «Даня». Чисто из предосторожности. А то увидит — ещё прибьёт за это.

°Даня° «Уверен, уже переименовала меня. Как подписала? Любимый? Единственный? Непревзойдённый?» — и смайлик ржёт.

Да он точно в хорошем настроении, да ещё и издевается. Прямо юморист. Но я ничего не отвечаю ему. Пусть обломится.

°Даня° «Кстати, я своё слово держу. Обещал компенсацию за увольнение. На твою карту пришла сумма, кратная шести зарплатам. Если мало — ты только скажи»

Уф, скотина такая. Первый секс оплатил мне. Придурок. Гад. Подлец. Кретин.

Я хожу туда-сюда в спальном комплекте, который Даниил мне купил. Майка и шортики. Очень красивые и нежные. Я не смогла устоять перед ними. Да и почти весь гардероб трижды перемерила вчера. У меня никогда не было такой красоты. И пусть Даня бесит меня, одежда-то тут ни при чём.

Так, выдыхай, Поля. Чего психуешь-то? — проверив свой счёт на карте, сажусь на кровать и улыбаюсь.

Мне пришло шесть зарплат на карту, а работать не надо. Я смогу устроиться на новую работу, и будут ещё деньги. И пока Ахматов не передумал, я отправляю почти всё маме. Это поможет Саше на некоторое время.

°Полина° «Мама, вот деньги, вози Сашу ежедневно на процедуры в областную больницу»

°Мама° «Откуда такая сумма?»

°Полина° «Выиграла в лотерею»

В какой-то степени это так. Но джекпот получен, пора выбросить счастливый билет и возвращаться в обычную жизнь.

Собираюсь быстро. Душ, королевский завтрак. Надо брать максимум с сегодняшнего утра. Потому что оно последнее тут. Даня понял свою ошибку и расплатился со мной. За браслет почитаю уже в универе. Возможно, я смогу сама его снять или Даня сам мне чуть позже скажет. На тумбочке лежит с десяток тысячных купюр. Круто. Мне этих денег хватит… Но я не могу их принять. Не хочу. Поэтому беру только одну купюру — чисто на такси. А ещё надеваю джинсы, кофту и куртку, которую вчера он мне купил. А ещё кроссовки, потому что себе я так новые и не купила. Зачем пропадать добру?! Он же сам это носить не будет. Хотя я бы посмотрела на него в красном комплекте белья.

Резкий взрыв смеха разрывает тишину квартиры. Фантазия то и дело рисует Ахматова в красных кружевных трусиках. Вдоволь насмеявшись, я беру букет, делаю с десяток фото на новый телефон и отношу его на кухню. Нельзя, чтобы эта красота умерла слишком быстро. Закрыв раковину клапаном, я набрала туда воды и поместила стебли роз. А вот теперь с чистой душой я могу отправиться в свой прежний мир.

Их чувства проросли сквозь страх, как розы через камень. Тёмные, болезненные, прекрасные.

По дороге в универ я всё пыталась собрать себя по кусочкам. Как будто кто-то достал мои мысли и чувства, переколотил всё, и свалил, а ты, Полиночка, разбирайся.

Я даже знала, кто этот «кто-то» и что именно он сделал. Потому что, несмотря на мою злость к Ахмату, есть такие воспоминания, которые не хотят покидать мою голову.

«Ты злишь меня, Полина… Желанием тобой обладать».

«Ты даже не представляешь, как меня бесит, что ты дрожишь. Это сводит меня с ума».

И почему вся вот эта муть кажется чертовски романтичной? Может, я рехнулась вместе с Ахматом? Почему стоит вспомнить его губы на моей коже — и всё тело покрывается мурашками. И хочу я этого или нет, эти мурашки вовсе не противные. Они чертовски возбуждающие.

Я знала, что разговор с Анжелой неизбежен. То что я рассказала по телефону, её не устроит. Она слишком хорошо меня знает, чтобы не почувствовать — я что-то недоговариваю. Но есть вещи, которые я не скажу никому. И дело не в том, что я каким-то боком пытаюсь оградить Ахмата или оправдать — нет. Просто… в нашей ситуации нет ничего простого.

Про браслет не скажу. Про то, как наручниками к стене цеплял. Как ломал силу воли и сопротивление. Как легко я сказала ему «да».

Я скажу правду — но отредактированную. Скажу, что это было моё решение. Что я сама хотела. Что это было обоюдное желание.

И самое страшное — это почти не будет ложью. И это странно... Потому что...

Я запуталась.

От Дани не было ни смс больше, ни звонков. В универе его тоже не было. Ивана и Никиты тоже. Это же хорошо. Да?!

Пары тянулись мучительно долго. Я смотрела на доску, слушала преподавателей, конспектировала, но слова проходили мимо, не задерживаясь. Рука писала автоматически, а мысли упрямо возвращались туда, куда им нельзя. К нему.

Телефон лежал рядом, и я ловила себя на мысли, что снова и снова открываю галерею. Этот чёртов букет. Улыбка, которая выглядит слишком живой, слишком настоящей для последних двух дней. Я помню, как они пахли. Запах был не только роз. Они пахли соблазном. Стоит представить, что Даниил ночью приезжал и оставил их у моих ног, как тело снова начинает реагировать. Бред. Как можно реагировать на такого грубого, жестокого придурка. Только сумасшедшая могла бы этого хотеть.

Я блокировала экран, откладывала телефон, обещала себе больше не смотреть — и через десять минут делала то же самое.

Эти два дня не складывались в одну картину. Я крутила их, как пазл, меняла местами фрагменты, но они не соединялись. Он и я, как Инь и Янь, никогда не станем фрагментами одного пазла. Мы не могли быть частями одного целого. Мы вообще из разных наборов.

После третьей пары мы с Анжелой сидели в столовой. Я ковырялась вилкой в еде и почти не чувствовала вкуса. Она что-то рассказывала, смеялась, но всё время косилась на меня. Ждала. Чего-чего, а выдержки у неё хоть отбавляй. Но, кажется, и она начала трещать по швам, когда я игнорировала любые её взгляды и немые намёки, что пора рассказывать грязные секреты.

— Ну? — наконец не выдержала она. — Долго молчать будешь?

Я подняла глаза и вдруг поняла, что боюсь. Не её реакции — себя. Боюсь, что если начну говорить, то скажу больше, чем планировала.

— Просто устала, — пожимаю плечами. — Эти дни…

Анжела внимательно смотрит, не перебивает. И в этот момент мне хочется спрятаться, исчезнуть, вернуться в ту Полину, у которой самой большой проблемой был недописанный реферат.

Где-то глубоко внутри я уже прокручивала и другой разговор. С Даней.

Короткий. Чёткий. Без эмоций. Спасибо. Всё было ошибкой. Мне нужно жить своей жизнью.

Я повторяла эти слова про себя, как мантру, но каждый раз что-то ломалось на середине. Потому что рядом с ним я всегда забывала заранее заготовленные фразы. Он умел рушить планы, даже не стараясь.

Я сидела в шумной столовой, рядом с подругой, среди обычных студентов — и чувствовала себя так, будто стою на краю. Ещё шаг — и назад уже не получится.

— Да, пожалуйста, давай про эти дни поподробнее и побыстрее. Знаешь ли, перемена не резиновая. А я уже все ногти себе изгрызла, пока тебя ждала.

— Я… — не знаю даже, как начать этот разговор. Как объяснить то, что Даниил шептал мне на ухо.

— Вы переспали? — вопрос в лоб.

— Да, — тяжело выдыхаю.

— Да??? Да??? — прыгает на месте Анжела. Её глаза горят так, как будто она только что выиграла джекпот. Ну или я хотя бы сорвала куш.

— Чего ты орёшь? Да, это правда.

— С ума сойти. Я в шоке. То есть ты и Ахмат того? — демонстративно поднимает глаза и брови в гору.

Было бы это не со мной, я бы уже смеялась в голос. Потому что поведение Анжелы такое комическое и забавное. Вот только в первом сексе ничего забавного нет. Было больно, дискомфортно, противно… Последнее под очень большим вопросом. Но пусть будет так. Было противно.

— Он был в презервативе? У него большой? А он целовал тебя там? Вы один раз или ещё было?

Боже…

Дайте мне скотч — я хочу заклеить подруге рот. И пусть у неё потрясающий голос, и в будущем она обязательно будет петь на большой сцене, сейчас её писк и восторг вгоняют меня в краску. Я уже как свёкла. Причём не только щёки. И только я хочу попросить её замолчать, как замечаю, что над Давыдовой появляется тень. Я медленно поднимаю глаза и забываю, как дышать.

Даня стоит возле нашего стола и смотрит на меня в упор. Его взгляд… Боже, я когда-то смогу к нему привыкнуть?

Он давно тут стоит? Он слышал, что спрашивала Анжела? Кажется, я уже красная даже на пальчиках ног. Ужас, как стыдно.

Я пытаюсь проглотить слюну и сказать хотя бы что-то, но голос не поддаётся. А Даня так же смотрит, даже не помогая мне. Мог бы сам первый заговорить, чтобы облегчить мне задачу.

Немая дуэль длится около минуты. Кажется, на нас смотрят все, но даже меня это сейчас не заботит. Потому что то, как смотрит на меня Даниил, лишает не только возможности говорить, а и дышать, думать.

— Привет, — нахожу в себе силы заговорить.

— Привет, — наконец-то отвечает он. — Сколько у тебя ещё пар?

— Одна.

— Пропустить можешь?

— Могу.

— Тогда поехали.

Вы не обращайте внимания на наш диалог. Это же так просто — разговаривать с Ахматом, когда голова не работает. Да и в его вопросах я не вижу подвоха. В своих ответах я не вижу податливости. Это просто какая-то магия его глаз.

— Я тебе потом позвоню, — говорю Анжеле и поднимаюсь на ноги. И когда выравниваюсь с Даней, хочу пройти мимо. Но вместо этого он кладёт свою ладонь мне на бедро, прижимает к себе и смотрит в глаза. Это секунда. Но какая она… По позвонкам проходят мурашки, а в висках стучит пульс. Потому что он опускает свои глаза на мои губы, и, клянусь, мне кажется, что сейчас поцелует.

Но вместо этого он, так же обнимая меня за талию, просто выходит из столовой. Мы идём в обнимку… Как пара. Десятки глаз провожают нас. Смотрят в спину. Кто-то шушукается. И я не понимаю, что это значит. Почему он при всех прижимает меня? Они же подумают, что мы пара.

Они не подходили друг другу. Они не должны были встретиться. Не должны были смотреть друг на друга так, будто в этом есть обещание и грех одновременно.

Почему, когда я её вижу, у меня такое чувство, что меня обпоили каким-то дурманом? Жутко приторным и сладким, но до безумия вкусным и желанным.

А ещё на теле выступают будоражащие кожу и сознание мурашки. Полина не видит меня, во все глаза смотрит на подругу. Пока не слышу, о чём они говорят, да это не важно, в принципе. Важно то, что она вызывает во мне. Неведомое. Новое. Первобытное чувство, которое я никогда не испытывал.

Страх… Да, он единственный, который кормил моё подсознание. Перепуганные взгляды и запах… Эта смесь заставляла моё тело ликовать, а губы растягивать в улыбке.

Серая же…

Я даже не знаю, как это объяснить себе, не то что другим… Но она словно ломает мои кости по одной. Мне дурно, больно, но… Я кайфую. От касаний, взглядов… Когда она отталкивает. Кричит, что не хочет. Когда её глаза расширяются. Но, мать его, тело ведь горит. Оно реагирует мгновенно. А ещё… её запах. Он меняется. Стоит к ней прикоснуться, и она, как бутон пионов, раскрывается и пахнет райским наслаждением.

Стоять вдали от неё невыносимо. Быть вдали от неё…

Что со мной происходит?

Это состояние ново и… Я не хочу признавать этого. Не могу просто. Я не создан для любви. Это для романтичных девочек эти сказки. Для меня всегда главным был холодный расчёт. А Полина… она другая. Она — ошибка в моей системе координат. Сбой. Переменная, которую невозможно просчитать. Я смотрю на неё и понимаю: всё, чем я жил раньше, внезапно перестаёт иметь вес. Деньги, власть, контроль — это пыль. Потому что стоит ей просто посмотреть на меня, когда я наконец-то подхожу к столу, как у меня включается настоящий зверь, который хочет схватить её, сжать в объятиях до хруста костей, подчинить и навсегда оставить себе. Навсегда.

И от этого осознания становится по-настоящему страшно. Потому что в моём мире «навсегда» звучит как приговор, а не романтическая история с хэ.

Я не верю в любовь. Никогда не верил. Любовь — это слабость, уязвимость, повод бить точно в сердце. А Полина… она как будто уже там. Глубоко. Без спроса. Я злюсь на неё за это. На себя — ещё сильнее. Потому что, чёрт возьми, если она исчезнет, если просто выйдет из моей жизни — знаю, я уже не вернусь в прежнее состояние.

И это раздражает. Потому что ум твердит, что надо рвать с корнями, сейчас, пока не проросло глубоко. Пока есть возможность обойтись минимальным булавочным уколом, а не растерзанием всего тела в клочья, до мяса. И я это понимаю. Принимаю. И собираюсь её отпустить. Вот только стоит ей пошевелить губами, и мне уже вцепиться хочется в них зубами.

— Привет, — одно слово. Ровно один вдох — и план отказа от неё рушится.

— Привет. Сколько у тебя ещё пар? — спрашиваю спокойно, но напряжение отдаётся где-то под языком. Хочется пройтись по губам, чтобы снять эту сухость, которая возникает, когда она рядом. Нектар хочу её испить. Если бы она только знала, сколько внутренних сил и энергии я потратил в тот день, когда она стала моей. И на следующий день. И даже сейчас. Мой энергоресурс несёт убытки и уже почти терпит бедствие. Как судно, которое плывёт в море, но знает, что до берега не доплывёт. Пора пополнить свои запасы… И её наполнить собой. Сейчас это единственное, что красной строкой бегает перед глазами.

— Одна.

— Пропустить можешь?

— Могу.

— Тогда поехали.

Краткость — сестра таланта. Наш разговор — тому пример. Никаких лишних фраз, одни факты, и всё удачно закончилось. Наверное, это первый нормальный и полноценный разговор.

Если вспомнить первую нашу встречу… То говорил я, она молчала. Но даже её молчание было… М-м-м… манящим и дурманящим. Что-то изменилось в том лесу. До сих пор полностью не осознаю, что именно, но изменилось.

Мы покидаем это убогое место. Как вообще там можно что-то есть?! Я прижимаю Полину к себе, и мы выходим на улицу. Я не особо обращаю внимание на взгляды посторонних и безразличных мне людей, но чувствую, как тело Полины напрягается. Оно становится как проволока, сильно натянутая. И, кажется, стоит сейчас мне потянуть за неё — и она лопнет.

— Расслабься, — на ходу шепчу ей в ухо. — Они просто тебе завидуют.

— Чему именно? — не сбиваясь с шага, спрашивает она.

— Тому, что я выбрал тебя, а не их.

Я чувствую, что она хочет что-то мне ответить, но не решается. Но что бы она ни сказала, это ничего не изменит. Я выбрал её. Выбрал не отпускать. И хочет она этого сейчас или нет — я не отпущу её.

Если надо будет ломать… что ж, буду делать это медленно и сладко, но в конце концов она всё равно будет моей.

Так началась его одержимость. Сначала тихая, чуждая ему. Потом — всепоглощающая. Потом — разрушительная.

Когда мы садимся в машину, у меня и вовсе сносит крышу. Салон мгновенно пропитывается её духами. Я планировал сразу же поехать, но в один миг план поменялся.

— В салоне жарко, снимай курточку, — пока завожу мотор, говорю ей.

Как ни странно, Полина не сопротивляется и снимает. А я смотрю на обычный свитер, который на ней остаётся, и вспоминаю, как она выходила в нём из примерочной. А ещё перед глазами всплывает картинка самой примерочной.

Её тонкая талия… Настолько тонкая, что в области живота видны две кости таза. Живот впавший. Она что, воздухом питается? Хотя, когда ночью приезжал в квартиру, видел, что она хотя бы поела еду из ресторана.

Чувствую себя полнейшим придурком, хотя, в принципе, я такой и есть. Хотя нет, не так. Чувствую себя романтичным придурком. В три утра искал цветочный магазин, чтобы купить букет Полине. Не знаю, просто захотелось её порадовать — и всё.

Когда я зашёл в спальню, она спала.

Лицо спокойное, без привычной настороженности. Без страха. Без попытки спрятаться. Такая, какой она бывает только тогда, когда не ждёт нападения или подвоха. Когда не пытается защититься от меня или напасть. Потому что я никогда не забуду её собранность и холодную сосредоточенность, когда она нажимала на курок.

Я замер в дверях. Глупо, да? Я, который привык входить в любые комнаты как хозяин, вдруг стоял и не мог сделать шаг. В свою же спальню. Потому что боялся разбудить её. Потому что в груди что-то тянуло, скручивало, мешало дышать.

Она лежала на боку, подтянув к груди колени. Майка задралась, оголяя часть живота. Всё та же тонкая талия, которая прошлую ночь была подо мной. Словно она была предназначена только для меня.

Мысль вспыхнула резко. Собственнически. Без разрешения.

Я подошёл ближе, сел на край кровати. Матрас чуть прогнулся — она даже не шелохнулась. Только тихо выдохнула и уткнулась носом в подушку. Этот звук ударил сильнее, чем крик.

Я вспомнил её первый раз. Как дрожала. Как сжимала пальцы. Как пыталась быть смелой, хотя в глазах читался такой страх, что я сам боялся. За неё боялся. Что причиню ей боль. А я не хотел. Впервые не хотел, чтобы меня боялись. И она, словно почувствовав это, доверилась. Пусть пока не сердцем — телом. Пусть не словами — дыханием. Но она впустила меня в себя.

Я протянул руку. Медленно. Осторожно. Пальцы коснулись её волос.

Мягкие. Тёплые. Живые. Эти кудряшки… Я не знаю, что в них есть такое, но хочется всё время касаться их.

Я провёл пальцами по прядям, едва заметно. Наклонился ниже, вдохнул запах. Эта смуглая кожа. Её тихое и спокойное дыхание. Что-то как будто родное, домашнее, неправильное для моего мира.

Меня накрыло.

Это было дико. Ненормально. Я не должен так сидеть. Не должен так смотреть. Не должен хотеть не только тело — а её целиком, с этим упрямством, с этой честностью, с этой чёртовой чистотой, которая режет меня изнутри.

Я привык брать. Быстро. Жёстко. Без последствий. А с ней — всё иначе. С ней каждое касание как шаг по тонкому льду. И вместо злости — странная нежность. Вместо привычного возбуждения — что-то глубже. Опаснее.

— Чёрт… — выдохнул я почти беззвучно.

И признался сам себе. Нехотя. Сквозь зубы.

Да, я помешался!

Я убрал руку. Заставил себя встать. Отошёл к двери, будто спасаясь. Потому что если бы остался ещё хоть минуту — лёг бы рядом. Обнял. А этого я уже не переживу без последствий.

Я не создан для такого. Это не обо мне. Но я всё ещё тут. С ней рядом. В одной машине. Смотрю, как она бросает курточку на заднее сиденье, как поправляет те самые кудряшки, которые падают на лицо, и поворачивается ко мне.

— Иди сюда, — на одном дыхании говорю.

— Что? — она не притворяется. Она реально не понимает. Эта её наивность. Это ещё одна черта, которую в наше время невозможно найти. А в ней она есть.

— Сюда… Иди, — тяну её за руку. Голос мой реально звучит грубо. Но разве мне есть до этого дело? Ведь единственное, о чём я сейчас думаю, — это её губы.

— Дань, ты чего? — снова эти глазища по пять копеек. Блядь, пусть радуется, что я не губы на своём члене сейчас хочу. А просто поцеловать. Или не просто.

— Перелезь через сиденье и сядь мне на колени.

— Дань?

— Серая… Блядь, — ругаюсь, потому что вспоминаю, что ей не нравится, когда я так говорю. Но дело не в самом слове. А в том, что оно пробуждает во мне. И это далеко не отвращение, о котором она думала. Потому что это не о серой мышке. Это о красной тряпке для быка. Вот и она моя… Только серая. — Сюда, — с нажимом уже говорю.

Я не виноват, что она с первого раза не понимает.

Когда она всё-таки садится и наши губы так близко друг к другу… А член и вовсе поднимается на дыбы — все мысли отключаются. И только она на радарах.

— Сними свитер…

— Дань, не надо.

— Сними этот чёртов свитер, — говорю ровным голосом. Но внутри… Там уже давно нет ничего ровного. Сплошные кривые, как при кардиограмме.

Поля хватается за края и задирает руки вверх, и наконец-то открывает моему взору свою идеальную грудь в том самом белье, что мы тогда купили.

— Пиздец, — я слышу собственный голос, но не помню, чтобы открывал рот. Хотя о чём это я?! Как раз рот я и собираюсь сейчас открывать.

— Зачем ты так? — тихо шепчет. — Я же не проститутка какая-то.

— Поль, — кровь в венах закипает, когда я вижу в уголках её глаз слёзы. Что я, блядь, опять не так сделал? — Какого хрена ты называешь себя так? Я же, блядь, сказал тебе — ты моя девушка. Сколько раз тебе ещё это повторить? — рука на её талии сжимается сильнее. Я плохо контролирую злость. Очень плохо. Всегда и везде. И ей это лучше с первого раза понять.

— Твоя девушка? — с сарказмом спрашивает. — А разве девушку садят на привязь, как собаку?

— О чём ты, блядь? — не понимаю её.

— Вот, забыл? — она показывает на браслет на ноге, и только сейчас я о нём вспоминаю. Вот же чёрт. Реально вылетело.

— А если я сниму его, ты перестанешь выёбываться и станешь моей девушкой?

— У меня есть выбор?

Конечно, у тебя его нет!

— Я задал вопрос, — вместо своих мыслей говорю ей. Она прикрывает глаза и даже опускает голову. Думает.

Да, блядь, я дебил, но хочу, чтобы она сама это сказала. Да, хочу, чтобы она это признала и приняла. Потому что это единственный безболезненный для неё вариант. А для меня — быстрый.

— Стану, — шепчут её губы.

Я кладу ладошку ей на затылок и толкаю на себя. Когда губы касаются её губ, я, откровенно говоря, теряю себя.

Потому что она моя. Теперь не откажется. Сама согласилась. Сама сделала выбор.

— Я хочу тебя. Блядь, — тянусь к пуговицам на её джинсах.

— Дань…

Это её «Дань» хуже афродизиака. Мне ещё больше крышу сносит. Хочу трахать её здесь и сейчас. Глубоко войти и не останавливаться.

Неожиданно в окно машины стучат. Сжимаю зубы до скрежета и смотрю, кто там. Блядь, Гром. Весь кайф обломал.

— Возвращайся на место и надень свитер, — поправляю пятернёй волосы и выхожу из машины.

— Ну привет, дружище, — тянет этот чёрт. — Уже уезжаешь?

— Да, дела, — протягиваю ему руку.

— С Ракутиной? — тянет этот шнырь довольную улыбку. Что ж, этого стоило ожидать, раз я решил всем показать, что она моя.

— Прямо вдохнуть нельзя, а ты уже всё знаешь.

— Дружище, весь универ на ушах стоит. Ахмат с тёлкой шёл в обнимку.

Делаю выпад резко и хватаю Грома за куртку. В глаза смотрю.

— О.н. а не тёлка!

— Полегче, брат. Держи себя в руках, — говорит он и ржать начинает. Да так, что пополам сгибается.

— Что смешного? — злюсь я и достаю сигарету, протискиваю между зубов и подкуриваю.

— Извини, — выравнивается, но ещё продолжает ржать. — Просто кто-кто, но ты…

— Что я? — затягиваясь, выпускаю в небо дым. Пятую точку опускаю на капот и снова затягиваюсь.

— Думал, ты и любовь несовместимы.

— Отъебись, по-дружески, ок?

— Не, серьёзно, Ахмат. Я думал, ты хладнокровнее меня. Никогда не влюбишься.

— Знаешь, — поднимаюсь и делаю шаг к нему, при этом выбрасываю окурок в сторону, — никогда не говори «никогда». Ты ещё просто не встретил ту, которая сломает твои замки, — стучу его по плечу и иду назад к машине.

— И не встречу. Никогда! — кричит он мне вдогонку. А я лишь улыбаюсь. Запрос во Вселенную запущен, жди, Громов, своего времени. Я тоже думал «никогда», а потом столкнулся в лесу с Ракутиной и помешался.

Он любил так, как умеет только тот,

кого никогда не учили любить:

больно.

яростно.

до последнего вздоха.

Этот приказной его тон…

Говорит, что я его девушка, а разговаривает как с щенком. Хуже — с псиной домашней. Но целует-то как…

Кажись, я то самое домашнее животное, которое скоро не сможет без своего хозяина. Потому что даже диких тигров приручают, а что говорит обо мне?!

— Возвращайся на место и надень свитер.

Приказ сделан, приказ выполнен.

Ахмат выходит из машины, а я напрягаюсь вся. Меня трусит от злости и… Сука, желания. Что он делает со мной?

И вообще, почему я согласилась с ним уйти? Просто он так смотрел мне в глаза… Я не могла отвести взгляда. Внутри волна цунами поднималась, сметая все сомнения с нашего пути.

Что значит быть девушкой Ахмата?

Глупо, но пока Даня на улице, я только об этом и думаю. Прокручиваю варианты и мечтаю. Можно ли любить такого, как он? Или же не обязательно любить? Может же быть хорошо и без любви? Секс с ним крутой. Не зря девочки табунами готовы бегать, чтобы добиться его внимания. Он не такой мудак…

Не такой, да?

А какой, Полина?

Он надел тебе наручники, трахнул пальцами, когда твои руки были привязаны над головой, а после… Он лишил тебя девственности. Ах да, ещё он надел тебе на ногу браслет, почти ошейник. Так что да, он не такой и мудак.

Когда дверь рядом хлопает, я испуганно подпрыгиваю на месте и поворачиваюсь к Даниилу лицом. Он злой. Это не видно по выражению его лица, но ощутимо по напряжению в салоне. Да и его руки так сжимают руль, что костяшки пальцев белеют.

Что-то случилось, наверное. Может, ему надо ехать, а тут я.

— Дань, если мне надо выйти, ты так и скажи, — тихо спрашиваю.

— Сиди, — рявкает он и заводит машину.

За всю дорогу он так и не взглянул на меня.

Дорога уводит всё дальше от города. Асфальт сменяется утоптанной грунтовкой, а за окном мелькают деревья — всё гуще, темнее. Лес подступает близко, словно сомкнуться хочет.

Всю дорогу мы молчим. В этот раз Даня даже музыку не включает. Кажись, у нашего тёмного рыцаря или проблемы, или Громов успел испортить ему настроение. Чем дальше мы едем, тем отчётливее у меня в голове формируется абсурдная мысль.

А вдруг он везёт меня прикопать?

Ну а что. Лес. Злой Ахмат. Я — лишняя переменная в его жизни. Самый логичный сценарий, если судить по криминальным сериалам и моей вечно тревожной голове.

И знаете, что самое странное?

Мне… смешно.

Уголки губ сами собой тянутся вверх. Я смотрю в окно, а внутри не паника, не страх — а какое-то идиотское, тихое веселье. Как будто я смотрю кино, где главная героиня ведёт себя абсолютно нелогично.

Кажись, я тоже схожу с ума.

Раньше на одном только слове «лес» у меня бы сердце в пятки ушло. А сейчас? Сейчас я думаю о том, как Даня сжимает руль. О том, как у него напряжена челюсть. О том, что он злой — и почему-то именно это делает его ещё более… живым. Настоящим. Ведь иногда кажется, что Ахмат не способен чувствовать элементарные эмоции. Что он не чувствует ни боли, ни страха, ни тем более жалости и… да, любви тоже. Вряд ли человек, который по уши завяз в криминальном мире, может позволить себе слабость наподобие чувств.

Машина замедляется. Потом останавливается совсем. Тишина здесь другая. Слишком пугающая. Давящая. Даже воздух будто плотнее. Ох, Полина, и фантазия у тебя.

Я уже почти готова пошутить про лопату и яму, когда Даня наконец поворачивает голову и смотрит на меня в упор. Долго. Внимательно. Так, будто всё это время следил за мной краем глаза.

— Чего ты всю дорогу улыбаешься? — спрашивает он хрипло.

Я замираю.

— Что?.. — моргаю. — Я не…

И тут до меня доходит.

Он следил за мной, хотя ни разу не посмотрел в мою сторону. Делал вид, что меня нет, молчал, как будто между нами стена. Но всё равно краем глаза наблюдал…

— Ты улыбалась, — спокойно повторяет он. — Несколько раз.

Я теряюсь. Реально. Потому что была уверена — он не замечает. Не может заметить. Я же сидела тихо, смотрела в окно, варилась в своих мыслях.

— Я думала, ты не смотришь, — честно вырывается у меня.

Его губы дёргаются. Это не совсем улыбка. Что-то более хищное и опасное.

— Я всегда смотрю, Полина.

И от этих слов по спине пробегает дрожь. Не от страха — с ним я уже свыклась. Ведь рядом с Ахматовым я почему-то чувствую себя в безопасности. Какой-то мнимой, но безопасности.

— Так почему? — не отводит он взгляда. — Что смешного? Я?

Я сглатываю.

— Я… — запинаюсь, потом всё-таки выдыхаю. — Подумала, что ты меня в лес везёшь… ну… закопать.

Тишина. Секунда. Две.

А потом он коротко усмехается. Глухо. Почти по-настоящему.

— И тебя это веселит?

— Наверное, — пожимаю плечами. — Нормальные люди боятся. А я… — улыбаюсь. — Может, я ненормальная, как думаешь?

Он смотрит на меня тем самым пронзительным, глубоким и таким жгучим взглядом, что я, кажись, готова раствориться в нём. Так умеет смотреть только он на меня. Только от него у меня этот табун диких, необузданных мурашек, которые щекочут нервы. Я сказала нервы? Ага, нервы они мне щекочут. Где-то ниже живота, где больше всего нервных окончаний.

— Ты ненормальная, — отвечает он наконец-то на мой вопрос. — Но мне подходит.

— Ты тоже, — тихо отвечаю, — ненормальный.

И в этот момент я понимаю: если раньше я боялась, что он меня сломает, то теперь страшнее другое. А вдруг я и не захочу, чтобы он останавливался. Потому что то, что он ненормальный, меня больше не пугает. Наоборот — привлекает.

Полина! Услышь себя! Ещё утром ты мечтала отделаться от Ахмата, а теперь…

— Пошли, — говорит он и покидает машину.

Я хватаю куртку на заднем сиденье и выхожу за ним.

Перед нами небольшой охотничий домик. Тут тихо и спокойно. Это не зона отдыха или какие-то домики для туристов. Это чья-то личная собственность. И я даже знаю чья.

— Что мы будем делать?

— Стрелять. Пойдём, — говорит спокойно, и идёт вперёд.

— Стрелять?

— Ты что-то имеешь против? — останавливается он и приподнимает одну бровь. — Только не говори, что ты не умеешь. Я уже видел твои способности.

Хочется сказать, что и я его видела. И не только в стрельбе. Но я молчу, конечно же. Нельзя бесить быка красной тряпкой. Он же может наброситься. А этого и просить не надо дважды. С первого раза всё делает безупречно.

— Полина, если ты так будешь на меня смотреть, мы не дойдём до стрельбища. Я придумаю более интересный способ согнать пар.

— Что? — спохватываюсь. А я ведь действительно на него пялюсь. — Конечно. Пошли.

Стрельбище оказывается совсем рядом с домиком. Несколько мишеней прибиты к деревьям, дальше — импровизированный рубеж из старых пней и аккуратно выставленных бутылок. Всё выглядит… Сюда приезжают не убивать время, а выпускать демонов.

Даня открывает багажник, достаёт оружие спокойно, будто мы только что не были в универе с этим арсеналом в багажнике. Я ловлю себя на мысли, что смотрю заворожённо. Не на пистолет — на него.

— Любишь? — спрашивает, не глядя, протягивая мне оружие.

— Очень, — честно отвечаю.

И это правда. Оружие всегда действовало на меня странно. В нём есть сила, контроль и опасность — всё то, что почему-то никогда не пугало, а наоборот притягивало.

Я становлюсь к линии. Беру мишень на прицел. Пальцы немного дрожат — не от страха, от ожидания. Я не жду разрешения Ахмата. Если дал в руки пистолет, значит и добро им пользоваться тоже дал. Выстрел разрывает тишину леса. Птицы срываются с веток. Этот хаос вокруг вдруг приносит мне некое спокойствие и наслаждение. Хочется прикрыть глаза и насладиться шумом.

Я попала почти в центр.

— Неплохо, — раздаётся за спиной.

И в следующую секунду он подходит ближе. Слишком близко. Тесно. На грани.

Я чувствую его торс своей спиной. Горячий. Твёрдый. Настоящий. Его рука накрывает мою ладонь, поправляя хват. Вторая ложится мне на талию — не удерживает, нет. Просто даёт понять, что он здесь.

Дыхание у самого уха. Тяжёлое. Медленное. Возбуждающее.

— Расслабь плечи, — говорит тихо. — И не думай о мишени. Просто почувствуй её.

Не думать?

Серьёзно?

Когда каждое нервное окончание орёт от того, как он близко. От того, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной. От того, как его пальцы скользят по моим, направляя ствол.

Я выдыхаю. Пытаюсь сосредоточиться. Стреляю ещё раз.

Попадание лучше.

— Вот так, — шепчет он.

И это «вот так» звучит совсем не про стрельбу.

Мы меняем мишени на бутылки. Он выставляет их сам, потом отходит, жестом показывая мне стрелять первой. И я стреляю. Одна бутылка разлетается вдребезги. Вторая — падает, но не разбивается. И так ещё несколько бутылок.

— Моя очередь, — говорит он.

Он стреляет легко. Быстро. Почти не целясь. Бутылки не просто падают — они исчезают. Я смотрю на него с каким-то детским восторгом, и, кажется, он это чувствует.

— Теперь вместе, — говорит и снова встаёт за моей спиной.

И вот тут я окончательно теряю способность соображать.

Его руки снова на моих. Его тело — вплотную. Между нами нет расстояния. Ни сантиметра. Я чувствую его полностью. И это сводит с ума. Он ничего не делает. Не целует. Не прижимает сильнее. Не шепчет пошлостей.

Выстрел.

Ещё один.

Каждый отдаётся во мне дрожью. Не от оружия — от него. От этого напряжения, от сдерживаемого желания, от того, что я хочу, чтобы он сделал хоть что-нибудь. Что угодно.

Я ловлю себя на страшной мысли.

Мне нравится быть рядом с ним вот так. В опасности. В адреналине. В этом странном, больном возбуждении, которое он вызывает одним присутствием.

И когда его рука опускается чуть ниже и касается пуговицы на джинсах, я напрягаюсь.

— Нет, расслабься. Держи оружие ровно…

Его губы шепчут издевательски спокойно, а вот у меня сердце в области груди готово разорваться на мелкие кусочки. Чтобы хоть как-то прийти в себя, я нажимаю на курок. Даня же в это время уже расстегнул ширинку и нырнул рукой под трусики. Снова выстрел.

Мамочки… Что же это происходит такое?! Почему мне нравятся его касания? Почему мы занимаемся стрельбой, и у меня из-за этого мокро между ног? Да так, что он легко раздвигает плоть и проникает в меня. Из-за того, что джинсы узкие, его рука плотно прижата к моей коже. И каждое движение — это трение… Это разряд… Это вспышка…

Выстрел… И пистолет падает на листья, а я откидываю голову назад, открывая Дане ещё больше доступ. И позволяя творить со мной то, что ему хочется.

— Какая ты мокрая, — шепчет на ухо. — Скажи, По-ли-на…

— Ау… Ах… — перебиваю я его, не давая закончить свой вопрос. Потому что он… Он играет моей плотью, своими пальцами, моей выдержкой.

— Ты хочешь кончить? — его язык проходится по моему уху, оставляя влажную дорожку.

— Хочу-у-у, — тяну я слабо.

Конечно, хочу. Ещё несколько дней назад я отбивалась от него и кричала, что ни за что не позволю ему касаться себя. Что не хочу и никогда не захочу его. А сейчас… Я действительно хочу его. Наверное, это и есть то самое поражение, к которому меня подводил Даниил.

— И я хочу… Пиздец как хочу тебя!

Он достаёт руку быстро, одним резким движением опускает мои джинсы с трусами. Ещё через секунду я упираюсь руками об ствол дерева и прогибаюсь в спине.

Слышится шуршание фольги. Проходит одно мгновение — и Даниил входит в меня на всю длину. Резко, без каких-либо поблажек. И я задыхаюсь от его размера. От его силы. Страсти. Толчков. Я пытаюсь держать стон в себе. Но не выходит. И в этой глухой тишине наши шлепки и мои стоны разносятся на всю округу.

Руки Ахмата на моих бёдрах, и он не щадит. Сильно сдавливает и таранит. Но мне не больно. Уже не больно. Мне так хорошо…

— Боже, Даня, да… Да… Ахааах… — то ли мычу, то ли стону и кричу я.

— Поля… Моя-я… Я тебя никому не отдам. Слышишь? Ты только моя…

Именно этими словами он доводит меня до оргазма и сам через несколько толчков кончает.

Он привык брать силой. А рядом с ней впервые захотел держать аккуратно — так, будто она могла рассыпаться в его руках. И это пугало его куда больше, чем пули, кровь или смерть.

Через мгновение мы оказываемся в домике. Даня отнёс меня на руках, даже не соизволил надеть штаны обратно. Но, кажись, это даже не входило в его планы. Потому что, когда моя спина касается мягкого матраса, Даня хватает за край джинсов и окончательно стягивает их с меня. Возможно, ещё пару дней назад это казалось пугающим, но сейчас… Я возбуждена, и Ахмат тоже. Его член в боевой готовности снова. Презерватив он, кажись, кинул где-то в лесу, и сейчас член его влажный. Мне не страшно смотреть и почему-то не стыдно. Это странно всё…

Но сейчас я думаю о красоте тела Даниила. О его скулах, губах… Да, губы сочные, мягкие и грубые в то же время… Он целует так, что ноги подгибаются, а разум перестаёт функционировать.

Даня снимает с себя верх одежды и при этом смотрит в глаза. Рука его опускается на член, и он делает несколько движений. Я смотрю на его лицо, но всё равно вижу, что он там делает. И мне… Мне хочется коснуться себя. Хочу, чтобы он тоже это видел…

— Ты же понимаешь, что мы сейчас продолжим? Что мне мало тебя? — хрипловатым голосом говорит он. Я опускаю глаза на его член и тяжело сглатываю. Конечно, я всё понимаю. И хочу этого.

Это моё поражение, но… Я чувствую себя победителем. Потому что одержимого взгляда Ахмата смогла добиться только я.

Я, девчуля с деревни, смогла сразить самого Даниила Ахматова. А если он влюбится? Что если Даниил Ахматов влюбится в меня? Какой он, когда любит?

— Поль, — снова привлекает он моё внимание. Я поднимаю глаза вверх и… что-то в области сердца словно взрывается. Так сильно щемит, что я прикрываю глаза. Этот его взгляд… — Ромашка…

Я не замечаю, как он уже оказывается возле меня. Руки хватают за край свитера и тянут вверх. А потом чашка лифчика отодвигается в сторону, и губы Ахмата сжимают мой сосок.

— Ой, мамочки, — чуть пищу я. Потому что это приятно…

Всё, что происходит сейчас, сильно отличается от первого нашего раза. Тогда я была шокированная, испуганная, запуганная и злая. А сейчас… Мне хочется, чтобы он продолжил. Это какое-то раздвоение личности. Но я реально хочу его.

Моя рука поднимается вверх, и я запускаю пальцы в его волосы. Мягкие…

— Боже-е…

Он кусает мой сосок и пытается стянуть бюстгальтер полностью. Понимаю, что у него не выходит. Приподнимаюсь, чтобы помочь, и в этот момент он открывает глаза… Мамочки. Сам дьявол передо мной. Соблазнитель. Искуситель. Порок.

— По-ли-на, ты сводишь меня с ума. Клянусь, я, кажется, обезумел…

Его слова… Голос… Дрожь… Это сводит и меня с ума. Лишает рассудка. Лишает себя. Потому что я ему покоряюсь. Добровольно отдаюсь.

— Даня… Пожалуйста…

Его пальцы играются с моим соском. А я хочу, чтобы это снова были губы. Хочу, чтобы целовал… Чтобы вошёл в меня.

— Что? Скажи это снова… — тянется к губам ближе. Они буквально в нескольких сантиметрах от меня. И член касается голой кожи. Он мокрый, возбуждённый, желанный. — Скажи, что хочешь меня… Скажи…

Он дрожит весь. Ничего не делает. Ждёт. Признаться в этом — это признать поражение. Это принять его правила. Игру в пару. В любовь…

Ладно, последнее можно избежать. Даниил вряд ли влюбится. А мне нельзя. Потому что собирать себя по осколкам после того, как он найдёт себе новую жертву, я не смогу. Мы можем только спать вместе и приносить друг другу наслаждение.

— Я хо-чу тебя-я, — рвано, задыхаясь, произношу. Это не поражение, это добровольное согласие. Это не навсегда, это временно. Это не пытка, это наслаждение. Это не любовь…

— Моя, — на выдохе произносит и впивается в губы. Его тело прижимает моё, и он снова врывается в меня. Без очередного предупреждения. Без подготовки. Хотя… Я всё равно мокрая. Наверное, не возбудиться с ним просто невозможно. Аполлон красоты.

Моя-я…

Поцелуи, стоны, крики наслаждения… Наши тела — мокрые, потные, горячие…

Даня целует так, что я забываю, как дышать. Забываю обо всём на свете, но только не о нём.

— Поля…

— Ещё… Ммм, — кусаю губы в кровь… — Ещё…

Неожиданно быстро и резко накрывает оргазм. Голова моя запрокидывается вверх, глаза закрываются, и только рот широко открывается, позволяя громкому крику вырваться наружу. Даня следом за мной резко достаёт член и кончает мне на живот. Чёрт, в этот раз он забыл о защите. Но это же ничего? Он же не в меня?

— Когда вернёмся, тебе надо записаться к врачу на консультацию. Я хочу кончать в тебя. Пусть подберёт таблетки, — растирая свою сперму по моему животу, вполне серьёзно говорит он.

Боже, я ещё несколько дней назад была девственницей, а сегодня уже надо думать о контрацепции.

— А может, как до этого? С презервативом? — предлагаю. Блин, я не хочу к гинекологу. Последний раз была ещё в школе, когда на комиссию отправляли. Я их почему-то боюсь. Ну или стесняюсь. Особенно если это будет мужчина.

— Нет, — вырывает он меня из моих мыслей. — Мне понравилось в тебе. Это совсем другие ощущения. Кстати, если тебе интересно, — поднимается он на ноги и натягивает свои трусы, — у меня впервые в жизни был секс без презерватива.

— Это типа я лишила тебя тоже невинности в этом плане? — шучу и сажусь.

— Типа да, ромашка. Я сейчас закажу нам еды. Остаёмся с ночёвкой, — идёт в сторону выхода.

— А как же учёба? Мне реферат надо сдать.

— Я решу, не переживай.

Когда за Даней хлопает дверь, я падаю назад на спину и глупо улыбаюсь. Не знаю, мне вроде всё нравится, но отчего-то чувствую себя идиоткой.

Может, потому что верю в то, что смогу его влюбить в себя? Может, потому что мне тоже хочется сыграть с ним? Он же играет со мной. Без правил и разрешений. Может, и себе?

Дура ты, Ракутина, раз думаешь, что с такими, как Ахматов, можно играть. Он уничтожит тебя, если ты даже попытаешься…

Потому просто пользуйся возможностью. Пока ты с ним, тебе не надо тратить деньги на еду. Это уже плюс. А ещё надо поговорить о работе, которой он меня лишил. Пусть помогает теперь найти новую. Точно. Как только вернётся, я с ним об этом поговорю. А пока я прикрываю веки и продолжаю глупо улыбаться.

Он видел в ней то, чего не позволял себе желать: покой. дом. нежность, за которую он убил бы весь мир.

Сев на ступеньки возле домика, я подкурил сигарету и прикрыл веки. В душе… Ну там, где она должна быть... Я отчего-то думал, что у меня её нет. Точно так же, как и сердца. Но… Именно сейчас в том месте горит огонь. Какая-то надежда на то, что я не безликое и бездушное животное. Что я умею чувствовать.

И мне бы радоваться, но не выходит. Осознание того, что я её люблю, — душит. Потому что это странно. Дико. Ново, в конце концов. Я не знал до этого, что так бывает. Вот бы сейчас парни поржали, если бы я им сказал, что в эту самую минуту чувствую те самые бабочки в животе. Блядь, ей-богу, как девочка себя веду.

Любовь…

Она безжалостна, куда сильнее, чем я сам. Потому что она обезоружила и положила на лопатки. Думать о ком-то сутками — это пытка. Желать трогать, целовать. И худшее — я не просто хочу взять её тело. Оно и так моё. Я хочу взаимности. Отдачи. Хочу, чтобы полюбила меня.

Снова затяжка — и выпускаю в небо петли дыма. Блядь, это треш какой-то. Мне нужна чья-то любовь. Двадцать два года не нужна была, а тут…

Еду обещали доставить в течение двух часов. В эту местность доставка не работает, но кто же посмеет отказать Ахматову.

Что ж, ночью будет холодно в доме, надо растопить камин. Поднимаюсь на ноги и иду к небольшой пристройке, в которой храним дрова. Тысячу лет не рубил дрова. И ещё больше — не ночевал тут. Хотя это моё любимое место когда-то было. Я до сих пор помню первый свой ночлег тут. Это было сразу после моего первого убийства. Я хладнокровно застрелил человека и ничего не почувствовал.

Полина выходит на улицу, закутавшись в мою курточку, и у неё в руках чашка с кофе.

— Ты не против, я себе сделала? — спрашивает тихо.

— Конечно нет. Чувствуй себя как дома.

Я смотрю на её кудрявые волосы, которые сейчас она собрала в хвост. На чистое лицо без косметики. На пухлые губы, которые от природы такие, а не накачанные силиконом или чем они там их качают. На длинные ноги. На тонкую талию. Вроде обычная. Я столько таких видел. Трахал. Ломал.

Но почему именно в неё я влюбился? Как это работает вообще? Ведь именно с той встречи в лесу я не мог выкинуть её из головы. Словно помешался. Пусть и пытался держаться в стороне. Серьёзно. Ведь я мог взять её ещё в тот вечер. Или в следующий. Но именно влечение к ней и держало меня в стороне. Потому что для меня это дико. Чуждо.

— Расскажи что-нибудь о себе, — замахиваюсь и рубаю пополам первое полено.

— Что именно ты хочешь знать?

— Всё, — ещё один удар.

— Даня, моя жизнь скучна. Нет в ней ничего интересного. Выросла в деревне. До этого жила с мамой и младшим братом. А ещё я тоже умею рубить дрова. Так что, если устанешь, могу подменить тебя, — смеётся она в голос.

И от её смеха у меня на спине выступает испарина. Какой же он у неё искренний и чистый.

— Расскажи что-то о себе лучше. У тебя явно жизнь веселее, чем у меня.

Я хмыкаю, даже не поворачивая головы. Очередное полено летит на две части, будто и не сопротивлялось.

— Весёлая, говоришь… — тяну спокойно. — Ну, смотря с чем сравнивать. Когда нормальные дети в двенадцать рубились в стрелялки на приставках, я стрелял по мишеням. Не пиксельным. Настоящим. С отдачей в плечо и запахом пороха.

Ещё удар. Дрова трещат, а потом просто падают на землю.

— А в шестнадцать это уже были не игры. И не мишени, — добавляю ровно, без пафоса. — Быть сыном мафиози — это не подарок судьбы, Полин. Это приговор. С отсрочкой.

Я говорю так, будто рассказываю прогноз погоды. Ни злости, ни гордости. Просто факт. Так было. Так есть. И так будет. В нашем мире нет места сомнениям. Секундное замешательство или доля секунды для сомнения — и ты труп.

Она молчит. Я чувствую её взгляд спиной.

— И выбора там нет, — продолжаю. — Либо ты учишься быть жёстким, либо тебя съедают. Всё просто.

— Мне жаль, — тихо говорит она.

— Не надо. Для меня это норма. Ну а тебе придётся привыкнуть к моему миру.

Полина ничего не говорит, но я слышу, как она тяжело дышит. Я разворачиваюсь, беру следующее полено. И тут она неожиданно меняет тему.

— Я… — начинает осторожно. — Я хочу вернуться к работе.

Я замираю. Прокручиваю в голове её слова и пытаюсь понять, правильно ли я расслышал.

— Нет, — коротко отвечаю. Этого ещё мне не хватало.

— В смысле «нет»? — в её голосе сразу появляется сталь.

— В прямом. Моя девушка не будет работать горничной, — бросаю и снова поднимаю топор. — Закрыли тему.

— Тогда официанткой, — не сдаётся она. — Это нормально. В кафе, где Анжела работает, как раз требуется официант.

Я опускаю топор. Медленно. Поворачиваюсь к ней полностью и смотрю во все глаза.

— Зачем? — искренне не понимаю. — Я могу просто давать тебе деньги. Сколько нужно. Сколько захочешь.

Вот тут она злится. Я вижу это сразу — по тому, как выпрямляется, как сжимает пальцы на кружке.

— Я не хочу быть содержанкой, Даня, — говорит резко. — И девочкой, которой платят за секс. Если ты хочешь со мной нормальные отношения, ты не имеешь права решать за меня.

Слова бьют. Не больно — непривычно.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — раздражение поднимается волной. — Любая бы радовалась!

— А я — не любая, — отрезает она.

И вот тут меня накрывает. Не яростью — непониманием. Глухим, тяжёлым. Она права. Полина действительно не любая. Для меня она особенная.

Но я всё равно не понимаю её и где логика в желании работать за копейки. Я предлагаю защиту, комфорт, безопасность. Всё, за что другие готовы глотки рвать. А она — обижается.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — бросаю жёстко.

— Знаю, — спокойно отвечает она. — Я хочу быть собой. Даже если тебе это неудобно.

Тишина между нами натягивается, как струна. И впервые в жизни я понимаю: контролировать весь город куда проще, чем одну упрямую девчонку с честными глазами. И это бесит сильнее всего. Потому что я привык всё держать под контролем. И Полина… Она должна это принять. Но пока я понимаю, что мы и так на тонком льду. Что даже то, что она пришла ко мне и просто говорит о своих желаниях, — это уже успех. Маленький, но всё же. И ещё — она наконец-то не смотрит на меня как на монстра.

— Ладно, я что-то придумаю. Но учти: где попало и кем попало ты работать не будешь, — подхожу к ней ближе и протягиваю руку. — А пока пошли в дом, будем камин разжигать.

Он хотел владеть ею до последнего вздоха. Она хотела спасти его до последней капли собственного света.

Еду привезли как раз тогда, когда мы уже разожгли камин. Всё оказалось не так легко, как думалось. Я видела, как сжимал Даниил челюсть, как напрягались его мышцы. Клянусь, мне хохотать хотелось. Такой сильный и властный — не может развести огонь в камине. Что ж, думаю, шашлыки на природе они с друзьями нечасто жарят. Я уж точно даже не помню, когда это было. Зато дома я постоянно разжигала плиту. Отапливать весь дом газом — это слишком дорогое удовольствие. А вот дровами — намного дешевле. И я не врала Даниилу, когда говорила, что умею рубить дрова. Возле деревни у нас небольшой лес, и я часто ходила туда за дровами. Бесплатное вторсырьё в холодные зимы очень часто нас спасало.

Поэтому я быстро подключилась к помощи Дане. Оказалось, что дымоход был забит, и из-за этого огонь и не разгорался. Зато весь дом успел пропитаться запахом гари. Мы — не исключение.

Когда я нырнула, чтобы посмотреть, что же мешает в дымоходе, на меня знатно посыпалась сажа. И вылезла уже не блондинка Полина, а чертёнок. Клянусь, впервые за всё время я слышала реальный смех Ахматова. Громкий, с басами. Но, чёрт, такой живой и природный, что я сама подключилась и хохотала до икоты.

Немного вытерев себя влажным полотенцем, мы всё-таки завершили начатое дело и приступили к ужину. Еда из ресторана — это нечто. Я уплетала за две щеки и чуть ли пальчики не облизывала.

— Вкусно? — отвлекает он меня от собственных мыслей.

Чёрт возьми, я, блин, реально пальцы облизываю. Он же подумает, что я какая-то дикая и никогда не ела ничего вкусного.

— Ой, извини, — опускаю глаза в тарелку.

— Тебе не за что извиняться. Просто для меня еда уже давно стала пресной. Из-за переизбытка мы часто теряем способность ценить что-то действительно ценное.

— Это и правда очень вкусно.

— А что ты любишь из продуктов? — накалывает на вилку он оливку и закидывает себе в рот.

— Я всеядная, — улыбаюсь ему искренне. Не хочу говорить о том, что когда в холодильнике пусто, ты радуешься хоть чему-то. И даже пакетику чая, который перед этим уже трижды заваривал.

— Так, ты ещё кушай, а я пока растоплю баню.

Когда Ахматов уходит, я ещё немного ем, а потом плетусь в комнату. Усталость накрывает мгновенно. Пока Даня на улице, я хочу немного полежать. Но даже не замечаю, как засыпаю.

Даня будит меня осторожно. Не резко — ладонью на плече, тихим голосом, будто боится спугнуть.

— Полин… всё готово.

Я открываю глаза не сразу. Комната тёплая, полумрак мягкий, за окном уже густая ночь. На секунду я не понимаю, где нахожусь, а потом вспоминаю — лес, домик, камин и… он.

Поднимаюсь, всё ещё сонная, и иду за ним босиком. Пол холодный, и я зябко поджимаю пальцы. Даня идёт впереди, но будто чувствует это — замедляется.

— Обувайся и накинь что-то на себя, на улице холодно.

Мы покидаем домик и быстро перебегаем в другой. Меньший и уютнее. Это та самая баня, о которой говорил Даниил.

В маленькой комнате тепло и влажно. Тут деревянные скамейки, а в центре — ванна. Не обычная. Глубокая, массивная, с округлыми краями, словно из другого времени. От воды поднимается лёгкий пар, пахнет чем-то травяным, успокаивающим.

Я замираю.

— Красивая, да? — тихо говорит он за спиной.

Я киваю, не оборачиваясь.

Он подходит ближе. Слишком близко. Я чувствую его грудь у своей спины, тепло, дыхание. Куртка падает на пол. Его руки тянутся к краю моей футболки, но не спешат. Секунда. Две. Будто даёт мне время передумать.

Не передумываю. Я уже не боюсь его.

Ткань медленно поднимается вверх, кожа реагирует мурашками. Его пальцы случайно — или нет — задевают талию, плечо, ключицу. И каждое такое касание отзывается во мне сильнее, чем должно бы.

Он наклоняется, губами почти касается шеи.

— Ты невероятно красивая, — шепчет. Не громко. Интимно. Как будто это только для меня.

Колени становятся ватными.

Он помогает мне шагнуть вперёд, придерживая за локти, чтобы я не поскользнулась. Вода тёплая, обволакивающая. Я сажусь и на секунду закрываю глаза от этого ощущения — будто напряжение последних дней медленно растворяется.

Даня не залезает в ванну. Он остаётся рядом. Садится на край. Его руки снова находят мои плечи — медленно, уверенно. Пальцы скользят по коже, собирая капли воды, и это почему-то кажется интимнее любого поцелуя.

Я ловлю себя на том, что почти не дышу.

— Расслабься, — тихо говорит он. — Я рядом.

И я… действительно расслабляюсь. Впервые за долгое время. До этого мгновения мне казалось, что рядом с Ахматовым невозможно быть расслабленной. Всегда что-то держало. А сейчас… просто эта атмосфера. Эти ароматы трав. Всё это… А главное — Даня. Он как будто другой. Такой… ммм… свой, что ли.

Он осторожно убирает прядь волос с моего лица, проводит по щеке большим пальцем. Не спеша. Будто изучает. Будто запоминает.

Внутри всё дрожит. Не от страха — от близости. От того, что между нами сейчас нет борьбы, нет приказов, нет злости. Только напряжение, натянутое до предела, как струна, которая вот-вот зазвучит.

Я чувствую: мы оба на взводе.

Он — по тому, как задерживается его дыхание.

Я — по тому, как хочется повернуться, прижаться, стереть эту грань между «можно» и «нельзя». Довериться наконец-то ему полноценно.

Даня отходит к печке с камнями и обливает их водой из черпака. А я пока моюсь и наливаю на волосы шампунь. Даня остаётся на лавочке, а я, закончив с процедурами, поднимаюсь и иду к нему.

Кажется, о стыде я забываю вовсе.

Я замираю напротив него. Дрожу, как будто тут холодно. Хотя температура разогрета на максимум. Как и я сама. И Даниил тоже.

Его ладони тут же находят мою талию — уверенно, будто он ждал этого момента с самого начала. Держит крепко, но не больно. Скорее так, чтобы я не могла отстраниться.

Он подаётся вперёд, утыкаясь лбом в мой живот, выдыхает тяжело, глубоко. Его дыхание горячее, рваное, будто он тоже держится из последних сил.

— Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — глухо говорит он.

Его губы покрывают мой живот рваными поцелуями. Руки опускаются ниже по телу. Одна рука подхватывает мою ногу и ставит на лавочку. Вторая уже касается влажных складок. Мягко, игриво. Но я продолжаю дрожать.

Я запускаю пальцы в его волосы. Просто потому, что иначе не могу. Потому что всё внутри сжимается и требует хоть какого-то выхода.

Он поднимает голову и целует. Не резко. Медленно. Глубоко. Так, будто пробует на вкус, будто хочет запомнить. Поцелуй тянется, перетекает, становится жаднее. Его руки скользят по ягодицам, прижимая меня ближе, стирая последние миллиметры расстояния.

В одну секунду всё меняется. Даня садит меня на лавочку, сам же поднимается. Футболка и шорты с трусами падают ему под ноги. А сам Даниил… Он опускается на колени и разводит мои колени шире. Так смотрит мне между ног, что будь у меня возможность покраснеть сильнее, чем от жары бани, я бы вспыхнула.

— Что ты…

— Тс-тс, — не даёт он задать мне вопрос.

Сначала он касается моего влагалища пальцами, а потом… Потом… Он целует меня там.

Я хочу что-то сказать. Хочу остановить его. Но вместо этого вжимаюсь затылком в деревянную возвышенность ко второй скамье. Глаза мои закрываются от удовольствия. Я стону. В этот раз негромко, неуверенно. Просто я не могла себе такого даже представить. Чтобы парень девушке… Более того — чтобы Ахмат мне…

— Боже-е…

Я чувствую его напряжение. Чувствую, как он двигается языком во мне, как подстраивается, как ловит мой ритм. И я вдруг понимаю — мы дышим одинаково. В унисон. Словно одно целое. Задыхаясь страстью.

Каждое движение отдаётся внутри волнами. Накрывает. Сначала мягко, потом всё сильнее. Я уже не контролирую ни дыхание, ни мысли. Только цепляюсь за него, за его плечи, за ощущение, что именно здесь и сейчас мне не нужно быть сильной. Мне не нужно думать. Мне просто можно чувствовать.

— Даня… — имя срывается само, как признание, и я кончаю.

Пока в моих глазах искры, Даня подхватывает меня и усаживает на себя. Одно решительное движение — и он уже во мне. Он впивается в губы и углубляет наш поцелуй на максимум. И только внизу он продолжает вторгаться в моё тело яростно.

Он ускоряется, усиливает, ведёт. Его губы находят шею, ключицы, плечо. Он целует так, будто хочет оставить след не на коже — внутри. Кусает и снова целует.

Напряжение нарастает, становится почти болезненным. Я снова дрожу — вся, от макушки до кончиков пальцев, и в какой-то момент меня просто накрывает. Новой волной.

Ещё пару толчков — и Даня резко подкидывает меня вверх, чтобы вынуть член и кончить на мой живот. Горячая сперма, которая теперь стекает по нам.

Я замираю, прижимаясь к нему, теряя ощущение времени и пространства. Он держит меня крепко. Не отпускает. Пережидает вместе со мной этот момент, как будто это важно и для него тоже.

Когда всё стихает, я остаюсь у него на груди, слышу, как постепенно выравнивается его дыхание. Он целует меня в висок. Спокойно. Почти нежно. Такое поведение Даниила для меня ново.

И в этот момент я понимаю — это было не просто желание. Это было что-то глубже. Опаснее.

И, кажется, пути назад у нас уже нет.

Она видела в нём то, что не видели другие: не только жестокость — боль. не только ярость — одиночество. не только опасность — сердце, которое никогда не знало тепла.

— Добрый день. Мы бронировали столик на имя «Федоренко», — возле меня замирает молодая пара и ждёт, пока я проверю списки.

— Да, конечно, — отвечаю им с улыбкой и отхожу от стойки администратора. — Пойдёмте, я вас проведу.

Мы входим внутрь ресторана, и я веду их к столику, который они бронировали. Сегодня в ресторане довольно-таки много посетителей. Как говорила моя мама: «День зарплаты. Можем себе позволить». Вот только эти люди не нуждаются в том, чтобы ждать каких-то выплат. Они завтракают, обедают и ужинают в таких заведениях. И за одно посещение тратят больше, чем моя мама за месяц зарабатывала. Но я уже привыкла к этому. Благодаря Дане я не чувствую себя жалкой и ниже их по рангу. Ахмат покупает мне брендовые вещи. Вчера вон подарил мне серьги с бриллиантами. Сказал, чтобы никогда их не снимала. Это маятник для него. Что имел в виду — я не знаю, да и плевать. Не всегда я понимаю, о чём он говорит.

Главное — понимать, что он чувствует. А с этим проблем у нас нет.

Даня…

Боже, кто бы мог подумать, что этот парень сможет так глубоко осесть в моём теле. Он везде. В сердце, в мозгу, в душе. Потому что невозможно не влюбиться в парня, который так сильно тебя любит. Да, какой-то одержимой и больной любовью, но такой искренней.

Он ревнует. Всегда и ко всем. Это бесит и безумно раздражает. Я не привыкла, что меня держат в заперти. Под замком и с уймой охраны. Я люблю летать. Расправлять крылья и парить, пока не устану. Но как можно летать, когда за тобой сутками кто-то наблюдает?!

Даня уезжает по делам, а мне что? Продолжать сидеть в квартире и ждать его возвращения? Однажды его сутки не было. Я чуть с ума не сошла. И самое страшное, что в такие моменты его телефон выключен. И вот что я должна думать?!

Хотя когда он возвращается, начинается самое настоящее счастье. Даня может по несколько часов не выпускать меня из объятий. Это не обязательно секс. Это обычные телесные касания. Нежность от Ахмата — это нечто необычное. На такое подсаживаешься, как на наркотик. Слезть — подобие смерти.

— Полина Сергеевна, у стойки трое парней. Они вас зовут, — подходит ко мне официант.

— Вы пока определяйтесь с заказом, к вам сейчас подойдёт официант. А чуть позже у нас будет живая музыка, — сообщаю им и иду к стойке.

— Привет, ракушка, — хватает Ахмат меня за талию и тянет на себя. Его губы впиваются в мои, и через мгновение в рот уже проскальзывает его язык между зубов. Это не просто приветствие. Это акт поедания меня.

— Даня, блин, я же на работе, — отталкиваю его. — Вдруг увидят. Ещё и помаду, небось, растёр. — Возмущаюсь я и тянусь за зеркалом.

— Поля, это ресторан родителей Никиты. Думаешь, я не решу вопрос? — наваливается он на меня. — Блядь, какая ты сексуальная в этой юбке и блузке. Хочу тебя, — интимно шепчет мне на ухо. Мамочки, как сложно ему противостоять.

— Даниил Валерьевич, если вы сейчас же не отойдёте от меня, клянусь, я останусь в общаге сегодня, — ставлю ему условия. У нас договор, он обязан его придерживаться.

— А тебя кто-то может подменить? Мы быстро. Не со стояком же мне таким ходить? — показывает он на свои брюки. Бля, его грубость меня заводит. Возможно, меня сочтут какой-то неправильной и такой же больной, как и Ахмат… Но что мне до чужого мнения?! Я люблю его, и это главное. Блин, мы почти два месяца в отношениях, а я уже жизни без него не представляю.

Может, это глупо — так быстро впускать в сердце такого, как Даня, но по-другому не выходит. Да и как устоять, когда его касания сводят с ума. Губы целуют до остановки пульса. А слова разрушают и исцеляют одновременно.

Я подсела на эмоции с ним. Да и жизнь, в которую втянул меня Ахмат насильно, не такая уж и печальная, как я думала с утра. Мы начали с плохих нот и аккордов. Но ведь главное — это не начало, а конец пути. Верно?

— Так, я сегодня одна. Поэтому прошу, дорогие гости, входите в ресторан. Ваш стол всё там же, без изменений.

— Вы такие мерзкие, — цедит Ваня сквозь зубы и первым уходит.

— Такие милые, что аж блевать хочется, — говорит Никита и тоже идёт следом за Ваней.

— Ракушка, не обращай внимания. Они нам завидуют, — Даня поправляет прядь моих волос.

— Да по их виду и не скажешь, что завидуют. Вас трое сегодня?

— Нет. Будет ещё один. Назар Демченко домой вернулся с титулом. Должен как раз подъехать.

— Что за Назар? Не слышала от тебя о нём.

— Будущий чемпион мира. Помяни мои слова. О, а вот и он, кстати.

В ресторан входит молодой парень, на вид ему около двадцати. Широкие плечи, светлые волосы.

— О, привет, Ахмат. Извини, задержался, — протягивает он руку моему Дане. — А ты, я так понимаю, Полина. Много слышал о тебе, — и мне руку протягивает. Я с радостью её беру. В отличие от двух других друзей Ахматова, этот… ммм… более нормальный, что ли.

— Да, я Полина. Приятно познакомиться, будущий чемпион.

— О-хо-хо, Даниил, твоя дама уже в списке моих друзей, — подмигивает он мне.

— Ты давай руки прочь от неё. А то не посмотрю, что боксёр. У меня есть и для таких, как ты, инструменты воздействия.

— Фу, какой ты мерзкий, — смеётся Назар.

— Ладно, парни, давайте я вас проведу. А то прилетит мне от начальства.

— Пусть только посмеют, — пропускает Даниил меня вперёд.

Скоро на сцену выдает Анжелика. Она в красивом вечернем платье, которое позаимствовала у меня. В таком месте работать надо и одежду — на уровне посетителей иметь. Чтобы пальцами не тыкали.

В тот вечер, когда я рассказала Дане о работе, я, конечно же, не шутила. Ахмат злился, но ничего не мог сделать. Это было моё условие.

В том домике мы провели ещё три дня. Я не попала на пары и не сдала реферат. Но Даня, как и обещал, всё решил. Но в кафе к Давыдовой я так и не устроилась. Потому что Ахматов был против. Он вообще был против любой работы. А в таких заведениях — и подавно. Попросив немного времени, он обещал найти мне работу. И нашёл. Тут.

Отличный график. Хорошая зарплата. Никаких неприятностей и плохих компаний.

Понятное дело, некоторые пункты мне по блату достались. Ведь Даня организовал. Но тут я выключила гордость. Ради мамы и брата. Всю, до копейки, зарплату я отправляла маме. И ещё иногда, совсем редко, я мухлевала и некоторые вещи относила назад в бутик, чтобы оформить возврат.

Да-да, многие сказали бы, что надо доить деньги с Ахмата. Но я не могу. Не хочу, чтобы он думал, что я с ним из-за денег. Ведь он действительно важный для меня человек.

Анжелику я тоже перетянула в ресторан за собой. Вышло это не сразу. Однажды я услышала, что раньше в этом ресторане была живая музыка. Потом парень, что пел, уехал в другой город, и программу с живой музыкой убрали. Тут я и предложила идею вернуть живую музыку. И даже сказала, что у меня есть знакомая певица. И вот уже неделю Анжелика тут поёт.

— Прошу, парни, присаживайтесь. Мы рады вас видеть в нашем ресторане…

— В вашем? Может, он наш? — перебивает меня Лях. Ну что за отвратительные друзья у Дани.

— Никита, будь помягче с девушкой. Что за манеры? — обращается к нему Назар. Нет, он точно лучший из друзей Ахмата. Подмигиваю ему теперь я.

Никита хочет что-то ответить Назару, но тут на сцене начинает петь Анжелика, и он замирает. Он сидит к ней спиной и не видит, но… резкий разворот — и он смотрит на неё вовсю. Проходит секунда, и он вскакивает на ноги. Стул за его спиной с грохотом падает. Подруга наконец-то замечает суматоху в нашей стороне и перестаёт петь. Она смотрит на Ляха — в глазах полнейший ужас.

Что здесь происходит?!!

Он — тьма, которая впервые захотела держать что-то не ради власти, а ради сердца.

Что за хрень происходит?

Я даже не сразу понимаю, что именно не так — просто в воздухе что-то резко ломается. Как будто струна, натянутая до предела, наконец рвётся с мерзким звуком.

— Никита… — выдыхаю я, когда вижу, как Лях хватает Анжелику за руку.

Он делает это резко. Грубо. Без слов.

Анжелика вскрикивает, но звук тонет в гуле ресторана. На секунду… Всего на одну… Они замирают и смотрят друг другу в глаза.

— Даня, это что такое?! — резко поворачиваюсь к Ахмату.

Он пожимает плечами и тянется за стаканом, будто ничего особенного не происходит. Как обычно. Святая святых — друзей трогать нельзя. Сами разберутся. И бла-бла-бла.

— Понятия не имею, — спокойно бросает он. — Странное для Никиты поведение, но ты не переживай, подругу он твою не съест.

Странное?! Не переживай?! Не съест?

Так и хочется сказать, что знаю я их всех. Вдруг такой же, как Ахмат. Вон уломал меня, пленил железякой на ноге. А так — вообще, Полин, ничего он не сделает, не переживай.

— Даня! — голос срывается. — Он тащит мою подругу! — и это я сейчас не драматизирую вообще.

Никита уверенно ведёт Анжелику к служебному коридору. Она пытается вырваться, цепляется каблуками за пол, но он сильнее. Дурдом какой-то.

Я не могу смотреть на это спокойно, поэтому бросаюсь следом.

— Никита! Отпусти её! Ты что творишь?!

Он захлопывает дверь туалета прямо перед моим носом.

Глухой щелчок замка.

У меня внутри всё обрывается.

— Эй! — я стучу кулаком по двери. — Немедленно открой!

В ответ — тишина.

Ресторан живёт своей жизнью. Люди едят, смеются, официанты разносят блюда. Будто ничего не происходит. Мимо меня проходят две девушки и тихо хихикают. Никому нет дела до того, что обычный парень утащил певицу этого ресторана в туалет. Ну и что, что он не обычный. Потому что придурок!

Внутри разрастается паника.

— Открой дверь, Лях! — голос дрожит. — Клянусь, я сейчас вызову охрану!

Я хватаюсь за ручку, дёргаю — бесполезно.

— Поля, успокойся, — лениво доносится голос Дани, который стоит недалеко от меня и подпирает стену. — Никита не дурак. Ничего он ей не сделает.

Ничего?!

— Ты вообще слышишь себя?! — кричу я, не оборачиваясь. — Это моя подруга!

Секунды тянутся вечностью. Потом замок щёлкает. Дверь распахивается — и первым выходит Никита.

Спокойный. Расслабленный. Руки в карманах. На губах ухмылка.

— Ну и шуму ты навела, — усмехается он. — На кого ты там охрану вызывать собралась? На меня?

Он смотрит на меня сверху вниз. С вызовом и всё с той же высокомерной улыбкой. Так и хочется зарядить по роже, чтобы не был таким самонадеянным. И он же в ответ даже ничего сделать мне не сможет. Даня не позволит.

— На тебя, — цежу я сквозь зубы. — Мне всё равно, чей ты сын.

Даниил никак не реагирует на мой выпад. Знает же мой характер. Никита, глядя в лицо, смеётся. Клоун, мать его.

— Смелая, — качает головой. — Только зря.

Он отходит в сторону, пропуская меня внутрь. Анжелика стоит у раковины. Бледная. Глаза блестят, будто она вот-вот расплачется.

— Анжелика, — я подлетаю к ней и хватаю за плечи. — Он тебя тронул?

Она молчит.

— Анжелика! — почти кричу. — Скажи мне!

Она медленно качает головой.

— Нет… — шепчет она и поднимает глаза. — Я просто сильно испугалась. А он… Он… — она замолкает, сжимая губы. — Перепутал меня с другой девушкой.

Я резко разворачиваюсь к Никите.

— Лях, ты охренел?!

— Бывает, что поделать. Так что зря ты тут так орала.

— Ты придурок ненормальный. Она вон испугалась как. Тебя не учили манерам в школе? Дикий, неотёсанный…

— Полина, — голос Дани звучит твёрдо. Я чувствую его за спиной, но не оборачиваюсь. На секунду прикрываю глаза. Как же бесит эта ситуация.

— Ты такая милая, когда сердишься, — говорит мне Никита и переводит на Анжелику взгляд. Холодный. Убийственный. — А с тобой мы ещё не прощаемся.

Давыдова вздрагивает, но натягивает улыбку. Типа я должна поверить в то, что это у них ошибочка какая-то вышла.

— Пока, — шепчет она и, будто надев маску, просто выходит из туалета и идёт к сцене. Включается музыка, и моя подруга, как ни в чём не бывало, поёт.

Мне хочется что-то проанализировать, но Даня не даёт. Он нависает надо мной и тихо шепчет на ухо.

— Коль туалет освободили, может, мы с тобой… — его рука ложится на мою пятую точку и легонько щипает.

— Ауч, руки прочь, — бью его по ладошкам и отскакиваю. — Мне работать надо. Потерпи до вечера, дорогой.

— Слушай, давай уже увольняйся. Я понял, что ты трудяжка, целеустремлённая. Умничка моя. Просто клад, а не девушка. Но, блин, ромашка, мне надоело делить тебя со всеми. Хочу, чтобы моей только была, понимаешь? А значит, ты уволишься.

Его руки снова возвращаются на мою талию и к себе притягивают. Как же вкусно от него пахнет. Так и хочется плюнуть на всё и сбежать с ним на край света. Тем более когда он наклоняется и проходит по моей шее языком. Дьявол-искуситель.

— Всё, Ахмат, отбой, — немного отталкиваю его, но при этом руку вверх поднимаю и по щеке ладошкой провожу. Лёгкая щетина царапает кожу, но мне так нравится его трогать. — Командовать женой своей будешь. Понял? А я пошла работать.

Отступаю и делаю несколько шагов в сторону, но Данька ловит меня за запястье и к себе снова возвращает. Отпустив руку, ловит моё лицо обоими руками и в глаза смотрит.

— Значит, только женой смогу командовать?

— Ага, — с улыбкой отвечаю.

— Понял. Беги, ромашка. Но для начала хочу твои губы, — он впивается в губы и страстно целует и лишь потом отпускает.

Их любовь была не о счастье. Она была о том, что даже запретное способно стать судьбой.

У вас было когда-то чувство полного счастья? Когда кажется, что мир вокруг — это пустота, а вы его единственное наполнение. А человек рядом с вами — это воздух. Вы дышите им и не можете надышаться.

Когда не имеет значения, какая погода за окном. Когда не важны люди вокруг. Кто во что одет. Что сказал. Как посмотрел. Всё это — мелочь, не имеющая никакого значения. Потому что вы просто счастливы. Просто внутри вас бабочки, которые заполнили вас до краёв. Внутри вас — любовь.

Ещё два месяца назад я смотрела на Даниила Ахматова как на парня, к которому мне никогда не дотянуться. Не то чтобы я горела и желала этого… Но думать — думала. Наблюдала. Мне было интересно, какой он.

Но он не замечал меня. Я сотни раз проходила мимо него. Приносила кофе. Убирала посуду. И ничего…

А потом, в том лесу, нас будто притянуло друг к другу. Я будто слепо шла за ним, зная, что так надо. Зная, что другого выбора у меня нет. Что он тот самый…

— М-м-м, — вырывается из меня, когда сон улетучивается и я просыпаюсь. — Даня-я… Боже, Даня…

— Проснулась? — поднимает он голову и улыбается. Моя влага сейчас блестит на его губах. Вот же проказник, знает, как меня можно быстро разбудить.

— Ага. А тебе, я смотрю, не спится?

Его пальцы накрывают мой лобок и играют, как на инструменте, вырывая из моей груди новые звуки.

— Сон приснился плохой.

— Како-ой?

— Что тебя у меня забрали.

— И ты решил… — не могу договорить, потому что он уже добрался до моего клитора.

— Решил проверить, тут ли ты. Вдруг это сон. Давай, ромашка, кончай… Хочу видеть это.

Он давит, трогает, ласкает и врывается внутрь меня пальцами. Сильно, резко, грубо… Боже, я с ума схожу от его ласк. Он может быть таким разным…

— Да-да-да…

— Да, — хрипит Даня и пожирает меня глазами. Ему нравится смотреть на меня. Когда кончаю. Когда ласкает меня. Когда я целую его. Когда просто душ принимаю.

Он любит смотреть. А я настолько привыкла, что уже не могу без его взгляда. Это возбуждает, будоражит, волнует.

Не представляю, как бы я сейчас жила, если бы тогда не столкнулись. Если бы он не спас меня и не похитил в то же время.

Мой тёмный принц.

Странно, но, как оказалось, Даня не такой плохой, каким его делают. Именно делают. Потому что если бы он родился в обычной семье, вряд ли бы его сердце покрылось таким количеством льда.

— Ромашка, дуй в душ. У тебя пять минут, — поднимается он на ноги и смотрит сверху вниз на моё голое тело. Да-да, я теперь сплю обнажённой. Потому что Ахматов так хочет. А мне не тяжело. Люблю ведь без памяти его одного.

— Мы куда-то идём?

— Нет, едем.

Едем? Почему вчера ничего не говорил. Вот же блин.

— Даня, у меня рабочий день сегодня.

— Я уже всё решил. Давай, Полина, быстрее. Осталось четыре минуты, — говорит он и уходит на кухню. Слышу, как включается кофемашина. — Три, — оттуда орёт.

Вскакиваю с кровати и бегу в душ. Если Ахмат сказал, что мы спешим, значит, это так. А я не хочу ехать в халате, куда бы он меня ни вёз.

— Даня, а форма одежды какая? — забегаю в одном полотенце на кухню.

— А мы точно опаздываем? — смотрит он на часы. — Успеем.

— Что?

Даня за одну секунду оказывается возле меня и снимает полотенце. Подхватывает под пятую точку и несёт к столешнице. Благо там ничего нет. Только моя пятая точка. Зашибись.

Его губы голодные и требовательные. Движения уверенные и быстрые. Обычно Ахмат любит растягивать прелюдию, но мы же спешим. Хотя на качество выполненной работы это не влияет.

Через пятнадцать минут мы спускаемся к его машине и уезжаем. Даня не рассказывает, куда и зачем. А за пять минут до указанного места и вовсе завязывает мне глаза.

— А это обязательно? — немного испугавшись, спрашиваю я.

Я не люблю темноту. Боюсь подвалов. Неизвестности. Блин, девочка выросла в деревне, а боится подвалов. Да и не просто там, типа «ой, мне страшно». Нет, до тахикардии и потери сознания. Мама говорит, что в детстве я упала в пустой колодец, и меня не могли долго найти. Скорее всего, страх оттуда.

— Не бойся, ромашка, я же рядом. И максимум, что могу сделать, когда ты с закрытыми глазами, — это сыграть в БДСМ. Но так как руки тебе не связываю, то это не игра.

— Ха-ха, юморист ты, прямо Даниил. И, как я заметила, в отличном настроении. Так может, скажешь, куда мы едем?

— Увидишь скоро.

Его пальцы касаются лица, а через мгновение атласная ткань прикрывает мне веки. Даня на затылке завязывает ленту и целует мою шею.

В машине тепло, я сняла курточку сразу, как села. Было бы куда проще, если бы Даня сказал, куда мы едем. Но… Я надела чёрный брючный костюм. Куда бы мы ни пошли, он везде вроде как должен подойти.

— Ещё долго? — я, наверное, каждую секунду у него спрашиваю. Потому что сердце стучит сильно и громко. Ладошки вспотели. Серьёзно, это какой-то прикол. Мне не страшно встречаться с мафиози, но страшно сидеть с лентой на глазах.

Наверное, он чувствует мой страх. Однажды Даня сказал, что первое, что он почувствовал в день нашей встречи, — это запах моего страха. И это лучшее, чем он когда-либо дышал. М-да, у каждого свои предпочтения.

Рука Дани ложится на моё колено и спокойно гладит. Ну разве не в этом проявляется его нежность? Конечно, Даниил Ахматов никогда этого не признает. Но на самом деле внутри него есть свет. Просто он закрыт под тысячей замков. Но я… Когда этот свет выйдет наружу, я буду рядом. Потому что я его люблю.

Я знал, что она испугается. Не темноты, а той неизвестности, в которую я сейчас пытаюсь втянуть.

Полина вообще не боится того, чего стоило бы. Она смотрит в лицо людям, от которых у других дрожат колени. Говорит спокойно там, где нужно молчать. Любит меня — человека, которого боятся.

А вот лента на глазах… Вот тут её дыхание сбивается. Я чувствую это кожей. Она нервно теребит край пиджака и кусает губы. Хочется остановить машину и впиться в те самые губы. Самому кусать и зализывать раны. Но мы действительно опаздываем. И так, секс на кухне не входил сегодня в мои планы. Хотя я должен был предугадать, что сдержаться не смогу, когда увижу её голой.

— Не бойся, ромашка, — повторяю тихо, хотя понимаю: она боится не меня. Она боится потерять контроль. А я, чёрт возьми, именно его и забираю. И сегодня она поймёт, что если Даниил Ахматов чего-то хочет, он получает.

Когда приезжаем, я первым покидаю машину. Помогаю Полине выйти и накидываю на плечи куртку. Багажа у нас с тобой нет. Да и летим мы всего на два дня. На больше пока вырваться не могу. На носу важная сделка. Отец все уши прожужжал, что надо провести всё правильно. Раньше он боялся, что я всех его партнёров расстреляю, если мне что-то не понравится. А теперь боится, что лоханусь и совершу ошибку. С чего бы это?!

Я веду ромашку за руку. Она переставляет ноги медленно. Неуверенно. Я же специально не тороплюсь — хочу, чтобы она чувствовала: рядом со мной можно идти даже вслепую.

Когда усаживаю в кресло, её пальцы тут же вцепляются в подлокотники. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас пробьёт рёбра. Дыхание сбивается.

Моя девочка! Она какая-то неземная. Только в такую я мог влюбиться.

Я снимаю ленту медленно. Не потому что тяну момент — потому что хочу увидеть её лицо в ту самую секунду, когда страх сменится восторгом.

Полина моргает. Один раз. Второй. А потом замирает. И в этот момент я понимаю: ради вот этого взгляда можно было пройти всё, что я прошёл. Чтобы видеть восторг у любимого человека. О-хо-хо, с меня так и несёт романтикой.

— Даня… — выдыхает она так тихо, будто боится спугнуть реальность.

Мы сидим в частном самолёте. Мягкие кресла. Тёплый свет. Пространство, где нет ни охраны, ни чужих глаз, ничего построенного. Только мы и небо, в которое мы вот-вот ворвёмся.

Она крутит головой, как ребёнок. Искренне. Без игры. И у меня внутри что-то ломается окончательно.

Люди моего ранга не привыкли к такому. Я видел много, но не чувствовал ничего. Это как после ковида: ешь вкусную пищу, но не чувствуешь вкуса. Тем более я привык покупать. Привык, что вещи, эмоции, люди — это ресурс. А она… она радуется так, будто я подарил ей не полёт на самолёте, а целый мир. И я хочу видеть её улыбку и счастье каждый день.

— Ты… — она резко поворачивается ко мне. — Ты что, серьёзно?

— Более чем, — спокойно отвечаю я, хотя внутри шторм. — Пристегнись давай. Мы взлетаем.

Самолёт начинает движение, и Полина хватается за мою руку. Не напоказ. Не специально. Инстинктивно. Как за единственную опору. И это подкупает. Хотя куда уже сильнее. По уши в ней.

— Куда мы летим? — нервно крутится на месте.

— В Париж.

Когда нас отрывает от земли, она смеётся. Почти истерически. Смеётся и одновременно почти плачет. А потом делает то, чего я вообще не ожидал. Расстёгивает ремень безопасности и запрыгивает ко мне на колени.

— Париж?! — смотрит на меня снизу вверх, глаза горят. — Ты сказал… Париж?! — недоверчиво переспрашивает.

Я киваю. И она целует меня так, будто благодарит за спасённую жизнь.

— Пусть у меня не день рождения… — шепчет, утыкаясь мне в шею. — Но это самый крутой подарок в моей жизни.й

Я обнимаю её крепче, чем когда-либо. Потому что в этот момент понимаю одну страшную вещь.

Полина — не слабость. Она моя сила. Я не готов расставаться с ней даже на секунду. И если ради её улыбки мне придётся сжечь всё остальное — я сделаю это, не задумываясь.

Париж встречает нас шумом, светом и чужой жизнью. Большинство людей — приезжие, как и мы. Всем любопытно посмотреть на богатый мир Парижа. На блеск и роскошь. Вот только за этой сказкой прячется типичная гниль. Улицы заполнены мусором. В узких провулках воняет. Как и жизнь таких, как мы. Деньги, роскошь — всё доступно. Кроме главного — нормальной жизни.

Я веду Полину за руку — крепко, уверенно. Не потому что боюсь потерять, уже не потеряю, а потому что хочу, чтобы все видели: она моя. И плевать, что нас тут никто не знает. Дело во мне. Я хочу чувствовать это ощущение её рядом. Эту уверенность, что она только моя.

Мы много ходим. Слишком много для человека, который привык решать всё из машины или кабинета. Лично для меня это дикость. Но так хочет Полина, и я подчиняюсь ей. Потому что это такая мелочь на самом деле.

Ромашка будто попала в другой мир. Словно она сейчас та самая Алиса из Страны чудес. Она смотрит на каждый дом, на каждый мост так, будто фотографирует глазами, чтобы потом не забыть. И мне нравится быть рядом в этот момент. Молчать. Наблюдать. Запоминать её профиль на фоне старых фасадов.

А ещё ромашка просит много фото.

Я не люблю камеры. Они врут. Они фиксируют момент, но не передают суть. Не оставляют эмоций. Только наигранные, натянутые улыбки ради красивого кадра. Но если ей хочется — я встаю рядом. Смотрю не в объектив, а на неё. Пусть потом на снимках будет видно, куда направлен мой взгляд.

Эйфелева башня остаётся на вечер. Я специально тяну время. Хочу, чтобы она увидела её не просто как достопримечательность, а как кульминацию. Как точку, после которой всё меняется.

Когда мы поднимаемся наверх, город уже горит огнями. Париж шумит внизу, но здесь — тишина. Та самая, правильная. Я заплатил за неё. За отсутствие людей. За то, чтобы никто не мешал. Никто не стал свидетелем нашего уединения. Я хочу остаться с ней один на один.

Полина стоит у стекла, прижимает ладони к холодной поверхности и улыбается так, что у меня внутри что-то сжимается. Не больно. Опасно.

Я понимаю, что сейчас — тот самый момент. Не потому что красиво. А потому что дальше тянуть нет сил.

Я достаю коробочку не сразу. Сначала просто смотрю на неё. Запоминаю. Если всё пойдёт не так — это будет последняя спокойная секунда.

Колено сгибается тяжело. Не физически — внутри.

Я никогда не вставал на колени. Ни перед кем. Меня учили, что это слабость. Что это проигрыш. Что тот, кто склоняет голову, уже мёртв.

Но сейчас…

Сейчас это не подчинение.

Это выбор.

Я поднимаю на неё взгляд снизу вверх и впервые не чувствую себя выше.

— Полина, — говорю ровно, хотя внутри всё натянуто, как провод под напряжением. Она поворачивается резко и прикрывает рот рукой, чтобы спрятать свой шок. — Я не умею красиво говорить. И обещать вечную сказку не могу.

Она замирает. Я вижу, как дрожат её пальцы, когда она всё-таки убирает руку от лица и подходит ближе.

— Я могу дать тебе только правду. Со мной будет сложно. Опасно. Иногда страшно. Я не святой и никогда им не стану.

Я открываю коробочку. У самого, как ни странно, руки тоже дрожат.

— Но если ты будешь рядом… я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Как там говорят: «Я не волшебник, я только учусь». Но обещаю — я буду стараться. Ради нас.

Такое чувство, что она не дышит. Похоже, я тоже.

— Ты выйдешь за меня замуж?

В этот момент мне плевать на клан, на деньги, на имя, которое я ношу. Есть только её лицо. И секунда, от которой зависит больше, чем от любой сделки в моей жизни.

И если она скажет «да» — я стану самым опасным человеком в мире для любого, кто посмеет её тронуть.

Их любовь не про «навсегда». Она про «выжить сегодня»

Не могу сказать, что я мечтала выйти замуж в девятнадцать лет. Это скорее звучит как наказание, чем радостное событие в жизни девушки моего возраста.

Девятнадцать.

Это только начало жизни.

Да, я мечтала, что это произойдёт. Но туда… Подальше. Лет к двадцати пяти. Я буду по уши влюблена и выйду замуж за принца.

Что ж, хотя бы последний пункт совпадает. И это радует больше всего. Есть, конечно, одна поправка. Мой принц необычный. Он тёмный рыцарь с пистолетом в руках. Наверное, когда-то настанет момент, что я приму такую жизнь. Но пока я не готова. Думаю, Даня тоже не готов втянуть меня в свой мир полностью. От этого и оберегает.

Да, мы распишемся тихо. Без пафоса, вспышек фотокамер и десятков мафиозных кланов, которые съедутся со всей страны. Да где там. Со всего мира.

Такие, как Ахматовы, не могут ограничиться границами одного государства. Но мне нет до этого дела. Моя жизнь была однообразна до появления Ахмата. А с ним… С ним я познала все краски мира. Потому что любовь… Она научила видеть даже невидимое на первый взгляд.

Я поправляю локон волос, который выпал из причёски, и тянусь к косметичке, чтобы подкрасить губы. Я уже готова.

Когда я убегала рано утром из квартиры Даниила, то оставила записку.

«Буду ждать тебя у двери ЗАГСа. Не опаздывай, а то, знаешь ли, я могу и передумать».

Перед выходом я вдруг остановилась. В спину жгло. Было такое чувство, что на меня смотрят. Я быстро повернулась, но Даня так же сладко спал. Одна его рука лежала на моей подушке, вторая — на животе. Я попыталась прогнать это странное, дикое, разъедающее чувство пустоты.

Глупости это всё и нервы. Я переживаю. Любая девушка в день свадьбы — как натянутая струна. Дёрни чуть сильнее — и лопнет. Это для мужчины штамп в паспорте ничего не значит. Особенно для Дани. Для него главное — выбор, который он сделал. Как самец выбирает самку. Как альфа находит истинную. А для девочек галочка в паспорте — как доказательство этого выбора.

Париж был моей мечтой. Я никогда не думала, что смогу туда полететь. Что увижу собственными глазами Эйфелеву башню. Что парень, с которым я встречаюсь два месяца, станет передо мной на одно колено и сделает предложение.

Ну, в обычных отношениях так и происходит. Но не в наших. Ведь Даниил Ахматов не тот парень, который опустится на одно колено. Но… Я ошиблась. Он лучшее, что произошло со мной в жизни. Мне повезло.

До ЗАГСа ещё целый час. Я покидаю салон и хочу поймать такси. Успеваю вернуться к Дане и вместе поехать в ЗАГС. Вот только сразу на выходе из помещения меня встречают два огромных мужика. Можно было бы подумать, что они идут внутрь, а я мешаю им. Но увы… Они замирают прямо напротив меня и не сдвигаются с места. А когда я пытаюсь обойти их, они преграждают путь.

— С вами хотят поговорить, — ледяным голосом сообщает один из них.

По моей спине проходит холодок. И пусть на мне платье чуть выше колена, высокие ботфорты бежевого цвета и норковая шуба на плечах — мне вдруг становится по-настоящему холодно. До дрожи. До того самого чувства паники.

— Вы меня с кем-то перепутали, — пытаюсь дать спокойный ответ.

— Нет, Полина, мы вас не перепутали. Прошу, присядьте в машину, — отходя в сторону, показывает рукой на дверь чёрного «Мерседеса» люкс-класса.

Что делать в таких случаях?

Молча идти к машине? Кричать и просить о помощи? Развернуться и убежать? Угрожать? Просто отказаться?

Я не знаю. Не каждый день перед тобой останавливаются мужчины с пистолетами. Они даже не пытаются их скрывать. Наоборот, отодвигают пиджаки в сторону, чтобы продемонстрировать, что у меня нет выбора.

— А кто хочет со мной поговорить? Я, видите ли, опаздываю. Может, в другой раз? — наивно пробую избежать ненужного для меня разговора.

Чувствует мой организм опасность. Да где там?! Уже красная строка бегает перед глазами.

— Нет, — спокойно говорит амбал. — Не переживайте, невеста на собственную свадьбу опоздать не может.

Ком в горле застревает, и я даже не знаю, что хотела ответить. Дрожь в руках и ногах появляется. Кто они? А главное — от кого? Как же глупо было тащиться одной в салон.

Я делаю первый шаг в сторону машины. Потом второй. Под ногами скрипит недавно выпавший снег. Ветер, который утром разбушевался не по погоде, неожиданно утих. И эта тишина… Она выглядит зловещей и пугающей. Мне вдруг так сильно захотелось к Дане в объятия. Чтобы успокоил и сказал, что всё будет хорошо. Что эти люди… Они не посмеют коснуться будущей жены Даниила Ахматова.

Когда дверь хлопает, я прихожу в себя. Машина начинает путь, а я часто моргаю, будто пытаясь проснуться.

По левую руку от меня сидит мужчина, и только сейчас я решаюсь к нему повернуться. Холодный взгляд, в уголках глаз небольшие морщины, аккуратный нос и пухлые губы. Внешне они очень похожи. Отец и сын.

— Ну здравствуй, Полина, — ледяное спокойствие, которое выбивает из моих лёгких воздух.

Он ничего не делает, просто смотрит, а меня мандраж накрывает. Приходится поймать свои руки и сжать в замок, чтобы хоть как-то выглядеть нормально.

— Здравствуйте, Валерий Владимирович, — пытаюсь натянуть улыбку.

Но и эта попытка проваливается. Потому что мне вдруг так больно становится. В области сердца ноет. Как будто бедное, несчастное сердце поместили в тиски и потихоньку начали сжимать.

— Хорошо выглядишь. Эта одежда куда лучше, чем роба горничной. Правда?

Мои щёки вспыхивают, и я опускаю глаза. Мне не стыдно, что я работала горничной. Я честно трудилась и зарабатывала деньги. Мне стыдно, что родители Даниила всегда это будут помнить. Что я никогда не была и точно не стану ровней их сыну.

— Вы хотели поговорить? — меняю я тему разговора.

Сидеть с ним в одной машине нет желания. Я задыхаюсь тут. Будто намеренно мне кислород перекрыли.

— Сейчас поговорим, — машина останавливается, и Валерий Владимирович выходит из неё.

Мне приходится сделать то же самое. Вслух это не было озвучено, но им не обязательно говорить, чтобы приказывать.

Я иду за ним следом с опущенной головой. Такое чувство, что я преступница и меня ведут на казнь. Что ж, я была очень близка к правде.

— Ты же понимаешь, Полина, что жениться на тебе мой сын не сможет, — начинает он, уже входя в помещение.

Это какой-то отель, я по вывеске поняла.

«Может!» — хочется крикнуть ему прямо в лицо. — «И женится!»

Мы любим друг друга!

Главное в жизни — встретить свою вторую половинку! И мы это сделали.

Мы заходим в помещение, похожее на кабинет. Правда, тут слишком… Ммм… Скажем так, скромно для главы мафиози. А значит, это отель на две-три звезды. Вопрос в другом — что мы тут забыли?!

— Извините, но я считаю, что мы не имеем права говорить об этом без Даниила. Это его решение и только его.

— Тут ты права. Мой сын, он… Как бы мягче выразиться… Он слишком упрям. Если он что-то решил, то его ничего не остановит. Даже мой запрет.

— А вы запрещали?

— Нет. Зачем запрещать то, что он так жаждет получить. Я не хочу быть врагом сыну.

— Так почему я тут? Мне надо к нему.

— Вот тут ты не права. Дело в том, что, коль сын не может от тебя отказаться, значит, ты откажешься от него.

— Не откажусь, — делаю шаг назад и впечатываюсь в спину амбала.

Я даже не заметила, что мы тут не одни.

Живот сводит спазмами страха, боли и несправедливости. Этот мир, их мир, он не примет меня. Никогда. А я ведь не могу отказаться от Даниила. Я же люблю его.

— У тебя два варианта.

— Какие ещё варианты? — в полной истерике спрашиваю я.

До меня словно только сейчас доходит, что тут происходит. За спиной стоит мужчина с пистолетом, а передо мной — глава мафиози.

Вдруг я чётко понимаю одну простую истину — отсюда живой я не выйду. Мне хочется кричать. Хочется бежать.

Надо позвонить Дане. Он приедет. Он разберётся с отцом.

Я поднимаю глаза и смотрю на настенные часы. Секундная стрелка бегает быстро, приближая меня к пропасти. До свадьбы полчаса. Он, наверное, уже звонит. Мою сумочку забрали и оставили в машине. Ну конечно, чтобы я не сделала глупости.

Даня уже едет в ЗАГС. А я тут… Тут…

— Не хочешь спросить, какие?

Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Я всегда представляла, что мафиози — они пострашнее обычных преступников. Шрамы, крики, пугающие слова. Но нет. Отец Даниила очень красивый. И только его сын — ещё краше него. Валерий Владимирович никогда не кричит. По крайней мере, я не слышала. Но он так смотрит… Только от этого можно умереть.

— Ладно, я вижу, ты не сильно спешишь. У меня, как бы, время… Поэтому слушай и выбирай, невестушка-а, — холодно, цинично, с издёвкой. — Первый вариант: я даю тебе триста тысяч долларов. Ты забираешь свою убогую семейку и валишь за границу, где наконец-то лечишь брата. Ты же об этом мечтала? Ради этого спину горбатила всю жизнь? Вот тебе шанс спасти его.

— А второй? — дрожащим голосом спрашиваю.

— Тут всё просто. Тебя отсюда вынесут вперёд ногами, — убивает словами меня он.

Вот так легко.

Или предай — или умри.

Но даже среди лжи, угроз и крови появляется надежда. Хрупкая. Запрещённая. Опасная.

— Вы не сделаете это! Не посмеете! — взрыв смеха заставляет меня подпрыгнуть на месте. Валерий Владимирович развалился в кресле и ржёт так… Мне согнуться пополам от боли хочется. Потому что это вовсе не смешно. Человеческая жизнь бесценна. Бог её дал — ему и забирать.

Ни Валерий Владимирович, ни кто-либо другой не имеет права.

— Ты, девочка, кажись, до конца не понимала, в какую семью хотела.

— Я не хотела в вашу семью! И не хочу! Я просто люблю его…

— В том-то и проблема, девочка. В моём мире просто любви мало. Ты слабость Даниила. Ты его гибель. Из-за тебя, такой немощной и ничтожной, его убьют. А он мой наследник! Я этого не могу допустить! Ты… Да ладно, что я тут разговорился. Делай выбор.

— Если убьёте меня, он будет искать, кто виноват. Он вычислит машину, кто в ней ехал. Он будет мстить.

— В твоих словах есть логика, но нет истины. Того, кто убьёт тебя, найдут в два счёта. Причина? Ограбление, к примеру. Или месть Даниилу. Или вообще будет маньяк, которому ты понравилась. Он даже надругается над тобой. Порежет. Или глаза вырежет. Ты этого хочешь?

— Вы не понимаете, — совсем тихо шепчу. — Даня… Ему же больно будет. Он будет страдать.

— Вот тут ты права. Я думал, у него ледяное сердце. Но нет. Всё-таки есть изъян и у него. И лишь поэтому я дал тебе шанс. Если ты предашь его, он возненавидит тебя и всех вокруг. А вот ненависть — отличный транквилизатор. В нашем мире она ему поможет.

— Он не поверит, что я просто сбежала… — последние доводы привожу. На часах — за десять минут до росписи. — Он будет искать.

— У тебя будут деньги, новые документы и новая жизнь. Он не будет искать. Потому что мы найдём причину для ненависти.

— Какую? — с трудом проглатываю собственную слюну. И почему она со вкусом горечи? Со вкусом яда?!

— Ты предашь его.

— Я не могу. Как вы не понимаете? Я люблю его, — плачу я.

— Можешь. Ты же не хочешь, чтобы из-за тебя твоя мать потеряла обоих детей? Что она будет делать, когда тебя найдут мёртвой?!

— Нельзя! — падаю я на колени и в полной истерике захожусь. Мама не переживёт мою смерть. И тем более смерть Сашки.

Так нельзя! Он не может со мной так поступить! С нами! С собственным сыном.

— У тебя десять секунд, чтобы принять решение. Влад?

Амбал за моей спиной делает шаг, и уже через секунду холодный ствол касается моего виска. Я даже дышать перестаю.

— Девять, восемь, семь…

Я помню наше первое столкновение с Даней в лесу. Именно столкновение. Касание. Взгляд. И разряд двести двадцать.

— Шесть, пять, четыре…

Помню, как он шептал мне слова любви на ухо. Как целовал до одури вкусно и до сумасшествия сладко.

— Три, два, один…

Я люблю тебя, Ромашка. Ты мой свет в этой жизни. Станешь моей женой?! Чтобы навсегда. Рука об руку. Шаг за шагом. Пока смерть не разлучит нас.

— Я согласна!!! — выкрикиваю что есть силы. — Согласна! — тихо совсем шепчу.

Не разлучит смерть нас. Я соглашусь на его условия, а сама вернусь к Дане и всё расскажу. Он защитит меня от отца. Убережёт.

— Хорошая девочка. Я знал, что ты пожалеешь свою мать. Только смотри, без фокусов мне. А то пуля и для неё, и для твоего брата у меня найдётся. Пошли!

Мразь. Сволочь. Подонок.

НЕНАВИЖУ!!!

Такие, как он, не знают чувства пощады и тем более любви. Бездушный, циничный, мерзкий.

Даня найдёт меня на любом конце света. Он не станет опускать руки. Я уверена. Он сам мне говорил, что никогда не отпустит, даже если я буду молить его об этом.

Ты моя!!!

Эти два слова снова внушают в меня веру. Ровно до того момента, как мы входим в комнату. Точнее — в номер отеля.

На кровати сидят трое полуобнажённых парней.

— Что мы тут делаем? — перевожу взгляд на отца Дани.

— Ты же не думала, что просто побег будет причиной для ненависти? Что, правда думала? — насмехается он надо мной. А я думаю о том, что забрать жизнь такого мерзавца, как он, — не такой уж и большой грех. Некоторые люди не заслуживают на шанс. — Полина, у нас мало времени. Снимай свои шмотки до белья.

— Зачем? Я не буду этого делать, — закрываюсь руками, будто щитом.

— Влад? — машет он охраннику головой.

— Я не буду с ними спать. Лучше тогда сразу пусть нажимает курок.

— Хочешь — можешь потрахаться с ними, когда я уеду. Мне плевать. Но я тут не чтобы смотреть дешёвое порно. Алиса?

В комнату входит девушка с телефоном в руках. Она жуёт жвачку и безразлично смотрит на меня.

— Малышка, мы просто снимем видео. Сделаем красивую картинку, чтобы твой жених поверил…

Я не могу… Не хочу… Не буду…

Следующие двадцать минут, казалось, были самыми страшными в моей жизни. Слёзы стекали по щекам, а эта… Не помню, как её зовут, материлась и вытирала их. А ещё всё время комментировала за кадром.

— С таким лицом на каторгу идут, а не трахаться, — бурчит она. — Ты, блядь, слышишь?!

А я не слышу. Я не тут. Я с Даней. В ЗАГСе. Он держит меня за руку. Регистратор сообщает, что мы уже муж и жена, и даёт разрешение поцеловать невесту.

Чья-то рука ныряет под лифчик, а губы целуют шею. Меня тошнит. Я прикрываю глаза и возвращаюсь с Даней в тот домик. Нам было так хорошо в нём. Он любил меня. Ласкал. А я его…

Парень, что лезет ко мне в трусы, по сценарию что-то там спрашивает у меня. Я отвечаю и даже смеюсь.

Это я?

Ах да, это не тут и не сейчас. Это Даня напоминает, что я лишила его невинности без презерватива. Я тоже в чём-то была у него первой. Он у меня.

Мы любим друг друга. Он не поверит этому видео. Он увидит боль на моём лице. Слёзы, которые вытерли, но они жгут. Душат. Разрывают на части.

Как же больно. Как же больно и противно.

— Снято! — слышу голос той самой Алисы и сразу подрываюсь с кровати и возле неё же опорожняю свой желудок. И плевать, что слышу возмущения и крики. Плевать, что Ахматов-старший смотрит на меня. На всё плевать.

— Вот, — швыряет он сумку в мою сторону. Она с грохотом падает на пол, звук оглушает, как колокола. — Там обещанные деньги и новые документы. Собирайся. Через двадцать минут тебя отвезут мои люди в частный аэропорт. Дальше всё расскажут.

Он выходит из номера. За ним — все остальные. Я остаюсь одна. Сползаю с кровати, тяну сумку на себя и открываю её. Доллары. Много. Прижав её к себе, я захожусь в такой истерике, что кажется — физически отказывают органы.

Что ты наделала, Полина?!

Что ты наделала?

Предательство не всегда громкое. Иногда оно приходит тихо. Со спины. От тех, кого ты считал кровью, а не врагами.

На лицо падает снежинка и тает, я прикрываю глаза и глупо улыбаюсь. Кто бы мог подумать, что я решу жениться в двадцать два года. До тридцатки думал — не заикнусь, а тут...

Всё дело в ней. В моём маниакальном желании держать её возле себя, каждую свободную секунду. Хочу, чтобы кольцо на пальце отбивало любого придурка, который вздумает к ней приблизиться. А если кольцо не поможет, то для этого есть я. И у меня есть пистолет, дробовик, меч самурая. Так что пусть думают, прежде чем посмотреть на мою женщину.

Всё началось с обычной брошенной невзначай фразы.

— Всё, Ахмат, отбой. Командовать женой своей будешь. Понял? А я пошла работать.

Вот и загорелась та самая лампочка в моём мозгу. Ей нужен статус? Штамп в паспорте? Кольцо на пальце? Моя фамилия? Я ей это дам. Потому что мне нужна только она.

Я купил кольцо с бриллиантом. Самым красивым. Но не огромным. Потому что на тонких пальчиках не должно быть тяжёлых металлов. Ей должно быть комфортно и легко.

Открываю глаза и просматриваю на часы. Опаздывает моя принцесса. Подколола меня с утра. А сама на собственную свадьбу опаздывает.

Я подожду. Сколько нужно — буду ждать. Прокручиваю в руках букет невесты, который она забыла в квартире. Её надо было Машей назвать. Потому что она самая настоящая растеряша.

Хорошо, что мы решили никого не звать. Сейчас бы парни глупо ржали с меня и высмеивали. Ну что я могу поделать?! Когда думаю о ней, в сердце такое тепло разливается, что можно согреть целый десятиэтажный дом. Я никогда ничего подобного не чувствовал. Это непередаваемо. Оказывается, любовь — это чудо. Потому что только чудо могло растопить моё сердце.

Полина — моё чудо!

Хорошо, что люди не умеют читать мысли. Потому что внешне я всё та же скала. Только улыбка иногда проскакивает. А вот внутри... Бабочки танцуют хоровод и ждут не дождутся, когда придёт их повелительница. Та, которая научилась укрощать и бабочек, и монстра внутри меня.

За эти почти два месяца, что мы с Полиной вместе, я не участвовал ни в одном налёте или наказании. Да, я отправлял людей... Но раньше сам брал пистолет. Сейчас мне не нужно оружие, чтобы согнать пар. Мне достаточно Полины в моей постели. Сладкой, ранимой, нежной, красивой... Моей будущей жены.

Как говорит отец, мне осталось совсем немного — и стану тряпкой. Но он не понимает: ракушка — моя сила. Не слабость. Просто пока она варит воду с этой своей работой, ночёвками в общаге с подругой и клубами, я же не могу везде и всегда защищать её. А когда она станет Ахматовой — никакая дрянь не посмеет к ней прикоснуться. А кто посмеет — тот уже труп.

Снова смотрю на часы. Ромашка уже давно должна была быть тут. Достаю и набираю её номер. Не берёт. Раз, второй, третий. Нервно сжимаю трубку телефона и перевожу дыхание. Нервы, чёрт возьми. Это просто нервы.

Блядь!

Открываю приложение в телефоне и хочу проверить местоположение принцессы. Но не успеваю — на телефон приходит видео с незнакомого номера.

Открываю и перестаю дышать.

На экране телефона моя ромашка с тремя парнями.

— А как же Ахмат? Вы же типа пара? — спрашивает тот, кто целует грудь моей Полины.

— Не смеши меня... Такие, как Ахмат, не заслуживают любви, — совсем тихо отвечает она. А я...

Клянусь, впервые в жизни я потерял связь с реальностью. Сначала у меня взорвалась бомба за грудиной, а потом сердце остановилось. Кровь покрылась льдом и перестала двигаться по моим венам. Следом наступило удушение. Галстук вдруг так сильно начал давить на шею, что у меня поплыло перед глазами. Одновременно из рук выпадают и букет, и телефон. Пальцы немеют, ноги тоже. Я падаю на холодную землю, укрытую снегом, и не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую.

Ватными руками стягиваю с себя галстук и пальто. Бросаю где-то в сторону. Потому что даже при минусовой температуре меня вдруг бросает в жар. Кажись, температура тела поднялась до сорока. Чувство, что я сейчас сдохну. Я уже почти труп... Жизненные системы дают сбой. Я умираю. Внутри.

И что хуже всего — по щекам стекают слёзы. Даниил, умеющий плакать — это нечто!

— А-а-а-а-а, — ору я во весь голос и бью кулаками об асфальт. До хруста костей. До красных пятен на белом снегу. До хоть какого-то ощущения реальности. Потому что я не тут... Это не может быть правдой. Не моя Полина. Не в день нашей свадьбы. Она не могла...

Такие, как Ахмат, не заслуживают любви...

Такие, как Ахмат, не заслуживают любви...

Не заслуживают...

Не заслуживают...

Сколько проходит времени — не знаю. Я будто отключаюсь. Когда чувствую, как меня начинают трясти, открываю глаза.

— С вами всё в порядке? Вам нужна помощь? — какой-то парень в таком же костюме жениха, как и я. Я резко отталкиваю его и поднимаюсь на ноги. Схватив парня за шиворот, я смотрю ему в глаза. Он что-то кричит, но я не слышу. Достаю из-за спины пистолет и направляю на него.

В одну секунду перед ним появляется девушка в пышном свадебном платье. Она кричит и плачет. Я вижу страх в её глазах, но она закрывает собой своего будущего мужа.

— Ты готова сдохнуть ради него? — ору я не своим голосом.

— Да, — почти шёпотом отвечает она.

— Думаешь, он достоин любви?

— Да. Не надо, — дрожит она вся.

Я смотрю на этих незнакомых мне людей и завидую им. Впервые в жизни я кому-то завидую. Я, Даниил Ахматов, имея всё в этой жизни, завидую каким-то обычным людям. Потому что они любят друг друга, а меня предали.

Опускаю пистолет и поднимаю телефон. Парень и девушка уносят ноги, пока я смотрю на экран телефона и рассматриваю место, где светится местоположение Полины.

Сегодня будет много крови. Каждый, кто касался её, — умрёт. А она... Она ещё пожалеет о своих словах. Она будет молить о смерти, но я не позволю ей сдохнуть. Она будет сгорать от боли, как только что сгорал я.

Дорога к тому адресу тянулась бесконечно долго. Хотя я вжимал педаль в пол и мчался даже на красный. Что ж, раз я не разбился на такой скорости сегодня, значит, сам дьявол меня сопровождает. Потому что они заплатят. Все. Каждый. Особенно она.

Я хочу посмотреть в её лживые зелёные глаза. Хочу услышать из её уст ту самую фразу. Я ведь делал всё только для неё...

Я бил руль и вытирал слёзы. Как так? За что она так со мной? Я же люблю её? Она уничтожила всё живое во мне. Сердце разрезала на куски. Убила.

С этих пор я живой труп, который не умеет чувствовать. Так я думал, пока ехал туда. Но когда нога нажимает на педаль тормоза, а я вываливаюсь из машины, то передо мной возникает страшная картина. Куда страшнее, чем я представлял.

Здание, в котором до сих пор мигает лампочка, что Полина внутри, горит. Оно всё в пламени. Я слышу звук подъезжающей пожарки. Но это меня не останавливает. Я срываюсь с места и бегу в сторону входа в отель. Она не может умереть. Не может оставить меня одного. Не может всадить нож в сердце и просто уйти.

— Полина, — кричу я, когда забегаю внутрь. Рукавом прикрываю нос и рот. Вокруг много дыма. Здание вот-вот рухнет. Кручу головой в стороны, чтобы понять, в какую из них мне надо бежать. — Полина, ты где? — кричу я, как будто сам ранен и истекаю кровью. Но в ответ тишина, и только звук трескающихся дров слышится вокруг. — По-ли-на, ну где ты? Отзовись. Прошу, не бросай меня одного. Я же люблю тебя, — последнее, что успеваю сказать, прежде чем потолок всё-таки обрушивается на меня, и я теряю сознание.

Их любовь — не светлая сказка. Она выросла из боли, из ошибок, из чужих решений, принятых за них. Она пахнет порохом, страхом и слишком поздними признаниями.

Потому что когда любовь убивают —

Рождается чудовище!

Боль не кричит. Она садится внутри и начинает медленно резать. Каждую мысль. Каждую надежду. Каждое «а вдруг».

Два года спустя

— Полина, ты где? Ну хватит уже… Серьёзно, надоело играть в прятки. Мы взрослые с тобой, а до сих пор ведём себя как дети. Выходи, а иначе я за себя не ручаюсь! — уже начинаю агрессировать.

Я иду по коридору четырёхэтажного здания и открываю каждую дверь. Вокруг темно, но я отчего-то всё вижу. В помещении пахнет гарью, и глаза режет дым. Его немного, но достаточно, чтобы начать задыхаться. Приходится прикрыть рукавом нос, чтобы хоть немного очистить воздух.

— Полина, если ты сейчас же выйдешь, клянусь, ты заплатишь за это!

Со стороны одной из комнат слышны звуки. То ли крики, то ли ахи. Я ускоряю шаг и открываю ту самую дверь. Из неё валит густой дым, сразу же попадая мне в глаза. Я успеваю заметить тело девушки на полу и сразу же понимаю, что это моя Полина. Но вот только зайти внутрь не получается. Едкий дым моментально попадает во все мои слизистые и быстро их разъедает. Я начинаю кашлять и задыхаться, но всё равно пытаюсь зайти в ту комнату и спасти её.

Я должен! Я не могу дать ей погибнуть. Хотя бы для того, чтобы она заплатила за предательство. Хотя бы для того, чтобы ответила на один-единственный вопрос — за что?!

— Полина! Ну где ты? Отзовись. Прошу, не бросай меня одного. Я же люблю тебя…

Резко вскакиваю на кровати и хватаюсь за шею. Мне кажется, я задыхаюсь. Но когда лёгкие свободно получают долгожданный кислород, я понимаю, что это снова был сон. Тот же самый. Один-единственный, который снится мне уже два года.

— Даня, что случилось? Чего кричишь? — рядом со мной в кровати лежит длинноногая шатенка и верещит.

— Это ты чего тут развалилась? А ну, проваливай давай, — когда не замечаю от неё никаких действий, тупо скидываю с кровати.

— Ахмат, ты вообще охренел?! — выравнивается она, перед этим прихватив мою футболку, которой прикрывает голое тело. Неинтересно. Пресно и невкусно. Не помню вчерашних подробностей, но уверен — не впечатлила. Да и вряд ли найдётся та, что сможет.

— Я тебе, наверное, что-то должен? — пытаюсь вспомнить, где мой бумажник. А когда вижу его на тумбе, достаю с десяток тысячных купюр и кидаю в неё. — Забирай и проваливай, — потираю я виски.

— Ты что вообще, блядь? Думаешь, я проститутка? Я, блядь, невеста твоя, — поднимает она с пола свои вещи и теперь уже швыряет их в меня.

А…

Невеста…

Альбина Грэй, значит, собственной персоной.

— А ты мне вчера говорила, что невеста моя? Я же не хотел тебя трахать до свадьбы.

— Говорила. И ты почему-то вовсе не был против вставить в меня свой член.

Что ж, значит, алкоголя я выпил много. Называется, хотел развеяться перед помолвкой.

— Ладно, давай, тебе пора, Альбина. Вечером праздник. Иди собирайся, — поднимаюсь я на ноги и натягиваю свои штаны. — Тебе же надо причёску, макияж сделать. Ну, чтобы не опозорить папочку перед кланами.

— Фу, ты невыносим, — сказав это, она хлопает наконец-то дверью. А через каких-то пару минут и вовсе уходит из квартиры.

Я остаюсь один и наконец-то выдыхаю. И что, мне теперь её всю жизнь терпеть? Пиздец, конечно, папочка придумал. Нахуй эти слияния кланов?! Ещё же успеем.

Открываю настежь окно и сажусь на подоконник. Подкуриваю сигару и прикрываю глаза. Затылок вжимается в раму, и я дышу дымом сигареты. Это лучше, чем гарь, что была во сне.

В кармане что-то вжимается в кожу, даже через ткань. Я засовываю руку и достаю серёжки с бриллиантом. Те самые, что были на ней в день смерти. Я установил в них маячок, чтобы всегда знать, где она. Мне так было спокойнее. Полина не знала об этом. Да и если бы узнала, то точно бы их не носила. Характер такой — упёртый.

Был!

Два года прошло, а мне до сих пор мерзко и тошно. Как я мог ей поверить? Она обвила меня вокруг пальца. Заставила поверить, что любит. А сама спала с другими. И если бы не несчастный случай, она бы вышла за меня замуж и продолжала изменять.

Я до сих пор не могу понять, как ей это удалось?! Как я мог ослепнуть? Как мог впустить в себя чувства?!

Я же машина. Но… даже техника иногда даёт сбой. Вот и я сбился с пути.

Я снова в ресурсе. Снова тот же Ахмат, что был до встречи с Ракутиной. Машина для убийства. Гроза всех мафиози.

Прокрутив серьги в руке, снова бросаю их в карман и, докурив сигарету, выбрасываю окурок в окно.

Сегодня помолвка. Съедутся все кому не лень. Два клана решили породниться и подарить этому миру потомство. Пиздец, событие века. Я и так бы мог дать своё семя, нахуй вот этот цирк устраивать. Но папочка не допустит этого. Продолжения рода хочет. Стареет, внуков ему подавай и продолжение империи. А мне похуй.

Принимаю душ и собираюсь быстро. Мне надо съездить в одно место. Надо поставить крест. Вернуть ей подарок. Может, тогда перестанет приходить ко мне по ночам. Заебали эти кошмары. Покоя не дают. Душат. Возвращают раз за разом в тот ад…

Прежде чем машина сорвётся с места, я выкуриваю несколько сигарет. Не помогает. Хоть бери ствол и начинай стрелять хоть куда-нибудь. Даже если в людей. Плевать. Хочу почувствовать хоть что-то. Даже чувство страха пропало. Раньше им хотя бы питался. А после Полины… ровно. Как у мёртвого, когда идёт остановка сердца.

Она умерла и меня с собой забрала, оставив только оболочку. Пустую.

На улице начинается гроза, но меня это не остановит. Я уже решил, что поеду туда. Два года там не был, пора поставить точку.

Два часа дороги, но я их не замечаю. Ни дождя, который лупит по лобовому стеклу, ни фар встречных машин. Только этот чёртов портрет перед глазами. Улыбка. Чужая теперь. Слишком живая для мёртвой.

Машину оставляю у входа. Зонт не беру. Пусть льёт. Мне всё равно.

Погода как назло разошлась, и вместе с дождём поднимается буря. Будто меня пытается ожить. Пробовали — не вышло.

Кладбище встречает тишиной, разорванной дождём. Земля под ногами вязкая, скользкая, как будто сама не хочет меня пускать. Иду быстро, почти злюсь на эти дорожки — знаю дорогу наизусть. Два года прошло, а ноги помнят.

Вот она.

Гранит холодный, тёмный от воды. Портрет — чистый, будто его только что протёрли. Смотрит прямо. Как всегда. Как живая. Улыбается, до костей моих достаёт взгляд из гранита. Так, что хочется либо поцеловать, либо ударить.

— Ну здравствуй, — выдыхаю я, и голос звучит глухо, будто не мой. Голову запрокидываю в небо, будто она оттуда на меня смотрит. Смеётся, наверное. Дождь стекает по лицу. Если это слёзы — плевать. Никто не увидит. Только она.

Достаю серьги из кармана. Маленькие, тяжёлые. Смешно — такая мелочь, а до сих пор хранил. Сколько в них было моего спокойствия. Моего контроля. Моей уверенности, что она никуда не денется.

— Возвращаю, — говорю сквозь зубы. — Мне больше не нужно.

Рука дёргается резче, чем я планировал. Серьги летят в гранит и с сухим щелчком бьются о портрет. О её лицо. О её улыбку. Об её мёртвое сердце.

Я не извиняюсь.

Злость поднимается волной — горячей, удушающей. Я сжимаю челюсть так, что сводит скулы. Стою ровно. Спина прямая. Если кто-то сейчас смотрит — увидит Ахматова. Холодного. Собранного. Каменного.

А внутри…

Внутри всё вопреки.

Вопреки логике.

Вопреки времени.

Вопреки смерти.

— Ты должна была сломаться первой после предательства. После того, как вставила нож в спину. Как вывернула мою душу наизнанку… Но сломался я. Ненавижу тебя за то, что ты сделала. И ненавижу себя сильнее — за то, что всё ещё жду ответа. Ты знала, с кем связалась, — говорю тихо. — Ты знала правила. И всё равно полезла мне под кожу.

Горло сжимает. Не даю этому выйти. Ни звуку. Ни слабости.

Предательство — это не когда уходят. Предательство — это когда остаются навсегда.

Ты осталась во мне. Как ожог. Как шрам. Как болезнь, к которой привыкаешь, но которая всё равно убивает медленно.

Я бы простил, если бы ты выжила. Я бы наказывал тебя, сколько смог. Пока бы ты не полюбила по-настоящему. Но ты выбрала самый подлый вариант — умереть.

Дождь усиливается. Стучит по камню, по моим плечам, по голове. Смывает злость, но не боль.

— Знаешь, — усмехаюсь криво, — я всё равно женюсь. Два года назад я так и не дошёл до ЗАГСа. Что ж, в этот раз дойду. И ты не сможешь меня остановить.

Тишина в ответ. Ей не больно. А мне…

— Только не думай, что ты победила, — добавляю уже жёстко. — Ты меня не сломала. Ты просто… — делаю паузу, — показала, где у меня сердце, и забрала его с собой.

Я разворачиваюсь резко. Хватит. Если останусь ещё хоть минуту — сорвусь. А мне нельзя. Я больше не имею права.

Ухожу, не оглядываясь. Дождь продолжает лить.

А она, как всегда, остаётся.

Любовь не сделала их лучше. Она сделала их уязвимыми.

— Даниил, что за вид? Гости уже стали прибывать, а ты был непонятно где, — на входе в особняк сразу же останавливает меня мать. Владлена Геннадьевна вся при параде, у неё сегодня праздник — у сына помолвка. Вай вай вай, счастье-то какое.

Но у меня вовсе мысли не о том. Теперь, когда я смотрю на мать, думаю о том, зачем она ту шлюху притащила к нам в дом. Ведь если бы её тут не было, я бы никогда не научился чувствовать.

Познание — это свет. Чушь. Познание — это тьма. Потому что ты не хотел, но вселенная решила дать тебе возможность почувствовать.

— На, вот, тебе, Даня, познай, что такое любовь, — тихо шептал дьявол мне на ухо, — но помни: когда ты будешь максимально уязвим, я отниму её у тебя.

Ох, как я мог допустить такую ошибку?! Как я смог ей поверить?! Играла? Умело. Но чёрт возьми, эта сука под кожу пробралась. Смогла же, тварь. Правильно отец говорил — такие за деньги на всё пойдут. И она знала, что делала. Сопротивлялась наигранно. Потому что я бы не клюнул по-другому. Не повёлся. В лес за мной пошла. Ресницами хлопала, запахом своим соблазняла. Стреляла умело… Готовилась, наверное. Впечатлить Даниила Ахматова тяжело.

— Проблемы, мама? Всегда можно перенести, — стягиваю с себя мокрую курточку и тупо бросаю на пол. С волос стекают остатки дождя. И вот отдал ей последнее, что мне принадлежало, и всё равно — ничего не изменилось. Сидит под рёбрами.

Тварь! Ненавижу!

Ей повезло, что она сдохла при том пожаре со своим ёбарем. А иначе… Его бы по кускам резал. Медленно. С наслаждением. Начал бы с члена, который он всовывал в мою Полину.

Мою?!

Резко смеяться начинаю. Мать смотрит на меня, как на ненормального. Будто я не человек вовсе. Монстр какой-то. Но разве есть во мне хоть что-то человеческое? Вряд ли. Хотя нет — точно ничего не осталось.

Мать делает шаг ближе. Слишком близко. Я чувствую её запах — дорогие духи и что-то кислое. Страх? Нет. Раздражение.

— Даня, — резко, сквозь зубы. — Ты что себе позволяешь? Ты на себя в зеркало давно смотрел?

— Смотрел, — коротко. — Всё на месте. Руки, ноги, голова.

— Ничего не на месте! — её голос срывается. — Ты выглядишь как… как убогий человек. Я тебя не узнаю. Ты смеёшься как сумасшедший, приходишь весь мокрый. Ведёшь себя так, будто тебе плевать на всё! Грязный вон весь. Ты что, в луже купался?

— А что, должно быть не плевать? — поднимаю на неё взгляд. Спокойный. Пустой. Она ничего не понимает. Разучилась чувствовать, как и мы все. Забыла, как это.

Она на секунду теряется. Не ожидала такого выпада.

— Сегодня твоя помолвка, Даниил, — уже тише. — Сюда съехались кланы. Люди, которые уважают твоего отца. Нас. А ты… ты будто специально всё рушишь.

— Я ничего не рушу, — пожимаю плечами. — Я просто ещё не подготовился к вечеру. Не переживай, к нужному моменту я буду как новая копеечка.

— Что с тобой случилось? — почти шёпотом. — Ты стал… холодным. Пустым. Раньше ты хотя бы злился. А сейчас — будто ничего не чувствуешь.

Я усмехаюсь. Как точно она попадает в цель, даже не подозревая этого.

— Поздравляю, мама. Ты вырастила идеального мафиози.

Её лицо искажается.

— Это не то, чего я хотела! — слишком резко. — Я хотела, чтобы ты был живым. Чтобы ты… — она запинается, — чтобы ты мог любить.

Я смотрю на неё долго. Внимательно. Словно вижу впервые. Это жена мафиози говорит о любви? Так вообще в жизни бывает?

— Любить? — медленно повторяю. — А ты откуда знаешь, как это?

Она замирает, упрямо смотрит в глаза. Будто впервые видит меня — своего сына. Неужели и я попал в ту же точку, что и она ранее?

— Ты ведь не любила отца, — продолжаю спокойно. — Ты его терпела. Боялась. Подстроилась. Это не любовь. Это выживание. И так всю жизнь?!

Спрашиваю? Или утверждаю?

В гостиной становится слишком тихо.

— Я… — она сглатывает. — Мне пришлось.

Вот так просто. Два слова.

Мне вдруг становится смешно и больно одновременно.

— Значит, ты просто впустила его, — киваю. — Сломалась. Привыкла. Назвала это любовью.

Она смотрит на меня долго. Проницательно. Без злости.

— А ты думаешь, с тобой иначе? — тихо спрашивает она. — Ты тоже ломаешь, Даниил. Просто называешь это контролем.

Снова точное попадание. Чистое. В грудь.

— Спасибо, — коротко говорю я.

— За что? — не понимает она.

— За честность.

Я разворачиваюсь и ухожу, не дав ей ответить.

Потому что по дороге в спальню понимаю одну вещь, от которой становится по-настоящему мерзко: Я действительно как отец.

Я тоже ломал.

Требовал.

Держал её на замке.

А Полина, в отличие от матери, она… она не была слабой. Она смогла не проникнуться. Выстоять. Эти ночёвки у подруг. Эта работа. Она всегда отстаивала свои правила. А я, дурак, подчинялся. Это она мной руководила, а я и не понял.

В спальне темно. Закрываю за собой дверь, прислоняюсь лбом к холодному дереву. Несколько секунд просто стою. Не дышу. Потом медленно выдыхаю.

Отец.

Я всё больше понимаю, что он оставляет мне не империю — а проклятие. Ту же модель. Тот же способ любить: сдавливая, ломая, требуя. Не спрашивая, можно ли. Не замечая, где заканчивается «моё» и начинается чужая душа.

Я хотел её удержать, любой ценой. Назвал это заботой. Назвал это любовью.

А на деле — страх. Страх потерять. Страх быть пустым.

Полина не была слабой. Вот в чём моя ошибка. Я принял её тишину за покорность. Её мягкость — за податливость. А она просто была живой. Настоящей. Играла не против меня — играла за себя.

И выиграла.

Подхожу к зеркалу. Поправляю только что одетый костюм. Смотрю на отражение — знакомое, выверенное, чужое. Этот человек умеет договариваться, приказывать, уничтожать. Но не умеет одного — быть тем, кого возможно любить без насилия.

— Ты такой же, — говорю вслух. — Один в один, как и он.

Как отец. Как зверь, который не знает меры.

Смешно… Я обвинял её в расчёте. В холоде. В предательстве. А, может, всё было проще: она просто не смогла полюбить того, кто был настоящим монстром. Она видела только его. Настоящего зверя. Без маски. Без красок. Без притворства. И не смогла полюбить. Не вышло.

Стук в дверь.

— Даня, — голос матери осторожный. — Пора выходить.

— Сейчас, — отвечаю ровно.

Поправляю рубашку. Надеваю маску. Ту самую, которую отточил годами. Без трещин. Без эмоций. Для них я снова Даниил Ахматов. Наследник холодной и жестокой империи.

Но прежде чем выйти, ловлю себя на мысли, от которой сводит внутри: если бы вернуть время назад — я бы всё равно пошёл этим путём.

Значит, дело не в ней. Дело во мне. Потому что я бы снова ломал. Снова подчинял. Снова делал насильно моей. И так раз за разом. Потому что по-другому, я просто не умею.

Я выхожу в свет, где музыка играет громко и впервые за долгое время понимаю — это не помолвка. Это очередной приговор.

Иногда боль такая, что хочется вырвать сердце и выбросить.

Но оно не вырывается.

Потому что у тебя его нет.

Оно у неё...

Как думаете, помолвка для мафиози отличается чем-то от помолвки простого народа? Да, отличие всего одно. Стоимость жрачки, бухла и людей. И поверьте, когда я говорю о людях, я не имею в виду стоимость их одежды и украшений. Я имею в виду именно людей.

Почти каждый в этом зале имеет свою выгоду. Кто-то хочет перед отцом выпендриться. Кто-то передо мной. Кто-то перед семейством Грэй. В любом случае, в этом ресторане не найдётся ни одного человека, кто бы пришёл поздравить искренне.

Хотя... Я ошибся. Есть одна.

Когда Настя замирает напротив меня, я вижу в её глазах огонь. Раньше его не было.

— Какие люди и без охраны. Сама Анастасия Демченко пришла меня поздравить, — здороваюсь первым и осматриваю девчонку с головы до ног. Да где там девчонка?! Девушка, которая изменилась за два года.

— Да, именно я. Ты же не соизволил вписать моё имя в приглашение. Чернила, наверное, закончились? — дерзит она. И мне нравится её тон. Её голос. Её естественность. Два года назад она в моём присутствии тряслась как банный лист. Чуть ли сознание не теряла. А сейчас вон как...

— Какая оплошность с моей стороны. Но вы так внезапно воссоединились и женились, что я просто не успел исправить. Прости меня великодушно, — отвечаю я ей.

— В жопу засунь свои извинения. Я тут, чтобы вернуть тебе долг. Помнишь этот конверт? Да вряд ли ты запомнил детали того дня. Но будь уверен — это тот самый.

— Дань, кто это? Может, позвать охрану? — подаёт голос Альбина. Я поднимаю руку вверх, чтобы она замолчала.

Настя же времени зря не теряет. Она поднимает руку с тем самым, как она говорит, конвертом и швыряет в меня. Я не помню, как он выглядел, но уверен, что эта девчонка говорит правду. Два года назад, когда я был максимально уязвим, я допустил ошибку.

Эта хрупкая девушка, что стоит сейчас передо мной и кипит от гнева... Она была слишком похожа на Полину. Не внешне. Именно повадки. Слова. Поведение. Такая вся наивная. Стеснительная. Я хотел уберечь друга от такого же предательства. Думал, что поступаю правильно. Вершитель судеб, мать его. Я солгал ему и сказал, что спал с его девушкой и она за это взяла деньги.

Те самые, что сейчас ударяются в мою грудь и тихо падают на пол.

— Поздравляю ещё раз.

— Какой жест, — делаю шаг к ней и наклоняюсь к самому уху, — Ты, оказывается, умеешь быть эффектной, Настя. Прямо браво. Может, я всё-таки недооценил тебя? — спрашиваю полушёпотом. На её теле появляются мурашки. И это явно не от удовольствия. Хоть кто-то в этом мире остаётся настоящим.

— Может быть. Только поздно оценивать. Время для оценок давно вышло.

— А мне, знаешь ли, нравится такая Настя. С огнём, с голосом... Не та дрожащая девочка, что прятала глаза. Жаль, что ты не была такой раньше. Я бы не стал тебя ломать… Может быть, тогда я бы не посчитал тебя волком, который прячется в овечьей шкуре. Потому что ты уж слишком была хороша. Таких не бывает...

— Ага. Как у тебя было, да? Волчица в овечьей шкуре, которая сломала тебя и уничтожила? Помнишь? Её звали Полина, — бьёт словами она. Такая маленькая, а имеет оружие в руках.

— Осторожнее, Настя, — я делаю глубокий вдох и прикрываю на секунду глаза. Сука, попала в цель. — Ты ведь не знаешь, во что лезешь.

— А чем ты меня ещё напугаешь? Пистолетом? Я уже была в аду, Даниил. И, поверь, ты не производишь впечатления человека, который захочет меня отправить туда ещё раз. Потому что ты тоже в нём был. Тогда, когда всовывал эти деньги. Ты был в аду. Жаль, что от своей боли ты хотел избавиться через скромную девушку. А когда не вышло... хм, ты соврал её парню, что она продажная шлюха, которая с тобой переспала за деньги.

— Не сожалей, — шепчу ей, — Я сделал из тебя то, чем ты сейчас гордишься. Если бы не я — ты бы до сих пор была той тряпкой, об которую каждый мог вытереть ноги. А теперь ты этого не допустишь.

— Ты прав. Ты сделал меня сильнее. Но спасибо я тебе за это не скажу.

И всё-таки она молодец. Выстояла. Не сломалась. Дочь вон растёт. Интересно, а Назар знает, что у него есть дочь?! Вряд ли. Сказать, что ли?! Хотя не стоит. Я уже раз им подосрал. В этот раз пусть сами разбираются с последствиями чужих ошибок.

— Настя, что это всё означает? — а вот и бывший друг к нам присоединяется. Чемпион мира по боксу. Единственный настоящий и искренний человек, который был в моей жизни. Что ж, оказывается, я ничего не умею ценить. Друга, любимую... Я уничтожаю вокруг себя всё нормальное. Наверное, уроки отца дают о себе знать.

— Это означает, что я никогда не спала с Даниилом. Он обманул тебя, — отвечает ему Анастасия. И вот тут начинается самое интересное. Я вижу, как меняется цвет глаз бывшего друга. Как он начинает дышать быстрее, а потом в одну секунду будто замирает и перестаёт дышать. Один шаг. Потом второй. Наверное, где-то в глубине души я ждал этого момента. Знаю, что нашу дружбу уже не вернуть... Такое не прощают. Но... Я хотел, чтобы он вернул мне долг. Выплеснул ту боль, которую благодаря мне им пришлось пережить. И, клянусь, если бы он убил меня... Я бы был этому рад. Пусть избавит меня от этих мучений.

Первый удар. Потом второй. Я не даю сдачи. Не сопротивляюсь и не отступаю. Пусть бьёт. Хоть кому-то пусть станет легче. Ведь он свою девушку вернул. Женился на ней. Дочка у них есть. А я? Я свою никогда не верну.

Я помню, как лежал на полу в луже крови. Как Гром оттягивал Назара. Слышны были ругань, стрельба, чьи-то возмущения. Но я... Я улыбался. Наверное, впервые за долгое время. Потому что даже в луже крови и с разбитым лицом я чувствовал себя сейчас более живым, чем за эти чёртовы два года.

Он привык держать всё под контролем. А она стала тем, чего контролировать невозможно.

Стук в дверь снова повторяется. Да чтоб его. Даже в постели поваляться не дают. Я тут чуть кони не откинул… Конечно же, это пиздёж. Хотя, если бы Назар Демченко хотел меня убить — убил бы. Возможно, он пощадил. Или же злость и боль сыграли против него, и он не смог закончить начатое.

Этого мы никогда не узнаем.

Помолвка была сорвана. Гости быстро стали разъезжаться. Валерий Владимирович Ахматов был очень зол, приказал отправить людей за Демченко. Я же отменил его приказ. Да, идти против воли отца опасно так же сильно, как и отменять его приказы. Но разве мне страшно?!

— Ты что творишь? — врывается он в мою спальню после того, как я с помощью Грома и Ляха добрался к дому.

— Что? — не открывая глаз, спрашиваю.

— Эта тварь опозорила нас перед всеми кланами. Я должен отрезать ему голову и показать, кто в этом городе хозяин.

— Если с него или его жены упадёт хоть один волосок, клянусь, я больше тебе не сын.

— Ты что несёшь? Он чуть не убил тебя! У нас на празднике. Может, у тебя сотрясение? Зря ты от больницы отказался.

— Я всё сказал. Я должен им два года жизни, одной дракой это не возместить. Так что радуйся, отец, твой сын легко отделался.

Когда ушёл отец, я ещё долго смотрел в потолок. Внутри — прежняя пустота. Эйфория от боли прошла, оставляя чёрную яму за ней. Опять то же самое. Мой круг ада тоже длится два года. Вот бы и у меня получилось согнать злость, как он. Выплеснуть её. Возможно, тогда… Нет, я не верну Полину, как он вернул Настю. У нас разные финалы. Да и в отличие от Насти, Полина меня предала.

Стук снова повторяется, и я возвращаюсь в настоящее. Три дня прошло после помолвки. Я всё это время провёл в комнате. Ха-ха, Ахмат прячется в четырёх стенах. Дожился.

— Блядь, Ахмат, открывай. А иначе вынесу эту дверь. Заебал уже, — возмущается Гром.

Я поднимаюсь на ноги и плетусь к двери, чтобы открыть ему.

— Какого хрена? — первое, что спрашиваю, когда открываю.

Он же молча влетает внутрь, осматривает меня и немного расслабляется.

— Красиво он тебя разукрасил, — лыбу тянет.

— Если тебе так срочно хотелось это сказать, надо было смс прислать.

— Да пошёл ты. Выползай уже с норы. Мне нужны записи с помолвки. А тупые охранники без тебя мне не дают.

— О, а что ты хочешь посмотреть? Неужели бой с чемпионом тебе так сильно понравился?

— Да нахрен бы мне этот Демченко сдался. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что за девка с ним была.

— Ты что, Настю не узнал? Это же жена его.

— Ты нихрена не помнишь, да? Там была ещё девка. Наглая такая. Она мне ещё перцовым баллончиком в морду брызнула.

— Серьёзно? Ахах. Тебе? Баллончиком?

— Да, ты нихуя не помнишь. Валялся там, как будто копыта откинул. Придурок, — злится он и ходит туда-сюда по комнате, будто с ума сошёл.

Ну… Девчонка точно нажила себе врага. Причём серьёзного.

— Ладно, пошли глядеть, кто та смелая либо глупая девушка.

Дорога до ресторана заняла около часа. За окном снова лил дождь. Осень… Не такая, как два года назад. Тогда почти не было дождей. А в эту…

Мы движемся к пульту охраны молча. Гром злой, а мне как-то безразлично. Кто бы ни была та несчастная, она допустила огромную ошибку. Потому что Гром не умеет прощать. Он не даёт людям права на ошибку. А тут… При семье. Друзьях. Врагах. Так унизить его.

— Пётр, включи записи камер с дня помолвки и выведи на главный экран, — падаю я на диван и достаю зажигалку с кармана.

Эх, покурить охота. Но в ресторане нельзя. Тут сверхчувствительная пожарная система. Мы уже один раз устроили тут вечеринку, что приехала целая бригада пожарных машин. А мы просто пили и курили.

— Даниил Валерьевич, с какого времени включить записи?

— Давай с момента, когда Демченко вошли в зал.

Петя клацает по клавиатуре, кадры мелькают перед глазами, Гром стоит в углу и нервно что-то ищет в телефоне. Его поведение очень странное и нетипичное. Ну выпендрилась девчонка — хрен бы с ней. Она же была с Демченко, а значит, трогать её нельзя.

— Вань, а что тебе до девчонки? — вдруг спрашиваю я.

И вот бы мне забить на это, но отчего-то не даёт покоя мысль, что он что-то задумал.

— С какой целью интересуешься? Если себе вздумал взять — то обломись.

— Так нахрена?

— Нашёл, — говорит Пётр и выводит на весь экран монитора вход в ресторан.

В помещение входят трое. Две девушки и парень. И если двоих я знаю, то рядом девчонку — нет. Рыжая бестия что-то шепчет Насте на ухо, и они смеются.

— Вот она, сука, — рычит Иван и подходит ближе к монитору.

Рассматривает мелкую девчонку. Забавный он сейчас. Я вижу, что им руководит не только злость, ещё и дикий интерес. Или не только.

В помещении начинает играть мелодия моего телефона, и я уже собираюсь взять трубку, чтобы ответить. Как вдруг моё внимание привлекает довольно-таки обычная ситуация. Сам не понимаю, почему за неё зацепился.

По залу идёт девушка — шатенка с тонкой талией. Лица её не видно. Она спиной к камере. Но Демченко ловит её за руку и поворачивает к себе. Его выражение лица меняется, а я отчего-то напрягаюсь.

Лицо девчонки по-прежнему мне не видно. Она стоит боком, но камера не ловит его. Назар что-то говорит девушке и не отпускает руку. Рядом его жена, и это уж точно не его бывшая. Так кто же эта незнакомка?

— А звук есть на камерах? — спрашиваю Петра.

— Нет, Даниил Валерьевич.

— Увеличь мне лицо Демченко на максимум.

— Дань, да что ты зациклился? Нам не эта нужна. Пусть мотает дальше.

— Подожди, — говорю слишком грубо.

Я напрягаю зрение и смотрю на губы Назара. Какого хрена я это делаю — не знаю. Просто какое-то чувство подсказывает мне, что надо.

По-ли-на…

Читаю я по его губам.

Резко вскакиваю на ноги, замираю. Ебнулся. Я реально сошёл с ума. Эти чёрные волосы не имеют ничего общего с…

— Я выйду покурю, а вы тут смотрите дальше видео.

Когда пачка сигарет заканчивается, я стою под крыльцом ресторана ещё какое-то время. Уже и Гром уехал. Он сделал запись видео себе. Этого ему достаточно, чтобы пробить девочку и всю информацию о ней. А меня никак не покидает это странное чувство. Я даже не знаю, как его описать.

— Пётр, сходи погуляй, — говорю охраннику, когда всё-таки вхожу на пульт охраны.

Ты с ума сошёл, Ахматов.

Я возвращаю запись назад. Потом ещё раз. И ещё.

Палец замирает над кнопкой паузы — не потому, что я уверен, а потому, что боюсь увидеть. Что? А хрен его знает. Но вот это чувство… Оно будто душит. Будто шепчет: очнись и посмотри наконец-то.

— Давай… — тихо, самому себе.

Девчонка дёргается. Она делает шаг в сторону, будто собирается уйти, и на секунду — всего на одну грёбаную секунду — поворачивает лицо прямо в камеру.

Я быстро нажимаю стоп.

Застываю. Всматриваюсь. Сканирую свои чувства.

Нет.

Не она.

Я смотрю холодно, придирчиво, как смотрят на совсем чужого человека. Ничего общего с моей Полиной. Чёрные волосы — ровные, тяжёлые, без намёка на её кудряшки. Губы — пухлые, слишком идеальные. Искусственные. А у моей Полины были от природы красивые. Глаза тёмные, почти чёрные. В них нет того зелёного, прозрачного бешенства, которое я знал наизусть. Нет блеска. Нет жизни, той, которая была в глазах Ракушки.

Полина смотрела иначе. Полина не умела прятать боль. Она бросала вызов взглядом, даже когда безумно боялась.

А эта… да, красивая. Но холодная. Чужая.

Я выдыхаю сквозь зубы.

— Всё, Ахматов, — хрипло. — Хватит.

Но палец не слушается. Я снова жму «плей».

Она отворачивается от камеры, и в этот момент её взгляд цепляется за зал. За то место, где мы стояли с Альбиной.

И вот тут что-то идёт не так.

Потому что она не смотрит с интересом. Не с завистью. Не с любопытством.

Она смотрит так, будто ей физически больно.

Как будто в груди что-то провернули без наркоза. Как будто она знала, куда идёт — и всё равно пришла.

Я морщусь, будто мне ударили под рёбра.

— Бред… — шепчу. — Ты просто ищешь призраков. Ты просто хочешь, чтобы твоя иллюзия вдруг стала реальностью.

Она что-то говорит Назару. Я не слышу слов, но вижу интонацию. Коротко. Жёстко. Без истерик. Потом вырывает руку — именно вырывает, а не просто уходит — и направляется к выходу.

Камера ловит её спину. Ровную. Напряжённую. Так уходят с помещения, будто не просто опаздывают. Так уходят из жизни, где тебе больше нечего делать.

Запись заканчивается.

В комнате становится слишком тихо.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза.

Полина мертва. Я видел документы. Я был на её похоронах. Видел убитую горем мать. Младшего брата, с которым она так и не успела нас познакомить. Но о котором всегда говорила, как о самом прекрасном человеке на этой планете.

И всё равно это чувство не уходит. Я пытаюсь мыслить здраво, но не выходит. Ощущение, что что-то важное прошло мимо. Будто я что-то упустил. Проворонил. И это гложет.

— Кто ты такая… — тихо спрашиваю пустоту. — И какого хрена я хочу это узнать?

Ответа нет.

Но я уже знаю: если Даниил Ахматов зацепился — он не отпустит.

Даже если это снова приведёт в ад.

Предательство не всегда выглядит как нож. Иногда это просто тишина в тот момент, когда ты ждал шагов.

Списки приглашённых я открываю уже в третий раз. Зачем листаю? Что хочу найти там? Кого?

Сам не понимаю. Но всё равно что-то ищу.

Как будто если прокрутить фамилии медленнее, внимательнее, между строк вдруг вылезет что-то лишнее, что-то чужое, какая-то ошибка системы, которая объяснит мне эту девчонку с записи. Но, увы, это не работает. Ни с фамилиями. Ни с именами. Ни с чёртовым видео, где она ни с кем не разговаривает, кроме как с Демченко.

Да и экран упрямо выдаёт одно и то же.

Семьи, партнёры, старые знакомые, те, кого я знаю с детства.

Лица, которые видел сотни раз. Ни одной лишней фамилии. Ни одного незнакомого имени. Да и только бессмертный может решиться прийти на помолвку мафиози без приглашения.

Я откидываюсь в кресле и долго смотрю в потолок, чувствуя, как внутри медленно закипает раздражение — не на неё, не на охрану, а на самого себя.

Потому что это бред.

Полный, тупой, бессмысленный бред. Я схожу с ума. Но что хуже всего — мне нравится весь этот процесс. Не то чтобы я верил в его исход. Просто, наверное, я впервые за два года ощутил азарт. Интерес. Животный. Который не настроен на поиск тёлки для траха. А поиск добычи для того, чтобы её сожрать.

Если сложить все пазлы, то вход тогда был открыт. Охрана не проверяла приглашения. Теоретически войти мог любой.

Но «любой» не пойдёт.

Не к нам.

Не на мероприятие Ахматовых. На праздник, где соберутся все кланы мафиози.

Сюда не заходят случайно.

Сюда заходят либо по приглашению, либо если тебе вообще нечего терять. И последнее почему-то вызывает мурашки на коже.

Нужно быть либо очень смелой, либо очень глупой. Если бы у неё в руке был пистолет, я бы быстрее поверил, что этот человек пришёл сюда с какой-то целью.

— Да кто ты такая… — выдыхаю в пустоту.

И больше всего меня бесит не она.

Бесит то, что мне не всё равно.

Вот это — самое унизительное. Когда в последний раз я мог чувствовать себя таким?

У меня проблем выше крыши. Отец на взводе после позора с помолвкой. Кланы шепчутся за спиной. Сделки висят на соплях, потому что я валяюсь в постели эти дни. Гром рыщет, как бешеный пёс. Он тоже, кажись, сошёл с ума с этой Алёной.

Нормальный человек сейчас думал бы об этом.

А я сижу и завис на какой-то девке с камер наблюдения. И понимаю же, что это абсурд. Но я всё равно возвращаюсь мыслями к тому моменту.

К тому, как Назар схватил её за руку.

К тому, как изменилось его лицо.

И к тому, как его губы сложились в имя.

Полина.

Я чётко это видел.

И вот тут внутри что-то срывается. Потому что совпадений не бывает. Но и чудес тоже не бывает. Она не похожа. Вообще.

В голове каша. Мысли скачут с одних на другие. А в итоге результата нет.

У той на видео волосы прямые, тяжёлые, чёрные, будто глянец. У Полины были кудри — вечный бардак, который она проклинала каждое утро, стоя перед зеркалом с полотенцем на голове.

Я до сих пор помню, как она бурчала:

«Как же вы меня достали… пока высушишь, расчешешь… проще налысо».

А я смеялся, подходил сзади и целовал в плечо. Бурчал что-то типа: не представляю тебя лысой — и снова начинал смеяться. Она смотрела в отражение нас в зеркале и смеялась тоже. А потом я шептал ей на ухо, что люблю её кудри и не надо их портить.

У девчонки на записи губы — сделанные, слишком чёткие. Глаза тёмные. А у моей были зелёные. Живые. Тёплые. Я мог по ним понять её настроение раньше, чем она рот открывала.

Тогда какого чёрта у меня внутри всё переворачивается каждый раз, когда я вижу её лицо? Этот один кадр. Секунда на камере.

Почему мне кажется, что она смотрит именно на меня?

Как будто знает.

Как будто помнит.

Как будто ей больно.

Я резко захлопываю ноутбук.

— Хватит, — говорю вслух.

Потому что дальше — уже шиза.

Полина мертва.

И это факт, который я видел собственными глазами. Потому что я был на её похоронах. Я видел слёзы её матери. Этот крик... Он до сих пор слышится мне. Так плачут родители, когда их дети умирают.

Через полчаса я уже еду на кладбище. Сам не заметил, как оказался за рулём. Дорога знакомая до автоматизма, будто тело само ведёт машину.

Мне нужно это увидеть.

Снова.

Чтобы мозги встали на место. Чтобы эта идиотская, запрещённая надежда сдохла окончательно.

Потому что если я и правда начинаю верить в призраков — значит, я окончательно поехал. А мафиози с поехавшей крышей долго не живут.

Словно дежавю, я иду по знакомому маршруту. Снова дождь, как из ведра. Снова мрак и холод. Вокруг ни души. Но мне никто и не нужен. Я приехал к ней снова. Хотя обещал себе, что ноги моей больше здесь не будет. Потому что нельзя намеренно приезжать к той, что вонзила тебе в сердце нож. Пусть она и умерла. Ничего из этого не отменяет её предательство.

Странно, но когда я дохожу до могилы, дождь резко прекращается. Я поднимаю голову вверх и смотрю на маленький лучик солнца, который выглядывает из-за тёмной тучи. Будто надежда. Будто это тот самый свет в конце туннеля.

Сумасшедший.

Я не просто больной ублюдок. Ещё и с протекшим дном. Жесть.

Я достаю сигарету и сжимаю фильтр между зубами. Присаживаюсь и смотрю на то самое фото. Самое любимое. Сам выбирал. Она на нём как живая. Будто и нет этого холодного камня. Нет боли. Нет удушающей правды, что моя Полина мертва.

Я долго смотрю на портрет. Опускаю глаза на землю и вдруг понимаю, что не вижу её серёжек. Резко выпрямляюсь. Потом снова падаю на колени. В грязь. Да плевать. Начинаю откидывать цветы с могилы. Я помню, куда они приземлились, когда я их швырнул. Но сейчас их тут нет.

— Кто, блядь? Кто посмел?!

Я срываюсь с места и бегу в сторону охранника. У меня особые распоряжения по поводу этой могилы. Да, может, я конкретно поехал. Но я приказал следить, чтобы никто не смел навредить этому месту. Дебилов в этом мире много. Есть такие, которые могут надругаться над могилой. В основном это мелкие придурки. Да и не происходит это на охраняемом кладбище. Но всё-таки я перестраховывался.

А ещё Полине каждый день меняли цветы. Белые розы. Те самые, которые я держал у ЗАГСа, ожидая её. Чтобы она помнила, даже из ада, их запах.

Через полчаса я уже мчался назад в город. Человек, который меняет каждый день цветы, клялся, что не брал серьги. Когда я коснулся пистолетом его виска, он заплакал, но продолжал утверждать, что не брал. А потом вспомнил, что видел в день помолвки возле могилы девушку. Он не смог её разглядеть, так как стоял далеко. Но точно помнил, что у неё чёрные волосы.

Как назло, телефон сел, и я не смог посмотреть сигнал. Как же глупо поступил тот человек, который посмел взять серьги с её могилы. Я же найду его или её...

Её?

Боль не кричит. Она живёт внутри и дышит вместо тебя.

— Алло, Макс, ты где сейчас? — прижимаю телефон к уху плечом и жму на газ, когда светофор загорается зелёным.

— Только выехал со склада. Что-то случилось?

— Возьми с собой двух ребят и держи курс на Никополь.

— Куда?

— В жопу труда. Геолокация у тебя в телефоне. Я уже выехал с огорода. Догоняйте.

Открываю телефон и смотрю на навигатор. Остаток пути — семь часов десять минут.

Семь часов, чтобы либо окончательно убедиться, что я сошёл с ума, либо понять, что эта история давно вышла из-под контроля. Я добавляю газу, будто скорость может нагнать ответы, и смотрю на дорогу, не видя её. Асфальт тянется серой лентой, фонари мелькают, а в голове только один вопрос — какого хрена?

Никополь.

Чёртов Никополь.

Город, о котором я никогда не слышал. Город, который не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к моей жизни, ни тем более к Полине. И именно там показывает сигнал. Причём серьги не лежат на месте. Кто-то либо носит их в кармане, либо в ушах. Потому что объект всё время движется.

Я прокручиваю варианты снова и снова, но ни один не сходится. Я не знаю, кто мог бы их взять. И если это та девушка с помолвки, то какого хрена она берёт чужие вещи, а потом ещё и в дом мой приходит. Может, она хотела их вернуть? Но зачем? Кто она? Может, какая-то сестра Полины?

Но я всё проверил. Всех родственников, друзей, знакомых.

После кладбища — как по наитию. Будто что-то внутри шептало, что надо проверить. И я дал запрос, хотя два года сознательно не делал этого. Два года не лез в её прошлое, не трогал её семью, не задавал вопросов, на которые боялся получить ответы.

Информация пришла быстро.

После операции мать Наталья и брат Александр остались в Швейцарии. Реабилитация у мелкого. Мать нашла работу. Скромная жизнь без роскоши, но уже с здоровым сыном. Других родственников у Полины не было.

Я стискиваю руль так, что белеют костяшки.

Я оплатил эту операцию. Я знал, что Полина этого бы хотела.

Помню, как подписывал бумаги, не испытывая ничего, кроме глухой, вязкой пустоты. Тогда мне казалось, что это просто правильный поступок. Холодный расчёт. Долг, который мне хотелось оплатить. Не перед ней — перед собой. Потому что после свадьбы я обещал её брату помочь.

Это был мой последний жест. Последняя попытка сделать хоть что-то хорошее. Последнее доброе дело в этой жизни — для неё.

В голове всплывает образ с камеры. Тот самый взгляд. Не испуганный. Не наглый. А будто… знающий. Как будто человек стоит в центре шторма и уже понял, что выхода нет, но всё равно смотрит прямо.

Меня передёргивает.

— Ты не можешь быть там, — говорю вслух, сам не зная кому. — Это не может быть правдой!

И если так, почему я до сих пор еду по пустой трассе ночью?! Почему жму педаль в пол, чтобы побыстрее приблизить встречу с человеком, который позволил себе забрать мою вещь? И этот человек либо глуп и не знает, что эти серьги денег ему не принесут. Потому что я найду их и верну себе. Либо этот человек всё знает и заманивает меня в ловушку. Играет на моей одержимой болезни по имени Полина.

И только поэтому я взял с собой ребят. Это может быть ловушка от какого-то клана. Кто-то хочет грохнуть меня и снять с пьедестала отца. Да, это больше похоже на правду. Но я всё равно туда еду. Потому что я совершил ошибку, когда выбросил серьги. Это всё, что осталось от неё. Я хочу их вернуть.

Машина пролетает километры, ночь густеет, а вместе с ней растёт ощущение, что я еду не за серьгами. Я еду за ответом, которого боюсь больше всего.

Макс присылает сообщение, что они на хвосте. Я не отвечаю. Сейчас любые слова будут лишними.

В голове только одно: если это чья-то игра — я разнесу всё к чёрту. А если это знак… тогда мне придётся признать, что я похоронил не всё.

Когда мелькает вывеска «Добро пожаловать в Никополь», на часах восемь утра. Что ж, серьги в приложении передвигаются. Медленно. Будто кто-то только проснулся и перемещается по квартире или дому медленно. Ох, жду не дождусь этой встречи.

Я выхожу из машины, хлопаю дверью тише, чем обычно, будто любой лишний звук может спугнуть добычу. Или призрак.

Утро в Никополе серое, влажное, тяжёлое. Воздух пахнет сыростью, дешёвым кофе из ларька и холодным асфальтом. Самый обычный спальный район. Пятиэтажки, облупленная краска, бабки на лавках, маршрутки, лужи после ночного дождя.

Ничего особенного.

Ничего, что могло бы иметь отношение ко мне. Нет, даже мафиози бы не притащили меня в этот город. Это исключено.

Я смотрю в телефон. Точка снова движется. Объект уже покинул кафе и идёт по тротуару.

Живой человек. Дышит. Переставляет ноги. Может, зевает. Может, думает о работе, о завтраке, о какой-то своей мелкой бытовой херне. А может, думает, как выгоднее продать эти серьги. Ведь они стоят дорого. Настоящие бриллианты. Эксклюзив. Но какие бы планы ни строил этот человек, он даже не подозревает, что с каждым шагом он приближается уже ко мне.

Я иду один. Парни где-то на хвосте плетутся. Так, чисто для подстраховки.

Руки мои в карманах. Плечи напряжены. Каждый шаг тяжёлый, но я стараюсь ступать уверенно. Внешне я по-прежнему скала. А внутри... Я даже не знаю, как это описать. Будто каждую секунду органы медленно режут на куски.

Телефон держу в руках и не свожу с точки глаз. Она приближается. Ещё каких-то двадцать метров.

Пятнадцать.

Десять.

И тогда я поднимаю голову.

По другой стороне дороги идёт девушка.

Длинное чёрное пальто почти до щиколоток. Тёмные прямые волосы распущены, падают на спину гладкой волной. Она идёт спокойно, чуть сгорбившись, как люди, которые на ходу что-то ищут в гаджете.

Обычная.

Абсолютно обычная.

И именно поэтому внутри что-то рвётся.

Телефон в руке вибрирует.

Точка — напротив меня.

Прямо напротив меня.

У меня пересыхает во рту. Я не вижу серёжек. Под волосами ничего не разглядеть. Но я знаю — они у неё.

Мир вдруг становится слишком тихим. Как будто звук убрали. Машины едут без шума. Люди шевелят губами без слов.

Есть только она.

И я.

Мы подходим к пешеходному переходу одновременно.

Красный свет горит на светофоре. Нас разделяют какие-то считаные метры. Три? Четыре? Пять?

Я стою, засунув руки в карманы, чтобы они не дрожали. Хотя дрожать им, блядь, не с чего. Я людей убивал, не моргнув. А сейчас пальцы не слушаются.

Она смотрит в телефон.

Светофор отсчитывает секунды.

18… 17… 16…

Я не могу оторвать от неё взгляд.

Сердце бьётся где-то в горле. Слишком громко. Слишком больно. И в какой-то момент она поднимает голову. Просто чтобы посмотреть, сколько осталось до зелёного.

И видит меня.

Всё.

Мир обрывается.

Нет дороги. Нет людей. Нет шума.

Глаза в глаза.

У меня внутри что-то с треском ломается. Кажись, это сердце упало на дно моего ада.

Потому что этот взгляд…

Я его знаю. Я видел его раньше. Тогда, в лесу. Когда мы впервые столкнулись. Когда страх стал сильнее гордости.

Тот же самый страх. Она далеко... Но я слышу этот запах. Я знаю его.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Меня трясёт так, будто в меня обойму выпустили.

Дышать становится нечем.

Это невозможно.

Невозможно!!!

Зелёный загорается, и толпа начинает движение. Люди обходят её, толкают плечами. А она стоит. Смотрит на меня. Я на неё. Снова загорается красный, а мы так же продолжаем стоять.

А потом в одну секунду всё резко меняется. Девушка будто приходит в себя, разворачивается и начинает идти в другую сторону.

Быстро.

Она пытается делать вид, что не бежит. Но ноги слишком быстро переставляются. Я машу парням головой, чтобы взяли машину и перекрыли ей путь. Сам же выскакиваю на дорогу на красный и чудом не попадаю под колёса машины. Ей не может так повезти. Чтобы я нашёл свою добычу и тут же дал шанс сбежать.

В отличие от девушки, которая бежит от меня на каблуках, мне идти легко. Я даже не бегу, лишь быстро иду. Её силуэт мелькает, и она поворачивает за угол, где её уже ждут парни. Через одно мгновение я тоже поворачиваю.

Когда она замечает машины, хочет снова бежать, но поздно. Я уже тут.

Между нами расстояние в один метр.

В один, чёртов, метр. И сейчас я могу видеть её лицо вблизи. Острые скулы, аккуратный нос. Те же густые брови, которые делают лицо оригинальным, не таким, как у всех. Да, губы сделала, волосы покрасила, линзы вставила. Но это она. Или я уже действительно рехнулся.

— Ну здравствуй, По-Ли-На, — тяну я как сумасшедший и делаю шаг к ней.

— Даня, я...

Боже, я вдруг начинаю смеяться. Так громко и не по-настоящему. Нет, Джокер в фильме и то не так одержимо смеялся.

Это она!

Она живая!

Живёт своей жизнью, где-то в глуши страны. Вон, каблучки, юбочка, ногтики. А ты, Даниил Ахматов, два чёртовых года оплакивал её. Страдал.

Сука, бессердечная. Не просто предала меня. Идиотом сделала. А я ведь поверил. Ох, Полиночка. Ты заплатишь мне за всё. За каждый, чёртовый день, что я думал, будто потерял тебя. Ты ещё пожалеешь, что не сгорела в той гостинице. Ты ещё умолять будешь о смерти. Но я не дам тебе сдохнуть. Не дам.

— В багажник её, — машу парням и отступаю от неё, будто она прокажённая.

Надежда — это не свет. Это тонкая нить над пропастью. Но они всё равно идут по ней, держась друг за друга.

Когда я поднимаю глаза и вижу через дорогу Его, сердце пускается в пляс.

Нашёл.

Он меня всё-таки нашёл.

Глаза в глаза, и впервые за два года я не бегу. Я замираю на месте и смотрю в глаза единственного человека в жизни, с которым мне нельзя было видеться. Мне даже отец его не так страшен, как Даня.

Ох, как больно. Я продолжаю смотреть, но внутри уже вою. Эта боль, она даже не человеческая. Она убийственная. Адская. Да, именно адская. Потому что даже выжив, я осталась на дне ада.

Контакт прерывает Даниил, моргнул, и с меня словно пелена спадает. Надо уходить. Нельзя оставаться тут. Он же убьёт меня. Он же не простит. Я знала это, когда шла на его помолвку. Знала и всё равно пошла.

Ох, столько всего произошло за эти две недели. Вся жизнь снова всколыхнулась и вытащила меня из моего привычного кокона. Снова пришлось душу выворачивать, чтобы выстоять и не сдохнуть. Но сдохнуть мне всё-таки придётся, если не от рук старшего Ахматова, то от младшего. Но от судьбы не убежишь. Я вот два года бегала и устала.

В моей студии, где я люблю рисовать, прозвучал звонок. Номер незнакомый, но меня это не смутило. Часто Александре Авдеевой звонят незнакомые люди, чтобы обсудить возможность заказать дизайнерское свадебное платье.

Да, да. Я Александра Авдеева, модельер, и уже год как работаю на родине. Кто бы мог подумать, что умение рисовать мне всё-таки пригодится. Я училась этому в Италии и там же начала работать. Просто ассистенткой. Но это был колоссальный опыт. Да и работать мне надо было много, лишь для того, чтобы не думать. Не вспоминать прошлую жизнь. Полина Ракутина умерла. Даже могила у неё есть. Вот только в той могиле похоронена девушка, которая снимала меня тогда на видео. А мёртвый парень — это её жених.

Так вышло, что одну из моих работ увидела невеста известного итальянского футболиста. Она заказала пошив по моим эскизам. И вуаля, я уже знаменита. Ну, для Италии это пустяк, там таких как я — уйма. А вот для Украины... Что ж, я вернулась сюда и открыла свою небольшую свадебную студию. Я нашла салон, с которым начала сотрудничать. И всё у меня получилось. Не миллионы долларов зарабатываю, но того, что есть, мне достаточно. Ещё и маме отправляю. И пусть теперь не надо собирать на операцию, я всё равно хочу, чтобы она меньше работала.

— Здравствуйте, Александра? — в трубке звучит женский голос.

— Да, это я.

— Я Альбина Грэй, и я бы хотела заказать у вас платье на свадьбу.

Фамилия Грэй была мне не знакома. Потому я согласилась встретиться с девушкой. Правда, для этого мне нужно было покинуть маленький город, в котором я залегла на дно. Если заказ был большой и прибыльный, я спокойно приезжала в город, где меня ждали. Я даже несколько раз была в Киеве. Само ощущение быть в одном городе с ним...

Это больно.

Но вряд ли Даниил Ахматов узнает во мне прежнюю Полину. Я покрасила волосы, сделала губы и не выхожу из дому, не выровняв волосы. Ещё я хожу в тренажёрный зал. Последнее больше для души делаю. Надо же хоть чем-то себя баловать.

И вот с виду красивая, более-менее успешная Александра, а внутри — убитая Полина. Которая так и не смогла простить себя. Которая так сильно любила, что в конце концов возненавидела. Правда, себя.

Моя жизнь — это рутина. Скучная. Однообразная. Пустая. Но я рада, что моя мать не потеряла дочь. А брат — получил дорогостоящее лечение и реабилитацию. Если для этого настоящей Полине надо было умереть, что ж, значит я умру ещё раз. Не у всех пар бывает хэппи-энд. Не все достойны быть любимыми.

Потому что это Я не заслуживаю любви.

Я предала её.

Уничтожила.

Убила.

Поэтому всё, что происходит со мной, заслужено.

Я приехала в Киев, сняла номер в хостеле и ушла на встречу к некой Альбине Грэй. Одна из ошибок — это то, что я не проверила информацию сразу. Уже в ресторане, пока я ждала Альбину, я ввела в поисковике её фамилию и...

"Альбина Грэй — дочь владельца портов по всей стране"

"Грэй подозревают в сделках с участием мафии..."

Уже вот тут надо было уносить ноги. Там, где всплывают мафия, мне нельзя появляться. Но было уже поздно. Альбина, при всём её пафосе, смогла расположить меня к себе. Да, самовлюблённая богачка, но говорила она со мной наравне. Без пренебрежения.

Она могла заказать платье у любого модельера мира. Но ей хотелось оригинальности. Не хотелось, чтобы её сравнивали с другими, кто заказывал платье в том или ином бренде. Она видела мои работы и хочет со мной сотрудничать.

Вот и начались мои... Ммм... Мучения? Нет, это были только рабочие моменты. Я взяла несколько дней, чтобы набросать эскизы платьев. Чтобы она могла сказать, что конкретно ей не нравится. Что добавить или убрать.

В один из дней она приехала ко мне в студию, которую я временно арендовала. На столе лежали старые мои рисунки. Некоторые — не для посторонних глаз. Я вернулась с чашкой кофе и увидела, что она уже смотрит мою папку. Это было некрасиво с её стороны. Потому что без спроса брать чужие вещи нельзя. Но кто я такая, чтобы делать замечание Грэй.

— Я хочу вот это платье, — протягивает она мне эскиз. Я делаю глубокий вдох и прикрываю глаза.

— Извините, его нельзя.

— Почему это? — серьёзно недоумевает она.

Почему? Да потому что это моё платье. В нём принцесса Полина вышла замуж за любимого своего мафиози. Они были счастливы. И если Полина и выйдет когда-то замуж, а это вряд ли, то она будет только в этом платье.

— Потому что это эскиз моего платья.

— Вы выходите замуж?

— Нет.

— Тогда я хочу его. А вы себе новое нарисуете. Это же ваша работа...

Она много говорила. Я не слушала. Помню, что были озвучены суммы с большим количеством нулей. Помню, что она топала ногами, как ребёнок, и говорила, что уничтожит меня, если я не соглашусь.

Уничтожит. Смешно.

И мне было действительно плевать на все её угрозы. Кроме одной.

— Да ты знаешь, кто мой жених? Даниил Ахматов. Он...

Пуля, выпущенная словами из её рта, достигает моего израненного сердца. Попадая точно в цель. Я будто срываюсь с обрыва. Не то чтобы я до этого была высоко. Нет. Всё так же на дне ада. Но я будто висела на тонкой ниточке в надежде... Не знаю какой. Но, клянусь, я на ней держалась. А сейчас её будто срезали, эту нить, и я полетела.

А чего ты хотела, Полина? Чтобы он тебя всегда ждал? Чтобы ждал возвращения мёртвой девушки?

Два года прошло. Два чёртовых года!

— Ладно, — почти шепчу, — если это хотите, будет вам это. Завтра тогда приедете в салон "Амур", выберете ткань...

— Завтра не могу, у нас помолвка. Праздник в ресторане Ахматовых. Вся знать съедется...

Бах. Выстрел. Бах. Ещё один.

— Мой сын не может жениться на такой, как ты...

Альбина что-то там тараторит, а я осматриваю её, как под микроскопом. На такой может?!

Что ж, я сделаю для тебя, Даниил, последнее, что смогу. Я не могу быть твоей невестой. Не могу стоять перед тобой в этом платье, которое нарисовала для себя. Но платье ведь я отдать смогу. Пусть это будет мой свадебный подарок.

Когда Грэй ушла, в комнате стало слишком тихо. И эта тишина... Она разрывала мои виски. Давление поднялось, и, кажется, из носа пошла кровь, но я не хотела с этим ничего делать. Я, кажется, потеряла сознание. Потому что когда пришла в себя, на затылке была небольшая гуля. Что ж, приложилась я при падении знатно.

На следующий день я собрала вещи и собралась покинуть столицу. Мне нужно было убираться отсюда. Уносить ноги. Работать с Альбиной я буду дальше онлайн. Дизайн есть, его и без меня сошьют. Но вместо того, чтобы сказать таксисту адрес вокзала, я попросила отвезти меня на кладбище. Я знаю, где моя могила.

Я была тут.

В день своих похорон. Я стояла за стволом дерева и рыдала, как умалишённая. Я видела боль матери, я слышала её крик. Я видела Даниила, его ровные плечи и пустой взгляд. Я ничего не могла сделать. У меня был сильный ожог на ноге и руке. Я еле держалась на ногах. Но я не могла пойти к ним. Нельзя. Меня бы сразу убили. После всего, что случилось, я боялась. Я не могла никому верить. Не могла.

На кладбище я вижу мужчину, который как раз меняет цветы на моей могиле. Я жду, когда он уйдёт. И лишь потом бреду туда. Слёз больше нет. Я их выплакала. Высохла, как озеро в пустыне. У меня даже слов не было, чтобы сказать своему прошлому «прощай». Я просто стою, смотрю и всё. Хотела бы я сказать, что мне стало легче. Хотела бы... Но нет.

На земле что-то блестит. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть, что это, и чуть ли не ахаю. Серьги. Мои. У меня ничего не осталось от него. Ничего. Они были на мне в тот день...

Боль, что разрывает грудную клетку, затмевает разум. Лишает его. Сводит с ума. Потому что в следующий раз, когда я прихожу в себя, я уже стою перед входом в ресторан. На мне платье, туфли. Что я тут делаю? Как оказалась? И главное, зачем? Я не помню ничего из этого. Будто в пространстве каком-то была.

Я с ума сошла, если собралась туда войти.

Меня же убьют, если узнают. Ахматов-старший не позволит рассказать мне правду. Даниил его убьёт, если всё узнает. Поэтому моя смерть — это секундное дело.

Но я всё равно делаю шаг, а потом второй. Я хочу посмотреть на него. Хоть одну секунду. Я хочу увидеть его живым. Я хочу увидеть его счастливым. Стоит ли умереть за это?

Ох, если бы я знала ответ на этот вопрос. Но я иду... Никто не знает меня. Никто. Я другая. Я Александра.

Но как же я заблуждаюсь. Стоит мне столкнуться с первым знакомым, и он узнаёт меня.

— Полина? — ловит Назар Демченко меня за руку. И я понимаю, что сделала самую большую ошибку в жизни. — Что ты тут делаешь?

— Извините, вы ошиблись, — пытаюсь аккуратно высвободить свою руку. Если нас кто-то заметит... Боже, Полина, ты прошла ад, чтобы выжить, и сейчас по такой глупости совершаешь промах.

— Но ты же погибла, — вполне серьёзно говорит. Блядь, да, Назар, я погибла. И это не я. Он же друг Дани, он скажет ему. Скажет!!!

— Извините, я правда не понимаю, о ком вы говорите, — пытаюсь говорить я мягко, даже с улыбкой. Вышло? Поверил?

— Такое вообще бывает? — во все глаза смотрит он на меня. Блядь, он не верит мне.

— Поверьте, бывает и хуже, — устало выдыхаю.

— Тебе нужна помощь? — я хочу попросить, чтобы не говорил Даниилу. Чтобы молчал, если хочет помочь. Но в этот момент я поворачиваю голову в направлении Даниила. Всё такой же. Собранный. Красавый и...

— Мне никто не поможет, — говорю и, наконец-то высвободив руку, ухожу оттуда.

И я была права, когда сказала так. Назар рассказал ему. Стоило ожидать. Да и, наверное, я ждала этого. Конечно, где-то в подсознании я молилась, чтобы это не произошло. Но уверена ли я, что именно это я просила у Бога?!

— Ну здравствуй, По-Ли-На! — шепчут его губы.

— Даня, я...

Я должна была ему что-то сказать. Объяснить. Но, услышав его смех и увидев боль в глазах, я поняла, что это не тот Даниил, которого я раньше знала и любила.

— В багажник её...

Нет, это монстр, которого я создала.

Иногда он смотрит на неё и думает, что потеряет всё. Иногда она смотрит на него и понимает, что уже потеряла себя.

Когда открывают багажник и я вижу проблески света, наконец-то выдыхаю. Руки и ноги отекли от неудобного положения. Голова гудит. Единственный плюс — это машина премиум-класса с огромным и более-менее комфортным багажником. Правда ли это? Да. Но в моей голове это звучит лишь для утешения. Потому что, если бы багажник был как в «Москвиче», то я бы и часу в нём не выдержала. А тут даже было мягко.

— Тащите её в подвал, — слышу его приказ.

Только не подвал, — хочу крикнуть ему. Я их боюсь. Ненавижу это место. В нём сыро, холодно, мерзко и страшно. Но... я молчу. В горле пересохло. Я успеваю лишь увидеть, что Даниил стоит ко мне спиной и даже не смотрит, как огромный здоровяк тащит меня к дому.

Ноги ватные, не слушаются. Я даже шагов не могу нормально сделать. На одной ноге слетает обувь, и мне приходится подпрыгивая идти дальше. Меня ещё не дотащили туда, но я уже хочу бежать.

Вот только куда? А главное, зачем?

Ответь, Полина, себе на самый главный вопрос: смогла ли ты жить без него? Жила ли!?

За два года ни одного мужчины, ни одного поцелуя, ни одного взгляда в сторону противоположного пола. Я... будто превратилась в мумию. Точнее, стала ею. Я жила жизнью Александры Авдеевой. Да, моя жизнь кардинально изменилась. Не было привычных студенческих будней. Не было постоянства, уверенности, спокойствия. Я каждый день оборачивалась и боялась, что тень за моей спиной — это их тень. Что нашли и закончат то, что не вышло два года назад.

Страх — он был со мной каждый день моей жизни. Но что хуже всего, во мне жила пустота. Она разрасталась и поглощала с каждым днём всё больше. Будто меня прежнюю засасывало в водоворот, из которого нет выхода.

Думаете, почему Александра — дизайнер свадебных платьев? Думаете, случайно? Просто вышло красиво нарисовать и понеслась? Нет. Я намеренно не давала себе забыть ту боль. Тот день. Тот миг, когда я потеряла его. Когда поняла, что натворила. Потому что если забуду и перестану чувствовать, меня затянет окончательно.

Меня заталкивают в сырое, холодное помещение. Да, тут не так страшно, как в фильмах показывают. Крыс не видно — уже хорошо. На полу матрас, я так понимаю, для меня. Теперь тут буду жить?

Что ты сделаешь, Дань? Силой возьмёшь? Не страшно. Мне уже ничего не страшно. Я... Я два года назад стала причиной, по которой два человека сгорели заживо. Поначалу меня даже совесть душила. А потом отпустило...

Два года назад. День свадьбы

— Когда приедет машина? — спрашиваю я, пока надеваю назад своё бельё и рядом брошенный спортивный костюм. Моё скромное свадебное платье валяется на полу. По нему прошёлся обувью Валерий Владимирович, оставляя отпечатки своих подошв. Будто оскверняя этот день, меня и нашу с Даниилом любовь.

С сегодняшнего дня для меня он больше не человек. Мразь. Таких убить не жалко. Если когда-то мне в руки дадут пистолет и он станет передо мной, я ни на секунду не моргну — выстрелю.

— Сиди молча и не дёргайся, — чуть ли не рычит парень, который приехал уже после того, как все оставили меня тут одну. Хотелось ответить в тон его ответа, но у меня не было сил. Меня раздавили, как таракана.

О чём ты только думала, Полина, когда пошла на это всё? Даня, он же... Может поверить отцу, а не мне.

Нет! Нет! Не может. Он любит меня. Вон, предложение сделал. Жениться хочет. Так легко он не может поверить в то, что я ему изменяю. Да ещё и с тремя парнями сразу. Он почувствует подвох. Должен почувствовать.

Парень выходит из номера, а я иду к зеркалу в ванной, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Ужас. Умываюсь холодной водой, смываю все остатки макияжа. Волосы в пучок.

За дверью слышу шорох. В номер снова вернулась парочка.

— Слушай, это же куча денег, — слышу голос парня.

— Я знаю. Он отдал их этой шмаре. Подстилка его сына. За кой хрен — я не понимаю.

Я выхожу из ванной, иду прямиком к ним. Не нравятся они мне. Но, возможно, они могут помочь. Я дам им деньги, а они помогут мне связаться с Даниилом.

— Я отдам их вам, только помогите мне.

— Что ты хочешь? — сразу же загорается парень. Да у него на лице написано, что он падок до денег.

— Помогите связаться с Ахматовым младшим. Я отдам вам всю сумку.

— Надо подумать... — начинает парень.

— Ты придурок? Ахматов старший нас убьёт, — перебивает его девушка.

— Да с такими деньгами он нас не найдёт больше. Свалим за бугор, и всё будет у нас пучком.

Я слушаю их и не дышу. Мне бы один звонок Дане — и всё. Я бы объяснила ему. Доказала, что не виновна. Как — не знаю. Но я бы смогла.

— Ладно, — вроде как соглашается девушка. — Только я хочу ещё твои серьги, — руку протягивает. Вот же сука, я им триста тысяч отдаю, но ей мало всё равно.

Пальцы дрожат, когда я касаюсь холодного металла. Один из первых подарков Дани.

«Никогда не снимай их», — просил он меня. Но сейчас у меня нет выбора. Я потом ему скажу, что пришлось пожертвовать подарком ради того, чтобы он спас меня. Потому что если сейчас меня увезут, вернуться я не смогу. Во-первых, это опасно. За нарушение договора меня просто убьют. А во-вторых, спустя время Даниил уже не поверит мне. Скажет, почему сразу не пришла.

Парочка выходит, чтобы обсудить детали и позвонить Дане. Мне телефон не дают. Я нервно хожу по комнате и жду их возвращения. До приезда машины от силы осталось минут пять. Надо торопиться.

Когда дверь открывается, я вздрагиваю так, будто меня ударили током. Сердце уже стоит где-то в горле, пальцы холодные, ладони влажные. Я ищу глазами девушку. Но она проходит мимо меня молча, не поднимая взгляда. Ни слова. Ни улыбки. Ни алчности в глазах. Просто молча идёт в ванную и закрывает за собой дверь. Щёлкает замок, и через секунду я слышу какой-то глухой шум. Будто льётся вода. Или что-то переливают. Или… Я не придаю значения. Потому что всё моё внимание приковано к нему.

Я смотрю на парня и жду. Сейчас он скажет, что дозвонился. Сейчас он скажет, что Даня уже едет. Сейчас всё закончится, и этот кошмар рассыплется, как дурной сон.

— Ну? — голос у меня хриплый, чужой.

Он делает шаг ко мне, и в этом шаге нет ни спешки, ни нервозности. Только какая-то ленивость и холодная решимость, от которой внутри начинает стягиваться узел. Я успеваю увидеть, как напрягается его плечо, и в следующую секунду его ладонь с силой врезается мне в лицо. Удар настолько резкий, что я даже не чувствую боли сразу — только глухой хлопок в ушах и ощущение, будто пол ушёл из-под ног. Я падаю, цепляясь ладонями за ковролин, и только тогда приходит боль — жгучая, унизительная, со вкусом крови на языке.

Он приседает рядом, хватает меня за волосы и тянет вверх, заставляя смотреть ему в глаза.

— Ты серьёзно думала, что мы будем рисковать из-за тебя? — говорит он почти спокойно. — Деньги — это хорошо. Но лучше забрать всё.

Внутри что-то медленно оседает, на грудь будто кинули тяжёлый камень, и сейчас он придавил меня к земле. Без возможности встать или сделать вдох. Я будто задыхаюсь.

— Вы… вы же сказали… — я не узнаю собственный голос.

Дверь ванной открывается, и выходит она. В руках у неё зажигалка. В комнате появляется тяжёлый, сладковатый запах, который я узнаю слишком поздно. Бензин.

— Мы решили убить двух зайцев одним выстрелом, — продолжает парень. — Деньги забрать и от хозяйки избавиться. Ахмат старший будет только рад. Проблем меньше.

И вот тут я действительно перестаю дышать. Не потому что не могу, а потому что воздух внезапно становится ненужным. Осознание бьёт под дых.

— Гостиница уже горит, — спокойно добавляет девушка. — Мы подпалили соседний номер. Она давно закрыта, никто не пострадает. Ну кроме тебя, конечно.

Слова падают медленно, тяжело, как капли расплавленного металла. Я резко пытаюсь подняться, но он толкает меня обратно на пол, и в этот момент за стеной раздаётся первый треск. Сначала тихий, почти незаметный, потом ещё один — громче. Дым начинает просачиваться под дверь, и я понимаю, что это не запугивание. Это не игра.

Это реальность. Какая-то кошмарная, но чёртова реальность.

— Вы не обязаны… — шепчу я, хотя уже знаю, что обязаны они только себе.

Он усмехается, поднимается и подходит к девушке.

— А меня даже заводит вся эта ситуация. Ты такая сексуальная с этой зажигалкой. Так и трахнул бы тебя, — слышу я их разговор и понимаю, что это единственный мой шанс. За спиной раздаётся почмокивание. Они реально больные на голову. Как я могла поверить, что такие мне помогут.

Я резко вскакиваю на ноги и срываюсь с места, захлопывая дверь номера. В дверях торчит ключ. Я проворачиваю его. Они хотели оставить меня там. Закрыть дверь и спокойно уйти. Не вышло у них. Вышло у меня.

Коридор уже заполнен дымом. Я прикрываю нос рукавом и смотрю в обе стороны. Я не помню, в какой из них выход. Горло обжигает, глаза слезятся, а в голове вдруг становится кристально ясно.

Он не узнает.

Даня никогда не узнает, что я не предавала его. Что я не изменяла. Что я до последнего пыталась до него дозвониться. Он останется с мыслью, что я грязная, продажная, недостойная его фамилии. И будет ненавидеть меня.

И от этой мысли становится страшнее, чем от огня.

Я же люблю его.

Но сейчас, когда пламя начинает глухо гудеть за стеной, я понимаю, что моя жизнь важнее, чем глупые оправдания. Моя мама не должна страдать. А брат... Что ж, деньги остались в той комнате. Ничего, я найду работу и снова буду тяжело работать. Всё у нас будет хорошо.

Треск усиливается, по потолку проходит первая волна жара. Надо бежать. Из-за дыма я вообще уже ничего не вижу. Поэтому бегу туда, где, казалось, меньше всего дыма. Но я не угадала. Стоит мне взяться за ручку двери и открыть её, как пламя ударяет прямо в меня. Я вскрикиваю от боли. Одежда на мне в двух местах загорается.

Это был кошмар. Ад во всей красе. Я плохо помню, как выбиралась оттуда. Кажется, я даже слышала крики девушки. Теперь я ещё и убийца. Но если бы я не закрыла ту дверь, они бы догнали меня и оставили тут умирать. Пусть прыгают из окна — шанс спастись есть.

Холодный морозный воздух врывается мне в лицо. Я, не разбирая дороги, бегу куда-то вглубь квартала. Где мы вообще — понятия не имею. Какой-то заброшенный район, что ли.

Когда силы покидают тело, я вдруг останавливаюсь. Голова начинает кружиться, и я понимаю, что ещё какое-то мгновение — и я просто отключусь. Мороз на улице, я в обгорелых штанах и майке. Кофту пришлось выбросить, потому что она сильно горела. Ожог на руке и ноге приносит невыносимую боль. Я захожу в какое-то заброшенное здание и падаю на гравий, раздирая ладони и колени ещё сильнее. Несколько секунд я просто лежу, хватая ртом воздух, и не верю, что всё ещё жива.

А я в этот момент понимаю, что что-то во мне окончательно умерло.

А та Полина, которая верила людям. Которая думала, что если объяснить, если попросить, если довериться — тебя услышат. Там только что сгорела не просто гостиница... Там сгорела моя наивность, моя вера в честность, моя прежняя жизнь. И я уже знаю, что назад пути нет. Теперь мне придётся стать кем-то другим, чтобы выжить.

На пальце осталось подаренное кольцо Даниила. Единственное, что я смогла унести с прошлой жизни. И как раз оно через какое-то время поможет мне начать новую жизнь.

Я продала его. Покрасила волосы и нашла людей, которые могут помочь сделать новые документы. После я полетела к маме и брату, и лишь там смогла рассказать, что жива. Я узнала, что Даниил оплатил всё лечение, и лишь поэтому я не могла рисковать, явившись к ним домой. Да и самой мне пришлось лечиться. Ожоги были сильнее, чем тогда мне показалось. Шрамы от них до сих пор есть на моём теле. Как напоминание о прошлом. О любви, которая, несмотря ни на что, не смогла умереть во мне.

Надежда — самая жестокая из иллюзий. Она шепчет: «а вдруг всё будет иначе». И ты веришь. Хотя знаешь — за это придётся платить.

Тишина в этом маленьком помещении давит на виски сильнее, чем если бы тут был Даниил и орал. Но я не удостоилась и этого. Меня оставили одну с того самого момента, как сюда привели. Сколько времени прошло? Телефон у меня забрали сразу же, а тут часов нет.

Да о чём ты, Полина? Какие часы? Тут ничего нет, кроме матраса на полу. Поначалу я долго ходила от стены к стене, пытаясь привести мысли в порядок. Вышло? Нет. Ни капельки не помогло. Перед глазами Даня и его громкий смех. Истеричный. Наверное, именно так бы сказали люди, если бы увидели со стороны. Но я ведь знаю этот звук, который царапает горло и будто гвоздями раздирает при каждом вдохе. Откуда? Да я множество раз так смеялась, а потом плакала. Это хуже, чем физическая боль. Потому что последняя затянется, а вот эта... Да, она не проходит.

Когда ноги устают, я просто сажусь на матрас и подтягиваю к себе колени. Обнимаю их так крепко, будто они и есть моя опора. Но по факту мне надо деть куда-то эту энергию. Свои мысли снова бегают по кругу, как хомяк в клетке. В голове шумно, и в конце концов она начинает болеть. Я падаю на матрас уже всем телом и, свернувшись калачиком, всё-таки засыпаю.

Просыпаюсь от странного чувства. Будто меня обжигает. Будто снова горю. И, ужаснувшись этого ощущения, вскрикнув, открываю глаза. В комнате полный мрак, но я чувствую взгляд на себе. А ещё, даже если бы инстинктивно не чувствовала его присутствия, то можно было бы определить по запаху. Потому что вместо сырости, к которой, казалось, я уже привыкла, в помещении пахнет Даней. Как же я скучала по этому.

Мы в отношениях пробыли каких-то два месяца, а после я два года мечтала о том, чтобы хотя бы на секунду ощутить вот это.

— Выспалась, значит, — слышу голос в углу подвала. А потом лёгкий скрип зажигалки. Я перевожу взгляд в его сторону и смотрю, как в комнате медленно мелькают оранжевые огоньки. Завораживающе. Но не они меня умиляют, а парень, который держит в руках зажигалку. Всё те же острые скулы и аккуратные губы. В его глазах такой же огонь. Ему не нужна для этого ни зажигалка, ни спички. Потому что Даниил Ахматов ненавидит так же сильно, как когда-то любил.

Есть ли у меня шанс достучаться до него? Заслужила ли я это?

— Выспалась, — отвечаю и поднимаюсь на ноги, чтобы размять отёкшее тело. Ломит в каждой клеточке. Будто я сутки провела в багажнике. — Что дальше, Дань? Когда уже начнёшь наказывать? — набравшись храбрости, спрашиваю.

Но он молчит. Намеренно игнорирует все мои вопросы. Зажигалка тухнет, а вот звуки шагов появляются. Он перемещается в темноте, будто видит. Хотя так и есть. Хищник же.

— До тех пор, пока у тебя чёрные волосы и эти отвратительные губы, я запрещаю тебе говорить.

— А что... — не успеваю закончить свой вопрос, потому что его ладонь ложится на мои губы и далеко не мягко закрывает рот.

— Я же сказал, молчать. Не люблю, когда с первого раза не понимают.

Он убирает руку от рта и кладёт её на плечи, но не чтобы коснуться, а чтобы снять с меня пальто. Не могу сказать, что тут холодно, но без пальто меня однозначно пробирает, и я вздрагиваю.

Потом он берёт за край кофты и снова тянет вверх, оставляя меня в одном бюстгальтере. Моё тело покрывается мурашками от холода. Даня касается уже голых плеч, потом живота. И да, я уже откровенно дрожу. Смесь страха, холода и голода. Только голод не по еде, а по нему. По этим рукам, что когда-то ласкали моё тело и доводили до безумия.

— Сними всё с себя, — приказывает. А когда понимает, что я даже не шевельнулась, чтобы выполнить его приказ, хватает за волосы и резко дёргает. Больно, однако. Но я не издаю ни звука. Да, я заупрямилась. А что он хотел? Чтобы я стала его собачонкой, которая будет безмолвно выполнять приказы?

Кого ты обманываешь, Полина? Будешь ещё как его игрушкой.

— Так даже интересней, — кладёт он ладонь мне на грудь и до боли сжимает. — Знаешь, в первый раз мне не удалось тебя сломать, потому что ты приняла правила игры. Ты притворилась, а я поверил.

Вторая ладонь опускается вниз и задирает мою юбку вверх. А потом просто, одним лёгким движением, рвёт сначала колготки, а потом и трусики. Я вся вздрагиваю, но пока не отступаю. Хочу, чтобы говорил. Хочу слышать его голос. Часами слушала бы, даже если для этого мне придётся выводить его из себя и страдать при этом от боли. Сильнее, чем мне было больно, уже не будет.

Он толкает меня к стене, и мне приходится вжаться в неё лопатками, потому что его рука сильно давит на плечи. Даня достаёт зажигалку и снова поджигает её возле моего лица. В глаза смотрит. Долго, я хочу сказать, но молча.

— Мы с тобой в прошлом допустили две ошибки. Каждый из нас по одной. Я — то, что поверил тебе. А ты — за то, что предала.

— Я не... — не успеваю в очередной раз договорить. Пламя зажигалки резко опускается вниз и касается моего плеча, я вскрикиваю от боли и неожиданности.

— Я же сказал, заткнись, — в его глазах безумие. Холодное. Это не мой Даня. Не мой. А как достучаться до моего? Что сделать? Играть по его правилам или против них?

Его рука снова опускается вниз, носком ботинка он расставляет мои ноги шире и пальцами касается голой плоти.

— Знаешь, что самое досадное, — хрипит у моего уха, будто держится из последних сил, — что убить тебя мне хочется так же сильно, как и трахать. Это зависимость, да?

Его пальцы раскрывают плоть и входят. Что ж, то, что я его зависимость, было понятно с той самой минуты, когда он привёз меня к себе. Спас от одного ублюдка, чтобы потом стать моим первым. Не могу назвать Даню ублюдком. Язык не поворачивается. Он может быть ласковым, нежным, искренним...

Вспоминаю его губы на моей груди, как язык проводил по горячей плоти. Как ласкал меня...

Между ног становится влажно. Как ни крути, я всегда буду его хотеть. Всегда.

— Поцелуй меня, — вырывается на автомате. Он резко высовывает пальцы и отстраняется. Будто я ударила его словами.

— Просил же.

Он отходит вглубь комнаты, что-то там берёт и возвращается. В помещении всё так же темно, и я не вижу, что он принёс. Лишь по звуку определяю, что это скотч.

Всего одно движение — и он заклеивает мой рот куском липкой ленты.

— Попробуешь снять — я заменю скотч на свой член. Буду драть твой рот, пока ты тупо не потеряешь возможность разговаривать.

Он резко разворачивает меня к себе спиной.

— Упрись руками в стену и прогнись.

Чёткие указания. Никаких поблажек. Никакой нежности и поцелуев. Сильный рывок — и он во мне. Но не двигается. Тупо стоит так. И мне кажется, даже не дышит. И мне на секунду верится, что это и есть нежность от моего Даньки. Он даёт мне время привыкнуть. Но миф развеивается, стоит ему схватить меня за волосы. Сильно и больно. И вот тогда он начинает движения. Резкие, громкие и чересчур глубокие. Стоит признать, что за два года отсутствия секса моё тело, кажется, отвыкло. Сейчас секс с Даней похож на мой первый раз. Так же больно и неприятно. Зато, видимо, Даниилу всё нравится.

Когда его накрывает удовлетворение, он замирает на секунду, всего на одну грёбаную секунду, а потом выходит из меня и отступает. Дыхание его сбилось из-за физического напряжения или не только от него?

Я выравниваюсь, слышу, как Даниил копошится, приводит себя в порядок, а потом, не сказав ни слова, просто уходит, оставив меня тут, как шлюху, которую он только что использовал для собственного удовлетворения.

Любить его — значит всегда ждать удара. Любить её — значит бояться стать этим ударом.

Просыпаюсь оттого, что тело моё дрожит и зуб на зуб не попадает. У меня то ли лихорадка, то ли я просто замёрзла. Ну конечно, это вам не квартира с отоплением. Это, мать его, подвал.

Когда открываю глаза, понимаю, что уже светло. В комнате никого. Я поднимаюсь на ноги и хватаю пальто, которое использовала вместо одеяла. Колготки не снимала, пусть хотя бы в нижних конечностях хоть как-то меня согревают. Маловероятно, что дают тепло, но надежду уж точно. Холодно, блин. И голодно, вообще-то тоже. Он решил меня холодом и голодом добить? Не выйдет. Я сильнее, чем он думает. Но слабее, чем хочу быть.

Когда дверь за Даниилом хлопнула, я ещё некоторое время стояла на месте и не шевелилась. Не верила, что он может вот так вот взять и уйти. Использовать меня будто шлюху. Нет, не шлюху. Хуже. Будто я просто дырка для его удовольствия. Я хотела держаться и не плакать. Хотела, но не смогла. Укутавшись в своё пальто, я тихо заплакала.

Будь проклят Ахматов! Не Даня... Нет! Не могу я желать ему такого. Будь проклят Валерий Ахматов. Ненавижу!

Ходьба не помогает согреться. Колготки и вовсе сползли, пришлось их стащить и выкинуть. И теперь мои ноги, кажется, начинают синеть от холода. Короткая юбка не согревает.

Когда дверь открывается, входят два здоровяка, а я замираю и пытаюсь сильнее закутаться в пальто. Но как бы ни старалась, мои длинные ноги спрятать не выходит. Один просто стоит в стороне и даже не смотрит на меня. Второй же... Я сразу замечаю огонёк в его глазах. Он делает несколько шагов ближе ко мне, при этом осматривает с головы до ног. Хищно улыбается. Да так, что кожа становится гусиной. С противными, неприятными пупырышками. Не сразу замечаю, что в его руке пакет.

— На, переодевайся, — вручает он мне его. Голос звучит ровно, но вот глаза... Они выдают с лихвой.

Я хватаю пакет и достаю оттуда обычный спортивный костюм, кроссовки и бельё. Красивое, ажурное. Что ж, это означает, что Даниил ещё собирается смотреть на меня.

Я быстро скидываю пальто, но, вспомнив, что парень возле меня не отходит, я поднимаю глаза на него.

— Может, отвернёшься? — борзо спрашиваю, чуть громче, чем могу себе позволить. Как ни крути, я тут пленница. А они мои охранники, вроде как.

— У тебя пять минут, или придётся идти так, — говорит, но не отворачивается.

— Гвоздь, отвернись, — приказывает ему тот, что остался у двери. Он, в отличие от этого же Гвоздя, отвернулся и не смотрит на меня. — Ахмату это не понравится. Отвернись.

А я будто только этого и ждала. Потому что я игрушка хозяина, другим со мной играть нельзя.

— Да, тебе лучше отвернуться, — говорю ему уверенно. — А то можешь без глаз остаться.

— Слышь ты, — хватает он меня за горло, — хлебало своё закрой. Когда Ахмату надоест, он выбросит тебя на мусорку, а я подберу, — его пальцы сжимают моё горло сильнее. Сил вырваться нет. Потому что устала, не выспалась. — И тогда я поимею все твои дырочки.

— Что тут происходит? — слышу я голос Ахмата за спиной. Парень вмиг тушуется и бросает моё горло. Я, сгибаюсь пополам, жадно хватаю воздух, но не падаю. В глазах слёзы. Мне больно и неприятно. Он позволил своим людям так вести себя со мной. Если бы любил хоть каплю, не позволил бы.

— Ничего, Ахмат. Она дерзила, я решил поставить на место, — врёт эта скотина.

Я резко выпрямляюсь и смотрю Даниилу в глаза. Пусть в них и слёзы, плевать. Пусть видит, как мне больно. Он же этого хочет — моего унижения и боли.

— Кто давал тебе право к ней касаться? — смотрит мне в глаза, но обращается к нему.

— Но она же...

— Ты хотел посмотреть на её тело? Что ты там сказал: поимею все твои дырочки? — голос у Дани спокойный. Но вот взгляд... Он подходит ко мне ближе, касается того места, где только что была рука этого придурка.

— Ахмат, прости. Я хотел лишь запугать её.

— Видишь, Полина, из-за тебя всё так же продолжают погибать люди.

— Что? — непонимающе спрашиваю.

Он убирает руку от шеи, заводит её за спину и буквально за одну секунду уже выравнивает напротив этого «Гвоздя» и нажимает курок. Оглушающий выстрел разрывает мои барабанные перепонки. Я поворачиваю голову так быстро, как только могу. Надо было не смотреть. Надо было. Но, увы, вижу, как ноги парня подкашиваются в коленках и он падает. Прямо в центре лба у него дырка.

— Макс, что за скот на меня работает? — прячет он пистолет, как ни в чём не бывало.

— Извини. Он новенький, две недели только работал.

— Брать только проверенных людей...

Их такой спокойный диалог вызывает дрожь. Или это не разговор, а просто ситуация...

Я смотрю на кровь, которая растекается по сырой земле. Ноги мои подкашиваются, а к горлу подступает тошнота. Но блевать мне не пришлось, я просто отключилась.

Помню тёплые руки на моей талии и любимый, до боли знакомый аромат. Мне уже не холодно. Он укутал меня в свои объятия, как зверь, который греет своим теплом. Моя голова лежит на его груди. И мне хорошо. Не страшно. Он не даст меня никому в обиду. Пусть и сам будет моим обидчиком.

— Убью каждого, кто посмеет коснуться к тебе, — рычит грубо. Я в состоянии полуотключки, но слышу в его голосе ревность и нежность. А ещё хочу слышать чувство, которым пропитана сама. Любовь.

Как же не хватает в этой фразе, так часто раньше звучавшей, «ракушка». Да даже его «серая мышь» звучала более нежно и даже, в какой-то степени, возбуждающе. И пусть я тогда злилась на него, но внутри, всё-таки ликовала. Потому что та самая серая мышь смогла пробить броню самого Ахмата.

Я сделала это раз. Сделаю и второй. Потому что если бы он так сильно ненавидел, как говорит, он бы не убил парня только за то, что тот сказал. Нет. Мой Даня сидит внутри этого монстра и ревнует. Он посылает сигналы животному, и оно действует. А значит, я должна посылать сигналы Дане. Как? Ох, на этот вопрос у меня нет ответов. Но я подумаю. Да и в конечном счёте я должна рассказать Ахматову правду. Может, не всю сразу. Может, частями. Пока не знаю, как поступить лучше. Но я должна. Потому что только настоящая правда может достучаться до моего Дани. Моего!

Он готов сжечь мир ради неё. Она боится, что мир сожжёт его.

Прихожу в себя уже в тепле. Это первое, что я ощущаю. Моё тело укрыто аж до шеи, и это явно не моё пальто, которым я хотела укрыться. Потому что ткань нежная и приятная к телу.

Я медленно открываю глаза и смотрю в потолок. Что ж, это точно не подвал. И... О боже, я резко вскакиваю и принимаю позицию сидя. Кручу головой по сторонам. Нет. Этого просто не может быть. Невозможно.

Но, к моему огромному сожалению, я знаю мебель в этой комнате. Знаю, как выглядит потолок. Я убирала эту комнату и втайне дышала ароматом его духов. Это комната Даниила в поместье его родителей. Что ж, хотел Даниил этого или нет, но он привёз меня в самое опасное место на свете.

— Чего дёргаешься? — голос справа от меня звучит неожиданно и громко. В это и раз я действительно дёргаюсь и замираю. Знаю, что это Даня, просто испугалась. И только сейчас я замечаю, что полностью раздета. Догола. Сам или... Нет, сам. Он не даст кому-то коснуться меня. Я смотрю в окно, за которым уже ночь. Значит, спала я долго. Стресс, усталость, холод. Всё вместе это лишило меня сил. А ещё голод. В подтверждение моих слов, в животе громко заурчало.

— Иди в душ, затем немного поешь.

— А потом что? Снова будешь трахать, стоя лицом к стене? — поворачиваюсь к нему и в глаза смотрю.

Даниил медленно поднимается и идёт ко мне. Должно быть страшно, но нет. Интересно. Что он ещё сделает? Глупая, глупая Поля. Ты разве не знаешь, что шутки с такими, как Ахмат, имеют последствия. Дерзость, тем более.

Он хватает меня за руку, резко вырывая из кровати. Одеяло падает на пол, а я голая замираю напротив него. Сейчас намного страшнее. Совсем чуть-чуть. Потому что он глазами бегает по моему телу. Нравится то, что видит. Всегда ему нравилось.

— Я же говорил, что пока ты выглядишь как элитная проститутка, я запрещаю тебе разговаривать. Хотя ты же и есть проститутка, — он так резко бросает мою руку и фиксирует свою на шее, что я даже ахаю от неожиданности. Его пальцы сильно сжимают мягкую кожу вокруг шеи. А ведь он может и сломать её. — Сколько мужчин было у тебя в постели, когда ты была со мной?

Несмотря на боль и дискомфорт, я отрицательно машу головой, чтобы дать ему понять, что нисколько. Ни до, ни во время, ни после.

— Лживая тварь, — сжимает он пальцы сильнее. Воздух в лёгкие не поступает, сознание начинает плыть. Сказать хоть слово не выходит. Уж слишком он сильно давит. В глазах начинают мелькать чёрные точки, и я отключаюсь.

Прихожу в себя от ледяного холода. Резко открываю глаза. На меня и в меня льётся вода. Холодная. Нет. Ледяная. Шланг с потоком воды направлен прямо мне на лицо. Я хочу ухватить воздух, но получается набрать только в рот и нос воду. Откашливаюсь.

— О, пришла в себя. Давай, у тебя десять минут, чтобы принять душ и выйти, — бросает под ноги мне шланг и уходит. А я... Я впервые себе позволяю заорать. И плевать, что он меня слышит. Да хоть весь дом. Плевать!

Как мне до него достучаться?! Он не поверит. Кто я и кто его отец?!

Когда понимаю, что время пребывания в ванной уже больше положенного, я быстро намыливаю кожу гелем, смываю шампунь и выхожу. Кожа моя красная, в пятнах. После холодной воды я включила горячую, и это был такой контраст, что снова хотелось орать. Но голос мой сел. Теперь каждое слово приносило дискомфорт. Может, это из-за подвала. Может, из-за рук Дани на моей шее. А может... Да плевать уже.

Так как никакой одежды нет в ванной, мне приходится замотаться полотенцем и выйти к Ахмату. На голове тоже надето полотенце.

— Вот так лучше, не снимай его с головы, — первое, что говорит Даниил. Окно настежь открыто, и в комнате запах табака. Вот только какого-то дешёвого. Или, может, крепкого. Понятно. Он курит кубинскую сигару. Затягивается глубоко. Фу, мне больно даже на это смотреть. Это же чистый яд.

— Еда на столе, — показывает кивком головы и отворачивается.

— Я... — хочу сказать ему хоть что-то, но резко замолкаю. Он сказал молчать. Выполняю. Мне нужны силы, а для этого я должна поесть.

Вот только впихнуть в себя что-то выходит сложнее, чем я думала. Горло продолжает болеть, а желудок — бунтовать. Но я упрямо беру бутерброд с авокадо и красной рыбой и ем его. Видно, что это для Дани готовили. Тут все его любимые блюда. Но я не могу есть ничего из этого. Слишком неприятно в горле. Поэтому, так и не прожёвывая бутерброд, выплёвываю его обратно. А вот суп с морепродуктами я всё-таки съедаю весь. Он не царапает горло, это уже хорошо. Да и в животе не пусто. А значит, умереть от голода мне сегодня не суждено.

Я поднимаюсь на ноги и иду в сторону Даниила. Он всё так же стоит ко мне спиной. Плечи напряжены. Я поднимаю руки и обнимаю его так сильно, насколько хватает сил.

— Никого у меня не было ни до тебя, ни после, — шепчу ему в спину. А Даня... Он будто только сейчас замечает, что я за спиной. Что касаюсь его. И будто только сейчас он слышит мои слова. Он так резко убирает мои руки от своей груди, что я невольно пошатываюсь.

Когда он поворачивается ко мне лицом, в его глазах я вижу кровь. Капилляры красные, воспалённые, зрачки расширены. Такое чувство, что не человек передо мной, а сам дьявол. Как будто я своими словами ранила его. А может, и убила.

— Ты мерзкая дрянь, лжёшь даже сейчас. Ты хоть представляешь, что я пережил, пока думал, что ты мертва? Как стоял над твоей могилой, пока думал, что твоё тело закапывают там? — он не кричит, как ни странно. Наоборот. Слишком тихо говорит. Будто каждое слово режет ножом его плоть. — Я каждый день сгорал от внутренней боли...

— Данечка, просто я знаю...

— Знаешь? Что ты знаешь о боли? Что, блядь? Показать, как мне было больно? Показать? — орёт.

— Покажи, — отвечаю, хотя уже плачу. Я не могу на него такого смотреть. Если для того, чтобы вернуть его, мне придётся прожить его боль — я согласна.

— Показать, значит, — повторяет мои слова. А потом поднимает руку с сигаретой вверх и в плечо дымящимся кончиком вжимает. Запах дымящейся плоти. Или не дымящейся, а горячей. Не знаю, как правильно это назвать. Но запах я слышу сразу. Я помню этот запах. Тогда в отеле моё тело воняло так же. Когда кофта горела и моментально начала плавиться на руке. Он не видит шрамов у меня. Конечно, не видит. Потому что он смотрит в лицо. А даже если и смотрел на тело, то сразу не обратил внимания.

Я закрываю глаза и терплю. По щекам катятся слёзы. А в месте, где сейчас сигарета касается моей кожи, невыносимо сильно болит. Но я не кричу. Он тоже не кричал от боли, когда страдал. Молчал. И я буду.

— Я никогда тебя не предавала, — несмотря на все уговоры молчать, я всё-таки говорю это. Потому что он должен знать.

Сигарета исчезает, а вот захват его руки на локте появляется.

— Не предавала, значит? — смеётся снова истерически. Будто ему так же больно сейчас, как и мне.

Он тащит меня к выходу из комнаты. Не объясняя куда и зачем. Мы проходим буквально половину коридора, и Даня заталкивает меня внутрь. Это домашний кинотеатр. Всегда мечтала тут посмотреть фильм. Помню, пока убирала, только об этом и думала. Ахмат толкает меня на диван и включает огромный экран. Я сижу, обмотанная полотенцем, чудом которое не спало с меня. На голове точно так же держится ещё одно.

— Если ты не предавала? Тогда что это?

На экране загорается видео. Я никогда не видела его. Потому что я была внутри него. Вот блондин целует мою грудь, а брюнет тянет трусы вниз, а рыжий целует мою ногу, поднимаясь к...

Тошнота подступает к горлу. Я бы тоже не поверила. Вот тут он прав. Даже не видно, что я перед этим плакала. Кажется, будто мне действительно хорошо.

— Не смеши меня... Такие, как Ахмат, не заслуживают любви, — говорю я на экране. Что несу? Как я могла такое сказать вслух? Как?

— Даня, — я падаю на колени перед ним, обхватываю его трясущимися руками и поднимаю глаза вверх. Это последний мой шанс. Или пан, или пропал. Но я должна сказать, кто виноват в том, что мы с ним пережили. — Я клянусь своей жизнью, что не предавала. Меня под дулом пистолета заставили это сделать. А потом пытались убить в пожаре. Я бы никогда... Слышишь? Никогда так с тобой не поступила. Я же люблю тебя.

Он так смотрит. Так смотрит...

— Врёшь, — цедит сквозь зубы. Кажется, каждая буква причиняет ему боль.

— Если не веришь, убей меня. Я готова. Но ты должен знать, что меня подставили. Я жила с этим два года. Тени собственной боялась. Думала, узнают, что выжила. Найдут. Думаешь, я бы не пришла к тебе за помощью, если бы не знала, что меня же сразу убьют? Не дадут рассказать правду.

— Кто? Кто это был? — он больно хватает меня за скулы и поднимает на ноги. Пальцы слишком сильно сдавливают, но плевать. Я должна сказать. Должна.

— Даниил, какого чёрта тут происходит? — в комнату влетает Валерий Ахматов. — Мне сказали, что ты какую-то девку в дом притащил.

Нет, в этом доме правда никогда не прозвучит. Как и меня уже никто не спасёт.

Любовь пришла не тогда, когда была нужна. А тогда, когда была смертельно опасна.

Правда так и не прозвучала. Я не смогла сказать её, зная, что мой палач стоит в нескольких метрах от меня. Даня бы не поверил.

— Не знаю, — вместо нужной информации говорю.

Даниил, не обращая внимания на отца и его вопросы, просто хватает меня за локоть и тащит обратно в комнату. Толкает и закрывает дверь на замок.

С тех пор я его не видела.

Шёл пятый день пребывания моего тут. Пять дней... Я будто в дурдоме, в котором не пичкают таблетками, но при этом не дают ни с кем поговорить.

Неизвестность душила. Мне было страшно спать, есть. Казалось, когда закрою глаза, меня задушат. А еда будет отравлена. У меня начиналась паранойя.

На второй день прибыл парикмахер и косметолог. Первый работал с покраской волос, вторая колдовала над губами, растворяя их объём.

Не знаю почему, но их я не боялась. Наверное, то, что Даня пытался вернуть мою прежнюю внешность, давало шанс на то, что меня не убьют. По крайней мере, он. Потому что, если бы хотел убить, уже бы сделал это.

Ночь за окном, но я долго брожу по комнате. За окном горят фонари, но никого там нет. Даже охрана спит. И только я скитаюсь и не решаюсь лечь в постель. Но когда уже усталость берёт своё, я ложусь в кровать и почти сразу засыпаю.

Сплю тревожно, поверхностно, как зверёк, который каждую секунду готов вскочить и бежать. И когда раздаётся глухой грохот — то ли дверь, то ли что-то упало — я подлетаю на кровати так резко, что сердце ударяет о рёбра с болью.

Темнота в комнате густая. Лунный свет совсем немного пробирается через окно. Я не сразу понимаю, что меня разбудило, но потом просто чувствую. Я в комнате не одна.

В воздухе есть чьё-то присутствие. Чужое дыхание. Чья-то тень.

Кровь мгновенно леденеет. В голове вспыхивает одна мысль — что Ахматов-старший устал ждать и решил покончить с проблемой по имени Полина. Он пришёл закончить то, что не вышло два года назад. Тело цепенеет, ладони становятся влажными. Я пытаюсь разглядеть силуэт, но глаза не слушаются, паника размывает картинку.

— Кто здесь? — шепчу, и собственный голос звучит так тихо, будто принадлежит не мне.

В ответ — шаг.

Я сжимаю одеяло, натягиваю его до подбородка, будто тонкая ткань способна защитить от пули или удара. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышит весь дом.

— Замолчи, — раздаётся низкий голос из темноты. — И ложись дальше спать.

Я замираю.

Этот голос я узнаю из тысячи. Даже если бы он говорил шёпотом, даже если бы хрипел. Внутри что-то обрывается и одновременно расслабляется.

Даня.

Я медленно выдыхаю, только сейчас понимая, что всё это время почти не дышала.

Он стоит у окна. В комнате пахнет табаком и ночным холодом — окно приоткрыто. Луна вычерчивает линию его плеча, скулу, руку, засунутую в карман.

— Я думала… — начинаю и тут же замолкаю.

— Я сказал — спи, — жёстко повторяет он, но в голосе нет той ярости, что раньше. Там усталость.

Я не ложусь. Сижу, подтянув колени к груди, и смотрю на него, пытаясь разглядеть выражение лица. И, если честно, я безумно соскучилась. И пусть за два дня, что он был рядом, у нас всё было плохо... Ну, мягко сказано, если честно. Плечо моё до сих пор болит. Да, на следующее утро я нашла заживляющую мазь на тумбочке. И я на сто процентов уверена, что это Даня её туда положил. Но это не смягчает натянутости в нашем нелёгком общении.

— Я хочу знать всё, — произносит он после паузы. Так медленно, будто сам вопрос приносит ему боль. — До малейших деталей. Как. Где. Кто. Во сколько. Сколько человек.

Слова падают в тишину, как камни в воду. Моё сердце снова ускоряется, но теперь по другой причине.

Он больше не спрашивает, была ли измена. Он спрашивает про обстоятельства. Про факты. Это не обвинение, что внушало в меня надежду. Но точно так же оно и подводило меня к приговору.

Я сглатываю. Горло до сих пор болит, будто внутри наждачка.

— Сейчас? — тихо спрашиваю я.

— Сейчас, — отвечает он.

Он делает шаг к кровати и садится на край. Матрас едва прогибается, но я чувствую это движение всем телом. Он близко, но даже не касается.

Я смотрю на его профиль. На напряжённую линию челюсти. На пальцы, сцепленные в замок. Он не смотрит на меня. И вот тут начинается настоящая паника.

Если я скажу правду — всю правду — и произнесу имя его отца, что будет?

Мы в доме Валерия Ахматова. Тут могут быть уши даже у стен. Тут всё принадлежит ему, и если я сейчас скажу Дане правду, и он не поверит...

Если Даня не поверит, это будет конец. Если поверит — это война.

Я чувствую, как ладони начинают дрожать. Я прячу их под одеяло.

— Полина, — он впервые поворачивается ко мне. Его глаза в темноте почти чёрные. — Я не буду спрашивать второй раз.

В его голосе нет угрозы. И это страшнее всего. Потому что это означает — он уже что-то знает. Или догадывается. Или...

— В тот день… — начинаю я, но слова путаются. Перед глазами всплывает номер гостиницы, грязный пол, зеркало в ванной, запах бензина. — Это было в заброшенной гостинице. Номер на третьем этаже. Меня туда силой привезли на машине.

Я говорю медленно. Ровно. Будто это не со мной было.

— Их было трое. Двое — с пистолетами. Третий, их главный, мужчина в возрасте, он давал всем указания. Ещё были три парня, которые играли роль моих любовников, — я сглатываю, потому что тошнота подступает к горлу. Перед глазами то самое видео, на которое смотрел Даня. Сколько раз он его смотрел? Сколько раз горел в аду, думая, что его предала. В день свадьбы. Воткнула в нож в спину. Ему было куда больнее меня. — Ещё была девушка, она снимала это всё. Мне угрожали. Обещали убить маму и брата. Если не подчиняюсь, нас всех уничтожат, как будто нас никогда и не было. Я не могла рисковать так, понимаешь?

Даня не шевелится. Такое чувство, что даже не дышит. Меня же потряхивает, но я не останавливаюсь. Уже не могу.

— Я отказалась сначала. Тогда один из них подошёл ближе и приставил пистолет к виску. Я испугалась, потому что холодный металл у кожи — это были уже не шутки. Мне дали выбор без выбора, Даня. Либо я спасаю себя и семью...

Я смотрю в одну точку перед собой. В комнате становится тихо. Я слышу только собственное дыхание и стук сердца где-то в висках. Как барабанная дробь перед чем-то очень важным.

— Они заставляли меня делать то, что им нужно. Я была словно в бреду. Мне тоже было больно и неприятно. Я лежала на той кровати и рыдала. Но видеооператор отработал хорошо, потому что ничего из этого не было видно. — А те слова... Меня заставили из сказать. Потому что если ты не поверишь, меня ждёт тот же сценарий.

Я делаю паузу и стискиваю пальцы до хруста. Как же мерзко он с нами поступил! А я тут сижу и выгораживаю его отца. Хотя нет, я просто пока молчу, кто это был. Пока...

— Мне сказали ждать машину, и тогда отвезут в аэропорт с новыми документами и деньгами. Но, Дань... — я резко делаю выпад и касаюсь его плеча. Он не ожидает этого и дёргается, как будто я его ударила. Я быстро убираю руку и продолжаю: — Я пыталась договориться с теми двумя, что остались. Девушка и парень. Я отдала им деньги, серьги, всё, что у меня было... Всё ради звонка тебе. Я должна была попробовать. Но этим тварям показалось мало. Они забрали деньги и хотели убить меня в том номере. Чтобы я сгорела, и никто ничего не узнал.

Запах бензина будто снова в носу. Я морщусь и дёргаю головой в стороны. Пытаюсь прогнать этот запах гари, что снова витает в воздухе. Я будто снова в том коридоре, пытаюсь найти выход и стянуть с себя горящую одежду. Воздух будто перекрыли, и я начинаю задыхаться. Открываю рот и пытаюсь сделать глоток, но не выходит. Судорожно тяну руки к горлу. Глаза прикрываются. Я будто во сне снова. Будто снова горю.

— Эй, ты чего? — я чувствую его руки на своём теле, но ничего сделать не могу. Ни ответить, ни вздохнуть, ни вздохнуть. Я горю... Снова. — Полина, мать его, очнись, — это последнее, что слышу, прежде чем отключиться.

Их любовь — это шаг вперёд, когда уже нет дороги назад. Это держать за руку, когда вокруг темно, и понимать: если упадём — падать будем вместе.

Прихожу я в себя уже в больнице. Вокруг пикают датчики мониторов, в руке торчит капельница. Голова разрывается от боли. Я вроде по башке не получала, но отчего чувство, что как будто по ней прошлись битой.

Может, я чего-то не знаю? Не помню?

Со мной точно ничего не происходило после того, как я попыталась рассказать Ахматову правду?

Вокруг никого. А мне отчего-то так страшно, что я не могу оставаться на месте. А вдруг я вовсе не в обычной больнице? Вдруг это всё для отвода глаз? А на самом деле я в руках Ахматова-старшего.

Собравшись с силами, я пытаюсь подняться сначала на локти. Не выходит из-за капельницы. Но я не могу выдернуть иголку. Боюсь. Трусиха, твою мать.

Вот другим я могу и укол сделать, и капельницу поставить. Сколько раз мне Сашке приходилось ставить. Когда приступы накрывали, мама будто в панику впадала и медленно реагировала. Поэтому мне и пришлось учиться всему самой. Да и дешевле это. Вызов медсестры на дом — это деньги. Нанять машину и отвезти в город в больницу — тоже деньги. А когда их у тебя нет, приходится выкручиваться как можешь.

Ну вот когда я заболела и у меня поднялась высокая температура, я не смогла себе сделать укол. Таблеток не было, как назло. А народный способ — уксус + вода — не помогал. Хорошо, что с горем пополам мне удалось маму уговорить вогнать мне иголку, а я уже сама вводила лекарство. И пусть мне пришлось пережить ужасные боли после ожогов, а также лихорадку, лечение... Я всё равно в этом плане не стала сильнее.

Потому, уцепившись в приспособление для капельницы, я двигаюсь в сторону двери. На мне медицинский халат, то ли ночнушка белого цвета. Но меня это вовсе не заботит. Единственное, что сейчас меня интересует, — где я.

Открываю дверь и не успеваю даже шага сделать, как передо мной возникают стеной два амбала, преграждая путь. Я теряюсь. С недавних пор, а точнее с давних, я боюсь вот таких вот людей. Потому что знаю, что они нанятые сотрудники плохих людей. Или не плохих. Но то, что они пойдут на всё ради денег, даже не сомневаюсь. Воздух снова застревает где-то в горле и не опускается в лёгкие. Единственная мысль, которая бьётся в моих висках, — это то, что это люди Ахматова-старшего.

— Полина Сергеевна, вернитесь, пожалуйста, в палату, — голос парня звучит мягко, но с нажимом.

— Я что, тут пленница?

— Нет, но прошу вас...

— Раз нет, значит я хочу выйти, — твержу чисто из упрямства, потому что по факту идти мне некуда, да и не в таком-то виде. Но я всё равно выхожу и иду по коридору. Для начала найду медсестру, чтобы сняла эту чёртову капельницу, которая сейчас меня делает слишком уязвимой. Я даже убежать не смогу.

А ты бежать, Полина, собралась? От кого и куда?

Ну и что, что некуда. Главное — уверенность в возможности.

Я разговариваю в своих мыслях и упрямо двигаюсь вперёд. Когда слышу за спиной тяжёлые шаги, замираю. Они почему-то отдаются эхом по всему коридору. И я замираю, но повернуться и взглянуть, кто это идёт, не могу.

Его огромная тень нависает надо мной, а через секунду он стоит уже передо мной. Быстро доложили. Или, возможно, он почувствовал? Хотелось бы этого, но я знаю, что мой Даня уже давно не чувствует меня.

— И далеко ты собралась? Неужто бежать в таком виде? — его голос звучит мягко, даже немного с издёвкой. И это задевает. Но... Впервые с нашей встречи его голос вот такой. Не грубый, злой, властный. Впервые он... как в прошлом.

Я поднимаю глаза вверх, и... У меня в глазах моментально появляются слёзы. Не знаю отчего и почему. Просто...

У Дани щетина, такая густая и длинная, что я невольно морщусь. Никогда не видела его таким. Никогда. Да и в нашу последнюю встречу её не было. Пусть в комнате был мрак и я видела только его силуэт. Но я не могла ошибиться. Я слишком тщательно и детально его разглядывала.

Тогда сколько дней прошло?

Дней?

Моя рука автоматически поднимается вверх — та, к которой не прикреплён катетер, — и тянется к его щеке. Не знаю, возможно, я просто сплю. И этот сон... Я не хочу, чтобы это было сном. И то, что было до. Пусть он причинял мне боль. Пусть наказывал. Плевать. Зато я была жива рядом с ним. Чувствовала. Жила, в конце концов.

От приятного покалывания в ладошке я даже прикрываю глаза. Это реальность. Я тут. С ним. Но в следующую секунду я не ожидаю, что ноги мои подкосятся и я чуть не рухну на пол.

— Эй, какого? — хочу возмутиться я, когда чувствую, как Даня подхватывает меня на руки. Но не из-за этого кричать хочу. А из-за ног, которые в какой-то момент просто отказали.

Даня несёт меня назад в палату. Не вижу это — чувствую. Так же, как и то, как стойка с капельницей тянется за нами. Когда моя спина касается снова простыни, я открываю глаза. В этот момент как раз входит медсестра.

— Добрый вечер. Как вы себя чувствуете? — она взволнована и, пока идёт ко мне, косо посматривает на Даниила, который уже стоит возле окна ко мне спиной. Его руки скрещены на груди. — Сейчас к вам зайдёт врач...

— Почему она одна была в палате? — его голос мрачный и злой. О, вот этого Даниила я хорошо знаю.

— Простите, Даниил Валерьевич, я вышла всего на одну минуту, — оправдывается она. Но, кажется, Ахмата это вовсе не заботит.

— Я же предупреждал, — сквозь стиснутые зубы цедит он.

— Да, но ничего не случилось же...

— Выйди, — грубо и громко говорит.

Она не находит, что ему ответить, и, забрав все приспособления, быстро скрывается за дверью.

Я ещё не совсем соображаю. Мысли путаются, а в горле пересохло.

— Воды, — тихо тяну. — Дай воды.

Я жду, что он и мне грубо ответит. Или скажет, чтобы я сама подняла свой тощий зад и взяла воду с тумбы. Но Даня поворачивается ко мне и, взяв бутылку с водой, молча протягивает.

Открутив крышку, сразу подношу к губам и жадно пью. В горле действительно сухо. Будто я вечность не пила.

— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спрашивает он, а я чуть ли не давлюсь водой. Он это у меня спрашивает? Да что, чёрт возьми, происходит? Почему он сменил злость на милость?

А вдруг он всё знает уже?! Но я не решаюсь спросить.

— Всё нормально. А почему все спрашивают? Что-то случилось? — не понимая, спрашиваю.

— Ты была неделю в коме, — серьёзно говорит он и смотрит в мои глаза. А я впервые вижу в них тень. Такую тёмную и мрачную, что моё сердце сжимается куда сильнее, чем могло бы себе позволить. Желание переспросить, шутит ли он, пропадает. Потому что его глаза уже дали мне ответ. Он снова думал, что меня потеряет.

Снова.

В моей груди сердце сжимается от боли, когда я представляю, что он снова за эту неделю пережил. Я же не специально. Не понимаю. Как можно упасть в кому без причины?

— Почему? Из-за чего? — всё-таки спрашиваю. Даня не выдерживает моего взгляда и отворачивается. Ахмат отводит глаза?

— До конца никто не может сказать. Это один случай из миллиона. Возможно, стресс, плохое питание, паническая атака, удушье или всё это вместе. Врачи не могут точно ответить. Потому что твой организм полностью функционировал, но ты не приходила в себя.

Его голос звучит мрачно. Что ж, теперь понимаю, он винит себя. Всё, что он назвал, было связано с ним. А мне... Мне так хочется подойти и обнять его. Но сил в организме нет. Мне снова хочется спать. И если я спала неделю, почему мне ничего не снилось вообще?

— Даня? — зову я его. Голос мой звучит совсем тихо. Я снова, кажется, готова уснуть. Он поворачивает своё лицо, но с места не двигается. Скулы напряжены, и руки в кулак сжаты. — Даня, я снова, кажется, хочу спать, — с лёгкой усмешкой говорю. — Кажется, не выспалась, — пытаюсь пошутить.

— Отдыхай, — только и говорит он. — Тебе нужны силы.

Хочется спросить зачем? Но не могу. Реально почти отключаюсь. Может, в капельнице было что-то?!

— А ты посидишь со мной, пока я сплю? — мне кажется это таким важным и необходимым, что не попросить я не могу.

— Посижу, — отвечает он и идёт ко мне. Ахмат садится на стул, но ко мне не касается. А я тянусь пальцами к его ладони и сама беру её в руку. И когда кожа касается кожи, я снова засыпаю.

Предательство приходит не от врагов. Врагов ты ждёшь. Оно приходит от тех, кто знает, куда бить.

Когда Полина засыпает, я ещё сижу некоторое время так неподвижно. Если честно, я даже пошевелиться не могу лишний раз и вздохнуть. Грудную клетку разрывает от разнообразных чувств. От трепета, который я уже не думал, что могу когда-то почувствовать, до сильнейшей злости и ненависти.

Долго смотреть на неё не могу. Потому что то чувство, которого, казалось, во мне нет и никогда не было, — душит. Это как глухой впервые услышал звук. Только для него это радостное событие, для меня — ломающие кости. Будто и меня кто-то понемногу стирает в порошок.

Вот что делает с человеком совесть.

Мне не стыдно никогда и ни перед кем... Да и перед ней уж думал, что тоже никогда не будет... за то, что делал эти дни.

Но стоит увидеть её задыхающуюся и теряющую сознание, как за грудной клеткой разрывается сердце. Она не просто вернулась в мою жизнь. Она и сердце на место вернула. И оно, сука, разрывается от боли. Кровоточит. Стучит так, что рёбра одно за другим ломает. Выть хочется.

И потом в больнице — убивающая информация от врача.

— Она в коме.

Никто не может объяснить причину. Кроме плохих анализов, больше ничего. Я поднял на уши всех врачей страны. Привёз из-за границы. А сам...

Мне кажется, пока она была без сознания, я не ел, не спал. Только курил и курил. А ещё искал.

Вся больница забита моими людьми. А ещё Ляха и Громова. Я больше никому в этом мире не верю.

И пока я знал, что она в безопасности, я рыл. Как ищейка. Как крот, залез в землю и копал. Так глубоко, как только мог. Врач подтвердил, что у Полины на теле старые шрамы после ожогов. Не то чтобы я ей не поверил. Хотя вру, не верил. До того момента, пока она не упала на колени и не просила убить, если я не верю ей. И у меня словно снова всё рухнуло. Моя Полина никогда бы не упала на колени, не будь сломлена.

Что ж, убивать её я точно не собирался. Думал, буду наказывать, причинять боль. Хотел, чтоб страдала, сгорала в аду, как я все эти годы.

Вот только за каждый её всхлип боль отдавалась во мне. Тупая. Но настолько мощная, что казалось — тупым лезвием изнутри меня режут.

После того как оттащил её в спальню, спустился к отцу в кабинет. Знал, что будет ждать. Что ответы ему нужны будут. Но... не готов я доставать правду наружу. Не готов.

— Какого хрена, Даниил? Что происходит?

— А что происходит? — падаю напротив него в кресло и запрокидываю ногу на ногу. Принимаю удобную позу и расслабляюсь. Если честно, делаю это наигранно. Потому что внутри меня с тех пор, как увидел Полину через дорогу, больше нет спокойствия. Каждый день торнадо борется с землетрясением и с цунами. Со всех сторон ломает меня. Но я достаю из пачки сигарету и подкуриваю, упрямо сверлю отца взглядом.

— Кто это такая? Что она делает в нашем доме? Свадьба через месяц...

— А при чём тут свадьба? Не помню, чтобы, когда соглашался на неё, обещал, что шлюх таскать в дом не буду, — намеренно так говорю. Пусть думает, что Полина та самая шлюха.

— Не помню, чтобы до этого ты кого-то приводил.

— Не прикалывайся. Ты просто не видел. В ночь перед помолвкой тоже была тут одна шлюха. Трахал её всю ночь, а на утро оказалась моя невеста. Прикинь, как я удивился.

— Ты шутишь?

— Бля, отец, какие шутки? У Грэя дочь отличная сосалка и давалка. Как думаешь, папочка в курсе?

— Даниил, — строго перебивает. — Хватит. Меня не интересуют подробности вашей личной жизни. Трахаетесь — значит, скоро внуков нам подарите. Меня только это интересует.

— Ну раз не интересно, я могу пойти трахать свою новую игрушку? Она мне нравится. Знаешь, из девственниц. Выёбывается ещё. Люблю таких ломать. Так что она тут ещё долго пробудет, пока не надоест.

— Всё, иди. Мне не интересно.

Вот и отлично. Потому что кто такая Полина, никто не должен знать. Я, конечно, не верю ей, но проверю обязательно.

И вот все эти пять дней я рыл. Мало и слабо. Но в одном я был уверен — кто-то очень хорошо постарался, чтобы замести следы. Видео с камер удалено. Вот есть видео, где Полина входит в салон, а как выходит — нет. Так же нет, как она добралась до отеля. Всё стёрто под ноль.

Такая простая девчонка не могла всё это слать, да и связей у неё нет, чтобы это всё провернуть. Кто-то влиятельный это сделал. И пока я не знаю кто, Полина должна быть под охраной.

В ту ночь, когда она проснулась, я просто вошёл посидеть и посмотреть на неё. Просто убедиться, что она тут. Месяц как раз светил в окно, и её золотистые волосы, которые были рассыпаны по подушкам, грели сердце. Я впервые увидел её в тот вечер. Не было искусственных губ, линз и тех чёрных волос, которые делали её на себя непохожей. Я смотрел на неё и не мог оторвать глаз. Выть хотелось. Касаться хотелось. Любить, в конце концов. Ведь несмотря на адскую боль, я так и не смог её выкинуть из сердца. Даже то, что верил, что предала, — не помогло.

Но когда она проснулась и отказалась спать дальше, мне вдруг жизненно необходимо было узнать всё. Как, кто, сколько человек. Что, мать его, там происходило. Не ожидал, что ей станет настолько плохо. Но кома... Бля, это уже перебор. Потому что у меня было такое чувство, что она отказалась уже от меня. От жизни со мной. От чувств. Ей проще уйти, чем остаться со мной. И это было невыносимо.

Просто ждать — это хуже, чем искать и страдать.

После того как врач сообщил о старых шрамах, я снова начал рыть. Я почему-то не подумал, что нужно посмотреть камеры, когда уже горит дом. Если у Полины ожоги, значит, она была внутри там и как-то выбралась. И вот тут...

Горло сжимается, и едкий дым разъедает глаза. Картинка плывёт. Я будто снова оказался в том доме, где все стены горели и дышать нечем. Я чувствовал, что её надо спасать.

Подключил людей, и мне достали все камеры с того района. Мало, но хоть что-то. Человек, который выбрал это место, знал, что тут её никто не будет искать. С другой стороны, Полина говорила, что этот человек хотел её отпустить.

Когда на экране загорается картинка, я замираю. Не дышу и не шевелюсь.

Моя Полина... Она будто пьяная идёт по дороге. Качество дерьмо, но я вижу, что её одежда обгоревшая. Она падает, а я вскакиваю на ноги. Прошу оставить меня одного. Парни уходят, и я снова и снова это смотрю. Она умирала там, всего в одном квартале от меня... А я поверил. С первого кадра поверил, что она мне изменяла. Даже на секунду не усомнился, что это может быть подставой.

Ведь она права. Не зря она сказала, что я не заслуживаю любви. Ведь разве когда любишь, поступишь так, как я?!

Я крутил назад видео и ещё раз смотрел. И ещё раз смотрел. И ещё раз.

Руки в кулак, а челюсть аж скрипит, так сильно я её сжал. В какой-то момент Полина остановилась посреди дороги, подняла голову в небо и замерла. Будто сдалась. Будто так сильно устала, что уже не хочет идти. Но потом она собралась и вошла в какое-то заброшенное здание. А оттуда вышла почти через двенадцать часов.

Она не сдалась. Она выжила. Смогла. А значит, и я должен найти того, кто во всём виноват. Кто заставил нас пройти этот ад. Ведь мы оба в нём горели. Оба жили в нём два года. Мы были так близко и в то же время так далеко.

На одной из камер видно движение машин в сторону отеля. Точное время я не знал. Да и машин было много. Потому я дал парням задание пробить номера всех машин, которые проезжали в тот день с момента, как Полина вошла в салон, и до того, как туда приехал я. Работы много, но они справятся.

Любить в их мире — значит рисковать. Не сердцем — жизнью. Не будущим — настоящим.

Отец выносит мозг своей подготовкой к свадьбе. Ужин завтра у семейства Грэй, а я не могу покинуть стены больницы. Пока Полина не пришла в себя...

А что будет, когда придёт? Что ты ей скажешь? Прости? И она такая взглянула на тебя и простила. За то, что силой взял? За сигарету, которую тушил об её плечо? За то, что в душе ледяной водой обливал и душил? За то, что сто раз повторял, что ненавидишь её?

И что делать со свадьбой? Я не хочу жениться на Альбине. Не теперь, когда ракушка воскресла. Мне нужна только она.

— Даниил Валерьевич, вас ждёт главврач у себя в кабинете, — останавливается рядом со мной медсестра. Опускает глаза и смотрит на сигарету в моих руках. Снова сделает замечание, что в больнице курить нельзя? Но она лишь тяжело вздыхает и уходит. Да, даже они устали со мной бороться. Но я же не на этаже курю, а на ступеньках между пролётами. Считай, что вообще не в больнице.

Закрываю окно и поднимаюсь на нужный этаж. В душе затишье, странное такое. Давно мне так спокойно не было. Может, Полина пришла в себя? Нет. Мне бы уже сообщили мои люди, которые дежурят круглые сутки у дверей её палаты. Полина третий день не приходит в себя. Просто спит.

— Здравствуйте, Даниил Валерьевич. Присаживайтесь, — показывает он на кресло напротив его стола. Сажусь, только потому что он просит.

— Говорите, что-то с Полиной? — сходу спрашиваю.

— Не с Полиной, а с Александрой, — напоминает он мне, что по документам это совсем другой человек. — Я даже не знаю, как вам сказать...

Мнётся он. А я... Да твою ж мать. С виду-то я скала. Даже не дёрнулся. А вот внутри уже успел слететь с высокого обрыва и разбиться.

— Что? Говорите уже, — спокойно прошу. Если бы вы знали, сколько стоит мне это спокойствие.

— Мы в очередной раз провели ряд анализов Александре...

— И? — перебиваю. Ну сколько можно тянуть. Я тут, блядь, поседею, пока он родит нужную мне информацию.

— Дело в том... — снова мнётся. — Александра беременна. Это подтвердил анализ крови.

— Что? — мир будто рухнул. Как беременна? От кого? Почему не сказала? Я своим поведением навредил ей и ребёнку? Но если она беременна от другого, то значит соврала мне, что никого у неё не было, кроме меня.

Мысли сумбуром обрушились на меня. Сбивали с ног. Топтали. Ломали. Уничтожали. Я только вернул её, а тут новая преграда...

— Срок совсем маленький. Всего две недели. И мы даже не узнали бы, если бы не искали причину...

— Какой срок? — перебиваю. До меня будто только сейчас доходят его слова.

— Две недели...

Я встаю на ноги и начинаю ходить туда-сюда по кабинету. Успокоиться не выходит. Собраться тоже.

Беременна... Две недели...

Это же от меня получается. Тогда в подвале... Я же не предохранялся. Чёрт!

— Есть ли угроза жизни Полины?.. Тьфу ты... Александры, если беременность сохранить?

— Я не могу вам пока сказать. Она же до сих пор не пришла в себя. Хотя капельницы однозначно дают результат. Показатели улучшились. Анализы тоже. Теперь ей нужно просто захотеть проснуться.

Захотеть...

Но она, видимо, не хочет, раз не приходит в себя. Я всё испортил.

На ужин к Грэй я всё-таки приехал. Не потому что я в действительности собираюсь жениться на Альбине — тут уже без вариантов. Просто мне нужно ещё немного поиграть эту роль. Пока не найду человека, который организовал покушение на Полину. Это кто-то влиятельный. А значит, один из присутствующих тут господ.

Грэй вне подозрения. Так как тогда не было даже разговоров о нашей помолвке с его дочерью. Да и никто не знал, что я собирался жениться на Полине. Это была тайна. А значит, за мной следили. Но вычислить, кто это, лишь наблюдая за поведением людей, не выйдет. Потому что они не люди. Тут каждый носит маску безразличия.

— Ты опоздал, — подходит ко мне отец, когда я в гардеробе снимаю пальто.

— Скажи спасибо, что вообще пришёл, — я зол. Мне сейчас лучше не давать нравоучения и не выводить из себя. Я давно не мальчик на побегушках, который играет в хорошего сына. Мой бизнес уже живёт своей жизнью. И если отец, когда узнает о разрыве помолвки, вдруг захочет лишить меня всего, то мне это не страшно. Я не стану жебраком. Но пусть пока папочка поспит спокойно. Пусть думает, что свадьбе быть. Пока никто не должен знать о том, что Полина Ракутина жива.

Альбина неохотно подходит ко мне. Это видно по её напряжённым плечам и скулам. Неужто девочка думала, что я буду за ней бегать?

— Ахмат, ты вообще охренел? Люди же смотрят, — бурчит она, как только тянется к моим щекам, чтобы как бы поцеловать.

— Ну и что? Пусть смотрят. Мне-то что.

— Ты пришёл в дом отца своей невесты, будь так добр хотя бы вид делай, что мы вместе.

— А ты небось расстроилась? — кладу руку на её талию и к себе прижимаю. Играть так играть. Мне не тяжело.

— Да мне вообще насрать. Ты думаешь, я сплю и вижу, как стану твоей женой? Это идея папочки, а меня даже никто не слушал. У меня, вообще-то, любимый парень есть. То есть был.

— Свадьбы ты не хочешь?

— Нет, конечно. Это мечта папочки. Сказал, если я не выйду за тебя замуж, заблокирует все счета.

— Грэй, а ты не так проста, как показалась мне. Я вообще-то тоже свадьбы не хочу, — мы идём с ней по залу в обнимку. На нас и правда вовсю смотрят гости. Мы останавливаемся у бара, и я тянусь за бутылкой виски. Надо потушить пожар внутри. Желательно побыстрее.

— Как думаешь, если мы вдвоём откажемся, может, удар смягчится?

— Ну что за скучные мысли? Отказаться — это слишком примитивно.

— Что ты предлагаешь?

— Пока ничего. Давай насладимся вечером. Когда я придумаю что-то, обязательно тебе сообщу.

И пока Альбина продолжает что-то мне рассказывать, в мою голову резко влетает одно слово. Всего одно. Но это заставляет меня напрячься и потерять нить разговора.

Беременна.

Слово это не выходит из головы, как бы я ни пытался его утопить в виски, сигарах и чужих разговорах. Две недели. Всего две. И я слишком хорошо помню, что было две недели назад. То, как я сорвался. Потому что её упрямый взгляд лишил меня рассудка. И я — ослеплённый яростью, уверенный, что имею право мстить, взял то, чего желал всей душой и телом. О предохранении не было и речи. Потому что, в принципе, и о сексе речи не было. Я не собирался к ней вообще касаться. Не то что брать силой и грубо.

Чёрт.

Если это мой ребёнок… Что ты несёшь, Ахмат? Это и так твой ребёнок…

Я продолжаю глушить алкоголь и улыбаюсь то гостям, то Альбине. Будто в моей жизни всё идёт по плану. Будто не лежит в больнице женщина, которую я любил больше жизни. Будто не дымится у меня внутри всё к чёртовой матери.

Отец наблюдает. Я чувствую его взгляд спиной. Он всегда наблюдает, когда сомневается в моей адекватности. Но меня мало это заботит. Он хотел игры — пусть получает. Невеста рядом. Все видят. Мы разговариваем, даже вроде флиртуем. Но я как хищник наблюдаю за залом. Кто из них мог организовать покушение? Кому было выгодно сломать меня?

Если целью было убить — почему я жив? Если целью было раздавить — почему не добили?

Значит, это не просто враг. Это кто-то, кто хотел смотреть, как я гнию изнутри. Или я вообще уже ничего не понимаю. Но кто бы это не был, моя пуля достигнет его затылка — или я не Даниил Ахматов. То что мы пережили...

Телефон в кармане вибрирует. Я достаю его мгновенно — быстрее, чем успеваю подумать. Напоминание приходит, если кто-то заходит в палату. Медсестра что-то смотрит на мониторе и выходит. Полина лежит так же неподвижно. Белая простыня до груди, волосы рассыпаны по подушке. Глаза её прикрыты, и она будто просто отдыхает.

Четыре дня уже как.

Четыре дня она не приходит в себя.

«Теперь ей нужно просто захотеть проснуться».

Захотеть.

А если она не хочет? Если я сделал так, что ей легче там, в темноте?

Я сжимаю телефон сильнее, чем нужно. Альбина что-то говорит рядом, но я не слышу. В ушах гул.

Беременна.

Когда она проснётся, что я ей скажу?

Я впервые в жизни так сильно боюсь... Я боюсь, что она откроет глаза и посмотрит на меня как на врага... Что в этом взгляде не будет больше ничего. Та же пустота.

— Ты вообще меня слушаешь? — толкает меня Альбина локтем.

— Нет, — честно отвечаю.

Она усмехается, забирает у меня бокал и делает глоток.

— Ты как на похоронах.

Похороны... Это не должно повториться. Я уже стоял однажды над её могилой. Внутри что-то дёргается. Резко. Неправильно. Я отхожу в сторону, к панорамному окну. Достаю телефон снова. Смотрю на неё.

— Проснись, — шепчу едва слышно. — Просто открой глаза.

Будто она может услышать. И я так внимательно смотрю, будто она сейчас услышит и откроет глаза. Но ничего не происходит.

— Даниил, как вечер? — подходит отец ко мне, а я автоматом, блокирую телефон.

— Всё зашибись. Разве не видно? — делаю ещё глоток.

— Вы с Альбиной отличная пара.

— Ага. Великолепная. Ещё скажи, что внуки у тебя будут из-за этого красивые.

Напоминание о детях больно режет. Я не знаю, что с этим всем делать. Но... Я уже решил за нас обоих. Этот ребёнок родится. Обязательно. Осталось мать его привести в чувства.

— Почему бы и нет? Мы две влиятельные семьи. Грэй достойная кандидатура для тебя. А не какая-то там... Ну да ладно. Кстати, а что скорая приезжала ночью, пару дней назад?

— Сломалась игрушка. Не выдержала напора.

— Бывает. Ты всё урегулировал? Проблем не будет?

— А что решать? Разве было когда-то, чтобы ты за мной хвосты подметал?

— Было.

— Когда? Я не припоминаю такого.

— Проехали. Иди давай, невеста твоя скучает.

Странный отец сегодня. Да и вообще мы последние годы с ним перестали ладить. Наверное, он никак не мог принять, что сын вырос и может сам со всем разбираться. Что выбор делаю не тот, который его устраивает. А тот, который подходит мне.

На телефон приходит сообщение от моих парней. Все машины идентифицированы, и мне следует приехать и пересмотреть имена владельцев. Потому что есть то, что меня очень сильно удивит.

И если мир рушится — они рушатся вместе. Не потому что слабы. А потому что выбрали друг друга.

Когда в следующий раз просыпаюсь, в палате темно. А звуки датчиков отчего-то напоминают какие-то щелчки. Будто пистолет перезаряжают. То ли я до конца не проснулась, то ли фантазию с реальностью путаю. Но когда в следующий раз слышу этот же звук, вскрикиваю в ужасе, вскакиваю и принимаю положение сидя.

Руки перед собой выставляю, будто выйдет защититься от нападающего. Будто есть шанс спастись от пистолета руками.

Но в полном бреду и страхе за собственную жизнь мозги автоматически перестают функционировать. И в тело идет на инстинкты.

Да и какой инстинкт может быть у жертвы, которая не понимает, где она. Кто рядом. И что, в конце концов, тут происходит.

Это так, чисто произволка и иллюзия защиты. В реальности я просто вскрикиваю. Нет, кричу в ужасе. Свой собственный голос не узнаю.

— Кто вы? Не трогайте меня! Не смейте! Не стреляйте!

За секунду я слышу ещё звук в стороне и быстрые шаги в мою сторону. А потом руки, которые касаются моих плеч. И нет, меня не бьют, а обнимают.

— Ты чего, ракушка? Это я, — слышу его тихий голос и захожусь в истерике. Я не знаю, что сподвигло этому. То ли старые триггеры, то ли просто зажатые в тиски до этого эмоции... Но меня так разрывает от боли, обиды и той самой любви, которая то душит меня, то по тёмному лабиринту ведёт. Я вжимаюсь в грудь Дани и плачу. Плачу. Плачу.

А он не отстраняет. Прижимает к себе теснее и гладит меня по спине и будто не дышит в то же самое время. Хотя я чувствую, как его грудь то поднимается, то опускается в процессе дыхания. А значит, мои чувства притуплены. И я полностью дезориентирована. Но даже через полную истерику я чувствую его напряжённые плечи. Почему он сидит тут в темноте? Что-то случилось?

Что-то случилось. Да. Ведь иначе Даня бы не сидел в темноте. Он ведь не прячется? Нет. Что за бред? От кого ему прятаться? Не от меня же. Да и вообще ночь на дворе. Почему не спит? Мог бы домой поехать. Ну в крайнем случае в палате соседней поспать. Когда ты Даниил Ахматов, перед тобой все двери открыты. Я это отлично помню.

Интуитивно отодвигаюсь, но он не даёт. Так же крепко держит, будто сам боится, что я исчезну. Ну куда уже я исчезну от него? Теперь никуда. Разве что силой оторвут. Прямо с корнями. Ведь только так нас с Даниилом можно разлучить. Два года разлуки доказали, что настоящую любовь можно только с корнем вырывать. До малейшей частицы. Потому что, если хоть каплю оставить, заново прорастёт. Расцветёт. И окрепнет.

— Дань, — тихо зову его. В комнате полный мрак. Ну кроме красных и зелёных кнопок, которые периодично мигают на каком-то мониторе. Но даже они не дают мне разглядеть его лицо, когда он всё-таки меня отодвигает. — Что-то случилось? — шепчу я и закусываю нижнюю губу до крови, но металлический привкус не чувствую.

Мне страшно спросить о том, что было, пока я спала. А вдруг он всё знает? Нет, знал бы — сказал. Чего ему молчать о таком? Тем более ему нужны доказательства. Мои слова хотя бы для подтверждения. Значит, дело не в этом. А в чём тогда?

— С чего ты взяла? — его пальцы касаются моего лица. Проходят по линии скул, подбородка, а я на автомате прикрываю глаза от удовольствия. И не отталкивает меня загрубевшая кожа на пальцах. Вряд ли сейчас хоть что-то может меня оттолкнуть от него.

Я сплю. Вот в чём причина. Сон во сне. Потому что наяву Даня до сих пор меня всё так же ненавидит, и это так больно, что в груди снова начинает ныть сердце. Картинки столкновения в подвале. Его взгляд полон ненависти и дикой боли. А сейчас в нём нежность. Конечно это сон.

— Я не хочу просыпаться, — теперь касаюсь его лица. Кожа нежная, как раньше. Нет той самой бороды, которой я ужаснулась при первом моём пробуждении. А значит, это действительно сон. Но какой же он приятный.

— Почему не хочешь? — хрипловато спрашивает. Будто и ему приносит сейчас боль что-то.

— Потому что тут ты меня любишь, а там... Там ненавидишь. Я не хочу этого. Не могу видеть тебя таким. Понимаешь? — снова плачу, но продолжаю говорить. Тут можно сказать всё. Хотя бы для себя. Выговориться наконец-то. Потому что нести такой груз одной невыносимо. Он настолько тяжёлый, что ломает кости рук и ног, но я всё равно упрямо продолжаю тянуть. Потому что если оставлю груз, то все эти пытки, мучения, слёзы — всё это было напрасно. Два года я страдала напрасно. А я так не считаю. Потому что это ожидание стоило того, потому что он смог найти. Несмотря ни на что.

— А почему я ненавижу тебя? — тихо, взволнованно, отчаянно спрашивает.

— Потому что думаешь, что я тебя предала. А я не предавала. Дань, я так тебя люблю... — интересно, сколько слёз может вылиться из человека? Пусть и во сне. Потому что из меня уже, кажется, весь запас воды сошёл. — Ты не веришь мне, но меня ведь правда подставили.

— Кто? Ты же знаешь, ракушка, кто это сделал, — снова его руки гладят мою спину и прижимают к себе. Будто убаюкивают. Но я не хочу уснуть. Хочу говорить. Долго. Много. Желательно часами, как раньше. Когда занимались любовью, а потом говорили. А потом снова занимались любовью. Пусть хоть во сне я могу быть с ним рядом и говорить. Ведь тут он такой же, как прежде. Мой Ахмат.

— Знаю, — делаю глубокий вдох и выдох. — Но я боюсь.

— Не бойся. Я защищу тебя. Никто больше не посмеет тебя обидеть.

— Ты не понимаешь, Дань. Я боюсь, что ты не поверишь. Потому что это больно...

— Скажи, прошу тебя, скажи уже это, — давит и требует он. Но делает это так мягко, что мне и сопротивляться не хочется.

— Ну, Дань...

— Поль, родная, просто скажи, кто это.

— Это... — мнусь. — Это... Это твой отец, — наконец-то говорю и снова плачу. Даня ничего сначала не отвечает. Продолжает гладить мою спину. А потом помогает лечь на кровать снова и на краешке ложится сам. Представляю, как смешно он выглядит. Потому что даже третья часть его тела не помещается. Но ему это не мешает. Он трогает мои волосы, накручивает пряди на пальцы, тем самым убаюкивая меня. А ещё он раз за разом шепчет, что любит меня. Нас. И никому больше в обиду не даст.

Я хочу спросить, почему нас? Кто это мы? Но мне так нравится слушать его голос. Нравится быть в его объятиях. Нравится дышать им. И я не хочу прогонять этот сон. Хочу, чтобы он был рядом столько, сколько это возможно. Потому что когда проснусь, реальность будет куда суровее и печальнее. А тут хорошо...

— Поспи, моя хорошая. Поспи. Я всё решу. Отдыхай.

— Я люблю тебя, — почти шепчу, потому что меня накрывает сном. Морфей утягивает за собой.

— И я тебя. Больше жизни люблю, — последнее, что слышу, прежде чем отключаюсь.

Любовь приходит не тогда, когда её ждёшь. Она врывается, когда ты уже научился жить без неё. Когда сердце обросло бронёй, а доверие стало роскошью.

Слушайте, это уже смешно. Первый вопрос у меня при пробуждении — который час. Ах да, и день.

Медсестра вскидывает бровь и сразу же подходит к кровати. Трогает мой лоб, меряет давление. И лишь убедившись, что чувствую я себя нормально, говорит, что уже обед. За день недели она мне ничего не рассказывает, но я и не настаиваю. Я ведь толком вообще не понимаю, сколько тут провела времени. И что мне даст день недели? По факту, я ведь никуда не спешу.

— Я есть хочу, — немного неловко сообщаю я ей. Хочется добавить ещё — зверски, но этот момент умалчиваю. Потому что мне стыдно, неудобно, неловко.

Понимаю, что меня тут, походу, капельницами кормили всё это время. Для организма это, наверное, хорошо. Но мой желудок, который, скорее всего, прилип уже к стенкам и стал размером с мячик для пинг-понга, он в полном шоке.

Так долго его голодом не морили, даже когда я по малолетке решила, что жирная и мне пора худать. Хватило выдержки на два дня. Первый день — гречка несолёная, второй день — кефир нежирный. Третий день, заключительный — обморок в школе. После таких экспериментов я больше не пыталась худеть. Да и по итогу, я всегда была вечно недоедающей, откуда тут лишний вес. Но в школьные годы мы воспринимаем всё куда острее. И когда одноклассник назвал меня жирной коровой... Ну я сначала разбила ему нос. А потом села на ту самую диету.

Так что сколько бы ума у тебя ни было, нужно всегда верить в себя. Это чаще помогает в жизни, чем изучение той самой алгебры и геометрии. Деньги научились считать — и вперёд. Хотя не, своим я детям такого не скажу.

О, и чего это меня не в ту степь понесло. Где дети, а где я?!

— Чего конкретно хотите? Повар вам всё приготовит?

— Повар? — чуть ли не присвистываю, а потом понимаю, что она имеет в виду больничную столовую. А я тут разместилась. Хотя разве в столовой готовят на заказ? Там обычно похлёбку дают, ну ту, которую даже свиньи не хотят есть. Знаю, лежала с Сашей когда-то в больнице. Ну в Германии, конечно, брата с мамой кормили по-другому. Но и тут спасибо Ахмату, ведь оплатил шикарную клинику.

Кусаю себя за внутреннюю часть щеки и кривлюсь от боли. Губа отчего-то ныть начинает, как будто и её кусала. А потом вспоминаю, что во сне так и делала. Вот же дурында, даже во сне искусала губы в кровь. Мало мне увечий на теле, так я ещё и лицевые участки решила повредить. И стоит только мысли проскочить о ночном романтическом сне, как на лице появляется улыбка. Но тут же следом исчезает. Это был сон. Реальность куда хуже.

— Да, из ресторана. Буквально двадцать минут — и любой ваш заказ будет выполнен, — возвращает меня в реальность медсестра.

— А можно нескромный вопрос, — тут же спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, я сразу же спрашиваю: — А всех пациентов вашей больницы кормят из ресторана?

Медсестра только хмыкает, но ничего не отвечает. Смотрит так по-доброму, что немного расслабляюсь. Какая мне разница, как кормят других. Главное, чтобы мне еды принесли. А то, знаете ли, мне кажется, я рассыпаюсь. Медленно, но по кусочкам.

Потыкав пальцами в меню на всё, что в глаза бросалось, я взялась за бутылку воды и почти половину осушила. Вот это жажда, так жажда. В летнюю жару столько не пила, сколько за пять минут после пробуждения — тут.

Медсестра меня застала возле окна. Я смотрела на парк, куда выходили окна. Я смотрела на людей, которые просто гуляли, и немного завидовала. У них жизнь идёт своим чередом, а моя... Всё так же зависит от других. Будто у меня никогда уже не будет выбора.

— Присаживайтесь за стол и приятного аппетита. Кушать вам можно всё, нет никаких ограничений в вашем состоянии. Разве что у вас будет какая-то непереносимость, — говорит спокойно и что-то пишет в свой планшет. — Врач зайдёт чуть позже. А завтра утром ничего с утра не кушайте, пойдём сдавать ещё анализы и на УЗИ.

— На УЗИ? Зачем это? — я уже укусила кусочек хлеба. Честное слово, хочется наброситься на еду и глотнуть всё и сразу. Но надо понимать, что мой желудок может взбунтоваться и не принять тяжёлую пищу. Надо постепенно...

— Свободна, — тяжёлый бас слышится со стороны двери. Я поворачиваю голову на звук и автоматом улыбаюсь. Та же любимая поза — руки скрещены на груди, плечом вжимается в дверной косяк. Грозный весь такой. Вроде бы как злой. Но стоит мне увидеть его, как губы автоматом расплываются в улыбке. Это выходит непроизвольно. А ещё сердце быстро набирает темп и теперь стучит в каком-то своём бешеном ритме, отбивая басы.

Когда дверь за медсестрой хлопает, Даня всё так же стоит на месте. Я автоматически откладываю хлеб, который держала в руке. Не то чтобы аппетит пропал, просто... Просто не знаю, чего ожидать.

В то единственное пробуждение мы толком и не поговорили, потому что я снова уснула. А с того, что успело прозвучать вслух, слишком мало что понятно.

— Почему перестала есть? Давай, тебе силы нужны, — без улыбки говорит. Но и без грубости. Мягко, что ли. Я же продолжаю просто смотреть на него.

Лицо гладко выбрито, как и во сне. Но тень под глазами стала ещё гуще. Он устал, вот что понимаю. Это не злость, это дикая усталость, такая, как была у меня, пока без него жила. Когда еда не радует. Музыка не вдохновляет. А солнце... Оно обжигает и не дарит тепло. Когда всё не в радость. Вроде жив, но как живой ничего не чувствуешь. Будто все чувства разом исчезли. И вкус, и обоняние, и нюх. Будто роботом стал.

— Составишь мне компанию? — закидываю я удочку. Если честно, боюсь. Всего боюсь. Агрессии его больше всего. Особенно после того, когда ночью напитывала себя его запахом. Даже утром, когда открыла глаза, первое, что унюхала... Не лекарства. Нет. Его. Пусть и не вблизи Дани на горизонте. Кажись, я, как и он, в хищника превращаюсь. Уже на инстинктах работаю.

— Я не голодный. А ты ешь, — отвечает, и с места не сдвигается. А я расстраиваюсь. Да так очевидно, что просто поднимаюсь на ноги и отхожу от стола.

— Без тебя не хочу.

Не манипулирую, действительно так чувствую.

Я... Я вообще странно себя чувствую.

После ночного марева будто оковы сбросила. Правду, давящую на все органы, а главное на мозг и сердце — вслух сказала. Пусть это было не по-настоящему, но чувство, что в реальности. И сейчас больше всего мне не хватает того самого чувства... Безопасности рядом с Даней. Он обещал, что защитит. А сейчас по-прежнему холоден.

— Ладно, я поем, — слышу я и резко поворачиваюсь к нему.

— Правда? — хочу подумать, но вслух спрашиваю.

— Ага. Так удивительно это? — его губы растягиваются в улыбке. А я... Я вдруг замираю и любуюсь им. До конца не верю, что улыбается. Ущипните меня, умоляю. Нет. Не трогайте. Не хочу просыпаться.

— Немного.

Мы садимся за стол молча. Даня рядом. От него всё так же вкусно пахнет. Мои пальцы подрагивают, когда я тянусь за едой. Вот только рука в воздухе так и замирает, потому что не знаю, что взять. Теряюсь на такой мелочи.

— Возьми бульон, врач сказал, тебе надо жидкую пищу есть, — снова как ни в чём не бывало начинает спокойно говорить. И я должна была его послушать и просто поесть. Но я не могу больше быть в этом беспамятстве. Что между нами происходит. Это временное перемирие или лёд тронулся? Или он ждёт, пока я окрепну, чтобы нанести новый, коварный удар.

— Это навечное перемирие, — говорит он.

— Что? — убираю руку на свои колени и к нему резко поворачиваюсь.

— Ответ на твой вопрос, — тихо, с надрывом и какой-то особой нежностью повторяет он. А я медленно клипаю ресницами и снова, и снова прокручиваю его слова.

— Я вслух говорила, да? — наконец-то понимаю.

— Угу.

— И... — что же спросить. Как правильно задать вопрос? Я резко вскакиваю на ноги, от чего земля из-под ног в ту же секунду собирается исчезнуть. Благо, Даня вскакивает следом за мной и сразу подхватывает под руки. Помогает выровняться, но руки не убирает.

— И что? — в глаза мне смотрит. — Заканчивай свой вопрос.

— И... Что это значит?

— Что ты моя, и я никуда тебя не отпущу.

Перезарядка. Выстрел. Попадание в цель.

Я просто не была готова именно к этим словам. Не то что я не рада... А может, и не рада. Вру. Конечно, я счастлива. Слёзы в глазах, но сердце почему-то не радуется. Наверное, до конца не верит. Это же Ахмат. Влюблённому Дане можно верить. А вот зверю... Тот, что в подвале держал — нельзя. Он может специально обмануть, чтобы потом лишь сильнее удар нанести.

— Поль, — мягко, тихо, с надрывом, — я люблю тебя.

Я прикрываю глаза и как идиотка начинаю плакать. А он... как в моём сне, прижимает меня к себе и снова гладит по спине. А я реву.

Не знаю. Раньше мне казалось, что я сильная. Что меня не сломали. Ни когда пытались убить. Ни когда выживала два года без него. Ни когда в багажнике везли и в подвал поместили. Ни когда проснулась в доме Ахмата старшего.

Но сейчас я чувствую себя маленькой девочкой, у которой нет сил больше бороться, играть в войну и отбиваться от врагов. Я устала.

— Ты не шутишь? — нахожу в себе силы поднять голову. — Потому что если это какая-то игра, я не вынесу больше.

— Не шучу. Ты прости меня. Я... — он нервно кусает губы и отводит взгляд в сторону. Долго собирается, чтобы продолжить. Но когда это у него выходит, поворачивается и снова в глаза смотрит. — Я должен был тебе сразу поверить. Я облажался, ракушка, и знаю, что прощения мне нет. Но ты знай, даже если ты будешь меня всю свою жизнь ненавидеть, я тебя никуда не отпущу. Без тебя жизнь — ад. Воздух — яд. Еда — земля. Без тебя я не я.

— Данька... — тяну, всё так же захлёбываясь слезами. Не знаю, то ли они ещё из-за стресса бегут, то ли из-за нервного напряжения. То ли из-за нескончаемой, всепоглощающей любви к нему.

— Что, ракушка? Даже если скажешь, что не любишь меня, я всё равно не поверю.

— Не скажу, — губы нервно прикусываю. Руки вверх поднимаю и слёзы стираю с щёк и глаз. — Но ты... Ты опять решил меня не спрашивать. Перед фактом ставишь.

— Чего это? Я спрошу, — отходит на шаг.

— Что спросишь? — снова, как дурочка, хлопаю ресницами. Здравствуйте, эмоциональные качели. С одной на другую прыгаю.

Он опускается на одно колено и коробочку из кармана достаёт. Снова ко мне протягивает. Как тогда... В прошлом. В нашем счастливом прошлом. Париж. Эйфелева башня. И Даня на одном колене.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Бах. Остановка. Бах. Бах. Остановка. Бах.

Сердце в ускоренном режиме работает. Кровь всё так же по венам качает. Но я, кажись, умираю. Не от радости, если вы подумали об этом. От стресса, страха и понимания, что это невозможно.

Я резко делаю шаг назад.

Не знаю, но, наверное, Даня видит в моих глазах странах. А именно ужас.

Я больше подобного не переживу. Не смогу. Один раз наша попытка быть вместе закончилась убийством. И не одним. И пусть моя смерть была фигуральной, мне же от этого легче не стало.

Я открываю рот в попытке вдохнуть — не выходит. Даня вскакивает на ноги и за щёки меня хватает. Коробочка с кольцом летит где-то в сторону. В его глазах демоны. И поверьте, я сейчас не образно говорю. Буквально их вижу. Такое чувство, что он моих внутренних смог увидеть и через себя пропустить.

Мираж идиллии и мечты, что всё может получиться у нас, падает как штора во время антракта. Ты знаешь, что это ещё не конец. Что есть ещё шанс какой-то. Но не всегда знаешь, что после перемены будет акт, который тебе понравится.

Мне наш точно не понравится. Я не готова встречаться с Валерием Владимировичем ещё раз. Не готова умирать и воскрешать. Я не кошка. У меня нет девяти жизней.

— Поль, ты должна мне верить. Больше никто не посмеет тебя коснуться.

— Нет. Ты не понимаешь, Даня. Это невозможно.

— Верь мне, — как мантру повторяет. — Просто верь. Ни одна живая тварь не посмеет нам помешать...

— Ты не понимаешь... — снова пытаюсь. Но всё напрасно. Не слышит.

— Мне нужен твой ответ: да или нет. Если скажешь «да», я весь мир сожгу и уничтожу ради тебя. Только скажи «да».

— Не надо палить. Просто сделай так, чтобы нас больше не сжигали. Ладно?

— Ладно, — отвечает и продолжает не дышать, ожидая.

— Тогда «да».

Мне так страшно. Меня трясёт. В глазах плывёт. Но другого ответа я дать не могу. Потому что больше жизни его люблю.

Даня наклоняется и целует меня в губы.

Этот поцелуй длиною в два года.

Два чёртовых, бесконечных, болезненных, невыносимых, проклятых года. Но каждый миг стоил того, чтобы снова почувствовать его губы на своих. Его вкус внутри. Его силу. Его власть надо мной.

И его любовь, которая, возможно, иногда и душит, но без которой просто невозможно жить.

Он не искал. Она не планировала. Но они нашли друг друга там, где обычно теряют.

Этот месяц стал самым трудным в моей жизни. Он был наполнен тревогой и страхом, но одновременно продуман до мелочей. Я не спал ночами и почти не ел, потому что мысли о ней не давали покоя. Я сходил с ума от желания прикасаться к ней, от страха снова потерять её.

Поля похожа на загнанную лань, вздрагивает от каждого шороха, просыпается среди ночи, словно ожидает, что дверь снова выбьют и всё начнётся сначала. Я не имею права пугать её ещё больше.

Она живёт за городом, в доме, о котором почти никто не знает, и где я создал ей иллюзию безопасности. Нет, не иллюзию. Правда безопасность. Там десять охранников, камеры по периметру, два поста на подъезде. Там она под защитой. Я приезжаю каждый день, иногда она знает об этом, иногда нет. Чаще всего я жду, пока она уснёт, и тогда захожу в дом почти бесшумно, сажусь рядом с её кроватью и просто смотрю на неё. Я наблюдаю, как она дышит, как грудь поднимается и опускается, как ресницы её дрожат, будто ей что-то снится волнительное. И не уезжаю, пока она не проснётся. Ей так легче. Я вижу это в её взгляде утром. Она ищет меня глазами, а когда видит, расслабляется.

Я почти не сплю. Просто не входит отключится от мыслей. Совесть, которую я когда-то считал слабостью, теперь разъедает меня изнутри. Она медленно точит меня, как кислота, с извращённым наслаждением, заставляя вспоминать каждое своё решение, каждый промах и каждую потерю. И всё это связано только с Полиной.

Каждый раз, когда я вижу след ожога на её плече, внутри что-то скрипит, будто трескается кость. Я сделал это, и тем страшнее видеть, как она всё равно смотрит на меня с любовью и нежностью. Будто я не тот самый монстр, который хотел питаться её страхами, болью, слезами. Иногда мне хочется встряхнуть её и заставить возненавидеть меня, чтобы это было честно. Но она просто смотрит в мои глаза и молчит. И это молчание одновременно убивает и спасает меня.

А ещё есть отец. Каждый раз, когда я думаю о том, что он сделал, внутри меня темнеет. Он не просто пытался убить её, он сделал это так, чтобы разрушить нас обоих. Подставил, снял видео, отравил мою голову, чтобы я сам стал её палачом. Это низко даже для нашего мира. Потому что удар в спину. Он все эти два года видел, как я подыхал, и ничего не сказал. Не думаю, чтобы его признание что-то изменило... Но лучше от него, чем от девушки, которая является моим миром.

Она могла сказать ещё в тот день. В кинозале. Но отец ворвался, и Полина умолкла. Я должен был почувствовать это. Ведь она была категорично настроена говорить, а потом...

Уроки отца я помню слишком хорошо. Он всегда говорил одно и то же: не щади, не прощай, никогда не будь слабым. Любовь — это слабость. Это привязанность. Это метка для других кланов, в которую, при первой возможности, обязательно кто-то выстрелит.

Я должен был понять, что, когда влюбился в Полину, отец что-то предпримет. Ведь она не входит в клан. Она простачка, а с такой не захочет породниться глава мафии. Он же главный. Показатель. Если он сыну позволит жениться на ком попало, то так будут поступать все.

Отец живёт в своём старом мире, не замечая, что уже давно все из кланов женятся на тех, кого выбрали сами. А не их отцы. Нет, есть ещё притрушенные. Такие же, как и мой папаша. Но их осталось мало.

Отец всегда любил меня поучать. Показывать пример кровью, а не словами. Особенно я запомнил один важный урок. Семейное предательство оплачивается только кровью. Это я запомнил раз и навсегда.

Мне было пятнадцать, когда я впервые понял, что эти слова — не метафора. Отец привёл меня в складской ангар ночью и сказал стоять рядом и смотреть. На бетонном полу стоял на коленях мой дядя, связанный, с разбитым лицом. Он оправдывался и клялся, что всё было ошибкой, но отец слушал молча. Потом достал пистолет, приставил его к виску брата и выстрелил. Просто так, без крика, без пафоса, только за то, что тот продал партию оружия другому поставщику. Я стоял рядом и смотрел, не отвернулся, потому что должен был видеть, что предательство не остаётся безнаказанным.

Отец потом положил руку мне на плечо и сказал: «Запомни, Даниил. Семья — это всё. Но если семья предаёт, она умирает первой».

Я запомнил это навсегда. И теперь каждый раз, когда я думаю о том, что он сделал с моей Полиной, во мне поднимается что-то тёмное и тяжёлое, холодное и яростное. Я сын своего отца, но я знаю, что иногда ученики могут превзойти учителей.

И вот я снова здесь. Будто верный пёс, сижу в кресле, наблюдая, как она спит, и ощущая каждый её вдох, каждое движение грудной клетки. С тех пор, как она пришла в себя, это некий ритуал, от которого в моей душе наступает затишье. Когда я могу выпустить всех демонов из себя и позволить просто быть рядом с ней.

Комната была тёмной, но я видел её очертания отчётливо: мягкие линии лица, закрытые ресницы, руки, сложенные на животе. Сердце колотилось быстрее, чем обычно, а разум пытался удержать контроль, хотя тело уже предательски требовало невозможного — прижаться, обнять, почувствовать её тепло.

Я не сразу увидел, как она открыла глаза и тихо позвала меня. Будто даже на секунду не сомневаясь, что меня тут может и не быть. Я поднялся с кресла и медленно подошёл к кровати. Каждый шаг отдавался тяжестью, но одновременно казался лёгким.

— Я хочу, чтобы ты лёг рядом. С тобой мне спится спокойнее, — сонно, тихо, мягко.

Я остановился, сердце застыло. Лечь рядом с ней? Это казалось роскошью, которую я не заслужил. Пока ещё. Пока кровь, которую я должен был пролить за её страдания, не была отдана. Но отказаться я не мог. Моё тело рвалось к ней, к каждому изгибу её тела, к горячему дыханию, к тёплым рукам. И всё же я сделал шаг, лёг рядом, осторожно, чтобы не причинить ей вреда.

Она положила голову на мою грудь, а руки — на живот. Её сонное лицо и едва слышный голос разрывали меня на части.

— Даня, почему я тут? Почему без тебя? Как долго это будет?

Её слова были мягкими, почти невесомыми, но для меня — как удары молота. Я понимал, что тянуть уже нельзя. Что ей хоть что-то надо рассказать. Но страх... Он ведь сильнее логики. Я в жизни ничего так не боялся, как снова её потерять.

Их!

И да, Поля не знает до сих пор, что беременна. Эгоистично я поступил? Сто процентов. Должен был дать ей право принять это решение самой? По-любому. Сделал я так, как надо? Нет.

Я попросил её довериться мне. Она дала согласие. Значит пока что решения принимаю я.

— Ещё чуть-чуть потерпи. Осталось недолго.

— Надолго это сколько?

— Два дня.

— А что будет через два дня?

— Наша свадьба.

Полина резко подхватывается и принимает положение сидя, глаза открылись насторожённые и требовательные.

— Как через два дня? — её голос дрожал, а сердце стучало так сильно, что мне кажется, я даже слышу этот звук. — Почему ты не сказал раньше?

Я пытаюсь убедить её снова лечь — мягко, тихо, стараясь не дать панике захватить её тело. Но когда она не слушается, я осторожно, но твёрдо притягиваю её к себе и прижимаю своим телом. Её тепло, мягкость, аромат — всё это сводит меня с ума.

Как же божественно вкусно она пахнет. А эти глаза? В них можно тонуть и тонуть. Задыхаться, но не отстраняться.

И в этой близости я понимаю, что сам начинаю терять контроль. Моё тело предательски откликается на её прикосновения, на лёгкое дыхание у моей груди, на то, как её пальцы осторожно скользят по моему животу. Я хочу целовать её, любить так, чтобы она чувствовала только удовольствие, чтобы каждый её вдох принадлежал мне. Я хочу довести её до полного забытья, но не ради собственного наслаждения — а чтобы она летала где-то высоко, теряя себя в нашем безумии.

Мы лежим так, и время перестаёт существовать. Мгновения растягиваются в вечность, и каждая секунда рядом с ней становится одновременно наказанием и спасением. Я чувствую, как её тело прижимается к моему, как её дыхание то замедляется, то ускоряется вместе с моим. Как напряжение, которое копилось месяцами, наконец находит выход. Я понимаю: если позволю себе больше, если мы переступим эту черту, я окончательно потеряю голову. Но желание, которое рвётся изнутри, оказывается сильнее всех доводов.

— Даня, поцелуй меня, пожалуйста, — тихо, с надрывным шёпотом просит она. Тем самым срывая рычаг моего сопротивления.

Их любовь — не светлая сказка. Она выросла из боли, из ошибок, из чужих решений, принятых за них. Она пахнет порохом, страхом и слишком поздними признаниями.

Дни проходят один за другим, одинаковые и до тошноты бесящие. О последнем я не фигурально говорю. Реально тошнит от всего.

Понимаю, что Даня ради моей же безопасности прячет меня тут. Что разбирается и ищет, кто нас тогда предал. Я хотела с ним поговорить ещё на эту тему. Наконец-то сознаться, что соврала и знаю своего палача. Но Даня был категоричен и отказался снова это обсуждать.

— Ты не переживай, ракушка. Я со всем разберусь. А ты не думай о прошлом. Готовься к светлому будущему.

Говорить легко, на деле... Как же скучаю по нему. Как же хочу прежнего Даню. Но он как будто льдом покрылся. Точнее, в глазах его огонь, в поступках — холод. Тяжело определить, о чём думает, чего хочет. Дистанцию держит. А я... Я скучаю. Не видеть два года, а потом наконец-то коснуться. Надеяться вернуться в его объятия. Разве не об этом грезила по ночам? Об этом и не только. Да и сейчас он в сны приходит. Так любит там, что сознание, кажется, теряю. Но я в реальности его хочу. Всего.

Вечер и утро идентичны. Я засыпаю и просыпаюсь в комнате с Даниилом. Вот только он не рядом. Сидит в кресле, будто ждёт моего пробуждения. А потом мы завтракаем вместе, если он никуда не спешит. Если ему надо ехать срочно, то всего лишь целует и уходит. Да и целует так, будто ему физически больно.

Может, я его уже не возбуждаю? После подвала, например. Может, он хочет грубо? Не знаю, какие-то ролевые игры и БДСМ. Два года как-никак прошло. Его предпочтения могли измениться. Но как спросить об этом? Я не решаюсь. Такая смелая всегда была, а за этот месяц будто потухла. Или же просто доверилась окончательно ему. Или устала.

Так много вопросов, а ответов нет.

В эту ночь мне не спалось. Точнее, каждый раз закрывая глаза и проваливаясь в сон, мне снился один и тот же сон. Дубль за дублем. Тот номер отеля, чужие касания, запахи и вкусы. Не хочу этого чувствовать больше. Хочу Даню. Его вкус. Его касания. Я уже даже не помнила, как это — быть в его полной власти.

И когда его тело накрывает моё, я просто умоляю его поцеловать меня. Просто хочу, чтобы он снова сделал меня своей. Я ведь и была только его эти годы. Он как был, так и остался моим первым и единственным. Но я забыла уже, как это. Хочу, чтобы напомнил.

Он сначала будто замирает надо мной, словно пытается понять, серьёзно ли я это говорю. Его ладони ложатся по обе стороны от моей головы, и я чувствую, как тяжело он дышит. В темноте его глаза кажутся почти чёрными.

— Полина… — тихо говорит он, и в его голосе столько напряжения, что у меня по коже бегут мурашки.

Я качаю головой и тянусь к нему сама. Пальцы цепляются за его футболку на груди, сжимают ткань.

— Пожалуйста… — шепчу.

Кажется, именно это слово ломает последнюю стену между нами.

Даня наклоняется и наконец целует меня.

Сначала медленно, осторожно, будто всё ещё боится причинить боль. Его губы тёплые, знакомые до боли, и в ту же секунду у меня кружится голова. Я отвечаю почти жадно, будто два года ожидания вдруг обрушиваются на нас разом. Будто это поистине самый важный и значимый момент. Полное воссоединение. Полная капитуляция. Чья? А это не имеет значения. Мы оба падали. Оба грешили. Оба ломались и ломали. Мы совершали ошибки и за них же несли наказание. И поэтому именно здесь и сейчас мы снова станем целыми.

Его рука скользит по моему лицу, по шее и замирает на затылке, мягко, но уверенно притягивая меня ближе. Поцелуй становится глубже, горячее, и воздух между нами будто исчезает. Я чувствую его дыхание на своих губах, слышу, как быстрее бьётся его сердце, и это сводит меня с ума.

Даня целует медленно, будто заново изучает меня. Его губы осторожно раздвигают мои, и в следующий миг его язык касается моего — сначала робко, почти вопросительно. Я отвечаю сразу, не давая ему сомневаться, и наши языки переплетаются, двигаясь навстречу друг другу так естественно, словно помнят это лучше нас самих.

От этого поцелуя кружится голова.

Он будто исследует мой рот — медленно, жадно, проводя языком по моим губам, касаясь нёба, заставляя меня тихо выдыхать в его губы. Его ладонь сильнее удерживает меня за затылок, не позволяя отстраниться ни на сантиметр, и от этой властной нежности внутри всё плавится.

Я отвечаю так же жадно. Пальцы сжимаются на его плечах, и в какой-то момент я слегка прикусываю его за язык — больше из дерзости, чем из осторожности.

Он резко втягивает воздух.

На секунду отрывается от моих губ, смотрит на меня потемневшими глазами, и в них вспыхивает что-то хищное.

— Ты играешь со мной, ракушка… — хрипло выдыхает он.

Но прежде чем я успеваю ответить, он снова накрывает мои губы своими — уже глубже, требовательнее, будто принимает этот вызов. Его поцелуй становится почти одержимым, и я чувствую, как всё вокруг начинает растворяться: стены, ночь, страхи.

Остаётся только он.

И этот поцелуй, от которого мысли исчезают, а сердце бьётся так быстро, будто мы снова учимся дышать друг другом.

Мои пальцы скользят по его плечам, по спине, и от каждого прикосновения он напрягается, будто сдерживает что-то огромное внутри себя. Его губы спускаются к моей щеке, к виску, к шее, и у меня вырывается тихий стон облегчения. Тело живёт своей жизнью. Температура явно зашкаливает, и я вскипаю. Но попросить остановиться — подобие смерти. А мы не умираем, мы оживаем — наконец-то.

Я закрываю глаза.

В этот момент кажется, что мир снова становится правильным. Что всё, через что мы прошли, было лишь долгим кошмаром. Его руки держат меня крепко, но осторожно, словно я хрупкая вещь, которую он боится разбить.

— Я так скучал по тебе… — хрипло выдыхает он где-то в районе моей груди.

От этих слов внутри всё сжимается. Потому что я тоже скучала. Так сильно, что даже сейчас, когда он тут со мной, мне хочется плакать и смеяться, ведь не верю до конца, что вернулся. Что простил. Что нашёл.

Он меня нашёл.

Ещё два месяца назад это казалось чем-то нереальным. Даже невозможным. Но Даня... Он сломал все стереотипы. Он шёл, как хищник, по моему запаху и нашёл. Вернул беглянку в свои объятия.

— Даничка-а, — тяну я хрипло, когда его губы смыкаются на моём соске. Его влажный язык рисует какие-то узоры на моей груди. Пижамная майка задрана вверх, и Даня держит её рукой, чтобы она не опускалась и не мешала ему играть во взрослые игры.

А потом он поднимается и начинает стягивать вещи сначала с себя, а потом с меня. Последней снимает ту же самую майку, которую ещё минуту назад держал в руках.

— У тебя ничего не болит? — вдруг спрашивает и тем самым обезоруживает меня. Болит? С чего бы это?

— Нет, — сразу же даю ответ. Боюсь, что остановится. А я не хочу. Его в себя хочу. Стать одним целым, как раньше.

— Я буду нежен, — шепчет.

— Будь собой. Я не стеклянная, Дань, не разобьюсь от твоего напора. Не надо нежно. Я хочу тебя на максимум.

— Ну Поль, — тянет он и так в глаза смотрит, будто ждёт, что я опровергну свои же слова. Я же молча тянусь к нему и касаюсь его голой груди. Боже, эта груда мышц кого хочешь сведёт с ума. А тату... Я тянусь к нему губами и прохожусь языком по рисунку.

Из груди Даниила вырывается тихий стон. Но такой волнительный, что у меня автоматически тело покрывается мурашками. И я, не отстраняясь, ещё больше подаюсь к нему и начинаю целовать его тело. Рукой жму в грудь, чтобы повалить Ахмата на спину. Ну разве такого гиганта возможно свалить без его на то согласия.

— Ну нет, сегодня я играю, — бурчит он и валит уже меня на спину.

Ну и понеслась душа в рай.

Его губы были везде. Он целовал жадно, волнительно, требовательно. Он ласкал и сам же стонал от этого. А когда он коснулся губами у меня между ног, я взорвалась в громком, почти оглушающем оргазме. Потому что у меня давно ничего не было. Моё тело в самый важный миг выбрало блаженство. Но Даню это не остановило. И пока я взрывалась в конвульсиях, он продолжал ласкать меня между ног, то и дело слизывая мою влагу и трогая пальцами клитор. Нажимая на невидимые для меня точки и позволяя продлить мой кайф на максимум.

Даня снова прижимает моё тело своим. Дышим часто, прерывисто, громко.

Его лоб касается моего, дыхание смешивается с моим, и на секунду он замирает, будто пытается запомнить этот момент.

— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь… — шепчет он. А я вспоминаю, что в прошлом он точно так же шептал эти слова. Он был одержим мной вначале. А я его боялась, но всё равно тянулась. Вот и соединились два магнита. Стали одним целым.

Я улыбнулась в темноте, проводя пальцами по его щеке.

— Тогда не останавливайся, сделай меня снова полностью своей. Как в наш первый раз...

И когда он снова наклоняется ко мне, его поцелуй становится таким горячим, что мысли окончательно растворяются, оставляя только одно чувство — что мы снова нашли друг друга. И что без него я действительно не умею дышать.

Он — тьма, в которой выживают. Она — свет, который не жжёт, а греет.

Я тянусь к ней медленно. Почти осторожно. Будто боюсь, что если сделаю резкое движение — всё исчезнет. Этот момент. Она.

Всё.

Мои губы наконец находят её.

Сначала это даже не поцелуй — просто касание. Тёплое дыхание на дыхание. Я чувствую, как дрожат её ресницы, как она замирает, и на секунду мне кажется, что вокруг нас нет ни огня, ни криков, ни чёртового мира, который когда-то посмел нас рассоединить. Только её губы — совсем близко.

А потом я больше не могу сдерживаться.

Я целую её по-настоящему.

Жадно. Глубоко. Так, будто весь этот пожар вокруг — лишь слабая тень того, что горит внутри меня. Пальцы сами находят её шею, скользят в кудри на затылке, притягивая её ближе, ещё ближе, пока между нами не остаётся ни капли воздуха.

Она сначала отвечает осторожно. Робко. И от этого внутри всё сжимается. Но уже через мгновение её губы становятся отчаянными. Она вцепляется в меня так, будто тоже боится потерять этот момент. Будто пытается выпить этот огонь прямо из меня.

Вкус дыма, соли и её дыхания кружит голову.

Пламя ревёт вокруг, жар касается кожи, но я почти не чувствую его. Есть только она. Её губы. Её руки. Это безумное, неконтролируемое желание, которое давно уже вырвалось из-под контроля.

Я отрываюсь всего на секунду. Только чтобы посмотреть ей в глаза.

Зелёные. Потемневшие. Живые.

— Ты горишь… — хрипло шепчу прямо в её приоткрытые губы. — И я сгораю вместе с тобой.

И снова целую.

На этот раз без осторожности. Без попыток остановиться. Полностью отдаваясь этому безумию.

Огонь вокруг вспыхивает ярче, но настоящий пожар — здесь. Между нами. В этом поцелуе, который кажется бесконечным. Но за секунду всё меняется, и моя Поля оказывается в огне. А я стою на месте и ничего не могу сделать. Она горит, я кричу, но будто прикован к полу...

— Пожалуйста, нет. Не надо...

А потом я резко вскакиваю, выныриваю из сна и принимаю положение сидя. Мрак сна быстро проходит, и я вижу рядом спящую голую девушку. Боже, я впервые спал. Не было бессонницы и если бы не кошмар, я бы, можно сказать, выспался полноценно. Но даже этот сон, был крепче, чем все мои предыдущие.

Поля спит на животе, одна её нога согнута в колене. Руки под подушкой. Волосы рассыпались по подушке. Такая милая и красивая. А ещё нежная и ранимая. А вчера... Горячая, сексуальная, развратная...

От одних воспоминаний на теле выступают мурашки, а между ног каменеет член. Вот же голодающий, всё ему мало. Ещё подавай ракушку. Только её хочет.

Я кладу пальцы на её спину и провожу вдоль позвоночника. Поля спит, но её тело — нет. Следом за моими пальцами бегут мурашки, как по заказу. Я наклоняюсь и целую их. Ловлю губами. Знаю, что перегибаю, что ей надо отдохнуть, ведь уснули мы ближе к рассвету. Но как заставить себя оторваться от неё? Как перестать желать и трогать? Это невозможно.

Я будто не жил эти два года. Будто не дышал. А вот сейчас, с ней, снова вдохнул. Вылез из собственного гроба. Ожил.

Кудрявая голова начинает шевелиться. Кажись, принцесса приходит в себя. Или нет. Неважно. Я помогу её прийти в себя другим способом. Более приятным.

Я продолжаю целовать её спину, опускаюсь ниже и целую два круглых полушария. Идеальная форма, как и вся Полина. Взяв её за талию, я переворачиваю ракушку на спину и продолжаю целовать уже перёд её тела. Плоский живот... Пока ещё плоский. Там уже тихо сидит мелкий партизан. Надеюсь, партизанша. Хочу девочку, такую же красавицу, как и её мать. Потому что если там мальчик... Я не знаю, как надо воспитывать сына. Мой отец научил меня всему плохому. Боюсь, я не смогу научить своего того, чего не знаю сам.

Благо, малыш пока никак не показывает своей матери, что он внутри неё. Врач предупреждал, что может быть токсикоз. Но, кажется, у моей ракушки нет проблем с аппетитом. Что ж, ждём, когда наша будущая мама сама поймёт, что беременна. Когда там у них это происходит? Когда Полина вспомнит, что у неё задержка? Главное, чтобы после свадьбы. Которая, кстати, завтра. Ладно, не думать об этом. Потом. Сейчас только Полина.

Я снова тянусь к её груди, слегка кусаю сосок и тем самым, кажется, привожу Полину в чувство.

— Даня? — сонно спрашивает и пытается приоткрыть глаза, которые, кажется, её не слушаются.

— Доброе утро, любимая. Выспалась? — спрашиваю и снова наклоняюсь к груди. Такой сочной, вкусной и возбуждающей. Бля, как я скучал. Не могу насытиться. Ну не могу, что тут поделать.

— Ух, — сначала вскрикивает, а потом всё-таки завершает ранее начатое слово, — угу.

— Ты не против, я решил вместо завтрака съесть тебя? — выше поднимаюсь и уже напротив лица замираю.

— Ну ужин у нас был плотным, — смеётся она. Ну да, я наелся её между ног, а потом она наелась меня, когда я кончил ей в рот после восхитительного минета. К чёрту, я сейчас кончу только от воспоминаний об этом.

— Можем повторить, если хочешь, — прохожусь языком по её влажным губам. Ох, что она делала вчера этими губами, я думал, и душу вытащит.

— Хочу, — уверенно сообщает. — Только давай сначала в душ. Ладно?

— Только если вдвоём.

Через пару минут я уже стоял под тёплыми потоками воды и наблюдал за тем, как Полина чистила зубы. Она была повернута ко мне спиной и смотрела на себя в зеркало. Немного растерянно, как будто видит впервые.

— Данька, ты мне засосов наоставлял, — бурчит она вроде как злобно, но я вижу, как она проводит по местам моих укусов и блаженно прикрывает глаза. Ну как это может не возбуждать?

— А ты исцарапала мне всю спину ногтями, — будто оправдывая себя, напоминаю о её грехах. — А ещё чуть душу из меня не высосала, — ну это я так, чисто подразнить её.

— Даниил! — полна возмущения вскрикивает. А её щёки за миг становятся красными.

— А что? Пока ты чистишь зубы, я вспоминаю, как в твой такой аппетитный ротик вчера врывался мой член.

— Понравилось? — бросает она щётку и ко мне поворачивается резко. Её грудь от такого быстрого движения дёргается, а я как заколдованный смотрю на неё всю. Такая худенькая, прямо ужас. Надо срочно откармливать. А то ребёнок вытянет из неё остаток сил. А она мне нужна сильная. Хотя нет. Любой она мне нужна.

— Не то слово, — правду говорю ей. И что делает Поля? Она идёт ко мне, закрывает дверь кабинки, будто ограждая нас от всего мира, и снова опускается на колени. Покорная, горячая, любимая.

— Знаешь, Даниил Ахматов, — берёт в руки член и медленно по нему проводит ладошкой. Её глаза направлены вверх, так смотрит... Божечки. Дай мне силы. — Когда-то ты посадил меня на цепь...

— Не сажал на цепь.

— Как не сажал? А как же мои руки прикованные, а твои пальцы в моих трусах. Не было такого?

— Было, — соглашаюсь. — Но это была не цепь. Так, игрушка.

— Вот и я буду сейчас с тобой так же играть. Ты смотри, игроман. Соблазнил тогда невинную девушку.

— Да ты так текла... А ну иди сюда, — подхватываю её и выравниваю перед собой, — что грех было не соблазнить.

Пальцы свои опускаю и между ног у неё трогаю. Мокрая.

— Вот же проказница, какая влажная. Ммм, — тяну я, как всё тот же подросток, который возбуждается от голой девчонки, которую увидел впервые.

— Даничка, я люблю тебя, — обезоруживает моё нападение. Я на секунду останавливаюсь. Вот вроде же должен привыкнуть к её влюблённому взгляду. К словам этим. Но пока так трудно. Хочу слышать их постоянно, но и больно слушать. Какое-то раздвоение личности у меня.

— Я тоже, ракушка, тебя люблю. И прости меня...

— Тс-тс, — прикладывает она свои пальцы к моим губам, — не извиняйся. Мы оба сделали ошибки. Оба ранили друг друга. Но, Даничка, главное, что мы любим друг друга. Да?

— Да, — выдыхаю.

— Вот и хорошо. И не отвлекай меня. Я вообще-то впервые за два года живой себя почувствовала.

Как точно она описывает мои собственные чувства. Я ведь тоже будто ожил.

Поля снова опускается на колени и немедля втягивает в себя мой член. Её горячие губы скользят по мягкой коже. Я же упираюсь ладонью в стену и прикрываю глаза. Блаженство по телу разливается. Будто лава вместо крови.

— Ахах, — стону, не в силах держать себя в руках. — Ахаха, — дрожу всем телом и всё-таки срываюсь и, намотав любимые кудри на кулак, делаю последний выпад и кончаю. Полина поднимает свои влажные ресницы вверх и смотрит прямо на меня. А я не могу сфокусировать взгляд. Плывёт всё от удовольствия.

— Ну вот, — поднимается на ноги и улыбается. — Ты в моей власти, Ахмат. Бойся, — шутит и обхватывает меня руками, смыкая за спиной.

— Так и есть. Ты сводишь меня с ума, Полина. И это хорошо. Потому что лучше я буду от любви к тебе сходить, чем от боли, что тебя у меня нет.

— Я тоже, Даня. Я тоже, — тянется она к моим губам.

И я принимаю её поцелуй.

Сначала спокойно, почти осторожно, будто всё ещё боюсь спугнуть этот момент. Но уже через секунду понимаю, что не смогу держать себя в узде. Слишком долго я ждал этого. Слишком долго держал её на расстоянии, хотя всё внутри рвалось к ней. И теперь, когда я наконец-то отпустил себя и получил желаемое, я хочу ещё больше. Будто это возможно.

Потому что Полина пахнет домом. Теплом. Жизнью. И этот запах ломает меня окончательно. Она пахнет всем тем, чего у меня никогда не было. Потому что дом — это не место из четырёх стен. И даже не здание в несколько этажей. Дом — это человек, к которому ты хочешь возвращаться. Скоро у нас будет ещё один такой человечек. Ещё один дом. Наш общий.

Я обхватываю её за талию, притягиваю ближе, чувствуя, как её тело откликается на моё прикосновение. Она тихо смеётся в поцелуе, и этот звук будто бьёт прямо в грудь. Господи… как же я скучал по этому.

По ней. По её дерзости. По её теплу. По тому, как она умеет смотреть на меня так, будто в этом мире нет никого сильнее и опаснее… и всё равно тянется ко мне.

Я отрываюсь от её губ всего на секунду, чтобы вдохнуть, и смотрю на неё. И в этот момент понимаю одну страшную вещь.

Если с ней что-то случится — я просто перестану существовать.

Она — всё.

Моя слабость.

Моя сила.

Моя одержимость.

— Моя ракушка, — хрипло говорю я.

Полина только улыбается. Эта её тихая, уверенная улыбка… будто она знает обо мне всё.

Я разворачиваю её к себе спиной, осторожно, но уверенно, прижимая ладонью к стене. Не грубо — нет. Но так, чтобы она чувствовала мою силу. Моё желание. Моё безумие.

— Даничка, — тихо выдыхает моё имя. И от этого звука внутри всё срывается окончательно.

Я наклоняюсь к её шее, касаюсь губами кожи, вдыхаю её запах, чувствуя, как по её телу пробегает дрожь. Мои руки скользят по её талии, по спине, притягивая ближе, и я понимаю, что окончательно теряю голову.

Мне нужно чувствовать её. Каждый миллиметр. Не потому что я просто хочу её. Нет. Потому что я боюсь.

Боюсь, что однажды снова проснусь в мире, где её нет.

И тогда никакие деньги, власть или оружие уже не будут иметь значения.

Я утыкаюсь лбом в её плечо, на секунду закрывая глаза.

— Я тебя больше никогда не отпущу, — говорю тихо, почти шёпотом.

И это не угроза.

Это клятва.

Потому что теперь я точно знаю: лучше сгореть от любви к этой женщине… чем снова жить в пустоте без неё.

Медленно прогибаю её в спине и так же медленно в неё вхожу. Замираю. Дыхание пытаюсь в норму привести. Такое чувство, что марафон бегал. А я всего лишь её целовал.

Когда на пике блаженства Поля громко кричит моё имя, я лишь добавляю темп. Пусть кричит. Хочу слышать этот хрип и этот стон каждый свой день. И каждую ночь. Всегда. Потому что это лучшее, что слышали мои уши. Хотя нет, лучшее — это:

— Даня, я люблю тебя.

Да, это лучшее!

Она видит в нём не монстра. Он в ней — не слабость, а дом.

— Ну что, готов? — говорю своему отражению и поправляю манжеты рубашки. На плечи накидываю пиджак, застёгиваю. И снова смотрю в зеркало. Костюм примеряю не впервые, половину жизни в них ходил.

С детства на все тусовки взрослых мама меня принаряжала. Наследник клана. Будущее династии Ахмадовых. Игрушка, которую отец делал под себя. Сначала ломал меня. Ребёнка ведь легко убедить в своих взглядах на жизнь. Легко внушить нужную информацию. Легко обмануть. Вот со мной всё это проделывали.

Но я рос. Не все суждения и взгляды отца откликались во мне. Часто был протест. Но и его отец подавлял. Имел рычаги.

И вот, в зеркале на меня смотрит уже не тот Даниил, что два года назад также собирался на свою свадьбу. Тихую, скрытую, тайную. Это должна была быть свадьба по любви, а не по договору, как сейчас. Но чего не сделаешь ради любимого папочки. Правда ведь?

Он вон ради меня избавился от проблемы. Спас мне жизнь. Уберёг. От чего уберёг, спросите вы? Да тут всё просто. От любви меня спасал.

— Даня, сынок, ты готов? — в комнату входит мама. Красивая она у меня. Интересно, как бы сложилась её жизнь, будь она смелее. Как Полина. Моя ракушка ведь не прогибалась под меня. Свои правила в наших отношениях вносила. Хотя, с другой стороны, я не мой отец. Я не хотел ломать Полину. Я лишь хотел обладать ею в начале. А после — хотел любить. Вряд ли мой отец хоть когда-то знал, что это за чувство.

— Мам, — ловлю её за руку и к себе ближе притягиваю.

— Что-то случилось? Ты так смотришь на меня.

— Как?

— Я не знаю. Но ты изменился. Раньше в твоих глазах была тьма, а сейчас будто свет появился.

— Так и есть, — подтверждаю её слова. — Но это не означает, что тьма ушла. Она лишь скрывается внутри, чтобы в нужный момент нанести удар.

— Извини, сынок, но ты сегодня загадками говоришь.

— Мама, я хочу кое-что у тебя спросить.

— Да, конечно.

— Скажи, ты помнишь Полину?

— Полину? Дай подумать. Не уверена, что знаю хоть одну Полину.

— Полина работала у нас горничной, — помогаю я ей. Мне всего лишь надо убедиться, что она не участвовала в сговоре с отцом. Потому что, когда тьма моя выйдет наружу, наказание понесут все без исключения. И мне будет очень жаль, если она в этом замешана.

— Ааа, девочка, с которой ты ещё встречался какое-то время. Но она ведь погибла при пожаре, ты сам мне об этом говорил.

Мама говорит, а я считываю её эмоции. Мимику. Даже ладошки проверяю на влажность. Потому что, когда ты нервничаешь, они первые могут тебя сдать. Но мама полностью спокойная. Ни один нерв на её лице не дёргается. Наоборот, я вижу недоумение от заданного вопроса.

Боже, спасибо хотя бы за мать. Потому что за отца я такого сказать не могу.

— Да, — коротко отвечаю.

— Так в чём суть вопроса? Извини, я не сильно поняла.

— Да я уже и забыл, что хотел рассказать. А вот то, что ты у меня красавица, — это факт, — поднимаю наши руки вверх и кручу маму вокруг своей оси.

— Даничка, боже, сынок. У меня голова закружится, — смеётся она искренне.

— Знаешь, мама, я надеюсь, ты меня сможешь простить, — чистосердечно, можно сказать, признаюсь.

— За что? — улыбка сходит с её лица.

— Пойдём, мы уже опаздываем.

— Но Даня, — ловит она меня за руку, когда я успеваю обойти уже её. Я поворачиваюсь к ней и тоже уже не улыбаюсь. Она становится ещё мрачнее. Не знаю, что видит в моих глазах, наверное, тех самых демонов, которые вот именно сейчас и вырвались на свободу. Но она отпускает мою руку и на шаг отходит.

— Ты потом всё поймёшь, — всё, что могу ей сказать.

Я поправляю рукав пиджака и ещё раз смотрю на себя в зеркало уже здесь, в маленькой студии, куда мы приехали заранее. Всё идеально. Ровно так, как должно быть для спектакля, который я готовил почти месяц.

Но внутри меня не торжество.

Внутри — холод.

Рядом со мной стоит Альбина. На ней пышное свадебное платье, слишком торжественное для этой небольшой комнаты. Она нервничает — это видно по тому, как её пальцы всё время теребят край букета.

Я подаю Альбине руку, и она кладёт свою ладонь в мою. Пальцы у неё холодные — видно, что нервничает, хотя старается держаться уверенно. Я чувствую, как она чуть сильнее сжимает мою руку, будто ищет опору, и тихо наклоняюсь к ней.

— Расслабься, — говорю спокойно. — Всё идёт так, как и должно идти.

Она поднимает на меня взгляд. В её глазах смесь тревоги и любопытства.

— Мне всё равно кажется, что мы сейчас устроим взрыв, — шепчет она.

Я усмехаюсь, но ничего не отвечаю. Потому что она права. Это не просто взрыв, это, мать его, атомная бомба, которая всех сотрёт, кто посмеет противиться моему решению.

Я аккуратно беру её под руку и открываю дверь. Мы вместе входим в небольшую студию, где уже всё готово для церемонии. Свет софитов мягко ложится на стены, камеры направлены прямо на нас, у стола стоит регистратор, а чуть в стороне — двое свидетелей, красивых таких, что дух перехватывает. Я моргаю девушке с таким же букетом, как у Альбины, а она нервно машет мне в ответ.

Всё выглядит официально и почти торжественно, но пространство слишком маленькое для настоящей свадьбы. И это только усиливает ощущение, что происходит нечто совсем иное.

Парень за одной из камер поднимает на меня взгляд.

— Даниил Валерьевич, включать прямой эфир?

Я лишь коротко киваю.

— Начинайте.

Через несколько секунд на большой панели в студии вспыхивает экран. На нём появляется зал, полный гостей. Огромное помещение, украшенное к свадьбе, десятки людей за столами, ожидание на лицах. Все они смотрят сейчас на экран, который транслирует нашу студию.

В центре зала я сразу замечаю две фигуры — моего отца и отца Альбины. Они сидят рядом со своими жёнами и, как и остальные гости, пытаются понять, что происходит.

В зале начинает подниматься гул. Люди переглядываются, кто-то наклоняется к соседу, чтобы что-то сказать. Они ждали, что мы выйдем к ним, а вместо этого видят нас на экране.

Я делаю несколько шагов вперёд, ближе к камере, и смотрю прямо в объектив.

— Добрый вечер, дамы и господа, — начинаю спокойно. — Я рад приветствовать вас сегодня на свадьбе двух уважаемых семей — Ахмадовых и Грэй.

В зале слышатся аплодисменты, кто-то улыбается, кто-то поднимает бокалы. Со стороны всё выглядит как обычное начало церемонии, но я прекрасно вижу, как мой отец уже начинает хмуриться. Он внимательно смотрит на экран, будто пытается понять, почему всё происходит не так, как было запланировано.

— Сегодняшняя свадьба будет немного необычной, — продолжаю я тем же ровным голосом. — Поэтому прошу вас устроиться поудобнее. Мы приготовили для вас несколько сюрпризов.

Гул в зале становится громче. Гости переглядываются, а оба отца уже откровенно смотрят друг на друга, явно не понимая, о чём идёт речь.

Я даю им пару секунд, чтобы эта растерянность укоренилась.

— Эта регистрация отличается от обычной ещё и тем, — продолжаю я, — что жених и невеста сейчас находятся не в том здании, где собрались гости. Мы решили провести церемонию в прямом эфире.

Я слегка поворачиваю руку, и камера берёт крупным планом наши сцепленные ладони.

— Так что именно вы, наши гости, станете первыми свидетелями момента, когда обручальные кольца окажутся на пальцах молодожёнов.

Я смотрю на экран, где виден весь зал. И почти физически ощущаю, как растёт напряжение. Потому что никто из них пока ещё не понимает, что это только начало.

Мы с Альбиной одновременно делаем несколько шагов вперёд и подходим к столу регистратора. Камеры следят за каждым нашим движением, и я прекрасно понимаю, что сейчас весь зал видит не только нас двоих.

Потому что рядом стоят ещё два человека.

Слева от меня — Полина.

Она в белом платье. Не таком пышном, как у Альбины, но оно сидит на ней идеально, подчёркивая её хрупкость и ту тихую силу, которую я всегда в ней чувствовал. Её волосы мягко падают на плечи, а в глазах — спокойствие, которого я не видел у неё уже очень давно.

Рядом с Альбиной стоит высокий темноволосый парень в костюме, почти таком же, как у меня. Пьер Дюваль — француз, которого она любит уже несколько лет.

И вот теперь зал видит нас всех.

Гул поднимается мгновенно.

Сначала это просто шёпот, потом разговоры становятся громче, кто-то встаёт со своего места, пытаясь лучше рассмотреть экран. Я даже отсюда вижу, как мой отец резко наклоняется вперёд, всматриваясь в происходящее.

Но церемония уже началась.

Регистратор — женщина лет пятидесяти с безупречной осанкой — слегка поправляет папку в руках и улыбается в камеру.

— Признаться честно, — начинает она спокойным, уверенным голосом, — за всю мою практику мне ещё ни разу не приходилось регистрировать сразу два брака одновременно.

В зале раздаётся ещё более громкий гул.

Но она продолжает так, будто ничего не происходит.

— Однако сегодня у нас именно такой случай.

Она поворачивается сначала к Альбине.

— Альбина Грэй, согласны ли вы взять в законные мужья Пьера Дюваля?

Альбина даже не колеблется.

— Да, согласна, — отвечает она громко и уверенно.

Регистратор переводит взгляд на Пьера.

— Пьер Дюваль, согласны ли вы взять в законные жёны Альбину Грэй?

Он улыбается, берёт Альбину за руку и отвечает с лёгким французским акцентом:

— Oui. Да, согласен.

В зале начинается настоящий шум. Но регистратор уже смотрит в нашу сторону.

— Полина Ракутина, согласны ли вы взять в законные мужья Даниила Ахматова?

Полина на секунду поворачивает голову ко мне. Наши взгляды встречаются. И я вижу в её глазах всё... Всё то, ради чего мы сегодня тут.

Нежность. Любовь. Доверие.

— Да, — говорит она тихо, но твёрдо.

Регистратор переводит взгляд на меня.

— Даниил Ахматов, согласны ли вы взять в законные жёны Полину Ракутину?

Я слышу, как в зале кто-то уже кричит. Голоса становятся громче, и среди них отчётливо выделяется один — голос моего отца. Но я даже не смотрю на экран.

— Да, — отвечаю спокойно.

Словно ничего больше не существует. Эмоции внутри меня вулканом взрываются. Всё та же лава вместо крови. Мне кричать от счастья хочется, клянусь. И это будет. Позже. Когда мы останемся одни.

— Тогда прошу молодожёнов обменяться кольцами.

Мы с Полиной одновременно тянемся к маленькой бархатной подушечке. Я беру её руку, и мои пальцы на секунду сжимаются вокруг её ладони.

Наконец-то она моя жена — и это главное...

Я надеваю кольцо на её палец. Она делает то же самое для меня.

Где-то на экране продолжают кричать, кто-то уже встаёт со своих мест, но для нас это будто происходит в другом мире.

— Поздравляю, теперь вы муж и жена. Можете поцеловать вашу вторую половинку, — спокойно говорит регистратор.

Я притягиваю Полину к себе и целую. С первой же секунды — по-настоящему. Вырываюсь в её рот и поглощаю.

Моя жена!

Боже, наконец-то моя.

Их любовь — не до банального навсегда. Их любовь — до последнего вздоха.

Мы выходим из студии вчетвером, и двери за нашими спинами закрываются с тихим щелчком, будто отсекают прошлое окончательно. Всё, что осталось там — крики, злость, шок — больше не имеет над нами власти. По крайней мере, сейчас. Да если и нырнуть чуть глубже — для меня и не имело это значения. Просто так было спокойнее и безопаснее для Полины. Это была моя главная цель — уберечь её.

Альбина с Пьером останавливаются у своей машины. Он помогает ей сесть, аккуратно, бережно, как будто она — самое ценное, что у него есть. Перед тем как сесть самому, он поворачивается ко мне, протягивает руку.

— Спасибо, — говорит коротко, но в его голосе нет ни грамма формальности.

— Береги её, — отвечаю так же спокойно. Не то чтобы я сильно переживал за Альбину, просто, коль взялся уже быть свахой, доводи дело до конца.

Пьер кивает. Альбина, уже сидя в машине, смотрит на меня и усмехается.

— Ты псих, Ахмат. Но, кажется, впервые в жизни — в хорошем смысле.

— Взаимно, Грэй.

Дверь захлопывается, мотор заводится, и через несколько секунд их машина скрывается за поворотом. Самолёт, другая страна, новая жизнь. Им сейчас лучше быть подальше отсюда. Пусть всё устаканится, а папочка успокоится.

Я перевожу взгляд на Полину и притягиваю её к себе ближе, почти инстинктивно. Её тело такое тёплое, мягкое, живое… Я утыкаюсь носом в её волосы, вдыхаю её запах — и на секунду закрываю глаза. Боже, как же хорошо. Неописуемо.

— Ты как? — спрашиваю тихо. Голос мой, как ни странно, садится и вместо обычных вибраций выдаёт странные импульсы. Клянусь, я сам его не узнаю. Вот вроде вопрос обычный, а как много я в него вкладываю.

Полина не отвечает сразу. Только сильнее вжимается в меня, словно боится, что если ослабит хватку — всё исчезнет. А для меня это нечто большее, чем просто объятия.

— Я… — её голос дрожит. — Мне кажется, что это сон.

Я чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть на неё. В её глазах слёзы, но она улыбается. И ради такой улыбки и умереть не жалко. Так ведь? Вот только умирать никто не собирается. Наоборот, жить да жить. Есть ради кого.

— Я эти два чёртовых года даже мечтать о таком не могла, — шепчет она. — Понимаешь? Даже во сне не позволяла себе… потому что знала, что проснусь — и тебя не будет.

У меня скручивает внутри так, что становится тяжело дышать. Сердце, предатель такое, сжимается до маленькой точки. Мы так много с ней пережили. Так страдали. А сейчас стоим в обнимку, и кажется, ничего важнее этого момента нет.

— Я так сильно тебя люблю, Даня… — шепчет, и её так трясёт, что эта дрожь мне передаётся, — что словами это… просто невозможно описать.

Я наклоняюсь к ней, касаюсь лбом её лба и на секунду позволяю себе просто выдохнуть. Просто позволить расслабить плечи и насладиться моментом. Самым счастливым. Так ведь девчонки всегда говорят? Вот и Даниил Ахматов, сын мафиози, сейчас растекается от нежности к самому дорогому человеку в мире.

Без войны. Без прошлого. Без боли.

Но этот момент быстро рушится. Нет, благо не стреляют. Ракеты не летают. И нас, вроде как, не похищают. Просто кто-то очень громкий врывается в наше пространство.

— Поля!!!

Резкий, надломленный крик разрывает тишину. Мы оба оборачиваемся.

Сбоку от нас из рук Ляха буквально вырывается Анжелика. Она бежит. Нет — летит.

И в следующую секунду врезается в Полину так сильно, что та едва удерживается на ногах. Я машинально придерживаю их обеих, чтобы они не упали. Вот же... буря, а не Ляхова.

— Живая… — Анжелика захлёбывается словами, затем и слезами. — Боже… ты живая…

Она цепляется за Полину, как утопающий за воздух, обхватывает её лицо ладонями, смотрит, будто не верит собственным глазам.

— Я не верю… не верю… — повторяет, всхлипывая. — Это не сон? Это правда ты?

Плотина у Полины тоже рушится. Она, не сдерживаясь, тоже рыдает. И смотрит на подругу так, будто только сейчас обрела что-то, что давным-давно потеряла.

Анжелика начинает целовать её — в щёки, в лоб, сбивчиво, жадно, будто пытается убедиться, что она настоящая, что не исчезнет.

— Ты живая… ты живая… — шепчет она, и в каждом слове столько боли, что даже у меня внутри что-то ломается. Потому перед моими глазами всплывает та самая картинка, когда мы столкнулись по две стороны дороги. Один пешеход. И двое людей, которые, казалось, уже никогда не смогут быть вместе.

И пока я сам ныряю в наши общие с Полиной воспоминания, Анжелика резко разворачивается к Никите.

— Ты знал?! — её голос срывается. — Ты, блядь, знал и не сказал мне?!

Лях за это время успел уже подойти к нам. Но даже руку для приветствия не успел мне протянуть. Потому что Анжелика начинает бить его по груди — не сильно, но отчаянно, срывая на нём всё, что накопилось.

— Как ты мог?! Как ты мог от меня это скрыть?!

Никита ловит её руки, пытается удержать, но делает это аккуратно, будто боится сломать.

— Лика, тише… — он говорит почти шёпотом, оглядываясь на нас. — Я сам узнал только неделю назад.

— Неделю?! — она снова срывается. — Ты неделю знал и молчал?!

Анжелика на шестом месяце беременности, и лишь поэтому Никита скрывал от неё правду. Слишком всё туманно было в нашем будущем. Я сам боялся лишний раз кому-то что-то говорить. А тут беременная и такая впечатлительная Анжелика.

— Ты и так не подарок, — бормочет Никита, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. — А сейчас вообще…

— Я тебя убью! — всхлипывает она, но в голосе уже нет той злости. Только эмоции через край.

А потом, словно забыв о том, что только что грозилась убить мужа, она снова возвращается к Полине. Обнимает её крепко-крепко, будто больше никогда не отпустит.

— Господи… — шепчет. — Я думала, тебя нет… Я тебя хоронила… Понимаешь? Я стояла там и…

Голос ломается окончательно. Она снова начинает плакать, уткнувшись Полине в плечо. Полина гладит её по спине, сама дрожит, сама в слезах, но не отпускает.

— Прости… — шепчет. — Прости меня… — срываясь в отчаянии, просит. — Я не могла по-другому.

— Я хочу знать всё! — отрываясь от неё, в глаза заглядывает с мольбой.

— Я тоже, — вытирает Поля наконец-то слёзы. — Кто-то скоро станет мамой? — шуточно спрашивает.

Ой, родная, ты ещё пока не знаешь, но в скором времени будешь с подругой своей с колясками на прогулки ходить.

— Кажется, кому-то с кем-то надо поболтать, — привлекаю я внимание к себе. — Никита, пусть девчонки у вас пообщаются.

— А ты? — отрываясь от Анжелики, подходит ко мне ракушка. Что ж, так легко сбить её с толку не выйдет.

— Я по делам. Туда и обратно. Ты... — даже договорить не успеваю, потому что она меня перебивает.

— Нет. Ты никуда не поедешь!

Её голос дрожит, но в нём появляется упрямство. Она смотрит на меня так, будто готова вцепиться, если я сделаю шаг назад.

— Ну что ты, солнце моё… — тянусь к её лицу, провожу пальцами по щеке. — Всё будет хорошо.

— Нет, Дань, нет… — она хватает меня за рубашку, сжимает ткань в кулаке, будто это единственное, что удерживает меня рядом. — Я тебя больше не потеряю. Слышишь? Не потеряю…

— Тише… — шепчу ей в макушку. — Тише, ракушка… — Отстраняюсь, чтобы посмотреть на неё, и аккуратно вытираю её слёзы большими пальцами. — Ты зря волнуешься. Хотел сделать тебе сюрприз по возвращении, — усмехаюсь едва заметно. — Но, видимо, не судьба. — Она смотрит на меня, не моргая. Не верит, знаю же. — Мы едем в свадебное путешествие, — говорю уже легче, почти с тем самым тоном, которым обычно тосты поднимают. Её губы приоткрываются. — Для этого нужно забрать твой загранпаспорт. Ты же у нас теперь Полина Ахматова. В курсе? Или уже забыла?

— Ты… не врёшь мне? — спрашивает так тихо, что едва слышно. Я чуть наклоняюсь к ней, касаюсь лбом её лба.

— Ну с чего бы, принцесса? — говорю мягко. — Я только что на тебе женился. Зачем начинать отношения со лжи?

Она выдыхает. Глубоко. С надрывом. И прижимается ко мне снова. Кажется, я тоже в этот момент не дышал.

— Кажется, с кого-то нормально верёвки вьют, — бросает Никита с лёгкой усмешкой, явно пытаясь разрядить обстановку.

Я смотрю на него. Он-то знает, куда я еду. Знает зачем. Поэтому и самое ценное ему доверяю. Я должен быть уверен, что если со мной что-то случится, Поля будет в безопасности. Да и всё моё наследство, вдруг чего, ей и ребёнку перейдёт.

— Заткнись, — огрызаюсь без лишней злости, но жёстко. — Не твоё дело.

Он лишь хмыкает, не продолжая. Понимает, что дальше лучше не лезть.

— Поехали, — говорит уже серьёзнее, переводя внимание на девчонок. — Вам сейчас не до этого всего. Отвезу, отдохнёте.

Анжелика кивает, всё ещё держась за Полину, будто боится отпустить. Та тоже не спешит уходить.

— Дань, — тихо зовёт Полина. — Ты же не бросишь меня одну. Вернёшься?

— Малыш, я тебя уже терял, больше такое не повторится.

Когда машина уезжает, я ещё какое-то время стою на месте. Подкуриваю сигарету и запрокидываю голову вверх, чтобы просто перевести дыхание. Глубокая затяжка обжигает лёгкие. Пару секунд. Просто чтобы не развалиться прямо здесь. Потому что дальше — уже не про любовь.

Дальше — про кровь.

Докуриваю до фильтра, бросаю окурок под ноги, вдавливаю его в асфальт и иду к машине. Пора заканчивать эту историю.

Он — опасность. Она — причина, по которой он стал осторожным.

В машине полнейшая тишина. Не включаю музыку, не бью по рулю рукой, не выпускаю громко через нос воздух. Я даже никуда не спешу. Впервые за долгое время не давлю на газ, не пытаюсь обогнать машины, которые едут впереди, не ищу коротких путей. Всё уже решено. Всё уже давно внутри меня выстроилось в чёткую линию, от которой нельзя отступить.

И да, это не время «на подумать» и «передумать». Нет. Это время просто подышать спокойно. Выдохнуть. Порадоваться, что всё сегодня получилось. Что Полина — моя жена. Что она ждёт ребёнка. Сделать вид, что всё в моей жизни нормально. И я еду к отцу, чтобы получить поздравления.

Но это фальшь, и пора с этим заканчивать.

Достаю телефон и, не задумываясь, набираю номер отца. Гудки тянутся недолго — он берёт почти сразу, словно сидел и ждал этого звонка.

— Слушаю, — голос у Валерия Ахматова спокойный, ровный, каждое слово выверено, как всегда. Ни намёка на эмоции. Ни удивления. Ни раздражения. Глава клана, как ни крути.

Я на секунду прикрываю глаза. Странно, но внутри у меня нет ни злости, ни ярости. Только холод.

— Нам надо поговорить, — произношу так же спокойно.

— Я знаю, — отвечает он без паузы. — Где ты?

— В дороге, — коротко говорю я и тут же задаю вопрос, который на самом деле уже знаю. — Ты где?

— В нашем загородном доме, — его голос остаётся таким же ровным. — Я тебя жду, Даниил.

Он специально называет меня по имени. Без намёка на тепло. Без привычного «сын». Как будто мы с ним сейчас не отец и сын, а два человека, между которыми остался только один нерешённый вопрос.

Я сжимаю руль чуть сильнее, но внешне это никак не проявляется.

— Скоро буду, — отвечаю и сбрасываю вызов.

Телефон падает на соседнее сиденье, а в салоне снова становится тихо. Такая тишина, от которой обычно хочется убежать, но не сейчас. Сейчас она мне нужна.

Где-то глубоко внутри, за грудной клеткой, сердце начинает биться сильнее, настойчивее, будто пытается достучаться до меня, образумить, остановить. Напомнить, что я еду не просто на разговор. Что это не та встреча, после которой можно будет вернуться и сделать вид, что ничего не произошло. Что это именно та встреча, после которой можно и вовсе не вернуться.

Знаю это и принимаю. Таким меня воспитали. Я бы сказал, даже сделали. Мне с детства внушали, что сила в холодном разуме. И вот я еду на встречу к родному отцу с пистолетом за поясом. Еду и даже не сомневаюсь ни на секунду в том, что сегодня в живых останется только один Ахматов.

Потому что тот, кто ранил мою женщину, должен ответить.

Тот, кто предал собственного сына, должен заплатить.

Ну или же заплатит тот, кто выбрал любовь вместо родной крови. Это тоже считается предательством.

Жаль, что у меня отсутствует инстинкт самосохранения. Или же банальный страх умереть. Тогда, возможно, я бы не поступал сейчас столь эгоистично и не рисковал собственной жизнью, боясь, что никогда не увижу собственного ребёнка. Что моя любимая больше никогда не сможет обнять своего мужа. Возможно, в другой жизни я бы поступил иначе, но в этой...

Я лишь сильнее вжимаю педаль в пол и наконец-то хочу поторопить время. Чтобы поставить все точки над «і».

Но когда паркую машину возле дома, не спешу покидать её. Достаю сигарету и жадно втягиваю в себя никотин. Тяну время. Но не оттого, что передумал, нет. Просто...

Ладно, всё действительно не просто.

Я выхожу из машины, тушу ногой остаток недокуренной сигареты и лишь после этого иду в дом. Отец, конечно же, меня не встречает. Как обычно, ждёт в кабинете.

Я закрываю за собой дверь и на секунду замираю, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Ничего не изменилось тут. Хотя я давно в этот дом не приезжал. Отец же его любит. Тут он принимал важные решения. Тут собирались главы кланов и решались такие дела, что обычным людям и не снились. Хотя снились. В кошмарах.

Отец стоит у окна, ко мне спиной. Как всегда спокоен и собран. Этого у него не отнять. В любой ситуации его мозг работает как машина. Даже сейчас, когда он знает, зачем я пришёл и что будет дальше.

Я прохожу внутрь и спокойно сажусь в кресло, закидывая ногу на ногу. Не здороваюсь, мы же уже с ним сегодня виделись. На свадьбе.

— Ну как тебе свадебный сюрприз? — спрашиваю ровно, глядя ему в спину.

Он не отвечает сразу. Только медленно поворачивается. Его взгляд скользит по мне — от лица к рукам, к плечам, будто он оценивает не сына… а противника. Наверное, и мне надо было бы заняться тем самым, но я лишь вытягиваю из кармана пачку сигарет и снова подкуриваю.

— Я всё думаю, — наконец произносит он, — в какой момент я тебя упустил. В какой момент ты вырос… не тем, кем должен был стать.

Я усмехаюсь. Горько. Почти беззвучно. Отец в своём духе. Его лишь эти вопросы волнуют. Кто, что, как и почему. Будто он на работе даже сейчас. Будто если он сейчас ослабит хватку, всё — конец. Будто я не сын его, а враг. Нельзя показывать врагам слабости. Но я ведь сын. Дети могут видеть недостатки своих родителей. Могут видеть слабости. Но нет, у Валерия Ахматова нет недостатков. Идеальная машина для убийств.

— Тебе надо было не ребёнка заводить, — говорю спокойно, — а робота купить. В магазине техники. Там всё по инструкции. Без сбоев. Без чувств. А главное, в любое время можно перепрограммировать, если вдруг случайно ослушалась машина.

Он чуть щурится, но не злится. Нет. Он вообще не умеет злиться так, как обычные люди. У него всё — через холод.

— Ты разрушил союз, который строился годами, — произносит он. — Ради чего?

Я медленно подаюсь вперёд и выдыхаю дым сигареты. Он горький, но не настолько, как слова отца.

— Ты правда хочешь это обсудить? — голос у меня становится тише. Опаснее. — Или сделаем вид, что ты не знаешь, ради кого?

Он молчит, и это молчание меня добивает сильнее любых слов. Я резко встаю и начинаю ходить по кабинету, проводя рукой по волосам.

— Как ты мог? — выдыхаю уже не так спокойно. — Скажи мне… как ты мог так поступить со мной?

Он не отвечает, но и выражение лица его не меняется.

— С родным сыном, — добавляю уже с нажимом. — С тем, кого ты сам растил. В кого ты вбивал свои законы. С тем, у кого… — голос срывается, но я тут же беру себя в руки, — у кого, чёрт возьми, кроме семьи никого не было.

Он смотрит прямо на меня.

— Это был закон.

Я замираю.

— Какой, к чёрту, закон? — голос поднимается сам собой.

— Закон крови, — спокойно отвечает он. — Закон нашей жизни.

Я смеюсь. Глухо. Нервные окончания мои словно дёргаются, натягиваются. Секунда, две — и выстрелят. По телу проходит озноб. Неприятный. За грудной клеткой бешено бьётся сердце. А воздух, что попал в лёгкие с моим вдохом, сейчас будто отравлен. Вся наша жизнь отравлена.

— Закон? — качаю головой. — Это ты сейчас так называешь попытку убить женщину, которую я люблю?

— Это была не попытка, — холодно поправляет он. — Это было решение.

И вот тут внутри что-то окончательно трескается.

— Она была твоей слабостью, — продолжает он так же ровно. — Ты становился уязвим. Ты терял контроль. А в нашем мире за это платят жизнью.

Я подхожу ближе. Очень близко.

— Моей жизнью? — тихо спрашиваю.

— Твоей, — кивает он. — Или её.

Секунда тишины.

— Я выбрал её. Это был мой выбор. Моё решение.

Он даже не моргает.

— Я спас тебя, — говорит он. — Если бы это сделал не я, её бы разорвали. Медленно. Показательно. А я дал ей шанс. То, что произошло после, не моя вина. Это чужая ошибка.

Я закрываю глаза на секунду. Перед глазами Полина. Вся в дыму. Её шрамы на теле. Боль, которую мы прошли вместе, хотя и были порознь. Ту нашу встречу... Её глаза. Боже, да она самое ценное, что есть у меня в жизни.

— Она выжила, — произношу глухо. — Назло тебе.

Впервые в его взгляде мелькает что-то… похожее на удивление. Думаю, даже отец понимает, что впервые в жизни недооценил своего соперника. Что посчитал ракушку простачкой, слабой. Но она оказалась куда сильнее нас всех.

— Я стану отцом, — добавляю уже тише. Не то чтобы хочу разжалобить отца. Нет. Его вряд ли тронет. Просто он имеет право знать. — Слышишь? А ты — дедом.

Но отец всё-таки замирает. И вот это уже удар. В его глазах мелькает искра, да такая яркая, будто это целый огонь. Мы смотрим друг другу в глаза. И внутри у меня что-то обрывается. То ли сердце... То ли чувство долга. Я не отец, я не живу по законам крови. Я не хочу мстить. Не хочу становиться убийцей своего отца. Для меня закон крови — это защищать родных, а он — уничтожать.

Я отступаю на шаг и медленно достаю пистолет, кладу его на стол между нами. Отец даже взглядом не ведёт, не смотрит в ту сторону. Продолжает в глаза мои смотреть. Будто принял уже решение.

— Я пришёл сюда, чтобы тебя убить, — говорю честно. — Думаю, ты сам это понимаешь. Но я не смогу. Точнее, не хочу, — добавляю и голос предательски хрипнет. — Потому что ты… мой отец.

Слова даются тяжело. Такое чувство, что я сам себя ими режу. Нелегко говорить с отцом откровенно и в нашей семье это не принято. Роботы же, а не люди. Отец медленно переводит взгляд с меня на пистолет.

— Если хочешь закончить это, — киваю на оружие, — стреляй, — я развожу руки в стороны, показывая, что сопротивления от меня не будет. — По всем законам, которые ты мне вбивал. Предательство должно наказываться. Поэтому выполняй свои же установки.

Сердце бьётся где-то в горле. Но я стою. Не двигаюсь. Я не хочу продолжать свой жизненный путь с руками в крови. Не хочу врать своему ребёнку, который подрастёт и спросит, где его дед. Но, зная своего отца, не хочу, чтобы он преследовал меня и Полину. Если для него закон крови дороже, чем сын — пусть стреляет.

— Только знай, — добавляю тише, — если ты сейчас нажмёшь на курок… ты убьёшь не врага. Ты убьёшь единственного сына.

— Я не буду стрелять. Не ты совершил ошибку, а я. Уходи. Тебя ждёт молодая жена. Не стоит надолго оставлять её одну, — его голос звучит тихо, но уверенно. Рука ложится мне на плечо и немного сжимает. — Не ты плохой сын, это я плохой отец.

В горле застревает ком. Не проглотить его, не выплюнуть. У меня дар речи пропадает. Мне двадцать четыре года, а кажется, на какие-то секунды я снова стал маленьким. Потому что его «не плохой» — это то же самое, что «я люблю тебя, сын». Правда, завуалировано.

— Я пойду, — на эмоциях выпаливаю и хлопаю его в ответ по спине.

— Иди, — выдыхая, говорит он.

Когда я дохожу до двери, вдруг резко останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Я не склонен к сентиментальности, но вдруг срываюсь, подхожу к отцу и обнимаю. По-настоящему. Как сын обнимает отца. Не знаю, откуда такой порыв. Вроде никогда не тянуло к такому. Но сейчас, в эту секунду, мне вдруг стало это жизненно необходимо.

— Я прощаю тебя, — совсем тихо шепчу, но уверен, он слышит. А потом так же быстро ухожу. Когда дохожу до машины, в кармане вибрирует телефон, я машинально достаю его и принимаю входящий вызов.

— Данечка, ну где ты? С тобой всё в порядке? — слышу перепуганный голос ракушки, и на душе так тепло становится. Так хорошо. Вот где я должен быть. Вот ради чего я живу.

— Да, Поль, всё хорошо. Уже выезжаю. Скоро буду.

— Я люблю тебя, — после облегчённого выдоха говорит она.

— А я тебя, ракушка. А я тебя.

Исколько бы ни кричал мир, что они — катастрофа, они всё равно возвращались друг к другу, как шрамы на коже, как ночи — к рассветам, как сердце — к тому, кто однажды стал его болью и смыслом.

Я не нахожу себе места.

Хожу по комнате, сажусь, снова встаю, подхожу к окну, даже не понимая, что вижу за стеклом. Даня сказал, что скоро приедет. Сказал спокойно, уверенно, как всегда. Но почему-то именно это спокойствие и не даёт мне покоя. Слишком ровно звучал его голос.

А вдруг...

Нет, он бы не соврал мне. Сказал же, что уже выезжает. Точно ли он поехал за моим паспортом? Ох, я не знаю. Страшно мне как-то. А если Валерий Владимирович что-то снова предпримет? А вдруг, Даниил?

Я не хочу мести. Не хочу, чтобы он убивал своего отца. И не дай бог, тот убьёт сына. Я не сильна в законах мафии в реальности, но то, что видела в фильмах, мне не нравилось. Всегда много крови. Месть не заканчивается, пока виновный не умер. Там банальным «извини» не отделаешься. Но мой Даня...

Нет, пожалуйста, боже, защити их обоих. Не надо крови. Не надо мести.

Рядом со мной Анжелика. Она будто чувствует моё состояние и не замолкает ни на секунду. Обнимает меня, прижимается, трогает мои волосы, целует в висок, в щёки и говорит, говорит, говорит — обо всём подряд, лишь бы я не уходила в свои мысли.

И я благодарна ей за это. Безумно.

Я так скучала по ней эти два года, что сейчас просто сижу и держусь за неё, как за самое ценное, что у меня есть. Как будто она — якорь, который не даёт мне утонуть в тревоге. Не даёт тьме поглотить меня окончательно.

— Ты представляешь, — тараторит она, усаживая меня на край кровати рядом с собой, — я ведь вообще не поняла сначала, что беременна. Ну вот совсем! Концерты, перелёты, график сумасшедший. Я думала, что задержка — это от усталости. Один месяц, второй… А я всё: «Да ладно, пройдёт». У спортсменов так часто бывает. Я, конечно, не из их числа, но устаю-то не меньше. Вот и думаю — сбой. Да и детей в таком раннем возрасте, не заводят, а главное, когда я как раз только начала купаться в лучах славы. Это всё Никита. Сто процентов специально. Он же... Ну ты же знаешь. Всё по его должно быть.

Она смеётся, а я смотрю на неё и тоже улыбаюсь. Сквозь тревогу.

— Потом как-то утром проснулась, и меня так затошнило, что я чуть не умерла, — продолжает она. — Думаю, ну всё, отравилась. А потом смотрю в календарь… и понимаю, что задержка уже больше двух месяцев.

Два месяца. У меня внутри что-то щёлкает. Тумблер словно переключили. Я перестаю слышать её голос и снова ныряю в себя. Только уже с другой причиной.

Два месяца.

Я автоматически начинаю считать в голове. Последние месячные… когда они были? Это было точно до того, как Даня вернулся в мою жизнь.

До всего этого...

Ой, мамочки. Голова идёт кругом, я резко бледнею. Прямо чувствую, как кровь отливает от лица.

— Полин? — Анжелика мгновенно перестаёт болтать. — Эй, ты чего?

Я смотрю на неё, но будто не до конца понимаю, где нахожусь. Этого не может быть. Не может же?

— Лик… — голос выходит тихим, чужим каким-то. — У меня были… в последний раз…

Она не сразу понимает, продолжает смотреть и ждать объяснения.

— Что?

— Месячные, — шепчу я. — Они… они были ещё до того, как Даня вернулся.

Глаза Анжелики становятся огромными. Кажется, она понимает всё быстрее меня.

— Подожди… — она резко хватает меня за руку. — Подожди-подожди-подожди.

Я уже начинаю задыхаться.

— Лик, если это… если…

Я даже договорить не могу. В голове слишком громко начинает стучать кровь.

— Пошли в ванную, — решительно говорит она. — У меня тесты остались. Я так и не выкинула их. Сейчас всё проверим.

Она буквально тянет меня за руку, поднимая с кровати. А у меня плывёт всё перед глазами.

Мы почти бегом идём в сторону ванной, и у меня внутри всё сжимается так, что становится трудно дышать. Сердце бьётся где-то в горле, в висках, в пальцах, и каждый шаг даётся с ощущением, будто я иду не по полу, а по тонкому льду, который вот-вот треснет подо мной. Анжелика держит меня за руку крепко, уверенно, как будто боится, что я сейчас просто рассыплюсь на части, и её тепло немного возвращает меня в реальность.

В ванной она сразу начинает рыться в шкафчике, вытаскивая косметичку, какие-то мелочи и, наконец, достаёт маленькую коробочку. Я смотрю на неё так, словно в её руках не тест, а бомба, которая рванёт. В голове шумит, мысли путаются, и я вдруг отчётливо понимаю, что боюсь не результата, а самого факта, что сейчас всё станет слишком реальным.

А если Даня не хочет? Мы никогда не говорили о детях. Вроде же рано ещё. Молодые. Неопытные. Да и у нас столько сейчас проблем. Моя беременность сделает Даню ещё более уязвимым.

— Полин, дыши, — тихо говорит Анжелика, уже без своей привычной болтовни. — Всё хорошо. Сейчас просто узнаем.

Я киваю, но не уверена, что действительно могу сделать хоть один спокойный вдох. Руки дрожат, когда я беру тест, и мне приходится на секунду закрыть глаза, чтобы собраться. Внутри меня нарастает странная смесь страха, надежды и какого-то необъяснимого трепета, от которого подкашиваются колени.

Когда я остаюсь одна на несколько минут, мне кажется, что время начинает издеваться надо мной. Каждая секунда тянется бесконечно долго, и я слышу только собственное дыхание и гул крови в ушах. Я смотрю на маленькое окошко на тесте так, будто могу силой мысли заставить его показать мне нужный ответ быстрее.

Анжелика возвращается и стоит рядом, не отходя ни на шаг, и я чувствую её присутствие, даже не глядя на неё. Она не говорит ни слова, просто ждёт вместе со мной, и от этого ожидание становится ещё тяжелее.

И вот появляется первая полоска и почти сразу же, чёткая, вторая.

Я не сразу понимаю, что вижу. Несколько секунд просто смотрю, не моргая, словно картинка перед глазами может измениться, если я слишком рано закрою глаза. А потом до меня начинает медленно доходить смысл происходящего.

Я беременна от Дани.

Губы сами собой приоткрываются, но звука не выходит. Внутри всё будто переворачивается, и меня накрывает волной такой силы, что приходится ухватиться за край раковины, чтобы не потерять равновесие. Вместо радости меня вдруг отчётливо накрывает паника и страх, так что я сразу же начинаю плакать. Сначала тихо, а дальше мои рыдания перерастают в истерику. Как я скажу Дане? Мы только расписались, а я уже доставляю ему проблемы.

Анжелика смотрит на тест, потом на меня, и её глаза тоже наполняются влагой.

— Полина… — шепчет она, и в этом шёпоте столько эмоций, что у меня окончательно перехватывает дыхание. — Там две полоски... — сама, задыхаясь, шепчет. Она в шоке. А я?!

Я продолжаю стоять в ванной, будто приклеенная к полу, и смотрю на своё отражение в зеркале так, словно вижу там совсем другого человека. Глаза красные, щёки мокрые от слёз, губы дрожат, а в голове один и тот же вопрос крутится по кругу, не давая покоя.

Я ведь знаю, как это работает. Знаю, что, когда мужчина и женщина близки без защиты, могут появиться дети. Знаю это так же чётко, как то, что дважды два — четыре. Просто… почему-то всё равно кажется, что это происходит не со мной. С кем угодно, только не со мной.

Анжелика сначала пытается меня успокоить, что-то говорит, гладит по плечам, но я почти не слышу её слов. Они будто проходят мимо, не задерживаясь в сознании. И когда она понимает, что я не в состоянии даже сдвинуться с места, она куда-то убегает, оставляя меня одну с этим отражением и с этой новой, пугающей, невероятной реальностью.

Я снова смотрю на тест в своей руке, потом на себя в зеркале, и внутри всё переворачивается.

Дверь тихо открывается. Я даже не оборачиваюсь, но по шагам узнаю его сразу. Тело вздрагивает так сильно, что на секунду становится больно. Даня быстро подходит ко мне, и в его движениях я чувствую тревогу.

— Полин, что случилось? — голос у него низкий, напряжённый. — Кто тебя обидел?

Я пытаюсь что-то сказать, но из горла не вырывается ни звука. Слёзы снова подступают к глазам, и я просто молча протягиваю ему руку с тестом.

Он смотрит и вдруг… улыбается.

Так спокойно. Так искренне. Так светло, что я на секунду перестаю плакать просто от удивления. Я жду чего угодно — вопросов, напряжения, испуга, но не этой тёплой, тихой радости в его глазах.

— Поздравляю, — говорит он мягко. Я смотрю на него в полном непонимании. У меня тахикардия, давление и ещё куча всего за эти пару минут, пока я тут осознаю, что ношу под сердцем ребёнка. А он улыбается и поздравляет? Это сон. Наверное, я просто уснула в спальне Анжелики.

— Ты… ты не злишься? — еле выдавливаю я. — Ты такой спокойный…

Он тут же притягивает меня к себе, крепко обнимает, и я утыкаюсь лицом в его грудь, чувствуя, как под ладонью бьётся его сердце.

— Полина, — шепчет он мне в волосы, — я самый счастливый человек на земле. Ты даже не представляешь насколько.

Я поднимаю на него глаза, всё ещё не веря в происходящее. Слёзы перестали стекать. Им на смену пришёл такой явный трепет, что мне тяжело дышать от распирающей меня нежности. Бабочки в животе полным ходом летают и щекочут изнутри. А точно это бабочки, а не мой малыш?

— Как… как ты можешь так реагировать спокойно?

Он улыбается, гладит меня по щекам, вытирая слёзы большими пальцами.

— Потому что я уже давно знаю.

Я замираю. У меня что, проблемы со слухом? Или чудится что-то? Он сказал «давно»?

— Что значит… знаешь? Откуда?

— Ты уже была беременна, когда была в коме, — тихо говорит он. — Срок был совсем маленький, врачи тогда только предположили, потом подтвердили. Я решил не говорить тебе сразу. Ты и так через многое прошла. Не хотел пугать.

Я смотрю на него, и внутри всё начинает дрожать заново, но теперь уже от других чувств.

— Ты… знал всё это время?

Он кивает.

— Я решил за нас двоих, — добавляет он с лёгкой улыбкой. — Знаю, что эгоистично. Но мы обязательно будем счастливы. Вот увидишь. У нас теперь будет семья. Настоящая. И я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности.

Я прижимаюсь к нему сильнее, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, только теперь они от радости.

— Правда, теперь, — шепчет он, прижимая меня к себе, — мы будем счастливы втроём.

И в этот момент я впервые за долгое время чувствую не страх, не тревогу, не боль. А абсолютное, тихое, тёплое счастье.

Моя жизнь могла сложиться по-другому, если бы я тогда не пошла в лес за Даниилом Ахматовым. Я могла спокойно учиться дальше, зарабатывать и сделать Сашке операцию. Закончить учёбу и пойти работать по специальности. Встретить когда-нибудь другого парня. Выйти замуж. Родить ребёнка. А главное, я бы не страдала. Не горела и не умирала. Да, всё могло быть спокойно и по доброй воле.

Да, всё могло быть так. Но я благодарна судьбе, что он тогда заметил меня в лесу. Что захотел сделать своей и сделал. Ведь оказалось, что даже Монстр заслуживает любви, и в него можно влюбиться. И что ещё важнее — своей любовью сделать из него человека. Сказка «Красавица и чудовище» не выдумана. Она создана из таких вот историй, как наша.

Полина

В доме с самого утра стоит суета, от которой звенит в ушах. На кухне гремит посуда, в гостиной расставляют столы, во дворе украшают арку шарами, и кажется, что даже стены нашего дома сегодня пропитаны праздником. По крайней мере, мы всё для этого делаем. Очень стараемся.

Я хожу из комнаты в комнату с улыбкой, которую уже не могу сдержать, и ловлю себя на мысли, что два года назад я даже представить не могла, что буду вот так — босиком по тёплому полу, в лёгком платье, с запахом ванили и свежей выпечки в доме, ждать гостей на день рождения своих детей. Вы не ослышались, а я не оговорилась. Двоих.

Сегодня Рамилю и Рузане исполняется два года.

Два года… а ощущение, будто они были со мной всегда. Не представляю и дня без них. Кажется, это просто-напросто невозможно.

Я останавливаюсь у окна и на секунду закрываю глаза, потому что память вдруг слишком ярко возвращает меня в тот день, когда мы с Даней впервые пошли на УЗИ. Срок тогда был ещё маленький, и я волновалась так, будто меня вели на расстрел. Плохое на самом деле сравнение, но просто так это ощущалось. Страшно, до такой степени, что руки потели, сердце колотилось, а в голове только одна мысль: лишь бы всё было хорошо.

Врач долго водила датчиком по животу, всматривалась в экран, хмурилась, потом вдруг улыбнулась и посмотрела на нас так, будто собиралась сообщить что-то невероятное.

— Поздравляю, — сказала она спокойно, будто каждый день об этом сообщает. — У вас двойня.

Я тогда сначала не поняла. Смотрела на неё, моргала, будто она сказала что-то на другом языке. А потом до меня дошло.

Двойня.

Я то смеялась, то плакала, то снова смеялась. Я не понимала, что делать даже с одним крохой. Да, я вынянчила брата, я знала, как держать младенца, как менять пелёнки, как укачивать. Но это был брат. Это совсем другое. Там я помощница, а мама главная. А тут — мои дети. Моя ответственность. Моя жизнь.

И тем более, когда их двое. Тут готовилась к одному и было страшно. А тут тебе не один — их двое.

Я помню, как Даня тогда просто стоял рядом и смотрел на экран так, будто увидел там смысл всей своей жизни. В его глазах было столько света, что мне становилось спокойно просто от одного взгляда на него. Он потом ещё долго не мог прийти в себя, ходил по коридору клиники и всё повторял, будто сам до конца не верил в это.

— Двойня… Полин, ты понимаешь? Их будет двое...

Беременность проходила легко, почти спокойно, если не считать его вечной тревоги. Он окружил меня такой заботой, что иногда мне казалось — я сделана из хрусталя. А вот роды… роды были тяжёлыми. Настолько, что я до сих пор вздрагиваю, вспоминая тот день. Но когда я впервые услышала их крик, когда мне по очереди положили на грудь сначала сына, потом дочку — я поняла, что прошла бы через это снова. И снова. И ещё тысячу раз.

Ради них. Ради нас. Ради этого бесконечного счастья, которое я испытываю, когда вижу их.

Даня ещё до родов перевёз меня в Италию. Купил большой дом у моря, в котором пахло солью, солнцем и новой жизнью. Он периодически уезжал на родину, решать дела, но за два месяца до рождения детей вернулся окончательно. Сказал, что больше никуда не уедет. Что все дела он там завершил, и что самые главные люди в его жизни сейчас рядом с ним. А именно, я с огромным животом и два колобка в нём. Но разве Ахматова таким запутаешь? Он целовал живот, потом меня. Потом живот — и так по кругу. Какому-то вечно счастливому кругу.

Нет, при посторонних людях Даниил Ахматов всё та же скала, что и при первой нашей встрече. Даже более жёсткий, я бы сказала. А вот когда мы остаёмся одни... Я благодарна Богу за лучшего мужчину в мире.

И вот уже два года мы живём на Сицилии, и каждое утро начинается с детского смеха, топота маленьких ножек и его голоса, который пытается строго, но всё равно слишком нежно воспитывать двух ураганов.

— Ма-ам! — раздаётся крик из глубины дома, и я невольно улыбаюсь.

Рамиль вылетает в коридор первым, за ним, смешно переваливаясь, бежит Рузана. Оба в нарядных одёжках, с растрёпанными волосами и одинаково счастливыми лицами.

Я присаживаюсь на корточки, и они врезаются в меня с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах. Они прижимаются ко мне и при этом умудряются ещё и толкаться. Чтобы моего внимания, не дай бог, кому-то не досталось меньше. Ревнивцы ужасные. Особенно Рамиль. У него характер отца. Уже разговаривает, в отличие от Рузаны. Она с виду только нежный цветочек, внутри настоящая буря. Иногда мне кажется, что и она характером в отца. Дочь мафиози. Аж страшно. Боюсь, что Рузана... Ладно, ладно. Что это я о грустном в такой важный день.

Из гостиной выходит Даня. В рубашке с закатанными рукавами, немного уставший, но такой красивый, что у меня до сих пор перехватывает дыхание. Он останавливается, смотрит на нас троих, и в его взгляде я вижу то же самое, что и в тот день в клинике.

Абсолютное счастье.

Он подходит ближе, наклоняется и целует меня в макушку.

— Готова, любимая, встречать гостей? — тихо спрашивает он. Я поднимаю на него глаза и улыбаюсь. С ним хоть на край света.

— С тобой — всегда.

В этот момент как раз начинают приезжать первые гости.

Сначала в дом врывается Сашка и мама с мужем. Да-да, моя мама вышла замуж. И как думаете, за кого? За итальянца. В том году она приехала к нам погостить, мы как раз пошли на пляж с малыми, и там она столкнулась с Фредерико. И вот с тех пор они неразлучны. Он её буквально боготворит. Я так счастлива за неё. У мамы была тяжёлая жизнь. Множество жизненных испытаний. Столько слёз было пролито. Она работала на двух работах. Надрывалась. Ночами сидела над Сашкой. Поэтому да. Она больше всех заслужила на то, чтобы её любили.

— Рузана, я тебя всё равно догоню, — ловит мою капризулю Сашка. Он её обожает. Говорит, что если кто-то когда-то посмеет обидеть его племянницу, он тому и руки, и ноги поотрывает. А я почему-то даже на секунду в этом не сомневаюсь. Потому что Сашка не только вылечился, он ещё и вымахал. В свои двенадцать лет он уже выше меня. Красивый такой, что глаз не отвести. Будут ещё сходить с ума по нему девчонки. Главное, чтобы не зазнался.

— Привет, дочка. Отлично выглядишь, — целует мама меня в обе щеки.

— Ты тоже, родная. Неотразимая.

Фредерико тоже целует меня в обе щеки и вручает букет цветов. Что ж, очень мило, что о маме именинников тоже не забывают.

Потом приезжают Анжелика, Никита и их принцесса Эмилия. Девочка с невероятными глазами и чутким голосом, который ей достался от матери. Что ж, может, она исполнит мечту матери и станет певицей. Потому что после родов Лика не захотела возвращаться на сцену. Не знаю, по своей воле или, может, муж настоял, я не спрашивала. Главное, что она счастлива.

Потом зашли Алёна Варфоломеева и Ваня Громов. Кажется, он единственный остался, кто ещё не женился. Что ж, можно пожелать ему только удачи в покорении сердца Алёны. Как говорит Даня, Грому попался достойный соперник, так просто крепость ему не покорить.

Также приехали Анастасия и Назар Демченко с дочкой и сыном. Одно время Даня и Назар не общались из-за драки на помолвке, ну и конечно из-за того, что Даня обидел Настю. И мне было больно и грустно из-за этого. Ведь причиной того, что Даня был одно время монстром, была я. Мой побег и мнимая смерть. Знаю, что этот поступок отложил отпечаток на многих людях, но изменить мы прошлое не можем. Зато можем изменить будущее. Что я и сделала, первой написав Насте. Я рассказала ей свою историю. Точнее, нашу с Даней. И знаете что? Она меня поняла. Мы с ней много переписывались, пока однажды не встретились. Это было вроде как год назад. Ведь у них тоже есть дом в Италии. С тех пор мы с ней дружим. Даня с Настей поговорили наедине. Не знаю о чём, но это помогло наладить общение всей четвёрке.

Ну и последними приехали родители Даниила. С Владленой Геннадиевной мы поддерживаем тесное общение. Она, как и моя мама, очень сильно помогала мне после родов. С двумя младенцами очень сложно оказалось. Они были моим спасением. Да и позже она часто приезжала к нам в гости. Одна. Валерий Владимирович не приезжал ни разу. Да, мама Дани передавала не раз приветы. Оправдывала мужа вечной занятостью. Я понимала, что она пыталась его хоть как-то оправдать в моих глазах. Я давно уже перестала злиться на свёкра. Если бы я продолжила нести груз прошлого, мы бы не смогли быть настолько счастливыми. Это бы разъедало нас. Мы бы каждый раз натыкались на подводные камни и разбивались об них. Поэтому и я, и Даня отпустили боль. Живём только настоящим.

— Здравствуйте, — говорю я первая, когда гости входят в дом, — добро пожаловать.

Мама Дани обнимает меня, потом сына, и сразу же отправляется на поиски внуков. Конечно же, ведь это первая встреча вживую с дедом. Даниил Владимирович несмело входит внутрь. С виду он такой крепкий и грозный. Но я вижу по его глазам, что...

— Спасибо тебе, — первое, что он говорит мне, когда замирает напротив. — За внуков спасибо. И ещё я хочу попросить прощения у тебя...

— Не стоит, — перебиваю я его. Он на секунду аж теряется. Наверное, подумал, что я не смогу его простить. Но это не так. Давно простила. Я так рада, что кровной мести удалось избежать. — Я не держу на вас зла. Что было, то было. Давайте просто наслаждаться настоящим.

— Спасибо, дочка, — неожиданно говорит он, и теперь моя очередь застывать от неожиданности. — Жаль, что я не сумел раньше разглядеть в тебе этот стержень. Ты же прирождённая Ахматова, — с улыбкой тянет. А я тянусь и обнимаю его. Вот так просто.

— Де-д-а-а, — летит навстречу Рамиль, и Валерий Владимирович приседает, чтобы поймать его. Я украдкой вытираю слёзы и смотрю на Даню, который держит на руках Рузану. Она смотрит тоже на деда, но, в отличие от Рамиля, бежать к нему не собирается. Любовь этой принцессы ещё заслужить надо.

— Привет, Рузана, — подходит к ней Валерий Владимирович и тянет руки, чтобы она шла к нему. Но что делает дочь — горделиво отворачивается и обнимает Даню. — А хочешь, я куплю тебе настоящего пони?

Дочь сразу поворачивает лицо к деду. Пони — её слабость. Она их обожает. А дед знает, чем подманить самую неподступную Ахматову. Валерий Владимирович берёт Рузану на руки и уносит на улицу, где уже стоит живой пони. С розовыми бантами и шарами. Ой, мамочки. Я сойду с ума.

— Без паники, любимая. Всё хорошо, — обнимает Даня меня из-за спины.

— Ты уверен? Я что-то не очень.

— Уверен. Ты главное верь мне.

— Всегда.

— Знаешь, — тянется он к моему уху, чтобы совсем тихо и очень интимно прошептать: — Я тут подумал, может, нам ещё третьего завести?

— Что? — резко к нему поворачиваюсь. — Даже не смей думать об этом. Я с двумя не справлюсь.

— Ты наговариваешь на себя, — улыбается он. И я понимаю, что он не шутит, вполне серьёзно это предлагает.

— Послушай меня, Даниил Ахматов, если хотя бы один твой сперматозоид попадёт в мою матку, я лишу тебя секса до восемнадцатилетия малышни. Я не шучу. Клянусь тебе.

— Чёрт, ты такая сексуальная, когда злишься. Хочу тебя, — уже мне прямо в губы шепчет.

— Даня, ты с ума сошёл. У нас полный дом гостей. Двое именинников, за которыми нужен глаз да глаз. А ты...

— Вот полный дом гостей пусть и смотрят за именинниками. А я хочу свою жену. Прямо сейчас. Мы быстро вернёмся, никто и не заметит.

И пока никто не видит, он подхватывает меня на руки и несёт на второй этаж. Тихо нашёптывая слова любви. И это тихо — громче любых серенад. Потому что такие мужчины, как Даниил Ахматов, любят тихо, но так, что даже на секунду не сомневаешься в его любви.

И в этот момент я понимаю, что всё, через что мы прошли, вся боль, страх, потери — всё это было дорогой к этому дню. К этому дому. К этим людям, которые рядом. К этому мужчине, который рядом со мной и в горе, и в радости, и в самых горячих и сильных объятиях.

И самое главное — к нашей любви, которая всё-таки победила.