Офисный комплекс «Сибирский квартал» в новом столичном районе Солнцево-парк замер в ночной тишине. За стеклопакетами панорамных окон простиралась неоновая паутина спящего мегаполиса, но здесь, на двадцать восьмом этаже, жизнь еще теплилась. Свет одной-единственной настольной лампы выхватывал из полумрака угловой кабинет с выцветшей табличкой «Главный инженер проекта».

Анатолий Иванович Корнеев, мужчина лет пятидесяти пяти с уставшим, испещренным морщинами лицом и сединой у висков, сидел за своим массивным дубовым столом, казавшимся островом порядка в хаосе развернутых чертежей и технической документации. Позади остался долгий, изматывающий день, наполненный предсдаточными проверками и нервными согласованиями. Федеральный технопарк «Енисей» — флагманский проект корпорации «СтальИнвестПроект» — был на финишной прямой. Сдача объекта намечалась через три недели, и каждый час был на счету. Почти физически ощущаемое давление сроков висело в воздухе, густом от запаха свежей краски, дорогой древесины и пыли от архивных папок.

Он провел ладонью по лицу, смазывая усталость, впившуюся в кожу будто песок. Последним пунктом в его ежевечернем ритуале была рутинная, почти механическая сверка финальных товарных накладных от генподрядчика, ООО «СтройГарант», с актами выполненных работ. Бумаги лежали идеальными стопками, как солдаты на параде. Все было подписано, заверено, одобрено. Казалось, ничто не предвещало бури.

Его взгляд упал на небольшой, серый, ничем не примечательный бетонный куб, служивший ему пресс-папье. Технологический образец, взятый им тайком с последней поставки для негласного контроля. Сувенир для самого себя, молчаливый свидетель масштаба сделанного. Или, как выяснилось в этот роковой вечер, — масштаба предательства.

Пальцы привычно скользили по колонкам цифр в накладной № 387-К/2024, сверяя их с данными в электронной базе. Марка бетона М500-B40-W12-F300 (морозостойкость F300, водонепроницаемость W12), партия 1147, вес — 8,5 кубометра, время отгрузки — 14:30. Все совпадало до последней запятой. Но его внутренний компас, откалиброванный тридцатью годами на стройках от Магадана до Калининграда, бешено вращался, указывая на ложный курс. Что-то било по нервам, тонкий, но неумолимый сигнал тревоги.

Он отложил распечатку и взял в руки бетонный куб. Включил мощную дизайнерскую лампу и поднес образец к свету. И вот оно. Он был слишком легким. Не критично, но для его руки, державшей тысячи таких образцов, разница была ощутима. А главное — структура. Пористость, видимая невооруженным глазом, мелкие, частые раковины, неровный излом. Это не соответствовало заявленной высокой марке прочности. Это был не М500. Это был его жалкий, хлипкий родственник, М200 в лучшем случае, годный разве что для садовых дорожек и временных построек, но никак не для несущих колонн федерального технопарка.

«Вот он, краеугольный камень всего проекта, — пронеслось в голове Корнеева холодной и тяжелой волной, смывающей все остальные мысли. — Буквально. Подменили. Не одну партию, не две. Они подменили весь объем, идущий на критичные узлы. Десятки тысяч кубов. Разница в цене — сотни миллионов… И я… я, Анатолий Корнеев, своей подписью это узаконил. Все акты приемки, все накладные — моя виза. Моя репутация, честь, вся моя жизнь, отданная стройке, — все это теперь залито этим суррогатом, этой пылящей мукой».

Он резко, почти с ненавистью отшвырнул куб от себя. Тот с глухим костяным стуком покатился по полированной поверхности стола, оставляя за собой мелкую белую пыль. Пыль обмана. Символ грядущего разрушения.

Адреналин, едкий и жгучий, ударил в виски, заставив кровь бежать быстрее, вытесняя усталость животным страхом. Мысли пронеслись вихрем. Нужно было действовать. Немедленно. Еще не все потеряно. Возможно, это чья-то локальная махинация. Возможно, все не так плохо. Потому что, если… Если все так, как он думает сейчас, дело пахнет тюрьмой. Или чем-то похуже.

Корнеев схватил свой личный, нигде не зарегистрированный телефон, его пальцы дрожали, сбиваясь с номера. Он набрал тот самый, «золотой» номер, который полагалось использовать только в случае апокалипсиса.

Гудки. Один. Два. Три. Казалось, прошла вечность.

— Алло? — голос абонента был ровным, спокойным, слегка сонным. Он явно отвлекался от чего-то другого.

Инженер выдохнул, с трудом контролируя дрожь в голосе:

— Это Корнеев. Простите за беспокойство, но… это чрезвычайно срочно.

— Анатолий Иванович, — в голосе послышалась легкая раздраженная нотка. — Я на семейном ужине. В чем вопрос? Говорите быстро.

— Вопрос в бетоне! — почти крикнул Корнеев, понижая голос уже постфактум. — Тот самый, из последних партий для силового каркаса «Енисея». Он не соответствует! Я проверил контрольный образец. Это не М500! Это катастрофа, вы понимаете? При первой же глубокой проверке, при любой независимой экспертизе — все всплывет! Все наши акты…

— Анатолий Иванович, успокойтесь, — голос бесстрастно, почти механически прервал его. Насмешка была физически ощутимой. — Все документы, как вы сами знаете, в идеальном порядке. Вы лично их проверяли и подписывали. Никакой катастрофы нет. Вам, вероятно, показалось. Вы очень перегружены, проект на финише. Возьмите выходной.

— Мне не показалось! — Корнеев вскочил с кресла, сжимая телефон так, что треснул корпус. — Я требую немедленно остановить приемку и инициировать внутреннюю проверку! Я не могу допустить, чтобы технопарк, в который вложены миллиарды, превратился в братскую могилу! Я…

— Анатолий Иванович, — голос в трубке внезапно потерял и тень учтивости, став плоским и металлическим. — Вы ничего не будете требовать и ничего не будете инициировать. Займитесь своей прямой работой. Обеспечьте сдачу объекта в срок. Остальное… — собеседник сделал театральную паузу, — не ваша забота.

Раздались короткие, отрывистые гудки. Тишина в кабинете сгустилась, стала давящей, зловещей, наполненной незримой угрозой.

Паника, черная и липкая, сжимала горло, подступая к глазам. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке собственного кабинета. Мысли метались, пытаясь найти выход там, где его не было. Бежать? Куда? Звонить в полицию? И что сказать? «Меня хотят убить, потому что я соучастник в хищении средств на строительстве технопарка ″Енисей″?» Его самого же первого и посадят.

Но многолетняя, вымуштрованная привычка к порядку и системности взяла верх над эмоциями. Инженерная логика диктовала свой алгоритм. Если придут — а они придут, он в этом не сомневался, — они попытаются уничтожить все улики, которые могут их изобличить. Значит, его задача — спасти хотя бы часть доказательств. Сделать так, чтобы правда не умерла вместе с ним.

Он рванулся к старому зеленому сейфу «Главснаба» образца 80-х, стоявшему в углу кабинета и считавшемуся анахронизмом. Быстро, на автомате, прокрутил код — дата рождения дочери. Дверь со скрипом открылась. Внутри, за пачками официальных бланков, лежали его черновые рабочие тетради, флешка с резервными копиями всех рабочих файлов за последний год и… тот самый, самый первый акт приемки № 001, где он карандашом, на полях, мелким почерком написал: «Прочность образца вызывает вопросы. Требуется повторная проверка в лаборатории». Но потом был звонок высокого начальства, намеки на «недоверие», «срыв сроков» и «последствия». И он, сжав зубы, поставил свою размашистую подпись. Улика его собственной слабости, его морального падения.

«Флешка — первое дело. Ее они изымут и уничтожат, если найдут. Но автономные копии… копии есть в зашифрованном облаке, доступ к которому привязан к моему личному, никому не известному почтовому ящику. Пароль… нужно его сменить, усложнить. Надо прятать то, что не в Сети. Образец бетона. Черновики. Положить в коробку со старыми журналами и сувенирами — они не станут туда лезть. Надо замести следы. Чтобы потом кто-то нашел. Кто-то, кто не побоится копнуть».

Он наклонился и вытащил из-под стола картонную коробку из-под офисной бумаги, на дне которой лежали старый инженерный калькулятор, пара зачитанных технических справочников и подаренная дочерью дорогая перьевая ручка, которой он так и не решился пользоваться. Сверху, под смятыми листами старой газеты «Строительный вестник», он бросил злосчастный бетонный куб и папку с самыми важными черновиками. Он действовал быстро, почти не глядя, на ощупь, всем существом прислушиваясь к тишине за тяжелой дубовой дверью.

Именно в этот момент, когда он пытался задвинуть коробку поглубже под стол ногой, он их услышал. Шаги. Не случайные, не блуждающие. Быстрые, уверенные, отмеряющие четкий, неумолимый ритм по пустому, заглушенному ковровым покрытием коридору. Не ночная уборка с грохочущей тележкой, не дежурный инженер с потухшим взглядом. Эти шаги знали, куда идут. Они не сбивались с пути, не замедлялись у других дверей. Они направлялись прямо к его кабинету. Прямо к нему.

Ледяная волна страха, настоящая, физиологическая, прокатилась по всему телу, сковывая мышцы. Сердце заколотилось где-то в основании горла, выстукивая сумасшедшую, аритмичную дробь. Ладони мгновенно стали влажными и холодными, как у покойника. Он инстинктивно отпрянул от коробки, отшвырнув ее окончательно в темноту под столом, и выпрямился, пытаясь сделать вид, что просто работает. Времени на баррикады, на отчаянное сопротивление не было. Совсем.

Уже здесь. Так быстро… Значит, приказ был отдан сразу после его звонка.

Он сделал последний рывок — не к двери, а к столу, пытаясь придать лицу хоть какое-то подобие спокойствия, прикрыть ладонью предательски вздымающуюся грудь. Он стоял, опершись о столешницу, пытаясь хоть как-то обрести опору в этом рушащемся мире, и смотрел на матовую хромированную дверную ручку. Она плавно, без единого звука, без предупреждающего щелчка, повернулась.

Дверь бесшумно открылась. Он увидел ночного визитера. Но не увидел самого удара. Лишь короткое, стремительное движение тени, мелькнувшее в периферийном зрении. Острая, ослепляющая до тошноты боль в затылке поглотила все — и мысли, и страх, и саму темноту, наступившую вслед за ней. Он не услышал глухого стука своего тела о ковер.

Тишина.

Она была абсолютной, завершенной, как в саркофаге. Лишь слабая, затухающая вибрация от шагов удаляющегося убийцы, волочащего труп, на мгновение нарушила ее, чтобы затем снова воцариться в кабинете, где на столе под светом лампы лежали безупречно подписанные акты, а под столом, в пыльной картонной коробке, ждал своего часа кусок бетона и спрятанные документы.

— Входите, не стойте в дверях, как гости незваные.

Голос генерала Орлова, низкий, слегка хрипловатый от утреннего кофе и двух пачек «Беломора» в молодости, донесся из-за массивного дубового стола еще до того, как Гуров и Крячко полностью перешагнули порог кабинета. Помещение на седьмом этаже главного здания уголовного розыска пахло, как всегда, старой кожей, пылью архивных папок и скрытым напряжением. Полковник Лев Иванович Гуров отметил это привычным внутренним кивком — вот запах его профессиональной жизни. Он вошел первым, его высокий, слегка сутулый силуэт в практичном темно-сером костюме отбрасывал четкую тень на полированный паркет. За ним, на полшага сзади, двигался Станислав Крячко — компактный, плотный, с быстрыми, оценивающими глазами, которые уже сканировали комнату, ища подсказки в обстановке.

Генерал Петр Николаевич Орлов не поднял головы, изучая развернутый перед ним лист. Его седая, коротко стриженная голова была резко освещена настольной лампой с зеленым абажуром, реликтом семидесятых. Свет выхватывал жесткие складки у рта и глубокую вертикальную морщину между бровей — морщину постоянной ответственности. Гуров, стоя по стойке смирно, ловил знакомые ноты в его интонации: привычную педантичность, тщательное взвешивание каждого слова, но под ней — тонкую, едва уловимую струну тревоги. Не страха, нет. Орлов не боялся. Но тревоги человека, который видит минное поле и обязан отправить на него своих саперов. Это было «дело с подтекстом», «заказ сверху». И эта мысль, молнией проскочившая в сознании Гурова, вызвала у него сдержанное, почти незаметное раздражение — холодный комок где-то под ребрами. Еще одна битва, где правда будет не целью, а разменной монетой в чьей-то большой игре. Его пальцы, спрятанные в карманах брюк, непроизвольно сжались.

— Садитесь, — наконец поднял глаза Орлов, откинувшись в кресле. Его взгляд, серый и проницательный, как сканер, перешел с Гурова на Крячко и обратно. — Кофе будете?

— Мы уже, Петр Николаевич, — отозвался Крячко, с легкостью опускаясь в кожаное кресло. — У Верочки взяли. Она, как всегда, ангел во плоти.

— Ангел, — фыркнул Орлов без тени улыбки. — Ладно. Время — деньги, которых у нас, как обычно, нет. Дело. Москва, новый район Солнцево-парк, строящийся федеральный технопарк «Енисей». Корпорация «СтальИнвестПроект», генподрядчик — ООО «СтройГарант». Позавчера, в двадцать три ноль-ноль, произошло частичное обрушение конструкции на этапе финишной отделки. Панель перекрытия между третьим и четвертым этажом в блоке «А». Площадь примерно двести квадратов. Жертв, по первым сообщениям, нет.

Он сделал паузу, давая информации осесть.

Гуров молчал, его мозг уже работал, отсекая лишнее: строительная авария, резонансная, но не их профиль до тех пор, пока…

— Вчера утром, в процессе разбора завалов силами МЧС, — продолжил Орлов, и его голос стал чуть тише, чуть ровнее, что всегда было плохим знаком, — обнаружено тело. Мужчина. Предварительная идентификация — Анатолий Иванович Корнеев, пятьдесят пять лет, главный инженер проекта «Енисей» со стороны «СтальИнвестПроекта». Тело находилось в эпицентре обрушения, практически под плитой.

Крячко свистнул почти неслышно.

— И что, Петр Николаевич, он туда сам лег вздремнуть в неудачный момент? Или это новый метод контроля качества — проверять прочность головой?

— Станислав, — тихо сказал Гуров, не отводя взгляда от Орлова.

В его голосе прозвучало не столько одергивание, сколько констатация факта: сейчас не время для шуток.

Орлов кивнул, благодарный за эту смену тона.

— Местное управление Следкома оформило все как несчастный случай на производстве. Тело направлено в Бюро судебно-медицинской экспертизы. Заключение пришло сегодня на рассвете. Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, вызванной ударом тупым тяжелым предметом по затылочной области. Время смерти — за двенадцать-четырнадцать часов ДО обрушения конструкции.

Тишина в кабинете стала густой, физически ощутимой. Гуров почувствовал, как холодное раздражение под ребрами кристаллизовалось во что-то другое — острое, цепкое, знакомое щемящее чувство начала охоты. Это был не инцидент. Это был спектакль. И они только что получили билет в первый ряд.

— Значит, акт следкома о несчастном случае составлен ДО получения заключения судебно-медицинской экспертизы? — уточнил он, и его голос стал суше, острее.

— Составлен вчера вечером, сразу после завершения осмотра места происшествия. Экспертизу я запросил по своей линии, параллельно. Поэтому они и получили ее только на рассвете, — ответил Орлов, его пальцы постукивали по папке. — А теперь слушайте внимательно. Дело, со всеми вытекающими, включая этот вопиющий процессуальный прокол, передается к нам в главк. Расследовать будете вы. Ты и Станислав.

Он потянулся к папке и извлек два листа с гербовой печатью.

— Официальное поручение. Провести проверку по факту обнаружения тела с признаками насильственной смерти на территории строящегося объекта федерального значения. Согласовано на самом верху. Но, — он снова сделал ту многозначительную паузу, — есть нюанс. Со стороны корпорации и подрядчика уже поступили… запросы. Очень настойчивые. О необходимости минимизировать репутационные потери, не допустить паники среди инвесторов и, что важнее, не сорвать сроки сдачи объекта. Технопарк «Енисей» — проект с приставкой «национальный». За ним следят. Очень внимательно.

— То есть нам говорят: нашли убитого — хорошо, работайте, но аккуратно, чтобы никого не задеть, — перевел Крячко, и в его голосе зазвучала привычная циничная нота.

— Не говорят. Намекают. Очень прозрачно, — поправил Орлов.

Он посмотрел прямо на Гурова.

— Лев, я знаю твои принципы. Но здесь… давление будет колоссальным. Административный ресурс у них — на уровне министерств. Любое твое движение, любой запрос попытаются затормозить, замучить согласованиями, потерять. Ты должен быть не просто точен. Ты должен быть безупречен. Каждый твой шаг — с опорой на железобетонные факты и пункты уголовно-процессуального кодекса. Понятно?

Гуров медленно кивнул. Внутренний монолог уже набирал обороты, но внешне он оставался спокоен, как поверхность глубокого озера. Безупречен. Железобетонные факты. Ирония в том, что, судя по всему, сам бетон там как раз и не железный. «Они хотят, чтобы мы работали по их алгоритму: шумиха — формальное расследование — вывод о несчастном случае с элементами халатности — наказание стрелочника. А я смотрю на эти цифры: смерть за полсуток до падения плиты. И вижу не алгоритм, а режиссуру. Тщательную, циничную, дорогую. Кто-то посчитал, что проще устроить маленький апокалипсис, чем убирать одного инженера тихо. Значит, инженер был не простой. Значит, то, что он знал, стоило дороже, чем ремонт двухсот квадратов перекрытия».

— Понятно, Петр Николаевич, — сказал он вслух, принимая папку. — Первичный рапорт от Следкома есть?

— Есть. Поверхностный, как лужа. Осмотр места происшествия провели вчера вечером, уже после извлечения тела и основной части завалов. Акцент на технической причине аварии. Фотофиксация скудная. — Орлов протянул еще одну тонкую папку. — Все, что у них есть. Ваш выход.

Служебный полностью затонированный микроавтобус «Форд Транзит» мягко катил по еще не до конца обжитым проспектам Солнцево-парка. За стеклами мелькали зеркальные фасады новостроек, стерильные газоны и пустые детские площадки — декорации к жизни, которую только предстояло заселить. Крячко, уткнувшись в планшет, бормотал что-то под нос, выуживая первые крохи информации об ООО «СтройГарант». Гуров молча смотрел в окно, но его мысли были уже там, на месте. Он чувствовал знакомое предвкушение, смешанное с горечью. Еще одна смерть, которую пытались спрятать за фасадом бюрократии и бетона.

Объект «Енисей» оказался громадным, футуристическим комплексом из стекла и стали, напоминавшим гигантский кристалл, вросший в землю. Но на его теле зияла черная, безобразная рана. Один из корпусов, ближе к тыльной стороне, был частично скрыт строительными лесами и брезентом, но даже с расстояния была видна зияющая дыра в этажах, как выбитый зуб. Вокруг суетились люди в касках и оранжевых жилетах — МЧС, строители, представители подрядчика. Работа кипела, но Гуров, едва выйдя из микроавтобуса, уловил странный диссонанс.

— Смотри, Стас, — тихо сказал он, надевая бейдж на шнурке с гербом МВД. — Работа идет. Но не по поиску следов преступления. Они расчищают. Убирают. Стирают картину.

Действительно, основное внимание спасателей и рабочих было направлено не на консервацию места возможного убийства, а на скорейший разбор и вывоз обломков. Кран осторожно поднимал крупные фрагменты бетонной плиты, погрузчики сновали туда-сюда. Охрана на КПП, завидев их, засуетилась, один из охранников что-то быстро говорил в рацию.

К ним направился мужчина лет сорока в белой каске с надписью «СК», в строгом темном пальто поверх костюма. Лицо уставшее, с отсутствующим выражением.

— Полковник Гуров? Полковник Крячко? — спросил он, слегка кивнув. — Старший следователь Солнцевского управления Следственного комитета Иванов. Вас ожидали. Прошу.

Он повел их по периметру, огороженному желтой лентой с привычной надписью «Место происшествия». Внутри здания царил полумрак и стоял едкий запах бетонной пыли, разогретого металла и чего-то еще, сладковатого и неприятного — запах недавней катастрофы. Свет пробивался сквозь дыру в перекрытиях, освещая хаос из арматуры, обломков, оборванных проводов и кусков гипсокартона. Гуров остановился, медленно поворачивая голову. Его взгляд, тренированный годами, выхватывал детали.

— Покажите, где нашли тело.

— Здесь. — Иванов указал на пространство прямо под краем зияющей дыры. На бетонном полу все еще виднелся меловой контур, искаженный, неестественно скрюченный. Рядом — несколько пронумерованных пластиковых маркеров. — Лежал лицом вниз. Частично придавлен мелким обломком. Но, как вы знаете из заключения…

— Да, знаем, — перебил Гуров, не отводя взгляда от контура.

Он присел на корточки, внимательно рассматривая пол. Бетон был покрыт слоем серой пыли и мелкой крошки, но в радиусе метра от контура он заметил странную аномалию: пол был чище. Как будто его подметали. Или что-то убирали.

— Осмотр проводили после извлечения тела и начала расчистки?

— Фактически — да, — признался Иванов, и в его голосе послышалось оправдание. — Приоритет был за МЧС — обеспечить безопасность, не допустить дальнейших обрушений. Мы работали в их графике.

Гуров молча кивнул, встал и подошел к краю обрушения. Он заглянул вниз, на нижний этаж, заваленный грудой бетона. Потом поднял глаза на торец обрушившейся плиты. Срез был неровным, арматура торчала, как разорванные сухожилия. Но его внимание привлекло не это. В нескольких метрах от края, на еще стоящей части перекрытия, он увидел два небольших, аккуратно уложенных стопкой блока из ячеистого бетона. Они явно не были частью конструкции. Они были подставкой. Опорой.

— Что это? — спросил он, указывая.

Иванов пожал плечами:

— Строительный мусор. Их тут везде полно.

— Мусор, который сложен в пирамидку? — вступил Крячко, подходя ближе. — Похоже на временную опору. Чтобы плита не просела сразу.

Гуров не ответил. Он отошел и дал себе время просто наблюдать. Слаженная работа МЧС была впечатляющей: люди четко знали свои задачи, техника работала как часы. Но вся эта эффективность была направлена на одну цель — ликвидировать последствия. Сделать так, чтобы от катастрофы осталась лишь память и отчет. Никто здесь не искал причину. Они уже ее знали: «технологическое нарушение», «ошибка в расчетах», «человеческий фактор». Удобная, гладкая версия, которая всех устроит. Под тоннами бетона и этой бумажной волокиты можно похоронить что угодно. Даже убийство. И в этом чудовищная ирония, думал Гуров, глядя на искореженную арматуру. Бетон. Символ надежности, прочности, фундаментальности. Основа современного мира. А здесь он стал идеальным инструментом маскировки. Гробом и маскировочной сеткой одновременно. Убили человека, а потом устроили ему самые дорогие похороны в мире — под обломками национального проекта. Чтобы даже смерть его служила чьей-то прибыли.

— Акт осмотра тела у вас при себе? — спросил он, обрывая свой внутренний монолог.

— Копия, — Иванов достал из портфеля заламинированный лист. — Оригинал в Бюро судмедэкспертизы.

Гуров принял документ. Его глаза быстро пробежали по сухим, казенным строчкам. «…обширная гематома в затылочной области… линейный перелом затылочной кости с распространением на основание черепа… отсутствие характерных повреждений от сдавливания или воздействия обломков строительных конструкций… в раневом канале обнаружены микрочастицы, предварительно идентифицированные как полимерное покрытие, возможно, от рукояти инструмента…» Это был язык фактов, неумолимый и точный. Он не оставлял места для версии о несчастном случае.

— Свидетели? Камеры?

— Объект на этапе стройки. Камеры только на периметре и складах. Внутренние не подключены. Свидетелей, видевших Корнеева в день исчезновения, опрашиваем. Пока ничего существенного. Последний раз его видели в его кабинете в административном корпусе примерно в восемнадцать ноль-ноль. Ушел, сказал, что задержится. Больше никто не видел.

— А кабинет его осматривали?

Иванов снова сделал то движение плечами, которое стало уже его визитной карточкой — жест человека, который делает то, что может, а не то, что нужно.

— Оперативники из местного УВД провели поверхностный осмотр. Беспорядка не обнаружили. Взяли в работу компьютер, личные вещи. Ничего криминального.

Гуров и Крячко обменялись быстрыми взглядами. В этом одном слове — «поверхностный» — крылась вся суть. Дело уже было помечено как незначительное, второстепенное по сравнению с громкой аварией.

— Хорошо, — сказал Гуров, возвращая акт. — Мы ознакомились. Станислав, тебе есть что добавить?

Крячко, который все это время тихо переговаривался по телефону, оторвал трубку от уха.

— Да. По Корнееву. Инженер старой закалки, с безупречной репутацией. Не замечен в связях с темным прошлым, не игрок, не пьяница. Женат, взрослая дочь. Коллеги отзываются как о педанте и профессионале. Но вот что интересно: по неофициальным каналам проскакивает, что в последние недели он нервничал. С кем-то конфликтовал на объекте. Детали уточняю.

Гуров кивнул. Первая ниточка. Конфликт — всегда мотив. Особенно на такой стройке, где крутятся миллиарды.

— Благодарю, товарищ следователь, — обратился он к Иванову. — Мы закончили здесь. Прошу обеспечить нам доступ в кабинет Корнеева и ко всей проектной документации по объекту.

Обратно они ехали молча. Гуров сидел на пассажирском сиденье за водителем, его профиль был обращен к окну, но взгляд был устремлен внутрь. Затонированные стекла отсекали суету внешнего мира, превращая салон микроавтобуса в капсулу, плывущую в беззвучном вакууме. Шум двигателя был приглушенным, далеким. Это была его «зона замедления», момент, когда стремительный темп процедурала сменялся медитативной глубиной.

Он закрыл глаза, давая картинам с места обрушения всплыть в памяти снова, но уже в отстраненном, аналитическом ключе. Контур тела. Чистый участок пола. Аккуратно сложенные блоки. Линейный перелом затылочной кости. Это не был хаос аварии. Это была геометрия. Геометрия обмана. Кто-то вычислил, спланировал, измерил. Убил инженера на стройплощадке (или убил прямо там, в кабинете, что вероятнее, а потом — привез на стройку). Дождался ночи. Подложил под плиту те самые блоки, создав точку критического напряжения. И устроил контролируемое обрушение именно там, где лежал труп. Все для того, чтобы смерть от удара тупым предметом выглядела как следствие падения многотонного бетона. Просто, гениально и чудовищно цинично.

Он открыл глаза. Микроавтобус уже въезжал в городскую сутолоку.

— Ну что, Лев, — нарушил тишину Крячко, откладывая планшет. — Чувствуешь скелет в шкафу? А точнее, в бетономешалке.

— Чувствую, Стас, — ответил Гуров, поворачиваясь к нему. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз дрогнули лучики мелких морщин — знак внутренней работы. — И скелет этот в дорогом костюме. Давай распределимся. Я займусь официальной частью: запрошу все акты приемки работ по этому узлу, техническое заключение о причинах обрушения от независимой экспертизы (не от той, что нанял подрядчик), детальный акт СМЭ. И найду того инженера-эксперта, который готов будет под микроскопом разобрать, почему плита упала именно так, а не иначе.

— А я, — подхватил Крячко, потирая руки, — отправляюсь в народ. Поговорю с коллегами Корнеева, со строителями, с мелкими подрядчиками. Узнаю, с кем он конфликтовал, кому мог перейти дорогу. И покопаюсь в финансовых потоках «СтройГаранта». Если там замешаны большие деньги — а они замешаны, иначе зачем такая театральность, — то след должен вести к тем, кому выгодна подмена материалов или распил бюджета.

— Именно, — кивнул Гуров. — Ты — полевая разведка. Я — артиллерийская подготовка документами. Орлов прав: каждое наше движение должно быть прикрыто бумагой с печатью. Иначе нас быстро поставят на место.

Крячко усмехнулся, его широкое лицо озарилось знакомой, чуть хищной улыбкой.

— Понимаешь, в чем прелесть этой бетонной гробницы? Все думают, что правду замуровали навеки. А на самом деле они ее только законсервировали. Как в пирамидах. Осталось вскрыть саркофаг. Правда, вместо мумии там будет какой-нибудь чиновник в дорогих часах.

— Не торопись с саркофагами, — сказал Гуров, но в его голосе звучала не суровость, а скорее, предостережение товарища. — Сначала нужно найти гробокопателей. А они, судя по размаху, очень высоко сидят и любят, когда все красиво и тихо.

Кабинет Гурова был аскетичен: стол, компьютер, два телефона (служебный и «особый»), стеллаж с кодексами, справочниками и папками текущих дел. Ничего лишнего. Он сидел за столом, перед ним лежала стопка распечаток — первые ответы на запросы. Предварительное техническое заключение от Центра независимой строительной экспертизы уже было у него. Коротко, без эмоций: «…обрушение спровоцировано созданием локальной точки критической нагрузки в виде несанкционированной временной опоры… характер разрушения указывает на предварительное ослабление конструкции в данном узле, возможно, вследствие использования материалов, не соответствующих проектной марке прочности…»

Он отложил лист. Улики складывались в мозаику, еще неполную, но уже с четким контуром. Убийство. Инсценировка аварии. Возможная подмена материалов. Финансовые махинации. И везде — след большого, уверенного в себе аппарата.

Дверь открылась без стука. Вошла секретарша Орлова, Верочка, хрупкая женщина лет пятидесяти с умными, добрыми глазами. В руках она держала коричневый картонный конверт.

— Лев Иванович, вам. Из Бюро СМЭ. С нарочным.

— Спасибо, Вера.

Конверт был плотный, на нем гриф «Для служебного пользования». Гуров вскрыл его ножом для бумаг. Внутри лежал официальный, итоговый акт судебно-медицинской экспертизы. Он развернул его и начал читать, пропуская формальности, выхватывая суть.

«…На основании макро- и микроскопического исследования, а также данных судебно-химического и биологического анализов УСТАНОВЛЕНО: смерть гр-на Корнеева А. И. наступила в результате черепно-мозговой травмы, причиненной ударом тупого твердого предмета с ограниченной травмирующей поверхностью (предположительно, инструмент типа «молоток» или «монтировка» с полимерной рукоятью) в затылочную область. Травма несовместима с повреждениями, которые могли бы быть получены в результате обрушения строительных конструкций (отсутствие множественных переломов, признаков сдавливания, характерных загрязнений бетонной пылью в глубине раневого канала). Время смерти определено в интервале между 18:30 и 21:30… В тканях в области травмы обнаружены микрочастицы: полипропилен (синий пигмент), частицы краски темно-синего цвета, а также волокна шерстяной ткани синего оттенка, не принадлежащие одежде потерпевшего…»

Гуров откинулся на спинку кресла. Тихое эхо шагов Корнеева по его кабинету, описанное в оперативной сводке, отдалось в его сознании точным, неумолимым совпадением. Восемнадцать ноль-ноль — его видели последний раз. Восемнадцать тридцать — начало интервала смерти. Он не ушел со стройки. Его убили там. Или почти сразу после ухода. А потом, ночью, когда объект опустел, привезли обратно и устроили этот «несчастный случай».

Но его взгляд зацепился за последний пункт. Микрочастицы. Полипропилен, краска, шерсть. Синий цвет. Это уже не просто констатация убийства. Это первый портрет убийцы. Или его инструмента. Человек, возможно, в синей рабочей одежде или куртке, с синим молотком. Или человек, который тщательно подготовился, но не учел, что современная экспертиза может найти следы даже в ране на затылке.

День подходил к концу, но расследование только начиналось. Гуров положил акт на стол рядом с техническим заключением. Два документа, два неопровержимых факта из разных областей науки, сливались в один вывод. Это не было убийство В РЕЗУЛЬТАТЕ обрушения. Это было обрушение В РЕЗУЛЬТАТЕ убийства. Маскировка. Режиссура. И та пугающая, идеальная точность — смерть за полсуток до падения плиты, — которая указывала на высоко сидящего, педантичного, уверенного в своей безнаказанности противника. Такого, который считает, что может управлять не только людьми, но и законами физики. И ради этой иллюзии контроля готов обрушить тонны бетона.

Он взял ручку и на чистом листе блокнота вывел: «Корнеев. Убийство. 18:30–21:30. Синие микрочастицы. Подмена бетона? Следствие: 1. Запросить видео с периметра за 12.10, 18:00–06:00. 2. Опросить охрану. 3. Найти источник синего полипропилена на объекте».

За окном сгущались сумерки, зажигались первые огни Москвы. Гуров погасил настольную лампу и сидел в темноте, глядя на светящийся экран компьютера, где был открыт файл с фотографией Анатолия Корнеева — усталое, интеллигентное лицо человека, который верил в прочность материалов и, как выяснилось, жестоко ошибся. В тишине кабинета звучал лишь едва уловимый гул системного блока. Следующий шаг был ясен. Нужно было найти нить, которая вела от этих синих микрочастиц к руке, которая держала молоток. А от нее — к тому, кто отдал приказ.

Утро началось не со звонка, а с прямого вторжения. Гуров только-только успел разложить на столе свежие распечатки банковских выписок, которые Крячко добыл через свои каналы, когда дверь его кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял высокий мужчина в безупречном темно-синем костюме.

Игорь Беляев, генеральный подрядчик «СтройГаранта», переступил порог как хозяин. За ним, словно тень, следовал щуплый мужчина в очках с дипломатом — явно юрист. Беляев окинул кабинет быстрым, оценивающим взглядом, как будто прикидывал стоимость ремонта, и его губы сложились в холодную, деловую улыбку.

— Полковник Гуров. Не ожидали? — Его голос звучал бодро, почти дружелюбно, но в глазах не было ни капли тепла.

Гуров медленно откинулся на спинку кресла, не предлагая сесть. Он снял очки, аккуратно положил их на стол поверх выписок и скрестил руки на груди.

— В ГУУР, или Главное управление уголовного розыска, господин Беляев, обычно входят по пропускам и предварительной записи. Или по сопроводительным в наручниках. Вы по какому поводу?

Беляев проигнорировал колкость. Он сделал два шага вперед и уперся ладонями в край стола, наклоняясь к Гурову. От него пахло дорогим одеколоном и уверенностью.

— По поводу нанесения ущерба государству, полковник. Ваш вчерашний запрос и эта… переквалификация дела парализовали работы на объекте «Енисей». Каждый час простоя — это сотни тысяч рублей прямых убытков. А косвенных — миллионы. Я приехал, чтобы лично объяснить вам простую вещь: пора заканчивать этот фарс.

— Фарс, господин Беляев, — тихо произнес Гуров, — это когда человека убивают ударом по голове, а потом пытаются выдать это за несчастный случай, обрушив на него здание. Это постановка. А мы как раз занимаемся ее разбором. И ваши убытки нас интересуют ровно в той степени, в которой они могут быть мотивом для этого убийства.

Беляев выпрямился, его лицо на мгновение исказила гримаса раздражения, но он мгновенно взял себя в руки.

— Вы оперируете предварительными данными, полковник. Экспертизы можно оспорить. А убытки — они реальные. И за них кто-то должен будет ответить. Или вы хотите взять на себя ответственность за срыв сроков сдачи федерального объекта? За простой тысяч рабочих? За ущерб экономике страны?

Юрист тихо кашлянул и открыл дипломат.

— Мы, конечно, понимаем важность следственных действий, — заговорил он скрипучим, заученным голосом. — Но они должны быть соразмерны. В данном случае тяжелые последствия для государственных интересов явно перевешивают гипотетическую пользу от продолжения расследования по надуманному основанию. У нас есть заключение независимых экспертов о причинах обрушения…

— У меня есть заключение государственного судебно-медицинского эксперта Подольского, — холодно перебил его Гуров. — Оно имеет приоритет. И оно однозначно: убийство. А когда есть труп с проломленным черепом, никакие «государственные интересы» не могут быть основанием для прекращения дела. Это не гипотетическая польза, а прямая обязанность органа следствия. Или вы предлагаете мне нарушить УПК? Уголовно-процессуальный кодекс, — пояснил он.

В кабинете повисло напряженное молчание. Беляев и его юрист переглянулись. Видимо, они рассчитывали на более сговорчивого собеседника. На того, кто испугается слов «государственные интересы» и «ответственность».

— Полковник, давайте говорить начистоту. — Беляев сменил тактику, его голос стал снисходительно-увещевающим. — Я понимаю, вы хотите сделать карьеру, раскрыть громкое дело. Но есть нюансы. Очень высокие нюансы. Проект «Енисей» курируется лично заместителем министра Галкиным Виктором Семеновичем. Он крайне обеспокоен сложившейся ситуацией и тем, что отдельные сотрудники правоохранительных органов, преследуя свои узковедомственные цели, наносят ущерб стратегическому партнерству государства и бизнеса. Мы все служим одной стране, не так ли?

— Служим, — сухо ответил Гуров. — Но служим закону. А закон предписывает расследовать убийства. И не делает исключений для заместителей министров. Ваш аргумент, господин Беляев, я зафиксировал. Теперь мой. В течение трех дней, как и было запрошено, предоставьте всю документацию. Если ее не будет — я получу санкцию на выемку. С участием бойцов ОМОНа. И осветительных телекамер, если понадобится. Это не угроза. Это информация о моих следующих процессуальных действиях. Все.

Он взял со стола ручку и сделал вид, что возвращается к бумагам. Жест был более чем красноречив: аудиенция окончена.

Беляев побледнел. Его деловая маска наконец треснула, обнажив злобу и бессилие.

— Вы… вы сами не знаете, во что лезете, Гуров, — прошипел он, уже не скрываясь. — Вы сломаете себе карьеру. И не только себе. Подумайте о своих близких. О спокойной жизни.

Гуров медленно поднял на него глаза. Взгляд был абсолютно спокойным, почти пустым.

— Это что, угроза, господин Беляев? — спросил он ровным голосом. — Потому что угрозы в адрес сотрудника правоохранительных органов, ведущего уголовное дело, — это отдельная статья. И основание для задержания. Здесь и сейчас. Хотите попробовать?

Юрист схватил Беляева за локоть.

— Игорь Сергеевич, пожалуйста, не надо. Давайте выйдем.

Беляев дернул рукой, скинул хватку, но сделал шаг назад. Он еще раз метнул в Гурова взгляд, полный ненависти, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Юрист бросил испуганный взгляд и поспешил за ним.

Гуров сидел неподвижно, слушая, как их шаги затихают в коридоре. Потом глубоко вздохнул.

Как будто в ответ на его мысли зазвонил внутренний телефон. Гуров посмотрел на трубку. Звонил прямой номер Орлова.

Когда Гуров вошел к начальству, было уже глубоко за полночь. В здании главка царила мертвая тишина, нарушаемая лишь гулом серверов где-то на этаже.

Орлов сидел за своим массивным столом, освещенный только настольной лампой с зеленым абажуром. Перед ним стояли две стопки, одна пустая, другая с коньяком. Он не пил. Он ждал.

— Садись, Лева, — сказал Орлов, не глядя на него, жестом указывая на кресло.

Гуров сел. Он знал эту интонацию. Это был не начальнический тон, а дружеский, усталый и очень серьезный.

Орлов налил коньяк в пустую стопку, подвинул ее Гурову, затем налил себе. Но к своему не притронулся.

— Беляев был у тебя, — констатировал Орлов. — Нажаловался. Причем не мне. Мне позвонили. С очень высокого этажа.

— С этажа заместителя министра Галкина? — уточнил Гуров, взяв рюмку.

Орлов кивнул, его лицо в полумраке казалось вырезанным из камня.

— Виктор Семенович Галкин. Куратор проекта «Енисей» со стороны министерства. Человек с огромными связями, собственным пониманием государственных интересов и железной волей. Для него этот проект — не просто стройка. Это личный актив, трамплин, возможно. И сейчас на этом трамплине появилась трещина. В виде убитого инженера. А ты эту трещину не просто обнаружил — ты начал ее раскапывать. И ему это очень не нравится.

Орлов замолчал, глядя на золотистую жидкость в стопке. Потом поднял глаза на Гурова.

— Он передал через третьи руки, но очень четко: дело должно быть закрыто. В рамках несчастного случая. Все экспертизы — отозваны или пересмотрены. Ты — отозван с расследования. Взамен… тебе гарантируют бесконфликтное повышение в следующем кадровом цикле. А Крячко — перевод в более спокойное подразделение. Все тихо, гладко, по-семейному.

Гуров молчал. Он ожидал этого, но слышать это от Орлова было горько.

— Петр… — начал он.

— Я еще не все сказал, — тихо перебил Орлов. — Если ты откажешься… а я знаю, что ты откажешься, упрямая скотина… то давление будет уже не административным. Будут копать на тебя все. Каждую служебную командировку, каждое закрытое дело, каждый условно-досрочно освобожденный по твоим ходатайствам. Найдут «нарушения». Возбудят дело о превышении. Или о халатности. Или еще о чем. Тебя выдавят. А если и это не сработает… — Орлов сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. — Лева, они убили инженера и обрушили здание, чтобы скрыть это. Они не остановятся перед тем, чтобы устранить помеху в лице полковника. У них есть для этого люди. Такие же холодные и эффективные, как Рыков.

Гуров вздрогнул. Орлов назвал имя. «Рыков». Из краткого свода. Помощник Куратора. Значит, Орлов знает больше, чем показывает. Значит, он уже погрузился в эту историю с головой, пытаясь защитить нас.

— Я не могу, Петр, — тихо, но очень четко сказал Гуров. — Я видел тело. Я читал заключение Подольского. Я держал в руках осколок пластика с его раны. Это убийство. И если я закрою на это глаза, то кто я после этого?

Орлов закрыл глаза, помассировал переносицу.

— Я знал, что ты так скажешь. Черт бы тебя побрал с твоими принципами. — Он открыл глаза, и в них читалась решимость. — Ладно. Значит, будем воевать. Но по правилам. Твоим правилам — законным. Ты ищешь зацепку? Ищи ее не в показаниях, их не будет. Ищи в бумагах. В их собственных, идеальных, отлаженных документах. В каждом алгоритме есть сбой. Найди его.

Крячко ждал его внизу, у служебного входа, куря вполоборота к ветру. Увидев Гурова, он швырнул окурок.

— Ну что, Лева? Петр прочитал нам отходную?

— Наоборот, — ответил Гуров, закуривая свою сигарету. Холодный ночной воздух прочищал голову. — Дает карт-бланш. Но с условием: играем только по закону. Наша задача — найти в их документах юридическую лазейку. Что-то, что даст нам неоспоримое основание продолжать, даже если сверху придет приказ о прекращении.

Крячко фыркнул:

— Законно? С этими ублюдками? Они всю документацию уже сто раз переписали! У них там все гладко, как пятая точка младенца.

— Ничего не бывает идеально гладким, Станислав. Особенно когда спешат. Они спешили закрыть «несчастный случай». Значит, какие-то акты могли быть подписаны задним числом, какие-то номера могли сбиться, какие-то печати — поставлены не теми людьми. Нужно собрать все официальные акты сдачи-приемки работ по «Енисею» за последний месяц. Особенно те, что касаются бетона. Все, до единого. И начать их сверку. С журналами работ, с накладными, с графиками поставок.

— Это адский труд, — поморщился Крячко. — Тысячи бумаг.

— А у нас есть выбор? — Гуров посмотрел на него. — Либо мы находим у них формальную ошибку и используем ее как таран, либо они нас задавят административно. Орлов не сможет прикрывать нас вечно, если мы не будем давать ему формальных козырей. Ему нужно что-то осязаемое, чтобы парировать их давление. Какой-нибудь кривой акт, подписанный с нарушением регламента. Это наш щит.

Крячко тяжело вздохнул, но кивнул. Он всегда ворчал, но делал.

— Ладно. У меня есть пара ребят в Ростехнадзоре, которые не в восторге от «СтройГаранта». Они могут помочь с копиями. Собственно, кое-что уже у тебя на рабочем столе, ты видел, наверное. И в самом «СтальИнвестПроекте» есть недовольные, кому надоело быть мальчиками для битья. Попробую вытащить внутренние отчеты. Но, Лева, если они поймут, что мы копаем в эту сторону… они могут попытаться эти документы уничтожить. Или подменить.

— Значит, нужно действовать быстро и тихо. И, Стас, — Гуров положил руку ему на плечо, — никакой самодеятельности. Никаких взломов, никакого давления на свидетелей. Только официальные запросы и оперативные возможности. Наша сила сейчас — в чистоте. Мы должны быть кристальны. Чтобы, когда они попытаются нас ударить, мы могли показать суду или комиссии безупречную картину: мы все делали по закону, а они — нет.

Крячко смотрел на него, и в его глазах Гуров прочитал понимание. Да, он был другим — импульсивным, иногда циничным, но он понимал правила этой игры. И доверял Гурову вести их по лезвию ножа.

— Я все понял, шеф, — сказал он, уже без иронии. — Буду белым и пушистым. Как ангел. И документы соберу. Если они там есть, я их найду.

— И осторожно. Если почувствуешь слежку или давление — сразу ко мне.

— Не волнуйся. — Крячко хлопнул его по плечу и направился к ждущему микроавтобусу, где за рулем дремал водитель Сергей. — У меня нюх на подозрительное. Поехал. Скоро утро.

Гуров вернулся в свой кабинет. Полночь давно миновала, но спать не хотелось. Он сел за стол, включил лампу и выложил перед собой все, что у них было на данный момент. Фотография Корнеева. Заключение Подольского. Копия кривого акта о несчастном случае, составленного до обнаружения тела. Распечатки телефонных звонков Корнеева за последнюю неделю — ничего подозрительного, только рабочие контакты. И пустой пакетик для образца — осколок пластика был в лаборатории на ДНК-анализе.

Он сидел в тишине, и перед его внутренним взором выстраивались два параллельных мира. Первый — официальный, гладкий, отлаженный. Мир отчетов «СтройГаранта», презентаций «СтальИнвестПроекта», визитов чиновников и бравурных реляций в СМИ о ходе строительства. В этом мире все идет по плану, несчастный случай — досадное, но объяснимое происшествие, а расследование — формальность, которая скоро завершится. Это мир алгоритма, созданного системой для самооправдания.

И второй мир — грязный, кровавый, пахнущий цементной пылью и страхом. Мир, в котором человек, обнаруживший правду, получает удар тупым предметом по голове. Мир, где тело везут на стройплощадку и прячут в бетоне, а потом подрывают опоры, чтобы тысячи тонн стали и бетона похоронили улику навсегда. Мир холодного, расчетливого зла, прикрытого первым, глянцевым миром.

Он взял стопку бумаг, которую Крячко принес еще днем — первые черновые копии некоторых актов сдачи-приемки, добытые через контакт в Ростехнадзоре. Он начал их просматривать, не вчитываясь в содержание, а обращая внимание на формальные признаки: даты, подписи, печати, номера.

И вот, в третьей по счету папке, его взгляд зацепился за акт от 13 марта. Акт о приемке выполненных работ по устройству монолитных конструкций 2 этажа секции «Б». Все стандартно: объем, стоимость, подписи подрядчика (Беляев) и заказчика (Корнеев). Дата подписания — 13 марта, 18:30. Но в журнале регистрации входящих документов «СтальИнвестПроекта», копия которого лежала рядом, этот акт был зарегистрирован 12 марта, в 16:15. За день до того, как он был подписан.

Сначала Гуров подумал, что это ошибка в журнале. Но проверил другие акты — там даты совпадали. Только этот один, критически важный акт о приемке бетонных работ, имел расхождение. Акт был зарегистрирован в журнале заказчика раньше, чем был подписан исполнителем и заказчиком.

Вот оно. Сбой в алгоритме. Они спешили. Им нужно было задним числом оформить приемку некачественного бетона, чтобы закрыть документооборот перед обрушением. Юрист, который составлял акт, или секретарь, который вносил его в журнал, перепутал даты. Или, что более вероятно, сам акт был подготовлен и «заброшен» в систему заранее, а подписи собирали потом. Но в суматохе не проверили журнал. Мелочь. Ничтожная мелочь. Но для юриста — золото. Потому что это прямое указание на фальсификацию документа. На то, что акт был составлен не в момент приемки работ, а позже, с определенной целью. И эта цель становится очевидной в свете убийства Корнеева, которое произошло на следующий вечер.

Гуров отложил бумаги. Сердце застучало чаще, но не от волнения, а от холодной, сосредоточенной ясности. Он нашел ее. Юридическую зацепку. Ту самую, которая даст им право не закрывать дело, а, наоборот, углубить расследование. Теперь, когда Орлову позвонит Галкин, генерал сможет сказать: «Извините, Виктор Семенович, но у нас есть признаки фальсификации документов, напрямую связанные с убийством. По закону мы обязаны это проверить». И это будет железный аргумент.

Гуров уже собирался позвонить Крячко, чтобы поделиться находкой, когда его взгляд упал на распечатку телефонных звонков Корнеева. Рядом с датой 13 марта, вечером, за несколько часов до убийства, значился короткий, двухминутный звонок на номер, не принадлежащий ни «СтройГаранту», ни «СтальИнвестПроекту». Рядом с номером в скобках рукой оперативника, составлявшего справку, было карандашом выведено: «Зарегистрирован на физическое лицо. Рыков И. П.». Гуров замер. Рыков. Помощник Куратора. Звонил Корнееву в тот самый день, когда был подписан фальшивый акт. Совпадение? Вряд ли. Это была не просто зацепка в документах. Это была первая ниточка, ведущая прямо к убийце. Он медленно взял трубку, чтобы набрать Крячко. Взглянул на часы — и передумал: напарник, скорее всего, успел добраться до дома и уже спит. Время подвалило к двум часам ночи.

— Да и мне бы неплохо выспаться, — пробормотал Гуров себе под нос. Поднялся, убрал в сейф документы, закрыл дверь кабинета на ключ и отправился домой.

Наутро Гуров уже передумал звонить Стасу. Решил, что расскажет, что обнаружил, лично, когда тот появится на работе. После чего полковник вновь засел за бумаги. Он еще раз проверил распечатку телефонных соединений Корнеева. Имя «Рыков И. П.» выделялось среди рабочих номеров, как гвоздь в стене. Но сейчас нужно было действовать не как оперативнику, а как следователю. Интуиция кричала, что звонок Рыкова в день убийства — ключ. Но закон требовал сначала закрепить основание. Без процессуальной базы любое движение в сторону Рыкова будет незаконным, а значит — бесполезным. И опасно преждевременным.

Он медленно сел в кресло, переключив внимание с телефонной распечатки на стопку документов, которые Крячко принес вчера днем. Его тело ныло от усталости — полубессонная ночь, нервное напряжение после визита Беляева и разговора с Орловым давали о себе знать. Но мозг работал с холодной, почти машинной четкостью.

Он разложил бумаги перед собой в строгом порядке: сверху — вчерашняя находка, акт № КС-2/387 и журнал регистрации с расхождением в датах. Ниже — первое заключение судмедэксперта Подольского. Еще ниже — официальный акт о несчастном случае, составленный комиссией «СтройГаранта». И отдельно — свежая распечатка банковских выписок.

Включив настольную лампу, Гуров погрузился в изучение акта. Не просто чтение — сканирование. Каждое слово, каждая цифра, каждая подпись проходили через двойной фильтр: логический и юридический. Он искал хронологические разрывы, формальные нарушения, те самые микроскопические трещины в отполированной до блеска бюрократической маске. Бумаги шелестели под его пальцами, пахли типографской краской и чужой поспешностью. Все было ровно, подписано, заверено. Идеально. Слишком идеально. Они учли все, подумал Гуров. Давление, связи, контроль. Но в спешке всегда что-то упускают. Нужно найти эту занозу.

Дверь кабинета открылась без стука. Вошел Крячко, смахнув с плеч намокший снег. В руках он держал новую, толстую папку.

— Все, Лева, привез. То, что успели выдать в Ростехнадзоре до того, как у них, похоже, случился внезапный приступ забывчивости. — Он швырнул папку на стол. — Чувствуется лапка Галкина. Быстро они реагируют.

— Не быстрее нас, — не отрываясь от бумаг, сказал Гуров. — Посмотри на это.

Он пододвинул Крячко акт № КС-2/387 и журнал регистрации, открытый на нужной странице. Пальцем указал на две даты.

— Акт подписан 13 марта в 18:30. А в журнале входящих документов «СтальИнвестПроекта» он зарегистрирован 12 марта, в 16:15. За день до подписания.

Крячко нахмурился, вглядываясь.

— Может, ошибка в журнале? Секретарша перепутала?

— Проверил другие акты за этот период. Расхождений нет. Только этот. Критический акт о приемке бетонных работ. Его зарегистрировали раньше, чем существовала его подписанная версия. Формальное нарушение правил документооборота. Признак фальсификации.

Крячко присвистнул.

— Маленькая такая зацепочка. Они скажут — описка.

— Описка, которая попадает под действие статьи 303 УК РФ. И которая напрямую связана с убийством Корнеева, который этот акт подписывал. Этого достаточно, чтобы отклонить любое требование о прекращении дела. Это наш щит, Стас.

Крячко сел в соседнее кресло, с видимым усилием переключаясь с оперативного мышления на юридическое.

— Хорошо. Щит есть. Что дальше?

— Сначала нужно закрепить эту нестыковку официально.

Гуров взял чистый бланк запроса.

— Мы направляем в «СтальИнвестПроект» официальный запрос с требованием предоставить оригиналы данного акта и журнала для проведения процессуальной проверки. Ссылаемся на статьи 144, 178 УПК РФ. Как только они его получат — любое уничтожение документов будет отдельным преступлением.

Он начал быстро заполнять бланк, его почерк стал четким, почти каллиграфическим. Каждое слово было снарядом.

— Параллельно ты связываешься со своим контактом в Ростехнадзоре. Неофициально. Просишь проверить, не поступало ли к ним аналогичного акта, и если поступал — какая дата стоит на их копии. И еще. Узнай, кто именно в «СтальИнвестПроекте» вел этот журнал 12 марта. Секретарь, делопроизводитель. Нам нужно с ней поговорить. Аккуратно.

Гуров отложил ручку и посмотрел на даты, выписанные на отдельном листе. 12 марта — регистрация акта. 13 марта — подписание и смерть Корнеева. 14 марта — обрушение. Они выстроили идеальный, на их взгляд, алгоритм. Но промахнулись в бюрократической хронологии. Оставили цифровую занозу.

— Понял, — кивнул Крячко, доставая телефон. — Журнал, секретарь. Аккуратно. А что с Рыковым? Ты видел распечатку?

— Видел, — холодно сказал Гуров. — Но пока — никак. Звонок Рыкова Корнееву — это лишь установленный контакт. Мы не знаем содержания разговора. Если мы сейчас начнем его прорабатывать, Галкин моментально узнает. Рыков — не цель. Он инструмент. Цель — Галкин и схема в целом. А для этого нужны документы. Документы, которые свяжут Галкина с хищениями, а хищения — с убийством. Рыкова мы возьмем, когда будем уверены, что сможем доказать его роль. Не раньше.

Крячко нахмурился, но спорить не стал. Он понимал логику.

— Ладно. Занимаюсь бумагами. Ты что будешь делать?

— Готовить запросы. И ждать.

Гуров взглянул на часы. Казалось бы, всего ничего посидели над бумагами, а было уже глубоко за полночь.

— Иди, Стас. Выспись хоть пару часов. Завтра будет жаркий день.

Крячко ушел. Гуров остался один. Тишина в здании главка после полуночи была особой — гудела низким гулким звуком систем вентиляции, поскрипывала старыми паркетными половицами. Он выключил верхний свет, оставив только настольную лампу. Вот она, главная сложность, думал Гуров, глядя на разложенные документы. Закон — инструмент. Но им можно пользоваться по-разному. Они используют его букву, чтобы убить дух. Моя задача — заставить букву работать на дух. Найти в их же идеальных бумагах изъян, который позволит докопаться до правды. Ирония в том, что приходится быть бухгалтером зла — скрупулезно сверять даты, искать арифметические ошибки в чужой преступной смете. Но только так можно выиграть. Не силой, а точностью. Не криком, а ссылкой на статью.

Он взял заключение Подольского, перечитал ключевой абзац: «…смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, причиненной ударом тупого твердого предмета… Время смерти определено в интервале между 18:30 и 21:30 13.03…» Вот она, материальная основа. Смерть до обрушения. Убийство. Все остальное — логические построения. Но без этой экспертизы они были бы ничем.

Гуров взял бланк поручения на проведение дополнительных исследований. Нужно было запросить у Подольского уточнение: можно ли точнее определить временной интервал? Плюс — детальный анализ микрочастиц из раны. Все должно быть задокументировано. Он писал, и постепенно внутренняя рефлексия сменилась чисто технической сосредоточенностью. Он выстраивал процессуальную цепь, где каждое звено должно было быть крепким и законным.

Свет в окне стал сизоватым — предрассветным. Гуров дописал последний запрос, поставил подпись и дату. Внезапно дверь снова приоткрылась. На пороге стоял Крячко, с двумя стаканчиками кофе в руках.

— Не спал? — спросил Гуров, принимая стаканчик.

— Часок вздремнул в машине. Пока Сергей, наш водитель, караулил. Зато теперь информация есть. Пообщался с уборщицей «СтальИнвестПроекта». Лева, ее рабочий день начинается в шесть утра. — Стас кивнул на настенные часы, стрелки которых подходили к семи.

Крячко сел, удовлетворенно хлопнув по папке.

— Секретарша, которая вела тот журнал в «СтальИнвестПроекте», — Марина Валерьевна Сидорова. Проработала там восемь лет. На моих каналах охарактеризована как непьющая, ответственная, панически боится начальства. 12 марта, в день регистрации, она по расписанию была на работе. Но! По словам уборщицы, в тот день после обеда к Сидоровой в кабинет заходил какой-то «строгий мужчина в хорошем костюме». После его визита Сидорова была «белая как полотно» и весь вечер дрожала. На следующий день она пришла с опозданием.

Гуров внимательно слушал, попивая кофе. «Строгий мужчина в хорошем костюме» — это мог быть юрист «СтройГаранта», а мог быть и Рыков. Давление. Запугивание.

— Хорошо. Но это пока слова уборщицы. Ненадежно. Нам нужно официальное показание самой Сидоровой.

— Я так и думал. — Крячко достал диктофон. — Поэтому я сгонял к ней домой. Неофициально.

— В шесть утра?! — озадачился Гуров.

— В начале седьмого, после беседы с уборщицей, — хулигански улыбнулся Крячко. И пояснил: — Ну а что, она уже на работу собиралась, окна горели.

— И?

— И ничего. Почти. Она не стала разговаривать, захлопнула дверь. Но успел сказать главное: что мы знаем про визит мужчины в костюме и про запись в журнале. И что ей грозит статья за соучастие, если она не даст показания. Вручил визитку. Сказал, что у нее есть время до десяти утра подумать. Потом мы придем с официальным вызовом.

Гуров покачал головой, но без осуждения. Методы Крячко были далеки от академических, но часто эффективны.

— Рискованно. Если она позвонит своим…

— Она не позвонит. Она напугана. И не своим начальством — тем мужчиной. Я это по глазам увидел. У нее взгляд заложника.

Гуров смотрел на своего напарника. Станислав Васильевич, вечный скептик, сейчас горел холодным, почти праведным гневом. Он не всегда понимал юридические тонкости, но безошибочно чувствовал ложь и страх.

— Ладно. — Гуров отставил стаканчик. — Значит, план такой. В восемь утра я отправляю все запросы. К девяти они их получат. В десять — мы с тобой едем к Сидоровой. Официально, с вызовом на допрос. Если откажется — будем применять меры привода.

— А Галкин? Беляев?

— Они узнают о наших запросах максимум через час. И начнут действовать. Но теперь у нас есть формальное основание — признаки фальсификации. Орлов сможет парировать их давление. А мы должны успеть до того, как они уничтожат следы или «уговорят» Сидорову. Скорость, Стас. Но скорость в рамках закона.

Рассвет за окном стал ясным, холодным. Гуров отправил курьеров с запросами, предварительно зарегистрировав их. Теперь каждый шаг был зафиксирован.

Они уже выходили в коридор, когда у Крячко зазвонил мобильный. Он посмотрел на экран, поднял бровь. Незнакомый номер. Ответил:

— Да, слушаю.

Гуров видел, как лицо Крячко меняется. Сначала настороженность, потом удивление, потом сосредоточенность.

Он положил трубку и обернулся к Гурову.

— Это звонила Сидорова. Готова дать показания. Но не здесь. Боится, что за ней следят. Просит встретиться в людном месте. В кафе на Киевском вокзале, через час. И, Лев, — Крячко понизил голос, — она сказала ключевую фразу. «Я видела, кто приносил тот акт на подпись Корнееву вечером 12 марта. И видела, с кем он потом уехал».

Гуров замер. Прямой путь к очевидцу. Война только что перешла на новый уровень. Но теперь у них был законный щит. И живой голос за ним.

— Поехали, — тихо сказал Гуров, направляясь к лифту. — Но, Стас, помни — никакого давления. Она напугана. Наша задача — не запугать еще больше, а защитить. Чтобы ее показания были чистыми и неоспоримыми. Это теперь наша главная улика.

Дверь лифта закрылась, увозя их вниз, навстречу новому витку расследования, где юридическая зацепка должна была превратиться в живую нить, ведущую к убийцам.

Ожидание ответа из дежурной части растянулось на три бесконечных часа. Гуров и Крячко молча сидели в служебном микроавтобусе, припаркованном в пятистах метрах от дома Сидоровой. В салоне пахло кофе из термоса и напряженной тишиной. Через окно с тонировкой было видно, как у подъезда мелькают огни милицейских машин, отражаясь на мокром асфальте.

— Поиск по стандартной схеме, — тихо сказал Крячко, глядя на планшет с поступающими отчетами. — Квартира чистая. Ни следов борьбы, ни крови. Сумка в мусоропроводе. Телефон и паспорт отсутствуют. Соседи ничего подозрительного не видели. Камеры во дворе — две штуки, обе нерабочие с прошлой недели. Удобно.

Гуров кивнул, не отрывая взгляда от окна. Его пальцы нервно постукивали по колену. Они опоздали. Система сработала быстрее, чем он предполагал. Не бумажной волокитой, не угрозами через юристов — грубым физическим устранением свидетеля. Это меняло правила игры. Теперь это было не просто убийство Корнеева, а продолжающееся преступление.

— Ее не убьют, — сказал Гуров, больше для себя, чем для Крячко. — Не сразу. Она им нужна живой. Чтобы давить на нас. Или как разменную монету использовать.

— Если она вообще жива, — мрачно ответил Крячко. — Рыков не тот человек, который оставляет свидетелей.

Гуров не спорил. Но его внутренний анализ, холодный и методичный, подсказывал иное. Убить Сидорову было бы просто. Но похитить — сложнее и рискованнее. Значит, в этом был дополнительный смысл. Запугать. Показать, что они могут все. Или использовать ее как рычаг давления.

— Нам нужен новый ход, Стас. Они перекрыли один путь — мы идем другим.

Гуров повернулся к напарнику.

— Сидорова подтвердила цепочку: фальсификация акта — давление на Корнеева — его похищение. Это личностная сторона. Но есть и техническая. Обрушение. Они устроили его, чтобы скрыть тело. Но само обрушение — тоже улика. Нужно доказать, что оно было инсценировано.

Крячко хмыкнул, откладывая планшет.

— Техническая экспертиза уже есть. Отчет МЧС и строителей «СтройГаранта» — нарушение технологии, несчастный случай.

— Нам нужен независимый отчет. От специалистов, которых они не купят. И не просто отчет — детальный разбор. Как именно обрушили плиту. Какие материалы использовали. Что там было с бетоном.

— Центр судебных строительно-технических экспертиз? — предположил Крячко. — У них хорошая репутация.

— Нет. Слишком официально. Запрос туда сразу станет известен. На них надавит Галкин через министерство. Нужны частники. Специалисты с именем, которые не боятся. И которые могут работать быстро.

Гуров достал телефон, пролистал контакты. Его пальцы замерли на одном имени: «Прохоров И. В., к. т. н., НИИСМИ». Игорь Владимирович Прохоров, эксперт по строительным конструкциям, с которым они пересекались по делу о подряде на реконструкцию моста. Человек упрямый, педантичный и принципиальный до неприличия.

— Есть кандидат, — сказал Гуров. — Но работать придется неофициально. Пока.

Служебный микроавтобус выехал из спального района и через сорок минут остановился у невзрачного здания НИИ строительных материалов и инженерии на окраине Москвы. Контора Прохорова находилась в подвальном этаже, заваленном образцами бетона, арматуры и потрепанными научными журналами.

Сам Игорь Владимирович, мужчина лет шестидесяти с взъерошенными седыми волосами и живыми глазами за толстыми линзами очков, встретил их без особого энтузиазма.

— Гуров, опять проблемы с бетоном? — проворчал он, отодвигая со стола кипу бумаг. — В прошлый раз я вам месяц доказывал, что тот мост развалился не из-за урагана, а из-за экономии на цементе. Меня потом полгода в комиссию не приглашали. Высокий чин из Минстроя тогда лично намекал, что я слишком усердствую. Но факты — упрямая штука.

— В этот раз масштаб больше, Игорь Владимирович, — сказал Гуров, занимая стул. — Федеральный технопарк «Енисей». Частичное обрушение перекрытия. Официальная версия — нарушение технологии. Наша — инсценировка для сокрытия убийства.

Прохоров снял очки, протер их краем халата.

— Обрушение уже было? — спросил он, и в его голосе появился профессиональный интерес.

— Да. Три дня назад. Площадь около двухсот квадратов. Сейчас там идет расчистка. Но у нас есть фотографии с места, видео с камер наблюдения с периметра, копии актов приемки работ и…

Гуров сделал паузу.

— …предварительное заключение судмеда. Тело нашли под плитой. Но смерть наступила за много часов до обрушения.

Эксперт медленно кивнул, надевая очки. Его пальцы потянулись к клавиатуре компьютера.

— Показывайте, что есть.

Следующие два часа Гуров и Крячко молча наблюдали, как Прохоров изучает материалы. Он листал фотографии, увеличивал отдельные фрагменты на экране, ворчал себе под нос, делал пометки на листке. Иногда спрашивал что-то коротко и по делу: «Какая марка бетона по проекту?», «Толщина плиты?», «Армирование — верхнее или нижнее?», «Где именно находились временные опоры?» Крячко как мог отвечал на вопросы, сверяясь со своими записями. Гуров молчал, давая эксперту работать. Он видел, как лицо Прохорова становилось все более сосредоточенным, а потом — озадаченным.

Гуров наблюдал за педантичными движениями эксперта, за тем, как тот брал лупу, рассматривал сколы на фотографиях, выписывал цифры в блокнот. В этой методичной, почти механической работе была своя красота — красота неоспоримого факта. Бетон не лжет. Арматура не фальсифицирует показания. Они либо выдерживают расчетную нагрузку, либо нет. Вся человеческая ложь, угрозы, бумажные махинации разбивались о простой физический закон. Гуров всегда верил в такие доказательства больше, чем в показания свидетелей. Свидетель может испугаться, передумать, солгать. А образец бетона, добытый с места преступления, будет вечно хранить в своей структуре правду о том, что с ним сделали. Это был его оплот — тихий, неодушевленный, но абсолютно надежный.

— Странно, — наконец произнес эксперт, откидываясь на спинку кресла. — Очень странно.

— Что именно? — спросил Гуров.

— Вот смотрите.

Прохоров повернул монитор. На экране была фотография торца обрушившейся плиты.

— Видите характер излома? Он слишком… чистый. При настоящем обрушении из-за превышения нагрузки обычно идет сложное разрушение: сначала трещины, потом скол, потом отрыв. Здесь же — почти ровная линия. Как будто плиту не довели до критического состояния естественным путем, а просто подрезали. И потом.

Он переключил на другую фотографию, где были видны те самые блоки из ячеистого бетона.

— Эти блоки. Они поставлены не как временная опора. Их поставили как точку приложения усилия. Чтобы создать контролируемый изгиб. Видите, они не под серединой плиты, а смещены к краю. Это расчетная позиция для создания максимального напряжения в определенном месте. Не строитель так поставил бы. Инженер. Или тот, кто хорошо изучил конструкцию.

Гуров чувствовал, как в груди возникает знакомое холодное напряжение. Это было то самое — техническое подтверждение его интуиции.

— Могло ли такое обрушение произойти случайно? — спросил он.

— Теоретически — да, если бы были грубейшие ошибки в проекте или монтаже. Но здесь…

Прохоров покачал головой:

— Слишком геометрично. И еще вот что.

Он достал из папки копию акта приемки бетонных работ.

— Марка бетона М500. Высокопрочный. Даже с этими блоками-опорами он должен был выдержать нагрузку еще какое-то время. Для гарантированного обрушения в нужный момент нужно было либо сильно ослабить конструкцию, либо… использовать не тот бетон.

— Как проверить? — сразу спросил Крячко.

— Образцы. Нужны образцы бетона с места обрушения. И сравнить их с проектными характеристиками. И с теми партиями, которые были заявлены в накладных. Если будет расхождение… И арматуру. Нужно смотреть на срез — если ее перегревали или подрезали, это будет видно.

— Образцы мы можем достать, — сказал Гуров. — Но анализ нужно провести быстро и тихо.

Прохоров смотрел на них через стекла очков, и в его взгляде читалась внутренняя борьба. Он понимал риски. Но профессиональный азарт, а может, и что-то другое — обида на систему, которая годами игнорировала его заключения — перевесили.

— Ладно. Привозите образцы. Лучше несколько, с разных точек. И документацию по поставкам. Я посмотрю. Но официальное заключение я дам только по официальному запросу. Пока — это частная консультация.

— Этого достаточно, — сказал Гуров.

Пока они ехали за образцами, Гуров мысленно возвращался к отчету МЧС. «Нарушение технологии» — такой удобный, всепрощающий термин. Он списывал со счетов человеческий фактор, злой умысел. За ним прятались и халатность, и откаты, и убийства. Гуров не верил в несчастные случаи, когда на кону стояли миллионы бюджетных денег. Случайность была прикрытием для расчета. Обрушение — идеальная ширма. Оно мгновенно превращало место преступления в зону техногенной катастрофы, запускало иную процедуру расследования, привлекало других специалистов. И главное — уничтожало доказательства. Под многотонной плитой исчезало все: и тело, и следы, и истинная причина. Это был не акт вандализма, а сложная, технически выверенная режиссура. И чтобы ее разгадать, нужно было мыслить не как следователь, а как инженер-преступник.

На улице уже темнело. По дороге обратно в главк Крячко связался со своими людьми на объекте. Через час у них в микроавтобусе лежали три запаянных полиэтиленовых пакета с осколками бетона и несколько отрезков арматуры, тайно взятых из уже вывезенной кучи обломков.

— Рисковали, — комментировал Крячко, убирая пакеты в дипломат. — Если бы охрана «СтройГаранта» заметила…

— Но не заметила, — сухо сказал Гуров. — Потому что они уверены, что все уже кончилось. Они думают, что с Сидоровой они нас обезвредили.

Микроавтобус плыл в потоке ночных машин. Огни рекламных вывесок мелькали за тонированными стеклами, окрашивая салон в синие и красные отблески. Гуров откинулся на сиденье, закрыл глаза. Тишина в салоне была густой, почти осязаемой.

«Цена одного кубометра некачественного бетона — это цена человеческой жизни, — подумал Гуров с горькой иронией. — И все эти технические термины, все эти ″нарушения технологии″ и ″несчастные случаи″ — всего лишь эвфемизмы для старой как мир жажды наживы, которая всегда упирается в моральное падение».

В кабинете Гуров разложил на столе все, что у них теперь было. Слева — улики по «человеческой» линии: описание Рыкова от Сидоровой, цепочка событий. Справа — техническая линия: фотографии обрушения, предварительное мнение Прохорова, образцы бетона и арматуры. Посередине — акт судмедэкспертизы Подольского. Связующее звено.

Он взял ручку и начал чертить схему на чистом листе. Не философствуя, не обобщая — просто фиксируя факты и их вероятные связи.

Подмена бетона (гипотеза, требует проверки образцов). Фальсификация акта приемки (подтверждено Сидоровой). Давление на Корнеева для подписания акта (подтверждено Сидоровой). Похищение и убийство Корнеева (подтверждено экспертизой Подольского). Инсценировка обрушения для сокрытия тела (предварительно подтверждено Прохоровым).

Каждый пункт требовал доказательств. Но вместе они складывались в цельную картину. Системную, расчетливую, жестокую.

— Они не ожидали, что мы пойдем по технической линии, — сказал Гуров, глядя на схему. — Они думали, что все зачистят бумагами и угрозами. Или устранят свидетелей. Но бетон не заговорит. Его нельзя запугать. Он просто будет лежать и ждать, пока его проанализируют.

Крячко стоял у окна, глядя на ночной город.

— Если Прохоров подтвердит, что бетон не тот… что тогда? Мы ведь все равно не сможем сразу выйти на Галкина.

— Сможем. Через финансовую цепочку.

Гуров отложил ручку.

— Инсценировка обрушения — это не только способ скрыть тело. Это способ окончательно замести финансовые следы. Списать со счетов огромные суммы под видом убытков от аварии и затрат на восстановление. Разница в стоимости между М500 и тем, что там на самом деле, — миллионы. Эти деньги куда-то ушли. Нужно найти этот поток. Это твоя работа, Стас. Пока я буду заниматься бетоном, ты ищи деньги. Кто получил разницу? Чьи счета пополнились? Начни неофициальную проверку движения средств по проекту «Енисей». Все субподряды, все платежки.

— Уже ищу, — кивнул Крячко. — Но это долго. А у нас времени нет. Сидорову…

— Сидорову мы найдем, только если нажмем на них по-настоящему. Сделаем так, чтобы им стало не до нее. Когда они увидят, что мы раскрыли всю схему — от подмены материалов до убийства, — они начнут паниковать. И тогда допустят ошибку.

Крячко усмехнулся, качнув головой:

— Знаешь, Лева, я иногда поражаюсь, как ты в этих бумагах и цифрах не тонешь. Для меня эти акты, накладные — темный лес. А ты в них как рыба в воде. Настоящая счетная машина.

Гуров посмотрел на него, и в уголках его глаз дрогнуло подобие улыбки.

— А без твоей «грязной» работы, Стас, моя «счетная машина» была бы бесполезным хламом. Кто бы образцы достал? Кто бы людей нашел? Бумаги — это скелет. А ты — мышцы. Без одного второе не работает.

Телефон на столе Гурова завибрировал. Незнакомый номер. Он посмотрел на Крячко, взял трубку.

— Слушаю.

В трубке несколько секунд было тихо. Потом мужской голос, глухой, без эмоций:

— Полковник Гуров. Вы получили наш сигнал. Сидорова жива. Пока. Прекратите копать — и она вернется домой. Продолжите — и следующим будет ваш напарник. Или его семья. У нас длинные руки.

Связь прервалась.

Гуров медленно положил трубку. Его лицо было каменным.

— Угроза? — тихо спросил Крячко.

— Да. Сидорова жива. Но ставки повысили. Теперь угрожают тебе.

Крячко усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Старо. Предсказуемо. Значит, мы на правильном пути, если они перешли на личности.

— Они перешли на личности, когда убили Корнеева, — поправил Гуров. — Сейчас они просто подтвердили это.

Он встал, подошел к сейфу, достал оттуда диктофон.

— Разговор записан. Автоматически. Это уже не просто угроза. Это статья 119 УК. Угроза убийством. Плюс похищение человека. Плюс все остальное.

— Бумаги, — кивнул Крячко. — Ты снова хочешь ответить бумагами.

— Нет. Я хочу ответить полным комплектом доказательств. Чтобы, когда мы придем за ними, у них не было ни единого шанса. Чтобы даже их лучшие юристы не нашли, за что зацепиться. Бетон, деньги, угрозы, показания — все вместе. А для этого нужно, чтобы Прохоров подтвердил подмену материалов. Это станет отправной точкой для всего остального.

Гуров посмотрел на часы. Было два часа ночи.

— Так. И, Стас. Наталью свою по возможности отправь куда-нибудь… к родне, что ли. Подальше отсюда, — предложил он.

— Так точно, — кивнул Крячко. — Это мы не раз проходили. Она у меня, как хорошая жена опера, с понятием. Поедет к тетке, — и он полез в телефон, оформлять билет. — Ну вот, завтра, точнее, уже сегодня, с утра и отвезу в аэропорт. А Маша как?

— На съемках, в Питере, до конца месяца, — коротко отчитался Гуров о своей супруге. В самом деле, когда «сверху» идут прямые угрозы — задача оперативника — обезопасить «слабое звено», членов семьи.

Полковники помолчали. Крячко, подумав, позвонил жене и скомандовал сонной Наталье собираться. Та спорить не стала. Стоило Стасу положить трубку, как Гуров проговорил медленно:

— Завтра утром Прохоров начнет анализ. К вечеру будут первые результаты. До этого времени — работаем как обычно. Ты — по финансовой цепочке. Я — оформляю запросы на официальную экспертизу образцов, уже на основе предварительного заключения Прохорова. Чтобы к моменту, когда он даст окончательный вердикт, у нас все было готово для официального выдвижения.

На следующий день к вечеру Прохоров прислал срочное сообщение: «Есть результаты. Приезжайте».

В лаборатории пахло химикатами и пылью. На столе лежали распиленные образцы бетона, рядом — спектрограммы и распечатки с цифрами. Лицо Прохорова было серьезным.

— Все подтвердилось, — сказал он без предисловий. — Бетон не соответствует заявленной марке М500. Фактическая прочность на сжатие — на уровне М200, местами ниже. В структуре — повышенное содержание шлака, сниженная доля цемента. Это не «нарушение технологии». Это сознательная подмена материала на более дешевый. Арматура — тоже. Визуально срезы показывают следы механического ослабления в ключевых точках. Не коррозия, а именно подпил. Микронный, профессиональный.

Он протянул Гурову несколько листов с графиками и таблицами.

— Это мое предварительное техническое заключение. Официальный протокол экспертизы я оформлю после вашего запроса. Но данные — неоспоримы. Обрушение было гарантировано. Его рассчитали. Его инсценировали.

Гуров взял листы. Цифры, графики, химические формулы. Сухой язык фактов. Он чувствовал, как в голове щелкает последний недостающий элемент.

Сидя в кабинете, Гуров оформлял официальный запрос на проведение судебной строительно-технической экспертизы, прикладывая заключение Прохорова как обоснование. Каждая подписанная бумага, каждый штамп были шагом к точке невозврата. Теперь у него было не просто подозрение, а технически подтвержденный факт: обрушение — не случайность, а спланированная акция. Это прямо доказывало, что у преступников был мощный мотив скрыть нечто большее, чем просто тело. Нужно было скрыть масштабное хищение. Корнеев, судя по всему, вышел на это. И его убрали. Инсценировка обрушения стала логичным завершением цепочки: украсть — запутать следы — устранить того, кто обнаружил кражу — скрыть устранение под обломками. Две линии — техническая и человеческая — сомкнулись в одной точке.

Гуров положил готовый запрос в папку, пометил ее грифом «Срочно». Он зафиксировал в деле официальный протокол предварительной экспертизы Прохорова как основание для следующего шага. Теперь, имея на руках доказательство инсценировки, он мог выходить с официальным требованием о предоставлении всей финансовой документации по проекту «Енисей». Обрушение было разоблачено как преступление. Следующим шагом будет поиск тех, кому эта инсценировка была выгодна. И это окончательно свяжет техническую режиссуру с убийством Корнеева.

Он посмотрел в окно. Начинался рассвет. Бетон молчал, но он уже сказал все, что было нужно.

Утренний свет, бледный и холодный, пробивался сквозь жалюзи в кабинете Гурова. На столе перед ним лежала стопка бумаг с синими печатями — официальный протокол судебной строительно-технической экспертизы, оформленный на основе заключения Прохорова. Вчерашняя гипотеза стала процессуальным фактом: «Обрушение перекрытия объекта ″Енисей″ носило признаки инсценировки с использованием строительных материалов, не соответствующих проектной документации». Теперь это был не частный вывод, а документ, который можно приобщать к делу, направлять в прокуратуру, использовать как основание для запросов. Гуров ставил последнюю подпись на сопроводительном письме, когда дверь открылась.

Крячко вошел, скинув мокрое от дождя пальто на вешалку. Под мышкой он держал плотный конверт.

— Ночной полет завершен, — сказал он, бросая конверт на стол. — Техническую режиссуру подтвердили. Теперь нужна финансовая. Получил первые данные по аудиту. Неофициально. И по Корнееву, и по проекту.

Гуров отложил ручку, открыл конверт. Внутри лежала распечатка без шапок и печатей — чистые столбцы цифр, названий фирм, дат.

— Начал копать, как ты и просил, — продолжил Крячко, садясь. — Лично у Корнеева проблем не было. Зарплата главного инженера «СтальИнвестПроекта», ипотека почти выплачена, кредитов нет. Но его подпись стоит на платежных поручениях, которые пахнут жареным. И суммарный объем этих поручений за последний год… Он превышает сметную стоимость бетона для всего объекта минимум в два раза.

Гуров откинулся в кресле, проводя рукой по лицу. В ушах еще звенели вчерашние выводы эксперта о подрезе арматуры и некондиционном бетоне. Теперь к этому добавлялась бухгалтерия. Он всегда считал, что бумаги — это скелет дела, на который нарастает плоть улик. Но сейчас он чувствовал себя не следователем, а аудитором, пытающимся найти одну спрятанную строку в гигантском балансе. Техническое доказательство инсценировки было бесполезно без ответа на вопрос «зачем?» Финансовый след должен был стать этим ответом, превратив убийство из личного конфликта в элемент корпоративной схемы. Впервые за это дело он осознавал, что сражается не с преступником-одиночкой, а с системой, у которой вместо лица — счета, а вместо мотива — дебет с кредитом.

Крячко подвинул ноутбук, чтобы Гурову было лучше видно экран.

— Смотри. Вот официальная версия, — он открыл файл с аккуратными таблицами. — «СтальИнвестПроект» перечисляет «СтройГаранту» аванс за поставку бетона М500 для секции «Б». Все по госконтракту, все по расценкам. Сумма — 5500 за куб. Всего за ноябрь — декабрь — 40 тысяч кубов. Итого 220 миллионов. Бумаги идеальные.

— А неофициальная? — спросил Гуров.

— А неофициальная — вот.

Крячко переключил на другой файл, данные в котором шли вразнобой, с пометками и вопросительными знаками.

— «СтройГарант» заключает субподряд не с заводом-изготовителем, а с ООО «ТехноРесурс». Тот — с ООО «СтройМатериалСервис». Тот — с ИП Казаков. И только потом деньги доходят до завода. На каждом этапе сумма сокращается. К заводу приходит уже 2300 за куб. А завод, согласно тем же неофициальным данным, отгружал не М500, а М200, себестоимостью 1600. Остальное оседает на счетах фирм-прокладок. Часть — в виде «прибыли» у «СтройГаранта», часть — уходит в наличные средства через обнальные конторы.

Гуров взял калькулятор. Его пальцы быстро бегали по кнопкам.

— Считаем. Заказчик заплатил 220 миллионов. Реальная стоимость поставленного брака — 64 миллиона. Разница — 156 миллионов. Из них около 70 остается у «СтройГаранта» как формальная «экономия». Остальные 86 растворяются в цепочке. И это только за два месяца по одной позиции.

— Именно, — кивнул Крячко. — А если взять весь объект, все материалы… Суммы астрономические. И все прикрыто идеальными проводками. На бумаге — чисто. Алгоритм бухгалтерской отчетности не видит нарушений. Все согласовано, все подписано. В том числе Корнеевым.

Гуров смотрел на цифры, и в его сознании выстраивалась леденящая картина. Это была не жажда наживы в ее примитивном виде. Это был холодный, циничный расчет, превративший госзаказ в частную кормушку. Преступники не просто украли. Они выстроили параллельную финансовую реальность, где каждый платеж был обоснован, каждая подпись — на месте. Они спрятали воровство за горой «чистых» бумаг, а убийство — за «естественным» обрушением. Ничего личного. Только бизнес-процесс, где человек, обнаруживший сбой в системе, подлежал утилизации. В этой бесстрастности, в этой системности была особая, омерзительная жестокость. Она не кричала, не неистовствовала. Она тихо переводила деньги, подписывала акты и заказывала ликвидацию «операционного риска».

Поздний вечер. Крячко ушел, чтобы через свои каналы проверить связи субподрядчиков с Беляевым. Гуров остался один в кабинете. За окном горели огни ночной Москвы — ровные, упорядоченные, иллюзия благополучия. На столе перед ним, как три части одного механизма, лежали: отчет эксперта (инсценировка), финансовые выкладки Крячко (хищение) и заключение судмеда (убийство).

Он пил остывший чай, и его взгляд блуждал между цифрами и фотографиями с места обрушения.

«В этом деле нет ни страсти, ни аффекта, — думал Гуров. — Только системный, корпоративный голод, где человек стал расходным материалом в калькуляции убытков и прибылей».

Утром Крячко вернулся с новостями. Его глаза были красными от недосыпа, но в них горел азарт охотника.

— Субподрядчики — классические однодневки, — докладывал он, расставляя перед Гуровым свежие распечатки. — Но зарегистрированы они по юридическим адресам, связанным с другими объектами «СтройГаранта». Есть пересечение по учредителям — фигуранты по старым делам о госзакупках. Прямой связи с Беляевым нет, она опосредована. Но есть кое-что интереснее. Я нашел регулярные переводы с одного из счетов «ТехноРесурса» на частное лицо. Небольшие, по 150–200 тысяч в месяц. Получатель — Игорь Рыков.

— Зарплата помощника, — отозвался Гуров. — За лояльность и молчание. А крупные суммы?

— Крупные ушли в офшоры. Кипр, Британские Виргинские острова. Вытащить оттуда что-то без международного запроса — нереально. Но сам факт говорит: у организатора был план не просто украсть, а вывести.

— Организатор, — повторил Гуров. — Не Беляев. Он руководитель, но не архитектор таких схем. И не Рыков — он исполнитель. Кто-то выше. Кто контролирует и заказчика («СтальИнвестПроект»), и подрядчика («СтройГарант»).

— Куратор, — тихо произнес Крячко. — Галкин.

Гуров встал и подошел к окну. Дождь перестал, небо было свинцовым.

— Стас, нужно проверить всех субподрядчиков из этой цепочки, которые на связи не только с Беляевым, но и с людьми из министерства, из аппарата Галкина. Косвенные. Общие прошлые проекты, родственные связи, учеба. Все, что может навести мост. Это первая целенаправленная работа по верхушке схемы.

— Понял. Будет сделано, — Крячко записывал в блокнот.

Потом посмотрел на Гурова, на его осунувшееся за ночь лицо.

— Лева, ты как мертвый. Давай я тебе кофе свежего сделаю. Или домой езжай, поспи пару часов.

Гуров обернулся, и в уголках его глаз дрогнула тень улыбки.

— Кофе — да, сделай. Спасибо.

Он помолчал, глядя на напарника.

— Знаешь, в этом деле твоя «полевая» работа — единственное, что у нас по-настоящему работает. Официальные запросы вязнут, эксперты боятся, бумаги лгут. А твои контакты, твои каналы — они дают живую кровь. Без этого мы бы так и топтались вокруг обрушения, как слепые котята. Ты находишь нити, которые не видны в алгоритмах.

Крячко смущенно хмыкнул, уже наливая воду в кофемашину.

— Да брось. Я просто рою, где могу. А ты из этого картину складываешь. Законную. Так и должно быть. Иначе какой смысл?

Прошло несколько часов напряженной работы. Гуров сопоставлял даты: подписание Корнеевым спорных платежек, его конфликт с Беляевым (со слов Сидоровой), его убийство, обрушение. Все сходилось в один тугой узел. Он взял чистый лист и начал рисовать схему, не для отчета, а для себя.

В центре — «ХИЩЕНИЕ (156+ млн)». Стрелка влево: «ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ДОКУМЕНТОВ (акты, накладные)». Стрелка вниз: «УГРОЗА РАЗОБЛАЧЕНИЯ (Корнеев)». Стрелка вправо: «НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ УГРОЗЫ (убийство)». И от нее — новая стрелка: «СОКРЫТИЕ (инсценировка обрушения)».

Гуров отложил карандаш. Теперь он видел это ясно. Убийство Корнеева не было ни бытовым, ни личным. Это было двойное действие: устранение человека и сокрытие финансового преступления. Корнеев стал жертвой не потому, что кого-то оскорбил или кому-то перешел дорогу. Он стал жертвой потому, что его профессиональная честность вступила в противоречие с коррупционной схемой. Он был не просто свидетелем — он был носителем компромата, живым доказательством, что бумажный алгоритм — ложь. Беляев, Рыков, неизвестный бухгалтер, высокий куратор — все они были шестеренками в этом механизме. И следующей шестеренкой, которую нужно расшатать, был Беляев.

Гуров взял бланк ходатайства. Он заполнил стандартные графы, но в основании просьбы о вызове на допрос указал не «в связи с расследованием убийства», а «в связи с выявленными финансовыми несоответствиями в документации по объекту ″Енисей″, требующими разъяснений». Он подписал бумагу, поставил число. Это был тихий, но объявленный вызов. Допрос генерального подрядчика по финансовым проводкам, а не по трупу, — это прямой удар по схеме отмыва. Он прекрасно понимал, что это вызовет немедленную реакцию. Позвонит Орлов. Начнутся давления, угрозы, «рекомендации». Но теперь у него было два железных основания: техническая экспертиза, доказывающая преступление, и финансовый след, показывающий его масштаб. Гуров положил ходатайство в папку. Завтра он отнесет его на подпись Орлову.

Рано утром Гуров сидел в своем кабинете с пустой чашкой из-под кофе. На столе лежали две пачки документов. Слева — финансовые выкладки Крячко: распечатки неофициальных проводок, схемы движения денег, суммы хищения. Справа — официальные ответы из «СтальИнвестПроекта» на его запрос о предоставлении всей переписки и служебных документов, связанных с работой Корнеева за последние три месяца. Толстая папка, перевязанная архивной лентой.

Финансовый след был найден. Техническая экспертиза подтвердила инсценировку обрушения. Сидорова говорила о давлении на Корнеева. Теперь нужно было найти сам конфликт — документальное подтверждение того, что именно происходило между главным инженером и генеральным подрядчиком. Без этого цепочка «хищение — конфликт — убийство» оставалась гипотезой.

Гуров разрезал ленту и открыл папку. Внутри лежали десятки, если не сотни документов: служебные записки, протоколы совещаний, акты осмотров, журналы работ. Все в идеальном порядке, пронумеровано, подшито. Он начал просматривать их методично, сверяя даты с теми, что фигурировали в финансовых проводках.

Первый час работы принес только усталость в глазах. Гуров перелистывал страницу за страницей, и его охватывало знакомое чувство. Это была тяжелая, утомительная работа — продираться сквозь тонны бюрократического балласта. Каждый документ был составлен по форме, каждая фраза — отшлифована до неузнаваемости. Конфликты здесь тонули в море канцеляризмов. «Имеются замечания», «требуется доработка», «рекомендуется пересмотреть» — за этими мягкими формулировками могла скрываться настоящая война. Гуров знал: чтобы найти правду, нужно было научиться читать не строки, а пробелы между ними. Искать не то, что написано, а то, о чем умолчали. В этом море бумаг истина не плавала на поверхности — она лежала на дне, придавленная весом официальных формулировок.

К концу второго часа Гуров нашел первый существенный документ. Не служебную записку, а «Протокол разногласий к акту сдачи-приемки бетонных работ № 47-Б от 15 февраля». Документ был составлен Корнеевым и адресован в адрес ООО «СтройГарант» с копией в юридический отдел «СтальИнвестПроекта». В графе «Существо разногласий» четким, почти печатным почерком было написано: «Несоответствие фактических характеристик бетонной смеси (прочность на сжатие) заявленным в проектной документации (М500). По результатам выборочного контроля от 14.02 отмечено снижение прочности на 35–40 %. Требуется: 1) Замена некондиционного бетона. 2) Проведение повторного контроля с участием независимой лаборатории. До устранения замечаний акт к подписанию не принимается».

Это было уже что-то. Не расплывчатое «имеются замечания», а конкретная техническая претензия с цифрами. Гуров отложил протокол и продолжил поиск. В течение следующего часа он нашел еще три аналогичных документа, датированных разными числами февраля и начала марта. Все они касались разных участков работ, но суть была одна: Корнеев фиксировал несоответствия и отказывался подписывать акты.

Дверь кабинета открылась. Вошел Крячко, за ним — молодой техник из оперативно-аналитического отдела, которого все звали по фамилии Егоров. Парень нес ноутбук.

— Лев Иванович, вы просили поднять всю электронную переписку Корнеева из корпоративной системы, — сказал Егоров, ставя компьютер на стол. — Сделал выгрузку по ключевым словам: «СтройГарант», «Беляев», «несоответствие», «брак». Сориентировал по датам.

— Показывайте, — кивнул Гуров.

Егоров открыл несколько файлов. Это были письма, отправленные через внутреннюю систему «СтальИнвестПроекта». Тон писем Корнеева менялся со временем. Ранние — сухо-деловые: «Уважаемый Игорь Владимирович, прошу предоставить результаты входного контроля партии бетона…» Более поздние — жестче: «…в связи с неоднократным нарушением пункта 4.3 контракта…» И наконец, письмо от 10 марта, за три дня до смерти: «…ставлю Вас в известность, что при отсутствии мер со стороны подрядчика по устранению выявленных систематических нарушений буду вынужден инициировать процедуру одностороннего расторжения контракта с направлением материалов в контролирующие органы».

— Вот она, прямая угроза, — тихо сказал Крячко, смотря через плечо Гурова. — Он прямо писал, что вынесет сор из избы. Для схемы, которая держалась на том, что все тихо и гладко, — это смертный приговор.

— Не совсем, — вмешался Егоров. — Это письмо было отправлено, но есть интересная деталь. Через сорок минут после его отправки Корнеев создал еще одно письмо — отзыв предыдущего. Более мягкое. И отправил уже его. А первоначальный вариант остался в черновиках.

Крячко выпрямился, его лицо озарила понимающая ухмылка.

— Значит, его заставили отступить! Сразу после угрозы — звонок сверху, давление. Он смягчил тон, но не сдался полностью. Не подписал акты. Этого хватило, чтобы стать мишенью.

Гуров кивнул, продолжая листать документы на экране. Его интуиция, подсказывавшая с самого начала, что конфликт носил системный характер, теперь получала документальное подтверждение. Но он не разделял порывистости Крячко.

— Брать Беляева сейчас — ошибка, Стас. У нас есть документы, подтверждающие конфликт. Но нет прямых доказательств, что именно Беляев отдал приказ об убийстве. Он будет отнекиваться, ссылаться на то, что это были «рабочие разногласия», что он пытался урегулировать вопрос в правовом поле. Нам нужен полный комплект: финансовая схема плюс документальный конфликт плюс связь Беляева с Рыковым. Без последнего звена он уйдет.

— Но он же явно виновен! — Крячко развел руками.

— Явно для нас. Для суда — нет. Процессуальная подготовка, Стас. Мы должны подойти к допросу так, чтобы у него не было ни единого шанса выкрутиться. А для этого нужен крючок покрепче.

Поздно вечером служебный микроавтобус вез Гурова по почти пустому Садовому кольцу. За тонированными стеклами мелькали огни ночного города. Крячко, сидевший на соседнем сиденье, дремал, откинув голову. Гуров смотрел в окно, но не видел города.

В его сознании выстраивалась четкая картина. Корпоративное убийство. Не эмоциональная вспышка, не бытовая ссора. Холодный расчет. Когда человеческая жизнь становится статистической погрешностью в балансе между прибылью и уголовной ответственностью.

«Они не ненавидели его, — думал Гуров, наблюдая, как за окном сливаются в одну полосу красные огни стоп-сигналов. — Они просто посчитали, что его устранение дешевле, чем риски, которые он создавал. Балансовая ведомость, где в графе ″Расходы″ появилась строка ″ликвидация операционного риска″».

На следующее утро Крячко принес свежие данные. Пока Гуров погружался в документы, он через свои каналы собирал информацию о Беляеве.

— Игорь Владимирович Беляев, сорок шесть лет, — докладывал Крячко, разложив перед Гуровым несколько листов. — Основатель и гендиректор «СтройГаранта». Начинал с мелких подрядов в девяностых, последние десять лет прочно в сегменте госзаказа. Женат, двое детей. Живет в закрытом поселке в Барвихе, владеет квартирой в Москва-Сити. Любит дорогие автомобили, членство в престижных клубах. На первый взгляд — успешный бизнесмен.

— А на второй? — спросил Гуров.

— На второй — типичный «господрядчик». Все его крупные проекты — с госучастием. И везде одна картина: первоначальная смета, затем дополнительные соглашения, увеличивающие бюджет на 30–40 %, потом «объективные» трудности, срыв сроков, но в итоге — приемка и благодарности от заказчика. Несколько раз на него поступали жалобы от субподрядчиков о неоплате, но дела заканчивались миром. Судьи, которые вели эти процессы, потом отмечались на его корпоративах. Крыша есть. Серьезная.

— Связи с Галкиным?

— Пока прямых нет. Но «СтройГарант» неоднократно выигрывал тендеры в министерстве, куратором которых был Галкин. Совпадение? Вряд ли. Более того, старшая дочь Беляева замужем за сыном известного адвоката, который представляет интересы структур, близких к Галкину. Семейное сцепление.

Крячко сел на край стола, взяв яблоко из вазочки.

— Знаешь, Лева, когда я только начинал работать, я верил, что все дела — как в учебнике. Нашел улику — раскрыл преступление. Потом понял, что самые страшные преступления — не те, что на виду. А те, что упакованы в красивую обертку документов и связей.

Гуров позволил себе легкую, почти невидимую улыбку.

— Наша работа, Стас, — это вечное балансирование. Между буквой закона, которая часто слепа, и грязной правдой, которая ослепляет. Между процедурой, которая защищает невиновных, и интуицией, которая нащупывает виновных. Мы ходим по лезвию. Один шаг в сторону — и мы либо становимся такими же, как они, либо превращаемся в беспомощных бюрократов.

— А ты не боишься оступиться?

— Каждый день. Но если не мы, то кто? — Гуров встал и подошел к окну. — Документы на конфликт есть. Данные по Беляеву есть. Пора действовать.

Гуров собрал на столе все, что у них теперь было. Техническая экспертиза Прохорова (инсценировка обрушения). Финансовые выкладки Крячко (хищение). И теперь — документально подтвержденный конфликт между Корнеевым и Беляевым, перешедший в стадию открытой конфронтации с угрозой разоблачения. Три части одного целого.

Он взял чистый бланк «Постановления о вызове на допрос в качестве подозреваемого». Заполнил графы: дата, время, место. В строке «Основание» написал: «В связи с выявленными в ходе предварительного следствия фактами, дающими основания полагать, что гр. Беляев И. В. причастен к совершению преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 159 УК РФ (мошенничество в особо крупном размере), а также в связи с установленным фактом конфликтных отношений между гр. Беляевым И. В. и потерпевшим Корнеевым А. И., имеющим непосредственное отношение к предмету хищения».

Гуров отложил ручку. Основание было железным. Теперь это был не просто вызов на беседу. Это был официальный допрос подозреваемого в мошенничестве. Такой статус давал определенные процессуальные права, но и накладывал обязательства. Беляев не сможет просто отмалчиваться или ссылаться на плохое самочувствие. Ему придется отвечать на вопросы. И первый вопрос Гуров уже сформулировал в уме: «Игорь Владимирович, объясните, почему при наличии более девяти официальных претензий от главного инженера о несоответствии материалов ваша компания продолжала получать полную оплату по актам, которые он отказывался подписывать?» Вопрос, который ставил под удар всю финансовую схему.

Гуров подписал постановление, поставил номер дела, свою должность и звание. Он взял документ в руки. Бумага была обычной, офисной, но в его руках она ощущалась тяжелой, почти материальной. Это был не просто лист. Это был первый прямой удар по коррупционной схеме, выстроенной годами. Он положил постановление в папку, чтобы утром передать на исполнение. В его уме уже звучал голос Беляева — уверенный, наглый, привыкший к безнаказанности. Завтра этому голосу предстоит столкнуться с вопросами, на которые нет удобных ответов.

Финальный отчет эксперта-криминалиста Подберезкина лег на стол Гурова ровно в девять утра. Толстая папка с синими печатями, сопроводительное письмо за подписью начальника экспертно-криминалистического центра. Воздух в кабинете, еще не успевший прогреться с утра, пахнет бумагой, старым деревом стола и легкой горчинкой кофе из автомата. Гуров снял скрепку, открыл обложку. Рядом, на краю стола, сидел Крячко, доедая бутерброд с колбасой, оставляя крошки на чистых листах.

Первые страницы — стандартные данные: место, время, обстоятельства изъятия образцов, описание упаковки, подписи понятых. Гуров пробежал их глазами, привычным движением отсекая формальности. Потом — раздел «Результаты физико-химического анализа». Здесь он замедлился. Цифры, графики, таблицы. «Образцы бетона, отобранные из зоны предполагаемого эпицентра обрушения (точки 1, 3, 5 по схеме)… фактическая прочность на сжатие 180–210 кгс/см²… содержание цементного вяжущего ниже нормируемого на 35–40 %… наличие несвойственных примесей (зола уноса, гранулированный шлак) в количестве, превышающем допустимые ГОСТом пределы…» Рядом, красной пастой, чья-то пометка на полях: «Не М500. Даже не М300. Максимум М200. Брак».

Он перевернул страницу. Раздел «Микроструктурный анализ металла». Фотографии срезов арматуры под электронным микроскопом. «На срезах арматуры, изъятой из узлов разрушения (точки А4, Б7, В2), обнаружены следы механического воздействия, не характерные для аварийного излома… признаки локального перегрева и последующего охлаждения в отдельных зонах, свидетельствующие о применении режущего инструмента с тепловым воздействием (гидроабразивная резка, возможно, с последующей механической доводкой)… Вторичные трещины, расходящиеся от зон воздействия, подтверждают, что разрушение инициировано искусственно».

И заключение. «Полученные данные позволяют утверждать, что обрушение перекрытия объекта ″Енисей″ не являлось следствием случайного технологического нарушения или конструктивной ошибки. Обнаруженные системные аномалии в структуре бетона (снижение проектной прочности, несоответствие заявленному химическому составу) в сочетании со следами направленного механического воздействия на ключевые элементы арматурного каркаса свидетельствуют о преднамеренных, спланированных действиях, направленных на контролируемое ослабление несущей конструкции в расчетных точках с последующим ее обрушением. Характер разрушения позволяет классифицировать инцидент как инсценировку, имеющую признаки диверсии».

Гуров отложил отчет, откинулся в кресле. Звук был четким, как щелчок затвора. Он посмотрел на Крячко. Тот дочитал последнюю страницу через его плечо, его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало каменным, маска оперативника, за которой кипела ярость.

— Управляемый демонтаж, — тихо произнес Крячко, и его голос был низким, сдавленным. — Они не просто сэкономили на бетоне, залив дерьмо вместо камня. Они потом пришли, как хирурги, с чертежами и инструментом. Аккуратно, по науке, подрезали все, что еще могло как-то держать. Чтобы рухнуло не абы как, а точно, предсказуемо. В расчетный момент. Чтобы под развалинами оказалось именно то, что нужно было скрыть. И чтобы все эксперты, тыча пальцами в этот рыхлый бетон, говорили: «Вот, нарушили технологию, вот и результат».

— Чтобы под развалинами оказался Корнеев, — уточнил Гуров, его пальцы постукивали по обложке отчета. — И чтобы причиной назвали «некачественный бетон», который они же и залили. Замкнутый круг. Убийство маскируется под аварию, причина убийства — под причину аварии. Элегантно. Цинично.

Крячко отшвырнул остаток бутерброда в мусорную корзину. Его движения были резкими, злыми, в них чувствовалась беспомощность перед отлаженным механизмом лжи.

— И знаешь, что самое мерзкое, Лева? Что они все просчитали. До миллиметра и до копейки. Они знали, что будет техническая экспертиза. Обязательно будет. И они не стали имитировать качество — они подготовили для экспертов идеальную, легальную причину: плохой бетон. Они даже не скрывали, что он плохой — они сделали его плохим специально, чтобы на нем все и остановились. Мол, да, сэкономили, нарушили технологию, пожадничали, вот вам и результат. Несчастный случай. Халатность. А то, что бетон плохой не из-за халатности, а потому что так спланировано, что его потом еще и подрезали, как вены больному… Это уже следующий уровень цинизма. Системная безнаказанность. Они абсолютно уверены, что все проверяющие, все эксперты, все следователи будут смотреть только на поверхность, на самую очевидную версию. И большинство, — Крячко горько усмехнулся, — большинство так и делает. Им проще. А они, сволочи, на этой простоте и играют.

Гуров молчал, глядя на папку.

— Дай-ка финансовые выкладки, — сказал Гуров. — Тот файл, где сопоставление партий бетона и платежей.

Крячко достал из своего планшета распечатанную таблицу, испещренную пометками. Они разложили ее на столе рядом с техническим отчетом. Гуров раздвинул три стопки документов, создав рабочее пространство. Слева — только что полученный финальный технический отчет (подмена бетона + инсценировка обрушения). В центре — финансовые выкладки Крячко (схема хищения средств через подмену материалов, проводки, цепочка фирм-однодневок). Справа — папка с документами конфликта (переписка Корнеева с Беляевым, протоколы разногласий, угрожающие СМС, записи разговоров со слов Сидоровой).

— Соединяем точки, — сказал Гуров, и его голос приобрел методичную, преподавательскую интонацию. — Первая точка, основа: существует финансовая схема. Бюджетные деньги, предназначенные по госконтракту на закупку качественного бетона марки М500 для ответственных конструкций, разворовываются через многоуровневую цепочку подставных фирм. Деньги проходят через «ТехноРесурс», «СтройМатериалСервис», ИП Казакова. На каждом этапе — откат. В итоге до завода-изготовителя доходит сумма, достаточная лишь для производства низкокачественной смеси М200. Разница между оплаченным государством и реально произведенным — десятки миллионов рублей. Только по одной партии за два месяца — 156 миллионов.

Крячко кивнул, ткнув пальцем в графу «Итоговое расхождение».

— Вторая точка: главный инженер проекта Анатолий Корнеев обнаруживает подмену. Не на бумаге, а физически. Берет пробы, отправляет в лабораторию. Получает результаты, не соответствующие проекту. Он фиксирует это документально — вот его служебные записки, протоколы разногласий. Он отказывается подписывать акты приемки. Вступает в острый, нарастающий конфликт с генеральным подрядчиком Игорем Беляевым. Получает прямые и косвенные угрозы. Его пытаются заставить замолчать через начальство. Он на время смягчает тон, но принципиально не сдается — акты не подписывает. Тем самым он становится живым, дышащим препятствием, «операционным риском» для всей схемы. Риском, который может обрушить не только конструкцию, но и все их благополучие.

— Чтобы навсегда устранить этот риск, Корнеева убивают. Холодно, расчетливо, без эмоций. Исполнитель — предположительно Рыков, человек Галкина. Чтобы скрыть сам факт убийства и его истинную причину — инсценируют обрушение. Причем обрушают не абы что, а именно те самые ключевые узлы, где был залит некондиционный, «предназначенный для обрушения» бетон. Двойное сокрытие. Гениально в своем цинизме. Убийство маскируется под несчастный случай на производстве. А причина убийства — под единственную и очевидную причину аварии: плохой бетон. Круг замыкается. Система самоочищается.

Он откинулся в кресле, сведя кончики пальцев. В кабинете повисла тихая, напряженная пауза, нарушаемая лишь гулом системного блока компьютера. Все три линии — техническая, финансовая, человеческая — сошлись в одной точке, как лучи в фокусе линзы. Больше не было нужды строить предположения, гадать, сомневаться. Картина была полной.

— Мотив убийства Анатолия Корнеева установлен окончательно и процессуально безупречно, — сказал Гуров, и его голос прозвучал четко, сухо, как чтение приговора. — Он был устранен не из личной неприязни, не в ходе бытового конфликта. Он был ликвидирован как ключевое препятствие в коррупционной схеме хищения бюджетных средств в особо крупном размере. Он был единственным лицом на объекте, обладавшим достаточными должностными полномочиями, профессиональной компетенцией и — что критично — личной принципиальностью, чтобы документально зафиксировать факт системной подмены материалов и заблокировать дальнейшее финансирование по сфальсифицированным актам. Его устранение и последующая инсценировка обрушения были не спонтанными действиями, а запланированными, финансируемыми операциями по ликвидации «критического риска» для преступного предприятия. Заказчиками давления и организаторами сокрытия, со всей очевидностью, вытекающей из документов, выступают генеральный подрядчик Игорь Беляев и, через него, куратор проекта со стороны государства. Мотив — корыстный. Убийство — заказное. Связь — прямая.

В голове Гурова, холодно и методично, без единой лишней эмоции, выстраивалась неумолимая логическая цепь. Он всегда знал, что бумажное преступление — финансовое, бухгалтерское — рано или поздно тянет за собой кровавое. Это аксиома его работы. Когда суммы становятся достаточно большими, а ставки — жизнями целых систем, а не просто свободами, когда риск разоблачения перестает быть теоретическим и превращается в конкретную угрозу тюремного срока для высокопоставленных лиц, абстрактные «схемы» обретают плоть и кровь. Точнее, отбирают ее. Схема хищения была идеальной на бумаге: акты, накладные, проводки. Но она столкнулась с живым человеком, который отказался быть шестеренкой, который посмел поставить реальную прочность бетона выше виртуальных цифр в отчете. И тогда система, созданная для тихого, бескровного обогащения, проявила свою истинную, утробную суть — систему уничтожения. Она не могла переубедить честность. Не могла купить принципы. Она могла только устранить источник проблемы. Бумажные отчеты, красивые акты, запутанные проводки — все это был лишь фасад, декорация. За ним стояла простая и страшная механика выживания паразита: если что-то угрожает существованию системы, это что-то должно быть физически ликвидировано. И не важно, бетон это или человек. Для системы это — расходный материал.

Крячко глубоко затянулся, выпуская струйку дыма в потолок (вопреки всем правилам, но Гуров на этот раз не сделал замечания).

— Значит так. У нас есть что предъявить. Не догадки, а железо. Что дальше? Идем брать Беляева?

— Нет, — покачал головой Гуров. — Не сразу. Сначала нужно оформить все в единую справку. Сводный документ, где все три линии будут связаны явно, с цитатами, с отсылками. Чтобы любой, кто откроет, увидел цепь. Бетон — деньги — конфликт — убийство — инсценировка. И чтобы на каждое звено было доказательство. Это будет нашим основанием для любых дальнейших шагов. Для допроса Беляева уже не как свидетеля, а как подозреваемого в организации убийства и мошенничества. Для запросов наверх. Для защиты, если начнется давление.

— Собирать досье, — понял Крячко.

— Именно. Досье на систему. И начинаем мы его с того, что есть у нас в руках. Ты займешься финансовой частью, сверишь все цифры, построишь наглядную схему движения денег. Я — оформлю сводку по конфликту и технике. К вечеру должно быть готово.

Работа заняла весь день. Кабинет превратился в штаб: на стене появилась большая схема, нарисованная маркером на ватмане. В центре — имя «Корнеев А. И.». От него стрелки: влево — «Обнаружение брака (пробы, акты)», вниз — «Конфликт с Беляевым (письма, угрозы)», вправо — «Убийство (экспертиза Подольского)». От «Убийства» стрелка вела вниз, к блоку «Инсценировка обрушения (отчет Подберезкина)». А параллельно, сверху, шла отдельная, жирная линия: «Финансовая схема хищения», которая соединялась и с «Браком», и с «Конфликтом», и с «Инсценировкой» через платежные поручения и «операционные издержки».

Крячко, славящийся своей нелюбовью к бумагам, на этот раз работал как одержимый, сверяя каждую цифру, выискивая новые связи. Он нашел еще два платежа с пометкой «опер. расходы»: один за неделю до убийства (возможно, разведка или подготовка), другой — через день после обрушения (оплата ликвидаторов, быстро убравших самые компрометирующие обломки). Он вышел на счет, куда ушли эти деньги, — снова фирма-однодневка, связанная по адресу с тем самым складом в Люберцах.

Гуров тем временем структурировал историю конфликта. Он выстроил хронологию: первое официальное замечание Корнеева, ответ Беляева, эскалация, письмо с угрозой обращения в контролирующие органы, давление сверху на Корнеева, его вынужденное смягчение тона, но продолжающийся отказ подписывать. Последняя запись в рабочем дневнике Корнеева, датированная днем его смерти: «Беляев звонил. Говорил, ″вопрос будет решен окончательно″. Настроен агрессивно. Сказал, чтобы ″не лез не в свое дело″. Нужно перенести все исходные данные на внешний носитель. На всякий случай».

«На всякий случай», — мысленно повторил Гуров. Корнеев чувствовал угрозу. Но, наверное, даже в самом страшном сне не мог представить, какой «окончательный» вариант решения выберут.

Поздно вечером, когда схема на ватмане была исписана вдоль и поперек, а сводная справка приняла вид тридцатистраничного документа с приложениями, Крячко, кряхтя, потянулся.

— Все, Лев. Дальше мой мозг отказывается варить. Я домой.

— Иди, — кивнул Гуров, не отрываясь от заключительной части справки. — Завтра с утра — к Орлову.

Крячко ушел, хлопнув дверью. Гуров остался один. На столе перед ним, под резким светом настольной лампы лежали те же три папки, но теперь они были связаны вместе грубой бечевкой — единое, монолитное дело. Рядом — свежеотпечатанная сводная справка, пахнущая краской принтера.

Он выключил верхний свет, оставив только лампу, создавшую островок света в темноте. Выпил глоток остывшего, горького чая. Его взгляд блуждал от одной стопки бумаг к другой, от схемы на стене к фотографии Корнеева, приколотой рядом. Все было на месте. Все доказательства. Все звенья цепи. Логика была безупречной, как теорема. Но эта теорема, эта цепь замыкалась не на Беляеве. Она уходила куда-то выше, в туманные высоты власти, где фамилии реже мелькают в уголовных делах и чаще — в списках наград.

«За этим конкретным убийством стоит не просто частная жадность Беляева, — думал Гуров, глядя на отблеск лампы в темном, как смоль, окне. — Стоит системный развал. Разрыв между должным и сущим в контроле за госрасходами, где проверки стали пустой формальностью, а реальная ответственность — архаичным словом из забытого словаря».

Он потушил лампу и вышел в пустой, освещенный лишь дежурными светильниками коридор. Его шаги гулко отдавались в тишине.

Утром Гуров, с тщательно подготовленной папкой под мышкой и с четко сформулированными тезисами в голове, поднялся на этаж к генералу Орлову. Секретарша Верочка, мудрая женщина, проработавшая с Орловым двадцать лет, увидев его лицо — не усталое, а собранное, заостренное, как лезвие, — без лишних слов кивнула на глухую дверь кабинета.

— Заходи, Лев, жду, — раздался из-за нее голос Орлова, прежде чем Гуров успел постучать.

Генерал сидел за своим массивным, старинным столом из темного дерева. На столе — минимум бумаг, пара телефонов, компьютер в спящем режиме. Орлов выглядел усталым, старше своих шестидесяти с небольшим; глубокие морщины у глаз, седина, уверенно отвоевавшая территорию у темных волос. Но глаза — внимательные, острые, как у старого орла.

— Докладывай, — сказал он, не предлагая сесть. По такому тону Гуров понял: время церемоний прошло.

Гуров положил папку на край стола, открыл ее, но не стал зачитывать. Он говорил по памяти, глядя Орлову прямо в глаза.

— Мотив убийства главного инженера Корнеева установлен. Окончательно. Вещественно и документально. Основание — вот эта сводная справка. — Он слегка пододвинул папку. — В ней три взаимосвязанных блока. Первый: техническая экспертиза. Окончательный отчет Подберезкина. Доказывает: бетон на ключевых участках — некондиционный, намеренно ослабленный. Обрушение — инсценировка, управляемый демонтаж с применением специнструмента. Второй блок: финансовая схема. Данные, добытые Крячко. Доказывают хищение минимум 156 миллионов рублей только по одной партии бетона через цепочку фирм-прокладок. Схема работает. Третий блок: конфликт. Документально подтвержденная переписка, служебные записки, угрозы. Корнеев обнаружил брак, отказался подписывать акты, стал угрозой для схемы. Все три линии сходятся в одной точке. Корнеева убили, чтобы скрыть хищение в особо крупном размере. Заказчиком давления и организатором сокрытия выступает генеральный подрядчик Игорь Беляев. Однако его статус, масштаб операций и характер прикрытия нарушений недвусмысленно указывают на наличие покровительства на более высоком, возможно, министерском уровне. Для дальнейшего движения — задержания Беляева, его допроса, выемки документов в «СтройГаранте» и выхода на высшее звено — нужны санкции на проведение оперативных и следственных мероприятий, затрагивающих фигуры такого уровня и чувствительности.

Орлов молча слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской. Когда Гуров закончил, генерал медленно потянул к себе папку, открыл, начал листать. Он читал не поверхностно, а вникая, останавливаясь на схемах, на выводах. Минуту, другую, третью. Тишина в кабинете давила.

— Ты понимаешь вес того, что просишь? — наконец сказал Орлов, не поднимая глаз от документов. — Беляев — не последний человек в этом городе. У него свой круг, свои связи в прокуратуре, в арбитражных судах, в СМИ. А если за ним, как ты предполагаешь, действительно стоит кто-то из аппарата министерства, из близкого окружения Галкина… Это уже не уголовное дело. Это политическая мина.

— Я понимаю уровень риска, — твердо ответил Гуров. — Но факты, Петр Николаевич, — вот они. И они требуют процессуальных действий. Мы не можем, имея такие данные, ограничиться формальной отпиской. Убийство было. Заказчик и мотив установлены. След ведет наверх. Остановиться сейчас — значит предать свою работу. И предать Корнеева.

— Факты требуют, а система… система часто требует обратного, — устало, по-стариковски протер Орлов глаза. Он закрыл папку, отодвинул ее от себя, как шахматист, обдумывающий опасный ход. — Ладно. Оставь папку здесь. Я изучу ее детально. Мне нужно время. Не для того, чтобы принять решение — решение, по-хорошему, уже принято фактами. Мне нужно время, чтобы понять, как это решение продавить, как оформить, какую точку опоры искать. Дай мне… три часа. В полдень будь здесь. С Крячко. И будь готов к любому развитию.

Гуров кивнул, почувствовав камень в груди. Не отказ, но и не зеленый свет. Временная петля.

— Понял. В полдень.

Он вышел из кабинета в прохладный, пропитанный запахом чистящих средств коридор и спустился к себе. В кабинете было пусто — Крячко еще не вернулся. Гуров сел за стол, попытался взяться за текущую рутину, но не мог сосредоточиться. Мысли возвращались к папке на столе Орлова, к его усталому лицу, к слову «политическая». Он чувствовал себя сапером, который уже услышал тиканье, но еще не видит, где именно заложен заряд.

В этот момент зазвонил его личный телефон, лежавший в стороне от служебного. На экране — имя жены. Мария.

Он взял трубку, сделав усилие, чтобы голос звучал ровно:

— Алло.

— Лева, привет. Ты на работе? — Голос Марии звучал спокойно, обыденно, с легкой усталостью.

— Да. Дело. Все в процессе.

— Я так и думала. Я вечером не смогу тебе позвонить — сегодня тоже работаем допоздна. Ну и… соскучилась.

Гуров закрыл глаза. Мир за стенами кабинета, за стенами этого здания, продолжал жить своей нормальной, сложной, но иной жизнью. В ней были премьеры, споры о режиссуре, волнение перед выходом на сцену, запах грима и кулис. В ней бетон был просто строительным материалом, а не немым свидетелем убийства. В ней убийства расследовали по учебникам криминалистики, а не продираясь сквозь многослойную, пропитанную деньгами и властью паутину системной коррупции.

— Маш, я тоже, — признался Гуров, внутренне радуясь, что жена — далеко, и преступники ее не достанут.

Они поболтали о каких-то пустяках и попрощались.

Гуров положил трубку. Короткий, бытовой разговор, несколько обычных фраз — и на миг, всего на миг, показалось, что существует другая реальность, параллельный мир. Где он мог бы быть просто мужем, сорвался бы в Питер, приходил бы поддержать жену на премьере в театре. Где его главной заботой было бы не запутать галстук и не опоздать к началу. Этот миг был сладким и одновременно болезненным. Он напоминал, за что именно идет эта борьба. За право на эту обыденность. Чтобы люди могли спокойно ходить в театры, печь пироги, растить детей, не боясь, что их принципиальность или просто случайная осведомленность превратит их в «операционный риск» в чьей-то расчетливой смете.

Ровно в полдень Гуров и Крячко снова стояли перед дверью кабинета Орлова. Крячко нервно переминался с ноги на ногу, Гуров стоял неподвижно, как скала. Верочка, встретив их взглядом, полным немого сочувствия, молча открыла дверь.

Орлов сидел за тем же столом, но теперь перед ним лежала не только их папка, но и еще несколько толстых дел в серых, неофициальных обложках, а также блокнот с тесными, убористыми записями. Его лицо было не просто серьезным — оно было сосредоточенным, собранным, как перед боем.

— Садись, Лев. И ты, Станислав. — Он отодвинул папку со сводной справкой и придвинул один из серых томов. — Твои выводы, Лев, я подтверждаю полностью. Основания для немедленного продолжения расследования, для перевода Беляева из статуса свидетеля в статус подозреваемого — более чем достаточны. Но. — Он сделал многозначительную паузу. — Ты был прав, предполагая более высокий уровень. Мы не первые, кто натыкается на следы этой схемы. За последние пять лет было три ведомственные проверки финансовой деятельности «СтройГаранта» по разным объектам, две ревизии Счетной палаты, одно дело в экономическом управлении нашей же службы. Все они… заглохли. Были прекращены «за отсутствием состава», либо материалы были переданы «по подведомственности» и исчезли, либо по ним выносились решения, полностью оправдывающие подрядчика. Потому что на уровне принятия итоговых решений всегда, неизменно находился один и тот же человек, который эти решения блокировал, перенаправлял, спускал на тормозах. Человек, который обеспечивал системе воздух прикрытия. Куратор.

Гуров почувствовал, как в воздухе кабинета повисает густая, тяжелая тишина. Даже Крячко замер, перестав ерзать.

— Виктор Семенович Галкин, — произнес Орлов, и имя прозвучало как приговор. — Заместитель министра регионального развития. Член нескольких правительственных комиссий по строительству и ЖКХ. Куратор проекта «Енисей» со стороны государства-заказчика. Именно он лично продвигал «СтройГарант» Игоря Беляева на тендер, оказывая «необходимое содействие». Именно он согласовывал все дополнительные соглашения по увеличению сметной стоимости, обосновывая это «усложнением проектных решений» и «инфляцией». Именно он давал устные и письменные указания подчиненным в министерстве «не затягивать» с приемкой этапов и оплатой. Все финансовые нити, все связи прикрытия, вся административная мощь, которую чувствовал за собой Беляев, — все это исходило или проходило через Галкина. Он не просто покровитель. Он — архитектор и бенефициар.

Гуров слушал, и перед его внутренним взором, окончательно и бесповоротно, сложилась не просто картина преступления, а картина системы. Беляев был лишь исполнителем, «рабочей лошадкой», менеджером на земле. Но мозг, стратег, тот, кто проектировал саму возможность таких хищений и обеспечивал им неуязвимость на самом высоком уровне, — это был Галкин. Заместитель министра. Человек, который по долгу службы, по присяге должен был стоять на страже государственных интересов, предотвращать подобные махинации, а вместо этого стал их главным организатором и бенефициаром. Война, которую они с Крячко начали, расследуя смерть одного инженера, только теперь обрела своего истинного, главного противника. И этот противник находился не в подворотне с монтировкой, не в кабинете директора фирмы, а в кабинете с ковровой дорожкой, портретами на стенах и доступом к рычагам власти, о которых обычные следователи могли только догадываться.

— У тебя есть сутки, Лев, — голос Орлова, жесткий и бескомпромиссный, вернул его к реальности. — Ровно двадцать четыре часа с этого момента, чтобы получить от Беляева железобетонные, неоспоримые, пригодные для оглашения в любом кабинете доказательства его прямой причастности если не к убийству (это вряд ли), то к организации давления на Корнеева, к финансированию схемы хищения и к организации инсценировки обрушения. Показания, аудио, что угодно. Доказательства, которые будут работать даже против лобового давления со стороны Галкина и его команды. Если через сутки таких доказательств не будет — дело по убийству Корнеева будет формально раскрыто «по горячим следам» (у них уже готов «стрелочник» из числа гастарбайтеров), а материалы по хищению будут переданы в другую, «специально созданную» следственную группу, где благополучно потонут. А ты и Крячко — отстранены от расследования «в связи с переходом на другую работу» или «для проведения служебной проверки». Это не мое решение. Это ультиматум, который мне только что озвучили по закрытому каналу. Счет пошел.

Гуров медленно поднялся с кресла. Его лицо, обычно такое сдержанное, было спокойным, почти бесстрастным, но в глазах горел холодный, стальной огонь.

— Понял, Петр Николаевич. Сутки. Будет сделано.

— И, Лев… — Орлов тоже встал, обходя стол. Он положил руку на плечо Гурова, необычный для него жест. — Слушай сюда. Будь осторожен так, как никогда не был. Если Галкин через свои каналы почует реальную, непосредственную угрозу своему статусу и свободе, он будет действовать уже не через бумаги и телефонные звонки. Он уже похитил одну женщину, чтобы заткнуть рот свидетелю. Не остановится перед тем, чтобы устранить и свидетелей, и тех, кто эти свидетельства собирает. Вы с Крячко теперь — не просто оперативники. Вы — мишени. Действуйте соответственно.

Гуров вышел из кабинета Орлова, чувствуя на плечах тяжелый, холодный груз ответственности и осознанной опасности. Цель теперь имела не только фамилию, но и должность, и силу. Заместитель министра. Куратор. Вершина пищевой цепочки в этой системе. Но чтобы добраться до этой вершины, нужно было сначала взять Беляева — звено, связывающее преступление с властью. И на это оставались одни земные сутки.

Он выдохнул и взглянул на Крячко, который испытывал аналогичные эмоции.

— Что делаем, Лева? — спросил тот. — Времени мало. Конечная цель — Виктор Семенович Галкин, заместитель министра. Архитектор. Но мы его не достанем.

— Пока не достанем, Стас. Ключ к нему — Беляев. У нас ровно 24 часа, чтобы вырвать у Беляева такие показания или получить такие доказательства его связи с Галкиным и с убийством, которые не смогут похоронить даже на самом верху. Официальный вызов на допрос в качестве подозреваемого уйдет в его офис в течение часа. Готовься к допросу как к штурму. Изучи его досье вдоль и поперек. И… будь готов ко всему. Орлов только что четко дал понять: если они почувствуют, что мы подбираемся к горлу, они перейдут от угроз к прямой ликвидации угрозы. Мы входим в самое опасное поле.

Рассвет застал их за распечатками, покрытыми разноцветными маркерными пометками. Слабый утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно кабинета, выхватывал из полумрака стопки бумаг, пустые стаканы от вчерашнего кофе и пепельницу, переполненную окурками. Крячко, не спавший, судя по красным глазам и землистому цвету лица, всю ночь, водил пальцем по столбцам имен и цифр, время от времени что-то бормоча себе под нос и делая новые пометки на полях. Гуров сидел напротив, склонившись над финальным отчетом Подберезкина, где технические термины были обведены и связаны стрелками с финансовыми выкладками из вчерашней сводки. Головоломка, сложившаяся накануне, теперь требовала одного — назвать центральную фигуру, того, кто стоял за всей этой отлаженной механикой лжи. В воздухе висела тишина, нарушаемая только шелестом бумаг и гулом старого системного блока.

— Вот он, Лев, — голос Крячко прозвучал хрипло, но твердо. Он постучал согнутым ногтем по одной строчке в распечатке. — Самая дальняя фирма-прокладка в цепочке, ООО «Северный поток». Зарегистрирована в Иваново, юридический адрес — квартира в хрущевке. Через нее шли откаты не только по «Енисею», но и по трем другим госзаказам, не связанным со строительством. Ремонт дорог, поставка медоборудования в регион, закупка учебников. Универсальный сливной бачок. И смотри, кто значится конечным выгодоприобретателем по документам, которые мой «обиженный» бухгалтер из «СтройГаранта» припас на черный день. Не Беляев. Даже не тот бухгалтер из Крылатского, который водил эти суммы по счетам.

Гуров взял распечатку. Бумага была теплой от принтера. Среди сканов документов, выполненных явно на дешевом МФУ, был протокол решения общего собрания участников ООО «Северный поток», датированный годовой давностью. В графе «Присутствовали» стояла одна-единственная фамилия — Галкин Виктор Семенович. И ниже, уже в тексте решения, сухим канцелярским языком: «…назначить Галкина В. С. единоличным исполнительным органом (Генеральным директором) с правом первой подписи финансовых документов и распоряжения всеми активами Общества…» Подпись, печать.

— Это он, — тихо констатировал Гуров, откладывая бумагу на стол. Он чувствовал не триумф, а холодную, тяжелую уверенность. — Наш Куратор. И это, — он ткнул в бумагу, — пока косвенное, но доказательство. Он не просто получает откаты где-то на стороне. Он напрямую, через подконтрольную структуру, участвует в отмыве. «Северный поток» — это его личный карман, причем легализованный по всем формальным признакам. И он был настолько уверен в своей безнаказанности, что даже не стал скрываться за многослойными номиналами, подставными директорами. Просто вошел в документы под своим именем. Как хозяин.

— Уверенность — продукт опыта, — мрачно добавил Крячко. — Судя по датам регистрации и первой проводке, эта контора работает лет пять, не меньше. И за это время через нее прошли суммы, которые даже я, видавший виды, считаю неприличными. Десятки, если не сотни миллионов. И все — без единой серьезной проверки, без вопросов от налоговой, без блокировок счетов. Как будто на нее повесили невидимую табличку «Не трогать». Волшебный щит.

— А вот и причина щита, — Гуров взял другую бумагу из стопки. Это был скан служебной записки на бланке «СтальИнвестПроекта», адресованной Галкину Виктору Семеновичу как куратору проекта от государственного заказчика. Тема: «О согласовании дополнительного финансирования на закупку бетонных смесей повышенной марки М500 для объектов первой очереди проекта ″Енисей″. Датирована ноябрем прошлого года. Внизу — размашистая резолюция Галкина синими чернилами: «Согласовано. Обеспечить ускоренную процедуру закупки у проверенных поставщиков. В. Галкин». И его подпись. Та же самая подпись, что и в учредительных документах «Северного потока».

— Он подписал увеличение бюджета, зная, что эти самые «проверенные поставщики» — звенья в цепочке, которая ведет к нему же, — сказал Крячко. — Чисто, цинично, безопасно. Бюджетные деньги пошли на закупку якобы качественного бетона, но по факту были распилены, часть вернулась к нему через фирму-прокладку, а на объект привезли брак. И когда Корнеев начал копать под эту схему, упираясь и требуя лабораторных проб…

— Его убрали. Как мешающий, нерентабельный элемент. И теперь мы имеем полный, замкнутый цикл, — отчеканил Гуров, мысленно выстраивая статью за статьей. — Должностное лицо, используя служебные полномочия, создает условия для хищения бюджетных средств. Лично санкционирует заведомо завышенное финансирование. Получает денежную выгоду через подконтрольную коммерческую структуру. А для защиты преступной схемы от разоблачения санкционирует устранение лица, препятствующего ее реализации. Финансовое мошенничество в особо крупном размере по статье 159 УК РФ. Организация убийства по найму, статья 105, часть 2, пункты «з», «ж». Соисполнители — Беляев (организатор на месте) и Рыков (непосредственный исполнитель). Галкин — заказчик и выгодоприобретатель.

В этот момент резко зазвонил прямой телефон на столе Гурова. Он взглянул на дисплей — внутренний номер приемной Орлова. Обычно Верочка звонила спокойно, почти лениво. Сейчас звонок был настойчивым, тревожным.

— Лев Иванович, — голос секретарши звучал натянуто, без обычной приветливой интонации. — Петр Николаевич просит вас и Станислава Васильевича к себе. Немедленно. Он ждет.

— Идем, — коротко бросил Гуров в трубку и положил ее.

Они молча поднялись. Крячко скомкал бумажный стакан. Гуров аккуратно сложил самые важные распечатки в тонкую папку. Ни слова не было сказано, но оба понимали: утренний вызов к генералу в такой час и с такой интонацией ничего хорошего не сулит. Разве что подтверждал их самые худшие предположения о масштабах противника.

Орлов не сидел за своим массивным столом из карельской березы. Он стоял у огромного окна, спиной к входу, курил, что делал крайне редко и почти никогда в кабинете. Воздух был густым, горьким от табачного дыма, который клубился в луче утреннего солнца.

— Закройте дверь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был глухим, усталым. — И садитесь.

Гуров и Крячко переглянулись, бесшумно закрыли тяжелую дверь и заняли свои привычные места перед столом. Орлов медленно, как будто через силу, повернулся к ним. Его лицо, обычно подтянутое и собранное, сегодня казалось пепельным, осунувшимся за одну ночь. Глубокие тени легли под глазами, запавшие щеки выдавали напряжение.

— Ночью у меня был разговор, — начал он без предисловий, без обычного «доброе утро». — Не по телефону. Лицом к лицу. На нейтральной территории. Человек, с которым я говорил, представляет интересы… структур, которые в том числе курируют и наше ведомство. Разговор был долгим. И, скажем так, не очень приятным.

— О нашем деле, — не вопросом, а утверждением произнес Гуров.

— О вашей деятельности, Лев. Конкретно. — Орлов сделал паузу, затянулся. — Было выражено глубочайшее недоумение, переходящее в озабоченность, по поводу того, что расследование рядового, трагического, но все же несчастного случая на стройплощадке федерального объекта превратилось в какую-то… вакханалию с финансовыми аудитами, анализом бухгалтерских проводок частных фирм и, прости господи, поиском мифических «коррупционных связей» на высшем уровне. Мне было сказано, что такая слепая, неконтролируемая инициатива не только не приветствуется, но и может быть расценена как сознательная дестабилизация работы ответственных хозяйственных органов и нанесение ущерба государственным интересам в стратегически важной отрасли.

— Рядового несчастного случая? — не удержался Крячко, его щеки покраснели. — Петр Николаевич, там умышленное убийство! И хищение бюджетных средств в особо крупном! У нас на руках…

— Там то, что они хотят там видеть! — Орлов резко, с неожиданной силой стукнул кулаком по дубовому подоконнику. Пепел с сигареты осыпался на ковер. Генерал не обратил на это внимания. — Вы вообще понимаете, с чем играете? Вы лезете не просто к какому-то жадному подрядчику. Вы лезете в сложнейшую систему распределения ресурсов, в которую встроены люди, принимающие решения на уровне, где мое звание, мои звезды — как пылинка на лацкане! Им ваше убийство — досадная техническая погрешность, которую нужно тихо устранить. А ваше упорство, ваша принципиальность — прямая угроза стабильности. Их стабильности. Их спокойствию и уверенности в завтрашнем дне.

Он затянулся так глубоко, что сигарета затрещала, и выдохнул плотное облако дыма в сторону приоткрытой форточки.

— Мне был представлен, даже не направлен, а именно представлен, как свершившийся факт, проект приказа о передаче всех материалов дела в Главное следственное управление для, цитата, «более объективного, комплексного и профессионального рассмотрения без предвзятости». А вас двоих — предлагалось отправить в продолжительный отпуск для «восстановления здоровья и профессиональных навыков с последующим рассмотрением вопроса о новом назначении». Я это пока придержал. Сказал, что формально являюсь руководителем следственной группы и мне нужны минимум сутки для подготовки грамотной передачи материалов, чтобы не допустить процессуальных ошибок. Это — официальная, бумажная позиция. А неофициально… — Орлов посмотрел на них по очереди, и в его взгляде, обычно остром и насмешливом, была непривычная тяжесть, груз многолетней службы, полной именно таких вот невозможных выборов. — Неофициально я как старший товарищ, как человек, который вас вырастил в профессии, говорю вам: фигура, на которую вы выходите, находится на том уровне, где слово «неприкасаемый» — не метафора из дешевого детектива, а реальная, негласная, но оттого не менее действенная служебная инструкция. У него есть покровители еще выше. Его «крыша» — это не какой-то бандит с районной разборки или купленный судья. Это сама вертикаль, ее логика, ее инстинкт самосохранения. И если вы продолжите копать именно в его сторону, вас не просто уволят по статье «в связи с утратой доверия». Вам сломают карьеру так, что вы никогда больше не сможете работать не только в системе МВД, но и вообще в госструктурах, в силовых ведомствах, в серьезных частных охранных компаниях. Вам устроят такие кадровые и служебные проверки, такие налоговые аудиты, такие бытовые неприятности (вспомнят все старые грехи, вплоть до неправильно оформленного больничного), что вы сами, от безысходности, попроситесь уехать куда подальше, лишь бы отстали. И самое главное — вы не добьетесь ровным счетом ничего. Потому что даже если вы, чудом, найдете какие-то улики, их признают недопустимыми, полученными с грубейшими нарушениями процедуры. Свидетели, которых вы найдете, дружно откажутся от прежних показаний. Эксперты, на которых вы ссылаетесь, внезапно «пересмотрят» свои заключения. И в итоге дело благополучно развалится в суде, а вы останетесь крайними — некомпетентными операми, погубившими перспективное дело из-за личных амбиций. Вы понимаете теперь масштаб? Понимаете, что я вам говорю?

Гуров слушал, не двигаясь, впитывая каждое слово. Он понимал, что Орлов говорит не из страха за свое кресло. Генерал, прошедший коррупционные скандалы девяностых и бесчисленные административные войны, видел слишком много, чтобы бояться за должность. Он говорил из холодного прагматизма старого, видавшего виды волка, который досконально знает повадки стаи и расстановку сил в лесу. Его предупреждение было не угрозой, а четким, беспристрастным расчетом: шансов на победу в открытом, лобовом столкновении с такой фигурой — ноль целых ноль десятых. Но в этом жестоком, почти отчаянном предупреждении Гуров с его натренированным слухом уловил и нечто другое. Орлов не сказал «прекратите немедленно». Он не отдал приказ «свертывать активность». Он сказал: «вы понимаете, на что идете?» Он не закрыл дверь, а приоткрыл ее, показав адскую бездну за ней. Он не отдал распоряжение, а дал информацию. Страшную, но информацию. И в этой информации, в самом ее построении Гуров увидел лазейку: «официальная, бумажная позиция» и «неофициальная реальность». Орлов, прикрывая их своим авторитетом на эти самые выпрошенные сутки, фактически давал им последний, отчаянный карт-бланш на неофициальные, теневые действия. Он не мог сказать это прямо — стены, возможно, имели уши. Но он сказал это достаточно ясно для тех, кто умел слушать не только слова, но и паузы между ними.

— Мы понимаем, Петр Николаевич, — тихо, но очень четко сказал Гуров. — И мы благодарны за… предельную ясность ситуации.

— Ясность, — горько усмехнулся Орлов, и в этой усмешке была вся усталость мира. — Какая уж тут ясность. Сплошной туман, замешанный на дерьме и деньгах. Ладно. Формально у вас есть время до завтра, до девяти утра. Потом — либо вы мне приносите на стол нечто, с чем я могу идти на самый верх и, тыча пальцем, говорить: «Смотрите, тут такое, что уже физически не замнешь, давайте лучше мы это тихо, в рамках одного дела и по закону, доведем до суда, чтобы не было громкого скандала». Либо я подписываю ту бумагу о передаче. И вы едете отдыхать. Все. Больше у меня для вас нет ничего. Идите.

Служебный микроавтобус, серебристый «Форд Транзит» с тонированными стеклами, медленно полз по Садовому кольцу, вливаясь в утренний поток машин, еще не достигший часа пик. Крячко, получив от Гурова короткий, почти незаметный кивок и взгляд, полный невысказанных инструкций, остался в управлении — «пробивать» связи Галкина через свои, особые, никому не ведомые каналы, работать в обход официальных баз. Гуров ехал один, если не считать вечно молчаливого, непроницаемого водителя Семенова. Затонированные стекла надежно отсекали суету пробуждающейся Москвы — мимо проплывали витрины, рекламные щиты, спешащие пешеходы. Салон превратился в звуконепроницаемую капсулу, кокон для тяжелых, безрадостных размышлений.

Виктор Галкин. Заместитель министра. Куратор. Архитектор системы, думал Гуров, безучастно глядя на мелькающие за стеклом силуэты. Он не тот преступник, который прячется в подворотне с ножом или взламывает сейфы по ночам. Он преступник нового типа, продукт системы, ее изнанка. Он не нарушает законы в темноте, тайком. Он их использует при свете дня, как столяр использует рубанок. Его подпись на документе — не след преступления, а служебная резолюция, демонстрация эффективности. Его схема хищения — не криминальная афера, а утвержденная смета, оптимизация расходов. Весь ужас, вся сила его позиции в том, что для внешнего наблюдателя, для любого проверяющего из той же самой системы, каждое его отдельное действие легитимно, логично, обосновано. Бетон оказался плохим? Халатность недобросовестного подрядчика, к которому будут применены санкции. Инженер погиб? Трагический несчастный случай на производстве, усилим контроль за техникой безопасности. Любая отдельная часть его схемы выглядит как досадное, но объяснимое недоразумение, частный случай. И только собранные вместе, выстроенные в единую цепь, они складываются в однозначную картину умышленного, корыстного преступления. Алгоритм системы, ее внутренняя логика выдает на выходе «ноль ошибок», «все в рамках регламента». А интуиция следователя, основанная не на отчетах, а на фактах, на человеческих судьбах, кричит о системном, фатальном сбое. И вот ты сидишь вот в такой машине, с Уголовным кодексом в голове и папкой улик на коленях, и понимаешь, что твой главный противник — не человек, а эта самая алгоритмическая безупречность, за которой он прячется.

— Лев Иванович, куда непосредственно ехать? — спросил Семенов своим ровным, бесцветным голосом, остановившись на красном сигнале светофора у Крымского Вала.

Гуров вздрогнул, вернувшись из глубин размышлений в салон автомобиля.

— Домой, Семеныч, — ответил он после паузы. — Но сначала объедем немного. По Садовому, потом, может, по набережной. Мне нужно… подумать, собраться.

— Понял, — кивнул водитель, и микроавтобус плавно тронулся с места.

Гуров закрыл глаза, откинув голову на подголовник. За сутки. Двадцать четыре часа. Из которых час уже прошел. За это время нужно было не просто найти что-то. Нужно было найти такое, что перевесило бы административный ресурс Галкина. Такой аргумент, перед которым отступила бы сама «вертикаль». Это была задача уровня невыполнимой миссии. Но отступать некуда. Отступить — означало предать Корнеева, предать свою работу, предать те самые идеалы, над которыми он втайне посмеивался, но которые составляли стержень его личности. Он мысленно вернулся к папке с документами. Беляев. Ключ. Слабое, нервное, испуганное звено. Его нужно не просто допросить. Его нужно сломать. Легально, процессуально безупречно, но сломать. И заставить говорить. Говорить о Галкине. И сделать это до того, как Галкин через свои каналы узнает о готовящемся допросе и либо даст Беляеву железобетонное алиби, либо просто устранит его как ненужного свидетеля. Времени не было. Совсем не было.

Он вернулся в кабинет ближе к одиннадцати. Крячко уже был на месте, уткнувшись в экран ноутбука, на котором мигали зеленые строки какого-то кода и было открыто с десяток вкладок браузера — базы данных, реестры, соцсети. Рядом с клавиатурой лежала недоеденная шоколадка.

— Ну? — спросил Гуров, снимая пальто и вешая его на вешалку.

— Работаю, — не отрываясь, буркнул Крячко. Его пальцы быстро стучали по клавишам. — Галкин — персона публичная, медийная. Депутатские слушания, рабочие поездки в регионы, встречи с инвесторами, круглые столы. Его график расписан по минутам на месяцы вперед, все есть в открытом доступе. Но есть окна. Небольшие, но есть. И есть его тень — Рыков, который числится помощником, но сопровождает его везде, как телохранитель. Вот только не всегда. Я уже нашел два таких «окна» за последний месяц, когда Рыков формально значился в списке сопровождающих Галкина на каком-нибудь мероприятии, но ни на одной официальной фотографии с этого мероприятия его нет. Ни на одном видео. Призрак. И один раз — самый интересный — как раз в день, предшествующий убийству Корнеева. Рыков записан в списке сопровождающих на вечернем приеме в одной из подмосковных резиденций, посвященном итогам какого-то инвестиционного форума. Но один из моих старых знакомых, который как раз обеспечивал там безопасность, говорит, что Рыкова в тот вечер не видел. Вообще. Ни на входе, ни в зале, ни при отъезде. Он мог уехать раньше. Или не приезжать вовсе, а быть записанным для отчетности.

— Это косвенное подтверждение, но уже что-то, — кивнул Гуров, садясь напротив. — Продолжай копать в эту сторону. Но теперь слушай меня очень внимательно.

Он придвинул стул ближе, пристально глядя на напарника. Крячко оторвался от экрана, встретив его взгляд.

— Я не буду называть тебе конкретных фамилий и должностей вслух. Ты сам все прекрасно знаешь из документов. Ты делаешь свою часть работы — оперативную, аналитическую. Я делаю свою — следственную, процессуальную. Мы движемся параллельными курсами. Если что-то пойдет не так, если начнутся вопросы, ты должен иметь возможность показать, что действовал строго по собственной оперативной инициативе, проверяя поступившую информацию в рамках компетенции. Что ты, условно, «копал» Беляева, а выше уже не смотрел. Ты меня понимаешь?

Крячко медленно откинулся в кресле. Его умные, усталые, обычно насмешливые глаза сейчас были серьезны и изучающе всматривались в лицо Гурова. Он видел в них не страх и не неуверенность, а холодную, выверенную до мелочей решимость. И — что было, пожалуй, самым неожиданным — заботу. Гуров пытался его прикрыть, отсечь, взять весь возможный юридический и дисциплинарный риск исключительно на себя. Крячко молча кивнул, один раз, коротко и энергично. Никаких лишних слов. Никаких вопросов «зачем?» или «ты уверен?» Он все понял с полуслова. Понял, что они поднялись на тот уровень служебной игры, где формальные правила и инструкции из надежного щита превращаются в смертельную ловушку. Понял, что Гуров, всегда такой педантичный и дотошный в вопросах законности и субординации, сейчас сознательно, расчетливо идет на их нарушение, чтобы дать ему, Крячко, пространство для маневра, для той самой «оперативной импровизации», которая часто решала дела. И в этом молчаливом, братском кивке было все: полное принятие условий, глухая благодарность и безоговорочная готовность идти до конца, куда бы это «до» ни привело.

— Я понимаю, — наконец сказал Крячко, и его голос был спокоен, почти будничен. — Буду копать вглубь, а не вширь. Точечно. Без лишнего цифрового шума. Только факты, только пересечения, только аномалии в расписаниях и платежах.

— Именно так, — подтвердил Гуров. — И еще одна задача, очень важная. Проверь все возможные неформальные пересечения Галкина и Беляева. Не те, что в протоколах совещаний. Совместные поездки за границу «на выставки», возможно, членство в одних и тех же закрытых клубах (спортивных, охотничьих), общих знакомых из мира шоу-бизнеса или большого спорта. Нужна хоть одна живая, человеческая ниточка, которая связывает чиновника и подрядчика не по служебной вертикали «заказчик — исполнитель», а по горизонтали общих интересов, общих удовольствий. Такие связи всегда крепче служебных.

— Будет сделано, — Крячко уже повернулся обратно к ноутбуку, его пальцы вновь забегали по клавиатуре. — Это как раз моя стихия.

Дверь в его квартиру открылась с тихим, привычным щелчком. Жилище встретило тишиной и пыльной темнотой — как и всегда, когда Мария была в командировке, а сам он дневал и ночевал на работе.

И все же здесь, среди этих знакомых до боли стен, пахнущих духами жены, старыми книгами и воском для паркета, не было ни высокопоставленных Галкиных, ни циничных Беляевых, ни убитых Корнеевых. Здесь была просто жизнь. Та самая обыкновенная, хрупкая, повседневная жизнь, ради защиты которой он, собственно, и приходил каждое утро на свою работу.

Гуров сделал себе крепкого чаю, нарезал бутербродов и прошел в свой маленький кабинет — узкую комнату, заставленную книжными полками до потолка, со старым потертым кожаным креслом у окна и массивным письменным столом, доставшимся от деда. Выключил верхний свет, сел в кресло, уставившись в темный квадрат окна, за которым тускло светились окна других домов.

Системный бетон — внезапно, с пугающей ясностью, возникла в голове мысль-метафора. Не строительный материал, а состояние. Состояние системы. Слой за слоем: финансовые отчеты, служебные записки, визы, резолюции, акты приемки. Все — по форме, все — в рамках регламента, все — красиво упаковано и скреплено печатями. Гладкая, монолитная, непроницаемая поверхность. А внутри — труп. Труп правды. Труп совести. Труп простого человеческого «нет», которое сказал Корнеев. И чтобы добраться до этого трупа, чтобы доказать, что он там есть, нельзя просто взять и начать ломать стену кувалдой. Тебя самого размажут по этой стене, как букашку. Нужно найти трещину. Маленькую, почти невидимую трещину в самом бетоне. Юридическую, процедурную трещину. И вбить в нее клин. Клином этим должен стать Беляев. Испуганный, зажатый между молотом правосудия и наковальней своего покровителя.

Он медленно поднялся, вернулся к столу, включил настольную лампу с зеленым абажуром, которая отбрасывала концентрированный круг света на столешницу. Достал из сейфа, встроенного в книжный шкаф, папку с грифом «Допросы. Свидетели. Том 1». Нашел протокол первого, формального, почти протокольного допроса Игоря Беляева, который состоялся на второй день после обрушения. Тот был краток, уклончив, полон общих фраз. Сводил все к «техническим разногласиям», «сложностям объекта» и «трагической случайности, в которой никто не виноват». Но уже тогда, на свежую голову, Гуров карандашом на полях отметил два мелких противоречия в показаниях Беляева о времени и содержании его последнего разговора с Корнеевым. Тогда, неделю назад, эти нестыковки не имели процессуального значения, были просто пометкой на будущее. Теперь будущее наступило.

Рядом, в строгом порядке, он положил на стол несколько других листов. Распечатанные финансовые проводки с пометками Крячко, где стрелками были связаны платежи со счетов «СтройГаранта» на счета фирм-однодневок и в конечном итоге на расчетный счет ООО «Северный поток». Распечатку скана той самой резолюции Галкина на увеличении финансирования. И, наконец, фотографию Анатолия Корнеева — не посмертную, не с места происшествия, а живого, с последнего корпоративного новогоднего праздника. На снимке он улыбался в камеру, держа в руке бокал, совершенно не подозревая, что ровно через три месяца станет для кого-то «операционным риском», подлежащим безусловной ликвидации.

Беляев — это звено. Самое слабое звено в цепи. Он не чиновник, у него нет статусной неприкосновенности. Он бизнесмен, «хозяйственник». У него есть только условная свобода, которую дает ему покровитель. Но эта свобода — иллюзия. Как только Галкин почует реальную, непосредственную угрозу своему положению, своему имени в документах, он сольет Беляева первым, без тени сомнения. Подставит, обвинит во всем, предоставит «неопровержимые доказательства» его единоличной вины. И Беляев это знает. Чувствует животным страхом. Его нервозность, его попытки давить на следствие через свои связи, его алиби, собранное наспех, — все кричит об этом страхе. Этот страх — и есть та самая трещина в бетоне. В нее нужно залить раствор жестких, неопровержимых вопросов. И дождаться, когда трещина превратится в раскол.

Гуров взял свой служебный телефон, чтобы вызвать наряд ППС для доставки Беляева в управление, но палец замер над клавиатурой. Нет. Слишком грубо, слишком по-полицейски. Это может спровоцировать ненужный скандал, дать повод для обвинений в давлении. Все должно быть по закону. До последней запятой. Он набрал номер дежурной части своего управления.

— Дежурный? Гуров. Подготовьте к восьми ноль-ноль завтрашнего утра повестку для явки на допрос в качестве подозреваемого гражданина Беляева Игоря Владимировича. Основания: новые, вновь открывшиеся обстоятельства, указанные в материалах уголовного дела, том 1, листы 48–52. Форма — строго по процессуальному шаблону. Да, я зайду и подпишу лично за час до выезда курьера. И организуйте, пожалуйста, транспорт для его доставки, если проигнорирует явку. Без мигалок, без шума. Спасибо.

Положив трубку, он посмотрел на часы. Было уже около полуночи. До утра, до начала этого последнего акта, оставалось менее восьми часов. До истечения ультиматума Орлова — на час больше.

Все правильно, — подумал он, методично собирая бумаги в тонкую, но плотную картонную папку. Нельзя идти на Галкина в лоб, с копиями финансовых проводок. Он отмажется бумажной волокитой, сославшись на «недостоверность источников», «незаконность получения» или просто на то, что его подпись подделали. Нужно зайти с фланга. Через того, кто эти проводки осуществлял, кто получал указания. Через Беляева. Выбить у него не просто признание в халатности, а показания на организатора финансовой схемы. Дать ему четкий, жесткий выбор: либо он берет на себя все — и хищение, и организацию убийства (а это пожизненное), либо начинает давать показания на того, кто действительно всем этим руководил, кто его крышевал. И когда у нас на руках будет его официальный, процессуально безупречный, запротоколированный и подписанный протокол допроса с прямыми указаниями на Галкина как на выгодоприобретателя и заказчика… тогда даже самая гладкая, отлаженная система даст сбой. Алгоритм «безупречного чиновника» столкнется с неучтенной переменной — прямым свидетельским показанием соучастника. И этот сбой мы и должны использовать.

Он выключил лампу, погрузив кабинет в темноту. В темноте светился только экран его служебного кнопочного телефона, лежащего на столе. Гуров взял его, нашел в памяти короткий номер.

— Стас, это я, — сказал он, когда на том конце сняли трубку после первого гудка. — Восемь утра. Наш кабинет. Беляев будет здесь как подозреваемый. Принеси все, что успеешь найти по их неформальным, человеческим связям с Галкиным. Любую мелочь. И будь готов к жесткому, многочасовому допросу. Это наш единственный тактический ход. Больше вариантов нет.

— Уже готовлю, — ответил голос Крячко, на фоне которого слышался стук клавиш. — Поспи хоть пару часов, Лев. Завтра тебе понадобятся все твои мозги. Спокойной ночи. Если она вообще будет.

— И тебе, — тихо сказал Гуров и положил трубку.

Спокойной ночи. Какая уж тут спокойная ночь. Завтра в девять утра заканчивался их срок, данный Орловым. Но за час до этого, ровно в восемь, начнется их последний и по большому счету единственный шанс. Допрос, который должен стать не просто следственным действием, а первой, решающей трещиной в казавшейся монолитной стене. Он вышел из кабинета, рухнул в кровать и заставил себя уснуть хоть на пару часов. Впереди была ночь, короткая и беспокойная, а за ней — рассвет, который покажет, смогут ли они сделать этот шаг или система беззвучно поглотит их, как поглотила Корнеева.

Кабинет для допросов № 3 в главке напоминал стерильную операционную. Белые стены, стол, прикрученный к полу, три стула, одностороннее зеркало в алюминиевой раме. Ничего лишнего, что могло бы отвлечь или дать опору для лжи. Воздух пахнет озоном от недавно работавшей кварцевой лампы и старой пылью из вентиляции.

Гуров разложил на столе три папки. В первой — копии актов сдачи-приемки работ по объекту «Енисей» за последний квартал. Во второй — заключение комплексной строительно-технической экспертизы по факту обрушения, полученное вчера поздно вечером. В третьей — распечатки финансовых проводок, выявленные Крячко, и протокол первичного допроса самого Беляева. Каждая папка лежала под своим углом, образуя безупречный геометрический порядок. Это был его ритуал, ментальная подготовка к бою.

Дверь открылась, впустив Крячко. Тот был в своем обычном состоянии сжатой пружины, но в глазах читалась усталость от бессонной ночи.

— Привезли. Ждет в соседней комнате. Требует адвоката и угрожает жалобой в прокуратуру на незаконное давление. Стандартный набор.

— Адвоката ему предоставят, как только он будет официально оформлен как подозреваемый. Сейчас он — свидетель, вызванный для дачи пояснений. И мы будем соблюдать процедуру до запятой. — Гуров не отрывал глаз от папок, сверяя порядок документов. — Наша задача — вывести его на противоречия и дать ему почувствовать, что почва уходит из-под ног. Юридически безупречно. Он должен сам попросить статус подозреваемого, чтобы замолчать.

— Понял. Включаю запись?

— Включай.

Крячко кивнул и потянулся к пульту записи на стене. Его движения были точными, выверенными. Гуров наблюдал за ним, отмечая про себя детали. Руки напарника, крупные, с коротко стриженными ногтями, слегка дрожали от переизбытка кофеина. Но это была хорошая, собранная дрожь. Гуров понимал, что Крячко — его единственная надежная точка опоры в этом деле. Он был тем, кто мог найти информацию там, где официальные запросы застревали, кто чувствовал финансовые потоки как охотничью тропу. И сейчас, перед решающей схваткой, Гуров ощущал не просто профессиональную солидарность, а глубокую личную благодарность. Он видел в Крячко не просто коллегу или друга, а брата по оружию в этой тихой войне против системы, которая давно перестала видеть разницу между законом и личной выгодой. Этот человек рисковал карьерой, а возможно, и чем-то большим, просто потому что верил в ту же призрачную справедливость, что и он. И в этой вере была их общая слабость и сила одновременно. Гуров откашлялся.

— Стас, когда начнется допрос, твоя задача — наблюдать. Не вступай, не перебивай. Фиксируй каждую микромимику, каждую паузу. Его страх будет прятаться не в словах, а в том, как он будет пить воду, как станет поправлять галстук. Он — тип корпоративного бандита. Боится не статьи уголовного кодекса, а потери денег, статуса, одобрения своего хозяина. Этим и будем давить.

Крячко усмехнулся уголком губ:

— Значит, будем бить по кошельку и амбициям. Любимая моя работа.

— Именно. Впускай его.

Игорь Беляев вошел в кабинет с видом человека, которого отвлекли от крайне важных дел. Дорогой темно-синий костюм идеально сидел на его подтянутой фигуре. Галстук от «Ermenegildo Zegna», часы «Rolex» стального цвета, матовая поверхность которых лишь изредка отсвечивала холодным блеском. Он окинул комнату беглым, оценивающим взглядом, будто прикидывал стоимость ремонта, и опустился на стул напротив Гурова с тяжелым вздохом.

— Лев Иванович, честно говоря, я не понимаю, чем могу быть полезен в очередной раз. Все документы предоставил, все пояснения дал. У компании «СтройГарант» колоссальные убытки из-за этой трагедии, простоя, репутационные потери. Мне нужно решать вопросы с инвесторами, страховщиками, а меня снова тащат сюда…

— Игорь Владимирович, спасибо, что нашли время, — нейтрально начал Гуров, открывая первую папку. — В ходе расследования всплыли новые обстоятельства, требующие уточнения. Для экономии вашего времени и нашего, действуем строго по фактам.

— Я требую присутствия моего адвоката, — отчеканил Беляев, положив ладони на стол. Ногти были безупречно обработаны.

— Вы вправе. Но на данный момент вы вызваны как свидетель. Если в ходе беседы появятся основания для изменения вашего статуса, вам незамедлительно разъяснят права и предоставят защитника. Начнем?

Беляев промолчал, что было расценено как молчаливое согласие. Его поза выражала высокомерную уступчивость.

— Давайте вернемся к хронологии дня, предшествовавшего обрушению, — Гуров вытащил из папки копию акта сдачи-приемки работ № 347 от 13 марта. — Вот акт, подписанный вами как генеральным подрядчиком и покойным Анатолием Корнеевым как представителем технадзора заказчика. Время подписания — 18:30. В акте указано, что работы на участке № 4 (где позже произошло обрушение) приняты без замечаний, бетонирование конструкций соответствует проекту. Так?

— Так. Я уже говорил. Мы с Толей все проверили.

— Хорошо. — Гуров положил рядом второй документ. — А это служебная записка дежурного инженера вашей же компании, датированная предыдущим числом, с отметкой о получении в 17:15. В ней сообщается о «несоответствии виброуплотнения бетонной смеси на участке № 4 проектным требованиям» и содержится просьба принять меры. Подпись дежурного инженера, печать. Как вы это объясните?

Беляев не дрогнул. Лицо осталось маской вежливого недоумения.

— Лев Иванович, на любой стройке такие записки — их десятки. Это рабочий момент. Дежурный инженер мог перестраховаться. Я, как руководитель, принял решение, что параметры в пределах допустимого. Я же подписал акт, взяв на себя ответственность.

— В 18:30 вы подписали акт о полном соответствии. А в 17:15 ваш подчиненный фиксирует несоответствие. Разница более чем в сутки. Вы утверждаете, что не видели эту записку до подписания акта?

— Не видел. Ее принесли уже после. Но, повторюсь, это не было критичным нарушением.

Гуров слушал и мысленно фиксировал этапы лжи. Сначала — отрицание значимости. Стандартный прием. Беляев говорил гладко, но его правая рука лежала на столе неподвижно, будто вкопанная. Человек, уверенный в своей правоте, жестикулирует. Тот, кто врет, часто зажимает тело, стараясь контролировать каждое движение. Гуров видел, как алчность и безнаказанность, годами копившиеся в этом человеке, создали идеальную маску благополучия. Но под ней сквозил примитивный, животный страх потерять все, что было нажито неправедным путем. Этот страх делал его ложь удивительно шаблонной и очевидной для профессионала. Он не был гениальным злодеем, он был бухгалтером от криминала, привыкшим, что подпись и печать решают все. И сейчас, столкнувшись с тем, кто видел не подписи, а факты, он терял почву, но продолжал держаться за свой накатанный сценарий как за якорь.

— Перейдем к следующему несоответствию. — Гуров взял второй лист. — По вашим же показаниям, после подписания акта в 18:30 вы уехали с площадки на деловую встречу в центр, около 19:00. Ваш водитель это подтвердил. Однако, согласно журналу регистрации посетителей контрольно-пропускного пункта вашего офиса в Крылатском, ваша машина с номером… — Гуров зачитал номер, — въехала на территорию офиса только в 21:47. Куда вы ехали два часа сорок семь минут, Игорь Владимирович?

В кабинете повисла тишина, которую разрезал только еле слышный гул вентиляции. Беляев медленно перевел взгляд с Гурова на зеркало, за которым, он знал, тоже кто-то есть. Его лицо начало терять матовую белизну, под кожей на висках застучали жилки.

— Это… Это ошибка. Водитель мог поехать заправиться, помыть машину. Я не контролирую каждую его поездку.

— Но вы утверждаете, что были на встрече. С кем? Где? Мы запросим подтверждение. Камеры, свидетели. Пока же у нас есть два часа сорок семь минут неучтенного времени в день, когда было совершено убийство Анатолия Корнеева и начата подготовка к инсценировке обрушения. Об убийстве вы знаете из нашего предыдущего разговора.

— Я ничего не инсценировал! Я не убивал Толю! — Голос Беляева впервые сорвался на повышенные тона. Он резко откинулся на спинку стула, словно отстраняясь от обвинения. — Вы что, меня в убийцы записываете?!

— Я устанавливаю обстоятельства, — холодно парировал Гуров. — И эти обстоятельства показывают, что вы лжете о своем местонахождении в критический временной промежуток. Или журнал КПП ложный, или ваши показания. Выбирайте.

— Мне нужен перерыв, — выдавил Беляев. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. — И вода.

— Конечно. — Гуров кивнул Крячко, который вышел и через минуту вернулся со стаканом воды в пластиковом держателе. — Десять минут. Вы можете остаться здесь. Запись приостанавливаю.

Гуров и Крячко вышли в соседнюю комнату за зеркалом. Помещение было тускло освещено, пахло старым ковром и металлом. Через стекло Беляев был как на ладони: он сидел, сгорбившись, держал стакан двумя руками и пил маленькими, жадными глотками. Его маска «успешного топ-менеджера» треснула, обнажив испуганного, загнанного в угол человека.

Гуров стоял, прислонившись к стене, и наблюдал. Он не философствовал. Он анализировал. Перед ним была живая иллюстрация системной болезни. Не сам коррупционер, запутавшийся в паутине собственной лжи, был важен. Важен был тот невидимый бетонный массив страха и круговой поруки, который держал его и не давал сказать всего. Этот «бетон» замешивался на деньгах, служебной зависимости, на понимании, что система накажет предателя куда страшнее, чем правосудие — преступника. Пробить эту стену прямым давлением было почти невозможно. Нужен был точно рассчитанный взрыв именно в том месте, где проходила трещина. А трещина, как он видел, уже была.

Через одиннадцать минут Гуров вернулся в кабинет. Беляев сидел ровнее, но напряжение в его плечах было как у натянутого троса.

— Продолжим, Игорь Владимирович. Вы сказали, что не убивали Корнеева. Я склонен вам верить. Вам не хватило бы на это хладнокровия. Но есть и другая роль — соучастник. Организатор сокрытия. И вот тут улики начинают складываться против вас.

Гуров открыл вторую папку, вытащил несколько листов с графиками и фотографиями.

— Заключение комплексной строительно-технической экспертизы. Выводы: обрушение несущей конструкции на участке № 4 не могло произойти само по себе из-за «некачественного виброуплотнения». Конструкция была преднамеренно ослаблена. Часть арматурного каркаса была перерезана газосваркой. Бетон в этой зоне имел аномально низкую марку прочности, не соответствующую заявленной в ваших же документах. И самое главное — эти работы по ослаблению могли быть проведены только после окончания основного цикла бетонирования и до обрушения. То есть в период с 11 по 13 марта. В период, когда вы, как генподрядчик, полностью контролировали доступ на объект и отвечали за безопасность. Кто, по-вашему, мог это сделать без вашего ведома?

Беляев молчал. Он смотрел на фотографии перерезанных прутьев арматуры, похожих на обрубленные кости.

— Я… не знаю. Возможно, вандалы. Или конкуренты.

— Вандалы со сварочным аппаратом, прошедшие через три кордона охраны? Конкуренты, которые решили не украсть чертежи, а именно обрушить объект, создав угрозу жизни сотням людей? — Гуров покачал головой. — Не тянет, Игорь Владимирович. А вот мотив скрыть убийство, спрятав тело в бетонной могиле, и одновременно списать хищение материалов на «техногенную катастрофу» — тянет идеально. И этот мотив был у вас. Потому что у вас был конфликт с Корнеевым. Он требовал от вас объяснений по качеству бетона, угрожал написать рапорт заказчику. Ваши угрожающие СМС у нас есть. Вы боялись, что он вас сдаст. И когда его убрали, вы помогли скрыть тело и улики, организовав эту «катастрофу». Вы — не убийца. Вы — уборщик. И за это тоже светит серьезный срок.

— Это провокация! Оговор! — Беляев вскочил, стукнув кулаком по столу. Стакан с водой упал на пол с глухим пластиковым стуком. — Я не имею к этому отношения! Вы не понимаете, на что лезете! Вы… вы маленькие люди в своих погонах, вы ничего не решаете!

Он кричал, и в его крике был уже не страх перед тюрьмой, а панический, животный ужас перед кем-то другим. Он не назвал имени. Он даже не посмотрел в сторону зеркала. Он просто выкрикивал общие фразы, но по ним, как по сейсмографу, было видно, что толчок исходит из очень глубокого и опасного эпицентра.

— Сядьте, Игорь Владимирович, — спокойно сказал Гуров. — Вы вправе не свидетельствовать против себя. И, судя по всему, против кого-то еще вы тоже свидетельствовать не намерены. Это ваше право. Но тогда все вопросы по организации сокрытия преступления останутся на вас. Подумайте.

После того как взбешенного, но снова замкнувшегося в себе Беляева увели в комнату для ожидания, Гуров и Крячко остались в кабинете допросов. Воздух был пропитан адреналином и запахом разлитой воды. Крячко подобрал опустевший пластиковый стакан.

— Он не сломался, — констатировал Крячко, вытирая пол бумажными полотенцами. — Напугался до усрачки, прости мой французский, но рот на замок. Боится кого-то за дверью больше, чем нас с тобой и статьи уголовного кодекса.

— Это и есть главный результат. — Гуров собирал документы в папки. — Мы не добились признания. Мы добились подтверждения. Его реакция — крик о «маленьких людях» — это не просто высокомерие. Это осознание иерархии. Он понимает, что над нами есть сила, которая его прикроет, только если он промолчит. А если заговорит — сотрет. Этот страх и есть неопровержимая улика существования Куратора. Мы вынудили его показать этот страх. Теперь мы знаем, что Галкин — не абстрактная фигура в документах. Он — реальная власть, которой боятся.

— И что дальше? Будем оформлять его как подозреваемого?

— Нет. Отпустим.

Крячко поднял удивленный взгляд.

— Серьезно? Мы же его почти…

— Почти — не считается. У нас нет прямых доказательств его участия в убийстве или организации обрушения. Есть противоречия в показаниях и мотив. Этого мало для избрания меры пресечения. А держать его — значит давить открыто, на что Галкин сразу ответит тем же через Орлова. Мы выиграли этот раунд, испугав его. Теперь нужно, чтобы этот страх пошел вверх по цепочке. Чтобы Галкин узнал, что его подрядчик дрогнул. Для этого Беляева нужно выпустить. Он побежит докладывать.

Вернувшись в свой кабинет, Гуров сел за стол и уставился в стену, за которой уже начинался новый московский вечер. Допрос Беляева не дал прорыва, но четко обозначил границы поля боя. Прямая атака на человека, прикрытого системой, была обречена. Беляев был всего лишь буфером, амортизатором, принимающим удар. Чтобы добраться до истинного центра власти, нужен был обходной маневр. Нужно заставить систему дать сбой, совершить ошибку. А для этого необходимо создать ситуацию, в которой бездействие или стандартные бюрократические процедуры стали бы для Галкина опаснее, чем активные действия. Спровоцировать его. Не на грубую силу — на нее он не пойдет. А на юридически небезупречный шаг, на попытку замять дело уже на своем, высоком уровне. Такой шаг можно потом использовать как доказательство вмешательства в следствие. Гуров чувствовал холодок азарта. Он всю жизнь играл по правилам, потому что верил, что правила — единственное, что отличает правосудие от произвола. Но сейчас правила использовались против самой сути правосудия. И чтобы восстановить баланс, приходилось использовать правила же, но как оружие, а не как щит.

Он взял чистый бланк служебной записки. В графе «Адресат» написал: «Заместителю министра, куратору проекта ″Енисей″, Галкину В. С.». В тексте, сухим канцелярским языком, изложил, что в ходе расследования уголовного дела об убийстве А. И. Корнеева выявлены «определенные процессуальные нестыковки в документации проекта, требующие пояснений со стороны курирующих лиц». Он не обвинял. Он запрашивал. Но сам факт такого официального запроса от оперативника главка, ведущего дело об убийстве, был провокацией. Это был вызов, брошенный в идеально выверенной форме. Теперь все зависело от того, как на него отреагирует Куратор. Сделает вид, что не заметил? Попытается давить через Орлова? Или совершит ошибку, попробовав «урегулировать» вопрос? Гуров поставил подпись, потер усталые глаза и нажал кнопку вызова Верочки. Завтра этот документ должен был лечь на стол Виктора Семеновича Галкина. Игра переходила на его территорию.

Электронная подпись гудела, как раздраженная оса. Гуров поставил ее под последним документом — запросом в Росреестр о праве собственности на землю под объектом «Енисей» — и откинулся в кресле.

Звонок внутреннего телефона прозвучал резко, нарушая тишину кабинета.

— Лев Иванович, Петр Николаевич просит вас немедленно, — голос Верочки был натянут как струна.

— Иду.

Кабинет Орлова встретил его гробовой тишиной. Генерал не сидел за столом. Он стоял у огромной карты Москвы, вмонтированной в стену, и водил пальцем по линиям магистралей, будто просчитывая маршрут отступления.

— Закрой, — сказал он, не оборачиваясь.

Гуров щелкнул замком. Звук был громким в этой тишине.

— Садись.

Орлов наконец повернулся. Его лицо, обычно собранное, даже брутальное, сейчас казалось осунувшимся. Тени под глазами легли глубокими впадинами. Он прошел к столу, сел, сложил руки перед собой.

— Твой запрос на имя Галкина прошел через канцелярию. Его уже видели. До того, как он ляжет к нему на стол, он пройдет через пять пар рук. Каждая из этих рук доложит «куда следует». Ты понимаешь, что ты сделал?

— Я выполнил процедуру уточнения обстоятельств дела в рамках статьи 86 УПК, — ровно ответил Гуров. — Куратор проекта указан в документации как лицо, ответственное за согласование финансирования и приемку этапов. Обнаружены нестыковки в датах подписания актов. Я запрашиваю пояснения.

— Не играй со мной в слова, Лев! — Орлов стукнул ладонью по столу, но беззвучно, сдержанно. — Ты послал ему вызов. Ты вышел на ринг. И ты даже не представляешь, кто стоит в его углу. У меня только что был разговор по закрытой линии. Не буду называть инстанцию. Скажу лишь, что там выразили «глубокую озабоченность попытками отдельных сотрудников правоохранительных органов дискредитировать работу ответственных хозяйственных руководителей в угоду сиюминутным сенсациям». Это — цитата. Завтра, если твой запрос не будет отозван, мне представят проект приказа о твоем отстранении от должности для проведения служебной проверки. Формальный повод — «нарушение сроков расследования и создание препятствий хозяйственной деятельности». А Крячко отправят в командировку в богом забытый район — проверять хищение дизельного топлива из котельных. На год. Это не угроза. Это информирование о регламенте.

Гуров смотрел на Орлова и видел не начальника, а загнанного в угол старого льва. Орлов не боялся за себя. Он давно перестал. Он боялся за них — за своих «щенков», которых вырастил и которых система теперь требовала сдать. В его взгляде была яростная, бессильная преданность. Преданность не абстрактной «Родине», а конкретным людям, с которыми он прошел огонь и воду. Он рисковал своим положением, своим покоем, возможно, пенсией, чтобы дать им этот последний шанс — шанс на атаку. И в этом риске была страшная цена. Цена преданности системе, которая сама же тебя предает. Гуров почувствовал ком в горле. Он не был сентиментален. Но в этот момент он понял, что Орлов — последний бастион старой школы, где слово «честь» еще что-то значило. И этот бастион сейчас рушился под натиском новой, гладкой, беспринципной реальности, где главным аргументом был служебный кабинет повыше.

— Петр Николаевич, — тихо начал Гуров. — Если я отзову запрос, мы признаем их правоту. Дело умрет. Корнеев так и останется «жертвой несчастного случая». А они — те, кто украл и убил, — получат премии и новые проекты. Я не могу этого сделать.

— Я знаю, — хрипло сказал Орлов. Он потянулся к сигаретной пачке, потом отшвырнул ее прочь. — Черт. Знаю. Поэтому я не приказываю. Я информирую. У тебя есть время до конца сегодняшнего дня. Если к семнадцати ноль-ноль ты не предоставишь мне железобетонное, процессуально безупречное основание для продолжения давления на Галкина — я подпишу твое отстранение. Чтобы спасти хоть что-то. Чтобы у вас с Крячко был шанс вернуться потом. Иначе вас сотрут в порошок. Ты встретишься с ним?

— В четырнадцать тридцать. По его приглашению. Вежливо попросил «прояснить некоторые вопросы».

— Ну что ж. — Орлов горько усмехнулся. — «Прояснить». Смотри, Лев, не проясни до собственной гибели. Он не бандит. Он не будет стрелять или бить. Он убьет бумагой. Приказом. Резолюцией. И мы ничего не сможем доказать. Иди. И… удачи.

Приемная заместителя министра находилась на одном из верхних этажей современного стеклянного здания. Не МВД. Смежного ведомства. Все здесь дышало холодной, дорогой эффективностью: тихая подсветка, запах кожи и кофе, бесшумные двери. Секретарша — не Верочка с ее теплой суетой, а строгая женщина в костюме-футляре — проводила Гурова в кабинет без единого лишнего слова.

Виктор Семенович Галкин поднялся из-за стола. Невысокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-сером костюме. Лицо — интеллигентное, с внимательными, чуть усталыми глазами. Он скорее походил на профессора или успешного хирурга, чем на коррупционера. Улыбнулся ровно настолько, насколько того требовал этикет.

— Лев Иванович, прошу. Очень рад, что нашли время. Кофе? Чай?

— Благодарю, нет. — Гуров сел в предложенное кресло. Оно было слишком мягким, проваливающимся, лишающим опоры.

— Как я понимаю, возникли некоторые вопросы по документации проекта «Енисей». Я всегда за открытый диалог и оперативное решение проблем. Тем более таких серьезных, как гибель человека.

Тон был сочувственным, деловым. Идеальный алгоритм поведения высокопоставленного чиновника: мы открыты, мы скорбим, мы готовы помочь следствию.

— Да, Виктор Семенович, вопросы есть. — Гуров открыл портфель, достал не толстую папку с уликами, а один-единственный лист — копию акта сдачи-приемки работ № 387. — Речь идет о данном акте. Ваша подпись как куратора от заказчика стоит здесь, подпись генподрядчика Беляева — здесь, подпись погибшего Корнеева — здесь. Дата — 13 марта. Время, согласно журналу регистрации входящих документов вашего секретариата, — 18:30.

— Да, помню, — кивнул Галкин. — Мы тогда оперативно закрывали вопрос, чтобы не срывать график.

— Вопрос в следующем. — Гуров положил рядом второй листок — распечатку служебной записки от того же числа. — Это докладная главного инженера проекта «СтальИнвестПроект» о выявленном несоответствии бетонной смеси на том самом участке. Она зарегистрирована в системе электронного документооборота вашего ведомства в 17:15 12 марта. То есть за двадцать пять часов и пятнадцать минут до того, как вы подписали акт о полном соответствии. Вы ознакомились с этой докладной перед подписанием?

В кабинете повисла тишина. Галкин не моргнул. Его лицо оставалось маской вежливого внимания. Но его глаза, эти умные, усталые глаза, на секунду стали плоскими, как у рептилии.

— Лев Иванович, вы же понимаете, поток документов огромен. Я доверяю своим специалистам. Если инженер на местах счел возможным подписать акт, а мои заместители проверили и визировали его ко мне, я полагаюсь на их профессионализм. Я курирую стратегические вопросы, а не технические детали каждой заливки.

— Стратегический вопрос — это недопущение хищений и фальсификаций, ведущих к человеческим жертвам, — спокойно парировал Гуров. — Ваша подпись на акте, подписанном после получения информации о нарушении, может быть расценена как служебная халатность, повлекшая по неосторожности смерть человека. Статья 293 УК РФ. Или, в иной трактовке, как соучастие в сокрытии преступления. Это уже вопрос для следствия.

Гуров наблюдал, как под идеально отутюженным пиджаком зашевелилась тень. Это была не дрожь страха, а резкое, сжатое движение диафрагмы — ярость, мгновенно подавленная волей. Человек, привыкший, что его слово — закон, что его подпись — это магический знак, переводящий бюджетные миллионы в личные счета, впервые услышал, что эту же подпись можно трактовать как улику. Галкин всю жизнь жил в мире безнаказанных алгоритмов: бумага А порождает резолюцию Б, которая открывает счет В. Он был архитектором этой системы. И сейчас перед ним сидел бухгалтер от правосудия, который взял его же алгоритм и указал на сбой в формуле. Взгляд Галкина из профессорского стал стальным, расчетливым. Вежливость, этот защитный алгоритм высшего чиновника, начала перестраиваться. Теперь в ней читалась не готовность к диалогу, а холодная угроза. Он переводил разговор в другое правовое поле — поле административного ресурса, где у него были все козыри.

— Лев Иванович, — голос Галкина стал тише, но плотнее, как свинец. — Я ценю вашу старательность. Но позвольте дать вам совет, как более опытный человек. Не все, что выглядит как процессуальная ошибка, ею является. Бывают… нюансы государственной важности. Излишняя придирчивость к формальностям может нанести ущерб куда больший, чем гипотетическая халатность. Вы понимаете, о чем я?

— Я понимаю, что в уголовно-процессуальном кодексе нет статьи о «нюансах государственной важности», освобождающих от ответственности, — твердо сказал Гуров. — Моя задача — установить истину по конкретному факту. А ваш ответ на мой запрос будет приобщен к материалам дела. Официальный ответ, на бланке, с подписью и печатью. В течение трех дней, как того требует закон. Спасибо за уделенное время.

Он встал. Галкин не стал протягивать руку. Он лишь кивнул, и в этом кивке было обещание. Не грубое, не криминальное. Административное. То самое, от которого не спасают пуленепробиваемые жилеты.

Тонированные стекла «Форда Транзит» отсекали яркий свет осеннего солнца, превращая салон в полумрак. Москва проплывала за окном немым, размытым карнавалом. Семеныч, как всегда, вел машину плавно, без резких движений, будто перевозил хрупкий груз.

Гуров сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в потолок. Адреналин встречи начал отливать, оставляя после себя холодную, ясную пустоту. Он сделал это. Нарушил главный неписаный алгоритм работы с системой: не тыкай палкой в спящего медведя, если не готов к схватке. Он не просто ткнул. Он официально, на бланке, указал на просчет в действиях высокопоставленного лица. Он перевел конфликт из области оперативной работы в область бюрократической войны. И теперь система, этот гигантский, неповоротливый, но безжалостный механизм, получила координаты цели. Его.

Это была чистая игра интуиции против алгоритма. Алгоритм Галкина — безнаказанность через статус. Алгоритм системы — защита своих любой ценой. Его, Гурова, алгоритм — следование букве закона. Но сегодня он использовал этот алгоритм не по назначению. Не для установления истины, а как провокацию. Как крючок, закинутый в гладкую поверхность пруда, чтобы вытащить на свет скрывающуюся в глубине тварь. Он нарушил процедуру ради процедуры. И система этого не прощает. Она может закрыть глаза на мелкие нарушения, но на сознательный вызов ее иерархии — никогда. Мстят не люди. Мстит сама логика власти.

Крячко ждал его в кабинете, уставившись в экран ноутбука. На столе стояли два остывших кофе.

— Ну что, как наш профессор? — спросил он, не отрывая взгляда от строк кода.

— Обиделся, — коротко ответил Гуров, скидывая пиджак. — Перешел на личности. Вернее, на служебные положения. Сулил «ущерб государственной важности».

— Классика, — фыркнул Крячко. — Значит, провокация сработала. Он теперь знает, что мы не остановимся на Беляеве. Что будем копать в его сторону. Что будем использовать его же бумаги.

— Да. И теперь он начнет действовать. Не через бандитов. Через свои каналы. Нужно быть готовым ко всему: к внезапным проверкам из Генпрокуратуры, к запросам из Думы, к сливу компромата на нас в СМИ. Все будет в рамках закона, но с одним результатом — нас вынудят закрыть дело.

— Тогда будем работать быстрее. — Крячко щелкнул клавишей, и на экране появилась схема из взаимосвязанных кругов. — Пока ты был на аудиенции, я копнул глубже. «Северный поток» — это цветочки. У Галкина или его доверенных лиц есть доли в трех подрядных организациях, которые выигрывали тендеры в трех разных регионах по тем же схемам: завышенная смета, закупка материалов через фирмы-однодневки, подписание актов задним числом. Все тоньше, аккуратнее. Но схема та же. Если мы сможем доказать связь…

— Доказывай, — перебил Гуров. — Но осторожно. Только через открытые источники, официальные запросы в налоговую, Росреестр. Никакого несанкционированного доступа к базам. Сегодня это будет приравнено к госизмене.

Крячко откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу.

— Понимаешь, Лев, иногда мне кажется, мы уже не оперативники. Мы бухгалтеры. Юристы. Мы не преследуем преступников по горячим следам. Мы сидим в кабинетах и ищем запятую не в том месте. Помнишь дело «Волкодава» в девяносто восьмом? Мы трое суток гонялись за бандой по подвалам, без сна, на адреналине. А сейчас… Сидим, бумажки читаем.

— Раньше преступник был против закона, — сказал Гуров, глядя в потолок. — Сейчас он использует закон как орудие. Соответственно, и нам приходится становиться не солдатами, а саперами. Искать мину под статьей, а не под кустом. Это скучнее. Но опаснее. Спасибо, Стас. Что ты здесь.

— Да брось. — Крячко махнул рукой, но в его глазах мелькнуло что-то теплое. — Куда я денусь? Если ты полез на медведя, я хоть палку подержу. А то скучно будет.

Поздний вечер опустился на город густой, маслянистой темнотой. Освещение в кабинете ГУУР было приглушенным, только настольная лампа отбрасывала желтый круг на разложенные документы. Гуров остался один. Крячко ушел домой — Гуров настаивал. Хоть кому-то надо отдохнуть. Сам он не мог заставить себя уйти. В тишине кабинета, в этом оазисе формального порядка, он чувствовал приближение бури.

Он проделал все по правилам. Каждый шаг был обоснован статьей, каждый запрос — должным образом оформлен. Но от этого не становилось спокойнее. Он поставил на кон карьеру, благополучие Крячко, репутацию Орлова. Ради чего? Ради абстрактной справедливости? Ради того, чтобы убийца и вор в чиновничьем мундире получил по заслугам? А если не получит? Если система, как гигантский амебный организм, обволочет его, изолирует, переварит без следа? Тогда его жертва, жертва Орлова и Крячко, окажется напрасной. Он будет тем самым наивным идеалистом, о котором с усмешкой говорят в курилках: «Гуров? Да тот, что полез на министра и сгорел. Дурак».

Он встал, подошел к окну. Москва сияла внизу бесчисленными огнями, равнодушная и прекрасная. Где-то там, в одной из этих светящихся точек, сидел Галкин. Не мучился угрызениями совести. Возможно, пил чай, смотрел телевизор, обсуждал с женой планы на выходные. Его мир не рухнул от сегодняшней встречи. В нем лишь появилась небольшая, досадная помеха. Клоп, которого нужно аккуратно раздавить, не запачкав руки. Гуров почувствовал ледяное одиночество. Он стоял против не человека, а принципа. Принципа вседозволенности, одетого в мундир. И за его спиной не было армии. Был только закон — хрупкий, бумажный щит, который уже давал трещины под давлением системы. Он обернулся, окинул взглядом свой кабинет: стеллажи с делами, компьютер, портрет. Крепость. Или клетка?

На компьютере тихо пискнуло входящее сообщение в служебной почте. Не от Крячко. Не от Орлова. От неизвестного адреса в домене одного из подведомственных научно-исследовательских институтов. Тема: «Уточнение по проектным спецификациям». Гуров открыл.

Текст был сухим, канцелярским: «В ответ на ваш запрос № 347/у от 15.10. высылаем для сведения уточненные данные по архитектурной части проекта ″Енисей″ (разработчик — Кузнецова Светлана Игоревна, уволена 12.09 по соглашению сторон). Актуальные контактные данные прилагаются: тел. +7XXX…, эл. почта S. Kuznetsova@…»

Ничего лишнего. Никаких угроз, намеков. Просто ответ на запрос, который Гуров не отправлял. Совершенно легитимная пересылка информации между ведомствами. Но время — глубокая ночь. И отправитель — не тот, кому он направлял запросы.

Гуров медленно сел в кресло, не отрывая глаз от экрана. Это был ход. Ответный ход Галкина. Не грубый, не угрожающий. Изящный. Чиновник, получив прямой вызов, не стал давить. Он дал информацию. Незначительную на первый взгляд. Контакты уволенного архитектора. Как будто говорил: «Хочешь копать? Копай здесь. Это тупиковая ветка. Отвлекись на нее. Оставь в покое главное». Это была провокация на провокацию. Игра в четыре руки. Но в этой игре была одна деталь: Галкин считал Светлану незначительной фигурой. А что, если это ошибка? Что, если этот «незначительный» архитектор — та самая трещина в бетонной маскировке, через которую можно добраться до сути?

Гуров сохранил письмо, распечатал его. Завтра утром он покажет его Крячко. А потом они найдут Светлану.

Связь Крячко работала бесшумно и эффективно, как хорошо смазанный механизм в теневом мире. Не телефонные звонки, не служебные запросы. Короткие сообщения в зашифрованном мессенджере, переброска номеров через доверенных «ретрансляторов», встреча на нейтральной, выжженной территории.

Этой территорией оказался зимний сад при закрытом на реконструкцию Доме культуры на окраине Москвы. Место выбрали не просто так: сюда не заходили случайные прохожие, камеры наблюдения давно отключили, а стеклянные стены позволяли видеть подходы со всех сторон. Гуров и Крячко приехали за час, обошли периметр, отметили единственный работающий вход — черную металлическую дверь в торце здания. Внутри пахло сыростью, заброшенностью и химическим запахом свежей краски. Скелеты пальм и фикусов стояли в кадках, как призраки тропического леса, подсвеченные тусклым аварийным фонарем.

Крячко, закутанный в темное непромокаемое пальто, нервно похрустывал пальцами.

— Она выйдет в двадцать три ноль-ноль. У нас пятнадцать минут. Не больше. Ее человек, который ее везет, будет ждать с работающим двигателем в двухстах метрах. Если задержка — они смываются. И больше мы ее не найдем. Она уедет к родственникам в глухую деревню, и все.

— Пятнадцати минут хватит, чтобы понять, говорит она или нет, — тихо ответил Гуров, прислоняясь к холодной стеклянной стене. Он смотрел на часы. До встречи оставалось семь минут.

Он думал не о тактике допроса. Он думал о самой Светлане. Очередная жертва системы, но не та, что лежит на столе у патологоанатома. Живая жертва. Та, которую система не убила физически, но раздавила морально, выбила почву из-под ног, заставила смотреть через плечо. Для таких людей закон — не броня, а колючая проволока, которая впивается в кожу при любой попытке к нему прикоснуться. Они видели, как этот самый закон, облаченный в мундир чиновника, оборачивается против них. Как подпись на документе становится приговором карьере, а резолюция — клеймом неблагонадежности. Идеализм Гурова сталкивался здесь с жестоким прагматизмом выживания. Он не мог обещать ей полной безопасности — он знал, что не в его силах гарантировать защиту от машины, которой управляет Галкин. Он мог предложить только один шанс — шанс на восстановление справедливости, который для нее, измотанной страхом, выглядел как новый, еще более опасный прыжок в пропасть. Его задача была не запугать, не заставить. Убедить. Зажечь в ней слабый огонек надежды на то, что закон может работать и в другую сторону. Почти невозможная миссия в мире, где закон давно стал инструментом сильных.

Тень метнулась за стеклом. Затем скрипнула дверь, и в полумрак зимнего сада вошла женщина. Невысокая, худая, в длинном черном пуховике с поднятым капюшоном. Она остановилась в трех метрах от них, не подходя ближе.

— Светлана Игоревна? — тихо спросил Гуров, делая шаг вперед, но не приближаясь.

Она кивнула, резко, одним движением. Капюшон скрывал лицо.

— Спасибо, что пришли. Мы постараемся быть краткими.

— Зачем вы меня нашли? — Ее голос был низким, хрипловатым от напряжения. — Я ничего не знаю. Я давно не работаю на том проекте. Уволилась по соглашению сторон. Все чисто.

— Мы расследуем убийство Анатолия Корнеева, — сказал Гуров, опуская официальные титулы. — И хищение бюджетных средств, связанное с подменой материалов на объекте «Енисей». Ваше имя стоит в документах как главного архитектора начального этапа. Мы считаем, что вы могли видеть или знать о нарушениях, которые позднее были… замазаны.

Светлана резко засмеялась. Звук был горьким, почти истеричным.

— Видеть? Конечно, видела. Все видели. Но те, кто «видел» и начал говорить, либо уволились по «соглашению», как я, либо… как ваш Корнеев. Вы думаете, я хочу оказаться на его месте? Вы думаете, вас-то он просто так уволит? — Она рванула капюшон назад. В тусклом свете обнажилось бледное, изможденное лицо с огромными, темными кругами под глазами. Женщине было не больше тридцати пяти, но выглядела она на все пятьдесят. — Он не просто чиновник. Он система. У него везде глаза и уши. Вы пришли ко мне — он уже знает. Эта встреча — мой смертный приговор, если я хоть слово скажу вам официально. Поэтому я ничего не скажу. Ничего. Уезжайте.

— Светлана Игоревна, — мягко, но настойчиво вмешался Крячко. — Мы можем обеспечить защиту. Вас внесут в программу защиты свидетелей…

— Защиту от кого? — Она перебила его, и в ее голосе зазвенела настоящая, животная истерика. — От его знакомых в вашем же ведомстве? От судей, которым он звонит перед заседанием? От налоговой, которая придет ко мне на следующий день после моего заявления? Вы защитите меня от всего этого? Нет. Вы используете, а потом бросите. И я останусь одна против всей его машины. Нет. Спасибо. Нет.

Гуров наблюдал. Она была как загнанный зверь, прижатый к скале. Каждое ее слово было пропитано адреналином страха. Но в этом страхе была и ярость. Ярость униженного профессионала, которого вышвырнули за дверь за попытку сделать свою работу честно.

— Вы не обязаны давать официальные показания прямо сейчас, — сказал Гуров, меняя тактику. — Но если вы знаете что-то, что может остановить этих людей, предотвратить новые жертвы и новые хищения… молчание делает вас соучастницей. Не по закону. По совести. Они убили человека. Спрятали его тело в бетоне. И они продолжат, потому что уверены в своей безнаказанности. Вы действительно хотите нести это на своей совести?

Светлана замолчала. Она сжала кулаки, и ее плечи затряслись. Она смотрела в пол, избегая их взглядов.

— Я… я ничего не могу доказать, — прошептала она. — Все документы… они их переписали. Архив проекта… его уже десять раз перетрясли. Там нет ничего.

— А там, где не перетрясли? — тихо спросил Гуров, улавливая нотку в ее голосе. — Где-то должно остаться то, что нельзя было просто взять и выбросить. Первоисточник. Самая первая версия.

Она резко подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — не надежда, а отчаянная решимость загнанного в угол человека, который видит последнюю, сумасшедшую лазейку.

— Архив… — она проговорила еле слышно. — Не тот, который в управлении. Тот… который никому не нужен. Который даже в инвентаризации не числится. Самый старый. Где пыль… — Она вдруг оборвала себя, будто испугавшись собственных слов. — Нет. Я ничего не сказала. Вы ничего не услышали. Мне пора. У меня… меня ждут.

Она резко развернулась и почти побежала к выходу, не оглядываясь. Черная дверь захлопнулась с глухим стуком.

Гуров не двинулся с места. Он анализировал секундную вспышку на ее лице в момент слов «самый старый». Это была не просто информация. Это был крик о помощи, завернутый в шифр. Ее страх был настолько всепоглощающим, что даже попытка сказать правду превращалась в тайное послание, в намек, который можно было бы отрицать. Она боялась не только Галкина. Она боялась самого факта, что произнесла эти слова вслух. Ее правда была похожа на спрессованный уголь — черная, тяжелая, и чтобы ее разжечь, нужен был точный удар. Ее дрожащие руки, бегающий взгляд, сжатые губы — все это было текстом, более красноречивым, чем любые слова. Она не лгала, что ничего не знает. Она знала слишком много, и это знание съедало ее изнутри, превращая в тень самой себя. Гуров видел, как система не просто запугивает — она калечит души, оставляя людей в подвешенном состоянии между ужасом и чувством вины.

«Форд Транзит» плыл по ночному шоссе, окутанный дымкой мелкого, колючего дождя. Тонированные стекла превращали мир за окном в абстрактную картину из размытых желтых фонарей и черных пятен деревьев. Семеныч вел машину бесшумно, будто перемещался в вакууме.

Гуров сидел, откинувшись на кожаном сиденье, и смотрел в темноту. Адреналин встречи улегся, оставив после себя холодную, кристальную ясность. Он мысленно прокручивал каждую секунду, каждую микромимику Светланы.

Официальный «алгоритм» Галкина был прост: уволить неугодных, переписать документы, создать гладкую версию реальности. Но в паническом шепоте Светланы про «самый старый» архив, который «никому не нужен», Гуров услышал сбой в этом алгоритме. Чиновник, думающий категориями приказов и резолюций, мог забыть о пыльном подвале с устаревшими бумагами. А архитектор, мыслящий чертежами и версиями, знала: первая, исходная схема — всегда самая честная. Это был конфликт двух типов мышления, и Галкин, в своей уверенности, допустил ошибку, недооценив профессионализм той, кого вышвырнул.

— Полный ноль, — хмуро пробурчал Крячко, уставившись в планшет. Он уже проверял базы, искал упоминания о каких-либо сторонних архивах проекта «Енисей». — Ничего. Ни одного «старого» архива, не внесенного в реестры. Она нас просто выставила, Лев. Отвлекла на какую-то сказку про пыльные тома, пока сама смывается. Я так и знал.

— Нет, — тихо, но твердо сказал Гуров. — Она не отвлекала. Она дала ключ. Просто ключ не от той двери, которую ты ищешь.

— Какой еще ключ? «Самый старый том»? Это что, детектив про Шерлока Холмса? У нас есть конкретные улики, финансовые потоки, экспертизы по бетону! А мы тут играем в шарады с истеричной женщиной!

— Именно потому, что у нас есть финансовые потоки и экспертизы, но нет первоисточника, — не повышая голоса, парировал Гуров. — Все, что у нас есть, — это документы, которые они нам подсунули или которые прошли через их фильтры. Нам нужен документ, который они не трогали. Который существовал до того, как они начали все подчищать. Она архитектор. Она мыслит проектами, версиями. Первая версия проекта, самый первый комплект чертежей и спецификаций — он утверждался год назад, до того, как Галкин полностью взял проект под контроль. Где он?

— В основном архиве заказчика! Который они уже десять раз просеяли!

— Нет. — Гуров повернулся к Крячко. Его лицо в тусклом свете приборной панели было сосредоточенным. — Основной архив — это текущие документы. А первый, исходный комплект, после утверждения и начала работ, должен был быть сдан в архивное хранение. Не в оперативный архив управления. В государственный архив или в ведомственный архив хранения законченных проектов. Тот самый, куда сдают дела на хранение по истечении срока. Который «никому не нужен». Которым занимаются две старушки-архивариуса и куда никто не заглядывает годами. Галкин мог переписать все в оперативном делопроизводстве. Но поднять и изменить документ, уже сданный на государственное хранение по всем правилам — это уже уровень фальсификации, на который он, возможно, не пошел. Слишком много глаз, слишком формальная процедура. Он посчитал это незначительным. А Светлана — нет.

Крячко смотрел на Гурова, и его раздражение медленно сменялось пониманием. Он видел, как работает мозг напарника — не линейно, как его собственный, выстраивающий цепочки из фактов, а объемно, как архитектор, видящий не только фасад, но и все скрытые несущие конструкции. Он, Крячко, искал пролом в стене. Гуров искал трещину в фундаменте. И сейчас он ее нашел. В этом была вся их сила как пары: Крячко обеспечивал грубую силу, давление, доступ к информации. Гуров находил ту единственную точку, куда это давление нужно было приложить. Крячко вздохнул, смирившись с тем, что его прямая, силовая логика опять уступила тонкой, почти хирургической интуиции Гурова.

— Ладно, профессор, — проворчал он беззлобно. — Допустим, ты прав. Где этот архив? Какой? Их в Москве десятки.

— Ведомственный архив Министерства строительства и ЖКХ. Точнее, его отдел долговременного хранения проектной документации. Туда сдают дела по завершенным этапам или устаревшие версии. Светлана намекнула на «пыль». Значит, хранилище старое, неоцифрованное. Нужно найти конкретный номер дела. Самый первый том по «Енисею». Тот, что был сдан после утверждения проекта и начала работ. До того, как Галкин начал вносить «корректировки».

Вернувшись в кабинет, Гуров не сел. Он подошел к доске, где были приколоты основные даты дела, и начал выстраивать новую линию.

— Беляев свой экземпляр, конечно, «потерял». Заказчик, то есть ведомство Галкина, свой — переписал, — рассуждал он вслух, будто Крячко все еще был тут. Но Крячко ушел запускать запросы в архивные базы. — А третий… третий экземпляр ушел в темное, тихое хранилище, где его зарегистрировали под каким-то безликим номером и поставили на полку. И забыли. Потому что для Галкина важны были только текущие, «рабочие» документы, которые он мог контролировать. А этот, архивный, для него был мертвым грузом. Светлана же, как архитектор, знала процедуру сдачи документации на хранение. И знала, что именно в самом первом, утвержденном варианте были те самые спецификации бетона, которые потом «заменили». Она не могла пойти и забрать его сама — доступ только по официальным запросам. Но она могла намекнуть тем, у кого есть право такого запроса.

Он стоял перед доской, и кусочки мозаики начинали складываться. Страх Светланы был барьером, но ее профессиональная гордость — тем рычагом, который этот барьер преодолел. Она не смогла молчать совсем. Она оставила зацепку, как оставляют метку на карте для тех, кто сможет ее прочитать. Галкин, мыслящий категориями власти и денег, недооценил «технаря». Для него архитектор был винтиком, который можно выкрутить и выбросить. Он не понял, что винтик этот помнит схему всего механизма и знает, где спрятан его изначальный чертеж. Эта ошибка — ошибка высокомерия системного человека — могла стать его ахиллесовой пятой.

Он сел за компьютер и начал составлять запрос. Не неформальный. Не через связи Крячко. Официальный, бюрократический, сухой запрос из ГУУР МВД России в Центральный государственный архив Министерства строительства и ЖКХ с требованием предоставить для ознакомления в рамках уголовного дела № … дело за таким-то номером, содержащее первоначальный утвержденный технический проект объекта «Енисей». Основание — статья 86 УПК РФ. Все по форме. Все по закону.

Но, отправляя запрос, Гуров отчетливо понимал, что это не просто запрос. Это объявление войны на территории противника. Как только эта бумага попадет в архив, система Галкина среагирует. Кто-то получит звонок. Кто-то попытается «потерять» дело. Или, наоборот, предоставить подложный документ. Это будет следующая ловушка. И в этой ловушке, в реакции системы на его законное требование, может скрываться та самая неопровержимая улика — доказательство вмешательства в следствие. Гуров нажал кнопку «Отправить». Запрос ушел в электронную систему межведомственного обмена. Теперь оставалось ждать. Ждать, как отреагирует монолит.

Ответ из архива пришел не через три дня, как положено по регламенту, а через двенадцать часов. Слишком быстро. Электронное письмо было составлено в безупречно вежливых тонах, но его суть сводилась к двум словам: «Дело отсутствует». Согласно справке, подписанной заместителем начальника архивного отдела, том № 347-А/19 по объекту «Енисей» был «временно изъят для проведения плановой верификации данных» и в настоящее время «недоступен для выдачи». Дата изъятия — вчера, 16:30. За два часа до того, как Гуров отправил свой запрос.

— Они опередили, — констатировал Крячко, сжимая в кулаке распечатку письма. — Кто-то в архиве получил звонок. Или наш запрос автоматически сработал как сигнал в их системе. Дело либо уничтожили, либо перепрятали так, что мы его уже не найдем.

— Не уничтожили, — возразил Гуров, не отрываясь от экрана, где он изучал структуру ведомственного архива. — Уничтожение документа, сданного на государственное хранение, — это отдельная, очень шумная процедура. Нужно созывать комиссию, составлять акт, согласовывать. Слишком много следов. Они его просто переместили. В другой фонд, в другое хранилище. Или отдали «на временное ответственное хранение» какому-нибудь своему человеку. Алгоритм бюрократического сокрытия: не стирать информацию, а похоронить ее в другом разделе каталога.

— И что теперь? Официально требовать разъяснений по поводу исчезновения? Они нам напишут еще одну справку, что дело утеряно в связи с человеческим фактором. И все.

— Официально — нет. Официально мы упремся в стену. Значит, нужно действовать неофициально. Но с официальной легендой.

Он развернул монитор в сторону Крячко. На экране была схема архивного комплекса на окраине Москвы — несколько корпусов советской постройки, соединенных переходами.

— У них два основных хранилища: новое, с электронным доступом и климат-контролем, и старое, в подвале пятого корпуса. Туда свозят все, что не оцифровано и что не трогали годами. По описанию Светланы — это оно. Но наш запрос их спугнул. Они могли переложить дело в новое хранилище под другим номером, чтобы создать видимость «верификации». Нам нужно попасть туда и провести визуальный осмотр. Без запроса. Без оставления следов в журнале.

— Лев, это уже попахивает самоуправством. Если нас спалят, нас не только карьеры — свободы могут лишить. Статья 292, превышение должностных полномочий.

— Мы не будем превышать. Мы будем использовать существующие полномочия по другому поводу. У тебя же есть контакт в службе безопасности этого архива? Тот, что помогал с данными по прошлому делу?

Крячко нахмурился, но кивнул.

— Есть. Мужик должность недавно сменил, но связи остались. Что ты хочешь?

— Провести внеплановую проверку противопожарной безопасности в ночную смену. По анонимному сигналу о нарушениях. Мы приедем как сотрудники ГУУР, ведущие дело о возможных поджогах на объектах культурного наследия. Формальный повод — проверить систему оповещения и эвакуации. А заодно — визуально оценить состояние хранилищ. Все по закону. У нас есть право проводить такие проверки в рамках расследования преступлений, связанных с уничтожением имущества. Мы составим акт, никого не тронем. А параллельно — найдем нужный том.

Крячко молча слушал, и Гуров видел, как в его глазах борются профессиональный азарт и холодный расчет риска. Они оба понимали, на какой тонкий лед сейчас наступают. Политическое давление после допроса Беляева и провокации Галкина висело в воздухе, как запах грозы. Любой их неверный шаг, любая, даже малейшая процессуальная ошибка будет немедленно использована против них. Крячко вспомнил предупреждение Орлова: «Не высовываться». Но они уже высунулись по самую макушку. Отступать было поздно. Этот план был рискованным, почти отчаянным, но единственным, что могло дать им реальный, осязаемый козырь. В противном случае они оставались с кучей косвенных улик, которые Галкин легко похоронил бы под грудой своих резолюций. Крячко тяжко вздохнул и потер переносицу.

— Ладно. Будет тебе противопожарная проверка. Но, Лев, смотри — если что, я беру все на себя. У меня оперативные связи, я могу выкрутиться. Ты — педант, ты не умеешь врать. Твоя роль — молчать и делать вид, что проверяешь огнетушители. Искать буду я.

— Нет. Искать будем вместе. И отвечать — тоже. Мы в этом вместе, Стас. До конца.

Ночная смена в архивном комплексе состояла из трех человек: два охранника в будке у ворот и один дежурный по корпусу — пожилой мужчина в поношенной форме, от которого пахло дешевым табаком и усталостью. Он не проявил ни малейшего удивления, увидев их удостоверения и предписание о внеплановой проверке. Его лицо выражало лишь скучное равнодушие человека, который за долгую службу видел всякое.

— Проходите, товарищи начальники. Только предупредите, если где сигналка сработает. А то у нас тут все старое, сам черт ногу сломит.

Он проводил их до двери нового хранилища, зевнул и махнул рукой:

— Там на стене журнал. Распишетесь, что зашли. Я в своей каморке, если что.

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Они остались одни в длинном, слабо освещенном коридоре, заставленном стеллажами с бесконечными рядами одинаковых серых папок.

— Вот он, алгоритм сокрытия в действии, — тихо сказал Гуров, окидывая взглядом это бумажное кладбище. — Никакой конспирации. Никаких тайных комнат. Просто тонны бумаги, среди которых можно потерять что угодно. И человек, который этим управляет, настолько привык к хаосу, что даже не пытается его упорядочить. Он просто следует инструкции: получить бумагу — положить на полку — забыть. Идеальное укрытие.

Гуров шел между стеллажами, и его профессиональное чутье, та самая интуиция, которая противопоставляла себя бездушному алгоритму, работала на полную мощность. Он искал не просто папку. Он искал аномалию. След недавнего вмешательства в этот законсервированный миропорядок. Пыль на полках лежала ровным слоем, но на некоторых участках виднелись свежие потертости. Номера дел шли в хронологическом порядке, но в одной из секций явно не хватало нескольких томов — промежутки были чистыми, без пыли. Система, созданная для порядка, сама выдавала беспорядок, потому что за ней стояли не машины, а люди. И люди, особенно когда они торопятся и боятся, оставляют следы. Гуров видел эти следы: сдвинутые в спешке коробки, папку, запихнутую не в тот ряд, свежий отпечаток пальца на пыльном корешке. Это был язык паники, и он читал его без труда.

— Новое хранилище проверено, — сказал Крячко, сверяясь с планом на планшете. — Ничего похожего на наш номер. Значит, в старом.

Старое хранилище находилось в подвале, куда вела узкая, крутая лестница. Воздух там был спертым, пахло сыростью, пылью и старыми чернилами. Освещение — несколько тусклых ламп под низким бетонным потолком. Стеллажи здесь были деревянные, покосившиеся от времени. Именно здесь, среди этого ветхого наследия, и лежали самые старые, никому не нужные дела.

— Ищем по номеру 347-А, — прошептал Крячко, включая мощный фонарик. — Но будь готов, что его тут нет.

Они двигались медленно, сканируя корешки. Минуты шли. Гуров чувствовал, как нарастает напряжение. Если они не найдут дело здесь, значит, его либо уничтожили по-настоящему, либо вывезли. И тогда все — тупик.

— Лев! — голос Крячко прозвучал приглушенно, но с оттенком азарта. — Смотри.

Он светил фонариком на верхнюю полку в дальнем углу. Среди дел с номерами 340-х выделялась одна папка, чей корешок был чище других. На ней стоял номер: 347-А/19. Но он был наклеен поверх другого, старого номера, который можно было разглядеть под углом.

— Переклеили, — удовлетворенно выдохнул Крячко. — Значит, оно здесь. И они его просто перемаркировали, чтобы в электронном каталоге оно числилось как «изъятое», а физически лежало на старом месте. Стандартная бюрократическая магия.

— Работаем быстро, — приказал Гуров, надевая тонкие латексные перчатки. — Фотографируем каждый лист. Не выносим. Просто фиксируем.

Они вернулись в микроавтобус, который Семеныч припарковал в темном переулке в двух кварталах от архива. Тонированные стекла создавали ощущение полной изоляции от внешнего мира. В салоне пахло кожей, кофе и холодным металлом.

Гуров сидел, уставившись на экран планшета, где в режиме слайд-шоу мелькали сфотографированные страницы технического проекта «Енисей». Чертежи, спецификации, ведомости материалов. Все было подписано, заверено печатями. Но его взгляд выхватывал детали, которые не соответствовали официальной версии. В графе «Бетонная смесь для несущих конструкций» стояла марка М500, требуемая по проекту. Но на полях, карандашом, почти незаметно, была сделана пометка: «Факт. поставка М200 от 12.09. Подпись приемки: Корнеев А. И.». Рядом — небольшой вопросительный знак, обведенный в кружок. Дальше — больше. В ведомости объемов работ цифры расходились с теми, что были в отчетах Беляева. На схемах арматурных каркасов стрелочками были отмечены участки, где «расчетное сечение арматуры не соответствует фактической закладке».

Эти карандашные пометки, эти тихие вопросительные знаки на полях официального документа были криком. Не криком ярости, а криком отчаяния профессионала, который видит, как его работу, его расчеты, его ответственность превращают в фикцию. Светлана не просто знала о подмене. Она документально ее фиксировала, пытаясь оставить след в системе, которая была настроена на сокрытие. Ее пометки были материальным воплощением того самого системного зла — не громкого и кровавого, а тихого, будничного, состоящего из неправильных цифр и дешевых материалов. И именно эти крошечные, почти невидимые следы могли стать тем самым ломом, который взломает бетонную маскировку.

— Смотри, — Крячко ткнул пальцем в экран, увеличивая фрагмент. — Вот здесь, в приложении к спецификации. Объем бетона М500, который должен был быть залит на участке № 4, — 850 кубометров. А в накладных, которые я раньше вытащил через свои каналы, проходит 850 кубометров бетона М200. Та же цифра. Они даже не стали мудрить с объемом. Просто заменили марку. Разница в цене — около четырех тысяч рублей за куб. Умножаем на 850…

— Три миллиона четыреста тысяч, — мгновенно посчитал Гуров. — Только на одном участке. А таких участков в проекте шесть. И это только бетон. Плюс арматура, плюс работы по ее укладке. Сумма хищения вырастает до двадцати, а то и тридцати миллионов.

— И это только по одному объекту, — мрачно добавил Крячко. — А у Галкина, как мы знаем, таких объектов несколько. Но это пока догадки. А вот это… — он перелистнул на следующее фото, — это уже доказательство. Смотри на подпись.

На акте приемки поставки бетона стояла подпись Анатолия Корнеева. Но она была поставлена поверх другой, стертой подписи. При многократном увеличении было видно, что первоначально там стояла подпись какого-то другого лица, возможно, рядового инженера. Корнеев, как главный инженер, подписал акт задним числом, уже зная о подмене. И рядом, опять-таки карандашом, он написал: «Принято под давлением. Качество не соответствует. А. К.».

— Он пытался себя обезопасить, — тихо сказал Гуров. — Оставлял следы. Знал, что идет на риск. И эти следы его убили.

— Зато теперь они у нас. — Крячко откинулся на сиденье. Его лицо в синеве экрана было серьезным. — Эти пометки, особенно корнеевские, — прямое доказательство того, что подмена была, и о ней знали. Это мотив для убийства. С этим уже можно идти в суд. Но проблема в том, как мы это получили. Фотографии с незаконного проникновения…

— Мы не проникали незаконно. Мы проводили проверку противопожарной безопасности. В ходе которой визуально зафиксировали возможные нарушения в хранении документов. И, действуя в рамках статьи 176 УПК, запечатлели возможные вещественные доказательства. Все по закону. Другое дело, что оригиналы документов остались на месте. Но у нас есть их цифровые копии, которые мы можем направить на экспертизу на предмет подлинности. И как только экспертиза подтвердит, что пометки сделаны рукой Корнеева и Светланы, мы получаем основание для официального изъятия уже всего дела. Легально.

Они работали в тесном пространстве микроавтобуса как единый механизм. Крячко, с его умением находить финансовые нестыковки и читать между строк бухгалтерских отчетов, сразу вычленил ключевые цифры. Гуров, с его педантичным вниманием к деталям и знанием психологии документооборота, находил те самые «крики» на полях. Их методы дополняли друг друга, создавая целостную картину. Крячко обеспечил оперативный доступ и технические возможности, Гуров дал юридическое обоснование и стратегию. В этом слаженном дуэте не было места амбициям — только холодная, профессиональная необходимость добиться результата. Они перебрали каждую страницу, каждую пометку, фиксируя, обсуждая, выстраивая цепь доказательств. Это была кропотливая, почти ювелирная работа, но от ее результата зависело все.

Гуров отложил планшет и закрыл глаза. В голове выстраивалась новая, уже не гипотетическая, а практически доказанная картина. У них теперь было не просто подозрение. У них было документальное подтверждение факта хищения. И что важнее — документальное подтверждение того, что жертва знала о хищении и пыталась ему противостоять. Это кардинально меняло дело. Из расследования об убийстве «по неустановленным мотивам» оно превращалось в расследование заказного убийства с очевидным экономическим мотивом. И теперь давление можно было перенести с Беляева на Галкина, используя эти документы как основание для запроса о его финансовой деятельности.

Он осознавал ценность этой находки. Это была победа. Не громкая, не зрелищная, но решающая. Победа в тихой, бумажной войне, где оружием были не пистолеты, а строки в спецификации, а полем боя — пыльный подвал архива. Они нашли слабое место в монолите — ту самую трещину, которую оставила система, пытаясь замести следы. Теперь в их руках был юридический рычаг, настоящий, неоспоримый. С этим можно было идти к Орлову и требовать продолжения расследования, несмотря на давление сверху. С этим можно было даже попытаться выйти на самого Галкина, используя новые, более серьезные статьи обвинения. Чувство выполненного долга, редкое и острое, смешивалось с усталостью и осознанием, что битва только начинается. Но теперь у них был реальный шанс.

Он открыл глаза, чтобы поделиться этой мыслью с Крячко, и его взгляд случайно упал на зеркало заднего вида. В темноте переулка, метрах в пятидесяти позади, стоял темный внедорожник. Он не горел габаритами, но в его салоне был виден слабый, тусклый огонек — возможно, экран телефона. Машина стояла там, когда они только приехали. И стояла до сих пор.

— Стас, — тихо, без интонации, сказал Гуров. — Не поворачивайся. Сзади, у выезда из переулка, темный «Тойота Ленд Крузер». С момента нашего приезда.

Крячко, не меняя позы, скосил глаза к боковому зеркалу. Его лицо стало каменным.

— Вижу. Номера нет. Стекла тонированы. Профессиональная слежка.

— Наши действия в архиве не остались незамеченными. Они вышли на нас. И теперь ждут.

— Ждут чего?

— Чтобы понять, что мы будем делать дальше. Или чтобы не дать нам это сделать.

В салоне микроавтобуса повисла тяжелая тишина, нарушаемая только тихим гулом двигателя на холостых оборотах. Они получили доказательства. Но цена за них, похоже, только что резко возросла.

Темный «Ленд Крузер» стоял неподвижно, как бетонный блок, влитый в ночной пейзаж переулка. Его стекла, тонированные под запрещенный законом процент, отражали лишь тусклый свет одинокого фонаря. В салоне микроавтобуса напряжение материализовалось в холодок на спине, в едва заметном сжатии челюстей Крячко.

— Профессионально, — тихо констатировал Крячко, не меняя позы. Его пальцы уже лежали на планшете, вызывая скрытое меню с картой местности. — Стоят на дистанции пятидесяти метров — оптимально для визуального контроля, но вне зоны четкой идентификации. Двигатель, судя по пару из выхлопной, заглушен недавно. Значит, работают на терпении. Не частники.

Гуров медленно отвел взгляд от зеркала. Его внутренний монолог, тот самый механизм, который систематизировал хаос, уже анализировал почерк слежки. Неподвижность — признак уверенности. Отсутствие маневров — указание на наличие подстраховки. Возможно, где-то рядом, на параллельной улице, дежурила вторая машина. Или пеший наблюдатель. Это была не грубая демонстрация силы, а тихое, методичное давление. Сообщение: «Мы вас видим. Мы контролируем. Ваши действия — наши действия».

«Именно в этом их ошибка, — подумал Гуров, и его раздражение было холодным, аналитическим. — Непрофессионализм высшего порядка. Они вышли из тени, показали себя. Значит, испугались. Испугались того, что мы нашли в архиве. Теперь они вынуждены реагировать, а не предотвращать. И в этой реакции — их слабость. Они привыкли к пассивному сопротивлению системы, к бюрократическому саботажу. Активная слежка — это уже риск, выход на оперативный уровень, где у них меньше преимуществ. Но и для нас это риск. Они не остановятся перед прямым вмешательством, если почувствуют угрозу. Хорошо, что он отправил жену к тетушке, а моя Мария — на своих съемках. Так безопаснее».

Он встретился взглядом с Крячко. Ни слова не было произнесено, но диалог состоялся. Годы совместной работы отточили этот язык до минимализма. Крячко кивнул, его глаза сузились. Он тоже все понял.

— Семеныч, — голос Гурова был тихим, но отчеканенным. — Плавно, без резких движений, выезжай на Ленинградский проспект. Едем в ГУУР. Обычный маршрут.

Водитель, коренастый мужчина с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего, лишь слегка кивнул и включил передачу. Микроавтобус тронулся мягко, почти бесшумно.

— Они поедут за нами, — сказал Крячко, наблюдая в боковое зеркало. Темный силуэт внедорожника ожил, габариты мелькнули в темноте. — Будут сопровождать. Наверняка доложат, что мы направляемся в управление.

— Это и нужно. Чтобы они думали, что мы везем доказательства начальству. Что мы играем по их правилам — через официальные каналы.

— А мы что будем делать?

— Мы сделаем то, чего они не ждут от бюрократов в погонах. Мы вернемся.

Они ехали по ночной Москве, и город за тонированными стеклами представлялся декорацией к чужому спектаклю — поток фар, неоновые вывески, темные витрины. Гуров мысленно сверял их маршрут с картой в голове. План формировался из обрывков, как всегда: из знания процедур, психологии противника и трезвой оценки риска.

— Орлов предупреждал: любое превышение — основание для отстранения, — начал Крячко, глядя в ночное окно. Его голос был лишен обычной иронии, только холодный расчет. — Если нас поймают на несанкционированном проникновении на объект «Енисей» — а это частная охраняемая территория сейчас, — нам не отмазаться. Статья 139, нарушение неприкосновенности собственности. Плюс возможная 285, если докажут использование служебного положения. Галкин этого и ждет. Легального повода нас убрать.

— У нас есть легальный повод для посещения, — возразил Гуров. Его пальцы теребили угол планшета, где все еще горели изображения документов. — В деле об убийстве Корнеева объект «Енисей» является местом возможного сокрытия улик. Мы не проводим обыск. Мы проводим повторный осмотр места происшествия, сосредоточившись на рабочем кабинете жертвы. На это у нас есть право в рамках уже возбужденного уголовного дела. Формально — все чисто.

— Но мы ищем не в кабинете, Лев. Мы ищем тайник. На основе догадки. На основе карандашной пометки Светланы на чертеже: «Резервная коммутация — щитовая в тех. подполье секции ″Б″». Это не явная улика. Это намек.

— Достаточный для выдвижения рабочей гипотезы. Интуиция, подкрепленная материальным следом — этой пометкой. Алгоритм следствия требует проверить все версии. Мы и проверяем. Просто делаем это ночью, потому что днем нам там будет мешать охрана, подконтрольная Беляеву. И потому что за нами следят. И эта слежка — наше алиби.

Крячко обернулся, изучая лицо Гурова. В его взгляде читалось сомнение, смешанное с вымученным доверием.

— Алиби?

— Они видят, что мы едем в ГУУР. Мы заедем туда, через черный ход, оставим микроавтобус на внутренней стоянке. Выйдем через соседнее здание, через старый тепловой переход. Возьмем машину из неоперативного гаража — старую «Ладу Приору», неприметную. Они будут ждать у главного выхода, следить за нашим микроавтобусом. А мы в это время будем на объекте. Их же слежка создаст нам временное окно. Они подтвердят, что мы в управлении.

— Риск колоссальный. Если охрана на объекте нас засечет…

— Охрана состоит из двух человек в будке у главного входа. Ночной обход по графику — каждый час. У нас есть схема, которую дал тот же контакт из службы безопасности. Мы знаем маршрут. Техническое подполье секции «Б» — в сорока метрах от забора, в слепой зоне камер. Камеры, кстати, согласно акту проверки после обрушения, на этом участке не восстановлены. Еще одна бюрократическая нестыковка, которую они не успели закрыть.

Гуров говорил спокойно, но каждое слово было взвешено. Он не философствовал. Он строил оперативную модель, где каждый элемент — от времени движения охраны до степени тонировки стекол «Приоры» — имел значение. Это была его стихия: перевод интуитивных догадок в язык процедур, тактики и расчета.

Это уже не просто расследование убийства, — пронеслось в его сознании, пока Крячко анализировал схему на планшете. — Это прямое столкновение. Они убили инженера, чтобы скрыть хищение. Они пытаются похоронить дело, используя систему. А я использую ту же систему, но ее процедурные нормы, как лом. Я стал угрозой не для конкретного убийцы, а для всей схемы прикрытия. Для Галкина. Вот почему ставки так высоки. Орлов дал нам сутки, не больше. Послезавтра начнется давление, с которым даже он не справится. Дело либо уйдет в другую следственную группу «для объективности», либо будет тихо закрыто за «недоказанностью». У нас нет времени на официальные запросы, на согласования. Только на прямое действие. И этот риск — единственный шанс для правды, которую пытались замуровать в бетон. Корнеев боролся в одиночку и проиграл. У нас есть шанс. И мы должны его использовать, иначе его смерть — просто статистика. А я не могу этого допустить. Не могу.

— Ладно, — тяжело вздохнул Крячко, откладывая планшет. — Работаем. Но по моим правилам. Я отвлекаю «хвост» у входа в ГУУР. Сделаю вид, что жду тебя, позвоню, постою с папиросой. У них все внимание на мне. Ты уходишь через переход. Я подключаю ребят из внешнего наблюдения — пусть мониторят, нет ли второй группы слежки вокруг управления. Если чисто — даю тебе зеленый.

— Согласен, — кивнул Гуров. — Но на объекте мы вместе.

— Обязательно. Я не оставлю тебя одного в этой мышеловке.

«Лада Приора», цвета мокрого асфальта, стояла в тени разгруженной фуры, в двух кварталах от строительного забора объекта «Енисей». В салоне пахло старостью, табаком и пылью. Гуров сидел на пассажирском сиденье, холодное стекло почти не запотевало от его дыхания. За окном расстилалась индустриальная панорама ночной стройки: краны-призраки, громады недостроенных секций, кучи щебня, освещенные одинокими прожекторами безопасности. Воздух был пропитан запахом цемента, металла и тишины.

Крячко дремал на водительском месте, его дыхание было ровным, но легкое дрожание века выдавало поверхностный сон оперативника, всегда готового к рывку. До следующего обхода охраны оставалось семнадцать минут.

Гуров смотрел на бетонную громаду секции «Б». Именно здесь, согласно документам, должно было быть залито наибольшее количество некондиционного бетона М200 вместо проектного М500. Именно здесь обрушилась часть перекрытия, похоронив под собой техническое подполье. Теперь это подполье расчищено, но доступ к нему, согласно отчету, был временно ограничен «в связи с опасностью обрушения соседних конструкций». Еще одна бюрократическая заглушка.

Вот она, материальная ложь, — думал Гуров, и его мысли текли медленно, густо, как расплавленный асфальт. — Не цифры в отчете. Не подписи на актах. А вот эти тысячи кубометров застывшего раствора. В них — украденные миллионы. В них — труп инженера, который попытался стать совестью. В них — вся система: когда правду можно буквально замесить, залить и сделать фундаментом для следующей лжи. Бетон — идеальная маскировка. Он тяжел, монолитен, необратим. Он не оставляет следов, он их поглощает. Как бюрократия. Как равнодушие. И бороться с этим кажется безумием. Но если не я, то кто? Если не сейчас, то когда? Корнеев оставил след. Маленький, карандашный. И этот след привел меня сюда. К этой стене. К этой тишине. Значит, есть шанс. Даже в бетоне можно найти трещину.

Он закрыл глаза, отгоняя метафизику. Время действовать.

Щитовая в техническом подполье представляла собой низкое, сырое помещение, заставленное металлическими шкафами с отжившей свой век автоматикой. Воздух пах плесенью, озоном и пылью. Фонарики выхватывали из темноты ржавые трубы, паутину и следы недавнего пребывания людей: свежие отпечатки подошв на пыльном полу, сдвинутый в сторону ящик с инструментами.

— Кто-то уже искал, — прошептал Крячко, светя на пол. — Недавно. День-два назад.

— И не нашел, — ответил Гуров, подходя к стене, где, согласно схеме, должна была быть «резервная коммутация». — Или не там искал. Или не то.

Его взгляд скользил по поверхности. Стена была бетонная, окрашенная дешевой синей краской. Панель резервного щитка висела криво, один болт был выкручен. Гуров надел перчатки и аккуратно потянул панель на себя. За ней — обычная электропроводка, слои пыли. Ничего.

«Думай, — приказал он себе. — Инженер. Он знал, что рискует. Он не стал бы прятать в очевидном месте. Но и не в глухом. В доступном для себя, но не для случайного глаза. ″Резервная коммутация″… Щитовая»…

Он опустил фонарь ниже. У самого пола, в углу, где бетонный пол встречался со стеной, был приклеен кусок серого плинтуса. Обычный, ничем не примечательный. Но стык между двумя отрезками плинтуса был слишком ровным, аккуратным, в отличие от небрежной отделки всего помещения. Гуров присел на корточки, провел пальцем по стыку. Он поддался.

— Стас, — тихо позвал он.

Крячко подошел, прикрыв собой луч фонаря от возможного обзора через дверь. Гуров тонким монтажным ножом, который он взял из оперативного набора, поддел край плинтуса. Тот отошел, обнажив узкую, глубокую штробу в стене, пробитую, судя по свежим сколам, перфоратором. В штробе лежал полиэтиленовый пакет, туго набитый.

В этот момент радиоминиатюра в ухе Крячко выдала тихий, но отчетливый щелчок — условный сигнал от их наблюдателя на внешнем периметре. Крячко вздрогнул, его лицо исказилось на мгновение.

— Лев, — его шепот стал резким. — «Хвост» сообразил. От ГУУР отошла одна машина, направилась в этот район. У нас минут десять, не больше. Может, меньше.

— Достаточно, — сказал Гуров, уже извлекая пакет.

Он развернул его прямо на пыльном полу. Внутри было два предмета. Первый — обычная флешка-«думочка» в синем пластиковом корпусе. Второй — кусок бетона, примерно с кулак, неровный, с торчащими кусками щебня. К нему был приклеен кусок малярного скотча, на котором химическим карандашом было выведено: «Образец № 4. Секция Б, колонна 12-″Б″. Отбор 10.09. Марка заявл. М500, факт. М200. А. К.»

Гуров взял образец в руку. Он был неестественно легким для своего объема. Пористый. При слабом свете фонаря было видно неравномерное распределение наполнителя, крупные пустоты.

— Это он, — выдохнул Крячко. — Корнеев. Он взял образец прямо из опалубки перед заливкой. Как инженер. Как доказательство. И спрятал вместе с флешкой. Значит, на флешке то, что не доверил бумаге.

— Быстро. Уходим. Обратно по тому же пути.

Крячко кивнул, но его движение было другим. Он не побежал к выходу. Он вытащил из кобуры табельный «Макаров», проверяя затвор, и шагнул к двери подполья, приняв позицию для прикрытия.

— Я первый. Если что — я задержу. Ты с уликами — в машину.

— Стас, нет. Вместе.

— Это приказ напарника, Лев. Не спорь. Ты нужен для экспертизы этого, — он кивнул на образец бетона. — А я — для того, чтобы ты ее провел.

Их взгляды встретились в полумраке. В глазах Крячко не было бравады. Только холодная, профессиональная решимость. Гуров видел это выражение много раз. Когда один прикрывает отход другого. Это было высшее проявление доверия и долга. Он не стал спорить. Он кивнул.

— Осторожно.

Крячко мелькнул в дверном проеме и растворился в темноте двора. Гуров, прижимая к груди пакет с уликами, двинулся следом, но другим путем — вдоль глухой стены, к пролому в заборе, который они обнаружили заранее.

«Он рискует. Ради дела. Ради меня, — мысли бились в такт его шагам. — Он знает, что у него есть семья. И все равно идет первым. Потому что мы — система. Не та, бюрократическая. А та, человеческая. Где один отвечает за другого. И это та система, которую нельзя сломать никаким приказом сверху. Пока мы так работаем — у них нет шансов. Никаких».

Он втиснулся в «Приору» через три минуты после Крячко. Тот уже сидел за рулем, двигатель был заведен, но фары выключены.

— Чисто, — отрывисто бросил Крячко. — Но они рядом. Я видел фары в соседнем квартале. Едем. Тихо.

Машина тронулась, сливаясь с потоком редких ночных машин. Гуров положил пакет на колени. В свете проезжающих фонарей он разглядел образец бетона детальнее. Структура была откровенно бракованной: крупный заполнитель (щебень) лежал неравномерно, цементное тесто было рыхлым, с обилием воздушных пор (воздухововлечение, но чрезмерное, что говорило о нарушении технологии приготовления смеси или использовании некачественных пластификаторов). Для профессионала, а Гуров за последние недели насмотрелся на строительные экспертизы, это был очевидный признак удешевления материала. Бетон марки М200, если его готовили кустарно, с нарушением пропорций, мог иметь прочность и ниже. А его заливали в несущие колонны, расчетные нагрузки на которые исходили из М500. Это не просто хищение. Это заложенная мина с часовым механизмом. Обрушение было лишь вопросом времени. И Корнеев это понимал. Он не просто боролся с воровством. Он пытался предотвратить катастрофу.

«Вот оно, материальное доказательство, — думал Гуров, сжимая в ладони холодный, шершавый камень. — Не документ, который можно подменить. Не показание, которое можно оспорить. А кусок реальности. Фактический образец, взятый с объекта, с маркировкой, датой, подписью. Его можно положить под электронный микроскоп, провести испытание на сжатие, определить точный состав. Это улика, которую не опровергнешь резолюцией. Это голос мертвого, вмурованный в камень. И он говорит: ″Они украли. Они подменили. Они убили меня за это″».

Он посмотрел на флешку. Что на ней? Фотографии? Файлы учета? Переписка? Возможно, самое важное. То, что свяжет Беляева, подрядчиков и Галкина в одну цепь. Но для этого нужна экспертиза. Криминалистическое исследование носителя. И они должны доставить его в целости и сохранности.

— Стас, — тихо сказал Гуров. — Мы не поедем в ГУУР. Слишком очевидно. И там могут быть свои «уши».

— Куда?

— В независимую лабораторию. Ту, что работает с МЧС по судебно-строительным экспертизам. У Орлова есть контакт. Дежурный эксперт. Мы отдадим образец и флешку ему. Пусть начинает работу сразу. Пока они ищут нас у управления, улики уже будут в работе.

— Рискованно. Передача вещдока вне опечатанной комнаты хранения…

— Мы действуем в рамках статьи 164 УПК, пункт 5: «В случаях, не терпящих отлагательства, осмотр, изъятие могут производиться до возбуждения уголовного дела». У нас дело возбуждено, но ситуация с угрозой уничтожения доказательств — не терпит отлагательства. Мы фиксируем факт изъятия на видео с телефона, составляем протокол на коленке, с участием понятого — вот ты и есть понятой. И немедленно передаем эксперту для сохранения и предварительного исследования. Все по закону. Жестко, но по закону.

Крячко хмыкнул, сворачивая в темный двор какой-то промзоны.

— Ладно. Звони Орлову. Договаривайся. Только быстро. Потому что…

Он не договорил. В зеркало заднего вида ударил яркий свет фар. Темный внедорожник, тот самый «Ленд Крузер», вынырнул из-за угла и, резко ускорившись, пошел на сближение. Дистанция сокращалась стремительно.

— …потому что они уже здесь, — закончил Крячко, бросая «Приору» в резкий поворот между гаражами. — И, похоже, игра в кошки-мышки закончилась. Держись, Лев. Улики — в сейф под сиденье. Сейчас будет жарко.

Гуров успел засунуть полиэтиленовый пакет в потайной металлический ящик, вваренный в пол автомобиля, и схватиться за поручень. Мир за окном превратился в мелькание темных стен, столбов, мусорных контейнеров. «Ленд Крузер» не отставал, его мощный двигатель ревел в ночи. Они поняли, что их обвели вокруг пальца. И теперь действовали силой.

«Лада» рванула в узкий проезд между складами, ее днище со скрежетом чиркнуло о бордюр. Свет фар выхватывал из тьмы ржавые ворота, груды паллет, блестящие глаза бездомной кошки. Крячко работал рулем и коробкой передач с холодной яростью гонщика, которого загнали в угол. «Ленд Крузер», мощный и неповоротливый, на секунду отстал, врезавшись зеркалом в бетонный столб с сухим треском. Но рев его мотора не стих, а лишь взвыл яростнее.

— На мост! — крикнул Гуров, вцепившись в поручень. Его голос был единственной точкой спокойствия в этом каскаде визга шин и лязга металла. — Там ремонт, сужение! Оторвемся!

Крячко молча кивнул, уже сворачивая к светящимся вдали пролетам. Гуров не отпускал поручень, но его мысли, парадоксальным образом, замедлились, став кристально ясными. Он чувствовал под ногами через тонкий металл пола тупой, надежный прямоугольник сейфа. В нем — флешка и кусок бетона, шершавый, холодный, неопровержимый. Он был тяжелее, чем казался. Тяжелее всей этой погони. В этом камне была замурована правда. И смерть. И теперь за ним гнались, чтобы снова похоронить и то, и другое.

Внедорожник вновь настигал их, слепя дальним светом. Красный отблеск габаритов заливал салон «Лады» тревожным заревом. Еще секунда — и они окажутся в глухом захвате, прижатыми к отбойнику. Но Крячко уже видел въезд на мост, перекрытый конусами и мигающим оранжевым знаком «Объезд». Он не сбросил газ.

«Лада» влетела на мост, проскочив между конусами, едва не задев один из них крылом. Сзади раздался скрежет и гулкий удар — «Ленд Крузер», не успев скорректировать траекторию, врезался в бетонное ограждение. В зеркале заднего вида на секунду замер хаос из разлетающихся пластиковых осколков и искр. Затем внедорожник, с глубокой вмятиной на переднем крыле, рванул вперед, но дистанция была уже безнадежно потеряна.

Крячко, не снижая скорости, вынесся с моста на набережную и, сделав несколько резких поворотов, растворился в лабиринте промзонных проездов. Тишина в салоне, нарушаемая лишь рваным дыханием и гулом двигателя, казалась оглушительной.

— Оторвались, — хрипло констатировал Крячко, свернув в темный проем открытых ворот какого-то склада и заглушив мотор. Его руки все еще с силой сжимали руль, костяшки побелели.

Гуров выдохнул, разжимая пальцы на поручне. Адреналин отступал, оставляя во рту привкус меди и холодную, ясную пустоту в голове. Он потянулся к сейфу под сиденьем, достал полиэтиленовый пакет. Флешка и образец бетона были целы.

— Лаборатория, — сказал он, глядя на часы. Без двадцати пять. — У нас есть полчаса, пока дежурный эксперт на месте. Орлов должен был его предупредить.

Дежурный эксперт независимой лаборатории МЧС, сутулый мужчина лет пятидесяти в помятом халате, встретил их у служебного входа, не задавая лишних вопросов. Его звали Виктор Сергеевич Валяев. Он лишь кивнул, увидев удостоверения, и провел их в помещение, похожее на гибрид медицинского кабинета и слесарной мастерской.

— Протокол изъятия, — сухо сказал Гуров, доставая телефон и включая запись. — Двадцать шестое марта, четыре часа сорок пять минут. Присутствуют: полковник юстиции Гуров Л. И., полковник Крячко С. В., эксперт Валяев В. С. В качестве понятого выступает полковник Крячко С. В. Изымаем вещественные доказательства по делу № 347-А/19: USB-накопитель и образец бетона с маркировкой. Основание — статья 164 УПК РФ, пункт 5, ввиду непосредственной угрозы уничтожения доказательств. Прошу вас, товарищ Валяев, принять на временное ответственное хранение для проведения предварительного исследования.

Он протянул пакет. Эксперт взял его в руки в синих нитриловых перчатках, осмотрел при свете мощной лампы.

— Образец явно некондиционный. Видна сегрегация заполнителя, крупные воздушные поры. Предварительно можно сказать — прочность на сжатие будет ниже заявленной минимум на треть. Бетон марки М200, если не хуже. Но точные данные — после испытаний. Накопитель… — Он положил флешку в антистатический пакет. — Подключим к изолированному стенду, сделаем посекторную копию. Через три часа будет предварительный отчет.

— Три часа — это много, — сказал Крячко.

— Это быстро, — поправил эксперт, и в его голосе впервые прозвучала профессиональная обида. — Если хотите «быстро и как попало» — есть другие конторы. Я делаю по ГОСТу. Будет юридически безупречно.

Гуров кивнул. Именно это и было нужно. Алгоритм, против которого не попрешь. Цифры, протоколы, ГОСТы. Оружие, которое нельзя было подкупить.

Они вышли на улицу, где уже светало. Серое, безрадостное утро вымывало из темноты контуры гаражей и труб. «Ладу» пришлось оставить — ее поврежденный бампер и царапины были слишком заметны. Вызвали такси.

В своем кабинете в ГУУР Гуров снял пиджак, почувствовав, как от него пахнет пылью подполья и холодным потом страха. Он сел за стол, включил защищенный ноутбук. Кофейный автомат в коридоре выдал стаканчик мутной, пахнущей жжеными зернами жидкости. Он отпил глоток. Кофе был обжигающим и отвратительным. Поставил стакан на стол, уставился в экран, где программа завершала индексацию файлов с флешки. Мысли, вопреки усталости, выстраивались в четкую, беспристрастную схему.

Галкин. Его подписи на документах о приемке несущих конструкций. Он не сам менял бетон. Он создал условия. Подписал бумагу, которая позволяла Беляеву поставить М200 вместо М500. Знал ли он точную марку? Возможно, нет. Но он точно знал, что цена за куб по накладной не соответствовала цене качественного материала. Разницу в три-четыре тысячи с куба он либо видел в отчетах, либо ему доложили устно. Он предпочел не видеть. Его задача была иная — формально закрыть этап. А инженер Корнеев стал помехой. Не абстрактная «правда», а конкретная подпись в акте, которую он отказался ставить. Его устранили. Потому что одна такая подпись могла потянуть за собой нить, ведущую наверх. Мотив — не «ненависть к правде», а страх перед аудитом. Перед статьями УК. И теперь они пытаются устранить и нас. Теми же методами: административным ресурсом, чтобы лишить нас законных оснований, и прямым давлением. Это столкновение алгоритмов. Их алгоритм — формальное соблюдение процедур при тотальном нарушении сути. Мой алгоритм — доказать, что формальности были нарушены даже по их же правилам. Найти сбой в их собственном коде.

Он откинулся в кресле, переведя взгляд на распечатанные фотографии со стройки. Конкретика. Только она. Бетон, подписи, счета, марки. Из этого будет состоять его удар.

В кабинет вошел Крячко. Он сбросил куртку на стул, его лицо было землистым от усталости, но глаза горели.

— Лаборатория звонила. Предварительные данные по образцу: прочность на сжатие 18 МПа. Это даже не М200, это хуже М200. Предельное отклонение от проектных М500 — более чем в два раза. Эксперт сказал, что такая колонна не выдержит расчетной нагрузки при полной эксплуатации строения. Физические параметры не соответствуют техническому регламенту безопасности. Это основание для приостановки работ. Не просто хищение. Формальный, измеримый риск обрушения.

— Теперь нужна цифровая увязка, — сказал Гуров, разворачивая монитор. — Чтобы каждая тонна этого брака имела номер накладной, подпись и отправителя.

— Ждем Игоря. Он в пути.

Игорь, специалист по информационным технологиям оперативно-технического отдела ГУУР, появился через пятнадцать минут. Молодой, лет тридцати, в черной толстовке с капюшоном и с умными, циничными глазами человека, который слишком много видел изнанки Сети. Он нес свой ноутбук и портативный жесткий диск.

— Лев Иваныч, Станислав Васильевич, — кивнул он, опускаясь в кресло. Его движения были быстрыми и точными. Он подключил диск к своей системе, и на огромном экране замелькали строки кода, графики, логи. — Флешка стандартная, на 32 гига. Шифрования нет. Но есть интересное — часть файлов удалена корзиной, часть скрыта. Восстановил. Хронология редактирования показывает, что последний доступ был 13 марта, вечером. За час до примерного времени смерти Корнеева.

— Что внутри? — спросил Гуров.

— Внутри, — Игорь щелкнул мышью, выведя на экран электронную таблицу, — бухгалтерия преступления. Смотрите.

На экране застыла таблица. Колонки: «Дата поставки», «Накладная №», «Объект», «Объем, м³», «Марка по проекту», «Марка фактическая», «Стоимость по проекту (руб./м³)», «Стоимость фактическая (руб./м³)», «Разница (руб.)», «Куда направлена разница (комментарий)». Данные заполняли десятки строк.

— Все совпадает с данными из архива, — прошептал Крячко, подходя ближе. — Но здесь — конкретика. Смотри: 10 февраля, накладная 347–12, объем 850 кубов. По проекту — М500, цена 5800 за куб. Фактически — М200, цена 2100. Разница — 3700 с куба. Итого по одной поставке — 3 145 000 рублей. Комментарий: «Перевод на счет ООО ″Северный поток″, далее по цепочке».

Игорь прокрутил таблицу вниз.

— Всего таких поставок за два месяца — восемь. Суммарный объем подмененного бетона — шесть тысяч семьсот кубометров. Общая сумма разницы… — Он вызвал калькулятор, быстро вбил цифры. — Двадцать четыре миллиона семьсот девяносто тысяч рублей. Плюс-минус.

— И это только бетон, — сказал Гуров. Его голос звучал ровно, но внутри все сжалось в холодный, твердый ком. — Арматура, работы, отделка. Сумма хищения вырастает до пятидесяти, а то и семидесяти миллионов. С одного объекта.

«Они даже не пытались скрыть схему, — думал он, изучая столбец с комментариями. — Они ее систематизировали. Как бухгалтерский отчет. ″Северный поток″, — вероятно, фирма-однодневка. Дальше деньги уходили в офшоры или на счета подставных лиц, а оттуда — конечным бенефициарам. Часть, возможно, возвращалась Галкину в виде откатов, часть оставалась Беляеву и его подрядчикам. Для них это была рутинная операция. Технология. А Корнеев стал сбоем в этом конвейере. Технической неполадкой, которую устранили. Не из злобы. Из соображений эффективности. Его жизнь для них была строкой в колонке ″Операционные расходы″. И они были готовы списать эти расходы, чтобы сохранить доходы. Цинизм здесь не идеологический. Он математический. Абсолютный».

— Есть еще папка с фото, — сказал Игорь, открывая другую вкладку. — С геотегами. Все снимки сделаны на объекте «Енисей». Вот пробы бетона в формах, вот маркировка мешков с цементом, вот накладные крупным планом. И последний файл…

Он открыл сканированную копию служебной записки. От Корнеева на имя Галкина. Дата — 12 марта. Текст был сухим, канцелярским: «…на основании проведенных выборочных испытаний образцов бетона в конструкциях секции ″Б″ выявлено несоответствие проектной марке М500. Фактическая прочность не превышает М200. В связи с нарушением п. 5.4.7 СП 63.13330.2018 и прямой угрозой безопасности объекта настаиваю на немедленной приостановке работ и проведении полного технического расследования…» На записке стояла входящая печать канцелярии Галкина и резолюция: «К сведению. Разобраться. Галкин. 13.03». Та же дата, что и на флешке.

— Он отправил эту записку, сделал копию на флешку и спрятал ее, — тихо сказал Крячко. — Зная, что ответом будет не расследование, а визит Рыкова с монтировкой.

Гуров молча кивнул. Улики сшивались в монолитное доказательство. Цифровая тень убитого инженера указывала пальцем на его убийц с криминалистической точностью.

Крячко и Игорь ушли — первый дописывать оперативную сводку, второй — готовить официальное заключение по цифровым материалам. Гуров остался один. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь гудением системного блока и редкими шумами из коридора. За окном давно рассвело, но свет был белый, плоский, без теней.

Он отодвинул от себя клавиатуру. Перед ним лежали распечатки: таблицы с флешки, фото, служебная записка. Рядом — открытый том Уголовного кодекса и проект постановления о приостановке работ. Его взгляд скользил по цифрам, статьям, формулировкам. Мозг, отключив эмоции, работал как юрисконсульт, выстраивающий неопровержимый иск.

Цифровые следы становятся единственным честным свидетелем, когда все живые готовы лгать под протокол. Закон в такой ситуации не может быть декорацией. Он должен стать точным, карающим инструментом, работающим с той же бездушной эффективностью, с какой действуют они.

Это было не философствование. Это было техническое заключение о состоянии системы. Констатация поломки.

Он потянулся за кофе, обнаружив, что он остыл и стал еще противнее. Сделал глоток. Пора было переходить к действию.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Крячко. В одной руке он держал два бумажных стаканчика, от которых валил пар, в другой — бумажный пакет, от которого пахло сдобой.

— Прекрати травиться этой бурдой, — сказал он, забирая у Гурова стакан с холодным кофе и ставя вместо него новый. — Свежесваренный, с нашего этажа. И пирожок с капустой. Из соседней кондитерской.

Гуров взял стакан. Тепло приятно обожгло ладони. Он открыл крышку — пахло настоящим кофе.

— Как Наташа? — спросил он, отламывая кусок пирожка.

— Звонит. Волнуется. Чует, что дело пахнет жареным. Говорит: «Скажи Льву, чтобы не высовывался». А потом сама же добавляет: «Хотя вряд ли послушает, он же упрямый как…» Ну ты понял.

Гуров хмыкнул. Вкус пирожка, неловкая забота Крячко — это были крошечные островки нормальности в океане бумажного и бетонного абсурда. Они напоминали, за что, в сущности, идет эта война. Не за абстрактные принципы. За возможность просто жить, без страха, что над твоей головой обрушится потолок, сварганенный из ворованного цемента.

— Я почти закончил, — сказал Гуров, кивнув на документы. — Основываюсь на трех пунктах. Первый: прямое нарушение Федерального закона № 384 о безопасности зданий — использование материалов, не соответствующих проекту. Второй: данные экспертизы образца, подтверждающие критическое снижение прочности. Третий: финансовые документы, указывающие на хищение средств путем подмены материалов. Комплекс оснований для немедленной приостановки проекта по предписанию Ростехнадзора. Наш запрос в прокуратуру и в Ростехнадзор будет катализатором.

— Галкин попытается блокировать через свои каналы.

— Не успеет. Запрос уйдет одновременно в пять инстанций, включая аппарат полпреда. И с копиями всех доказательств. Алгоритм бюрократической машины, если его правильно запустить, размажет любую ручную блокировку. Особенно если приложить расчет: потенциальный ущерб от обрушения объекта такой категории — десятки жизней, миллиарды рублей, политический скандал. Никто не захочет брать на себя такую ответственность, даже за долю в откате.

Крячко сел, тяжело вздохнув.

— Ты понимаешь, что как только эта бумага уйдет, Галкин станет загнанным зверем? Он поймет, что административный ресурс против нас больше не сработает. Останутся силовые методы. Вчерашняя погоня — только цветочки.

— Я понимаю, — отрезал Гуров. — Поэтому параллельно с запросом мы начинаем вторую линию. Тебе нужно сегодня же, сейчас, проверить алиби Рыкова на момент убийства Корнеева. Неофициально, через старые связи. Если мы найдем слабину, если докажем, что его «твердое алиби» — липа, у нас появится рычаг для официального допроса. И Галкин это узнает. У него будет выбор: пытаться давить на нас дальше или бросить Рыкова на растерзание, пытаясь сохранить себя. В любом случае его система начнет давать трещины.

Крячко смотрел на него с мрачным уважением.

— Холодный расчет, Лев.

— Единственный, что работает против них. Они играют в имитацию. Мы обязаны играть по-настоящему.

Они допили кофе в тишине. Эта тишина была полна невысказанного: воспоминаний о других делах, о других опасностях, о том, что они всегда выходили сухими из воды только потому, что держались вместе. Система могла быть враждебной, но их партнерство было частью другой, человеческой системы — основанной не на страхе и корысти, а на долге и доверии. И это давало силу, которой у Галкина и ему подобных не было и не могло быть.

Гуров поставил последнюю точку в тексте запроса. Он перечитал его от начала до конца. Каждая формулировка была выверена, каждая ссылка на закон — точна, каждый факт — подкреплен приложением. Это была не просьба. Это было требование, одетое в безупречную бюрократическую форму. Оружие, отлитое из их же стали.

Он распечатал документ на плотной, гербовой бумаге. Подписал. Поставил печать. Лист бумаги стал весомым, почти осязаемым. Он взял его в руки.

«Это не просто бумага, — подумал он, и мысль была лишена пафоса, это была констатация факта. — Это юридическая мина замедленного действия, заложенная под фундамент целой системы прикрытия. Человек, который считал себя непотопляемым, который хоронил правду в бетоне и в архивах, сейчас, в этот момент, даже не знает, что его административная власть над этим делом уже стала фикцией. Он еще думает, что играет в шахматы, где он — ферзь. А этот лист делает его пешкой. Пешкой, которую по правилам можно принести в жертву. Он этого не поймет, пока не услышит скрежет механизмов, которые сам же и наладил».

Он посмотрел на часы. Десять утра. Время рабочего дня. Время, когда начинают работать все бюрократические институты. Он достал телефон, нашел в списке контактов номер с пометкой «Орлов, личный».

— Петр Николаевич, — сказал он, когда на том конце сняли трубку. — Документ готов. Запрос на приостановку проекта «Енисей» и передачу материалов в прокуратуру для возбуждения дела о хищениях и служебных подлогах. Основания исчерпывающие. Прошу вашей санкции на отправку. …Да, понимаю. Риск есть. Но альтернатива — тихое закрытие дела и новые трупы, когда эти конструкции рухнут под нагрузкой. …Спасибо.

Он положил трубку. Орлов дал добро. Последняя формальность была соблюдена. Теперь оставалось только нажать кнопку.

Крячко вошел, уже в пиджаке, с сумкой через плечо.

— Я все. Еду стучаться по Рыкову. Ты?

— Отправляю, — сказал Гуров.

Он открыл интерфейс защищенной системы электронного документооборота, прикрепил скан подписанного запроса и все файлы-приложения. В графе «Адресаты» выбрал: Прокуратура города Москвы, Главное управление Ростехнадзора по ЦФО, аппарат полномочного представителя Президента, свое же руководство в ГУУР. Ввел сложный, многоступенчатый пароль. Курсор завис над кнопкой «Отправить».

— Стас, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана.

— Да?

— Как только это уйдет, начинается настоящая война. Будь осторожен. Особенно с Рыковым. Если Галкин почует, что мы близки к его помощнику, он может отдать приказ на его устранение. Чтобы замкнуть цепь.

Крячко мрачно усмехнулся:

— Не волнуйся. У меня свой «хвост» наготове. Ребята из СОБРа, должок отрабатывают. За мной и за тобой будет прикрытие. А теперь жми свою кнопку, полковник. Пора начинать.

Гуров посмотрел на холодный свет монитора, на ровные строки адресов. Потом перевел взгляд на Крячко, который стоял в дверях, твердый и надежный, как скала. Он кивнул. И нажал.

На экране появилась надпись: «Документ отправлен. Исходящий № 347-А/19-ВХ зарегистрирован».

Тишина в кабинете стала иной. Она была напряженной, звенящей, как струна после удара.

— Поехали, — сказал Крячко, распахивая дверь. — У нас есть максимум шесть часов, пока этот запрос дойдет до Галкина и он начнет паниковать. Я должен успеть найти слабину в алиби Рыкова до того, как паника сменится приказом на ликвидацию свидетеля. Иначе мы найдем его вторым трупом.

Гуров встал, натянул пиджак. Теперь их пути расходились. Один — в кабинетную тишину, чтобы следить за последствиями выстрела. Другой — в поле, на самую опасную линию фронта, где пахло не бумагой и пылью, а настоящей кровью.

Они вышли в коридор вместе. И, не сговариваясь, на секунду остановились, встретившись взглядом. Слова были не нужны. Все было понятно. Потом Крячко развернулся и быстрым шагом пошел к лифту. Гуров смотрел ему вслед, чувствуя под ногами легкую дрожь — то ли от шагов, то ли от того, что под спокойной поверхностью привычного мира только что сдвинулись тектонические плиты и никто не мог предсказать, что выйдет на свет в образовавшейся трещине.

Крячко работал в своем кабинете при выключенном верхнем свете. Настольная лампа отбрасывала жесткий конус света на стол, заваленный распечатками. Справа — стопка данных системы контроля и управления доступом (СКУД) с рабочих мест в администрации проекта «Енисей» за период с 9 по 13 марта. Слева — биллинги мобильных операторов по служебным номерам семи чиновников, включая Рыкова. В центре — расшифровки показаний секретарей и водителей, собранные через оперативные каналы за последние шесть часов. Воздух был густым от запаха бумаги, кофе и безостановочного мыслительного процесса.

Его пальцы бежали по строкам электронной таблицы, которую он сводил вручную. Время, имена, отметки. Алгоритм поиска был прост: найти разрывы в официально подтвержденном присутствии, совпадающие с окном убийства. Сначала он проверял Галкина. Тот, согласно СКУД, в день убийства, 13 марта, находился в своем кабинете с 09:00 до 19:30. Выезд на объект не зафиксирован. Биллинг показывал активные звонки в течение всего дня, последний — в 19:15. Временное окно для личного совершения убийства, установленное судмедэкспертизой (между 18:30 и 20:30), для Галкина было закрыто. Он физически не мог быть на месте.

Крячко переключился на Рыкова, помощника. СКУД фиксировал его вход в здание администрации в 08:45. Выход — в 21:10. Формально — рабочий день. Но между 18:00 и 20:05 в его карте доступа был пробел. Ни входа, ни выхода с этажа. В служебном журнале помощника значилось: «Выезд по поручению в ФНС для согласования документов». Биллинг мобильного в этот период показывал лишь два коротких входящих звонка, на которые не было ответа. Геолокация по вышкам сотовой связи указывала на перемещение из района администрации в центр, но данные были приблизительными, с погрешностью в километр.

Это слишком аккуратно, — думал Крячко, и его профессиональное чутье, натренированное годами, начало тревожно вибрировать. — Двухчасовое окно. Формально — служебная поездка. Но нет ни отметки в автотранспортном журнале (он мог использовать личную машину), ни конкретных контактов в ФНС, которые можно было бы быстро проверить. Слишком гладкое отсутствие. Как будто его специально создали. Но в этой гладкости — шероховатость. Настоящая служебная поездка всегда оставляет больше следов: звонки коллегам, уточнения, чеки на бензин, отметки у охраны на выезде со служебной парковки. Здесь же — тишина. Цифровая тишина. И она попадает прямо в пределы временного окна смерти Корнеева. Из сухих таблиц и распечаток начинает проступать контур. Не эмоции, не домыслы. Контур действий человека, который вышел в город, сделал свою работу и вернулся, стараясь не оставить цифровых следов. Это не портрет злодея. Это портрет оперативника, действующего по инструкции. И от этого становится еще холоднее.

Он откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Усталость давила на виски, но азарт открытия был сильнее. Он взял следующий документ — справку из Федеральной налоговой службы, полученную по экстренному запросу через свой старый канал. В ней указывалось, что 13 марта прием документов от проекта «Енисей» не проводился. Сотрудник, с которым якобы была встреча у Рыкова, в тот день находился на больничном. Алиби, построенное на служебной командировке, рассыпалось при первом же касании.

Крячко выдохнул. В груди возникло знакомое, тяжелое чувство — смесь удовлетворения от найденной зацепки и предчувствия грядущей крови. Они больше не охотились за тенью. Теперь у тени было имя, должность и двухчасовое окно, в котором она могла совершить убийство. Цифры перестали быть абстракцией. Они указывали на конкретного человека, который в определенный день, в определенный час, вышел из-под цифрового наблюдения и, возможно, взял в руки монтировку. Оставалось только сшить этот цифровой пробел с материальными уликами.

Кабинет Гурова. Полдень. Солнце билось в закрытые жалюзи, расчерчивая комнату полосами света и тени. Гуров слушал, стоя у окна, его лицо было непроницаемым.

— Временное окно по СКУД: с 18:00 до 20:05, — докладывал Крячко, разложив на столе распечатки. — Формальное обоснование — поездка в ФНС. Фактически — сотрудник ФНС на больничном, прием не велся. Биллинг показывает два неотвеченных входящих звонка в этот период. Геолокация по вышкам — перемещение в районе Кутузовского проспекта, но точность низкая. После 20:05 — возвращение в офис, отметка СКУД.

— А что по времени смерти Корнеева? — спросил Гуров не оборачиваясь.

— Официальное заключение судмедэкспертизы, полученное сегодня утром. Установленный постмортальный интервал — между 18:45 и 20:00. Основание: комплексная оценка температуры тела, стадии окоченения, содержимого желудка. Эксперты сужают наиболее вероятный период до 18:45–19:45.

Гуров медленно повернулся. Его глаза встретились с глазами Крячко. В воздухе повисло то самое, долгожданное совпадение, которое из гипотезы делало факт.

— Окно отсутствия Рыкова: 18:00–20:05. Окно убийства: 18:45–19:45. Полное перекрытие, — произнес Гуров ровным, без эмоций голосом. — Он выходит из здания за полчаса до начала вероятного времени убийства. Возвращается через двадцать минут после окончания вероятного времени убийства. И его алиби на этот период — липовая поездка на несуществующее совещание.

— Он идеальный кандидат, — сказал Крячко. — Помощник. Человек, который выполняет поручения, не задавая вопросов. Имеет доступ к расписанию Галкина, к документам, к служебному транспорту. Знает Корнеева в лицо. Мог приехать к нему под предлогом срочного вызова от начальства. Корнеев его впустил бы. И Рыков — не бандит. Он чиновник. Для него убийство — не проявление ярости. Это служебная задача. Как подписать бумагу или отправить письмо. Только инструмент — не ручка, а монтировка. И он выполнил ее эффективно, в отведенное время, стараясь не оставить следов. Но следы остаются всегда. В данном случае — в виде цифрового пробела там, где он должен был быть.

«Вот он, тип исполнителя, — анализировал Гуров, глядя на фотографию Рыкова в деле. Мужчина лет тридцати пяти, аккуратная стрижка, невыразительное, но сосредоточенное лицо. — Не психопат. Не наемник. Функционер. Его мотив — не ненависть и не корысть. Карьерная необходимость. Выполнение приказа. Для таких людей закон — не моральный абсолют, а набор инструкций, которые можно обойти, если того требует вышестоящая инструкция. Он убил, потому что ему приказали. И был уверен, что система прикрытия защитит его. Что его алиби, составленное по всем бюрократическим правилам, будет непробиваемым. И оно было бы таким, если бы не одно но: система, которую он служит, работает по шаблону. А убийство — всегда отклонение от шаблона. Оно создает аномалии. В расписании. В цифровых следах. В логике. И я эту аномалию нашел. Не интуитивно. Путем сопоставления конкретных документов. Его алиби было гладким, как отполированный мрамор. Но под ним оказалась трещина. И теперь, используя его же инструменты — протоколы, справки, временные метки, — я могу вставить в эту трещину лом. И весь его мраморный фасад рассыплется. Это не гнев. Это холодное, методичное удовлетворение от того, что твой расчет оказался точнее».

— Что дальше? — спросил Крячко, видя, как в глазах Гурова застыла эта ледяная решимость.

— Дальше — официальное оформление. Мы готовим справку о процессуальной несостоятельности алиби Рыкова. Прикладываем заключение судмедэкспертизы, данные СКУД, справку из ФНС. Формируем пакет, которого будет достаточно для возбуждения уголовного дела в его отношении и задержания для допроса. Но мы не делаем этого сразу.

— Почему?

— Потому что как только мы это сделаем, Галкин узнает в течение часа. И у него будет два варианта: бросить Рыкова или попытаться его спасти. Спасти он уже не сможет — улики слишком веские. Значит, останется только один вариант — сделать так, чтобы Рыков не дал показаний. Навсегда.

Служебный микроавтобус стоял в вечерней пробке на Садовом кольце. За тонированными стеклами плыл поток фар, зажигались неоновые вывески. Семеныч водил машину с каменным лицом, не обращая внимания на хаос вокруг. Гуров сидел сзади, глядя в окно, но не видя города.

В голове прокручивались документы, временные метки, формулировки. Алиби Рыкова было хлипким сооружением, но оно держалось на двух опорах: формальной записи в журнале и ожидании, что никто не станет перепроверять эту запись у налоговой. Такие «костыли» в системе ломаются при первом же серьезном давлении. Систему, построенную на фикциях, можно победить только ее же оружием — безупречным протоколом, неопровержимыми фактами и неумолимой логикой процедуры.

Он отвел взгляд от окна, закрыл глаза. Оставался последний шаг перед решающим движением. И этот шаг нужно было сделать без ошибок.

Вернувшись в кабинет, Гуров набрал номер специалиста по информационным технологиям Игоря.

— Мне нужно все, что есть, по цифровой активности Рыкова Дмитрия Анатольевича за 13 марта, с 18:00 до 20:05, — сказал он, не тратя времени на приветствия. — Корпоративная почта, логины в служебные системы, возможно, личный мессенджер на рабочем телефоне. Нужно установить: был ли он онлайн, отправлял ли письма, получал ли что-то. Любая активность или ее отсутствие.

— Понял, — ответил Игорь. — Служебные системы проверю быстро. Но если он использовал личные средства связи…

— Проверьте все, что можно легально запросить по служебному номеру. И подготовьте заключение: либо он был активен в Сети в это время (что противоречило бы версии о сосредоточенной поездке), либо наблюдался полный цифровой простой. И то и другое будет уликой.

— Будет сделано через час.

Гуров положил трубку. Часы показывали восемь вечера. Он собрал вещи, понимая, что сегодня снова не успеет поужинать нормально. Но он должен был заехать. Хотя бы ненадолго. Сегодня должна была вернуться Маша.

Квартира встретила его тишиной и запахом воска от свечей — Мария репетировала какую-то сцену. Она вышла из гостиной в тренировочных лосинах и футболке, с рассеянным еще, не до конца вышедшим из роли взглядом.

— Лева? Ты сегодня рано… — моментально понимая, в каком состоянии Гуров, и обнимая его, чтобы хоть как-то поддержать, выдохнула Мария.

— Я ненадолго, — сказал он, снимая пиджак. — Просто… заехал.

Они стояли в прихожей, и это расстояние в два метра вдруг показалось ему огромным. Он видел усталость на ее лице, легкую тревогу в глазах. Она знала, какое дело он ведет. Не подробности, но суть.

— Как ты долетела? Как съемки?

— Ой, как обычно, — отмахнулась Маша, привычная к гастролям и съемкам во всевозможных локациях. — Потом расскажу. Лучше ты скажи, как у тебя здесь. Ты сегодня нашел что-то важное? — спросила она, облокотившись на косяк.

— Да, — ответил он честно. — Физический след. Не бумажный. Конкретное несовпадение во времени у конкретного человека. Того, кто, скорее всего, и был… исполнителем.

Она помолчала, глядя на него.

— Это значит, что все скоро закончится?

— Это значит, что начинается самая опасная часть. Потому что, когда прижимаешь к стене не абстрактную «систему», а конкретного чиновника с высокими покровителями, он перестает быть бюрократом. Он становится загнанным зверем. А они самые опасные. Тебе бы опять на гастроли…

Мария вздохнула, подошла, поправила ему воротник рубашки. Ее пальцы были теплыми.

— Будь осторожен. И… приходи домой. Хотя бы вот так. На пятнадцать минут. Чтобы я знала, что ты еще здесь. И… если тебе так будет спокойнее, я вообще не выйду из дома как минимум неделю. У меня отпуск, репетиций в театре пока нет.

— Да, мне так будет спокойнее, — с облегчением улыбнулся Гуров. — Постараюсь заходить. И буду надеяться, что все это скоро закончится, — сказал он, и это было все, что он мог пообещать.

Он снова вышел в ночь, и холодный воздух обжег легкие. Краткий миг нормальности закончился. Снова наступило время работы.

Вернувшись в ГУУР, Гуров заперся в кабинете. На столе перед ним лежали три стопки. Первая — доказательства хищения: таблицы с флешки, заключение по бетону, финансовые схемы. Вторая — показания Светланы и секретаря Корнеева, подтверждающие конфликт и угрозы. Третья, свежая — материалы по Рыкову: данные СКУД, справка из ФНС, предварительное заключение судмедэксперта с точным временем смерти.

Он брал документы из каждой стопки и мысленно выкладывал их в единую цепь. Хищение → обнаружение Корнеевым → его доклад Галкину → приказ об устранении → исполнение Рыковым → инсценировка обрушения. Каждое звено подтверждалось уликами. В цепи не было разрывов. И фигура Рыкова как исполнителя вставала на свое место с пугающей, железной логикой.

«Он не беглец и не маньяк, — думал Гуров, глядя на фото. — Он остается на своем месте. Ходит на работу. Выполняет поручения. Считает себя защищенным. Потому что он часть системы, и система до сих пор его прикрывала. Но теперь у нас есть ключ, чтобы взломать это прикрытие. Юридический, процессуальный ключ. Задержание и допрос такого человека — это не просто операция. Это публичный вызов всей вертикали, его прикрывающей. Риск колоссальный. На любом этапе может случиться сбой: отказ в санкции на задержание, давление на судмедэкспертов, чтобы они пересмотрели время смерти, внезапное ″исчезновение″ ключевых документов. Или что-то более прямое. Попытка устранить самого Рыкова до того, как он заговорит. Мы должны действовать быстро и наверняка. Но сначала — нужно его обездвижить. Лишить возможности скрыться».

Он достал телефон, нашел номер. Звонок был принят почти мгновенно.

— Петр Николаевич, — сказал Гуров, и его голос в тишине кабинета прозвучал четко, как удар. — Подтверждение получено. Алиби Рыкова Дмитрия Анатольевича, помощника Галкина, является фиктивным. Он не может подтвердить свое местонахождение в период с 18:00 до 20:05 13 марта, что полностью перекрывается с установленным временем убийства Корнеева А. И. Налицо совокупность улик, указывающих на его причастность к совершению убийства по найму в составе организованной группы. Прошу вашего распоряжения на установление за ним непрерывного, круглосуточного наружного наблюдения силами оперативно-разыскного отдела ГУУР. Цель: исключить возможность его бегства, контактов с другими участниками группы или попыток его устранения со стороны заказчиков до момента официального задержания. Основание — предотвращение совершения нового преступления и обеспечения безопасности следствия.

В трубке повисла пауза. Потом раздался тяжелый вздох Орлова.

— Санкционирую. Но, Лева… Ты понимаешь, что как только наши люди начнут за ним ходить, Галкин это почувствует? Он поймет, что вы вышли на исполнителя.

— Он должен это понять, — холодно ответил Гуров. — Это часть давления. Он должен увидеть, что мы не боимся идти до конца. Что его система прикрытия дала трещину. И тогда у него останется последний выбор: попытаться спасать себя, бросив Рыкова, или попытаться спасти обоих, что уже невозможно. В любом случае он сделает ошибку. А мы ее зафиксируем.

— Черт с тобой, — тихо произнес Орлов. — Действуй. Наблюдение будет через час. Докладывай лично обо всем. И, Лев… Береги себя. И Стаса. Зверь загнан в угол. Укусит обязательно.

— Понимаю, — сказал Гуров и положил трубку.

Он остался один в тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. За окном была ночь, но город не спал. Где-то там, в своей квартире или в своем кабинете, Дмитрий Рыков еще не знал, что с этой минуты за каждым его шагом будут следить невидимые глаза. А Виктор Семенович Галкин, вероятно, уже лихорадочно обзванивал свои контакты, пытаясь понять, почему его просьбы «урегулировать вопрос» перестали работать.

Гуров подошел к окну, раздвинул жалюзи. Внизу текли огни машин. Обычная московская ночь. Но где-то в этом потоке уже ехала ничем не примечательная машина с людьми, которые сядут под дом Рыкова и начнут свою невидимую вахту. Первый, тихий выстрел в начинающейся открытой войне. Завтра все изменится. Но сегодня была эта тишина, полная напряжения перед боем. Он погасил свет в кабинете и вышел в коридор, где его ждал микроавтобус и твердое, безоговорочное понимание: назад пути нет.

Конспиративная квартира находилась в обычной панельной девятиэтажке на окраине Москвы. Четвертый этаж, три комнаты, мебель из дешевого ДСП, запах свежей краски и пыли. Крячко организовал ее через доверенных лиц еще в начале расследования — на такой случай. Светлана сидела на краю дивана в гостиной, кутаясь в большой вязаный плед, хотя в квартире было душно. Перед ней на столе стоял недопитый стакан чая. Она выглядела на десять лет старше, чем на фотографии в личном деле архитектора: темные круги под глазами, обветренные губы, взгляд, цепляющийся за каждую тень в углах.

Гуров вошел первым, оставив Крячко у двери наблюдать за лестничной клеткой. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула — бытовой, успокаивающий жест.

— Светлана Игоревна, — сказал он, садясь напротив, но не слишком близко. — Благодарю, что согласились на встречу. Вы в безопасности здесь. Это место не фигурирует ни в каких документах.

Она кивнула, но ее глаза метнулись к зашторенному окну. Гуров зафиксировал детали: мелкая дрожь в пальцах, сжимавших край пледа; нога, поджатая под себя — защитная, закрытая поза; дыхание поверхностное, учащенное. Страх был в ней трехслойным. Первый, верхний — страх физической расправы. Он читался в том, как она вздрагивала от каждого шума за стеной. Второй, глубже — страх системы. Того, что любые гарантии окажутся фикцией, что Галкин достанет ее где угодно. И третий, самый глубинный — страх самого правосудия. Неверие в то, что закон может победить тех, кто его давно приватизировал. Ее недоверие было не к Гурову лично, а к институту, который он представлял. Именно этот третий слой и предстояло пробить.

— Мы располагаем исчерпывающими доказательствами хищений по проекту «Енисей», — начал Гуров, не повышая голоса. — Финансовые документы, образцы некачественного бетона, данные о подмене материалов. Этого достаточно для возбуждения уголовного дела о мошенничестве в особо крупном размере. Но для дела об убийстве и для привлечения организаторов нужны свидетельские показания. Ваши показания. Те пометки, которые вы оставили в документации — они бесценны. Но это косвенная улика. Нам нужны ваши слова, оформленные протоколом.

— Они меня найдут, — прошептала она, наконец подняв на него глаза. — У него везде люди. В суде, в полиции… Он говорил, что если я хоть слово скажу, меня объявят соучастницей. И посадит он, а не его.

— Он солгал, — четко сказал Гуров. — Но это не главное. Главное — механизм, который мы предлагаем. Вы даете показания один раз, в присутствии адвоката, которого вы можете выбрать сами. Протокол заверяется нотариально. После этого вы попадаете под государственную защиту по программе Федерального закона № 119. Ваши данные меняются, вам обеспечивается переезд в другой регион, финансовая поддержка на период адаптации. Ваше новое место жительства будет известно только уполномоченным сотрудникам МВД и ФСБ. Решение о применении мер защиты по вашему делу уже согласовано на уровне руководства ГУУР. Его лично санкционировал генерал Орлов.

Он произнес фамилию Орлова не для красного словца. Это был конкретный факт, якорь в бушующем море ее страхов. Имя высокого начальника, которое она могла проверить, гарант того, что это не инициатива пары полковников, которую можно задавить.

Светлана молчала, глядя на свои руки. Дрожь в пальцах немного утихла.

— Я знаю, что он вам говорил, — продолжил Гуров, меняя тактику. Голос стал тише, но тверже. — Что это всего лишь бизнес. Что все так делают. Что вы просто выполняли приказ, а потом испугались и ушли. Но это не так. Вы оставили пометки в чертежах. Вопросами, восклицательными знаками. Вы знали, что это неправильно. Что это преступление. И вы попытались оставить след. Как и Анатолий Корнеев.

При имени убитого инженера она вздрогнула, будто от удара током.

— Его убили, — сказал Гуров, не отводя взгляда. — Не за кражу. Не за взятку. За то, что он, как и вы, попытался сказать нет. Только он пошел дальше — написал служебную записку. И его устранили. Холодно, расчетливо. А потом попытались замести следы, обрушив конструкцию. Они думали, что все похоронят в бетоне. И почти преуспели. Но вы оба оставили следы. Его — на флешке и в образце бетона. Ваши — на полях чертежей. Это не просто документы. Это акты сопротивления. И теперь у вас есть выбор. Остаться в тени, позволив им похоронить правду вместе с Корнеевым. Или сделать следующий шаг. Превратить ваши карандашные пометки в голос, который услышит суд.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Видел, как в ее глазах борются страх и что-то еще — стыд, долг, та самая совесть, которую она пыталась задавить.

— Гарантии Орлова — это не просто бумага, — добавил он. — Это признание того, что ваша безопасность теперь — вопрос престижа всей системы. Если с вами что-то случится после этого, это будет прямым вызовом ему лично и институту, который он представляет. Галкин силен, но не настолько. Его сила — в бюрократической тени, в умении давить на слабых. Когда против него выстраивается законная, оформленная по всем правилам процедура с высшим прикрытием — его карточный домик рушится. Но для этого нужна ваша подпись. Ваше официальное слово.

Светлана закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них стояли слезы, но голос был твердым, впервые за весь разговор.

— Он… Галкин вызвал меня. Сказал, что проект надо «подкорректировать» под возможности подрядчика. Что это указание сверху, и если я откажусь, моя карьера закончится. А если соглашусь — будет бонус. Я… согласилась. Потом, когда я увидела, что вместо арматуры А500 везут А400, а бетон вообще непонятно какой… Я попыталась возразить. Тогда он прислал ко мне этого… Рыкова. Тот не кричал. Спокойно объяснил, какие последствия будут для моего больного отца, который живет в Воронеже. Что могут найти нарушения в его аптеке. Это был не крик. Это была констатация. И я испугалась. Но не могла просто молчать. Поэтому оставляла эти… метки. Надеялась, что кто-то увидит. Проверит. — Она вытерла ладонью щеку. — Я подтвержу все. И про давление, и про подмену материалов. И что Рыков приходил с угрозами. Только… только вы точно можете защитить отца?

— Первый звонок в воронежское УВД для организации охраны его аптеки и дома будет сделан в течение часа после подписания вами протокола, — без колебаний ответил Гуров. — Я лично возьму это на контроль.

«Страх — это алгоритм, — думал Гуров, наблюдая, как с ее плеч спадает невидимая тяжесть. — Простейшая программа: угроза → реакция избегания. Галкин запустил ее в ней, как и в десятках других. Он научился управлять людьми через их слабости. Но у каждого алгоритма есть уязвимость — он не учитывает переменных, выходящих за рамки базовых инструкций. Совесть. Чувство долга перед погибшим. Вера в то, что один человек может изменить систему. Это нерациональные, ″аналоговые″ величины. Их нельзя просчитать в бюрократической таблице. И именно они становятся тем самым вирусом, который взламывает его отлаженную машину подавления. Она боялась не просто насилия. Она боялась, что ее сопротивление бессмысленно. Что ее голос потеряется в пустоте. Моя задача была не защитить ее физически — это сделают другие. Моя задача была доказать, что ее голос будет услышан. Что одна чистая, документально подтвержденная улика — ее показания — перевесит гору фальшивых отчетов. И сейчас, глядя на ее лицо, я вижу: алгоритм страха сломан. В систему введено критическое исключение».

Гуров вышел на крошечный балкон, заваленный старыми цветочными горшками. Дверь он закрыл за собой, оставив Светлану с Крячко, который начал готовить предварительные формулировки для протокола. Ночь была теплой, влажной, пахло асфальтом и далеким дымом. Где-то внизу, в темноте двора, стояла неприметная машина с оперативниками, обеспечивающими периметр.

Он оперся о холодные перила. Тишина после напряженного диалога была оглушительной. В ней отдавалось эхо сказанных слов, взвешивалось принятое решение. Совесть одного человека, загнанная в угол страхом, оказалась тем самым рычагом, который мог перевернуть всю конструкцию лжи. Долг и карьера, поставленные на кон, перевесили бюрократический аппарат прикрытия, потому что были подкреплены не циркулярами, а человеческой волей.

Он глубоко вдохнул, выводя себя из состояния аналитического наблюдения. Работа была сделана. Теперь ее нужно было оформить.

Когда он вернулся в комнату, Крячко уже сидел с ноутбуком, набирая текст. Светлана, ссутулившись, пила свежий чай, но ее поза была уже менее скованной.

— Основные тезисы я записал, — сказал Крячко, не отрываясь от экрана. — Давление Галкина с требованием изменить спецификации, визит Рыкова с угрозами в адрес отца, личное наблюдение за подменой материалов на объекте. Это стопроцентная 111 статья УК — дача взятки через посредника для совершения действий в пользу дающего, плюс статья 286 — превышение должностных полномочий с угрозами. Ее показания напрямую связывают Галкина с Рыковым и с хищениями. Оформляем как явку с повинной в соучастии по 160 статье в редакции «в составе организованной группы» с активным способствованием раскрытию. Суд учтет.

— Хорошо, — кивнул Гуров. — Вызывай адвоката из нашего списка доверенных. И нотариуса. Все должно быть чисто. Как снаружи?

Крячко нахмурился, откинувшись на спинку стула.

— Неспокойно. Наши ребята засекли «серый» «Фольксваген Пассат» в соседнем дворе. Стоит уже час. Номера замазаны грязью, но модель совпадает с той, что раньше фиксировалась в слежке за нами. Похоже, «хвост» активизировался. Полной уверенности, что это за нами, нет, но совпадение тревожное.

— Значит, Галкин почуял, что мы близко к чему-то важному. Он не знает о Светлане, но чувствует угрозу. Надо ускоряться.

— Я уже отдал распоряжение группе прикрытия — быть готовыми к возможной эвакуации свидетеля по альтернативному маршруту. Но, Лев… — Крячко понизил голос. — Маша твоя звонила. Тебя не стала беспокоить. Говорит, что к подъезду второй день припарковывается чужой автомобиль, сидят внутри, никуда не выходят. Она сфотографировала, прислала. Я проверил — машина числится за фирмой-однодневкой, которая раньше делала переводы для «Северного потока». Это уже на грани. Прямой намек.

Гуров почувствовал, как у него сжались мышцы челюстей. Они перешли ту самую черту, когда давление из абстрактного стало личным. Угроза семьям — это был язык отчаяния. Но и подтверждение того, что они бьют точно в цель.

— Как только оформим протокол, Светлану по плану «Кедр» отправляем на запасную квартиру. А я завтра же отправляю Машу…

— Да к моей Наталье, — предложил Стас. — Тетка у нее мировая, городишко маленький, но уютный. И между прочим, южнее, там сейчас тепло, миндаль цветет…

— Отлично, к Наталье.

— На служебной машине, с нашими людьми, — добавил Стас. — Без обсуждений. Мы разворошили серьезное осиное гнездо, Лева. Они совсем озверели.

— Потому что мы их загнали в угол. Они пытаются создать нам оперативные помехи, запугать. Значит, надо бить быстрее и жестче. Их сила — в многоходовочках и бумажной волоките. Наша — в прямом действии по закону. Сейчас у нас появляется для этого легальное основание.

Они обменялись взглядом — коротким, но содержащим всю многолетнюю историю их партнерства: риск, расчет, взаимное прикрытие. Крячко взял на себя самое опасное — полевую работу, контакты. Гуров вел юридическую стратегию, выстраивая безупречную процессуальную цепь. Они были двумя частями одного механизма, и сейчас этот механизм работал на пределе, но без сбоев.

Гуров позвонил жене, коротко предложил собраться и ждать от него сигнала. Маша, по голосу мужа уловив всю серьезность ситуации, так же коротко согласилась и попросила его быть осторожным.

Адвокат и нотариус прибыли через сорок минут. Процедура заняла еще час. Светлана, подписав протокол и заявление о явке с повинной, казалась опустошенной, но спокойной. Ее увезли на другой адрес двумя машинами с полным набором маневров на отрыв от возможного преследования. В квартире остались Гуров и Крячко, среди пустых стаканов и ощущения резкой тишины после бури.

Гуров стоял посреди гостиной, мысленно прикладывая новый документ к уже собранному досье. Показания Светланы были недостающим звеном. Теперь цепь была полной: финансовые документы с флешки Корнеева доказывали хищение; экспертиза бетона — факт подмены и создание опасности; данные СКУД и ФНС опровергали алиби Рыкова; показания Светланы напрямую связывали Галкина с Рыковым и схемой хищений, а также подтверждали факт угроз — мотив для запуска механизма убийства. Это была не просто совокупность улик. Это была взаимодополняющая система доказательств, где каждое подтверждало другое. С этим можно было идти в суд. Но прежде — к последнему, самому опасному звену: к исполнителю.

«Рыков больше не просто подозреваемый, — анализировал Гуров, глядя на экран планшета, где горела копия протокола. — Он ключ. Показания Светланы дают нам юридическое основание для его задержания не просто как лица с неустановленным алиби, а как соучастника организованной преступной группы, занимавшейся хищениями. Это другая статья УПК, другие полномочия. Его можно изолировать, начать допрос. И он знает слишком много о Галкине. О его методах, о связях, о том, кто еще был в схеме. Он — слабое место в броне. И Галкин это понимает. Поэтому сейчас, в эти минуты, идет гонка. Кто первый: мы, чтобы его арестовать и получить показания, или Галкин, чтобы его заставить замолчать навсегда. Наблюдение за ним — это пассивная мера. Пора переходить к активным действиям».

Он поднял голову, встретившись взглядом с Крячко.

— Все. Юридический минимум для задержания и предъявления обвинения Рыкову собран. Ждать больше нельзя.

Крячко, сидевший у окна и наблюдавший за двором через щель в шторах, кивнул.

— Согласен. «Хвост» еще там. Значит, они в напряжении. Чем дольше тянем, тем выше шанс, что они рискнут на прямое действие.

Гуров достал служебный телефон, нашел в зашифрованном списке номер, помеченный как «Орлов, экстренный». Это была прямая линия, которая не шла через секретаря. Он набрал номер.

Сигналы шли долго. Один, два, три… На четвертый раз трубку сняли.

— Говори, — голос Орлова был хриплым от недосыпа, но собранным.

— Петр Николаевич, получены новые, решающие доказательства. Свидетель Светлана Игоревна М. дала официальные показания, изобличающие Галкина В. С. в организации хищений и Рыкова Д. А. — в соучастии и оказании давления на свидетеля. Показания прямо связывают Галкина с Рыковым и подтверждают факт угроз, а также личное указание Галкина на подмену материалов. На основании совокупности улик — финансовых документов, экспертизы бетона, данных СКУД, опровергающих алиби Рыкова, и теперь свидетельских показаний — прошу вашего немедленного санкционирования задержания Рыкова Дмитрия Анатольевича по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями 160 часть 4, 111 часть 3, 286 часть 3 УК РФ. Основание — предотвращение его сокрытия от следствия или возможной ликвидации со стороны организатора преступной группы.

В трубке повисла тяжелая пауза. Потом раздался звук, словно Орлов потягивал воду из стакана.

— Ты уверен, что все чисто? Протокол оформлен с адвокатом?

— С адвокатом и нотариусом. Копия уже летит к вам в шифрованном виде.

— Хорошо. Санкцию даю. Задерживайте. Но, Лев… Задерживайте аккуратно. Без шума. Он чиновник, у него связи. Любая процессуальная ошибка — и он выскользнет. И берите его не дома. На нейтральной территории. Чтобы не было спектакля с «произволом в квартире».

— Понимаю. У нас есть график его передвижений. Возьмем по дороге на работу или с работы.

— Действуйте. Я предупрежу прокуратуру, что будет операция. И, Лева… Удачи. Возвращайтесь оба целыми.

— Постараемся, — сказал Гуров и положил трубку.

Он посмотрел на Крячко. Тот уже встал, натягивая пиджак, его лицо в тусклом свете люстры было сосредоточенным и жестким.

— Санкция есть, — коротко сообщил Гуров. — Готовь группу захвата. Минимум людей, но проверенных. Без синих фуражек, в гражданском. Берем его завтра утром, когда он будет выезжать из дома в офис. На перекрестке, перед въездом на Садовое кольцо. Перекрываем двумя машинами, мягко выводим из его авто, наши документы — только в салоне, без публичной демонстрации. Вези сразу в изолятор временного содержания ГУУР, в отдельный бокс. Я начну допрос через час после доставки.

Крячко кивнул, доставая свой телефон, чтобы отдавать распоряжения.

Гуров собрал свои вещи, последний раз окинул взглядом пустующую квартиру. Воздух все еще хранил напряжение только что завершенной сделки между страхом и совестью. Теперь это напряжение нужно было перенести в следующую точку — в салон машины, где сидел бы Дмитрий Рыков, и затем в белую, звуконепроницаемую комнату допросов. Гонка вступила в финишную прямую. И противник, как и предсказывал Орлов, был загнан в угол. Оставалось сделать последний, безошибочный шаг.

Кабинет Гурова в здании ГУУР на Петровке, 38, в семь утра напоминал штаб накануне генерального наступления. Воздух был густ от запаха свежеотпечатанной бумаги и старого дерева стола. На его столе, обычно строгом и почти пустом, теперь лежали четыре аккуратных стопки, выровненных по линейке. Каждая представляла собой отдельный, но взаимосвязанный бастион обвинения.

Первая стопка — документальная. Распечатанные копии файлов с флешки Анатолия Корнеева. Технические спецификации проекта «Енисей» с подписями утверждающих инстанций соседствовали с накладными от ООО «СтройГарант» и актами выполненных работ. Второй экземпляр тех же актов, но с другими цифрами — весовыми показателями бетона, марками арматуры, печатями субподрядчиков-однодневок. Гуров проштудировал их с лупой, отмечая химическим карандашом несоответствия. Расхождение в объеме поставленного бетона М500 между официальной спецификацией и накладной «СтройГаранта» составляло 340 кубометров. Разница в стоимости — под копеечку, ровно сорок семь миллионов рублей. На полях лежало заключение эксперта-химика: проведенный спектральный анализ образца, изъятого с места обрушения, показал содержание цемента, соответствующее марке М200, с примесями шлака, не предусмотренными ГОСТом. Прочность такого бетона была ниже проектной на 40 %. Это был не просто брак. Это была запланированная, тотальная подмена, оформленная фиктивными документами. Флешка Корнеева хранила не только сканы. Там были и его личные заметки в текстовых файлах с датами и временем: «19.01. — повторный запрос в ОТК по результатам выборочной проверки партии № 47. Ответ не получен»; «03.02. — устное указание Галкина В. С. ″не мешать процессу″. Протоколировать отказ». Корнеев методично, как инженер, вел хронику собственного противостояния. Его убийство было логичным финалом этого документального противостояния.

Вторая стопка — оперативная. Отпечатанные логи СКУД с проходной административного корпуса, где был убит Корнеев, и с места строительства. Распечатки данных ФНС о движениях по счетам фирм-прокладок. И главное — предварительный протокол допроса Светланы М., заверенный нотариусом и подшитый в дело. Ее показания были кинжалом, прошивающим все слои защиты: прямое указание на Галкина как инициатора «корректировок», описание угроз со стороны Рыкова, подтверждение факта поставки некондиционных материалов. Ее слова превращали финансовую схему в организованную преступную группу с четкой иерархией.

Третья стопка — криминалистическая. Заключение судмедэксперта о смерти Корнеева от удара тупым тяжелым предметом (с большой долей вероятности — монтажной кувалдой) за 6–8 часов до обрушения. Фотофиксация места убийства с пятнами крови, не соответствующими картине падения с высоты. Отчет строительно-технической экспертизы, однозначно указывающий на то, что обрушение конкретной колонны было инициировано преднамеренно, путем механического воздействия на и без того ослабленную конструкцию. Несчастный случай исключался. Был только умысел, двойной: убийство и сокрытие.

Четвертая, самая тонкая стопка — юридическая. Проект постановления о привлечении Дмитрия Анатольевича Рыкова в качестве подозреваемого по статьям 160 ч. 4 УК РФ (хищение в особо крупном размере организованной группой), 111 ч. 3 УК РФ (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни, из корыстных побуждений, организованной группой) и 286 ч. 3 УК РФ (превышение должностных полномочий с применением насилия). К каждому пункту — ссылка на том и лист дела, где лежит подтверждающая улика. Гуров перепроверял каждую ссылку, мысленно проигрывая возможные возражения защиты. Это была не просто бумага. Это был тщательно сконструированный юридический механизм, где исключалась любая возможность процессуальной ошибки.

Крячко, сидевший на подоконнике и пивший кофе из бумажного стаканчика, наблюдал за этой титанической работой с растущим напряжением. Его собственный вклад — добыча данных, вербовка осведомителей, организация слежки — был не менее важен, но существовал в иной, более хаотичной плоскости. Он видел результат: папки, подписи, печати. И видел опасность, которая нарастала за стенами кабинета.

— Лев, — начал он, смяв стакан. — Все это, конечно, красиво. Каждая запятая на месте. Но ты же понимаешь, что пока мы здесь с линейкой выравниваем, у них уже работает другая фабрика. Фабрика по производству «объективных причин». Мне только что позвонили из ФСО — внезапная проверка режима секретности по нашим предыдущим делам. Завтра. Все утро мы будем объяснять, почему в деле по краже в ювелирном десять лет назад не стоял гриф. Это же галимое вредительство!

Гуров не поднял головы, продолжая сравнивать две подписи на актах сдачи-приемки. Одна была явно поставлена позже другой, чернила отличались оттенком под ультрафиолетовой лампой.

— Понимаю, — произнес он ровно. — Это стандартный прием номер два. Первый — прямая угроза через начальство. Второй — создание административных помех, чтобы отвлечь ресурсы и время. Третий, на который они перейдут, когда убедятся, что первые два не работают, — прямая дискредитация или физическое устранение улик. Наша задача — упереться в процедуру. Их «фабрика» работает на создание шума и человеческий фактор. Наш «бастион» — на безупречность документов. Шум стихает, когда сталкивается с тишиной протокола. Ты говорил, за Рыковым установлено наружное наблюдение?

— Да, — Крячко спрыгнул с подоконника. — С шести утра. Он дома, на Николиной Горе. Выезжает обычно между восемью тридцать и девятью. Маршрут стандартный: через Рублевку, потом на Садовое, в здание на Тверской. Идеальное место для задержания — тоннель перед въездом на Садовое кольцо. Мало пешеходов, узко, отступать некуда.

— Группа захвата готова?

— Ждет команды. Четыре человека в двух машинах. Гражданская одежда, прикрытие — якобы ДПС, проверка документов. Только санкция нужна. И… — Крячко замялся. — И нужно, чтобы Орлов не слил нас в последний момент. Давление на него, я уверен, уже запредельное.

Гуров наконец оторвался от бумаг. Он снял очки для чтения, медленно протер линзы салфеткой. В его движениях не было ни тревоги, ни спешки. Была концентрация хирурга перед сложнейшей операцией.

— Орлов не сдаст, — сказал Гуров, и в его голосе прозвучала не вера в человека, а холодный расчет. — Ты же давно знаешь Петра. Каким бы ни было давление — нас он не сольет. Глупо даже думать об этом. Он может кричать, предупреждать о последствиях, даже пытаться запретить. Но в момент, когда ему на стол ляжет этот пакет, — Гуров указал на стопки, — он увидит не риск, а возможность. Возможность победить. Не Галкина лично, а саму систему круговой поруки, в которой он вынужден существовать. Он генерал. Он устал от компромиссов. Наше дело — его шанс выйти из тени, не нарушая присяги. Он воспользуется им. Но сначала он попытается нас отговорить — для протокола и для собственной совести.

— И все же…

— Станислав, — произнес он тихо, но четко. — Рассмотри факты. У нас есть труп с признаками насильственной смерти. У нас есть экспертиза, доказывающая умышленное обрушение объекта капитального строительства. У нас есть финансовые документы, подтверждающие хищение сорока семи миллионов. У нас есть свидетель, прямо указывающий на заказчика и исполнителя. Это не просто «дело». Это готовый обвинительный акт. Если система попытается это замять сейчас, она создаст прецедент собственной тотальной нелегитимности. Даже они не готовы к такому. Их сила — в полумерах, в тихом саботаже. Наша сила — в полной, тотальной огласке, которая последует, если они нас остановят. Орлов это понимает. Они тоже это понимают. Поэтому их главная задача сейчас — не допустить формального возбуждения дела против Рыкова и Галкина. Пока есть только подозрения и проверка — они маневрируют. Как только появится постановление о привлечении в качестве подозреваемого — игра меняется. Мы переходим из области служебной проверки в поле уголовного права. И это поле защищено процессуальным кодексом, а не служебными записками. Мы не просим разрешения. Мы информируем о действии, основанном на законе. Это другая психология. Им придется ломать уже не нас, а УПК. А это на порядок сложнее.

Он говорил сухо, как лектор, разбирающий сложный кейс. В этих словах не было бравады. Была лишь железная логика процессуалиста, который превратил собранные улики в юридическое оружие. Крячко, слушая, медленно выпрямился. Страх в его глазах не исчез, но отступил, уступив место знакомой, боевой ярости.

— Ладно, — проворчал он. — Убедил. Значит, идем ва-банк. Сначала Орлов, потом прокурор. Только давай быстрее. Чем дольше тянем, тем больше у них времени на пакости.

Кабинет генерала Орлова находился двумя этажами выше. Проходя по длинному, застеленному темно-синим ковром коридору, Гуров отмечал про себя детали: у дежурного офицера на столе горел экран монитора с почтой, в которой мелькало знакомое имя отправителя — один из заместителей министра; секретарша Верочка, обычно улыбчивая и болтливая, сегодня встретила их кивком, полным тревоги, и немедленно набрала номер, сообщая об их прибытии. Воздух здесь был пропитан не запахом бумаги, а запахом власти — дорогой полироли для мебели, свежесваренного кофе и тихого, постоянного напряжения.

Орлов сидел за массивным столом из красного дерева, спиной к окну, выходящему на внутренний двор. Он не стал вставать навстречу, лишь жестом указал на кресла. Его лицо, обычно добродушное и полное, казалось осунувшимся, кожа имела сероватый оттенок.

— Садитесь, — сказал он, и его голос звучал хрипло, будто он не спал несколько суток. — Доложите обстановку. Кратко.

Гуров положил перед собой тонкую, но плотную папку — выжимку из всех четырех стопок, сводный меморандум на трех листах. Крячко остался стоять у двери, приняв стойку «смирно», но его глаза бдительно сканировали комнату.

— Петр Николаевич, следственной группой собрана достаточная совокупность доказательств, указывающих на совершение преступлений, предусмотренных статьями 160, 111 и 286 УК РФ, в отношении Дмитрия Анатольевича Рыкова, помощника заместителя министра Галкина Виктора Семеновича, — начал Гуров, не повышая и не понижая голоса. — Имеются прямые улики, связывающие Галкина В. С. с организацией хищений в рамках проекта «Енисей» и с оказанием давления на свидетелей. На основании изложенного прошу вашей санкции на задержание Рыкова Д. А. для проведения допроса в качестве подозреваемого и ходатайства перед прокуратурой о санкции на его арест.

Орлов не потянулся за папкой. Он сложил руки на столе, костяшки пальцев побелели.

— Ты знаешь, какой звонок я получил сегодня в пять утра? — спросил он, глядя прямо на Гурова. — Не от Галкина. От его начальника. Человека, чей портрет висит в этом кабинете слева от флага. Мне в очень вежливой, очень корректной форме объяснили, что проект «Енисей» является объектом стратегического значения. Что любые разбирательства вокруг него наносят ущерб государственным интересам и имиджу страны. Что существует специальная межведомственная комиссия, которая разберется со всеми техническими недочетами. И что сотрудникам оперативных подразделений, не обладающим достаточной строительной экспертизой, следует сосредоточиться на своих прямых обязанностях. В конце беседы мне мягко напомнили о плановой кадровой ротации в верхнем эшелоне ГУУР, которая может затронуть и мою должность. Это, Лев, был не звонок. Это был ультиматум. Прикрытый шелковой перчаткой, но ультиматум.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Гуров не отвел взгляда. Он видел в глазах Орлова не просто страх. Он видел изнурительную усталость от бесконечных войн в тихих кабинетах, где победа часто пахнет таким же компромиссом, как и поражение.

— Петр Николаевич, — сказал Гуров, открывая папку и выкладывая на стол несколько ключевых документов. — Я понимаю давление. Но я обязан доложить вам факты. Вот заключение строительно-технической экспертизы. Обрушение было преднамеренным. Вот химический анализ бетона. Прочность ниже требуемой на сорок процентов. Вот распечатки с флешки погибшего инженера Корнеева. — Он ткнул пальцем в строку. — Здесь его пометка от десятого марта: «Получил устное указание от Галкина В. С. прекратить проверки. Указание не исполняю, оформляю служебную записку для защиты в случае репрессий». Через три дня после этой пометки его убивают. Вот показания свидетеля Светланы М., архитектора проекта. Она подтверждает, что Галкин лично давал указания на подмену материалов, а Рыков угрожал ей расправой над больным отцом, чтобы обеспечить ее молчание. Все документы заверены, протоколы оформлены с адвокатом. Это не «технические недочеты». Это уголовные преступления, повлекшие смерть человека и создавшие угрозу жизни сотен других. Межведомственная комиссия, о которой говорили вам, будет состоять из людей, которых рекомендует тот же Галкин. Их заключение будет гладким, как стекло. Наше дело — единственный шанс установить истину. С юридической точки зрения у Галкина и Рыкова уже нет путей для отступления. Все схемы задокументированы.

Орлов медленно, будто через силу, взял со стола лист с химическим анализом. Он смотрел не на цифры, а на официальную печать экспертного учреждения, подпись руководителя. Его лицо было непроницаемым, но Гуров уловил мельчайшие изменения: легкое подрагивание века, чуть более глубокий вдох. Генерал взвешивал не доказательства — их вес был очевиден. Он взвешивал цену. Цену неповиновения системе, которая его взрастила. Цену возможного краха карьеры, на которую потрачена жизнь. И цену молчаливого соучастия в убийстве и воровстве, если он сейчас отступит.

— Они уничтожат тебя, Лев, — тихо сказал Орлов, откладывая лист. — Не сегодня, так завтра. Найдут формальный повод. Недочет в старом деле. Нарушение субординации. Что угодно. И Крячко тоже. Вы останетесь не у дел. И все равно ничего не изменится. Галкина, в худшем случае, отправят в отставку «по состоянию здоровья». Рыков, может, сядет на пару лет условно. Деньги уже никогда не вернуть. Система останется.

Гуров покачал головой. В его движении не было ни гнева, ни разочарования. Был холодный, почти математический анализ.

— Возможно, — согласился он. — Но если мы отступим сейчас, система получит подтверждение: она всесильна. Что можно убить человека, спрятать его тело в бетоне, украсть десятки миллионов — и отделаться «кадровой ротацией». Тогда следующее убийство будет совершено с еще большей уверенностью в безнаказанности. Моя задача, Петр Николаевич, — не изменить систему. Моя задача — не дать ей окончательно проглотить саму идею справедливости. Я — оперуполномоченный. Я работаю с фактами и с законом. Факты у меня есть. Закон на моей стороне. Все, что мне нужно от вас, — это решение: действовать в рамках закона или подчиниться внеправовому давлению. В любом случае ответственность за последствия буду нести я.

Он замолчал, дав словам осесть. Это был не ультиматум. Это была констатация. Гуров не требовал одобрения. Он просил выбора. И в этом была его сила — он не ставил Орлова перед моральной дилеммой, а предлагал чисто профессиональное решение: следовать букве инструкции или отступить от нее.

Орлов откинулся в кресле, закрыл глаза. На его лице боролись две силы: многолетняя привычка к конформизму и внезапно ожившее, почти забытое чувство — долг. Не перед системой, а перед тем, ради чего система, в теории, создавалась. Перед законом. Он провел ладонью по лицу, смахнув невидимую усталость.

— Хорошо, — выдохнул он, открывая глаза. В них теперь горел жесткий, решительный огонь. — Делайте как положено. Санкцию на задержание Рыкова даю. Но, — он поднял палец, — только на задержание для допроса. На арест — решать прокурору. И действуйте максимально чисто. Никаких лишних слов при задержании, никаких синяков. Пусть все будет по учебнику. Если допустите хоть малейшую ошибку — они разорвут вас в клочья, а я не смогу прикрыть. И еще… — Он понизил голос. — Верочка приготовила для ваших семей два пакета документов на экстренную эвакуацию за границу, если что-то пойдет не так. Надеюсь, не пригодится. Но пусть будут.

Это был не просто приказ. Это было признание. Орлов, оценив неопровержимость собранных улик и железную логику Гурова, сделал выбор. Он рисковал всем, но выбирал сторону закона, а не круговой поруки. В его взгляде читалось уважение к принципиальности подчиненного и горечь от понимания, какая цена может быть за это заплачена. Гуров в свою очередь видел не начальника, давшего добро, а человека, в последний момент нашедшего в себе силы поступить правильно. Он кивнул, ничего не добавив. Ни благодарности, ни заверений. Просто принял решение к исполнению.

— Есть, — коротко сказал он, собирая документы. — Держать вас в курсе.

Вернувшись в свой кабинет, Гуров закрыл дверь. Суета, тихие команды Крячко по телефону, гул здания — все это осталось снаружи. Он подошел к окну. За стеклом медленно плыли тяжелые, серые облака, предвещавшие дождь. Москва жила своей обычной жизнью: потоки машин, спешащие люди.

Он взял со своего стола чашку с чаем, сделал глоток. Горьковатая жидкость обожгла язык, вернув остроту ощущений. Тело требовало действия, адреналина погони. Но разум знал: сейчас важнее всего — чистота. Не нравственная, а процессуальная. Любая эмоция, любая спешка, любое отступление от прописанного алгоритма станет крючком, за который противник уцепится, чтобы вырваться. Галкин и его окружение были мастерами бюрократического дзюдо. Они использовали энергию нападения, чтобы опрокинуть нападающего, запутав его в сетях формальностей. Единственный способ победить — быть абсолютно предсказуемым для закона и абсолютно непредсказуемым для их схем. Каждое действие — от задержания до первого вопроса на допросе — должно быть выверено по УПК как по нотам. Потому что их сила — в хаосе и давлении, а его сила — в идеальном, холодном порядке следственного протокола. Недостаточно поймать преступника. Нужно поймать его так, чтобы сама система, склонная к самооправданию, не смогла найти лазейки для отмены ареста. Это была не философия, а технология. Технология правды.

— Прокурорская, — сказал Крячко, передавая Гурову телефон. — На линии Тарасов.

Гуров взял трубку. Илья Геннадьевич Тарасов, заместитель прокурора, курировавший их отдел, был человеком осторожным до трусости. Его карьера была построена на умении вовремя сказать нет.

— Лев Иванович, здравствуйте, — раздался в трубке суховатый, лишенный интонаций голос. — Получил ваш пакет и звонок от генерала Орлова. Ситуация… нестандартная.

— Илья Геннадьевич, материалы дела указывают на наличие оснований для задержания и ходатайства об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу в отношении Рыкова Д. А., — начал Гуров, опуская все предварительные любезности. — Имеются: показания свидетеля, непосредственно изобличающие его в соучастии в хищении и оказании давления; данные, опровергающие его алиби на время убийства Корнеева А. И.; финансовые документы, связывающие его со схемой отмывания средств. Риск сокрытия от следствия, оказания давления на свидетелей или продолжения преступной деятельности оценивается как высокий. Прошу рассмотреть ходатайство.

В трубке послышался звук перелистывания бумаг.

— Свидетель… М. Ее явка с повинной оформлена с адвокатом? — спросил Тарасов.

— Так точно. Нотариально заверенная копия протокола направлена вам.

— Техническая экспертиза бетона… Кем проведена?

— Федеральным государственным унитарным предприятием «Центр судебных экспертиз» Минюста. Заключение № 478-Э/2023. Оригинал приобщен к материалам проверки.

— Данные с флешки… Не вызывает сомнений подлинность? Не было ли нарушений при изъятии?

— Флешка изъята в ходе осмотра места происшествия по факту обнаружения трупа, акт от 12.05. Приобщена как вещественное доказательство. Цифровая копия сделана в присутствии понятых с использованием аппаратно-программного комплекса «Крипто-Копир», сертифицированного ФСТЭК. Заключение эксперта-криминалиста о неизменности данных прилагается.

Гуров отвечал мгновенно, без пауз. Каждый ответ был точен, как выстрел, и подкреплен ссылкой на документ. Он чувствовал, как Тарасов на другом конце провода упирается. Прокурор искал зацепку, формальный повод для отсрочки. Но Гуров построил досье как крепость — без слабых мест.

Наступила длинная пауза. Потом Тарасов тяжело вздохнул.

— Понимаете, Лев Иванович, статус предполагаемого фигуранта… Рекомендовал бы сначала провести с ним беседу в порядке ст. 144 УПК, без формального задержания.

— Статья 91 УПК РФ, — парировал Гуров, — дает право на задержание лица, подозреваемого в совершении преступления, за которое может быть назначено наказание в виде лишения свободы, если это лицо пытается скрыться, либо не имеет постоянного места жительства, либо не установлена его личность, либо если следователем с согласия руководителя следственного органа или дознавателем с согласия прокурора в суд направлено ходатайство об избрании в отношении указанного лица меры пресечения в виде заключения под стражу. Мы направляем такое ходатайство. Помимо этого, имеются конкретные данные о том, что Рыков может оказать давление на свидетеля, находящегося под государственной защитой. Промедление может привести к сокрытию следов преступления. Прошу вас принять решение.

Он не просил. Он настаивал, опираясь на букву закона. Еще одна пауза, короче.

— Хорошо, — наконец капитулировал Тарасов. — Санкцию на задержание даю. На сорок восемь часов. Ходатайство об аресте… подготовьте, я изучу. Но, Лев Иванович, имейте в виду — любое процессуальное нарушение, и все рухнет.

— Спасибо, — сказал Гуров и положил трубку.

Он повернулся к Крячко. Тот уже стоял, держа в руках планшет с картой, на которой мигали три метки: положение Рыкова (все еще дома), двух машин группы захвата и их собственного микроавтобуса.

— Все, — коротко сказал Гуров. — Санкция есть. Начинай операцию «Перехват». Только помни: идеальная чистота. Ничего лишнего.

Крячко кивнул, но не бросился сразу отдавать приказы. Он задержался на секунду, глядя на Гурова с непривычной серьезностью.

— Знаешь, Лев, я иногда думаю, — начал он сбивчиво, что для него было редкостью. — Вот эта твоя возня с бумагами, с запятыми… Мне всегда казалось — занудство. Пока не вижу результат. Они там, наверху, привыкли, что закон — это резина. Что его можно растянуть, если есть связи и деньги. А ты берешь этот самый закон, этот их УПК, и строишь из него такую прямую, жесткую стену, что они в нее упираются, как слепые котята. Ты не силой их ломаешь. Ты их просто ставишь перед фактом: их же правила работают против них. Это… красиво. По-своему.

— Это не красота, Стас, — сухо ответил он. — Это необходимость. Сила без правил — это бандитизм. Правила без неукоснительного исполнения — это профанация. Мы — исполнители. Наша задача — сделать так, чтобы написанное в кодексе не расходилось с реальностью. Хотя бы в одном, отдельно взятом деле. А теперь хватит лирики. Где твои люди? Рыков должен быть доставлен в ИВС через час. И позаботься о прикрытии для его семьи — чтобы не было спектакля с «преследованием невиновного».

— Уже отработано. — Крячко оживился, снова став оперативником. — Группа захвата на позициях. Второй экипаж перекроет отходы. На связи наш лучший специалист по «тихому» выводу из автомобиля. Поехали?

Гуров остался один в кабинете. Звук захлопнувшейся двери, быстрые шаги Крячко, затихающие в коридоре, — все это было прелюдией. Основное действие начиналось сейчас. Он сел за стол, взял бланк постановления о задержании. Чистый лист, шаблон. Он заполнил графы: номер, дата, время. «На основании ст. 91 УПК РФ, учитывая наличие достаточных данных, указывающих на причастность Рыкова Дмитрия Анатольевича…» Чернильная ручка скрипела по бумаге. Каждая буква ложилась точно, как печать на приговоре.

Рыков был не просто подозреваемым. Он был живым мостом между низовой исполнительной грязью — убийством, угрозами — и высоким кабинетом Галкина. Он знал детали, имена, суммы. Он был тем, кого в системе называют «полезным идиотом»: достаточно умным, чтобы выполнять приказы, и достаточно наивным, чтобы верить в свою неуязвимость. Его задержание — это была прямая атака на самого Галкина. Удар не в лоб, а по самой уязвимой точке его защиты — по человеку, который мог заговорить. И Галкин это понимал. Поэтому любое промедление было смерти подобно. Юридическое сражение было выиграно — санкции получены. Но война была еще не окончена. Теперь все решали минуты.

Гуров подписал постановление, поставил синюю, гербовую печать ГУУР. Звук был глухим, но весомым. Он взглянул на часы. 08:47. Рыков должен был уже выехать. Через двадцать минут он окажется в тоннеле. Через двадцать пять — будет в наручниках на заднем сиденье служебной машины.

Он встал, надел пиджак, поправил узел галстука. Действия были автоматическими, ритуальными. Подготовка к бою. Потом взял со стола папку с основными уликами для допроса и планшет с прямым видеопотоком с камер наблюдения в машинах группы захвата. На экране две зеленые точки медленно сближались с третьей, красной.

Он вышел из кабинета, щелкнул выключателем. Свет погас, погрузив комнату в полумрак. В коридоре его уже ждал молодой оперативник из группы Крячко — водитель.

— К месту задержания, товарищ полковник?

— В изолятор временного содержания, — поправил его Гуров. — Допрашивать будем там.

Он прошел по коридору к лифту. Его шаги были быстрыми, но неспешными. Внутри все было сжато в тугую пружину ожидания. Он мысленно прокручивал возможные сценарии: сопротивление при задержании (маловероятно, Рыков не боевик), попытка звонка Галкину (глушилка в машинах группы захвата уже работала), симуляция болезни (при дежурном медике). Каждый вариант был просчитан, на каждый был готов ответ.

Лифт плавно спустился на минус первый, в гараж. Там, в дальнем углу, стоял их привычный, полностью затонированный «Форд Транзит». Водитель уже сидел за рулем, завел мотор. Гуров сел на заднее сиденье, положил папку рядом. Через перегородку поступил голос Крячко из эфира:

— «Объект» выехал. Двигается по плановому маршруту. Мы на параллельной улице. Выход на точку перехвата через двенадцать минут. Все чисто. «Хвостов» не видно.

— Понял, — ответил Гуров. — Действуйте. Я буду в ИВС через двадцать минут.

Машина тронулась, выехала из гаража на тусклый свет пасмурного московского утра. Гуров смотрел в тонированное стекло на мелькающие здания. Его лицо в отражении было непроницаемым, как маска. Но внутри шла последняя, мгновенная проверка. Все ли улики учтены? Все ли процедуры соблюдены? Да. Закон был на его стороне. Факты — тоже. Оставалось только сделать последний шаг. Загнать зверя в клетку.

Он достал служебный телефон, набрал короткий номер дежурного по ИВС.

— Говорит полковник Гуров. Готовьте бокс номер пять для особо важного подозреваемого. Через тридцать минут к вам повезут. Никаких контактов, никаких передач. Изоляция полная. Я буду вести допрос лично.

Положил трубку. Машина уже выруливала на Садовое кольцо, встречаясь с потоком, в котором где-то там, в нескольких сотнях метров, ехал Дмитрий Рыков, еще не знающий, что его обычное утро закончится в камере.

На планшете зеленые точки почти наложились на красную. Голос Крячко в наушнике прозвучал сдавленно, но четко:

— Контакт. Начинаем.

Гуров откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза на секунду. Юридическая машина была запущена. Остальное — дело техники. И хладнокровия.

— Ведите, — тихо сказал он в микрофон. — Я жду его здесь.

Изолятор временного содержания ГУУР находился в подвальном этаже, куда не доходили даже отголоски уличного шума. Воздух был стерильным, пахло хлоркой, слабой окисью металла и холодным бетоном. Бокс № 5 представлял собой комнату три на четыре метра, обитую звукопоглощающими панелями цвета слоновой кости. Посередине — металлический стол, приваренный к полу, две табуретки по разные стороны. В верхнем углу — черная полусфера камеры с красным светодиодом. Никаких зеркал, никаких окон. Пространство, вырванное из времени, созданное для того, чтобы человек остался наедине с последствиями своих поступков.

Рыкова доставили через служебный въезд, минуя общие камеры. Гуров наблюдал за этим на мониторе в соседней комнате оперативного контроля. На экране мужчина лет сорока, в дорогом, но помятом после задержания костюме, с лицом, на котором застыла смесь высокомерия и животного страха. Он шел между двумя оперативниками, его плечи были напряжены, но он пытался держать спину прямо. «Поза обреченного аристократа», — отметил про себя Гуров. Рыков еще не понимал до конца, куда попал. Он верил, что это временное недоразумение, что вот-вот раздастся звонок и его с извинениями отпустят.

Крячко вошел в комнату контроля, хлопнув дверью. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели.

— Доставили. Чисто. Никаких инцидентов. В тоннеле он сначала пытался бузить, кричал про «знаете, кто я», но когда ему тихо, без повышения голоса, объяснили статьи, по которым его везут, и показали санкцию, сдулся. Сидел всю дорогу молча, в телефоне не копался — глушилка работала. Медик осмотрел — давление повышенное, но в целом здоров. Что дальше?

Гуров не отрывал взгляда от монитора, где Рыкова обыскивали, забирали ремень, шнурки, часы.

— Дальше — дать ему освоиться. Пусть посидит в боксе один минут двадцать. Без часов, без телефона. Пусть почувствует тишину и поймет, что звонка не будет. Ты свою группу не распускай. И усиль охрану периметра ИВС.

Крячко нахмурился, прислонившись к стене.

— Уже отдал распоряжение. Но, Лев… У меня плохое предчувствие. Мы его выдернули слишком гладко. Галкин не дурак. Он знал, что мы копим доказательства. И он наверняка готовил на этот случай план «Б». Устранение свидетеля. Рыков для него теперь не помощник, а угроза. Пока тот на свободе — за ним уследить сложно. А вот здесь, в ИВС… Здесь система безопасности наша, но кто даст гарантию, что среди конвоиров или даже среди охраны нет его человека? Одна таблетка в пищу, инсценировка самоубийства… Ставки для Галкина сейчас выше некуда. Для него это вопрос политического выживания.

Он говорил тихо, но каждое слово било в одну точку. Страх был не за себя, а за хрупкую конструкцию правосудия, которую они с таким трудом выстроили. Гуров медленно повернулся к нему. В глазах Крячко он видел ту же тень, что и утром, — страх за семьи, за дело, за ту грань, которую они перешли, схватив за шиворот человека из самой сердцевины системы.

— Твои опасения логичны, — сказал Гуров без эмоций. — Поэтому мы и везем его сюда, а не в обычный изолятор. Здесь каждый контакт с ним будет протоколироваться. Пища — только из нашего доверенного пищеблока, вода — бутилированная, вскрытая при нем. Дежурный врач — наш человек из ведомственного госпиталя. Охрану бокса несут двое проверенных оперативников из твоего отдела, смена каждые четыре часа. Я лично проинструктировал начальника ИВС: любое постороннее движение в этом крыле — сигнал тревоги. Мы превратили эту комнату в самый безопасный и самый одинокий островок в Москве для Дмитрия Анатольевича. Галкин силен, но его сила — в административных рычагах, в телефонном праве, в умении давить на начальство. Здесь, в этом бетонном кубе, эти рычаги не работают. Здесь работают только факты. И его главная проблема в том, что факты — против него. А наши люди — за нас. Но ты прав, дело стало личным. Не для нас — мы просто делаем работу. Для него. Он теперь борется не за свободу, а за жизнь. И это делает его одновременно опасным и уязвимым. Опасным — потому что отчаявшийся человек способен на глупость. Уязвимым — потому что страх за свою шкуру сильнее страха перед начальством. Эту уязвимость мы и будем использовать.

Он встал, поправил манжеты рубашки. На мониторе Рыков сидел за столом, уставившись в пустоту. Его пальцы нервно барабанили по металлической столешнице.

— Пора начинать, — сказал Гуров и вышел в коридор.

Дверь в бокс № 5 открылась беззвучно. Гуров вошел, держа в руках тонкую папку и блокнот. Он не спеша сел на табуретку напротив Рыкова, положил папку на стол, открыл блокнот, достал ручку. Все движения были размеренными, ритуальными. Он дал Рыкову время рассмотреть его. Полковник в строгом костюме, лицо без эмоций, взгляд внимательный, но лишенный агрессии. Не следователь-«мент», а чиновник от правосудия. Это было важно.

— Дмитрий Анатольевич, — начал Гуров, сверяясь с бумагой. — Меня зовут Гуров Лев Иванович, полковник юстиции, старший оперуполномоченный по особо важным делам ГУУР. Вы задержаны по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями 160 часть 4, 111 часть 3 и 286 часть 3 Уголовного кодекса Российской Федерации. Вам разъяснены ваши права? Вы желаете воспользоваться услугами адвоката?

Рыков выпрямился. Его лицо приобрело выражение холодного, официального негодования.

— Полковник, я считаю свое задержание незаконным и провокационным. Я государственный служащий, выполняющий ответственные поручения. У меня запланированы встречи на самом высоком уровне. Я требую немедленно связаться с моим руководством и с адвокатом. Любые вопросы — только в его присутствии.

Голос дрожал чуть заметно, но интонации были выдержаны в лучших традициях чиновничьего чванства. Гуров кивнул, делая пометку в блокноте.

— Ваше требование зафиксировано. Связь с адвокатом вам будет обеспечена в соответствии с законом. Однако, согласно статье 46 УПК РФ, допрос может быть проведен и без участия защитника в течение первых двух часов с момента задержания, если это необходимо для пресечения преступления или установления обстоятельств, имеющих значение для дела. В вашем случае, Дмитрий Анатольевич, существуют обоснованные опасения, что вы можете оказать давление на свидетелей или способствовать сокрытию следов преступления, пока ожидаете адвоката. Поэтому я вынужден начать допрос сейчас. Вы вправе не свидетельствовать против себя. Но давайте начнем с формальностей.

Он открыл папку, вынул первый лист.

— Ваши установочные данные: Рыков Дмитрий Анатольевич, родился 12 августа 1982 года, помощник заместителя министра Галкина Виктора Семеновича. Верно?

— Верно, — сквозь зубы процедил Рыков.

— Прекрасно. Теперь к сути. Тринадцатого марта текущего года, примерно между восемнадцатью и двадцатью часами, где вы находились?

Рыков на мгновение замер. Вопрос был прямым, без прелюдий. Это выбивало из колеи.

— Я… Я не помню так детально. Рабочий день. Наверное, в офисе или на деловых встречах.

— «Наверное» — не процессуальный термин, — мягко заметил Гуров. — Уточню: система контроля и управления доступом на вашей работе фиксирует ваш выход из здания в восемнадцать ноль-ноль. Данные вашего мобильного оператора указывают, что в период с восемнадцати двадцати до девятнадцати сорока пяти ваш телефон находился в районе строящегося объекта «Енисей». В то же самое время, согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, на административной площадке этого объекта был убит главный инженер проекта Анатолий Иванович Корнеев. Ударом тупого тяжелого предмета в затылочную область. Объясните это совпадение.

Гуров говорил монотонно, как диктор, зачитывающий сводку погоды. Он не обвинял. Он констатировал факты, подкрепленные отсылками к конкретным документам. Это был не крик, а холодный душ процессуальной реальности.

Рыков побледнел. Его пальцы сцепились в замок на столе, суставы побелели.

— Это… Это провокация! Данные могут быть сфальсифицированы! Я не был на том объекте! Я проезжал мимо, возможно! Или телефон мог потерять связь и выдать ложную геолокацию! Вы не можете строить обвинения на таких мелочах!

— Геолокация — не мелочь, Дмитрий Анатольевич. Это объективные технические данные, принимаемые судом в качестве доказательства. Но давайте отложим этот вопрос. Перейдем к другому. Знакомы ли вы со Светланой Игоревной М., архитектором, ранее работавшей над проектом «Енисей»?

Имя, произнесенное вслух, подействовало на Рыкова как удар током. Его веки дрогнули, зрачки на мгновение расширились. Гуров зафиксировал это. Страх не абстрактный, а конкретный — человек услышал то, чего боялся услышать.

— Нет… Не помню такую, — выдавил Рыков, но его голос потерял уверенность.

— Странно. Потому что Светлана Игоревна вас прекрасно помнит. Более того, она дала официальные показания, заверенные нотариусом, в которых подробно описала ваш визит к ней примерно месяц назад. Вы, согласно ее словам, в деликатной форме намекнули, что у ее престарелого отца, владельца аптеки в Воронеже, могут внезапно возникнуть серьезные проблемы с лицензированием, если она продолжит задавать неудобные вопросы по спецификациям бетона для «Енисея». Вы подтверждаете этот факт?

Гуров вытащил из папки копию протокола допроса Светланы, положил ее на стол, но не стал пододвигать к Рыкову. Просто дал ему увидеть официальный бланк, подписи, печать. Документ, а не устное обвинение.

Рыков задохнулся. Его взгляд метался от Гурова к бумаге и обратно. Он видел не следователя, а институт. Институт, который превратил его неосязаемые угрозы в конкретный пункт обвинения по статье 286 — превышение должностных полномочий с угрозами. Его система защиты, построенная на статусе, связях и умении «решать вопросы», давала трещину. Потому что против нее выстроилась другая система — система протоколов, статей и неопровержимых, задокументированных фактов.

— Она лжет! — выкрикнул он, но в его крике была паника, а не уверенность. — Ее уволили за некомпетентность! Она мстит!

— Возможно, — согласился Гуров, снова делая пометку. — Это будет устанавливать суд. Но на данный момент ее показания — это прямое свидетельское показание, изобличающее вас в оказании давления на свидетеля с целью сокрытия хищений. А хищения, Дмитрий Анатольевич, мы уже установили. Вот, взгляните.

Он положил на стол следующий лист — схему движения денежных средств, подготовленную Крячко. Красные стрелки вели от счетов государственного заказчика к фирмам-однодневкам, а оттуда — на счета ООО «СтройГарант» и на личные, офшорные счета, владельцев которых еще предстояло установить. Суммы были четко прописаны.

— Сорок семь миллионов рублей. Разница между стоимостью качественного бетона М500 и тем суррогатом, который был залит в конструкции «Енисея». Подмена подтверждена химической экспертизой. А вот служебная записка погибшего Корнеева, — Гуров положил еще один лист, — в которой он прямо указывает на устное указание вашего непосредственного начальника, Галкина Виктора Семеновича, «не мешать процессу». Корнеев эту записку написал. А через три дня его нашли мертвым. И ваше алиби на это время, как мы уже выяснили, оставляет желать лучшего. Вы понимаете, в какую конструкцию складываются эти факты?

Гуров не повышал голос. Он просто выкладывал на стол один документ за другим, как выкладывают карты в покере, когда на руках уже есть собранный флеш-рояль. Каждая бумага была ударом молотка по хрупкому стеклу самоуверенности Рыкова. Тот сидел, вжавшись в стул, его взгляд тупо блуждал по документам. Он пытался найти слабое место, зацепиться, но видел только печати, подписи, номера экспертиз. Алгоритм его мира — телефонный звонок, давление, негласная договоренность — здесь не работал. Здесь работал другой алгоритм: статья, доказательство, протокол. И против этого алгоритма у него не было защиты.

Гуров объявил технический перерыв. Он вышел из бокса, оставив Рыкова наедине с разложенными на столе документами и с нарастающим ужасом. В комнате оперативного контроля он прошел к диспенсеру, налил себе воды. На мониторе Рыков сидел, уставившись в одну точку. Его плечи ссутулились, он время от времени проводил рукой по лицу.

Крячко подошел, держа в руках распечатку.

— Только что пришли результаты по волосу, — сказал он тихо. — Тот, что нашли на куртке Корнеева. Не его. Предварительный анализ ДНК — совпадение с образцом Рыкова на уровне 99,8 %. Окончательная экспертиза через сутки, но это уже практически приговор.

Гуров кивнул, делая глоток воды. Он не испытывал триумфа. Только холодное удовлетворение от того, что гипотеза, выстроенная на косвенных уликах, нашла материальное подтверждение. Волос. Микроскопический, невидимый глазу след, который Рыков оставил, когда наклонялся над телом Корнеева, возможно, проверяя пульс. Криминалистика превращала предположение в факт. Алгоритм следователя, основанный на анализе и поиске нестыковок, выдал правильный результат. Но сейчас важнее было не это. Важнее было то, что происходило в голове у человека за стенкой. Рыков ломался. Но ломался не от страха перед законом — он до сих пор не верил в его неотвратимость. Он ломался от страха быть брошенным. От осознания, что Галкин, система, которая его прикрывала, теперь, скорее всего, будет искать способы от него избавиться. Его предали. Не люди — сама логика системы, в которой он был винтиком. И этот винтик, ставший угрозой, подлежал замене. Гурову нужно было сделать так, чтобы Рыков осознал это полностью. Чтобы страх перед бывшим покровителем перевесил инстинктивное желание молчать.

Перерыв длился двадцать минут. Гуров вернулся в бокс. Рыков вздрогнул, услышав щелчок замка. Его глаза были красными.

— Дмитрий Анатольевич, у нас есть новые данные, — начал Гуров, садясь. Он не стал убирать со стола старые документы. Просто положил сверху еще один лист. — Результаты трасологической и генетической экспертизы. На одежде погибшего Корнеева был обнаружен волос. Не его. Экспертиза установила, что этот волос принадлежит вам. Объясните, как волос с вашей головы оказался на куртке убитого, если вы, как утверждаете, не встречались с ним в день смерти?

Он не спрашивал. Он констатировал. И в его голосе впервые прозвучала неумолимая тяжесть неоспоримого доказательства. Улики могли оспаривать, показания свидетеля — объявить ложными. Но свой собственный волос, свою собственную ДНК, вшитую в шов куртки мертвеца, оспорить было невозможно. Это был физический, материальный след, связывающий его с жертвой. Алгоритм бюрократического прикрытия спотыкался о простой биологический факт.

Рыков замер. В его глазах что-то надломилось. Вся напускная уверенность, все чиновничье высокомерие рухнули, обнажив голый, животный страх. Он увидел не просто обвинение. Он увидел свою фотографию в деле, свою фамилию в приговоре, решетку. Он понял, что это — реально. Что система, в которой он был своим, теперь выплюнула его, как инородное тело, и передала в руки другой системы — судебной. И эта вторая система играет по своим, чудовищно простым и неумолимым правилам: есть улика — есть вина.

— Я… Я не… — он задохнулся, слова застряли в горле.

— Вы не что, Дмитрий Анатольевич? — мягко спросил Гуров, наклоняясь вперед. — Не убивали? Возможно. Но ваше присутствие на месте преступления в критическое время, ваши угрозы свидетелю, ваш волос на теле убитого, ваша роль в схеме хищений, от которой он пытался предостеречь… Все это складывается в единую картину. Картину соучастия в умышленном убийстве из корыстных побуждений. По статье 111 часть 3 это от двенадцати до двадцати лет строгого режима. Вы представляете, что такое двадцать лет в колонии строгого режима для человека, привыкшего к вашему образу жизни?

Он делал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. Не угрожал. Просто информировал. Как врач, сообщающий о диагнозе.

— Но есть нюанс, — продолжил Гуров, меняя тон. Голос стал более нейтральным, деловым. — Вы — исполнитель. Пусть важный, но исполнитель. Организатор, заказчик — всегда выше. И закон это учитывает. Активное способствование раскрытию преступления, явка с повинной, помощь в изобличении организатора — все это является смягчающими обстоятельствами. Иногда — очень существенными. Разница между двадцатью годами и семью-восемью — это вся ваша оставшаяся жизнь. Вопрос лишь в том, готовы ли вы еще верить в то, что человек, который вас послал делать грязную работу, теперь будет вас защищать? Или он, наоборот, заинтересован в том, чтобы вы навсегда замолчали? Подумайте. У вас есть время. Но не очень много.

Он откинулся на спинку табурета, давая Рыкову пространство. Тот сидел, сгорбившись, его дыхание стало прерывистым. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением вентиляции. Гуров наблюдал, как в голове у человека происходит борьба. Инстинкт самосохранения против лояльности, страх перед тюрьмой против страха перед местью Галкина. Но Гуров знал, какой страх сильнее. Тот, что здесь и сейчас, материальный, в виде решетки. А месть Галкина — это абстракция, призрак. И этот призрак становился слабее с каждой минутой, проведенной в этом звуконепроницаемом боксе, в полной изоляции от того мира, где у Галкина была власть.

Прошло еще десять минут. Рыков поднял голову. Его лицо было мокрым от пота, глаза ввалились. В них не осталось ни капли сопротивления. Было только отчаяние и усталость.

— Он… Он сказал, что инженер вышел из-под контроля, — прошептал Рыков, глядя куда-то мимо Гурова. — Что тот собрал компромат, собирается идти в прокуратуру. Что это угроза всему проекту, карьере многих людей. Что нужно его… убедить. Я думал, просто припугнуть. Поговорить по-мужски. Когда я пришел… он уже сидел за столом, с этими бумагами. Он… он начал кричать, что все знает, что всех посадит. Он бросился на меня… Я оттолкнул его. Он упал, ударился головой… Я не хотел! Я просто… испугался. Понял, что он не придет в себя. Позвонил ему… Галкину. Тот приехал через полчаса. Осмотрел, сказал: «Теперь надо прятать. И делать это умно». Это он придумал про обрушение. Он все придумал…

Рыков говорил обрывочно, сбивчиво, но картина вырисовывалась четко. Непредумышленное убийство в ссоре, совершенное по глупости и трусости, и затем холодный, расчетливый цинизм Галкина, превративший труп в инструмент для сокрытия хищений. Рыков был пешкой, которую использовали, а когда она стала опасной, попытались вывести из игры. И теперь эта пешка, поняв это, сама указывала на короля.

Гуров слушал, не перебивая, лишь изредка делая пометки. Он не испытывал ни жалости, ни злорадства. Был лишь холодный анализ: гипотеза подтвердилась, схема раскрыта. Показания Рыкова давали процессуальную основу для задержания Галкина. Это была победа. Но победа не над человеком — над ложью. Над системой прикрытия, которая считала себя неуязвимой. Гуров использовал ее же оружие — бюрократию, протоколы, процедуры — и обратил его против нее. Интуиция, подсказавшая, что за «несчастным случаем» кроется убийство, нашла свое подтверждение в железной логике фактов и неумолимой работе закона. Алгоритм правосудия, как ни парадоксально, оказался сильнее алгоритма коррупции, потому что был основан на материальной истине, а не на сговоре.

Когда Рыков замолчал, обхватив голову руками, Гуров аккуратно закрыл блокнот.

— Дмитрий Анатольевич, ваши слова будут оформлены как явка с повинной и подробные показания. Я рекомендую вам сотрудничать со следствием полностью. Это ваш единственный шанс. Сейчас я вызову адвоката и начнем оформление протокола.

Он встал и направился к двери. Рыков не шевелился.

На пороге Гуров обернулся.

— И еще одно. Не ждите, что Галкин попытается вам помочь. Он уже делает все, чтобы дистанцироваться. Ваши показания — это ваша единственная защита теперь. И не только от суда.

Он вышел, оставив Рыкова наедине с этой мыслью. В коридоре его ждал Крячко с сияющими глазами.

— Сдался?

— Сдался, — кивнул Гуров. — Готовим протокол, потом — срочное ходатайство об аресте Галкина. Доказательств теперь более чем достаточно. Цепь замкнулась.

Крячко хлопнул его по плечу, но Гуров не ответил на жест. Он смотрел на закрытую дверь бокса № 5. Внутри сидел сломленный человек, чья карьера, жизнь, все представления о мире рухнули в одночасье. Победа была полной. Но вкус у нее был горьким, как пыль после обрушения. Потому что эта победа была лишь над одним звеном в бесконечной цепи. И Гуров знал, что завтра или через неделю ему снова придется начинать эту же тяжелую, методичную работу по сбору фактов против новой лжи, нового преступления, новой бетонной маскировки.

— Ладно, полковник… — тихо, сквозь дверь, донесся приглушенный голос Рыкова. — Галкин… он все придумал. Я вам расскажу. Все как было.

Адвокат Рыкова прибыл через сорок минут. Молодой, щеголеватый мужчина в дорогом костюме, с портфелем из кожи рептилии. Он сразу попытался взять инициативу, требуя немедленного прекращения допроса и оспаривания законности задержания. Гуров молча выслушал, затем положил перед ним копии: санкцию прокурора на задержание, результаты ДНК-экспертизы, протокол допроса свидетеля Светланы М. с нотариальным заверением. Адвокат, пробежав глазами по документам, медленно сел. Его уверенность испарилась. Он увидел не процессуальные нарушения, а идеально выстроенную башню из доказательств. Его клиент был не жертвой произвола, а соучастником убийства, пойманным с поличным. В таких случаях адвокатская стратегия меняется с «добиться освобождения» на «смягчить наказание».

Допрос возобновился. Теперь каждое слово Рыкова записывалось на диктофон, параллельно стенографировалось оператором, а Гуров аккуратно вносил уточняющие вопросы в протокол. Это была уже не психологическая дуэль, а техническая процедура. Рыков говорил монотонно, глядя в стол, его голос был лишен интонаций. Он подтвердил все, что сказал ранее, но теперь добавлял детали, которые превращали эмоциональный рассказ в юридический факт. Даты, суммы, номера счетов, имена посредников, содержание разговоров с Галкиным. Он назвал даже марку кувалды, которую использовал как орудие убийства — обычную строительную, взятую на объекте. Он описал, как Галкин, осмотрев тело, холодно сказал: «Надо использовать ситуацию. Спрячь его в колонне, я организую подрыв». Рыков даже вспомнил точное время, когда Галкин позвонил Беляеву, чтобы отдать приказ о «технической проверке», которая должна была привести к обрушению. Каждая деталь была гвоздем в крышку гроба не только для него самого, но и для его покровителя.

Гуров наблюдал за этой метаморфозой. Человек, который час назад еще пытался ссылаться на свой статус и связи, теперь с почти механической покорностью разрушал всю систему, частью которой был. Его страх перед законом был минимален — он все еще плохо представлял себе тюрьму как реальность. Но страх перед Галкиным был живым, острым, почти физическим. Он выдавал его не из чувства справедливости, а из животного желания утянуть за собой того, кто его предал, кто оставил его одного в этой камере. Это была месть испуганного шакала более крупному хищнику. Гуров видел в этом не раскаяние, а естественный результат разрушения иерархии страха. Система круговой поруки держалась на уверенности в безнаказанности верхушки. Как только эта уверенность дала трещину, вся пирамида рассыпалась, и нижние звенья, спасая себя, начали топить тех, кто был выше. Это был не моральный выбор. Это был инстинкт выживания, поставленный на службу закону. И в этом была главная ирония: чтобы поймать коррупционера, пришлось использовать ту же самую коррупционную логику предательства.

Когда речь зашла о финансовой схеме, Рыков оживился. Эти детали были ему ближе, здесь он чувствовал себя увереннее. Он назвал имена двух подставных директоров фирм-однодневок, через которые шли деньги. Описал алгоритм: завышенная смета утверждалась Галкиным, деньги перечислялись подрядчику «СтройГарант», оттуда часть уходила на офшорные счета, принадлежащие анонимным бенефициарам, а часть возвращалась Галкину и его людям через цепочку посредников в виде «бонусов». Сумма хищения, по его словам, была даже больше, чем установили следователи, — около шестидесяти миллионов. Разницу составляли «операционные расходы» на откаты в смежных ведомствах. Он рассказал, как Корнеев, обнаружив несоответствие в партии бетона, написал не только служебную записку, но и отправил анонимное обращение в ФАС. Это обращение перехватили «дружественные люди» и передали Галкину. Именно это и стало окончательным приговором инженеру. Рыков даже съежился, вспоминая, как Галкин, прочитав распечатку этого обращения, сказал без эмоций: «Он перешел черту. Убери его. И сделай так, чтобы это выглядело как несчастный случай».

— То есть, — уточнил Гуров, не отрываясь от протокола, — Виктор Семенович Галкин лично отдал вам прямое указание физически устранить Анатолия Ивановича Корнеева, чтобы предотвратить разглашение информации о хищениях?

— Да, — прошептал Рыков. — Прямое указание. Сначала он говорил «убедить», «запугать». Но когда появилось это обращение в ФАС… Да, прямое. Он сказал: «Если он не замолчит сейчас, замолчим мы все. Навсегда».

Адвокат попытался вмешаться, заявив, что его клиент находится в состоянии стресса и мог неправильно интерпретировать слова, но Рыков его резко оборвал:

— Я все правильно понял! Он хотел, чтобы я его убил! И я… я сделал это. Потому что боялся его больше, чем тюрьмы. Думал, он всесилен. Оказалось — нет.

В этой фразе была вся суть. Страх перед системой, персонифицированной в Галкине, оказался сильнее страха перед абстрактным законом. Но когда система дала сбой, когда Галкин не смог защитить своего же исполнителя, этот страх мгновенно трансформировался в ненависть и желание отомстить. Гуров фиксировал не только слова, но и эту психологическую динамику. Для суда важны были факты. Для него, как для следователя, понимание мотивации было инструментом проверки правдивости показаний. Логика страха была последовательной, а значит, показания были достоверными. Рыков не сочинял. Он просто выворачивал наизнанку ту самую реальность, в которой существовал долгие годы, и теперь эта реальность, задокументированная и заверенная подписями, становилась оружием против ее же создателей.

Допрос длился три часа. Когда последний лист протокола был подписан Рыковым, его адвокатом и понятыми, Гуров вышел в коридор с ощущением тяжелой, но завершенной работы. В руках он держал не просто бумагу. Он держал разоблачение. Полное, детализированное, с конкретными именами, суммами, датами. Этого было более чем достаточно для возбуждения уголовного дела и задержания Галкина по подозрению в организации убийства и хищении в особо крупном размере.

Он остановился у окна в коридоре. За стеклом был серый московский полдень, тусклый свет пробивался сквозь низкие облака. Гуров перечитал ключевые пункты протокола. Текст был сухим, юридическим, но за каждым абзацем стояла человеческая трагедия: смерть Корнеева, страх Светланы, развращенность Рыкова, цинизм Галкина. Он победил в этой конкретной схватке. Он нашел слабое звено в цепи и разорвал ее. Но сама цепь — система, порождающая таких Галкиных и таких Рыковых, — оставалась неповрежденной. Он поймал одного коррупционера, но не победил коррупцию. Это была локальная, тактическая победа в бесконечной стратегической войне. И эта мысль приносила не радость, а горькое, усталое удовлетворение профессионала, выполнившего свою работу.

В кармане зазвонил служебный телефон. Гуров взглянул на экран — «Орлов, экстренный».

— Петр Николаевич, — ответил он.

В трубке донеслось тяжелое, прерывистое дыхание.

— Лев… Только что был звонок. С самого верха. Не напрямую от него, от его помощника. Мне в очень вежливой форме сообщили, что Галкин Виктор Семенович проявляет беспокойство о ходе расследования и считает, что его подчиненный Рыков, возможно, оклеветал его под давлением. Что существует риск судебной ошибки, которая нанесет ущерб репутации ведомства. Мне предложили… перенаправить материалы дела для дополнительной проверки в специальную комиссию при министерстве. Это не приказ. Это «рекомендация». Но ты понимаешь, что это значит.

Голос Орлова дрожал. Не от страха за себя, а от бессильной ярости. Он прошел весь путь вместе с ними, принял на себя давление, дал санкцию. И теперь, в самый последний момент, система пыталась вырвать победу из их рук, используя свой излюбленный прием — «дополнительную проверку», которая растянется на месяцы, а потом тихо закроется «за отсутствием состава».

— Петр Николаевич, — сказал Гуров четко, глядя на протокол в своей руке. — У нас на руках официальные, процессуально безупречные показания соучастника, напрямую изобличающие Галкина в организации убийства. У нас есть вещественные доказательства, экспертизы, свидетельские показания. Если мы сейчас передадим дело в какую-то комиссию, мы нарушим статью 140 УПК — основания для возбуждения уголовного дела есть. Более того, мы создадим угрозу сокрытия доказательств и давления на свидетелей. Я, как следователь, не имею права этого допустить. Я обязан, на основании полученных данных, немедленно инициировать задержание Галкина. Это не мое желание. Это требование закона.

В трубке наступила пауза. Потом Орлов тяжело вздохнул:

— Ты прав. Делай что должен. Я… я прикрою тебя. Насколько смогу. Но, Лев, действуй быстро. Пока они там совещаются, как правильно «оформить» рекомендацию. У тебя есть окно. Небольшое.

— Окно есть, — подтвердил Гуров. — Спасибо, Петр Николаевич.

Он положил трубку, ощущая холодный комок в желудке. Последнее препятствие. Не юридическое, а политическое. И оно было преодолено только потому, что Орлов в решающий момент снова сделал выбор в пользу закона, а не карьеры. Это было не менее важно, чем показания Рыкова.

В оперативном отделе царила лихорадочная деятельность. Крячко, уже проинформированный о звонке Орлову, собирал группу захвата. На этот раз людей было больше, и все — проверенные, из числа тех, с кем они прошли не одно сложное дело.

— Он на работе, в своем кабинете на Тверской, — доложил Крячко, тыкая пальцем в планшет с картой. — Согласно данным наружного наблюдения, никуда не выезжал. Ведет себя спокойно. Видимо, еще не знает, что Рыков сломался. Или знает, но уверен, что его это не коснется. Наглец.

— Или просто не верит, что его могут тронуть, — добавил Гуров, просматривая на столе готовый проект постановления о задержании Галкина. — Его мир до сих пор существовал по другим правилам. Там звонок решает все. Он не понимает, что здесь, на нашем уровне, звонок уже не работает. Здесь работает подпись прокурора на ордере. Кстати, где ордер?

— Тарасов уже завизировал. — Крячко усмехнулся. — Нехотя, скрепя сердце, но завизировал. Когда я ему зачитал выдержки из показаний Рыкова про прямое указание на убийство, он побледнел и просто подписал. Понимает, что если попытается саботировать теперь, то сам станет соучастником в сокрытии особо тяжкого. Бумага летит к нам с курьером.

Гуров кивнул. Он подошел к кофеварке в углу комнаты, налил два пластиковых стаканчика черного кофе. Подал один Крячко. Тот взял, сделал большой глоток и поморщился.

— Гадкая жижа. Помнишь, в том деле по «Северному потоку» три года назад? У нас тоже были железные доказательства против замминистра транспорта. И тоже было давление сверху. Мы тогда… не успели. Нас заставили ждать «согласования» лишние сутки. За эти сутки свидетель, ключевой, «случайно» выпал из окна гостиницы. А все документы из его сейфа исчезли. Дело развалилось. И тот тип до сих пор в кресле сидит, только еще выше забрался.

Он говорил тихо, с горькой усмешкой. Гуров помнил. Помнил чувство беспомощности, ярости. Помнил, как они с Крячко тогда напились впервые и в последний раз за всю совместную службу.

— Помню, — сказал Гуров, делая глоток кофе. — Поэтому сейчас мы не будем ждать ни минуты. Ордер будет здесь через двадцать минут. Через двадцать пять мы уже должны быть на Тверской. И мы берем его не вечером, не ночью, а средь бела дня. При всех. Чтобы не было никаких «случайностей» по дороге. Чтобы каждый видел: его взяли по закону, открыто. И чтобы у его покровителей не было даже мысли о «тихом» решении вопроса. Публичность — наша лучшая защита.

Крячко кивнул, и в его глазах вспыхнул знакомый, хищный огонек.

— Понял. Значит, парадный выход. С мигалками, без мигалок?

— Без. Тихо, но на виду. Гражданские машины, но наши лица. Он должен понять, что это не налет бандитов, а официальная процедура. И что сопротивляться бесполезно.

В дверь постучали. Вошел курьер из прокуратуры, передал плотный конверт. Гуров вскрыл его, извлек заветный лист с синей печатью и подписью. Ордер на задержание Виктора Семеновича Галкина, заместителя министра, по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями 33, 105 ч. 2 (подстрекательство к убийству из корыстных побуждений) и 160 ч. 4 УК РФ (организация хищения в особо крупном размере). Документ был датирован сегодняшним числом, текущим временем. Юридическая машина была запущена на полную мощность.

— Пора, — сказал Гуров, складывая ордер во внутренний карман пиджака.

Кабинет Галкина находился на шестом этаже современного административного здания из стекла и бетона. Вид из панорамных окон открывался на исторический центр Москвы, символ власти, которой он так долго обладал. Когда Гуров и Крячко вошли в сопровождении двух оперативников в штатском, Галкин сидел за огромным письменным столом из темного дерева и что-то писал. Он поднял глаза, и на его лице не отразилось ни удивления, ни страха. Только холодное, надменное презрение.

— Полковник Гуров, — произнес он, откладывая ручку. — Какими судьбами? Без предупреждения? У меня запланирована встреча.

— Виктор Семенович, — начал Гуров, не приближаясь. — Я вынужден вас задержать. У меня на то имеются законные основания. Вот ордер, выданный прокуратурой. Вы подозреваетесь в совершении преступлений, предусмотренных статьями 33, 105 часть 2 и 160 часть 4 Уголовного кодекса. Прошу вас проследовать с нами для дачи объяснений.

Он протянул ордер. Галкин даже не взглянул на бумагу. Его глаза, холодные и острые, как лезвие, впились в Гурова.

— Вы совершаете серьезную ошибку, полковник. Я предупреждал ваше начальство о том, что вы выходите за рамки полномочий. Это провокация. И вы за нее ответите.

— Возможно, — равнодушно ответил Гуров. — Но на данный момент я исполняю служебный долг на основании вступившего в силу постановления. Прошу вас подняться. Если вы откажетесь, мы будем вынуждены применить меры физического воздействия, предусмотренные законом. Не думаю, что вам нужно такое публичное зрелище.

Он говорил тихо, но четко, и каждое слово било в одну точку: ваша власть здесь кончилась. Теперь здесь другие правила. Галкин медленно встал. Его движения были размеренными, но Гуров заметил легкую дрожь в руке, которой он поправлял манжет рубашки. Маска надменности дала первую трещину. Он видел не следователей, а конец. Конец карьеры, репутации, жизни в том мире, где он был богом. Он взял пиджак со спинки кресла, надел его, стараясь сохранить достоинство.

В коридоре, перед лифтом, его уже ждали остальные оперативники. Никаких наручников пока не было — Гуров дал ему эту маленькую отсрочку от полного унижения. Но когда они вышли к служебному выходу, где стояли две невзрачные иномарки, Галкин вдруг остановился. Он обернулся, и его взгляд, полный нечеловеческой ненависти и ледяного расчета, упал на Гурова.

— Это еще не конец, полковник, — прошипел он так тихо, что услышали только Гуров и стоящий рядом Крячко. — Вы выиграли один раунд. Но игра только начинается. У меня еще много друзей. И они не забудут.

Гуров встретил его взгляд без эмоций. Он видел не грозного чиновника, а загнанного, опасного зверя, который, даже будучи пойманным, пытается укусить. Это была не угроза. Это было признание поражения. И обещание новой войны. Но сейчас это не имело значения. Закон был исполнен. Справедливость, хоть и частичная, хоть и локальная, была восстановлена.

— Ваши друзья могут подать ходатайство о посещении в следственном изоляторе, — сухо ответил Гуров и кивнул оперативникам. — Пожалуйста, проводите господина Галкина до машины.

Когда дверь автомобиля закрылась за бывшим куратором, Гуров почувствовал не радость, а глухую, всепоглощающую усталость. Он посмотрел на Крячко. Тот вытер ладонью лицо.

— Ну все, — выдохнул Крячко. — Приплыли. Теперь нас точно возненавидят во всех кабинетах.

— Зато в одном кабинете справедливость восторжествовала, — тихо сказал Гуров, глядя на удаляющиеся машины. — И один убийца не уйдет от ответа. Пока это все, что мы можем сделать. Один шаг за раз. Одну бетонную маскировку за другой.

Он повернулся и пошел к своей машине, оставляя за спиной стеклянную башню власти, в которой только что рухнула одна, но далеко не последняя империя лжи.

Стопка томов уголовного дела № 478/23-УД, помеченная грифом «Для служебного пользования», занимала почти весь край стола. Двадцать три тома, каждый весом под килограмм. Бумажный монумент смерти Анатолия Корнеева, коррупции Виктора Галкина и страха Дмитрия Рыкова. Гуров ставил последнюю подпись на акте о передаче материалов в Московский городской суд. Хоть он и не был следователем, они со Стасом собрали все необходимые доказательства и, в виде исключения, получили функции дознавателей от генерала Орлова. И теперь чернильная ручка скрипела по плотной бумаге. Звук был окончательным, как щелчок замка. Он перевернул страницу, проверил дату, печать, подпись секретаря. Все было безупречно. Процедура завершена. Дело, начавшееся с обрушения бетонной колонны и трупа инженера, теперь представляло собой идеально сшитые, пронумерованные и опечатанные фолианты, готовые к отправке в машину правосудия. Он не чувствовал триумфа, только тяжелую, вязкую усталость, как после долгой физической работы. Это было опустошение архивариуса, завершившего каталогизацию чужой катастрофы. Каждый документ в этих томах он помнил, каждый протокол проверял лично. И теперь, когда работа была сделана, наступила не радость, а тишина, в которой отдавалось эхо чужих голосов: последний крик Корнеева, шепот Светланы, сдавленный монолог Рыкова, ледяные угрозы Галкина. Он закрыл папку, отодвинул ее от себя. На столе остался лишь тонкий слой пыли от бумаги.

Дверь кабинета распахнулась, и Крячко вошел, держа в руках несколько газетных вырезок и распечатку с сайта суда. Он бросил их на стол перед Гуровым.

— Приговоры огласили, — сказал он, и в его голосе не было ни торжества, ни даже удовлетворения. — Галкин: четырнадцать лет строгого режима по совокупности, плюс штраф в размере сорока миллионов. Рыков: девять лет, с учетом явки с повинной и сотрудничества со следствием. Суд признал их вину полностью. Это победа.

Он произнес последнюю фразу с такой плохо скрытой горечью, что Гуров поднял на него глаза. Крячко стоял, уперев руки в бока, его лицо было напряженным.

— А Беляев? — спросил Гуров, уже зная ответ.

— Шесть лет условно. — Крячко фыркнул. — И штраф в пять миллионов, который его фирма «СтройГарант» выплатит из средств, оставшихся после конфискации. Его адвокаты доказали, что он действовал «под давлением административного ресурса в лице Галкина» и «не осознавал конечных преступных целей». Знаешь, что это значит? Значит, тот, кто непосредственно заливал некондиционный бетон, отмывал деньги через фирмы-однодневки и создавал реальную угрозу жизни людей, отделался испугом. Система его отряхнула, как собака отряхивается от воды. Он уже, говорят, новый тендер выигрывает в другом регионе. Через подставных лиц, естественно.

Крячко говорил быстро, срывающимся голосом. Его разочарование было физически ощутимым. Он вложил в это дело не меньше Гурова, рисковал семьей, давил на связи, организовывал слежку. И теперь видел, как один из главных винтиков машины хищения выскальзывает из рук правосудия, благодаря юридическим уловкам и, вероятно, не до конца перерезанным связям. Гуров наблюдал за его реакцией. Крячко ждал абсолютной, тотальной справедливости. Но закон работал не так. Он был инструментом, а не мечом возмездия. И как любой инструмент, он мог быть использован ловкими руками для создания лазеек. Факт оставался фактом: главных виновных осудили по всей строгости. Но система, породившая их, система, которая позволила Беляеву отделаться условным сроком, осталась непотревоженной. Это была не неудача закона. Это была его ограниченность. Он карал за конкретные деяния, но был бессилен перед культурой вседозволенности, которая эти деяния порождала. И в этом заключалась вечная дилемма их работы: они могли выиграть битву, но не войну. Однако отказываться от битв было нельзя, потому что каждая из них доказывала, что война вообще ведется.

Крячко ушел, хлопнув дверью. Гуров остался один в кабинете, погрузившемся в предвечерние сумерки. Лучи заходящего солнца падали наискосок, подсвечивая плавающую в воздухе бумажную пыль. На столе, рядом с монументальной стопкой томов дела «Енисей», лежала одна-единственная, новая, пухлая папка с чистым, нетронутым рабочим делом. Контраст был поразительным: слева — законченная, овеществленная история чужого падения, справа — чистая потенциальная энергия будущей борьбы. Он сидел, не двигаясь, позволяя усталости накрыть себя с головой. Мысли текли медленно, как густой сироп. Он анализировал не мораль произошедшего, а чистоту собственных действий. Каждый шаг, от изъятия флешки Корнеева до ареста Галкина, был сверен с УПК. Он не переступал черту, не поддавался эмоциям, не использовал запрещенные методы. Его победа была победой процедуры над хаосом, алгоритма закона над алгоритмом коррупции. В этом был его единственный и исчерпывающий долг. Не менять систему. Не перевоспитывать общество. Просто безупречно выполнять свою часть работы в гигантском, скрипучем механизме правосудия. И сейчас, глядя на новую папку, он понимал, что его место — именно здесь, за этим столом, с этим долгом.

Завибрировал служебный телефон. На экране — «Орлов».

— Петр Николаевич, — ответил Гуров.

— Лев, дела передал? — голос Орлова звучал устало, но собранно.

— Только что. Все двадцать три тома. В суд направляются завтра утром.

— Молодец. Чисто сделано. Ни одной процессуальной зацепки для адвокатов. Даже Тарасов, представляешь, сегодня мимоходом сказал, что дело образцовое. Для него это высшая похвала. Репутационно для нашего управления — большой плюс. После всей этой истории с Галкиным даже наверху признали, что мы можем работать с «деликатными» фигурами. Это… дает нам некоторый кредит доверия.

Орлов сделал паузу. Гуров слышал, как он закуривает.

— Но, Лев, кредит этот не бесконечный. Ты своим усердием многих там… нервируешь. Галкин хоть и сел, но друзей у него осталось предостаточно. Они не будут лезть на рожон, но мелких пакостей жди. И для тебя, и для Крячко. Будьте осторожнее.

Орлов говорил деловито, без лишних эмоций, но в его словах сквозило нечто, похожее на отеческую, суровую заботу. Он хвалил не за результат, а за метод. И сразу же ставил новую задачу, еще сложнее, еще опаснее. Это был их негласный договор: ты делаешь работу безупречно, я прикрываю тебя, насколько могу, и нагружаю следующей работой. Так они оба сохраняли смысл в том, что делали.

Гуров положил трубку. Вздохнул, поднялся, накинул ветровку — весна наконец пришла в Москву окончательно. И отправился домой, где его ждала Мария.

Когда отпуск подходит к концу, зачастую испытываешь смешанные чувства. С одной стороны, возникает грусть с нотками апатии, ведь тот день, когда ты только накинул на свои плечи мантию легкости и свободы от бытовых дел, работы и обязанностей, уже, к сожалению, не вернуть, да и потихоньку голову начинают посещать раздражающие мысли о погружении в ежедневную рутину. С другой же стороны, если отпуск прошел наилучшим образом, то, когда подводишь итоги в последний день, сбор чемоданов сопровождается внутренним удовлетворением от хорошо проведенного времени и насыщением от полученных впечатлений…

Семь дней в пансионате «Былина» пролетели для полковника Гурова как один миг. Расположившись в деревянных шезлонгах с мягкой подстилкой возле специально отведенной зоны для костра, компания, потягивая легкие коктейли, любовалась заливом, и каждый делился тем, что ему полюбилось за время отпуска больше всего.

— Ох, Наташ, мало все-таки мы с тобой в кедровой бочке посидели, мало! — посетовала Маша, обращаясь к супруге Станислава Крячко.

— Да-да! А какие у них масочки хорошие! Заметила? У меня прям лицо подтянулось, кожа гла-а-адкая!

Стас, прищурив правый глаз, смотрел куда-то неопределенно в даль, вероятно, любуясь персиковым небом и солнцем, что лениво катилось по наклонной, постепенно укрывая небосвод одеялом ночи. Услышав восторг супруги, он крякнул.

— Ага, как у младенца! Хорошо, хоть эти маски три раза в день лепили, а не пять, а то бы сегодня в баре у тебя паспорт потребовали.

Все трое посмеялись, а Наталья засмущалась.

— А мне бассейн понравился, они его температуру, как я понял, регулируют в зависимости от погодных условий. Вот бы сюда еще зимой приехать, испробовать, так сказать.

— А ты, Лев, что молчишь? Хмурый какой-то сидишь… — обеспокоенно поинтересовалась Маша. — Неужели ничего не приглянулось?

— Массажи, наверное, возраст уже как-никак… — отрешенно буркнул полковник.

Позитивный настрой был у всех, кроме Льва Ивановича. Расположившись полусидя в шезлонге, он с каждым мигом все больше испытывал нарастающее напряжение, а веселый флер беседы для него испарился уже минут десять как. Внутри засело то самое чувство, которое возникает каждый раз, когда предчувствие подсказывает: что-то не то, что-то не в порядке. И за десятки лет работы в структуре правоохранительных органов Гуров привык не отметать в сторону свою чуйку, а прислушиваться к внутреннему ощущению, которое не раз его выручало. Солнцезащитные очки полковник снял и внимательно следил за обстановкой в поле зрения, но все было вроде как спокойно и ничто не угрожало компании. Его неприкрытая собранность передалась Стасу.

— Дружище, увидел чего?

Гуров неопределенно качнул головой, еще раз проверил горизонт и, не обнаружив ничего странного, в итоге все же решил подавить в себе чувство беспокойства.

— Послезавтра на работу, Лев! После-завтра, — выделил, жестикулируя руками, Стас. — Здесь все спокойно и нет никакой опасности, а нашим дамам, рядом с которыми два прожженных опера, и подавно ничего не угрожает! Так что все, бодрись давай и возвращайся на нашу FM-волну — последний день отпуска!

Возникла неловкая пауза, ибо все ожидали ответа от Гурова, но он молчал. Что-то ему все равно не давало покоя. Может, как-то странно суетящиеся сотрудники, внезапно активизировавшиеся на территории? Или, возможно, заезжающие на территорию пансионата элитные автомобили в неположенное для приема отдыхающих время?

В итоге Мария перевела все внимание на себя, спасая ситуацию. Актриса стала читать стихи и монологи из спектаклей, которые приятно дополнили обстановку и сгладили всю неловкость, не оставив и следа от былой неуютности. Разговор плавно перетек в воспоминания и рассказы о курьезных случаях из жизни. Возле ласкающего слух потрескивающего костра, выпускающего в потемневшее небо всполохи оранжевых искр, на площадке стал раздаваться приглушенный смех.

— Лев, а ты помнишь, как мы приехали по вызову в магазин канцтоваров, где произошло ограбление? Заглядываем в кассу, а там записка!

— Конечно, помню.

— А что было в записке? — поинтересовалась Наталья.

Гуров, подавив смешок, ответил:

— «Извините, я тут взял чуть-чуть. Верну через неделю! Спасибо!»

Маша и Наталья похихикали. Лев продолжил:

— А как Гришаню, нашего криминалиста, разыграли?

— В который из всех раз? — ухмыльнулся Стас.

— С бланками.

Стас поднял глаза к небу, копаясь в закоулках памяти, после чего, сжав губы и пожав плечами, как бы намекнул, что не припоминает.

— Мы объявление распечатали и на нашем этаже развесили. Те, кто посмекалистее, сразу поняли, что это липа, ведь «в соответствии с указаниями прокуратуры первого апреля две тысячи…»

— А-а-а! Вспомнил! — всплеснул руками Стас, хохоча.

— Да, что с сегодняшнего дня все заявления и обращения принимаются исключительно на бланках установленного образца, а именно в виде триколора. Кто-то сперва отчаянно искал такие бланки, ведь у нас же образцовое учреждение, мол, должны были подготовить все заранее! Кто-то сам стал рыться в интернете, где такой скачать и распечатать… А потом коллективно уже догадались, когда в самом низу объявления наши с тобой подписи разглядели и вспомнили, что первое апреля на календаре.

— И лишь один Гриша-а-аня… — вытирая слезы в уголках глаз и насилу унимая хохот, поддержал коллега.

— Досиделся в своей каморке до конца дня, промучился в текстовых программах, сделал сам образец бланка, аккуратно заполнил по всему, что успел за день сделать помимо этого, и с десяток нам с тобою лично приволок.

Супруга Крячко шутливо возмутилась:

— Ну вот, вы своим ребячеством человека от работы отвлекли! Он старался, а вам лишь бы повеселиться!

— Да брось, Наталья. Гришка у нас не обидчивый, да и сам сказал, что заполнял все равно не он, а его подручный, которого из колледжа прислали практику проходить, а этим ребятишкам только в плюс в документах покопаться.

— Мы ему грамоту купили, подписали шуточно «за трудолюбие и ответственный подход к делу». До сих пор у него над столом почетно висит. Зато есть что вспомнить!

Мария, до того мечтательно разглядывающая огонь, решила добавить свою историю, мило смеясь:

— Ну, это хотя бы не ветрянка на Новый год…

— Ветрянка? — удивилась Наташа.

— Да, в начале своей карьеры я под Новый год со своим коллегой из театра подрабатывала Снегурочкой, а он, соответственно, был Дедом Морозом. Так вот, тридцатое декабря, за окном уже глубокий вечер и последняя квартира в нашем списке. Заходим к заказчику, начинаем поздравлять и видим, что ребенок-то едва ли не весь в зеленке! Андрей, коллега по цеху, пытаясь меня успокоить, сперва шептал: мол, не волнуйся, может, костюм такой, грим, маска… Но, увы! Мы, конечно, не теряя лица и не выходя из роли, ребенка поздравили — а куда деваться? Да и родители к тому же сами были опечалены, извинялись, говорили, что буквально утром обсыпало, и им уже самим не до праздника, намучались с пацаном. А телефоны же тогда только стационарные были, оповестить нас — дело нелегкое, линия из-за праздника напрочь занята. Вот так я и отмечала Новый год в компании только Льва и Стаса, которые переболели давно и не могли заразиться, — будучи сама в зеленый горошек. Даже фотка где-то в фотоальбомах сохранилась, но я ее подальше убрала.

Крячко подытожил:

— Так год Змеи встречали, Маша, маскировка-то в тему была!

Все вновь рассмеялись. Маша сфотографировала окружающую их природу, а после, подкрутив какие-то ползунки при редактировании кадра, выставила фото на свою личную страницу в социальной сети и предложила мужу:

— Давай и тебе заведем страницу, а? Я уже который раз предлагаю, а ты все отказываешься.

Гуров отмахнулся:

— Ну, право слово, Маша, не люблю я всю эту публичность. Мне и по статусу не положено.

— Лев, даже у меня есть страница, я ею хоть и не активно пользуюсь, но бывает, в каких-то сообществах новости удобно читать, — поддержал Машу Стас.

— А ты ничего и не выставляй! Ну, фотографии природы, вот, на отдыхе мы, почему бы не поделиться со знакомыми? А я тебя в друзья добавлю, — не отступала Мария.

Гуров нахмурился, но все же сдался. Победоносно взвизгнув, женщина полностью погрузилась в телефон.

Коктейли почти закончились, и вся атмосфера располагала к отходу ко сну. Только компания засобиралась разбредаться, как Гуров увидел нервно семенящего к ним по вымощенной дорожке сотрудника пансионата. Плотного телосложения парень, шевелюра которого чересчур была покрыта гелем для укладки, отчего каждая прядка каштановых волос неприлично лоснилась, ловко юркнул на возвышение, после чего оказался возле шезлонгов, наблюдая недоумевающие лица.

— Добрый вечер, уважаемые дамы и господа. Меня зовут Юрий, я администратор пансионата «Былина». Извините, пожалуйста, за беспокойство и нарушение вашего времяпрепровождения, — борясь с отдышкой, лепетал он, — но в нашем пансионате произошел некоторый инцидент. В связи с этим мы просим всех наших гостей пройти в свои номера и не выходить из них до… примерно семи-восьми утра…

Гуров насупился. Маша и Наталья едва ли не в один голос воскликнули:

— А как же ужин?

Юрий обезоруживающе выставил перед собой ладони, оправдываясь.

— За ужин, прошу, не беспокойтесь. Все, что есть в меню, которое уже ждет вас на столике возле входной двери, вы можете заказать себе прямо в номер.

— Это за ваш счет? — уточнила нахмуренная Наташа.

— Конечно! Аналогично тому, как если бы вы пришли на ужин, где вас ждал шведский стол! — рассыпался в извинениях сотрудник пансионата.

— Принято, Юрий, — сурово ответил Гуров, вставая и подавая руку супруге, — но мы к вам еще подойдем.

— Нет-нет, я вас настоятельно прошу не покидать свой номер…

Не дав парню договорить, Гуров отрезал:

— Юрий, вы сейчас разговариваете со старшими оперативными уполномоченными по особо важным делам Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел Российской Федерации. Уж поверьте, мы не только покинем свой номер, после того как проводим своих жен, но и выясним, что у вас здесь произошло и чем вызван сей переполох.

Женщины собирали в сумочки вещи с лежака и ожидали своих сопровождающих. Юрий же, услышав, кто именно предстал перед ним, слегка побледнел, но через минуту будто опомнился и крикнул уже в спину уходящим:

— Не забудьте, пожалуйста, удостоверение и ключ-карту! У нас сегодня перебои с доступом!

За весь день в выделенный номер супруги не наведывались, и за это время в помещении успели провести уборку, потому, войдя, они ощутили запах моющих средств и ароматизатора с ванильными нотами. Скинув одежду, пропитанную запахом дыма от костра, наскоро приняв душ и облачившись в чистое, Гуров уже был на пороге, кладя в бумажник карточку, когда его окликнула Мария:

— Зачем представился? Предупрежден — значит вооружен? Ты же сам помнишь, сколько у вас было случаев, когда сами сотрудники воротили черт-те что…

Покачав головой, Гуров снял почти надетый ботинок и прошел обратно в комнату.

— К чему ты клонишь?

— Предоставил ему время и возможность, чтобы замести следы всего, что произошло.

— Ну, во-первых, мы еще не знаем, произошло ли вообще что-то, а во-вторых, от нас вряд ли скроются интересные детали. И судя по опыту, все дела, которые мы ведем со Стасом, подходят к логическому завершению, а преступники не остаются безнаказанными.

Мария тяжело вздохнула:

— Я про улики или те же самые предупреждения друг друга. Дело о пропавшем официанте помнишь? Полгода назад, когда коллеги покрывали друг друга, например…

Лев Иванович не стал дослушивать размышления жены и, поглядывая на циферблат наручных часов, мягко пояснил:

— Дорогая, если тебе требуется помощь в театральных делах, что ты делаешь?

Мария нахмурилась, поняла, куда ведет супруг, но не ответила.

— Вот так же и я, если мне потребуется помощь опытного сыщика, обязательно обращусь к своему напарнику. Нам, в конце концов, за это деньги платят, и в трудовой пометка есть. А твое дело, творческая душа, на сегодняшний вечер — отдыхать и набираться вдохновения.

— Мы же хотели посмотреть какой-нибудь фильм, а тут как раз такая возможность: на территории никто не будет шастать, за окном — тишина, в номер закажем что-нибудь вкусненькое… — по-театральному обиженно протянула она.

Лев Иванович поджал губы, видя, как в глазах супруги плещется обида, подошел, присел рядом и обнял.

— Постараюсь быстро. Разузнаю, что там да как, и вернусь.

— Не больше получаса! — капризно проговорила Маша.

— Час, — серьезно заявил Гуров.

— Договорились. Возьми с собой куртку.

— Там не так уж и холодно, накину пуловер.

Мария раздраженно заметила:

— Ну, смотри… Я предупреждала!

Уже в дверях Гуров добавил:

— Закажи что-нибудь на свой вкус и не скучай.

На всю округу навалилась тяжелая ночь. Листочки неумолимо срывались с календаря, с каждым днем приближая наступление осени, но в последние недели августа еще была возможность насладиться летним теплом. Небо здесь было особенно звездным. Казалось, словно на растянутом темно-синем куске ткани кто-то щедро наделал дырок разного размера, и сквозь них просачивалось сияние мириад огоньков. Воздух ощущался влажным из-за близости залива, в это время суток с той стороны веяло также легкой прохладой, оттого хорошо было бы накинуть на плечи кардиган или пуловер. Собственно, так Гуров и поступил, защищая от ночного холодка потянутые две недели назад в тире мышцы спины. Благо эффект от массажей оказался быстрым, и щемящая боль отступила, однако поберечься стоило.

О месте встречи они с Крячко не договаривались. Но, словно сговорившись, оба полковника подошли к центральному корпусу, откуда уже вдвоем пошагали к одному из двадцати домиков-шале, где среди величавых сосен виднелась толпа, судя по издаваемым звукам, точно чем-то неудовлетворенная.

В основном в пансионате гости отдавали предпочтение отдельно стоящим в лесу недавно построенным небольшим, примерно сорок квадратных метров, домам в один или два этажа с панорамными окнами и террасой с мангальной зоной. Но были и старенькие корпуса со стандартными номерами, которые оказывались более доступными по карману, нежели шале. Это место для отдыха славилось также проводившимися с помпезностью днями рождения и свадебными торжествами. Гуров с Крячко как раз сейчас проходили мимо пышно украшенной пионами свадебной арки, которую еще не успели убрать после вчерашнего празднества. Многие гости, включая молодоженов, еще не успели разъехаться, а потому первое подозрение, закравшееся в голову Гурова, было связано с новобрачными.

— Что случиться-то могло?.. — риторически вопросил Стас.

— Не знаю. Вчера все тихо-мирно прошло, да и ребята все хоть и молодые, но не буйные, — произнес Лев Иванович.

Крячко предположил:

— Что ж, тут два варианта, — предположил напарник, либо брачующиеся поскупились на ведущего и заказали тамаду, отчего гостям пришлось страдать, участвуя в конкурсах типа попадания привязанным к бедрам карандашом в горлышко бутылки, либо…

Лев Иванович молча шел по тропинке, перешагивая через выпирающие корни деревьев и вглядываясь в проторенный путь, слабо освещаемый по краям садовыми фонариками.

— Либо вспоминается случай трехлетней давности, когда тебя Золотарев позвал на свадьбу, а там отца невесты в саду с заточкой в сердце нашли. Дело было, конечно, некрасивое. «Невеста всех краше была-а-а…» — нараспев шуточно протянул Стас строчку из песни.

Гуров прервал молчание:

— Я тебя столько лет знаю, а ты все не перестаешь удивлять меня.

— Ты о чем?

— И в юморе талантлив, и опер здравый, а тут еще и певческие способности раскрылись.

Оба остановились, издали наблюдая за происходящим и сравнивая, изменилось ли настроение толпы.

— Я еще не то могу! В нашей службе насмотришься, наслушаешься и нахватаешься, а потом в итоге ты и швец, и жнец, и…

— Певец.

Стас приглушенно засмеялся.

— Лев, глянь, «карета», однако, на месте. Похоже, дело худо?..

Недалеко от шале с семнадцатым номерным знаком была припаркована машина «Скорой помощи» и автомобиль полицейских, которые, видимо, недавно подъехали и только сейчас погасили проблесковые маячки.

— Не гони лошадей. Дойдем, зайдем, узнаем.

Как только напарники добрели до нужного места, путь им преградил высокий мужик в полицейской форме, но заминка вышла короткой. Оперативники «посветили» удостоверениями. Одобрение контролирующего позволяло пройти дальше, но они решили заранее разузнать общую информацию, так сказать, на берегу.

— Тихо-мирно отпуск проводили, думали, хоть здесь работа нас не коснется, ан нет. Что произошло-то? — начал издалека Станислав.

Признаться, Крячко был хорош в забалтывании людей и втягивании в беседу, ведь многие, даже те, кто работает в их структуре и по той же специальности, порою отказываются обмениваться информацией, деля, разумеется, коллег на «своих» и «чужих», при этом забывая, что перед ними сотрудники из главка. Но для опера Крячко было только в радость зайти в разговоре «с самого леса» и выудить то, что нужно ему, не позволив даже опомниться.

Долговязый полицейский почесал затылок, отчего форменная фуражка на его голове задвигалась, и, почему-то озираясь, нехотя ответил:

— Вроде несчастный случай. Что к чему здесь и зачем после свадьбы — черт его знает. Нам примерно полчаса назад маякнули, мы пока по пробкам сюда догребли, он уже холодный.

— Жених, что ли?

— Нет, гость.

— Ребята вроде как все хорошие, свадебка только вчера отгремела, культурно отдыхали, другим не мешали… А кто такой будет?

Страж порядка потоптался на месте, еще раз недоверчиво взглянул на Гурова и Крячко, прищурился.

— А вы точно… ну, это… наши будете?

Стас тоже прищурился, и на его лице появилось выражение удивления. В полутьме при движении поблескивали звезды не только на ночном небе.

— А ты точно старший лейтенант?

Собеседник, вероятно, не почуял тонкой иронии Крячко.

— Я-то? Я — да!

Сгорбив плечи, словно его сковывал холод, он все же сдался.

— Александр Пожарский, как заявлено. Шишка важная очень.

— Политик, что ли? По базе пробивали?

— Нет, вроде как бизнесмен. Отец ему оставил после смерти несколько заводов — что-то с нефтью связано, короче, сынок богатенького папочки, — после этих слов полицейский звучно вдохнул носом воздух, шмыгнул и сплюнул резко в бок. — Терпеть таких не могу.

— Каких?

— А таких, которым все на блюдечке с золотой каемочкой подают. Слащавые, пороха не нюхали, жизни не знают. Чаще всего сами палец о палец не ударили, а ведут себя так, будто короли этой жизни.

Крячко разговор не понравился.

— А ты, значит, за жизнь знаешь, братец?

— Да уж побольше этого, — он указал подбородком в сторону шале, ставшего последним пристанищем в жизни человека, о котором шла речь.

Стас недовольно покачал головой и, уходя, пробубнил под нос:

— Какие все сплошь умные нынче, жизнью закаленные, — после чего добавил: — Аж плюнуть хочется.

Минуя толпу зевак, обходя рыдающих постояльцев пансиона и сотрудника, что натягивал ленту, ограждающую место преступления от остальной территории, опера проникли внутрь шале. В помещении кипела работа, будто они попали в пчелиный улей, где все чем-то были заняты и всем находилось применение. Медицинские работники, склонившись над телом, выносили заключение о смерти, особо не вникая в процесс; работники правоохранительных структур собирали информацию, рассуждали и были с кем-то на связи по телефону; судмедэксперты орудовали специальными инструментами, подмечали детали, связанные с профессиональной спецификой, проверяли кожные покровы и далее конспектировали обнаруженное. Взглянув на общую атмосферу, Гуров удивился собственным мыслям, роившимся в его голове. А подумал он о мимолетности бытия, о хрупкости человеческой жизни и о том, что все это выглядит неприятно. Вот сидит посреди комнаты человек, который еще утром дышал, двигался, мыслил, строил какие-то планы или испытывал сожаление, в конце концов… А теперь над его мертвым телом порхают в профессиональной обыденности люди, которым по сути нет до него никакого дела. Как и ему, впрочем, уже все равно, кто рядом с ним сейчас, кто будет оплакивать и оградка какого цвета будет обрамлять его постоянное место упокоения. «С каждым годом работы все сильнее примиряешься с фактом смерти людей, но в отпуске, видать, даю слабину», — подвел черту своим мыслям опер.

— Вам сюда нельзя! — раздался сбоку громкий окрик, напрочь выдернув Гурова из размышлений. — Все, кто поглазеть хочет, шуруйте отсюда на улицу! Здесь смотреть нечего!

Перед оперативниками появилась молодая девушка, на вид лет двадцати двух, с кристально чистыми голубыми глазами, контрастирующими с красными воспаленными белками. Она нервно гладила свои длинные, по пояс, русые вьющиеся волосы, деля их на пряди. Несмотря на миниатюрный рост, фигура ее походила на песочные часы. Одета она была в джинсовый комбинезон.

— Софа, успокойся, это наверняка сотрудники полиции. Пойдем, пойдем, ты и так достаточно нанервничалась, — лепетала и тянула ее за локоть девушка, еще вчера носившая звание невесты.

Однако София оттолкнула руку успокаивающей и со злостью всматривалась в лица не сильно обращающих на нее внимания оперов, которые в это время бегло шарили глазами по комнате, изучая обстановку.

— Покажите свои документы, граждане без формы и погонов! А если таковых нет, повторяю: выметайтесь! — повысив тон, требовала все больше распаляющаяся девушка.

Пока Гуров внимательно осматривал труп, Крячко завладел вниманием девушки, любезно предоставляя то, что та так отчаянно требовала, и, засунув документы в карман ветровки, попутно увел бунтарку в сторону. Лев Иванович нахмурился.

Труп Александра Пожарского, навскидку ему было лет тридцать, обнаружили сидящим на стуле возле компьютерного стола: голова была запрокинута, рот открыт, руки беспомощно свисали вниз. Напротив него на вертикальной подставке располагался смартфон с все еще включенным дисплеем, на котором отображалось уведомление о том, что устройство почти разряжено. Рядом с ним стоял пустой бокал, небрежно валялась связка ключей, а сам стол был плотно измазан чем-то напоминающим золу.

Каждая замеченная деталь обращала на себя внимание, включая странный небольшой деревянный ящик, будто бы сколоченный вручную, стоявший в ногах у Пожарского.

— И к чему здесь эта штуковина? — поинтересовался подошедший со спины Стас, также задумчиво разглядывая увиденное.

— Если что-то есть — значит, зачем-то это было надо.

— Золотые слова, Лев Иванович! — сыронизировал напарник.

— Узнал чего?

— Самоубийство произошло в прямом эфире.

Гуров, недоумевая, почесал пятерней отросшую щетину.

— По каналу, что ли, какому показывали? Они там все дружно головой больно ударились?

— Лев, двадцать первый век, технологии! Я про прямую трансляцию в социальной сети говорю. — Стас принялся объяснять дотошнее. — Сегодня почти у каждого есть своя страничка в социальной сети, таких программ много, но люди зачастую пользуются только самыми популярными. Там на друзей подписываются, выставляют свои фотографии, общаются. В том числе можно выйти в прямой эфир, и все, кто твоей жизнью интересуется, будут видеть то, что ты рассказываешь напрямую зрителям.

— А конфиденциальность?

— Да эту конфиденциальность еще бы создать. Брось! Во-первых, ты не забывай, какой у нас отдел имеется и что сегодня на каждого инфу можно добыть, а во-вторых, молодежь для того и ведет эфиры, чтобы популярнее стать, с подписчиками пообщаться, что-то рассказать о том, что у тебя происходит.

— Собственный опыт? — ухмыльнулся Гуров.

— Племянница свой блог ведет, иногда просит лайк поставить под новый пост. Мне не трудно, а девчушке радостно.

— Странные нынче достижения и рвения.

Крячко махнул рукой, не желая развивать тему.

— Извините, — тихо обратился кто-то подошедший со спины.

Напарники развернулись и увидели ту, которая успокаивала разъяренную девушку.

— Меня зовут Галя. Вы уж простите мою подругу, просто София брата сегодня потеряла, а люди по-разному реагируют на стрессовые ситуации, тем более когда теряют родного человека. Она сейчас уже успокоилась, я ей чай с мятой заварила.

— Принимается, Галина. А вы, собственно, кем приходитесь Александру?

— Мы росли с ним вместе, из одного двора, можно сказать. Для меня это не меньшая боль, тем более в период празднования свадьбы… Теперь уж не знаю, что и думать… Наверное, здесь в чем-то есть и моя вина… Но я не понимаю, зачем же он так с собой?! — Подбородок новоиспеченной супруги затрясся, она обхватила себя руками.

— Ну, будет, будет, — по-отечески приобняв Галину, утешал ее Станислав. — Разберемся, со всем разберемся.

Стас как бы нейтрально, но вместе с тем участливо продолжал:

— Другие родственники у него есть? Дети на иждивении?.. Сообщили им уже?

— С женой в разводе, дочке четырнадцать. Сашка им лет на сорок вперед комфортную жизнь обеспечил — не пропадут. Дочке пока не говорили, готовимся. И еще…

— Галина, — вклинился Лев Иванович, — мы можем с вами отойти и побеседовать? Если вы не в состоянии, я пойму.

— Нет-нет, конечно, если я чем-то могу помочь… — чуть обеспокоенно произнесла брюнетка.

— Стас, ты пока Орлову позвони, спроси: будет отмашка или нет?

Крячко кивнул и, не теряя времени, начал набирать номер телефона начальника, выходя из шале. Галина и Лев также покинули место самоубийства и сейчас неспешно шагали по слабоосвещенной дороге, минуя выступы, направляясь в сторону пирса.

Гуров прочистил горло.

— Галина, скажите, кто обнаружил тело и когда?

— Я уже говорила вашим коллегам… Тело обнаружили сразу несколько человек, а именно я, мой супруг и Софа.

— Как это произошло?

— Каждый находился в своем номере или домике, мы все отдыхали после вчерашнего празднования и лазили в телефонах, проверяли социальные сети. Когда всплыло уведомление, что Саша выходит в прямой эфир, мы даже подумали, что он развлекается так, зная, что мы все неподалеку, и хотели прийти к нему, так как уже засиделись в номерах. А когда прибежали — не смогли оказать помощь. Он еще и закрылся, потратили драгоценное время на выбивание двери. Может, и успели бы остановить… Кто теперь знает?..

— Ранее он предпринимал подобные попытки?

Галя едва ли не вскочила, вскинув раздраженно руки:

— Вы что? Нет, конечно!

Гуров чуть замедлил шаг.

— Принимал ли Александр какие-либо лекарства? — вдруг несчастный случай? — мельком подумал Гуров.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Он мог, например, превысить дозу какого-нибудь сильнодействующего препарата. Так что?

— Нет. Думаю, нет.

«Ага. То есть на столешнице могли остаться следы золы». Гуров неопределенно покачал головой, словно не соглашался с размышлениями Гали.

— Что, и пачку за раз мог выкурить?

— Пачку — нет, но штук шесть — да.

— Шесть — это уже весомо, но…

«Если уж и думать в этом направлении, то я бы скорее предположил, что зола. Только откуда ей взяться?» Вслух свои мысли мужчина не высказал.

— Что за ящик у него в ногах? Он с собой его привез?

— Ящик? Не знаю, не видела там ничего подобного. Может, из-под алкоголя? У нас на празднике шампанское в ящиках привезли.

— Может, и так. Ладно, экспертиза все проверит. Подскажите, ему кто-нибудь угрожал? Замечали ли вы, что он выходил, с кем-то созванивался, но при том у вас закрадывалось беспокойство?

— Честно говоря, он у нас всегда на телефоне висел, постоянно по работе разговаривал. Но знаете, он у нас с самого детства такой — кремень. Даже когда с велосипеда упал и коленки больно разбил — не пискнул. Не знаю, что на него нашло, чтобы пойти на такой шаг!

— Конфликты? Провокации?

Девушка, утирая слезы, покачала головой:

— Ну, нет же. Говорю же, Саша не конфликтный человек, а даже если что-то такое наклевывается, он мирно все старается уладить, чтобы потом других людей не напрягать, а также дяденек полицейских зазря не гонять.

— Какой заботливый гражданин… был. Так, были ли у Пожарского коллеги, выражающие недовольство, или прямые конкуренты? Насколько мне удалось узнать, человек известен в бизнес-кругах.

— Известен, но этот вопрос, наверное, стоит задать его подчиненным или, например, Роме.

— А Рома?..

— Это его верный помощник. Он оставался возле шале после случившегося, но потом почему-то захотел уехать, поэтому не могу сказать, здесь ли он сейчас.

— Так, спасибо, Галина. Последний вопрос.

Скромная брюнетка согласилась.

— Психические заболевания у Александра имелись?

— Отсутствуют.

Гуров, как и обещал, задал последний вопрос печальной девушке и направился в обратном направлении, все больше увеличивая шаг. Вслед ему донеслось:

— Я не верю в эту версию, товарищ полковник! Это не суицид! Его убили!

Опер ничего не ответил. Подойдя к эпицентру шума и суеты, он обошел шале с другой стороны, откуда валили клубы разъедающего глаза сигаретного дыма. Плотное облако, подхваченное воздушным потоком, с трудом рассеивалось из-за стихающего ветра. За «дизайнерским куполом», отставив руку в сторону и крутя на указательном пальце ключи, стоял виновник пепельного тумана. Молодой человек тут же выбросил окурок в урну, после чего сам подошел к полковнику.

— Мне сказать нечего. Я трезв, спокоен и я сейчас уезжаю. Мне надоела эта богадельня. — Парень ринулся прочь, пытаясь обойти Гурова. — Я сюда не за этим приехал. Молодых поздравил — все. С меня взятки гладки. Идиотизм.

Однако полковник не был бы собой, если бы не встал на пути того, кто явно что-то утаивает, а потому желает поскорее скрыться.

— Ответьте на один вопрос и будете свободны, — сурово произнес полковник.

Роман вновь достал пачку и вытянул оттуда очередную сигарету. Но, зажав ее губами, так и не закурил.

— Я работал с Пожарским полгода. Я не знаю, что он скрывал и что хотел, да и по душам мы не разговаривали. Повторяю: больше мне сказать вам нечего.

Гуров не отступал. Тогда Рома крепко сжал в руке сигаретную пачку, отчего ее целлофановая обертка жалобно зашуршала.

— Я терпеть не могу, когда праздник превращается в такую дурь. По мне, если напился, то веселись и никому не мешай. Чувствуешь, что тебе фигово, — уйди в сторону и не порть праздник!

Произнося это, Роман почесал мочку уха, после чего стал нервно перетаптываться на месте, выжидая, когда от него наконец-то отвяжутся.

— Резко. Александр был вашим начальником — тосковать не будете? Человек умер, как-никак.

— Буду. Но его поступок — это плевок в душу молодоженам и всем присутствующим. Покончить с собой — у нас тут? А это так — представление и шутовство!

— Полгода, говорите? Не разговаривали, выходит?

Гуров сверлил взглядом заметно нервничающего мужчину, а собеседник старался не смотреть ему в глаза, будто выискивая кого-то за спиной преградившего ему путь мужчины, хотя позади него все было затянуто кромешной тьмой. Повисло молчание. Полковник ждал, тем самым давая собеседнику шанс.

— Что ж, уважаемый, лгать в лицо оперуполномоченному из столичной верхушки — смелое решение. Смелое, но глупое. И да, вас отсюда не выпустят, пока хорошенько не разговорят. Это я вам обещаю.

Развернувшись на пятках, полковник чеканным шагом устремился во тьму, направляясь обратно к шале. По дороге Гуров остановил официантов и уборщика территории, чтобы расспросить о случившемся, но никто не смог дать вразумительного ответа — все лишь пожимали плечами. Встретившийся служивый, который их пропустил со Стасом, по-прежнему как вкопанный стоял на месте, охраняя от посторонних место преступления. Выяснив у него, кто главный среди присутствующих коллег, полковник передал ему разговор с Романом. Майор неохотно пожал руку Льву Ивановичу, будто принесенная им информация лишь добавила лишнюю работенку, а разгребать это дело, судя по ленивым фразам и видимому безразличию, он и вовсе не стремился.

Возле домика, куда заселился Пожарский, Гурова уже поджидал Стас.

— Орлов не берет трубку.

— Выходит, отбой?

— Получается, что так. Да нам бы в любом случае не дали его в работу.

— С чего такие выводы?

— Я к местному майору подошел, спросил, мол, так и так, что принимал гражданин? Что было в стакане? Можно ли глянуть запись с прямой трансляции? Ну и еще пару вопросов накинул для видимости сверху.

— А он?

Крячко поморщился, будто только что ударился мизинцем ноги об угол тумбочки.

— Да молчат, заразы, как рыбы, — и, немного помолчав, добавил: — Не нравится мне, Лев, это все. Не пахнет здесь самоубийством. Здесь другое что-то. Не вяжется.

— Соглашусь, подозрительно. Но подробности только в управлении сможем узнать.

Напарник кивнул:

— Слушай, давай прогуляемся до КПП?

— А что там?

— Камеры глянем, может, кто из подозрительных личностей накануне приезжал? Да и так глянуть: как вел себя, что происходило, прежде чем он решился на такое.

Перелив внезапно зазвучавшей мелодии резко прервал раздумья и выключил настороженность оперов. Крячко достал из кармана вибрирующий смартфон, нажал «принять вызов». Пока Стас молча слушал собеседника, Гуров взглянул на часы — оговоренное с супругой время возвращения истекало. Позже выяснилось, что Стасу перезвонил начальник.

— Орлов не пошел навстречу.

— В чем причина?

— Говорит, мол, у самих дел невпроворот, а еще юрисдикцию чужих тащить в родные пенаты — нехорошо. Пока нас не было, у хорошей подруги семьи начальника кто-то спер собаку — члена семьи, все дела…

— На самоубийство мы закрываем глаза, а как выйдем из отпуска, будем пса искать?

Лев Иванович сдвинул густые брови, отчего на его лбу появилась значительная лесенка из морщин, покачал головой, пытаясь скрыть невысказанную иронию абсурда происходящего. Стас пожал плечами, мол, что тут поделаешь — прихоти начальства вне обсуждений, однако сам, аналогично напарнику, тоже был недоволен.

Стоит отметить, Гуров и Крячко, имея многолетний опыт в расследованиях, уже и сами не могли представить свою жизнь без поиска улик, зацепок, подвохов. Ведь когда каждый день ты чуть ли не живешь на работе, то любимое дело становится почти второй женой, разве что не такой ласковой и не такой лояльной, как близкая душе супруга. Так и в этот раз: уйдя в законный отпуск, первые несколько дней коллеги старались выбросить из головы навязчивые мысли о работе и ведении дел, но до окончания отдыха эти мысли так и не улетучились. Более того, оба даже начали скучать по рабочей рутине, и сейчас, когда подвернулся случай, изголодавшиеся опера готовы были сами раскрыть очередное дело, если бы только дали на это добро.

— Что ж, будем надеяться на молодое поколение, что дело по-хорошему закроют, — промолвил Гуров.

— Ладно, раз уж этот вечер играет против нас и нам здесь ловить нечего, я поспешу к Наталье. Считай, зря проторчали, только время потеряли. Сейчас вернемся — жены, как всегда, ворчать будут. Ты идешь?

— Что ворчать будут — это в точку. Но, если этого все равно не избежать, тогда не грешно и задержаться.

Крячко заулыбался и в шутку пригрозил указательным пальцем, после чего быстро испарился из поля зрения.

Идя по территории и иногда нашаривая правой ногой, куда бы наступить, чтобы не споткнуться о здоровенные корни, Гуров услышал шорох. Он остановился. Замер. Прислушался — тишина. Пошел дальше. И вновь шорох, где-то на уровне земли, будто кто-то притаился в траве, но старается от него не отставать. Правая рука автоматически потянулась вбок, к кобуре. Пальцы скользнули по ремешку, ощутили холод оружия. Выждав несколько секунд, полковнику удалось различить в траве странные звуки: «фыть-фыть, фыть-фыть». Догадка пришла сразу же. Включенный на телефоне фонарик выхватил из темноты длинные уши животного, видимо, выбравшегося из своего убежища в поисках пропитания. Кролики в пансионате не считались редкостью, были почти ручными и перемещались по всей огромной территории днем и ночью. Но на всякий случай стоило быть начеку.

Зайдя в небольшой вагончик, что располагался возле главных ворот «Былины», Гуров представился охраннику и после недолгих расспросов стал детально просматривать записи с камер видеонаблюдения за сегодняшний день. Спустя пятнадцать минут просмотра в ускоренном режиме и не найдя того, что ожидал увидеть, ведь Пожарский почти не покидал шале весь день начиная с утра, Гуров решил пойти другим путем.

— Василий Семенович, пока я перематываю, гляньте, кто сегодня приезжал после двух часов дня? — оторвавшись от монитора старенького компьютера, попросил Лев Иванович. — Я как раз до этого момента дошел, — бросил он ссохшемуся седому мужичку с залысинами, который в этот миг корпел над газетой с кроссвордами.

Охранник, борясь с зевотой, отложил головоломку в сторону и, взяв со стола тетрадку, принялся перечислять всех, кого записал в журнал посещений. Благо таких оказалось немного.

— Какое, говоришь, время тебе надо? — ворчливо прогудел охранник.

— Пятнадцать часов двадцать шесть минут. Некто вошел на территорию и отправился в сторону шале номер семнадцать.

Старик, сверив информацию и демонстративно вздохнув, бесцветным тоном произнес:

— У-у-у, и ради доставщика посылок ты мне сон сбил, служивый?

— Доставка? — вслух повторил услышанное Гуров.

— Ну а как же? У нас тут это частое событие. Кто-то из наших постояльцев в ресторан местный на обед или ужин идти не хочет, вот доставку продуктов и заказывают. А я их понимаю! Цены, собаки, ломят — жуть! Проще с собой провизию привезти — дешевле будет, чем этим хозяевам в их и так тугой кошель свою копейку бросать! Так там ты сам видел, а? Цены — конь, а на тарелке… всего ничего…

Полковник поднял ладонь, пытаясь остановить охранника, но возмущению его не было предела. Сотрудник пансионата решил скоротать дежурство за разговором и в качестве слушателя выбрал Льва Ивановича.

— С гулькин нос! Размажут по тарелке черт знает что да людям суют! Еще и названия — язык поломаешь! — Охранник распалялся, жестикулируя, и даже стал стучать кулаком по столу, словно выносил вердикт.

Полковник, мягко улыбаясь на возмущение старика, перебил его выступление:

— Василий Семенович, продиктуйте номерной знак транспорта.

Титаническим усилием удалось остановить поток гастрономических познаний охранника, который, даже продиктовав нужные Гурову данные о прибывшем в определенное время мототранспорте, не останавливался. И когда гость был уже на пороге и махнул на прощание рукой, Василий все еще бубнил что-то себе под нос о коррупции, несправедливости и дорогих, даже по акции, пельменях.

«На видеозаписи был замечен курьер, он оставил посылку возле входа в шале. Через минуту вышел Пожарский и забрал тот самый ящик, который позже окажется рядом с ним на месте собственной расправы. Хорошо было бы пробить службу доставки, выйти на курьера, расспросить, а дальше уже можно раскручивать — наших безопасников подключить, пусть глянут, откуда привезли», — размышлял по пути полковник.

В номер он зашел, когда глубокая ночь уже отступала, а сквозь оконное стекло мало-помалу начинал проглядывать рассвет. Из комнаты в коридор проникал запах пряностей. На прикроватной тумбе Гуров обнаружил нетронутую ароматную мясную пиццу, сверху щедро посыпанную базиликом. Льву Ивановичу стало не по себе, но что сказать жене в свое оправдание утром, он пока не решил. Мария глубоко спала, вольно раскинувшись на всей постели, отчего супругу пришлось отвоевывать себе сантиметров двадцать края кровати. В сон его сморило мгновенно.

Весь остаток ночи Гуров ворочался, просыпаясь в холодном поту от дурных видений. Однако он мгновенно пришел в себя, когда даже сквозь сон четко различил, как рядом кто-то вставил магазин в пистолет…

Распахнув глаза, полковник осознал: прямо сейчас ему в лоб направлено дуло. И оружие, к сожалению, уже снято с предохранителя.

Металл холодил липкую и влажную от испарины кожу. Кто именно держит в руках пистолет, Гуров распознать не мог. Глаза застилала белая пелена, а в ушах стоял тяжелый звон, давящий на сознание. Он понял, что просто не может пошевелиться, чтобы что-то предпринять, к тому же все мышцы, точно налитые свинцом, нестерпимо тянет. Секунда, вторая. Щелчок. Выстрел!

Лев Иванович дернулся. Судорожно открыл глаза. Сердце колотилось с бешеной скоростью, а в легкие будто залпом пустили воздух. Раздражающий писк постепенно сходил на нет. Поморгал несколько раз глазами — стал проявляться фокус. Все тело покрылось мурашками, а внутри засело противное чувство лихорадки.

«Сон во сне, еще и сонный паралич, — мысленно сделал вывод Гуров. Дрянь еще та. Никогда не было, и вот опять».

Пошарив под подушкой, нашел телефон. Щурясь от яркого экрана, проверил время и оповещения, обнаружил несколько пропущенных вызовов от Стаса. На тумбочке стояла кружка, от которой исходил запах свежей малины и тонкой спиралью струился вверх горячий пар. Так как в горле пересохло, то рука сама потянулась к ней. Но как только он дотронулся до раскаленной кружки, подушечки пальцев неприятно обожгло.

Входная дверь в коридоре пискнула, после чего в номер, словно ураган, залетела Маша, тут же сунула ему под мышку градусник и тут же прикоснулась губами к солоноватому лбу супруга, оценивая. Отстранившись, спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Доброе утро. Сносно, а что?

Женщина насупилась.

— Ничего! А я говорила тебе куртку с собой взять, как знала, что продует! Как всегда ты меня не слушаешь! Все утро, как пришел, глаз не сомкнула, ведь тебя лихорадило!

Лев Иванович, размышляя, улыбнулся.

— А я уж подумал, ты меня прибить собралась, что обещанное не исполнил. А это не затвор оказался, а дверь хлопнула, получается, когда ты ушла.

— Это тебя совесть замучила и за меня тебе отомстила.

Супруга расплылась в улыбке, махнула рукой и извлекла измерительный прибор.

— Тридцать шесть и шесть. Видимо, организм сам справился с болезнью. А что до обещанного — брось, я и так знала, что ты вернешься много позже. Знала же, за кого замуж выходила. Так что пока тебе задание — выпить горячий морс, а мне градусник на ресепшен нужно вернуть. И давай потихоньку собираться, с четой Крячко договорились выезжать через два часа.

На улице оказалось невообразимо тихо и спокойно, будто и не было вовсе ночью паники, пролитых слез и столпотворения сотрудников, выясняющих ситуацию. Это подметил не только Лев, но и Стас, который только что подкатил чемоданы.

— Глянь, даже ленту уже убрали. Шустро, однако, ребята здесь работают.

— Шустро — не значит быстро.

— Наши бы до сих пор возились.

Гуров ничего не ответил, держа при себе свои неприятные догадки.

Сделав совместную фотографию на выезде из «Былины», компания отправилась в путь. За рулем сидел Стас, потому до города добрались быстрее положенного, петляя по объездным развилкам и минуя дорожные работы. На въезде в столицу было решено сделать остановку возле заправочной станции, неподалеку от которой располагалось кафе, чтобы дамы отлучились в туалет, а мужчины проверили исправность автомобиля. Приподнятое настроение от скорого возвращения домой улетучилось, как только Крячко подошел к Гурову, который в этот момент разглядывал масляный щуп, и передал свой телефон напарнику. Лев Иванович стал зачитывать вслух:

— Срочные новости. Политический деятель Анна Румянова, баллотировавшаяся в прошлом году в совет депутатов муниципального округа, обнаружена мертвой в собственной квартире на Новослободской.

Гуров, посерьезнев, взглянул на напарника с немым вопросом.

— Читай, читай дальше.

— Тело тридцатилетней женщины обнаружила пожилая мать погибшей, когда решила привести внучку обратно к матери. По предварительным данным, Румянова скончалась еще неделю назад. В сети распространяется прощальный видеоролик, в котором Анна намеревается совершить самоубийство. Правоохранительные органы начали расследование, чтобы установить точную причину смерти. Для этого было назначено вскрытие тела.

— Что думаешь? — забирая смартфон, поинтересовался Стас.

Полковник задумался, недовольно сжав губы.

— Что думаю? Орлов прямо сказал — не лезем, значит, так надо. Своих дел достаточно.

— Иваныч, да как не лезем-то? Второй случай уже. Теперь на нашей земле.

— Стас, заводи машину и давай по домам. Нет значит нет.

Крячко внимательно посмотрел на лицо друга. За столько лет, проведенных бок о бок, он прочел то, что на самом деле думал об этой ситуации напарник: он был расстроен, раздражен и одновременно жаждал справедливости.

Оба испытывали то чувство, когда «руки чешутся», но против слова начальства не переступить, да и разобраться со всеми происшествиями, случающимися повсеместно, им двоим не под силу.

Прогноз погоды выдавал стабильность, которая, увы, не радовала: в городе на протяжении двух недель должны были зарядить дожди. Хотя верить синоптикам Гуров не привык, но пока предсказание сбывалось. Вероятно, природа накапливала силы для последней вспышки жары уходящего времени года — бабьего лета. Первое утро после отпуска загоревший и отдохнувший полковник встречал, шествуя на работу и крепко держа дипломат в одной руке, а зонт — в другой. Минуя прохожих с угрюмыми лицами, он старался не заразиться тем же настроением, и это ему почти удалось. Но когда зашел в свой кабинет, там его уже поджидал неприятный сюрприз.

— Лев Иванович, здравствуй! С возвращением! — поприветствовал коллегу Орлов, подавая руку.

Гуров осмотрел кабинет и заметил, что Крячко еще не пришел, после чего взаимно пожал руку начальнику. А далее повис немой вопрос.

— А это?..

Перед ним стояла молодая девушка в форме сотрудника органов внутренних дел, однако погоны на ее плечах отсутствовали. Лев Иванович поймал себя на мысли, что у девушки до боли знакомое лицо, словно он не так давно ее где-то видел.

— София Леонидовна Пожарская, стажер, которого я закрепляю за тобой, Лев, и бережно передаю в ответственные руки!

Гуров глубоко набрал в грудь воздуха, дабы следом не выпустить из легких ругательство.

— Петр Николаевич, можно вас на минуту?

— Конечно. Софушка, а ты пока присядь на диван и ознакомься с документами. Срочный трудовой договор на столе, рядом с зеленой папкой, — лепетал Орлов, улыбаясь Софии.

Девушка утвердительно качнула головой и улыбнулась в ответ. Однако если Орлова она одарила ответной искренней улыбкой, то при виде Гурова ее лицо исказила гримаса взаимного недовольства.

Выйдя из кабинета, они отошли в сторону. Гуров перешел на полушепот.

— Петр Николаевич, разрешите поинтересоваться, что это за… — полковник запнулся, подбирая более сдержанное выражение, — подарок? В честь выхода из отпуска, что ли?

Начальник примирительно выставил перед собою ладони.

— Лев, я понимаю, что ты недоволен, что у тебя свои планы, но и ты меня пойми — сам знаешь, какая у нас ситуация с новоприбывшими. Кадровики зашиваются: где только вакансии не размещают уже, зовут без конца работать ребят, кто выпустился по профилю, но зарплата на начальном этапе оставляет желать лучшего…

Гуров замотал головой:

— Петр Николаевич, при всем моем уважении, а я здесь при чем? Пусть молодняк друг с другом и водится. У вас в младшем начальствующем составе дружинников полно, их напрягите, им и весело друг с другом по возрасту будет. Сами ж говорили, что у нас дел по прибытию невпроворот, ко всему еще собака какая-то пропала.

— О! Отлично, что ты об этом помнишь! Вот про собаку не забудь!

Если бы существовал такой прибор, который мог отматывать время вспять, Гуров точно бы этим прибором с радостью сейчас воспользовался, чтобы забрать свои слова назад и надеяться, что начальник позабыл о бредовой идее с поиском пса, хозяйка которого некая подруга семьи Орлова.

— Нет, подождите. Я отказываюсь. Неужели вы забыли наши договоренности? Да как так? Я же по-человечески! Забирайте наперед мои отпуска, которые еще остались, или премии лишайте, но нянчиться с девчонкой и вытирать ей нос я не буду. Есть дела и поважнее.

— Я помню. Помню, что было, Лев, но сейчас иначе никак! И значит, я освобождаю тебя от этих дел! Стажеры — потенциальные работники, будущее, можно сказать, нашей структуры! А кому их обучать, как не тому, кто закален опытом?!

— То есть из-за стажера мы не можем взяться за те два случая самоубийства? — опешил Гуров.

— Не вы, а ты. Стас отправляется в командировку в Санкт-Петербург на месяц, там другие дела нужно уладить, как раз молодых и зеленых уму-разуму научить. Все, ты здесь возишься со стажерами, он в помощи не на своей земле понадобился. Остальное не обсуждается, Лев.

Не оставляя выбора, Орлов четко донес приказ и, больше не желая продолжать перебранку, оставил Гурова наедине со своими мыслями. Сказать, что полковник был недоволен, — ничего не сказать. Скорее, он был взбешен от обеих новостей. Делать было нечего, а потому оперуполномоченный вернулся в свой кабинет. Сев за компьютерный стол, он принялся проверять почту, что порядком заполнилась за время его отсутствия, попутно предпринимая попытки усмирить бушующие внутри него эмоции.

Девушка демонстративно прочистила горло.

— Неужели, Лев Иванович, вы забыли меня? А я думала, у оперов хорошая память и зоркий глаз.

Гуров чуть выглянул из-за экрана ноутбука.

— Простите, как вас?..

— София Леонидовна, но можно просто Софа.

— Хорошо, а с чего, София Леонидовна, я должен вас помнить? Интересный у вас подход к работе — в первые пять минут беседы предъявлять претензии начальнику.

— А моя фамилия вам совсем ничего не напоминает?..

Гуров внимательнее вгляделся в лицо девушки. Он действительно ее где-то видел, но, возможно, лишь мельком, вскользь, оттого не запомнил.

— Пожарская.

Здесь пазл сложился. Софа оказалась сестрой не так давно наложившего на себя руки Александра Пожарского. Но далее у полковника возник ряд вопросов.

— Интересное кино. А что вы, позвольте спросить, София Леонидовна, забыли в наших краях? Пансионат почти возле Подольска…

Девушка уперлась локтями в стол, поставив их прямо на трудовой договор, сложила пальцы в замок. Мужчина в это время застучал пальцами по клавиатуре.

— А как вы думаете, уважаемый руководитель, если сами осведомлены, что я девушка обеспеченная, следовательно, заработная плата, указанная в бумагах, меня не отпугивает, а накануне моего брата кто-то убил… Есть мысли, зачем я здесь?

Весь диалог будто бы строился на обмене колкостями, произносимыми с нескрываемой неприязнью, однако открыто никто из беседующих этого не признавал.

— У вас есть соответствующее образование?

— Получила и продолжаю получать. Как знала, что пригодится. Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Почему именно к нам?

— Я сама не в восторге от происходящего, но выше вашего учреждения не прыгнешь, а вас мне рекомендовали как лучшего из лучших. Но я что-то в этом уже сомневаюсь!

— Нет, София Леонидовна. Вы меня не поняли. Я спросил: почему именно к нам?

Он прищурился. Девушка сделала то же самое в ответ. Происходящее напоминало словесный поединок, схватку взглядов, дуэль, где два меча схлестнулись в битве и только слышится, как звенит сталь.

— Потому что я хочу найти того, кто убил моего брата! И лично, — особо выделила она, — лично проследить, чтобы эту тварь привлекли к ответственности по всей строгости закона.

Лев Иванович улыбнулся:

— По всей строгости закона, говорите?

— Почему вы улыбаетесь?! — начала вскипать стажерка.

— Александр Леонидович Пожарский, так-так, — серые глаза Гурова забегали по монитору от строчки к строчке. — Более восьми приводов, так, хорошо… Заявление о покушении на убийство — дело закрыли. Заявление о похищении человека — вина не установлена…

Софа глядела в пол. Ее щеки заливались румянцем. Она понимала, о чем толковал мужчина напротив.

— По строгости закона, говорите? А мне кажется, София, что ваш брат во времена своего юношеского максимализма довольно некрасиво себя вел, я бы даже сказал, совсем незаконопослушно!

— И что? И что?! Да, мой брат был на противоположной нам стороне, но он выбирал и протаптывал себе дорогу сам, как умел! Когда Александру было восемнадцать лет, умер его отец, и брату пришлось самому управлять заводами, которые достались ему в наследство! Но разве это означает, что его можно убивать?

Гуров тяжело выдохнул.

— Пришлось управлять заводами… Экая непосильная ноша… М-да…

Пожарская молчала, не поднимая глаз.

— Бизнес-то проверять будем?

— Там все чисто, уверяю вас.

— Да знаю я. Иначе тебя бы сюда даже на порог не пустили, кроме как жалобу принять. У нас тщательно всех проверяют.

Спустя пять минут, добравшись до последней страницы в деле, переступая через себя, полковник сказал:

— Ладно. Может, из тебя и выйдет что-то толковое. Иди, отдай договор, а потом возвращайся сюда, нагружу тебя работой — взвоешь, а там посмотрим, что с твоей бедой можно сделать.

Голубые глаза Софии засияли от радости.

— Спасибо, Лев Иванович! Спасибо! Я вас не подведу!

Девушка выпорхнула из кабинета, оставив начальника наедине с раздумьями. Пока София отсутствовала, полковник решил набрать номер Стаса, но тот оказался вне зоны доступа. Вероятно, напарник сейчас находился в самолете. Стажерка прибыла ровно через пять минут, но надолго не задержалась — Гуров отправил новенькую в архив, чтобы та постепенно привыкала к бумажной волоките и кипам документов, работу с которыми обычно взваливают на сотрудников младшего начальствующего состава. Через заполнение протоколов, ведение служебной документации, попутное изучение правовых и нормативных актов проходили все поголовно, включая Льва Ивановича в молодости, и исключений быть не могло. Проверка настойчивости, скрупулезности, внимательности вкупе с усидчивостью должна была на первом этапе стажировки дать новичку понять, сможет ли он работать с таким количеством информации, выдержит ли возложенный на него объем работы. Слабенькие отсеивались.

Гуров, вновь оставшись один, стал тихо рассуждать вслух:

— Понасмотрятся сериалов и начинают проситься в отдел. Думают, им здесь весело будет, и что ни день, то веселые расследования. Как бы не так. Профессией овладеть надо, только тогда поймешь, готов ли служить букве закона или баловство все. Свалилась на мою голову! Ладно…

Хлопнув ладонями по столу, он стал массировать виски.

«Пожарский — воротила в бизнесе по нефтепереработке. Румянова имеет отношение к политике. А что имеем мы? Оба довольно известные личности, акулы в своей сфере, но оба плавают в совершенно разных морях. Пробивая в Сети информацию о Румяновой, удалось выяснить, что женщина была остра на язык, а потому имела внушительный список тех, кто недоволен ее высказываниями и предложениями. Что касается Пожарского, в молодости он придерживался правил лихих девяностых, дважды отвозил неугодных в тайгу, но доказать ничего не удалось, видимо, хорошо крышевали, так как заявлений на гражданина поступало бесчисленное количество. В последнее время его бизнес развивался по нарастающей, увеличение капитала и более уверенное положение на рынке повернуло игру на сто восемьдесят градусов. Теперь Пожарский писал заявления на тех, кто вставал на его пути. От его лица зарегистрировано два заявления: первое — по двести девяностой, за взяточничество, второе — по сто пятьдесят девятой, за мошенничество, — мысленно прикидывал опер, — и в том, и в другом случае ситуация сложилась в его пользу, а виновники понесли наказание».

Выпив стакан воды и вновь борясь с внутренними терзаниями, Гуров принял для себя решение: не дают дело — не дают. Нужно прорабатывать следующие, а не ждать у моря погоды, тем более что это «море» — территория другого государства.

На телефон пришло сообщение от Орлова: «Улица Жемчужная, дом тридцать пять, квартира семь. Арина Тимофеевна. И Софию с собой захвати, ей полезно будет». Лев Иванович закатил глаза. Ситуация казалась абсурдной, но выхода не было. Заглянув в архив и предоставив девушке на сборы не более десяти минут, полковник отправился к служебной машине, после чего они отправились по указанному адресу.

После настойчивого стука в дверь им открыла статная женщина пятидесяти лет, одетая в домашний халат. Волосы у дамочки были накручены на бигуди.

— Ой, здравствуйте! — радостно воскликнула Арина Тимофеевна, запахивая дорогой на вид халат.

— Здравствуйте. Гуров, от Орлова. А это моя коллега, София Леонидовна.

Софа чуть приободрилась, расправила плечи, услышав, как представил ее начальник.

— А я совсем вас не ждала уже, думала, позабыли про меня! Проходите, пожалуйста, — пролепетала дама.

От обстановки в квартире веяло дороговизной, однако отсутствие чувства стиля создавало впечатление богатой безвкусицы.

Присев на оранжево-красную тахту с подлокотниками, покрытыми золотым напылением, Гуров чуть вскинул руку в сторону женщины, давая понять, что сейчас настала очередь говорить Софии. Девушка, собравшись с духом, приступила:

— Арина Тимофеевна, когда вы последний раз видели пропавшего?

— Ну, так два дня уже как ушел. Во вторник утром мы с ним позавтракали, потом пошли гулять в парк. Я отвлеклась, чтобы в киоске мороженое купить, — он у меня пломбир очень любит… Глядь — а его, кобеля эдакого, уже и след простыл! Видать, опять решил молодость вспомнить да по девкам побежал…

Девушка прищурила левый глаз и нахмурила брови.

— Хорошо. Замечали ли вы за ним последние дни перед случившемся странное поведение?

— Да нет, — искренне отвечала женщина, — разве что чесаться стал сильнее обычного, но это, видимо, он от кого-то из местных подхватил. Часто общаются.

Стажерка качнула головой, а женщина, наспех стягивая бигуди, бросила взгляд на настенные часы.

— Слушайте, вы у Петра подробнее все узнайте, я же ему сразу все рассказала и просила приезжать, только чтобы здесь поискать, а не вопросами меня мучить, отнимая мое время. Ведь я даже ему фотографию скинула моего Тута.

— Где?

— Что где?

— Вы говорите тута, — уточнила София. — Вот я и спрашиваю где?

— Так я и говорю — Тута! — начала вскипать хозяйка.

София посмотрела в сторону Гурова, который в это время с нескрываемым весельем наблюдал за происходящим — захватывающий сюжет для пересказа Стасу.

— А полностью? — вмешался Лев.

— Тутанхамон. Я же историк, путешествовать люблю, а Египет вовсе моя страсть, вот так и решила ласково называть.

София пришла в еще бо́льшее недоумение.

— А настоящее имя? — упорно настаивала София.

Хозяйка сбежавшего пса посмотрела на девушку как на человека, обделенного умственными способностями.

— Уважаемые! Мне правда сейчас некогда. Давайте вы его найдете, ведь он наверняка где-нибудь рядом, под забор или в подвал какой забился, а я вас за это хорошо отблагодарю, договорились?

Вставая, опер ответил с улыбкой:

— Не беспокойтесь, Арина Тимофеевна, найдем мы вашу собаку. Пойдем, София.

Выйдя в подъезд и спускаясь по лестнице, Пожарская, будучи в замешательстве, все-таки решила уточнить:

— Мы будем искать… пса? Я сейчас сплю?! — Девушка потянулась рукой к предплечью, чтобы себя ущипнуть.

— А ты что же думала, в МВД работа легкая? Это тоже своего рода либо похищение, либо пропа… Что? Правильно! Жа!

Девушка недоуменно взирала на Гурова.

— Вот собаку разыщешь, считай, от меня одобрение получишь. Труп найти всякий может, там порою и искать не надо. Лежит себе и лежит, никуда сбежать уже не может. А вот пса, живого, — особо выделил он, — не всякому дано обнаружить!

— Лев Иванович, вы, должно быть, шутите?

— Да какие уж тут шутки, София Леонидовна, — произнес полковник. — Шутки у нас в бухгалтерии шутят, Орлов, вот, наш шутит, а здесь все серьезно.

— Но…

— Никаких но! Будет уроком на будущее: приехала на дело, значит, ничего не знаешь и никому не доверяешь, кроме своей головы и знаний. Поэтому расспрашиваешь все. Больше выудишь — легче дальше вести дело будет. Не исследуешь все вдоль и поперек — забуксуешь, на сколько — неизвестно. И точные, — особо выделил он, — фрагменты воспоминаний у людей имеют свойство затираться, а из-за того, что человек вспомнить не может, он начинает додумывать, пускать в ход фантазию, предположения, а это уже лишнее. Чем свежее происшествие, тем быстрее нужно все разузнать, как говорят, из первых уст. Это сейчас мы собаку ищем, а если бы дело касалось человеческой жизни? Хотя порой подумаешь… и лучше собаку спасешь, чем некоторых индивидуумов.

София, не меняя выражения лица, смотрела попеременно то на пустой бланк протокола, то на Гурова.

— Что, передумала работать?

— Нет-нет! Конечно, нет, — замотала она головой. — Тута так Тута.

Начальнику едва удалось подавить смех. Без лишнего официоза он произнес:

— Назвали же — Тутанхамон! Вот фантазия у людей!

— Не то слово! Да, подловили вы меня.

— В нашей работе столько ситуаций из ряда вон выходящих бывает, лишний раз нужно уточнить, где-то переспросить. Не ты должна стесняться, а…

Полковнику не удалось закончить мысль, так как София, шедшая за Гуровым, ойкнула, после чего произошел хлопок. Начальник обернулся и застал опешившую девушку, что сидела на последних ступенях и потирала плечо, растерянно глядя вверх, вслед мужчине, которого только что пропустил Лев Иванович, открывая дверь подъезда.

— Куда так нестись?! — крикнула вслед София.

— Ну-ка, пошли.

Гурову ситуация не понравилась. Протянув руку, он помог девушке встать, после чего окликнул незнакомца. Догнать его удалось лишь на лестничной площадке пятого этажа, прямо напротив квартиры Арины Тимофеевны. Потянув беглеца на себя и схватив одной рукой за грудки, Гуров, глядя в ему глаза, прошипел:

— Уважаемый, ничего не хочешь сказать девушке? Некрасиво повел себя, не по-мужски.

Пойманный оказался довольно молодым человеком, почти непримечательного вида, одет был в спортивный костюм, на голове — кепка в стиле милитари. Когда София подняла глаза на обидчика, она напугалась во второй раз и отшатнулась, при этом хватала ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба.

— Ага, извините, торопился… утюг дома забыл выключить, — будто выплюнул стоящий напротив, явно иронизируя и не чувствуя за собой вины. — У вашей коллеги личико фактурное, засмотрелся.

Раскаяние никому не показалось искренним, но София настойчиво шептала начальнику, чтобы они поскорее вышли на улицу, так как она почувствовала головокружение. Гуров, выполнив свой долг, еще с полминуты не прерывал зрительного контакта с невежливым гражданином, в итоге все-таки последовал за стажеркой.

Как только подъездная дверь распахнулась, Софа, будто в ее легких совсем не осталось кислорода, стала жадно глотать ртом воздух и присела на лавочку.

— Совсем молодежь обнаглела. Воспитания — ноль. Что хотят, то творят. День, видите ли, не задался, так он меня, значит, обошел, а девчонку плечом толкнул, мерзавец.

— Лев Иванович, вы видели это? Ужасный тип…

— Про лицо его?

Она кивнула, нервно теребя русую прядку волос.

— Шрамы, конечно, впрямь странные. Забудь об этом. Нам фараона египетского найти надо, а тебе еще местных опрашивать. Вывих есть?

Девушка расслабилась, чуть слегка улыбнувшись.

— Спасибо, товарищ полковник. Нет, ушиб, скорее всего, пройдет через недельку.

Гуров махнул рукой, бурча под нос о том, что жаль, что находится при исполнении.

На поимку зверя с диковинной кличкой ушло пять дней. Как и предполагал изначально Лев Иванович, чипированного пса подобрали добрые люди. Но какое-то время они не могли связаться с невероятно занятой хозяйкой, поэтому собака почти неделю ждала встречи у волонтеров, которые в конечном счете обратились в полицию и не прогадали, так как тут же цепочку замкнул Гуров. Арина Тимофеевна исполнила обещание, отблагодарив подчиненных своего друга Орлова, однако Лев Иванович отказался от награды, отдав все лавры молодой напарнице. Пятничный рабочий день завершался в кабинете, который всегда делили Крячко и Гуров, но от Стаса было мало вестей ввиду загруженности делами, чего нельзя было сказать про Льва Ивановича, страдающего от того, что приходится бездельничать. На удивление девушка все схватывала на лету: в тире отстрелялась с хорошим результатом и по скорости, и по меткости, все поручения понимала с полуслова, так что начальнику не приходилось повторять или растолковывать элементарные вещи, и с деловой документацией ошибок не было выявлено. Что даже начало печалить Гурова.

Пленительный запах крепкого кофе, не находя выхода, наполнял помещение. За окном вечер постепенно накрывал город. София, шелестя страницами, сверяла материалы проверок и расследований, вычитывала все то, что было прислано на запрос по делу Пожарского. Информация оказалась скудной, не более того, что узнали они со Стасом, будучи на месте происшествия. Видимо, коллеги из стороннего отдела решили вести это дело самостоятельно, не особо посвящая в него другие стороны, либо дело превращалось в висяк, и никто его не мог хорошенько раскрутить.

— Лев Иванович, что-нибудь нашли? — поинтересовалась София.

— Штиль.

— Поняла, — кивнув головой, ответила девушка, продолжая читать очередное заявление, поступившее накануне.

Могло показаться, что она равнодушно, со смирением приняла услышанное. Однако сидящий в двух метрах от нее Гуров увидел, как кисть руки стажерки плотнее сжала карандаш, а сама она будто съежилась.

— Смотрите, вот кто-то похитил у олигарха драгоценную статуэтку начала девятнадцатого века. Сойдет?

— Гришане передашь или кому-нибудь из его отдела, чтобы пальчики сняли, потожировые следы поглядели, и все.

— Не будем заниматься?.. А вот, например, заявление по статье сто двадцать восемь точка один. Девушка написала, что на нее в интернете в отзывах клевещут, мол, она со скидкой в своей кондитерской обманывает… Нет, бред какой-то…

Девушка насупилась, осознав абсурдность ситуации в заявлении.

— София Леонидовна, завязывайте. Я вам дал указание рассортировать, а не подбирать нам дела, которые не на наши плечи возлагаются.

Девушка стала что-то бормотать себе под нос, но в этот момент у Гурова затрезвонил смартфон. Он поднял указательный палец вверх, дабы в кабинете воцарилась тишина.

— Да, Петр Николаевич? Угу… Откуда сообщили?! Понял. Значит, буду работать. Сейчас, — полковник жестом показал стажерке записать адрес, прежде чем завершить разговор. — Титова, сорок пять, квартира двести двадцать. Жилой комплекс «Лазурь», понял. Уже лечу, то есть летим.

— Что произошло? Петр Николаевич направил на дело?

— Тревел-блогер с аудиторией в полмиллиона поклонников завершил жизнь самоубийством. Собирайся, едем.

Через полчаса они были на месте. Одновременно с ними на место происшествия прибыл Григорий Емельянов, главный следователь-криминалист, в компании профессионала по судебной медицинской экспертизе Инны Земской. Много лет проработав в структуре МВД, они зачастую вместе собирали улики на местах преступлений. Вот и сейчас, натянув перчатки, споро доставали из своих чемоданчиков специальные приспособления. Инна держала в руках пробирки для взятия биологических образцов, Гриша, обойдя труп с другой стороны, что-то рассматривал через увеличительное стекло.

— Да-а-а, богатенькое местечко. Интересно, сколько здесь квартиры стоят?

— Не смею даже предположить.

— Наверное, как пять однушек где-нибудь в Твери.

Гуров, увидев, что Пожарская продолжает пялиться на высотку, пощелкав пальцами для привлечения внимания, вручил ей папку.

— Иди, конспектируй все, что диктуют. И со светом помоги ребятам, вечереет… Тебе полезно будет. Скажи, Гуров, мол, отправил, — не отвертятся.

— А вы?

— Что?

— Не пойдете смотреть на труп?

— А что мне на него смотреть? Я таких ходоков «выйти погулять в окошечко» не раз уже видел. Мне кое-что другое выяснить надо. Давай-давай, ступай.

Они разошлись в разные стороны: София — выполнять поручение, Лев Иванович — выискивать очевидцев. Тело Геннадия Чопина, превратившееся в жуткое кровавое месиво, первым обнаружила консьержка. Рассказать что-либо полезное о погибшем женщина не смогла, единственное упомянув, что мужчина заселился в съемную квартиру в элитном жилом комплексе две недели назад и особо ни с кем не успел ни сдружиться, ни повздорить. Чтобы попасть в двести двадцатую, Гурову пришлось подниматься на семнадцатый этаж. Из соседей, до которых удалось достучаться, никто даже не был осведомлен о существовании соседа Гены, но некоторые сказали, что знают этого блогера и подписаны на него в социальных сетях. Консьержка вспомнила, что какой-то курьер пытался попасть накануне к Геннадию, чтобы доставить посылку.

Поднявшись вновь на нужный этаж и подойдя к квартире погибшего, полковник заметил, как открывается соседняя дверь, в которую он еще полчаса назад пытался достучаться. Из нее вышла молодая девушка не старше двадцати лет, в шортах, домашней футболке с изображением какого-то мультипликационного героя и сланцах. Волосы ее выглядели слегка растрепанными, дыхание было чуть сбивчивым, а на щеках проступал розовый румянец.

— Здравствуйте, вы из этой квартиры?

— Добрый вечер, да.

Девушка, стоя на пороге своей квартиры и держа в руках мусорный пакет, смущенно перетаптывалась на месте и заинтересованно смотрела на стоявшего перед нею мужчину. Гуров представился, уточнил, есть ли у нее сейчас время для разговора. После ее утвердительного кивка головой вопросы посыпались как из рога изобилия.

— Вы были знакомы с мужчиной, проживающим в этой квартире?

— Да, если вы имеете в виду Гену. Эта квартира сдается в аренду, жильцы меняются часто. Так о ком речь?

— Да, вы все верно поняли. Насколько близко вы с Геннадием общались?

— Не сказать, чтобы близко. В основном только здоровались. Было пару случаев, когда просила дверь лифта подержать, если встречались в холле. Или я с работы иду, а он свою девушку выходит встречать, так мы постоим, обмолвимся парой-тройкой фраз. Вот, впрочем, и все.

— Скажите, последнее время не замечали что-нибудь странное в его поведении? Возможно, он как-то изменился или есть другие факторы, на которые вы обратили внимание.

Девушка поджала губы и опустила глаза в пол, раздумывая над заданным вопросом.

— Понимаю, на что вы намекаете, ведь знаю, что произошло сегодня. Но я вынуждена вас разочаровать: я ничего такого не замечала.

Гуров открыл было рот, чтобы задать уточняющий вопрос, но девушка, не дав ему сказать, добавила:

— Сегодня утром сработала сигналка, реагирующая на задымление.

Консьержка, нахмурив брови, недовольно перебила девушку:

— Ой, да бросьте! Это в расчет даже не стоит брать! У нас на каждом этаже эти датчики дыма понаставлены, так я уж устала по двадцать раз на дню их выключать.

— Ну да, есть такое. Они, как жильцы дома выяснили, у нас очень чувствительные. Даже если кто на общем балконе курит, дым попадает в подъезд, и прибор начинает истерично верещать.

— И все же, исходя из ваших кратковременных бесед, что бы вы могли сказать по поводу Чопина?

— Не знаю. Мужчина как мужчина. Девушка у него, правда, странноватая. Сложилось впечатление, что она его не любит и ей от него нужны только деньги. Истеричная такая.

— С чего вы делаете такие выводы?

— Ну, сколько он здесь живет? Недели две? За это время сколько они мне на глаза ни попадались, она всегда с букетом, вся ухоженная. Знаете, всегда видно, когда за женщиной следят. Правда, был случай: я собралась на вечернюю пробежку и встретила Гену. Он шел ее встречать с цветами, сам в костюме хорошем, говорил, что в ресторан поведет. Мы в сторону ворот шли, эта его девчонка увидела нас вдвоем и такую истерику закатила. Короче, у нее, по-моему, не все дома. Поэтому если Генка с собой что-то сделал, то, может, здесь любовь зла?

Больше информации и каких-то относящихся к делу подробностей у соседки не оказалось, да и те являлись лишь, как часто бывает, домыслами и собственными предположениями.

Дело действительно казалось странным. Уже третий человек, будучи на волне популярности и общеизвестности, решает страшным способом оборвать свою жизнь.

Открыв дверь, Гуров прошел в квартиру-студию, снимаемую Чопиным. Внутри оказалось чисто, можно сказать, даже стерильно и до невозможности порядочно. Кровать была заправлена идеально ровно, а на комоде, где аккуратно были разложены штативы, экшен-камеры и другие атрибуты для съемки, не нашлось ни единой пылинки. Вероятно, из-за того, что мужчина вел блог про путешествия, иметь собственное жилье или вести оседлый образ жизни было не для него, именно поэтому в коридоре у стеночки чинно стояли два чемодана, но вскрыт был только один.

— Как же ты так угодил, братец? Куда ж вы все торопитесь? Молодые еще, жить да жить. Что ж за проблемы случаются, что на такое решаетесь? Да никакие беды того не стоят… сколько сам живу, знаю: все проходит, перемалывается, а спустя время что-нибудь и получается исправить! — печально рассуждал полковник, перемещаясь по квартире.

Так как от соседей информации ждать не приходилось, а в жилище Чопина не удалось обнаружить ничего, за что можно было бы зацепиться, Гуров пошел на выход. Но только он повернулся и сделал два шага в направлении коридора, как боковым зрением заметил странность, не присущую этому месту. Угол сиреневого покрывала в изголовье кровати, который почти скрывался за прикроватной тумбочкой, оказался немного откинут, а ткань в том месте шла волной. Опер подошел ближе. По вдавленным на линолеуме следам от ножек тумбочки понял: ее перемещали. Чтобы заглянуть под кровать, полковнику пришлось встать на колени, при этом достать телефон из кармана и включить фонарик.

— Что здесь происходит?!

Визгливый женский голос прервал визуальное наблюдение Гурова, заставив дернуться так, что он чуть не угодил лбом в боковую царгу кровати.

— Следственные действия, — объяснил он, после чего выдал стандартную речь для представления себя. — А вы кто?

— Я Анжелика — девушка Гены.

— Вам нельзя здесь находиться, Анжелика. Покиньте, пожалуйста, помещение и дождитесь меня в подъезде, я задам вам пару вопросов.

— Нет, это вы покиньте помещение!

Визгливая брюнетка едва ли не набросилась на представителя власти, с криком начав тянуть того за руку.

— Здесь и мои вещи находятся! Живо уйдите отсюда! — требовала девушка, видимо, помутившаяся рассудком на почве потери любимого. — А если вы что-нибудь украдете?!

— Девушка, не трогайте сотрудника при исполнении! Да отстаньте вы от меня! В случае неповиновения я буду вынужден применить физическую силу!

Гуров отчаянно старался не причинить девушке вреда, рассчитывая силу оказываемого сопротивления и пытаясь оттолкнуть баламутку. Консьержка в это время, прикрыв рот ладонью, молча наблюдала за разворачивающимся сюрреалистическим зрелищем.

В коридоре зазвучала веселая детская песенка, напеваемая Гришей, которая совсем не вязалась с происходящим, отчего все еще больше начинало походить на дурдом.

— Мы к вам заехали на ча-а-ас, привет, бонжур…

— Хелло! — пробасил Гуров, при этом обездвиживая с помощью наручников девушку, которую еще минут десять назад видел на улице Емельянов.

Ситуация выглядела нереально.

— Лев Иванович, а вы чего это здесь? — совершенно спокойно, без капли удивления спросил криминалист, словно всегда знал: Гуров так поступает неспроста.

— Он ненормальный! — вмешалась Анжелика. — Копается в моих вещах, пытается в них что-то найти! Оскверняет честь моего мужчины!

— Гришань, уведи ее, будь другом? И, пока карета не укатила, пусть ей успокоительное введут, что ли.

— Понял, Лев Иванович! — беспрекословно принял приказ к исполнению Гриша.

— Да не трогайте вы меня! И вообще, дайте я хотя бы заберу деньги, вещи и украшения, а потом уже уйду! Надоели!

— В квартире все должно сохраняться в том виде, в котором было до момента наступления смерти. Когда проверка закончится и наши ребята здесь толком все осмотрят, тогда, конечно, если у вас есть ключи, зайдете и заберете.

На словах Гурова про возможность доступа в квартиру девушка будто прикусила язык, но далее, все-таки вспомнив о желаемом, вновь начала протестовать.

— Да тебе ж все подробно объяснили, пошли уже. Деньги, деньги, украшения! — Гриша попытался сдвинуть с места Анжелику.

Емельянов, хоть и быстро дослужился в свои тридцать с лишним лет до начальствующей должности, однако как по виду, так и в душе был явным балагуром. Особенно дурашливость проявлялась у него в компании друга — Димы Десятова, тоже начальника, но из отдела кибербезопасности, и порою такого же весельчака. Еще в первый день, когда оба они пришли устраиваться на работу, Крячко их предупредил, что в нашей профессии без юмора будет сложно. И в серых, порою рутинных буднях, а также от накопившегося негатива можно вовсе подпортить себе психику. Видимо, поэтому на тот момент парни слишком прямолинейно восприняли слова старшего по званию и до сих пор чудят и стараются без очередной порции дурачеств на работу не заявляться.

Девушка в этот момент дергалась, рыдала, пыталась кусаться, но все оказывалось тщетным. Гриша вывел бунтарку, и они покинули квартиру.

— А ну скорей любите на-а-ас, вам крупно повезло-о-о! — вновь зазвучало из коридора, стихая по мере отдаления певца.

— Ну, дикий! Песни голосит… че-йт он? — подала голос все это время жавшаяся в углу консьержка.

Гуров опять полез под кровать, надеясь, что хоть в этот раз его не достанут, а достанет он.

— А вы поработайте криминалистом с его, а прежде чем работать, отучитесь… — изрек он кряхтя.

— Правда, что ли, сумасшедший?

— Да нет, конечно. Просто, видать, настроение хорошее. С трупа что надо собрал, волосы там, ногти, слюни, тоже, надеюсь, нашел… Хотя в той каше из кишок и жира с мясом отыскать что-то — считай, героизм, но Гришаня у нас такой! Знаете, даже как-то раз было…

Вытаращив маленькие глазки, женщина вновь приложила руку ко рту, но теперь намного плотнее, и крайне быстро выбежала из квартиры.

— Наконец-то. Я уж думал тараканов проще вытравить, чем зрителей.

С третьей попытки, чуть приподняв кровать плечом, полковнику удалось достать спрятанный предмет.

— Ну и на кой черт он его туда засунул?

В руках опер держал второй деревянный ящик, аналогичный найденному на месте происшествия в квартире самоубийцы. Открыв находку, Гуров увидел на дне горстку пепла. Посветив фонариком, он заметил среди пепла кусочек чего-то иного. Достав его и покрутив в руках, Лев Иванович обнаружил, что это небольшой фрагмент, напоминающий бумагу. Новых версий у полковника не появилось. Разве что окрепло сомнение в том, что пепел был табачным. Впрочем, этот момент прояснят эксперты. И, кстати, судя по словам соседки, срабатывала пожарная сигнализация — что это дает? В принципе, дымоуловители бывают и очень чуткими — такой действительно среагировал бы на сигарету. Но все же…

— Думается мне, что у Румяновой была точно такая же посылка, а это по счету уже третий ящик. Нужно будет уточнить. И если это действительно так, то, выходит, в городе орудует тот, кто склоняет публичных личностей к суициду. Проще говоря, искать нам теперь серийного маньяка.

Едва Гуров спустился вниз, его нос тут же уловил тошнотворный запах крови, смешанной с примесью химических веществ. Тела уже не было, а из ворот выезжала «Скорая помощь». Зато на том месте, где не так давно лежал труп, уже вовсю трудились агенты чистоты, пытаясь избавиться от следов происшествия.

Гриша подтащил к полковнику бледную Софу.

— Милая моя, что такое?

— Самоубийство брата вспомнила. Там еще все… в лепешку.

Он махнул рукой:

— Иди в машину и жди меня там. Не могу отвлекаться.

Девушка, едва передвигая ноги, направилась в сторону автомобиля, но, покачнувшись, чуть не упала, благо вовремя подоспел Гриша. Емельянов, который минуту назад забрал у полковника добытый вещдок и отнес его к себе в машину, успел подхватить ее.

Гуров подошел к судмедэксперту.

— Ну, что думаешь?

Листая в телефоне результаты, Инна ответила, поправляя квадратные очки:

— Собрали образцы, значит-с, с чего могли и что, так скажем, нащупали.

— Так, продолжай.

— Смерть наступила не из-за падения с высоты.

— Не понял.

— Еще до того, как сброситься, Чопин себя уже успел подвергнуть смерти.

Гуров покрутил кистями в воздухе, намекая, чтобы судмедэксперт продолжила объяснение дальше.

— Предполагаю, что сначала возник стойкий ларингоспазм, то есть сужение голосовой щели, что привело к остановке дыхания, далее наступила потеря сознания, вздутие вен на лице и шее и в том числе судороги тела, во время которых…

— Шагнул с высоты?

— Да.

— Понял, но это же не асфиксия, так? Горло, что ли, пытался того?.. — полковник провел большим пальцем руки по своей гортани.

— Нет. Вот как раз и результат пришел. В ротовой полости и гортани Геннадия обнаружено преобладание хлорида гипохлорита кальция…

Гуров обернулся. Гриша находился возле стажерки, так что одной проблемой было меньше, главное, свою часть работы криминалист выполнил. «Все успевает», — подумал Лев Иванович.

— Инна, стой! Давай по-простому, по-людски. Формулировки эти оставь для протокола.

— Хлорку выпил. Достаточно по-простому?

— Хлорку? — будто не расслышав, переспросил Гуров.

— Хлорная известь, отбеливающий порошок…

— Да понял я. Черт знает что!

— Примерно через пять-десять минут наступила бы смерть, но у Чопина, вероятно, не осталось сил переживать страшную муку, потому решил облегчить свой уход.

— Ничего не понимаю, вот правда. Взрослые люди, а здесь хлорка, самоубийство… Хотел дело? На! Получи и распишись! — ругал себя Гуров. — Еще подробности будут?

Инна устало сняла очки, сложила их и убрала в сумочку, а затем, приложив большой и указательный пальцы к переносице, крепко зажмурилась.

— Лев Иванович, что смогли сейчас здесь раздобыть — взяли, что пришло — сказала, если еще будет — отправлю по почте, а в остальном — вскрытие покажет.

Поблагодарив судмедэксперта, он хотел было уже пойти к машине, но, вспомнив последнюю деталь, окрикнул женщину:

— Инна, проверьте следы на ящике, мало ли, вдруг найдутся сторонние? И внутреннее содержимое.

Бросив взгляд в сторону машины, где Гриша все еще хлопотал над Софией, опер решил не торопиться.

Зайдя в профиль Геннадия в социальной сети, полковник разглядывал последние посты, которые опубликовал Чопин, но ничего примечательного не отыскалось. Большая часть фотографий была сделана в невероятно красивых местах, которые Геннадию удалось запечатлеть, почти на всех снимках присутствовал молодой, широко улыбающийся русоволосый мужчина спортивного телосложения. Фотографии сухой долины в Антарктиде, соляной пустыни в Боливии, тюльпанных полей в Нидерландах оказались самыми свежими и сопровождались текстом внушительных размеров, где погибший описывал свои эмоции, что-то советовал путешественникам либо остерегал. Чередовались также публикации в поддержку приютов для животных, которым жертвовал деньги Чопин, и видеозаписями с покоренных им горных вершин.

Листая ленту последних новостей сегодняшнего дня, быстро удалось найти публикацию о странном поступке тревел-блогера и возможность перейти по прямой ссылке на видеозапись. Лев Иванович нажал «Воспроизвести видео». Дрожащий парень, захлебывающийся в слезах, вел роковую трансляцию:

— Дорогие друзья, это мое последнее видео. Я бы хотел попрощаться со всеми вами и сообщить, что во многом был неправ, часто ошибался, часто делал людям плохое, даже не думая о последствиях. Мною было совершено много зла, о котором я умалчивал. Тяжкий груз на сердце не позволяет мне двигаться дальше. Несмотря на это, в моей жизни были и светлые моменты. Мама, Анжелика, я вас люблю, вспоминайте меня с теплотой и помните, что где-то там, высоко, я буду покорять очередную вершину, и однажды мы с вами встретимся и так же посмотрим с высоты вниз, любуясь видами. Прощайте, друзья, и помните: все действия имеют свои последствия. Не будьте такими, как я. Смотрите только вперед.

Слова путались, но даже когда прощальная речь подошла к концу, он не прерывал запись. Послышалось бульканье жидкости, будто кто-то наливал воду в стакан, после чего Геннадий залпом осушил содержимое, демонстрируя процесс на камеру и, бросив телефон, схватился за горло. Эфир не был выключен, и зрители слышали все сипения и хрипы, которые издавал блогер. Уже через минуту наступила гробовая тишина, после которой раздался оглушительный шлепок и завизжали сигнализации припаркованных автомобилей. Далее запись обрывается с пометкой на то, что кто-то из зрителей отправил срочную жалобу, и эфир заблокировали.

Просмотрев все, Гуров поморщился. Большой палец нечаянно скользнул по дисплею, и на экране отобразились комментарии, оставленные под роликом. «Я так и знал, что ты когда-нибудь подохнешь. Любишь экстрим — готовься к смерти! Счастливого пути, баран!» — написал человек, скрывающийся за маской анонимного пользователя. «Хватит писать гневные комментарии, человеку требовалась помощь, но никто этого не замечал!» — отписалась некая девушка, которая была подписана на профиль Чопина. «Эти блогеры даже свою смерть уже снимают на камеру! Вас же дети смотрят, идиоты! Постыдились бы!» — писала женщина, на основном фото которой была запечатлена, вероятно, она вместе с пятью разновозрастными ребятишками.

Просмотрев и прочитав тонну нелицеприятных, а порою и унизительных, на грани угроз высказываний, опер помрачнел. Он почувствовал некое разочарование в людях. Когда ловишь преступников, ты их видишь перед собою, знаешь об их деяниях и в чем они виновны. Но Лев Иванович пришел к мысли, что в интернет-пространстве схватить за руку подлеца, бросающего гнусные реплики в сторону другого человека, просто потому что расстояние до оппонента позволяет, да еще и прячущегося за сторонней личностью, практически невозможно. И от кого в этом случае требовать ответа? Вряд ли такие люди готовы предстать перед судебной системой.

— Лев Иванович, я закончил, могу отвезти Софу домой на своей машине. Вы не против? — предложил Гриша.

— Да с чего мне быть против? Как она?

— Понятия не имею, зачем потащилась работать, когда еще траур толком не прошел. Но сейчас вроде как успокоилась.

— Бойкая, только справиться с внутренним напряжением пока не может. Пришла к нам, да не вовремя. Слушай, а может, это и к лучшему? Под присмотром будет.

— И на трупы смотреть…

— Ну а что делать? Так закалялась сталь! — философски заметил полковник.

Гриша задумался, точно забрался глубоко в недра своей памяти, вспомнив что-то свое, личное.

— Я пойду, Лев Иванович. Софа ждет. Хорошая девчонка. Хорошо, что именно к нам попала, жаль, если не останется работать.

— Ты на мою стажерку не засматривайся! Жаль ему.

Григорий пристально вгляделся в лицо Гурова. Было непонятно, говорит он в шутку или всерьез. Но тут опер расплылся в улыбке.

— Бросьте. Я же так… Сотрудницей толковой может стать. Когда не дергается по поводу брата, то соображает достойно.

— Ну, это мы еще посмотрим. Погоди, подойди на минуту.

Емельянов приблизился.

— Кто-нибудь из наших ездил к Румяновой?

— Румянова, Румянова… — почесывая подбородок, задумался криминалист. — А! Это на Новослободской которая? Из политики, да?

— Она.

— Так я и ездил.

— Отлично, у нее что результаты вскрытия показали?

— Ой, Лев Иванович, этим делом Торгуев занимается. Если честно, я не вспомню. Кажется, тоже суицид… у нас через день что-нибудь, кто-нибудь. Завтра гляну в бумагах, чтобы точно.

— Торгуев? Это плохо.

С майором Торгуевым у Гурова отношения никогда не складывались, диалог не строился, а дела не решались. Игорь Павлович слыл чрезмерно справедливым человеком, ему был свойственен перфекционизм, но более всего он любил удовлетворять собственные амбиции. И это не столь критично, если человек обладает данными качествами, не раздражающими других. Однако если их сложить, то получится Торгуев, которого даже Орлов, будучи человеком со стальными нервами, не всегда мог выдержать. Лев Иванович, бесспорно, тоже был человеком чести, но словно опер из другой «оперы».

— Он вроде скоро в отпуск уходит на три недели.

— А вот это уже хорошо. Ладно, спасибо, Гришань!

Пожав друг другу руки, все разошлись по машинам.

— Сейчас можно попробовать доехать до конторы, там пробить уже известные ранее случаи, которые могут быть похожи на эти три. Что-то мне подсказывает, что мне попадалось уже нечто подобное…

Рассуждая вслух, Гуров принялся искать новости о Румяновой и о ее предсмертной записи, дабы, пока будет в дороге, пораскинуть мозгами, возможно, в голову придет что-то еще. Если удастся доказать, что случай в пансионате и смерть политического деятеля связаны с тем делом, которое сейчас поручено Гурову, то можно будет распутывать клубок уверенней и дергать за все имеющиеся ниточки. На данный момент картина выглядит разрозненной, нет возможности взглянуть на нее под разными углами. Главное — не ошибиться в своих суждениях, ведь у каждого из потерпевших могли быть свои скелеты в шкафу.

За прошедшие дни большинство новостей о Румяновой оказались удалены либо были максимально вычищены цензурой. В политических делах оперуполномоченный не особо разбирался, но предположил, что столь неординарное событие могло заставить кого-то из высоких кругов напрячь связи и сгладить разволновавшееся общество, не позволяя знать больше, чем положено.

«Неужели копаю не в ту сторону? Трансляция… курьер… ящик… пепел… хлорка. Совпадения? В наше время, как выяснилось, почти все ведут свои страницы в интернете — но остальные три фактора? Можем ли мы допустить, что эти трое кому-то одному перешли дорогу? Вполне, вполне… Завтра поедем штурмовать всех, до кого дотянется рука», — мысленно прикидывал план полковник.

Следующий день встретил Гурова неожиданной информацией прямо с порога.

— Лев Иванович, я нашла! Нашла! — верещала Софа, почему-то держащая в руках пульверизатор, как только дверь в кабинет открылась.

Видимо, девушка явилась на работу задолго до начальника. В томительном ожидании новостей для Гурова она проводила время как могла, ухаживая за едва не зачахшими растениями в кабинете, которые они со Стасом и вовсе не замечали.

— Так, во-первых, доброе утро. Во-вторых, о чем толкуешь?

— Ой, извините… Здравствуйте. Я, кажется, знаю, кто причастен к смерти Сашки моего!

Пройдя к шкафу и убрав в него сумку-планшет, полковник сел за свой стол.

— Так кажется или знаешь?

Девушка поставила на подоконник «водяное оружие», воскрешающее поникшие сансевиерии и фикус, и в задумчивости прикусила нижнюю губу.

— Ну-у-у… я не могу утверждать точно, но что-то мне подсказывает…

— Выкладывай.

— Я начала проверять и вспоминать всех, кто в последнее время рядом с ним крутился. Но это оказалась непростой задачей, так как Саша постоянно с кем-то держал контакт, и это немного завело меня в тупик.

— Роман, который на свадьбе был, мне показался подозрительным, я бы его покрутил.

— Я, конечно, вам скажу его данные, вы сами лично убедитесь в том, что это не Рома.

— Оправдание его дерзости будет?

София потупила глаза в пол.

— Ну-у-у… он всегда такой… закрытый. У него год назад брат погиб. Напился в стельку и за руль сел. Сам погиб и еще двоих ребят молодых на мотоцикле сбил. Так что Рома в тот день мог сказать что-то неприятное. Он человек ответственный, правильный.

— Ладно, допустим. Тогда какова твоя версия?

— Год назад Саша писал заявление в полицию на акционера, который держал одну треть акций нашего завода, потому что тот что-то мудрил в цепочке логистики. Извините, я особо в этом не разбираюсь, но, если память мне не изменяет, происходило хищение груза. Денис Прокофьев, так зовут этого человека, имел еще несколько транспортных компаний, связанных с грузоперевозками. Соответственно в моменты отгрузок и доставки груза происходила афера. Саша написал заявление о мошенничестве, но в процессе разбирательства выяснялось все больше и больше деталей. Что и брат Прокофьева — Олег, который также имеет одну треть акций, тоже замешан в этом всем. В итоге Денис взял на себя всю вину, так как у Олега семья с двумя детьми на иждивении, видимо, они между собой таким образом договорились. Также отмечу, — девушка подняла указательный палец вверх, — что Саша, Денис и Олег знакомы друг с другом с университетских времен, и я знаю, что у Прокофьевых много друзей и приятелей в политических кругах, они тоже довольно влиятельные личности, у которых есть враги.

— Выходит, Александр вывел на чистую воду друга, который за его спиной что-то крутил?

— Признаться честно, да. Саша мне сам говорил: мол, если бы они все ему рассказали напрямик, то ничего бы не было. А так, вместе прошли огонь, воду и медные трубы, а поступки их в итоге непорядочные оказались.

Помолчав немного, она добавила:

— Я ни в коем случае не оправдываю своего брата. Вообще. Он не святой человек, но…

— Так, получается, за решеткой сейчас сидит Денис, верно?

— Да, но! Олег, когда было последнее заседание, прямо в зале суда крикнул, что заставит Сашку пожалеть о своем поступке и его «якобы честность» ему еще аукнется, стоит только дождаться расправы.

— Версия интересная. Поищи пока информацию об Олеге, его семье, а я дойду до безопасников.

Гуров направился напрямую к Десятову. В кабинете специалиста из отдела «К», что расшифровывалось как подразделение, занимающееся борьбой с преступлениями в сфере информационных технологий, как и всегда, были задернуты жалюзи, а свет излучали лишь многочисленные экраны мониторов. Почему-то Димка напоминал ему паука, который с особым удовольствием копается в проводах, как в паутине, и радуется, когда в его ловушку попадает интересный экземпляр преступника в сетевом пространстве. Рыжие растрепанные волосы взметнулись на голове Десятова, когда чуть ли не абсолютную тишину, нарушаемую лишь тихим щелканьем клавиатуры, прервал звук открывающейся двери.

— Товарищ полковник! Утро доброе!

— Привет, Димка. Задача для тебя имеется.

Поправив очки на переносице, специалист собрался слушать.

— Нужна запись одного эфира… пикантного содержания. Ее везде подчистили, но, думаю, где-то должна была остаться копия.

— Пикантного? — ухмыльнулся рыжий Десятов. — Лев Иванович, мы на работе, между прочим, а использование конторского оборудования для…

— Я тебе сейчас по лбу тресну!

— Да все, все! — рассмеялся тот. — Что найти-то надо?

— Запись эфира с Румяновой. Сможешь?

Десятов помассировал виски, вероятно, он опять всю ночь не спал и даже не уходил с работы домой.

— В интернете еще есть другая сторона, называть ее не буду, просто обзову «иной», там всяких тварей и ненормальных, кого сажать не пересажать — поле непаханое. Дайте полчаса, поюзаю, возможно, кто-то успел слить видос или в обход пошел.

Вдаваться в подробности специфики работы отдела «К» Гуров не особо хотел, а потому просто сел на диван и стал ожидать результата, полагая, что успеет даже подремать. Но уже через пять минут сотрудник удивленно воскликнул:

— Вот это ее буллили!

— Что? — озадачился Гуров, который не был в ладах с современным сленгом.

— Это означает психическое или физическое, так скажем, насилие, которое осуществляется одним человеком или группой людей с целью унижения или…

— Травля, что ли?

— Да. В комментариях даже на «иной» стороне просто коллапс. Кто-то поблагоразумнее заставляет хейтеров остановиться, но большая часть пишет, что законы, которые выдвигала Анна Румянова, абсурдны и направлены на разрушение жизни жителей страны. Начиная от предложений по космической ставке по ипотеке для молодых семей и заканчивая тем, чтобы вовсе убрать пенсии, потому что дети сами должны содержать своих родителей, когда те достигают преклонного возраста. Также Анна много раз пыталась устроить несанкционированные митинги, за что ее, по версиям комментаторов, скорее всего, взяли на карандаш. Последнее предложение, выдвинутое ею на собрании, касалось увеличения нагрузки по часам на школьников и введение обязательного посещения внеурочных занятий, так как, по мнению Румяновой, это поможет детям уделять больше времени образованию, а не слоняться по улицам и создавать плохие компании.

— Ты сейчас не шутишь?

От услышанного у Гурова начало дергаться веко на левом глазу.

— Я успел прочекать инфу. Такое действительно было, а выдвигаемое предложение по дате… примерно меньше месяца назад. Народ, по высказываниям, очень зол на нее, и не все могут посочувствовать, что Румянова не так давно ушла из жизни. И не удивлен, что сама. Выдержать такое количество агрессии в свой адрес действительно непросто.

— Можешь проверить, есть ли среди высказывавших свое мнение такие, кто не только агрессивно настроен, но и писал о каких-либо намерениях в отношении нее? До момента смерти, соответственно.

Десятов вновь замолчал на некоторое время, проверяя информацию.

— Знаете, честно говоря, здесь таких много… кто даже желал ей подобного исхода. Я даже не знаю, кого назвать первым.

— Понял, — вздохнув, подытожил Гуров.

— Ловите, скачал и отправил вам в мессенджер видео, — отрапортовал Дима, продолжая читать комментарии.

«Если Пожарский и Румянова так или иначе имеют отношение к верхушке, то Чопин сюда пока не вписывается. Не-по-нят-но», — думал Гуров, открывая файл.

Трансляцию вела дама тридцати лет, которая выглядела явно моложе своего возраста, оттого что, вероятно, часто прибегала не только к услугам косметологов, но и пластических хирургов. Речь ее была не совсем внятной, что рознилось с работой, подразумевающей четкую дикцию и ораторское мастерство. Посыл состоял в том же, как и в предыдущих случаях с мужчинами: раскаяние, сожаление о содеянных поступках, теплые слова близким и родным. Однако среди прочих родственников она упомянула знакомую на слух фамилию — Шилов. Этому мужчине Анна передавала последние свои признания в любви. После чего эфир навсегда оборвался.

— Найди-ка мне, кто такой этот Шилов из круга Румяновой.

Крутанувшись на стуле, коллега вновь приник к экрану монитора и что-то живо стал печатать.

— Денис Николаевич Шилов, сидит в Думе, направление — культура, основная деятельность — художник, причем работы его оценены по заслугам и приняты с особой любовью в некоторых музеях не только нашей страны. По желтой прессе если пробежаться, то многие возмущаются, что они с Румяновой любовники. Шилов состоит в официальном браке, пятеро детей, все чинно-мирно. А после высказывания Анны об их связи народ стал активнее поддерживать эту версию, еще и обвиняя художника в том, что он негодяй и изменщик.

— Адрес сможешь его добыть?

— Да, я уже отправил вам на телефон.

Полковник, будто сытый и довольный кот, улыбнулся:

— Дима, еще задание. Пробей вот эту контору, занимается курьерской доставкой. Вот адреса, день, приблизительное время и кому были вручены посылки, — он положил на стол небольшой листочек, заполненный от руки. — Узнай, кто из курьеров доставлял, пробей этих ребят, глянь подноготную и отправь потом мне, особенно если найдешь что-то интересное.

— Без проблем, Лев Иванович, я только это… если сейчас не позавтракаю, то подохну и никакого видео на память даже оставить не успею.

Лев Иванович вскинул левую руку, пронзая часы взглядом.

— Завтрак? Димка, ты совсем сдурел? А прямо сказать не мог? Так и так, мол, Лев Иванович, не сейчас.

— Да я как-то это… Работа — на первом месте.

— Все, я удаляюсь. Но больше чтобы таких фокусов мне не выкидывал. Ишь ты, работа у него на первом месте!

Как только полковник закрыл за собой дверь, перед его лицом возникла воодушевленная Пожарская.

— Лев Иванович, нашла! Едем?

— София Леонидовна, если вы продолжите следить за мной, то я буду думать, что это уже попахивает этим, как его… Димка еще говорит это слово… Вот, вспомнил! Сталкерством!

Девушка чуть надула губы и нахмурила брови.

— Я просто хочу поскорее разобраться в этом деле.

— О, какие откровения! Оставьте, стажер. Свежо предание, да верится с трудом.

Они спускались по лестнице на первый этаж к контрольному пункту у входа в управление.

— Ну, допустим, закроем мы это дело, а дальше что?

— Что?

— Сбежишь? София Леонидовна, я понимаю, что мое начальство бережет молодых ребят как зеницу ока и зазывает сюда. Также понимаю, что наша структура изголодалась по новым кадрам, потому как не все хотят работать в правоохранительных органах, ибо здесь надо именно работать. Увы, мат здесь был бы уместнее, но при даме не стану, и я все это понимаю.

Полковник остановился, поставил подпись в журнале, после чего прошел через турникет. Софа, как хвостик, молча следовала за ним.

— Но чего я не понимаю и не люблю, так это когда в наш скворечник залетают вот такие молодые птенцы. Наведут шороху, создадут видимость деятельности, а потом благополучно упорхнут туда, где легче, хотя их не раз предупреждали о том, что здесь несладко приходится. А ведь я вас еще дежурствами не нагружаю. И вот ты с ними нянчишься, знаниями делишься, опыт свой пытаешься передать, а они убегают, да еще и плюют на крыльцо, мол, за нерадушный прием…

София подала голос:

— Здесь просто все так совпало. Единственное, если бы не… — девушка прочистила горло, — то, что случилось, то я бы пришла позже. Лев Иванович, я не собираюсь уходить. Я знала, куда иду. Понимаю, что стажер, что непросто и многого не знаю, но я готова учиться.

— Что ж, уже неплохо. Ладно, поехали, — заводя машину, произнес он.

Мелькающие за окном автомобиля высотки через час пути сменились более тусклой картиной и сузились до израненных временем пятиэтажек. Весь путь София предпочла молчать, вероятно, обдумывая всю серьезность разговора с начальником. Как только дверь, в которую постучали сотрудники, распахнулась, из-за образовавшегося сквозняка на них моментально повеял невероятный аромат свежих оладий. Бабушка, не узнав гостей, чуть сощурилась, пытаясь рассмотреть стоящих перед нею.

— Вам чего, ребятки?

— Здравствуйте, Авдотья Михайловна. Мы из Московского уголовного розыска, по личному поручению генерал-майора Орлова прибыли уточнить детали, касающиеся вашей дочери Анны Румяновой.

Бабушка поджала губы, опустив голову, вздохнула. Из-за ее спины мельком выглянула озорная девчушка с косичками на вид лет четырех-пяти.

— Ритонька, девочка, иди, милая, иди, кушай оладушки с вареньицем, кушай. — Уж извините, пригласить вас, ребятки, дальше кухни не могу.

Женщина говорила медленно, с расстановкой, и было непонятно, сказывался ли это преклонный возраст или то была грызущая горечь утраты, разъедавшая душу матери. Наверное, все вместе.

— У меня Ритка, маленькая она. Я теперь, ребятки, всего боюсь. Старая стала, а тут девчоночка теперь на мне. Я ведь ей еще не сказала. Она думает, мать в отпуске, улетела куда. Не знаю, не знаю, как это сделать правильно…

Усадив гостей на стареньких, неустойчивых табуретках, бабушка принялась ухаживать за ними, одновременно успевая переворачивать стряпню на раскаленной сковороде.

— София Леонидовна, побудьте в коридоре пока.

Стажерка хотела возразить, но после острого ледяного взгляда Гурова прекословить расхотелось. Сглотнув слюну от пьянящего голову запаха смородинового варенья, София, достав из сумочки яблоко, которое захватила с собой для перекуса, удалилась.

— Авдотья Михайловна, скажите, вы с дочкой близки были? Были ли у нее подруги? Или те, кто мог бы нам подробнее рассказать о ней, чтобы вас не утруждать?

— У Анечки мало было друзей, в школе подружки были, а потом уж я особо не следила за нею. Работы было много, времена тяжкие, а я поздно ее родила.

— А муж или друг, возможно?

— Да я в ее дела сердечные особо не лезла. В разводе она, да и муж уже помер, разница у них в возрасте большая была. Развод тяжело переживала, и с тех пор мне сказала: мол, мамка, не пойду я больше ни за кого, доверие у меня к мужчинам пропало.

— Вы знали, каким родом деятельности занималась ваша дочь?

— Конечно, по телевизору смотрели на нее, любовались. Красавица!

Выслушивать мнение пожилой матери о высказываниях и политических предложениях дочери Гуров не стал. Дальнейший разговор часто прерывался рыданиями старушки, ее воспоминаниями о дочке. Новой информации получить не удалось, а близких контактов у Анны, как ни странно, не было. Мать объяснила это тем, что женщина часто сталкивалась с предательством, потерями, и последней каплей стала смерть отца, после чего Румянова замкнулась в себе и часто стала бегать по врачам и психологам. Очередной выплеск боли нарушил детский голосок.

— Бабушка, а это правда, что мама отправилась на небо?

Старушка побледнела:

— Это кто тебе такое сказал?

— Тетя. Она у нас в коридоре стоит.

Теперь побледнел Гуров.

— Я прошу вас уйти! Немедленно! — дрожащим от слез голосом произнесла Авдотья Михайловна.

Полковник, выходя из кухни и стараясь сохранять самообладание, успел испытать гамму чувств — от стыда до разочарования в сотруднице. Девчушка заверещала:

— Нет-нет, баба, она хорошая! Не надо ее выгонять! Она передала мне яблоко от мамы!

Все впали в ступор и глядели на залившуюся краской Софию. Маленькие ладошки с несвойственной им силой крепко сжимали спелый фрукт.

— Какое яблоко?

— Тетя сказала, что мама отправилась на небо, чтобы там находить самые сладкие фрукты, каких ни-и-игде нет на земле, потому что они с любовью внутри! И фрукты эти она будет передавать разным людям, а они потом — мне! Как гостинец! Чтобы я ее не забывала и помнила, как она меня любит!

Очередной поток слез наполнил квартиру.

На следующую точку маршрута коллеги ехали в тишине. София уплетала вкуснейшие оладушки из заполненного доверху кулечка. Перед прощанием старушка не раз желала девушке счастья и благодарила. И хоть ничего особо дельного выяснить не удалось, полковник не был расстроен. То, что они раскроют дело, — неизбежный факт, просто за эти пару часов его свершение чуть-чуть сдвинулось. Но считать эту поездку пустой и бессмысленной было уже невозможно.

— Девочка оказалась разговорчивой, болтала, что дядя Денис к ним с мамой часто в гости приходил и игрушки ей новые приносил. Все допытывалась, скоро ли снова дядя Денис придет?

— Шилов?

— Видимо.

— Все больше интереса к этой персоне.

У полковника зазвонил телефон.

— Есть что?

— Да. Я взломал почту Румяновой — это оказалось проще простого. Вы только представьте, в наше время до сих пор кто-то использует пароль от своего ящика в виде цифр от единицы до семи. — Дима засмеялся. Гуров поджал губы и нахмурился, раздумывая о том, что и у него пароль от личного почтового ящика особо не отличается оригинальностью, точнее сказать, Десятов попал в яблочко. «Надо бы заняться этим вопросом на досуге», — прикинул полковник.

— У нее в корзине письмо лежало, отследить отправителя не получается.

— Причина? Для тебя, как я помню, это не проблема.

— Наверх я не полезу, Лев Иванович, извините.

Гуров удивился, но понял, к чему клонит безопасник. Риски были велики.

— Содержание?

— Ее исключают из всех дел и окружения, которое относится к политической деятельности. Причина такого поступка не указана, угрозы, конечно, тоже отсутствуют. Но это письмо Анна получила за день до происшествия, утром. А вечером следующего дня Румянова планировала устроить очередной пикет, где бы осветила то, что ее оттуда турнули. Это уже в ее блоге указано.

У Гурова пробежали мурашки по спине. Политики, чиновники — это всегда масса проблем. И Лев Иванович терпеть не мог иметь дело со «слугами народа». В любом случае здесь, безусловно, требовался совет Орлова.

Подстроить все таким образом, чтобы ненужные пешки сами избавились от себя, да еще и раскаялись в содеянном, оставшись, скажем так, в дураках? Однако, способ выбран своеобразный. Смущает, правда, деревянный ящик и то, что блогер, снимающий ролики про путешествия, здесь, судя по всему, ни при чем, однако курьер был и у него. Повернув на Липецкую, Гуров припарковал авто и, собравшись с духом, решился.

Долгие гудки в трубке давно не заставляли матерого оперуполномоченного так крепко, до побелевших костяшек пальцев, сжимать руль. Наконец Орлов ответил, и полковник принялся излагать сложившуюся ситуацию, попутно делясь собственными мыслями, что требуется разрешение генерал-майора для объединения всех трех дел в одно. На самом деле на такую «щедрость» Гуров не рассчитывал — такие схемы трудновыполнимы, но кое в чем все же начальник ему помог.

— Если это так важно, то можешь дело Румяновой перевести себе. Я Торгуева предупрежу, он все равно особо не шевелился. Связывать это все воедино мы пока не будем. Ищи по отдельности. Сделаю запрос по поводу Пожарского, узнаю, что там у коллег. Но здесь, Лев, скажу прямо: гарантий не дам, что сможем тоже на тебя повесить. В конце концов, земля не наша.

— Петр Николаевич, благодарю от души!

После столь важного звонка уже Гуров дал добро Десятову, чтобы тот без зазрения совести и не ища обходные пути добыл максимум информации обо всех контактах и деталях жизни жертв. Инна, судмедэксперт, прислала довольно короткий, но весомый ответ: «Чопин и Румянова — при вскрытии одно и то же вещество».

Полковник отвез Софу к Денису Николаевичу Шилову — любовнику Румяновой. Сам же направился к давнему товарищу Пожарского — Олегу Прокофьеву, чей брат отбывал срок. Невероятный запал и желание участвовать в расследовании, которое изъявляла сестра погибшего, поутих, как только Гуров объяснил, что ей безопаснее будет поболтать с тем, у кого руки по локоть в краске, а не в крови врагов.

Лев Иванович вбил адрес в навигатор, и вежливый женский голос вежливо сообщил: «До конца маршрута один час сорок минут. Хорошей дороги!», на что Гуров лишь тяжело вздохнул и надавил на педаль газа. В финальной точке пути его ожидала расположенная на возвышенности богатая усадьба, построенная из кругляка. Высоченный забор скрывал частную территорию от любопытных глаз, поэтому разглядеть ее, тем более предположить размеры, было невозможно. Едва казенный автомобиль остановился у центральных ворот, к нему мигом подошли двое мужчин. Судя по всему, они являлись охранниками и заботились о безопасности хозяина владений. На вопрос о цели остановки возле частной территории полковник, представившись, кратко обрисовал ситуацию, после чего, помахав корочками во второй раз, стал ожидать вердикта, что очень напрягало. Один из охранников отошел в сторону и неразборчиво что-то бубнил в рацию, на другом конце недовольный голос отвечал отказом, вызванным появлением незваного гостя. Но, вероятно, охранник оказался смекалистее, так как еще раз повторил, что Гуров не просто участковый или какая-то мелкая сошка, а представитель главка, и только после этого в рации с прежним недовольством буркнули: «Ладно». Однако гостю даже не пришлось входить на территорию, ибо Прокофьев вышел сам. Крепкая ругань лилась у Олега через слово.

— Ну и?! Кто здесь такой смелый? А?

Гуров же пребывал в совершенном спокойствии. Таких лихих на своем веку он повидал столько — хоть лопатой греби. А потому, совершенно не заинтересованный в том, чтобы вести разговор на повышенных тонах, смотрел на свисающую рядом ветку, которая, будто желая сбежать, перекинулась через забор и на которой висела созревшая груша. Полковник по-хозяйски протянул руку, демонстративно сорвал плод и потер о край футболки.

— С сотрудником при исполнении, гражданин, разговариваешь. Я к тебе в гости решил заглянуть, так сказать, без коллег, тет-а-тет. Зачем так встречаешь?

Лысый мужик в бордовой футболке поло, которая была ему то ли коротка, то ли выпирающий живот делал ее такой, выглядел несуразно. Сплюнув сквозь передние зубы и прищурив правый глаз, Прокофьев оценивающе смерил глазами Гурова. Но когда его взгляд наткнулся на выглядывающую кобуру, спеси у него поубавилось.

— Не обессудь, дорогой. Пригласил бы, да семья дома. Давай, начальник, здесь, только по-быстрому?

— Парней своих отправь погулять, тогда и разговор пойдет.

Прокофьев раздраженно дернул плечом, прищурился от слепящих солнечных лучей, но все же отпустил охранников.

— Когда в последний раз вы виделись с Румяновой Анной Алексеевной?

— С кем?! Я такой даже не знаю, зачем мне с ней встречаться?

Лев Иванович внимательно проследил за мимическими мышцами лица собеседника, заметил, как тот, услышав имя погибшей, искренне удивился.

— Хорошо. Следующий вопрос: знаком ли вам Пожарский Александр Леонидович?

— Шваль эта? Знаю, конечно. Кто же эту падаль не знает?

Здесь Олег Олегович также был искренен: ярость и ненависть натурально выплескивались наружу.

— Как давно вы последний раз контактировали?

— В зале суда! — прорычал Прокофьев.

— Какие у вас были отношения с Александром Леонидовичем?

— Я с этим… даже взглядом пересекаться не буду.

— Подробнее.

— Подлец он. Брата за решетку посадил, крыса! Мы с ним в универе за одним столом сидели, с одной миски ели, я его братом называл и любил как брата родного, а он тварью оказался последней, своего же подставил!

Полковник ожидал, что больше Прокофьев ничего не скажет, но, видимо, рана предательства еще не успела зарубцеваться, и легкое повреждение вызвало выброс наружу «гнойного» негатива.

— Он на Светку мою засматривался, но это плевать, бабы они и есть бабы, у кого кошелек потолще — с тем и пойдут! Тут другое: погнал на нас с Дениской, что мы, мол, воруем по-тихому. Только вот Санька, видать, позабыл, как сам под этим делом, — Олег пощелкал пальцами по горлу, — нам добро дал, чтобы в обход дела делать. А потом сам же и слил нас. Да и ладно бы слил, падаль…

— Вы поддерживали связь с кем-либо из его родственников?

— Софке, когда вспомню, открытку посылаю на день рождения или там с Новым годом. Девчонка-то тут ни при чем?

Гуров проигнорировал словесные излияния. В кармане его брюк завибрировал телефон. Лев Иванович даже не взглянул на экран, чтобы узнать, кто пытается до него дозвониться в неудобное время.

— Гуров. Слушаю.

— Это Софа. Я была только что у Шилова.

— Так, хорошо, давай кратко.

— Они с Румяновой только спали иногда. Шилов вообще жалеет, что с ней связался, потому что якобы после первого раза та уже начала к нему приставать, чтобы он ее по карьерной лестнице продвинул. Изначально она ему понравилась своей, как он сказал, фактурностью. Денис Николаевич стал приглашать ее к себе, чтобы писать с натуры портреты. А потом, цитирую, как-то «завертелось, закружилось, стали встречаться чаще, но в итоге она оказалась вертихвосткой». Шантажировала тем, что расскажет все жене, если он откажется выполнить ее условия. Говорит, что семью ему чуть не разрушила, прилипла как банный лист, все твердила, что влюбилась. Короче говоря, я бы сказала, что Шилов ее недолюбливает.

— Знал о том, что с ней стало?

— Сказал, что да. Решение о том, чтобы исключить Румянову из совета депутатов, принимали на общем собрании, большинство голосов оказалось позитивным, но сам Шилов отозвался отрицательно.

— Что сам говорит?

— Не ожидал, что так произойдет. У него алиби есть: все ближайшие к дате дни он провел в больнице с отравлением. Выписку показал, сам же объяснил, что рисовал картину несколько дней, не проветривая помещение и не покидая комнату, не ел толком ничего.

— Странное алиби… Любовница хлорку глотает, а у него внезапно справка из инфекционки чудным образом нарисовалась. Старо предание, да верится с трудом.

— Не могу сказать, Лев Иванович, мог ли он или не мог. Я все запротоколировала, но, если честно, мало деталей, я рассказала основное. Получается, будто он ни при чем.

— София Леонидовна, подожди минутку. У меня вторая линия.

Гуров нажал на экран телефона, после чего его ожидали теперь два человека для продолжения разговора на линии и третий лично.

— Лев Иванович, это Десятов беспокоит.

— Давай кратко, Димка.

— Совсем кратко? — поинтересовался Дима с шутливыми нотками в голосе.

— Да!

— Улица Шлюзовая, дом пять. До свидания, товарищ полковник!

— Так, а ну стоять! Какое до свидания? Какой адрес? Говори полностью.

— Контора, которая занимается курьерской доставкой.

— Так я адрес и без тебя уже нашел в интернете.

— Лев Иванович, так и я не все взламывать да шерстить могу. К их базе данных подкопать не получается, точнее, если я это сделаю, то у них все полетит. У людей бизнес встанет на несколько дней, пока все серверы будут поднимать, а мы только минимальную инфу узнаем. Нет, это, конечно, можно. Но можно же и проще сначала? Я так подумал.

— Верно. Понял, принял. Тогда сами, вручную займемся. Отключаюсь.

В трубке мужской баритон сменился на звонкий девичий голосок.

— Я еще тут.

— Отлично. Если по Шилову закончила и он, судя по твоему рассказу, отметается, отправляйся на Шлюзовую, дом пять, там находится служба доставки посылок по городу. У них выясни имена курьеров, кто наши ящики отвозил, а потом проведи беседу с ребятами. С Шиловым, если что, потом еще сам разок встречусь.

София что-то буркнула напоследок в трубку, но Гуров уже не услышал. Его вниманием вновь завладел стоящий напротив человек.

— Значит так, где вы, Олег Олегович, находились двадцать пятого августа?

— Меня в городе не было. Я в Китай по делам мотался.

«Версия Софы не подтверждается. Хотя…»

— Имеются ли доказательства того, что отсутствовали в городе?

Олег закатил зрачки, словно вспоминая детали, правой рукой юркнул в карман брюк.

— Эй, братец, — окрикнул он одного из своих охранников, — из гостиной сумку мою принеси по-шустрому.

Пока исполнялось повеление хозяина, сам Олег стал показывать фотографии на телефоне.

— Ну вот, смотри: здесь я в провинции Сычуань, с пандами в питомнике фотку сделал, а тут тоже в Сычуане рядом со статуей сфотографировался — класс, да? — как восторженный ребенок лепетал здоровый крепкий мужик, до того не проявляющий доброты.

— Олег Олегович, это, конечно, все прекрасно, но…

— Да на дату глянь! Вот, как раз эта фотка сделана двадцать второго сентября, эта на следующий день. О, ну вот и еще тебе доказательство.

Охранник принес сумку, и Прокофьев выудил оттуда два билета на самолет. Гуров сначала внимательно рассмотрел печати на билете в Китай, далее досконально изучил билет из Китая. Авиабилеты оказались подлинными.

— Нет, ну если хочешь, мы компанию наберем, там все подтвердят.

Полковник отрицательно покачал головой и задумался.

— А что случилось-то? Почему меня ни с того ни с сего трясти стали? У меня в делах все чин чинарем.

— Знаете ли вы, где сейчас может находиться Пожарский? — произнес он, не проявив ни единой эмоции, которая могла бы сбить с толку собеседника или выдать истину.

— Мне, начальник, плевать, где Пожар сейчас. Его время еще не настало. Но он у меня за все ответит. Так и запишите, я за все свои слова отвечу.

Гуров вздохнул:

— Боюсь, что вы опоздали, Олег Олегович.

Прокофьев на него уставился в непонимании, кустистые брови упали к переносице.

— Вас опередили. Пожарский мертв.

— Как мертв?..

Теперь эмоции собеседника было не разгадать. Либо так Олега накрыло неожиданное горе, либо весть, принесенная Гуровым, повергла его в шок. Возможно, все вместе.

— Новости почитайте. Разве о врагах своих не нужно знать все? — с прищуром спросил полковник.

— О врагах… да… надо… о врагах… Я пойду?

— Вы свободны.

Он, будто полупьяный, развернулся и на ватных ногах пошагал в сторону ворот, за которыми скрылся, даже не обернувшись. Гуров проводил его взглядом, да так и застыл, глядя в никуда. Из раздумий его вывел очередной звонок Софии.

— Лев Иванович, мне Петр Николаевич звонил, велел сворачивать операцию…

Немного погодя, стажерка добавила с досадой:

— Торгуев задержал убийцу всех трех жертв.

Гуров не мог поверить в услышанное. Из-за дотошности и предельной скрупулезности раскрываемость у Торгуева была на несколько десятков процентов ниже, чем у Стаса и Льва. А здесь, будучи в неведении и не имея на руках достаточных оснований не то что для вынесения вердикта, а даже для поимки преступника, сумел арестовать непосредственного виновника.

— Так, постой… Как это произошло?! В отделе?! Уже?!

«У меня же была мысль отправиться в отдел, проверить свою память, ведь уже однажды что-то было схожее. Но, видать, Игорь Торгуев в этот раз оказался более профессионален», — корил себя полковник.

— Ладно, что есть, то есть. Наше дело правое, — подбадривая себя, сказал Гуров, трогаясь с парковки, после того как забрал девушку. — Значит, любовник Румяновой пока отходит на второй план, Прокофьев, на которого ты наводку дала, тоже имеет алиби.

— Как? — Пожарская всплеснула руками. — Лев Иванович, вы точно все проверили? Я же точно уверена, что Прокофьев замешан! Он бы так просто это не оставил! И с политикой…

— Его не было в стране. Проверил. И в авиакомпанию позвонил, пока за тобой ехал, — все подтверждается. Когда узнал, что произошло, был сильно поражен. Не он это, София Леонидовна.

Какое-то время они ехали молча, пока девушка вновь не заговорила:

— Лев Иванович, а с курьерами что делать?

— Что тебе удалось узнать?

Пожарская принялась зачитывать вслух сведения, записанные лично. Полковник, следя за дорогой, изредка отвлекался для того, чтобы что-то уточнить, поправить или дать свой комментарий, но в целом многое совпало с его предположениями.

— Подведи итог, — строго сказал начальник.

— Все три курьера совершенно разные люди из одной компании. Все трое упомянули, что забирали доставку из разных мест, несмотря на то что адрес сначала был указан один. Потом в комментариях или в переписке клиент вносил уточнения типа «посылка с внутренней стороны двора, рядом со спортивным снаряжением ″рукоход″» или «забрать с обратной стороны мусорного бака, доплата в конверте наличными». Также доставщики все как один сказали, что не видели заказчика. Находясь в конторе, мы проверили, с каких номеров был сделан заказ, — телефоны неактивны. Проверили адреса — все в разных точках города.

— Так, значит, нам нужно найти архивные записи с камер за те дни, определить, откуда курьеры забирали посылки, и узнать, кто их оставлял. Это…

Но девушка не дала ему договорить:

— Пока вы за мной ехали, я связалась с Десятовым. Он посмотрел те улицы и дома.

— Умница, так…

— Лев Иванович, я не знаю, как так может быть, но камеры не попадают как раз на те участки, которые нам и нужны. Откуда и забирали курьеры ящик.

— Зараза! — не сдержался опер, ударив ладонью о рулевое колесо.

Автомобиль свернул в сторону здания управления.

— Лев Иванович, а может быть, мы не видим того, кто на самом деле виноват? Может, это вообще не близкие люди, а хейтеры? Один и тот же хейтер, если быть точным? Может, кто-то завидовал их популярности, например? — предположила Пожарская.

Гуров молчал. В это время с ними поравнялся автомобиль неизвестной марки с тонированными стеклами и, задержавшись напротив казенного автомобиля буквально на несколько десятков секунд, рванул вперед.

— Вы знаете, кто это? — взволнованно спросила девушка.

— Нет. Еще и без номеров. Да не обращай внимания, так в основном молодежь гоняет, номера снимает, чтобы штрафы не наловить. ГИБДД на том перекрестке стоит сегодня, водителя сейчас прижучат, еще и за тонировку с него спросят. Забудь.

— Ладно, тогда вернемся к нашей теме. Если зацепиться за то, что все они публичные личности, тогда их должно что-то объединять, против чего тот, кого мы ищем, мог выступать? Как вам такое предположение?

— Я ценю, София, как твое мнение, так и то, что сегодня ты проделала хорошую работу даже не как стажер, а как полноценный сотрудник. Молодец!

— Вы меня впервые назвали просто по имени, — засияла девушка. — Было бы вообще замечательно, если бы вообще звали Софой.

— Ты смотри, официоз и в обратную сторону работает, — поддержал шутливый настрой Гуров и вынул из кармана грушу, которую сорвал с дерева у Прокофьева, протянув напарнице. — Угощайся, не яблоко, конечно, но должна быть ничего.

День клонился к закату. Настроение было пессимистическим. Заходить в отдел не хотелось, тем более не хотелось видеть довольную физиономию Торгуева. Но отчаиваться, наверное, было рано. Такую установку Гуров дал себе, не веря до конца в то, что Игорю так легко удалось поймать преступника. Он отправил Софию возиться с бумагами, а сам направился в допросную.

— О-о-о, какие люди! Лев Иванович! Опять небось прохлаждался, пока другие работу работали и честь мундира защищали? — язвительным тоном произнес майор и повел рукой, будто невзначай указывая на мужчину, сидящего в наручниках, которые были прикованы к металлическому столу, прикрученному к полу.

— Ты, Игорь, аккуратнее. Не посрами честь-то, — ответил Гуров с улыбкой.

Лев Иванович пожал руку Игорю, но тот, словно находясь в эйфории, и не собирался умолкать.

— Эх, Лева, не на-а-адо у меня дела забирать. Пока ты по городу мотаешься, лясы точишь, я посижу-посижу, покопаюсь-покопаюсь, голову, где надо, включу, да и закрою дело.

Серые глаза Гурова потемнели и вот-вот готовы были метнуть молнии.

— Ты, Игорь, не забывай. Коль забрался высоко — падать будет нелегко.

Торгуев залился смехом.

— Да все прошло как по маслу! И премия у меня будет. Все, как и планировал!

— Ну, давай, рассказывай, — изрек полковник. Усевшись на табуретку, он стал пристально разглядывать сидящего в допросной мужчину.

— А чего тебе рассказывать? Это Игорь Михайлович Ротин, восемьдесят три года. Помнишь, пятнадцать лет назад он повадился соседей травить? Один ему дорогу перешел, другой просто не понравился, третий музыку громко слушал, четвертый рядом с его колымагой не так свое авто ставил.

«Ну конечно, Ротин! Вот кого я пытался вспомнить!» — подумал Гуров.

— Так вот он угощал соседей пирожками и булочками с крысиным ядом. На подносе приносил. Те ели да умирали.

— Как собаки последние, — раздался скрипучий голос старика.

— Не так давно вышел на свободу по УДО, но, как известно, свобода уже и пахнет не так, как раньше, и на воле Ротину несладко живется.

Гуров прищурился и внимательно посмотрел на сидящего напротив старика. Полковник переместился вправо — ничего, влево — ничего. Ротин как смотрел перед собой, так и продолжал смотреть будто бы сквозь опера. Тогда Лев Иванович подался вперед и помахал ладонью перед стариком.

— Торгуев, скажи, ты у нас нормальный? С головой-то дружишь?

Ровно в этот же миг в допросную вошел наисчастливейший Орлов.

— Та-а-ак, где наш обладатель премии? Где тот, чье лицо целый месяц будет украшать нашу Доску почета?

Игорь распушил хвост, словно павлин, выпятил грудь колесом и с довольной миной стал принимать похвалу. Не выдержав, Гуров встал. Стул под ним издал противный скрип, заставивший всех присутствующих повернуть голову в его сторону.

— Петр Николаевич, ну вы-то хоть посмотрите на задержанного! Какой из него убийца?! Он же слепой! Ему лет столько, сколько здоровые не всегда живут, а этот гражданин по УДО вышел, а точнее сказать, выполз! И теперь обратно хочет туда, где кормят бесплатно, работать толком не надо и жилплощадь своя есть, в придачу друзья-товарищи под боком. А этот гусь, — полковник резко махнул головой в сторону Торгуева, — за премию готов посадить кого угодно!

Улыбка мгновенно сошла с лица генерал-майора. Орлов побагровел, а голос его стал резким и сердитым.

— Лев Иванович, давай-ка выйдем.

Торгуев, наблюдая за ходом событий и видя, как недоволен Петр Николаевич, лишь потирал потные ладони.

Полковник и генерал-майор стали спускаться по лестнице на первый этаж, переговариваясь полушепотом. Шум в управлении заглушал возбужденный диалог.

— Лев, это что за концерт? Ну, не получилось у тебя в этот раз эффективно дело раскрыть. Зачем коллегу-то подставлять? Что за мальчишество, ей-богу?

— Петр Николаевич, дед — слепой!

— Всех нас когда-то старость настигнет, но на то бурная юность нам была дана, что ж теперь, — с философским видом важно выдал Орлов.

— Я говорю, дед, который должен был следить в интернете за публичными личностями, а потом отправлять их на тот свет, да еще и хитроумно, — слепой! Дед! На кой черт старику, который отсидел едва ли не последние свои годы жизни, тридцатилетних блогеров жизни лишать?

Орлов на миг задумался.

— Так, постой…

До генерал-майора наконец-то начал доходить смысл сказанного Гуровым.

— Нет, ну вы мне скажите, может, я чего уже не понимаю, так послушаю и подумаю. Я ж со всех сторон тяну, за каждую улику цепляюсь, а здесь — посидел час, в делах за прошлые годы покопался и посадил мужика, который и так просится на зону! — распылялся полковник.

— Все, не кипятись, Лев. Давай поступим так: я пока Игорю дам задание…

Орлов не успел договорить, ведь в этот самый миг на начальника налетела женщина с обезумевшими, широко распахнутыми глазами, взлохмаченными волосами, держащая в руках дамскую туфлю со сломанным каблуком. Гуров, как только заметил дамочку, немедленно сделал выпад и перехватил посетительницу, оградив начальника от столкновения. Петр Николаевич крикнул в сторону пропускного пункта:

— Алексей! Что у нас здесь за балаган? Почему забегают все, кому только заблагорассудится, а?

— Петр Николаевич, так я два дня назад заявку оставил на починку турникета! Никто не едет! — промямлил Леша из окошечка каморки КПП.

В это же время раздавался оглушительный визг:

— Я умру! Меня убьют! Она меня точно убьет! Пожалуйста, я вас умоляю!

— Женщина, успокойтесь! — Крепко держа за плечи испуганную посетительницу, Гуров пытался обратиться к ее голосу разума, который, по всей видимости, сейчас был в не активном состоянии. — Пройдемте в мой кабинет, и вы все расскажете!

— Я буду четвертой! В письме указана цифра четыре!!! — верещала женщина. — Вы же знаете! Вы же все знаете! Уже было три убийства, а я буду четвертой, господи!

Торгуев, стоящий у контрольного пункта и наблюдающий за происходящей ситуацией, стал заметно нервничать, после чего махнул рукой и ушел в допросную.

— Цирк какой-то, — зло бросил Орлов и зашагал по лестнице вверх.

Спустя десять минут Софа принесла дамочке стакан воды и откуда-то выудила шоколадный батончик, объяснив начальнику, что в моменты стресса или паники сладкое может поспособствовать спокойствию и увеличению эндорфинов. Лев Иванович протестовать не стал, сев в свое кресло, он приступил к беседе.

— Давайте по порядку. Сначала скажите, как вас зовут. Потом объясните, кто вас хотел убить и за что.

— Не хотел, а хочет! Меня зовут Галина, фамилия моя Грачева. Возможно, наслышаны?

Гуров отрицательно покачал головой, а София оживилась.

— А я вас знаю, я даже подписана на вас в социальной сети! Вы еще амбассадор уходовой косметики! У вас сто-о-олько поклонников, а еще вы были приглашены за границу и снимались в рекламе одного известного бренда сумок! Я в восхищении, честно! — с горящими глазами восторгалась сотрудница.

Несмотря на то что несколько минут назад женщину трясло от страха и ужаса, Галина нашла в себе силы изобразить дежурную манерную улыбку и, будучи явно польщенной, кивнула головой. Пока дамочка, приняв расслабленную позу, разглядывала свой маникюр, Софа в это время подала знак Гурову, сцепив пальцы, мол, почти успокоилась дамочка. Полковник сперва не понял, что сие означает. Однако, заметив, что после слов Пожарской гражданка Грачева обрела некоторое душевное спокойствие и теперь с ней можно выстраивать диалог, Лев Иванович улыбнулся уголками губ. Он удивился, что даже в столь суровых условиях не самой легкой работы для некоторых мужчин представительницы противоположного пола могут находить разумные подходы, которые не всегда доступны прямолинейной логике джентльменов, а для работы в команде — это отличный навык. «Может, и прав был Орлов, когда притащил ее сюда?» — подумал он.

— Галина, кто вас хочет убить?

— Я не могу сказать точно, у меня есть только догадки. Я поэтому и пришла сюда, но у меня катастрофически мало времени! Боюсь, я не успею.

— Галина, расскажите все с самого начала, пожалуйста. Софа, конспектируй.

Достав из сумочки телефон, Грачева сверилась с часами.

— Надеюсь, вы, как специалисты, знаете, что не так давно случились три очень похожие друг на друга смерти.

Галина взглянула на сотрудников, но на их лицах не было никакой ответной реакции: ни подтверждающей ее слова, ни опровергающей.

— Сегодня утром мне постучали в дверь. Я в это время чистила зубы и ждала доставку полезной еды, ну, знаете, в коробочках привозят, а там на весь день: и на завтрак, и на обед, и на ужин.

— Неоправданно дорого, можно и самим готовить, свежее все будет! — буркнула Софа под нос.

— Так вот, я думала это мой курьер Семен, открыла. Но за дверью был другой курьер, который сказал, что мне пришла посылка. Помня о недавней смерти Саши, Гены и Ани, я тут же поняла — настал мой черед. Я не хотела забирать посылку, но доставщик объяснил: если он ее не доставит, его лишат премии, оплаты за этот заказ и уволят, а ему придется выплачивать серьезную компенсацию, якобы политика у них в компании, в которой он работает, такая. Я и деньги ему давала, и, признаться, на коленях даже стояла. Не вышло. Оставил он мне посылку, я поставила закорючку в его бланке, и он ушел. Внутри оказался деревянный ящик с заколоченной крышкой. На самом деле я очень долго с ним провозилась. Ходила вокруг да около, долго не решалась открыть, вся изнервничалась.

— Почему сразу не вызвали полицию? Вдруг там что-то опасное или взрывчатый предмет какой? — сурово произнесла Софа, изменившись в лице.

— Ага, вас дождешься… — недовольно буркнула Галина.

— Что было внутри?

Грачева полезла в сумку, достала фляжку, открыла и влила в себя едва ли не все содержимое. По кабинету поплыл запах, смутно напоминающий виски или коньяк. После чего дамочка протянула руку с сосудом сначала Гурову, а затем Пожарской.

— В посылке находилась фляжка с алкоголем?

На лице Галины проступил румянец, а глаза приобрели озорной блеск.

— Ой, какие же вы непонятливые и скучные. Я вам выпить предложила.

— Уважаемая, соблюдайте порядок.

Грачева закатила глаза, отчего ее длинные наращенные ресницы затрепетали.

— Там была бутылка!

— С хлоркой?

Она оживилась.

— Да, все так. Представляете, абсурд какой? А еще письмо!

— Письмо? Оно у вас с собой?

— Разумеется!

— Давайте сюда, — строго сказал Гуров, выдвигая ящик стола в поисках перчаток.

— Говорю же, непонятные вы, то есть… непонятливые!

Охмелевшая гражданка начала громко икать, каждый раз прикрывая рот ладонью и нервно хихикая. София покосилась на Льва Ивановича, после чего шепотом спросила:

— Может, штатного психолога вызвать? Я бы с нее глаз не спускала, честное слово, а то еще ненароком случится что…

Гуров покачал головой. Серые глаза мужчины недовольно сверкнули.

— Где письмо, Галина?

— Я его сожгла!

Полковник вскинул брови, а София прикрыла половину лица рукой.

— Зачем вы его сожгли?

— Так было написано в письме — я и сделала.

«Выходит, сжечь письмо было указано всем тем, кто получил посылку. Пепел был не от сигарет».

— Нет, все, стоп! Давайте по порядку. Вот вы открыли ящик — назовите детально содержимое посылки.

Грачева, вероятно, дойдя до кондиции и притупив стресс алкоголем, вступила в фазу желания погрузиться в сон и не реагировала на речи сотрудников. У Пожарской оказалось меньше терпения, чем у начальника, потому, схватив с подоконника пульверизатор, стажерка решила привести в чувство на этот раз не завядшее растение, а дамочку, у которой необходимо было узнать крайне важные обстоятельства. Направив пульверизатор в сторону женщины, Софа несколько раз обрызгала ее.

— Да как вы смеете? Вы же знаете, кто я такая! Где ваш начальник?! Я сейчас же пойду жаловаться! — Галина вскочила, тряся руками и стирая с себя последствия незапланированной водной процедуры.

— Гражданочка, не забывайте, где вы находитесь! Здесь не вытрезвитель, а кабинет оперуполномоченного главка!

«А у новенькой, выходит, зубы не молочные», — ухмыльнувшись, подумал Гуров.

— Это беспредел! — продолжала громко возмущаться Галина Грачева.

Софа развела руками, продолжая держать распылитель в руках.

— Товарищ полковник, ну а как еще-то? Мы здесь всех пьяниц будем собирать и слушать их бред?

— Успокойтесь обе! Сядьте! — Гуров повысил голос. — В моем кабинете, на минуточку, сейчас человек, обратившийся по адресу за помощью! София Леонидовна, напомню, в моем, — с нажимом выделил Лев Иванович, — и охмелевшая женщина не несет никакой угрозы. Нам важно помочь, а также важно для дела не потерять ценную информацию, которую может поведать гражданка Грачева.

Напряжение немного уменьшилось, но совсем не пропало. Галина изредка поглядывала на стажерку, роясь при этом в своих мыслях, но атаки не предпринимала.

— Расскажете нам внятно, что произошло, а потом уже идите, куда ваша душа пожелает.

Грачева нервно взглянула на экран смартфона и собралась с мыслями.

— У меня осталось совсем немного времени… так… секунду… В ящике лежала записка и бутылка хлорки. И больше ничего. Да, точно.

«Проверять службу доставки вновь смысла мало, но пробить для контроля еще разок можно будет», — прикинул Гуров.

— Вам дано ограниченное время, так?

— Да. Шесть часов.

— С момента вскрытия?

— Я-то откуда знаю!

— Что было написано в письме?

— Я не могу вспомнить дословно его содержание, — она схватилась за голову и впилась ногтями в кожу, еще больше растрепав волосы. — Так… так… во-первых, было написано не от руки, а слова и предложения составлены из отдельно вырезанных букв из журналов и газет.

София демонстративно закатила глаза, мысленно подумав о примитивности мышления.

— Во-вторых, сказано, что каждому воздастся за его деяния, а непричастные будут помилованы, если достаточно покаются.

— Конкретное предложение, — заметил Гуров.

— Дальше помню, что написали что-то вроде «наше прошлое формирует, кем мы будем являться сегодня, но не стоит забывать, что сейчас, пройдет секунда — и ты уже оказался в прошлом». И еще, что мы все однажды переступили черту.

— Хм, философские размышления… — промолвил Гуров, массируя рукой подбородок.

— Точно маньяк какой-то, — буркнула Софа. — Какие-то условия, требования…

— Что это письмо следует сжечь. И лишь тогда, когда бумажка гореть будет, проявится имя отправителя.

— М-да-а… — тихо произнесла София.

— Имени, как я понимаю, отправителя вы не узнали? — поинтересовался Гуров.

— Это был обман, да?

— Верно, Галина. Как минимум сами жертвы добровольно уничтожали улику. Очень, конечно, глупо.

— Любопытство не всегда до добра доводит…

Софа решила уточнить:

— Вы перечислили имена. Кто эти люди?

— Аня, Гена и Саша?

— Да.

— Это мои знакомые. С кем-то связь была давно утеряна, с кем-то общаюсь иногда до сих пор.

— Точнее.

— С Аней и Геной мы с детства знакомы, в одном дворе росли и в один детский сад ходили, у нас была одна большая компания. С Сашей тоже иногда играли, но он редко к нам заглядывал, так как из другого района. С Генкой я в юности встречалась, с Аней как-то судьба развела не так давно. Признаться, она сама отдалилась, хотя я пыталась выйти на связь, но у нее, как я поняла, появились свои связи и другой круг знакомых.

— Вот это интересный поворот событий! — воскликнул Гуров.

— Да что интересного?! Вы лучше скажите, как мне спастись? Там еще написано было, что если я достойно не покаюсь, то у меня будет один выход — уйти из жизни добровольно!

— Какая на то причина?

— Все всё узнают.

— Галина, вы сами говорите, что нам нужно как можно скорее разобраться. Заканчивайте говорить загадками. Кто и что узнает?

Женщина вышла из себя. Вскочив, перешла на крик, так что вены на ее шее вздулись.

— Как я достигла успеха, узнают! Узнают, с кем я спала, прежде чем получить работу модели, потом с кем я развлекалась, чтобы дали роль в эпизоде, чтобы узнавать начали, чтобы раскрутить свою страницу, чтобы зарабатывала на своем лице, с кем я на свидание ходила, все мои интимные фотографии сольют в Сеть, переписку! Всю мою подноготную!!! Я со стыда сгорю, но, скорее, просто этого не переживу! Я никогда не смогу вернуть себе былой статус! Тогда мне просто нужно будет позабыть про мою нынешнюю жизнь и навсегда уйти в тень!

Выпалив все как на духу, Грачева прокашлялась, обессиленно плюхнулась в кресло и заплакала. В кабинете воцарилась тишина, оба сотрудника раздумывали какое-то время, ведя монолог лишь в голове. Наконец Гуров и Пожарская в один голос задали каждый свой вопрос:

— Галина, прибежав в отдел, вы сказали «она»?

— Откуда эта информация могла поступить в сторонние руки?

— У меня на ваши вопросы один ответ: она — потому что я думаю, что это моя подруга Аллочка. Только она имела доступ к моему телефону, то есть мы часто с ней проводили время, я спокойно могла оставить телефон и отлучиться куда-либо. В остальное время мой телефон, где содержатся фотографии, переписка и все прочее, всегда со мной. И только она! Только она лично знала все то, что было сказано в письме!

Гуров выдохнул:

— Хорошо, допустим, ваша подруга почему-то внезапно решила на вас обозлиться. Но для чего ей это нужно, по вашему мнению?

Грачева отчего-то стушевалась, опустила глаза в пол и искоса поглядывала на стажерку, которая не отрывала взгляда от Галины. Гуров, сложив какие-то собственные мысли в голове, а также вспомнив недавние разговоры с коллегами обо всем негативе, который выливается на публичных людей, решил снизить эмоциональный накал.

— София Леонидовна, позовите, пожалуйста, Десятова. Пока будете возвращаться в кабинет, обрисуйте ему ситуацию, чтобы ввести в курс дела.

— Товарищ полковник, но я же…

Гуров молчал, продолжая ждать исполнения сказанного.

— Лев Иванович, с нее глаз нельзя спускать, она же все еще не в себе! Гляньте!

Грачева и впрямь вела себя немного странно, хотя и пыталась говорить уверенно. Зрачки женщины были расширены, а сама она будто не могла усидеть на месте и постоянно дергалась, чесалась и изучала свои ногти.

— Стажер, это приказ. Покиньте кабинет.

Пожарская ушла, не в полной мере поняв мотивы начальника. Как только дверь захлопнулась, Гуров задал вопрос в лоб:

— Вы утверждали, что вы с Александром друзья, а то, что София — сестра Александра, вы почему-то не знаете.

— Нет-нет. Я такого не говорила. Про Сашу я знаю совсем немного, и пересекались мы с ним только в детстве, он с нами в параллельном классе один год отучился, а потом его родители перевели в другую школу, так связь и оборвалась. Он по своей дороге потом пошел. А ваша сотрудница — сестра Саши? Это ужасно! Бедная девочка, — Галина буквально на миг попыталась выразить печаль, — но сейчас речь не о ней, а обо мне! Точнее, об Алле.

Смутившись, она продолжила:

— Я не хотела этого говорить, но… я спала с ее мужем, Борисом Туркиным.

Гуров мысленно взвыл, а в голове почему-то зазвучала музыка из известной мыльной оперы девяностых, той, что длилась около девяти лет и стала символом бесконечных и запутанных отношений между героями.

— И она решила вам отомстить таким образом?

Грачева кивнула. Опер в это время что-то записывал в блокнот.

— Хорошо. Допустим. Вам отомстить, а остальные здесь при чем? Она знакома с остальными?

— Да, знакома, но через Борю. Он тоже из нашего двора, мой одноклассник. А уже Борис познакомил всех с Аллочкой, и мы с ней как-то сдружились.

Грачева быстро нашла фотографию в телефоне и показала оперу. На снимке была запечатлена компания молодых людей, весело проводящих время в баре, а дата, отмеченная в правом углу фото, была трехлетней давности. Гуров язвительно хмыкнул:

— Крепкая дружба получилась.

— Я еще пока здесь, на земле, а не на суде небесном, чтобы мои грехи разбирать, товарищ полковник! — фыркнула дама. — Я в первый раз живу, и живу, как умею! — в эмоциональном порыве женщина швырнула телефон в сумку.

— Чем она занимается? Кем работает? Какие отношения с мужем?

— С мужем напряженно, она — девочка-паинька, он — серьезный мужик, занимающийся акциями или брокерством, извините, я не особо разбираюсь в этих тонкостях. Но в последнее время он просто обычный мужчина, который подустал от ее правильности и собственных секретов, которые только увеличиваются. Алла работает переводчиком с итальянского языка. Переводит на русский книги или стихи, я так до конца, если честно, не поняла, вроде и то и то. Но зачастую они касаются религии. Только меня берет сомнение…

— В чем?

— Не знаю, в последнее время я все чаще стала замечать склонность к оккультным знаниям. Будто совсем не с праведными делами она имеет дело… Но это лишь мои догадки.

— Догадки мы не записываем, но запоминаем. Та-а-ак, ладно. Тогда возникает вопрос: что этой самой Аллочке сделали Александр, Геннадий и Анна?

— Ну, так Боря иногда с нами ходил на встречи, бывало, вместе время проводили, а Аллу с собой не всегда брал. Вот она, интересуясь его окружением, и поглядывала на страницы ребят в социальных сетях. Да и в наше время, по-моему, если знаешь хоть немного человека — подписан на его профиль, нет-нет да и наблюдаешь за жизнью других.

— Почему не всегда брал с собой супругу?

Лев Иванович специально задавал вопросы не последовательно, чтобы внимательно проследить за реакцией Грачевой, прощупывая, где та может слукавить, а где высказывает беспристрастное мнение. И пока у него складывалось неоднозначное впечатление.

— Она подает себя как глубоко верующий человек и сторонится увеселительных мероприятий. Хотя девчонка молодая, красивая, и внешность — шик! Хоть завтра на подиум! Я неоднократно хотела ее вытащить к кому-нибудь из моих приятелей, кто вращается в этой сфере, заставить показать себя во всей красе, но она отказывалась, говорила, что у нее служба или она едет помогать в какой-то монастырь, в общем, не ее это все. Редко бывало, когда Алла собиралась с нами, но дольше, чем на полчаса, ее не хватало. Всегда ссылалась на то, что или заведение какое-то не такое, или душно ей, или внезапно появлялись дела. Ну, я старалась уважать как ее деятельность, так и предпочтения, и особо не лезть в ее жизнь.

Гуров ничего не стал отвечать на этот раз, но на словах об уважении его глаза чуть расширились, а губы превратились в две тонкие ниточки.

— Все еще слабые обвинения, Галина, говоря откровенно. Может, что-то еще вспомните?

— В последний раз мы виделись с ней около месяца назад. Мы сидели в уютном кафе на Арбате, я пила вино, она заказала чай. Поначалу беседа шла легко, в основном на отстраненные темы. Потом я ей рассказала, как провела время с ребятами. Она тут же изменилась в лице и будто с цепи сорвалась — стала негативно высказываться обо многих людях из моего и Бориса окружения. Я бы даже сказала, угрожающе, что ей, человеку, который два раза в неделю посещает храм и свое утро не представляет без молитвы, совершенно несвойственно. Я сначала подумала, что она приревновала Борю: мол, время, которое муж мог бы посвятить ей или куда-нибудь сходить, он предпочитает проводить с друзьями. Однако я потом поняла, что мое предположение неверно, а все произнесенные ею слова сказаны всерьез, и она действительно так думает. У меня тогда откровенно глаза на лоб полезли. Я не думала, что Алла… такая.

— Уточните, пожалуйста, что именно говорила Алла?

— Например, она узнала, что Генка обманывал своих подписчиков, устраивая розыгрыши призов с условием, чтобы на него подписывались, а потом заносил в черный список тех, кто якобы победил. Большая часть народа оставалась после розыгрышей, и так он раскручивался. За это ему она пожелала, вот сейчас дословно… «да чтоб он с какой-нибудь этой своей скалы сорвался и в море утонул, хоть рыбам на корм пойдет и чем-то полезен будет, а то этих блогеров развелось — как песка в океане».

— Откуда у нее могла быть информация о способах обретения популярности?

— Вам ответить честно? Мы между собой так или иначе это обсуждали, делились порой. Просто у всех свои способы достичь чего-либо, и я не вижу ничего предосудительного. Видимо, Борис где-то рассказал, где-то я обмолвилась, вот картинка у девочки и сложилась. Просто ранее ее убеждения не влияли на нашу дружбу, а чем больше она замыкалась в себе, отстранялась от общества, сомневалась в себе и прекращала излучать какое-то добро, тем больше злилась, в первую очередь на себя, а потом уже на остальных, и все больше времени посвящала своим переводам. Думаю, есть основание полагать, что здесь кроется какая-то психологическая травма. Но со мною она ничем таким не делилась и не откровенничала.

— Допустим, а что скажете про остальных?

— Примерно два месяца назад она зашла ко мне в гости, я в это время готовила, а в гостиной фоном был включен телевизор. Там шла какая-то политическая передача, и как раз показывали Румянову, участвовавшую в дебатах. Алла долго и пристально смотрела именно на Аню, после чего обронила фразу: «Жаль, что она тогда на перекладине не сдохла, таким не место на земле».

— Что это значит? О какой перекладине речь?

— В детстве, осень тогда была, мы играли на какой-то заброшке, крутились на стоящих там старых турниках, баловались, и в какой-то момент у Румяновой шарф перекрутился на трубе и стал смертельной удавкой. Никто не мог помочь, оставались считаные секунды — она уже посинела, и тогда Борька ее спас. Стекло разбил и осколком разрезал шарф. После этого Боря и Аня много лет встречались, потом разошлись, так как Боре нужна была тихая, смирная жена, не такая, как Аня, но Боря, по-моему, до сих пор жалеет, что разошелся…

Мозги у Гурова кипели, но он не сдавался.

— Ладно. Близкому человеку, разумеется, проще получить доступ к вашей личной информации и прочим материалам. Но знаете, Галина, бывает и так, что некто чужой добирается до компрометирующих вас, например, фактов. И угрожает, шантажирует… или, как у вас, получается, угрожает жизни напрямую.

— Но, как вы сказали, на практике требуют деньги! Я наслышана, да! Но никаких контактов не оставлено. Просто бери и делай. Отказываешься — тебе крышка в любом случае. Еще и публично… — последнюю фразу она сказала шепотом.

— Как наказание, — уточнил вслух полковник. — Хорошо, но просто высказываться, как это делала Алла, — одно дело, а здесь у нас чуть посерьезнее обстоятельства.

Галина опять стала раздражаться, и в ее округлившихся глазах появился нездоровый блеск с каплей безумия.

— Вы не понимаете! Я больше чем уверена, это все ее рук дело! Она лишь прикрывается маской доброй и порядочной женщины!

— Хорошо, предположим, что ваша знакомая подглядела пароль от вашего телефона и таким образом получила к нему доступ. Тогда скажите, как, по-вашему, она могла изъять информацию из телефонов других погибших? Сейчас повсеместно средства связи надежно защищены и разблокировать устройство так просто не получится.

Грачева призадумалась.

— Обратилась к кому-нибудь за помощью, чтобы взломали и далее перекачали себе.

Поставив локти на стол, Гуров уперся подбородком в сцепленные пальцы, продолжая скептически наблюдать за Галиной. С одной стороны, предоставленная женщиной информация была похожа на правду, весьма размытую, но все же из ниоткуда взять имена и уточнения она не могла. К тому же ввиду ведения следствия данные жертв и обстоятельства преступления держатся в тайне. С другой стороны, возникает сомнение: а не добавляет ли Грачева от себя в рассказ личные фантазии?

— Нет, так не пойдет! Давайте вернемся к начальной точке. У вас есть хоть какое-то доказательство того, что вы получили посылку, как и другие жертвы, помимо слов?

Грачева понуро взглянула на экран смартфона. Ее челка небрежно свисала, прикрывая часть лица, но даже так было заметно, что она в отчаянии.

В дверь постучали. В кабинет вошел Десятов, держа в руках кружку с какао. По помещению сразу же распространился восхитительный аромат с легким шлейфом корицы. Под мышкой Дима держал личный ноутбук. Начальник отдела по киберпреступности явился без сопровождающей.

— Где Софа?

— В архив пошла.

«Обиделась, наверное? Э-хе-хе, где прибыло, там и убыло. Только допустил мысль, что легко работается с девчонкой…» — подумал полковник и нахмурился.

— Рассказала тебе что почем?

— Да, обрисовала. К слову, Галина, одолжите, пожалуйста, свой телефон.

Грачева безвольно протянула ладонь, на которой лежало устройство.

— Я сняла блокировку. Ищите, что вам надо.

Дима Десятов уместил портативный компьютер на коленях, а сам стал, как он сказал, подцепляться к устройству, чтобы считать имеющиеся данные.

— Я сейчас открою для себя доступ к вашему телефону и попробую посмотреть, отправлялись ли с него какие-либо файлы на сторонние девайсы.

— Так я же и сама пользуюсь им, я каждый день что-то да отправляю, например, в чатах, по работе или так… — бесцветно отозвалась Грачева.

— Поэтому, Галина, постарайтесь сейчас вспомнить, когда именно, то есть в какой день, вы встречались с вашей подругой. От этих дат и будем отталкиваться.

— Посмотрите за двадцатое августа, еще… за четырнадцатое, она приезжала ко мне домой.

— Принял.

Щелкая правой кнопкой мыши и вводя замысловатые символы в программу, Дима, хмуро глядя в экран, принялся выполнять свою работу. Раздался еще более тихий голос, до того пылкой и блистающей в рекламных роликах женщины:

— Мне необходим телефон, пока мой занят, с доступом в интернет, а также чтобы позвонить, есть такой? Или, может, я могу отлучиться, чтобы купить новый?

— Мы вас теперь никуда не отпустим, пока не убедимся, что вам ничего не угрожает, — мягко произнес полковник. — Телефон есть, никуда бежать не надо. Секунду…

Гуров выдвинул ящик и достал оттуда свой старенький смартфон с разбитым дисплеем, которым он пользовался месяц назад, когда основное средство связи перестало держать заряд и было передано в сервисный центр.

— Не навороченный, естественно, и сайты долго открывает, но для дела сойдет.

Повертев телефон в руках, дамочка приуныла. Очевидно, техника оказалась не по статусу. Димка, оторвав глаза от монитора, прищурился, чтобы рассмотреть аппарат, после чего, тихо посмеявшись над допотопностью устройства, мигом уткнулся в работу, как только поймал взгляд опера.

— Здесь сим-карта хоть есть?

— Есть. Галина, я же не кирпич вам вручил, берите что дают либо изыму обратно.

— Не кирпич, но по весу — именно он. Я такой последний раз видела в начале двухтысячных.

— А еще говорят, что у нас с зарплатой все в порядке, — сыронизировал Десятов.

— Я отлучусь минут на десять в уборную, как раз позвоню.

Захватив с собой сумочку, Грачева удалилась. Гуров вернулся к своему компьютеру. Проведя пальцем по шероховатой бумаге все еще лежавшего на рабочем столе раскрытого блокнота и найдя записанное имя, ввел в поисковую строку базы: «Алла Туркина». Изучая то, что выдала система, Лев Иванович сделал собственные умозаключения, которые лишь с большим усилием можно было притянуть к делу. Вывод напрашивался лишь один: нужно ехать к Туркиной и смотреть лично, что она собой представляет. По полученным данным, становилось ясно, что Алла Валерьевна Туркина является коренной москвичкой и вполне положительным гражданином, имеет два высших образования, разнящихся между собой в специфике. Первое — в области культуры и спорта, с пометкой, что Алла имеет звание мастера спорта по карате, второе связано со стезей переводчика. Гуров прикинул, что личность, которую он сейчас проверяет, действительно разносторонняя и в то же время неоднозначная, так как сюда накладывались, хотя пока и не подтвержденные, отзывы Грачевой о том, что Алла — глубоко верующий человек. За годы службы полковник уже давно научился подмечать подобные детали, когда в беседе или при ведении допроса в характеристику можно добавить слова, преувеличивающие значения любого действия или поступка: глубоко, сильно, чрезмерно и тому подобные. «Чрезмерно увлекается компьютерными играми и технологиями», «имеет сильное пристрастие к алкоголю», «активно изучает медицину, в частности, анатомию человеческого тела». Последняя формулировка мелькала в документах буквально пару месяцев назад. Распутывание дела оказалось крайне сложным, и повидать довелось достаточно, пока не нашли виновника. Как прикинул сейчас оперуполномоченный, беря за основу весь свой опыт, к людям, не способным держать свои интересы в равновесии, рьяно окунающимся с головой во что-то одно, стоит приглядеться внимательнее. Ведь под подобным рвением обязательно притаится некая цель, обуславливающая поведение.

Наручные часы кибербезопасника издали противный писк, оповещая, что время в Москве достигло семи часов вечера. Последующие двадцать минут поиска у обоих сотрудников проходили в тишине, пока Дима облегченно не выдохнул:

— Баста.

— Нашел?

— Ну, как сказать… то, за что можно втянуть в скандал или выкинуть в Сеть, дабы вызвать горячий интерес у людей, падких на откровенные фотографии и грязное белье чужой личной жизни, — да, нашел. А вот кто именно отправлял, пересылал или в подобном формате изымал материалы с телефона — нет. Неужели так ювелирно подчистили за собой следы? Странно…

— Может, безосновательно пугают?

— Хотите сказать, что некто просто знает, что эти люди по уши в чем-то замешаны, так скажем, и у них точно что-то да найдется, но на самом деле доказательств в том нет?

Лев Иванович нахмурился.

— Если так думать, то значит, и опубликовывать ему было бы нечего?..

Дима возразил:

— Товарищ полковник, тем не менее люди-то вроде взрослые, не глупые и образованные… Стали бы они совершать самоубийство просто потому, что кто-то что-то им сказал или написал? Тот же Пожарский — матерый мужик. Мне кажется, он и не таких за свои годы раскручивал, а тут какое-то письмо, угрозы, хлорка, смерть.

— Выходит, ты точно уверен, что с телефона никто не мог изъять материалы?

— Думаю, что нет. Сейчас буду пробовать искать обходные пути, которые могли быть использованы. В любом случае быть уверенными нельзя, но и нельзя допустить, чтобы личные материалы утекли в Сеть, если на то есть предположение. Тут дело касается конфиденциальной информации…

— Да-да, все понимаю. Согласен. Кто с кем живет, встречается и отдыхает — личное дело каждого. По времени это долго? Успеем?

Десятов даже не успел ответить, как дверь бесцеремонно распахнулась и в кабинет влетела София.

— Лев Иванович, ну как так-то?!

Разгадать, что именно заставило сотрудницу позабыть о соблюдении субординации, было невозможно.

— София Леонидовна, вас помимо введения в специальность еще и манерам во время рабочего процесса надо обучать?

— Это полный провал! Идемте! Скорее! — скороговоркой выпалила Софа.

Гуров последовал за девушкой в коридор, у входа в женский туалет, возле которого уже толпилось несколько сотрудников, включая мужчин, он остановился. Дверь в уборную оказалось распахнута настежь.

— Лев Иванович, по всем социальным сетям разлетелись интимные фотографии Грачевой! Мы где-то что-то упустили. А здесь что случи… — осекся только что подбежавший Десятов.

В одной из кабинок на закрытой крышке унитаза сидела Грачева. Юбка почему-то была задрана, руки висели безжизненными плетями. Рядом валялось несколько пустых блистеров из-под таблеток и телефон, который дал ей полковник. На его экране был открыт сайт с размещенной на нем фотографией, на которой несколько мужчин в банных халатах сидели вокруг женщины в купальнике, державшей в руках предмет, напоминающий бутылку.

Гуров живо прошел в дамскую комнату. Приблизившись к женщине, он одернул ей юбку и приложил указательный и средний пальцы к сонной артерии. Пульс не прощупывался, но тело было еще теплое. Это вселяло небольшую надежду.

Полковник обернулся к толпе зевак:

— Вызывайте «Скорую»! Быстро!

— Вызвала, как только ее обнаружила, — отозвалась София. — Уже едут.

Глаза Грачевой были открыты, и взгляд их был осуждающий. Таким взглядом женщины обычно хотят сказать: «А я ведь предупреждала».

Надавив большим и указательным пальцами на щеки, Гуров раскрыл рот пострадавшей, чтобы проверить, нет ли внутри инородного тела, а также оценить состояние глотки: ведь если Галина, поддавшись инструкции маньяка, выпила хлорку, то по состоянию слизистой это сразу было бы видно. Однако рот оказался чист. То есть женщина выбрала свой способ уйти из мира, хоть в этом обойти того, кто ее запугивал и склонял к суициду. Аккуратно взяв Грачеву под мышки, он уложил ее спиной на кафельный пол. Его руки вспотели, в горле разрастался ком, но у полковника не было и секунды, чтобы отступать и позволить волнению взять вверх над разумом.

Наложив одну кисть руки на другую по центру грудины Галины, он начал резко надавливать, выполняя сердечно-легочную реанимацию.

— Раз, два, три… двадцать девять, тридцать.

На лбу появилась испарина. За спиной слышался возбужденный шепот, затихший в тот момент, когда кто-то, кто так же, как и Гуров, одним своим появлением заставил всех расступиться. Но сейчас перед полковником стояла лишь одна задача — не позволить случиться необратимому. Он не понимал, сколько времени прошло. Просто делал то, что должен, полагаясь на имеющиеся знания. Мыслей, что не уследил, не было. Пока не было.

— Лева, дорогой, хватит, — мягко прошептал Орлов, присев рядом со своим подчиненным. — Ее не спасти. Прекращай. Ты же не врач.

Начальнику не было свойственно такое поведение. На глазах у всего управления, под пристальными взглядами сотрудников, стоя на коленях, он говорил успокаивающие слова, пытаясь достучаться до разума полковника.

— Отойдите.

Это все, что смог выдавить из себя Гуров, чтобы не сбиться со счета. На глаза почему-то стали наворачиваться слезы. В голове все время крутилась одна фраза: «Нельзя потерять, еще одного потерять нельзя». Время тянулось бесконечно долго, у опера стала кружиться голова от смешанных чувств и недостаточного поступления кислорода в собственные легкие.

— Гуров Лев Иванович! Прекратите! Это приказ! — раздался громогласный приказ, который, отражаясь эхом от кафельных стен, раскатом пролетел по коридору.

Но Гуров продолжал. Продолжал, даже зная, чем может обернуться неисполнение приказа руководства. Не останавливался до тех пор, пока за спиной не послышалась суета. Боковым зрением он увидел людей в синей униформе. Они поспешно открывали свои укладки, извлекали ампулы, шприцы и еще что-то. Полковника отпихнули в сторону. Не сильный толчок просто свалил обессиленного Гурова с ног. Он прислонился спиной к стене, пытаясь отдышаться, руки у него тряслись. Медики, склонившиеся над Галиной, пытались с помощью дефибрилятора запустить ее остановившееся сердце.

— Разряд!

Грудную клетку женщины подкинуло вверх, и сразу второй медицинский работник стал делать искусственное дыхание. Гуров с трудом встал и, чуть покачиваясь, направился к выходу. Толпа расступилась, бросая на него неоднозначные взгляды. Софы нигде не было. На ватных ногах полковник проследовал на улицу, где его встретила прохлада летнего вечера. Состояние было подвешенным, мысли сбивались и путались, и он не понимал, куда ему идти. Рядом с входом в управление на лавочке сидел Десятов. Плотный сигаретный дым висел над ним, словно шапка. «Никогда не видел, чтобы Димка курил» — это первое, о чем подумал опер после происшедшего.

Молча подойдя к коллеге, он сел и чуть вытянул руку в сторону Дмитрия. Десятов, так же безмолвно, вложил не выкуренную даже до половины сигарету ему между пальцев, в которых еще до сих пор не унялась дрожь. Гуров затянулся и, выпустив дым, передал ее обратно, изрек:

— Дрянь редкостная.

Десятов кивнул и тут же выкинул бычок в мусорное ведро.

В полнейшей тишине они просидели так около десяти минут, пока из управления не выскочила бригада медиков, неловко пытающаяся протиснуть каталку в дверь. Димка подскочил и, подняв руку вверх, опустил шпингалет, теперь открылась и вторая створка. Гуров не поднял головы. Он не хотел видеть, как в машину «Скорой помощи» заносят накрытое простыней тело. Его душа была неспокойна, он испытывал угрызения совести. Не доглядел, не просчитал, а на кону — человеческая жизнь! Жизнь человека, которая и так висела на волоске, обратившегося к нему за помощью, желавшего, чтобы его услышали. Грачева была права — ее хотели убить, но она выбрала свой способ свести счеты с жизнью, наглотавшись таблеток. Значит, ее слова и о полученной посылке, и о ее содержимом, и некие предположения являлись истиной, и не верить им теперь нельзя, как минимум это подтверждают выброшенные в Сеть видео и фотографии, вывернувшие наизнанку подноготную Галины.

Гуров по-прежнему смотрел перед собой, сверля взглядом землю. В поле его зрения показались колеса каталки. Пересилив себя, он поднял голову, чтобы узнать окончательный вердикт…

— Вот хорошие таблетки, поверьте. Просто принимайте два раза в день, и спустя неделю почувствуете, что накопительный эффект срабатывает.

Рядом с терминалом для оплаты банковскими картами на столе появился коричневый пузырек из темно-коричневого стекла.

— Вам ваша нервная система только спасибо скажет. Да и стоит недорого, вот цена.

Фармацевт считала прибором штрихкод, и на небольшом экране высветились цифры.

— Их водой запивать надо?

Девушка за прилавком устало вздохнула и в упор посмотрела на полковника.

— Я же говорила… Кладете под язык — и все.

Гуров покрутил баночку в руках, затем, будто смирившись, произнес:

— Ладно, уговорили, давайте.

Расплатившись и забрав лекарство, которое обеспечивало спокойствие для нервов, а также способствовало увеличению собранности и концентрации, Лев Иванович вышел из аптеки. Висящие на входе колокольчики, именуемые «музыкой ветра», ударившись друг о друга, выдали красивые мелодичные переливы.

— Ну что, куда дальше?

Щурясь от солнца и жадно откусывая перекладываемый из руки в руку горячий хот-дог, Софа внимательно ждала от начальника дальнейших инструкций.

— Начинаешь уже привыкать к работе оперов?

За все прошедшее время не было ни дня, когда бы девушка не приходила на работу с воспаленными глазами и припухшим лицом. Все в управлении, кому довелось познакомиться с Пожарской, старались быть тактичными и даже не допускать шуток в ее сторону, не обращать внимания на порой возникающий тремор рук, понимая ситуацию девушки, и даже восхищались ее отважностью. Переломные моменты в жизни все переживают по-разному, но находить в себе силы выходить из дома и идти на работу, а уж тем более поставить себе цель разыскать того, кто лишил жизни родного человека, говорит о личности достаточно много. Сегодня София, как показалось начальнику, впервые была в приподнятом расположении духа и даже прибегла к макияжу. Лев Иванович не знал, что так подействовало на коллегу, — доставленный курьером букет белых хризантем от неизвестного отправителя или нечто иное, но то, что Пожарская заметно воспрянула духом, не могло не радовать. В их работе ясность ума имеет едва ли не первостепенное значение.

София сначала не поняла, на что намекал начальник, но когда Гуров, кивнув подбородком, указал на ее скромный скорый перекус, догадалась.

— Ага. Вы и едите как попало, и таблетки вон покупаете, чтобы совсем не озвереть, да и люди, с которыми приходится работать, еще те экземпляры.

Они прогулочным шагом шли к казенной машине.

— И какой из этого следует вывод?

Девушка остановилась, поправила темно-синюю рубашку поло — один из элементов форменной одежды, после чего улыбнулась, щурясь и прикрываясь от солнечных лучей.

— Мне нравится!

Это было сказано с некоторой долей наивности и озорства, но все-таки Гуров засмеялся. Сев в машину, Софа поинтересовалась:

— А с Грачевой что делать будем, Лев Иванович?

— Прожевала бы сначала, а потом говорила.

Девушка шуточно закатила глаза, но начальник этого не заметил.

— Что делать, что делать? Когда в себя придет, нам сообщат. Окрепнет — навестим, поговорим с глазу на глаз. Напирать, естественно, не будем. Но я, ей-богу, уже жуть как хочу схватить этого гада.

— Преступника.

— Не-е-ет, София Леонидовна, таких людей только так назвать можно. Это в документах их ласково обозначают, а по факту они та еще гниль.

До этого внимательно слушавшая полковника стажерка засунула в пергаментный пакет булку и бросила в сумку, так и не доев до конца. Отвернувшись и рассматривая быстро меняющийся пейзаж за стеклом автомобиля, она вновь вспомнила своего брата и зачем пошла работать в этот отдел. Размышления заметно вогнали ее в тоску.

— Куда едем-то? — равнодушно задала вопрос девушка.

— Так как в квартире Румяновой уже поработали до нас и мы там не нашли ничего занимательного, то есть три варианта. Первый — едем в отдел и детально просматриваем дела на каждого, сверяем все улики, все отчеты по экспертизе. Второй вариант — направляемся к Алле Туркиной, но сначала все равно едем в отдел, чтобы у нас на руках и в голове была более детальная база по этой женщине.

— К Туркиной никак.

— Почему?

— Я пыталась с ней связаться, ее супруг сказал, что она уехала в другой город две недели назад, мол, волонтерской деятельностью занимается и с группой укатила.

— Подозрительно.

— Ага, а третий вариант?

— Я тебя доброшу до метро, а сам поеду заниматься самым первым делом, произошедшим в «Былине». Нужно еще покопаться, не все мне ясно.

Пожарская мысленно поблагодарила тактичность начальника, что он не давил на рану и старался уберечь подчиненную от воспоминаний, которые и так нахлынули пару минут назад. Но к тому моменту девушка успела взять себя в руки и ответила:

— Товарищ полковник, все нормально. Я с вами поеду. Без разницы, какой из трех предпочтете. Нужно же в итоге узнать, кто на самом деле этот гад.

Гуров кивнул и перестроился из средней полосы в крайнюю правую, Софа в этот же миг воскликнула:

— Лев Иванович! Смотрите! У курьера!

— Что? Не понял…

Опер, стараясь следить за дорогой, стал озираться. Стажерка вскинула руку.

— Вон, там! Мопед только что по обочине мимо нас проскочил и вперед уехал! У него на багажнике прицеплен ящик! Такой же, какой у Сашки был!!!

Гуров тут же нажал педаль газа так, что пассажирку вжало в кресло автомобиля. Рев машины и пульсация в висках от выброса адреналина заглушали остальные звуки. Петляя между рядами, они выехали на развязку Калужского шоссе и стали выискивать доставщика. Нарушая скоростной режим, подрезая и ловя в свой адрес неодобрительные возгласы и сигналы недовольных водителей, им почти удалось догнать преследуемый мопед. Все испортила следующая развязка, что выводила на МКАД. Строй машин впереди постепенно заполнялся, и Гуров понял, что они встряли в пробку.

— Зараза! — гневно выпалил полковник, ударив ладонями по рулевому колесу.

— Упустили?

— Да. Звони на посты, пусть ловят. Может, через час нагоним.

— Час? Кошмар! Хорошо, где рация?

Передав скудные сведения, которые удалось запомнить, София вновь уткнулась в телефон. Витиеватая лента рядов, состоящая целиком из разноцветных автомобилей, приняла статичное состояние. Прогноз погоды, как оказалось, нагло соврал, и в столице вовсю властвовала испепеляющая жара. Кондиционер в казенной машине толком не работал, поэтому выбор был невелик: либо отключать тумблер и открыть окна, либо оставить все как есть, но задыхаться в еще большем пекле.

Рация угрюмо молчала, не давая отчета о погоне, а пробка, как назло, оставалась неподвижной. Спустя сорок минут аппарат затрещал, после чего кто-то из своих сообщил: «Мы его упустили». С правой стороны от Гурова раздались жалобные всхлипы. Девушка плакала.

— София Леонидовна, я понимаю тебя. Понимаю, как тебе тяжело. Говорю же, сам съезжу. Если совсем невмоготу, давай до дома подкину, на пару дней больничный себе оформи. Отдохнешь, да вернешься в строй. Я тебе разрешаю. За эти несколько дней ничего не упустишь.

София прикрыла рот ладонью, слезы градом катились из глаз.

— Ладно, не на пару дней — на неделю.

Ответа не последовало.

— Нет, ну, знаете ли, две недели уже перебор, я такое не приветствую.

Всхлипы заглушали непривычно тихий голос начальника.

— Ты из-за того, что курьера упустили, что ли? Да брось ты, нагоним. Камер по всему городу на каждом шагу понатыкано. — Тут он вспомнил, что места, где убийца оставлял посылки, не попадали в обзор камер, потому уточнил: — Почти на каждом. Все образуется.

Пожарская отрицательно замотала головой.

— Нет, так дело не пойдет. Я, конечно, опер, но мне этих загадок и на работе хватает. Давай говори толком, чего слезы льешь.

— Лешка Филатов умер… сейчас его жена мне написала. В социальных сетях уже разлетелись фотографии.

Поняв, что затор не рассосется, он вырулил в правый ряд и поставил автомобиль на парковку возле придорожного супермаркета. В голову пришли странные мысли: «Пытаемся ухватить ускользающую деталь, выдвигаем разные теории. Из подозреваемых — только Алла Туркина, на которую нас вывела Галина Грачева. На карандаше все еще буду держать Шилова, к нему отправлю ребят, чтобы последили. Если ничего не прояснится, скатаю к сидельцу Прокофьеву, разузнаю, кто таков. Однако, стоит признать, его брат действительно имеет алиби на время происшествий и, кажется, не заинтересован в остальных смертях. Выходит, не в ту сторону копаем. У каждого умершего была личная жизнь, связи и знакомства, но в этом деле, предполагаю, Грачева больше права. Навеянная мысль о том, что убитые были когда-то знакомы, кажется, близка к тому, кого мы ищем. И сейчас Пожарская вновь сообщает о смерти, очевидно, знакомого ей человека. А что, если предположить, что ситуация крутится вокруг конкретной семьи? Или одного человека?»

— О ком речь?

— Филатов — еще один давний друг Сашки.

— Наш случай?

Воспользовавшись носовым платком, девушка, подавив всхлипы, ответила:

— Похоже, что да. Тоже смерть в прямом эфире. А мы говорили ему, что его трюки до добра не доведут…

На телефон полковника пришло уведомление от Орлова, который уже оказался в курсе происшедшего. Гуров, ознакомившись, ответил начальству, что постарается поскорее прибыть на место.

— Едем?

Пожарская замялась:

— Лев Иванович, а можно я все-таки…

Гуров махнул рукой, не дав договорить.

— Все, иди уже, отсюда до метро две минуты, но завтра…

— Да, завтра буду в порядке.

Потеряв всяческое терпение и включив специальный звуковой сигнал совместно с проблесковым маячком, Гуров быстро добрался до указанного адреса, где его уже должна была ожидать группа коллег. Однако когда машина остановилась, полковник понял, что по карте здесь тупик, а на всей территории не видно ни одной знакомой машины.

Когда Гуров оказался на месте происшествия, его сразу охватило ощущение, будто он странным образом вдруг попал в другой мир. В центре большой площади возвышался старый особняк из черного кирпича. Здание казалось заброшенным, словно было частью давно ушедших времен. Несмотря на то что сегодня выдался солнечный день, здесь будто кто-то искусственно истребил ясную погоду, создав туманный смог и дождливую атмосферу. В воздухе витал запах пыли, влажной земли и легкой гари. Но если отвести взгляд от помпезного сооружения и присмотреться внимательнее, можно было разглядеть лениво снующих туда-сюда работников и толпу актеров массовки, перемещающуюся по площадке, словно в трансе, а также почувствовать фальшивость окружающей обстановки. В самом конце улицы виднелись фургончики, вероятно, предназначенные для актеров и работников площадки, возле которых стояли несколько парней и активно жестикулирующая девушка, одетые в костюмы в готическом стиле. Компания держала в руках какие-то бумаги и что-то живо обсуждала. Не было ни одного намека на то, что здесь произошла трагедия. Гуров уже начал сверяться с адресом и картой, как вдруг его кто-то окликнул.

— Здравствуйте. Прошу удалиться с места проведения съемок, иначе вызову охрану.

Перед ним стояла женщина лет сорока-пятидесяти на вид, со стрижкой каре на иссиня-черных волосах и маленькими глазками-пуговками, которые быстро бегали, словно пытались за одну секунду рассмотреть и уловить все вокруг. Одета она была в строгий светло-коричневый костюм хорошего кроя и туфли на высоких каблуках, которые от ее веса утопали в рыхлой, податливой почве. Женщину явно оторвали от работы, и ей пришлось контактировать с посторонним на площадке.

— День добрый. Старший оперативный уполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел России Лев Иванович Гуров. Мне сообщили, на площадке есть погибший.

Женщина нарочито сложила руки на груди.

— Я Лидия Васильевна, режиссер этого беспредела, для информации. А у нас полиция нынче приезжает раньше «Скорой»? — язвительно бросила она, словно в этом были виноваты все, включая Гурова. — Ну что же, идемте.

Петляя по узкой дороге из щебня, женщина попутно рассказывала о съемочном процессе, о том, что сегодня команда снимает заключительные кадры и о чем повествует фильм. Тогда Гурову пришла в голову мысль, что женщина, представившаяся режиссером, или нарочно игнорирует произошедший факт, или же, находясь в шоковом состоянии, не в полной мере отдает себе отчет в своих действиях, оттого так много говорит.

Им пришлось пройти едва ли не полкилометра, прежде чем они увидели погибшего. Как заметил опер, несмотря ни на что, съемки продолжались в десяти метрах от тела. Труп умудрились накрыть большой полиэтиленовой пленкой, которой сотрудники укрывали камеры во избежание попадания дождя. Беспечность и наплевательское отношение сквозило здесь повсюду.

— Что вам известно о погибшем?

— А почему мне должно быть что-то известно? Дублер и дублер, даже имени его не знаю. У нас таких — пруд пруди. Этому не повезло. Когда соглашение подписывал, все видел, знал, что может случиться. Да и профессию эту не я за него выбрала. Ко мне никаких вопросов быть не может.

Гуров вскинул брови, но пока решил не продолжать эту ветвь диалога.

— Как все случилось?

Надевая перчатки, он приподнял край пленки и осмотрел тело — следы насильственной смерти отсутствовали. Мужчина в возрасте около тридцати лет лежал с открытыми глазами, а в уголке губ виднелась засохшая капля крови. Чуть поморщившись, полковник легким движением опустил веки и прикрыл труп. Для детального осмотра стоило дождаться профессионалов, которые, видимо, задерживались из-за пробок.

— Сцену до сих пор не отсняли, вы можете себе представить?! Без этого куска вся концовка — коту под хвост!

— Я повторю свой вопрос… — стягивая перчатки, мужчина постепенно закипал.

Но дамочку, видимо, охватило душевное волнение за собственное детище: она вздыхала, прикладывала руки к груди, театрально смахивала слезы, не забывая при этом бросать взгляды на площадку и корректировать съемочный процесс.

— Игорь, ближе, ближе бери кадр! Эмоции, нужны эмоции, а не фон! Саня, куда ты так микрофон близко наклонил? Ты хочешь, чтобы зритель слышал, как актеры слюни глотают? Имбецилы! Кругом одни имбецилы!

— Лидия Васильевна! — Гуров пощелкал пальцами едва ли не перед лицом женщины. — Я вас спрашиваю: как умер этот человек? — рявкнул полковник.

Дамочка насупилась, закатила глаза.

— У нас наняты три дублера, этот — она махнула рукой в сторону трупа — был вообще про запас. Вы думаете, в кино так легко попасть? Сами видите, выбираем из кучки придурков тех, кто хотя бы внешностью на идиота не похож! Задача стояла проще некуда: забраться по фасаду на самую крышу особняка, имитируя главного героя-вампира. Дублер-каскадер вызвался сам, еще, знаете, хвастал, что с первого дубля все снимем! Придурок! Еще попросил заснять все это безобразие на его телефон. В итоге задачу не выполнил, сорвался и упал. Все!

— Как обстоят дела с техникой безопасности на съемочной площадке?

Женщина прищурилась, отчего ее глазки стали еще меньше и забегали сильнее обычного.

— Все в порядке. За всем следим. Ну, так что забирайте труп отсюда поскорее, нам работать надо!

— Покажите запись, которую удалось снять на телефон, а потом отснятый дубль.

Женщина опять демонстративно закатила глаза, но все же подвела опера к основной команде и технике, предусмотренной для предварительного просмотра отснятого материала. На мониторе появилось изображение: девушка с хлопушкой произнесла заготовленную фразу, после чего Лидия Васильевна, крикнув «Мотор!», запустила процесс. Мужчина, прикрепленный тросами к крыше здания, стал активно карабкаться по стене особняка, взбираясь все выше и выше, пока не достиг нужной точки. Однако почти на последних секундах ролика видно, как левая нога Филатова срывается с выступа, а карабин, на котором держался Алексей, после характерного щелчка раскрывается, отпуская каскадера в свободное падение.

Двадцать минут, проведенные у монитора, не внесли никакой ясности: выяснить, действительно ли гибель Филатова связана с несоблюдением техники безопасности, или же он сам отцепил себя от страховки, не удалось, так как плащ, развевающийся у дублера за спиной, не позволял видеть движения рук и туловища. Несмотря на это, опер готов был зацепиться за любую деталь, чтобы понять, что эта смерть не является несчастным случаем.

— Где телефон погибшего?

— Понятия не имею! — огрызнулась дамочка.

Гуров посмотрел на нее строго. Женщина, отойдя на значительное расстояние, обратилась к девушке, ответственной за начало съемки, та что-то шепнула режиссеру на ухо и скрылась. Вернувшись, Лидия Васильевна объявила:

— Я больше не могу с вами лясы точить, вы меня от работы отрываете. По-моему, я все сказала, что знаю. Телефон вам принесут. В остальном я вам не помощник. Могу идти?

— Телефон принесут — тогда и пойдете, — не отрываясь от монитора, произнес Гуров.

Через пять минут телефон был в руках полковника, который, надев перчатки, уже был готов исследовать устройство. Однако возникла досадная помеха — на смартфоне была установлена блокировка.

— Да черт подери! — в сердцах выругался опер.

Подбирать наугад пароль — не вариант. Нужно было обращаться к Десятову, чтобы тот разобрался с техникой. Гуров набрал номер. Десятов не отвечал. Полковник вспомнил, что коллега загружен по самое не хочу. Димка только недавно обмолвился, что будет серьезно занят проверкой банковских операций на мошеннические действия.

Лев Иванович выдохнул, поморщился — и шагнул к трупу.

Подойдя к бездыханному телу, Лев Иванович вынул из-под пленки его левую руку. Похолодевшая кожа отливала бледно-бежевым оттенком, грязь под ногтями вызывала неприятное ощущение, а на мизинце и вовсе отсутствовал ноготь. По позвоночнику полковника пробежал холодок. Он приложил большой палец покойника к экрану. Результата не последовало. Ту же операцию Гуров повторил с указательным пальцем — и ничего.

— Зараза…

Пришлось вытащить правую руку и проделать то же самое. Как только указательный палец трупа коснулся экрана, он замерцал, и доступ к телефону был получен.

— Зря вы глаза закрыли, можно было бы по лицу считать и снять блокировку! — послышался рядом знакомый голос.

— Гришань, вот скажи мне, ты дурной?

— А что? — подняв руки вверх, будто сдаваясь, воскликнул криминалист. — Явно было бы проще, чем с пальцами возиться.

— Рядом, что ли, где-то был?

— С чего взяли?

— Говоришь, видел, как глаза закрыл.

— Почти. Мы позже вас приехали, но пока я инструменты проверял, потом связь ловил, чтобы Инне дозвониться, так как она своим ходом решила добираться, время потерял немного. Увидел, что вы тут, понял, что за жмурика можно уже не волноваться. Вы его в обиду не дадите.

Гуров улыбнулся.

— Ну а что? Вы с Крячко единственные, по-моему, кто старается не следить лишний раз, чтобы мы нормально свою работу смогли сделать. Правда, в этот раз трупу все пальцы пересчитали, ну да ладно, — засмеялся Гришка.

Разблокировав телефон, полковник сразу же обнаружил сохраненную видеозапись со съемочной площадки, снятую с другого ракурса. Начав смотреть видео сначала, до того момента, как девушка-нумератор произнесла свою реплику, Гуров подметил одну деталь: Филатов, перед тем как начать выполнять трюк, что-то выпил, а затем бросил тару в сторону. Проследив взглядом и определив, куда примерно упал выброшенный сосуд, опер сделал пару шагов в сторону от покойного и, пошарив в кустах, достал пластиковую бутылку. На этикетке было написано, что внутри смесь спортивного питания. Открутив крышку, Гуров принюхался. В нос ударил приторный запах ароматизатора.

— Клубника с чем-то…

Разглядев мелкий шрифт на этикетке, нашел подтверждение своих предположений.

— Не то. Выходит, рассматривать как несчастный случай? Или, возможно, я чего-то не вижу.

Емельянов, раскрыв свой чемоданчик, колдовал над Филатовым, изымая микрочастицы с одежды и далее описывая все детали о месте, где лежал погибший. Шум, разносившийся по огромной территории, мешал думать, и Гурову захотелось тишины. Вроде бы он размышлял, все ситуации, так или иначе, похожи между собой. Но вдруг неожиданно находятся детали, которые не вяжутся друг с другом, либо при разговоре с подозреваемыми выясняется, что они вовсе не имеют отношения к делу, при этом предъявляя доказательства своей непричастности. Лев Иванович внезапно понял, что время клонится к вечеру, а лекарство, которое обещало беречь его нервы, он так и не выпил. Достав пузырек из внутреннего нагрудного кармана пиджака, он высыпал горсть на ладонь, после чего, выудив одну небольшую таблетку, уместил ее под язык. Во рту мигом стала разливаться горечь, а кончик языка онемел.

— Прямой эфир парень не вел. Почему? — Он задумался буквально на секунду. — Здесь плохо ловит связь…

Опер размышлял вслух, но поток его рассуждений прервал громогласный крик.

— Стоп! Снято! — объявила режиссер. — Всем спасибо, на сегодня все свободны!

— Лев Иванович, вы бы ехали домой, поздно уже. А то, что вы, что Софа — оба трудоголики. Кстати, не знаете, она из отдела домой поехала или еще там? Не отвечает мне уже несколько часов.

Гуров насторожился:

— Домой должна была поехать.

— Да нет же, — начал Гриша и тут же закончил, заметив пристальный взгляд полковника.

— Ладно, Гришань, и правда домой отправлюсь. А Пожарскую ты мне лишний раз не тревожь. Пусть девчонка в себя придет сегодня, отдохнет как следует.

— Ага, отдохнет она… — пробубнил себе под нос криминалист, поглядывая на труп и тут же что-то заполняя на листе.

— Не в службу, а в дружбу: закинь мне на стол копии, что вы тут еще раздобудете.

Емельянов быстро кивнул и продолжил работу. Полковник же направился к автомобилю, минуя актеров массовки, наряженных в костюмы и с гримом на лицах.

Дома его тоже поджидало разочарование.

— Лева, ну я так больше не могу!

— Что случилось?

Мария, запахнув шелковый халат, подошла к кухонной тумбе и, перелив смородиновое варенье в вазочку, поставила ее на стол перед Гуровым. Время ужина уже прошло, но поздний ужин никто не отменял, а потому в полночь супруги перекусывали блинами, запивая их ароматным чаем с чабрецом.

— Вот опять, — супруга положила перед Львом Ивановичем свой телефон.

— Вижу, фотография. И что?

— Что видишь-то? — в нетерпении спросила она.

— Красавицу жену мою. На любимой работе, на сцене стоит, люди аплодируют. Ну, все правильно.

Щечки Маши слегка порозовели от комплимента мужа, но ее волновало совсем не это.

— Я не это показываю, посмотри ниже!

— Платье? Так и платье красивое. Новое купила?

— Да, Лев, блин!

Мужчина упрямо вглядывался в фотографию, но не понимал, что от него требуется.

— И блины вкусные, дорогая. Ты заканчивай со своими ребусами, Машенька. Давай конкретнее, уже первый час ночи, котелок не варит.

— Эта фотография сделана три дня назад, когда мы давали новый спектакль, а внизу, под ней, комментарий! Читай!

— «Бездарная игра актеров. В соседнем городе этот же спектакль поставили в разы лучше. Самая отвратительная подача у главной героини: речь бессвязная, по сцене ходит, как слон по манежу. Бросайте театр, Мария, это не ваше!»

Зачитав оставленный под фотографией в личном аккаунте Марии отзыв, опер внутренне немного разозлился, тем более когда увидел, что у супруги наворачиваются на глаза слезы. Притянув ее к себе, принялся успокаивать:

— Ну что ты, Машенька? Зачем случаешь всяких ненормальных? Таких полным-полно. И что, прислушиваться ко всякому дурачку, который что-то мелет? — Голос мужчины стал мягче, уютнее: — Я тебе зуб даю, это кто-то, кто тебе просто завидует. Завидует успеху, таланту, упорству! Ты же у меня вон какая!

— А если все это правда? Если я уже… все? Должна освободить дорогу молодым талантам?

— Ну чего ты выдумываешь?! — Лев понял, что ситуация Машу сильно задела. — Хочешь, я попробую узнать, кто это написал?

— Так там же с фейкового аккаунта. Кто-то создал пустую страницу и с нее мне пишет гадости. Разве можно что-то узнать?

— Можно. А пока удаляй комментарий, позабудь о нем и давай ешь блины с вареньем: я один не справлюсь с целой стопкой.

Разговор вернулся в мирное русло. Перед сном Гуров еще раз проанализировал произошедшую ситуацию. Мысль, навеянная событиями, словно молния, поразила его разум. «Общего у всех погибших не так уж много. Да, когда-то их дороги были переплетены — на это стоит обратить внимание, однако впоследствии некоторых судьба развела. Но самое главное, всех объединяет ведение социальных сетей, публичность и наличие хейтеров! У всех жертв в профиле есть неприятные комментарии, и стоит их проанализировать, возможно, мы найдем некий общий стиль написания. По крайней мере, мне кажется, этот вариант приблизит нас к разгадке», — размышлял полковник. Почти не в силах бороться со сном, он закрыл глаза.

Утро следующего дня у Гурова началось с того, что он заглянул к Десятову. Зная, что специалист по кибербезопасности уважает крепкий кофе, решил задобрить всегда готового прийти на помощь коллегу и попутно заскочил в кофейню.

— Флэт уайт?! Спасибо, Лев Иванович! Как котику — сметану, нет, скорее, как термопастой на процессор…

Приведенную аналогию полковник не оценил и прошел к креслу. С наслаждением отхлебнув напиток, Дима прикрыл веки и стал наслаждаться тем, как тепло медленно окутывает тело и добавляет заряд бодрости, которая ему сейчас необходима как воздух.

— Дима, ты же понимаешь, что я тебя не просто так решил подкупить?

— Конечно! Лев Иванович, когда в прошлый раз вы заявились ко мне ни свет ни заря и подсунули абонемент в спортзал на целый год, покупку которого я постоянно откладывал, уже тогда я понял: с вами приятно иметь дело, — вспомнил Дима, весело стуча указательным пальцем по пластиковой крышке стаканчика. — Что сегодня делаем?

Подкатив к компьютерному столу, Десятов добавил:

— Я, кстати, почекал немного, так вот, последний эфир Румяновой теперь нигде не найти. Везде все тщательно подчистили.

— Как раз с этим вопросом к тебе и пришел. Первым делом давай сверим с тобой комментарии, оставленные под эфирами всех, кто у нас последнее время проходит по делу о самоубийствах. Нужно найти некую связь, возможно, ключевые слова какие-нибудь, например, общих врагов, которые следили за жизнью каждого из почивших.

— А кого сверять будем?

— Александр Пожарский, Геннадий Чопин и Алексей Филатов. За Анной, ты сказал, уже следы замели, ее исключаем.

Десятов выразил слабое возмущение:

— Лев Иванович, то, что вы просите, — это сверх моих сил.

— Одним кофе не обойдусь?

— Да нет, не в этом дело! Просто, понимаете, у всех, кого вы перечислили, аудитория в социальных сетях огромная! И даже если я выделю день, чтобы читать весь бред, который только могут позволить себе публиковать люди, то все равно нет гарантии, что найду кого-то.

Опер призадумался. Такое положение дел его не устраивало.

— Давай будем пробовать. Напрягай своих ребят, я тоже тебе в помощники пойду.

— Петр Николаевич будет недоволен, — скептически заметил Десятов, — к тому же мне проверить телефон Филатова надо, его как раз доставили полчаса назад.

— Отставить, — перебил Гуров. — С Орловым, в случае чего, я сам потолкую. А телефон… так ты гавриков своих напряги, пусть они и там и там успевают. Не зря же они у нас казенные стулья своими пятыми точками протирают? Давай, Дмитрий, не дрейфь!

Скептически покачав головой и совсем не веря в положительный результат, Дима все-таки направился к своим подчиненным и дал задание. После чего вернулся к Гурову, который, открыв несколько вкладок, читал то, на что бы ранее не потратил и минуты своей жизни, даже из любопытства.

— Толпой, думаю, точно что-нибудь нароем, — подытожил Дима.

Часы перед монитором компьютера тянулись мучительно долго. Глаза перестали различать казавшиеся бесконечными комментарии и никнеймы авторов. Под мерное жужжание системного блока жутко хотелось спать, пока в какой-то момент мелодия входящего вызова не вывела полковника из полудремы.

— Да, Гриша, что такое?

— Лев Иванович, извините, если отвлекаю. Софа с вами?

— Нет, а что такое?

В голосе Емельянова проскользнула тень беспокойства.

— Она мне вчера сказала, что если получится, то вместе с вами постарается добыть какую-то улику, возможно, по вашему делу, чтобы я потожировые глянул и так осмотрел, но до меня ничего не дошло.

— Нет, Гришань, ничем тебе помочь не могу.

— Она на связь не выходит.

Читая очередной комментарий, Гуров отвечал несколько нескладно, дежурно, стараясь не упустить какие-то важные детали, которые могут встретиться.

— Да дай ты девчонке отдохнуть! Успеешь ты ее еще букетами завалить, ухажер! Она толком от смерти брата не отошла, сразу на работу вышла и на задании столкнулась не с самыми приятными событиями. Отдохнет от нас чуток да вернется. Мы не люди, что ли?

Голос Гриши стал заметно спокойнее, но в то же время и печальнее.

— Да я не про это. Ладно, понял вас. А с ящиком что? Он у вас?

— Упустили.

Завершив звонок, Гуров отодвинулся от монитора, потер веки и посмотрел на Димку. Кибербезопасник тоже не выглядел бодряком. Опершись подбородком на руку, он скучающе листал страницы с оставленными комментариями под видео брата Пожарской.

— Дмитрий Романович, позволите обратиться? — послышалось из-за спины.

В дверях стоял невысокого роста крепкий парень с оттопыренными ушами и крючковатым носом. Лев Иванович, покопавшись в памяти, вспомнил, что это сержант из отдела Десятова по фамилии Сопин. Получив разрешение от своего начальника, вошедший передал ему распечатанные листы.

— Здесь и здесь, — Сопин ткнул пальцем в бумагу, — совершенно точно комментарии написаны с одного аккаунта.

— Аккаунт может быть один, но могут и взломать. А IP-адрес?

— Да, конечно. IP-адрес тоже совпадает. Более того…

Сержант достал из папки, торчащей из-под мышки, еще несколько листов, на которых были обведены дата и время и отмечена схожесть стиля написанного под роликом Пожарского и Чопина.

— Смотрите, адресатов этих комментариев мы пробили, выяснили координаты устройства, с которого в тот момент была оставлена запись. Гляньте.

Десятов положил бумаги на стол и в несколько щелчков компьютерной мышью открыл программу, после чего на мониторе возникло отдаленное изображение планеты. Вбив добытые данные широты и долготы, удивился результату.

— Это же в Подмосковье! — в один голос воскликнули Десятов с Гуровым.

— Дима, ну-ка, а можно посмотреть точнее адрес?

— Конечно!

Масштаб карты начал увеличиваться, приближая оперов к возможной зацепке.

— Люберцы, улица Ларюшина, дом двадцать.

— Отлично.

Гуров продолжал глядеть на Десятова.

— Что? — в недоумении спросил Дима.

— Ну, дальше?..

— Что дальше-то, Лев Иванович?

Сопин прочистил горло и как бы ненароком вклинился в разговор:

— Я могу быть свободен, Дмитрий Романович?

— Да, спасибо. И парням тоже передай, я к вам еще зайду позже.

Сержант кивнул и удалился.

— Да как что? Дом двадцать, а квартира?

— Лев Иванович, при всем уважении, но вы бы еще ключи от этой квартиры попросили.

Встав, Десятов прошел к шкафу и, распахнув дверцы, достал с полки две пачки лапши быстрого приготовления.

— Будете?

Гуров отрицательно покачал головой.

— Какая квартира, мы не можем не выяснить?

— Ну, смотрите, — принялся объяснять Димка, раскрывая пакет и высыпая содержимое в миску. — В доме двадцать пять этажей, триста двенадцать квартир. Даже если допустить, что дом новый и может быть заселен не полностью, то в любом случае сорок процентов жильцов имеется. В наше время у каждого как минимум есть телефон, а как максимум в одной квартире имеется несколько устройств, которые цепляются к одной сети, а также редкость, но бывает и так, что вай-фай с соседями делят. Из всего этого следует вывод: отыскать среди огромного муравейника именно то устройство, откуда был, так назовем его, сигнал, очень и очень трудно.

Гуров помрачнел. Как только ниточка, которая привела бы его к призрачной надежде, почти оказалась в руках, тут же нашлись факты, позволяющие ей из них выскользнуть. Однако вся эта путаница начала ему порядком надоедать. В конце концов, нельзя было допустить, чтобы в ближайшее время в новостях появилась очередная новость о том, что кто-то скончался, опубликовав перед этим прощальные слова в прямом эфире. И каждое промедление полковника — риск, а на кону — человеческая жизнь.

— Дай-ка. — Полковник схватил принесенные сержантом бумаги и в один миг исчез из кабинета.

Десятов, опешив на мгновение, с удивлением смотрел на захлопнувшуюся дверь.

— Опять что-то придумал, — изрек Дима и принялся засекать время для заваривания лапши.

Зайдя в свой кабинет, Гуров сразу почувствовал гнилостный запах. Он поморщился и сначала хотел отыскать источник смрада, однако одернул себя, вспомнив, для чего именно спешил. А потому ограничился тем, что распахнул окно, впуская свежий воздух, перебивающий неприятный аромат, успевший заполнить пространство.

— Так, вбиваем: дом двадцать. Есть.

Не прошло и пяти минут, база данных выдала список всех людей, у кого в графе «Место регистрации» или «Место временного проживания» стоял нужный адрес. Листая страницу за страницей, опер искал заветную фамилию. Улыбка озарила его лицо, когда он добрался почти до конца.

— Значит, проживающая в квартире сто двадцать пять. Что ж, по возвращении настанет пора принимать гостей, Алла Валерьевна Туркина. Жаль, постановления на обыск, с учетом минимального количества весомых доказательств, не добыть. А так бы и дожидаться не пришлось…

Взглянув на наручные часы, он приободрился — было почти одиннадцать, а значит, он еще успевал заскочить к любовнику Румяновой — Шилову, дабы лично убедиться в его непричастности. К тому же, отсмотрев маршрут по навигатору, полковник понял, что ему по пути.

Добраться удалось без пробок. И дверной звонок тоже не пришлось долго мучить — ему открыли почти сразу же.

— Добрый день! Чем обязан?

Напротив Гурова стоял высокий мужчина довольно щуплого телосложения, с рельефно выпирающими скулами и впалыми голубыми глазами. Светло-русые волосы хозяина квартиры оказались аккуратно собраны в пучок, лишь несколько прядей небрежно свисали по бокам его угловатого лица. Сейчас он не походил на художника, какие обычно предстают в рабочей обстановке заявившимся гостям. Он выглядел скорее как менеджер средней руки — строгие брюки, темная водолазка, кожаная барсетка в руке.

— Денис Николаевич?

— Верно. А вы?..

Гуров представился, прежде позволив Шилову дистанционно ознакомиться с его удостоверением. Казалось, гость ничуть не смутил Дениса.

— Вы куда-то собираетесь? Мой визит вас не отвлек от дел? — соблюдая деликатность, начал издалека опер.

Шилов отошел в сторону и приглашающим жестом предложил Гурову пройти в квартиру.

— Признаться, слегка, — он взглянул на часы. — Вы вновь по поводу Анны, правильно? Сможем уложиться в пятнадцать-двадцать минут? У меня встреча неподалеку, не хотелось бы опаздывать.

— Это уж как пойдет, Денис Николаевич. Многое зависит от вас и вашей помощи следствию.

Пройдя по коридору, Лев Иванович заметил, что квартира у художника, подвизающегося на политическом поприще, обставлена хорошо и со вкусом в стиле минимализм. Здесь чувствовалась рука опытного дизайнера. За открытой дверью Гуров увидел просторную детскую, правда, выглядела она словно выставочный образец спальни в мебельном магазине, а не как уютная комната, наполненная жизнью и ребяческим смехом. В гостиной Шилов пригласил полковника присесть на стул подле обеденного стола, сам же, соблюдая расстояние, остался стоять напротив. Сумку он небрежно бросил на пустой стул.

— Надеюсь, вы не сочтете за неуважение, что не предлагаю чай или кофе?

— Оставим любезности. Расскажите, какие отношения вас связывали с Румяновой?

Напускная деловитость на миг улетучилась, и он произнес:

— К моему огромному сожалению, мы состояли в интимных отношениях.

— Почему к сожалению?

— Эта змея из меня все соки выжала. Теперь я развожусь с женой, которая забрала детей и не позволяет мне с ними видеться. Моя семья разрушена.

Сочувствовать Гуров не стал, ибо, по его мнению, это был не тот случай, когда непреодолимые обстоятельства повлияли на результат, а, напротив, четкий и осознанный выбор привел к тому, что Шилов ныне имеет. Точнее, наоборот, чего лишился.

— Вы финансово обеспечивали ее?

Денис тяжело вздохнул:

— Больше да, чем нет. Я могу объяснить кратко, но емко? — Он еще раз взглянул на наручные часы на тонком запястье, которые пришлось поправить, дабы увидеть циферблат.

— Безусловно, так будет проще всем.

— Мы с Анной встретились на выставке художников-сюрреалистов. Я тогда переживал довольно тяжелый период в своей жизни: рождение пятой дочки, бессонные ночи, поиски вдохновения и невозможность работать, когда и днем и ночью в доме раздавались крики, детский плач, ор. Я арендовал для работы студию и, собственно, в ту же ночь впервые изменил своей супруге с Анной.

Погрузившись в прошлое, Шилов, меряя шагами комнату, делился воспоминаниями.

— Аня виделась мне ангелом, сошедшим с небес, чтобы оказаться на моих полотнах, ее красота заворожила меня, вскружила голову. Она была веселой, легкой, ее не смущало, если мы занимались любовными утехами не на кровати, как полагается, а…

— Пропустим это, — прервал Гуров.

— Хорошо. Так вот, у меня открылось второе дыхание в искусстве, я с жадностью хватался за кисть, а она была моей музой. Однако, совершенно не отдавая себе отчета, я не понял, когда моя вдохновительница успела насобирать столько компрометирующих фотографий и видео со мной, что я оказался в ловушке. Ее условия, думаю, ясны: я склоняюсь перед ней, а она не позволяет моей Даше узнать о том, что я подлец.

Прикусив губу, Денис остановился посреди комнаты и уставился в окно невидящим взглядом. Теперь он говорил монотонно, без прежней живости эмоций, с каменной маской на лице.

— Со временем мой ангел стал показывать свою истинную натуру, и вместо сияющего нимба на голове моей вдохновительницы появились дьявольские рожки. Буквально по щелчку пальцев она получала все, что ей заблагорассудится, например, место в политической элите, хотя большинство людей, желающих попасть в этот слой общества, должны были прилагать титанические усилия и годами работать на благо общества и страны. Аня стала активнее мелькать на телевидении. Она была довольно сильная личность, на многие вещи у нее имелась своя точка зрения. Стоит признать, что все-таки она была подкована в вопросах истории не только нашей страны, оттого иногда в ее голову приходили дельные мысли, но задерживались они там, признаться, ненадолго.

Шилов невольно улыбнулся, вероятно, вспомнив какие-то фрагменты из совместного прошлого с Румяновой.

— Как сами думаете, или, может, у вас с ней был разговор на этот счет — для чего Румянова так рьяно стремилась попасть в политический круг деятелей? Благодаря вашим связям и возможностям дорог для реализации открывается в достаточном количестве, или я не прав?

— Нет, мы не разговаривали с Аней об этом, однако мои мысли сводятся к тому, что всему виной один из смертных грехов, а именно — тщеславие. Любовь к себе и жажда почитания своей личности, желание показать, чего достиг человек и как высоко забрался… Я вижу ваше негодование, согласен, полностью согласен. Но таким людям не важно, что это все — фальшивка. Отбери у них их мнимую корону, поверти ее в руках, помаши у них перед лицом — они все равно не признают, что корона на самом деле бумажная. Они примутся оправдываться, винить окружающих в их неправоте, выгораживать себя, продолжая сравнивать со всеми, распределяя роли…

— Денис Николаевич, достаточно. Я понял суть потока ваших философских мыслей. Вернемся к сухому остатку.

— Я одаривал ее деньгами и, воспользовавшись связями, обеспечил ее дочке место в престижном лицее, оплатив заранее все годы обучения наперед. Да, я продолжал писать картины с натуры, где она выступала иконой моих фантазий, и, можно было бы предположить, что наше с ней своеобразное сотрудничество строится на принципе «ты — мне, я — тебе», но я даже и подумать не мог, что женщины могут быть столь требовательными. Например, выражение «сумочка из последней коллекции» я слышал лишь в фильмах и думал, что это все блажь. Или меньше чем за пару-тройку часов нулевой баланс на карте — вам знакомо подобное?

Свое мнение Гуров не стал высказывать, однако почувствовал, что тема финансов стоит едва ли не в приоритете у Дениса и не сходит с языка, потому это может служить своего рода рычагом давления.

— Вам есть с чем сравнить подобное?

— Безусловно! Моя жена! Дашулька! Столько лет… — мужчина отвел глаза в сторону, явно задумавшись над числом, которое хотел назвать. Но, поняв, что это бесполезно, чуть замявшись, продолжил: — Столько лет душа в душу! Ей на Восьмое марта пять тюльпанов вручишь — так радости на месяц! Благодарит искренне, еще и стол накроет, а если колечко подаришь — считай, можешь в бар с друзьями спокойно сходить или за город с коллегами смотаться на денек-другой, а вернешься — никто мозг не вынесет, да еще и ужин на столе будет ждать. Вылечит всегда, лекарство нужное подберет, так что денег на врачей уже тратить не нужно. Она у меня умница, всего сама привыкла достигать. В общем, претензии к ней просто равны нулю.

Скептически подняв бровь, полковник, все же не сдержавшись, задал риторический вопрос:

— Жене — пять тюльпанов, а любовнице — дорогие подарки, безлимитная карточка и нагретое местечко в верхах?

Шилов не ответил, но было видно, что собеседник задел его за живое. После замечания Гурова он изменился в лице, стали проскальзывать эмоции ненависти и злости, которые Денис старался скрыть.

— Продолжайте.

— В глазах своих коллег я потерял уважение, многие перестали прислушиваться к моим словам, а выходки Анны и ее инициативные предложения легли тенью и на мою карьеру. Конечно, мне это все было не по нраву, но и рисковать своей семьей я не мог. И… — Он замолчал, словно что-то вспомнил. — Извините, мне необходимо сделать звонок. Я, очевидно, не успеваю на встречу. Предупрежу человека, что придется ему меня немного подождать.

Гуров, прикинув, что впереди у него еще действительно много незакрытых вопросов, которые еще предстоит задать, согласно кивнул. Хозяин квартиры, взяв телефон, ушел в коридор и начал живо вести с кем-то диалог. Какое-то время голос Шилова перемещался по квартире, становился то выше на тон, то замолкал, пока совсем не стих. Внезапно опер услышал, что тишина затянулась, а потом хлопнула дверь.

Желая схватить преступника, полковник сам оказался пойман в ловушку, причем в нее он угодил добровольно. Три щелчка закрывающегося металлического замка поставили многоточие в так и не состоявшемся допросе…

Выбивать прочную входную дверь плечом, конечно, было бы неразумно, однако попробовать стоило, как и устроить поиск запасного комплекта ключей, однако обе попытки оказались обречены на провал. Оперативная группа, получившая необходимые вводные данные, уже была отправлена на перехват Шилова, а Гуров в это время не был столь опечален сложившимися обстоятельствами. В конце концов, как только на пороге своего дома Шилов увидел полковника, до того выверенный план Дениса Николаевича дал трещину, приведя его к рассеянности и невнимательности, которые оперу были только на руку.

— Нужно внимательнее следить за своими вещами, гражданин Шилов, — раздалось в пустой квартире.

Когда Денис Николаевич, полностью погруженный в поток воспоминаний о былой любви, вел рассказ, то не обратил внимания на то, что Гуров задвинул стул с лежащей на нем сумкой ближе к обеденному столу. Полковника мучали сомнения: либо сумка Шилову не важна, потому он решил не размениваться на нее и ретироваться, сбросив балласт, либо из-за рассеянности сбежавший позабыл о важном элементе, который держал в руках, когда только намеревался выйти из дома до встречи с Гуровым.

Содержимое сумки оказалось ценным.

— Наличные, заграничный паспорт, билет на самолет… Рейс через три часа. Внезапно решил отправиться в путешествие? Люблю таких активных людей, — иронизировал вслух полковник, — годами никуда не выезжают, по несколько дней из дома не выходят, погружаясь в работу, переутомляются, в больницу попадают… а когда к ним заявляются сотрудники правоохранительных структур, бегут из страны на следующий же день. Ну не чудно ли? Выходит, мы людей к движению мотивируем, новые горизонты открывать.

Перебирая документы, Гуров наткнулся на сложенную вдвое небольшую бумагу размером с треть альбомного листа. В ней были указаны данные Шилова, на нижней строчке размашистым почерком отмечен диагноз и даты, когда произошло событие, заставившее Шилова отправиться в инфекционную больницу. Печати на бумаге прилично расползлись, а в самом конце выписки пометка: пациент выписан в удовлетворительном состоянии, по собственному желанию и лично несет ответственность за свое здоровье.

Зрачки полковника раз за разом пробегали по данным в справке в попытке найти что-то, что противоречило бы истине, что могло разрушить алиби Дениса в те дни, когда произошла беда с Румяновой. И кажется, верный курс он нащупал. Большой палец заскользил по экрану телефона. Отыскав в списке контактов нужный номер, Гуров нажал кнопку «вызов», через минуту в трубке зазвучал слегка уставший мужской голос.

— Никольский слушает.

— Здорово, Романыч! Гуров беспокоит. Уделишь пять минут?

— Ты, Лева, как всегда, вовремя. Обожди минуту.

На заднем фоне послышался диалог.

— Лидочка, примешь пациента? Осталось оформить его в палату и написать, какие анализы нужно будет сдать с утра и в каком кабинете. Справишься?

Судя по дальнейшему разговору, Лида взяла на себя часть обязанностей заведующего инфекционным отделением, и Никольский вновь вышел на связь с Гуровым.

— Ну, что там у тебя? Как твои миндалины поживают, не беспокоят? Или случилось что?

— Спасибо, Романыч, но я в этот раз не на здоровье жаловаться звоню.

— Вот как! — воскликнул врач. — Неужели вспомнил своего одноклассника и решил пригласить его в паб, пропустить по стаканчику?

Лев Иванович нахмурился и прикинул, что и впрямь сколько раз обращался за помощью к старому знакомому по вопросам, касающимся специфики его работы. А если и встречались, то набегами и толком так и не разговаривали, ссылаясь на отсутствие времени. Месяц назад, когда жизнь сама столкнула приятелей на улице, у Гурова, как назло, дико болело горло. Ограничились в ту встречу лишь выписанным наскоро рецептом и рекомендациями по лечению.

Вспомнив все эти моменты, даже стало как-то неудобно.

— Ты уж извини меня, Романыч. Твоя правда, что-то мы с тобой давненько не вспоминали былое. Сейчас одно дело веду, вот его закрою, тогда и…

Никольский вновь перебил. Даже сквозь расстояние чувствовался его снисходительный тон.

— Ай, да брось! Свежо предание, да верится с трудом. У тебя каждый раз дело. То ты все гонялся за мойщиком окон на высоте, потом еще по телевизору показывали эту банду воришек; затем искал расхитителя могил известных личностей, который раскапывал захоронения в поисках драгоценных предметов, которые родственники зачастую оставляли в гробах. У тебя, Лева, одно дело хлеще другого, и все потоком идут, а жить-то когда, Лева?

Никольский тяжело вздохнул, чуть закашлявшись, побурчал на вечно витающую в воздухе заразу, а затем покровительственно произнес:

— Ну, говори, что у тебя?

— Доступ к компьютеру есть?

— Доступ, допустим, есть.

— Посмотри-ка, был ли у вас в этом месяце Шилов Денис Николаевич?

Буркнув в трубку, Никольский через минуту сообщил:

— Нет, Лева, такого не было. Мы считаемся филиалом, но и к основной поликлинике я прикрепления не вижу у этого гражданина.

Гуров призадумался.

— Так, понял. А теперь подскажи: Темников Станислав Сергеевич — твой служивый?

— Это вообще кто?

— Как кто?! — опешил Гуров, разглядывая справку с имеющимися данными, а потом уточнил: — Врач-инфекционист.

— Лева, как на духу, впервые слышу и прежде не знал. Нет, может, конечно, ввиду возраста память начала подводить, но коллег, которых вижу ежедневно, уж точно не запамятовал бы.

— Печати смазаны, видать, не зря, а справка — липа, — пробурчал под нос опер.

— Хочешь сказать, у нас тут взяточничеством кто-то промышляет?

— Это и хочу сказать. Присмотрись, может, кого за хвост поймаешь. Печати специалиста ненастоящие, за исключением основной, что ставится в вашей больнице.

— Вот это ты новость мне принес. Понял, спасибо, понаблюдаю.

— Да это тебе, Романыч, спасибо. Я кого-нибудь из своих парней направлю к вам, чтобы последили, поискали. Добро?

— Договорились.

— Все, на связи, Романыч, дай бог, поскорее разберусь с этим делом, так сразу свидимся.

Никольский засмеялся, после чего отключился.

В чужой запертой квартире Гуров чувствовал себя некомфортно. Но буквально через минуту помощь пришла к нему сама в лице коллег из отдела и специалистов по взлому замков. Дверь плохо поддавалась вскрытию, и с ней провозились почти полчаса, прежде чем полковник вышел на свободу. Один из сотрудников младшего начальствующего состава отчитался, что Шилова задержали и тот уже находится в отделе, изъявляя желание написать чистосердечное признание.

— Что говорит?

— Что ему приказали устранить Румянову, — пояснил молодой полицейский, неловко перетаптываясь с ноги на ногу.

— Вот как! Давай подробнее.

— Румянову велели убрать. Шилов решил ее удушить, но в тот день, когда он намеревался это сделать, увидел ее прощальное видео, а далее, чтобы точно убедиться в смерти женщины, пришел к ней домой.

— Но в материалах дела указано, что первой ее обнаружила мать.

— Оказалось, что у Шилова были ключи от квартиры и, соответственно, доступ. Об этом никто из опрошенных близких не знал и не упоминал.

— Выходит, Анна сделала всю работу за Дениса. Понял, спасибо, ребята, что подоспели в кратчайший срок, и за оперативную реакцию.

Поставив мысленную галочку напротив Румяновой, Гуров решил наконец узнать, кто же такая Алла Туркина и почему во всех этих историях ей уделяется особое внимание. Добавил интриги и Десятов, позвонивший полковнику, пока того вызволяли из квартиры Шилова. Дима сообщил, что проверил телефон погибшего Филатова и обнаружил в последних вызовах номер Аллы. Единственное, что может помешать, то что Туркина, как выяснила Софа, была в отъезде по волонтерским делам. Он подумал: «Хорошо бы было сразу скопом выполнить задачи… Но Стаса рядом нет, а Софа…» После этих мыслей Гуров набрал номер стажерки. Сначала в трубке долго шли гудки, затем вежливый женский голос робота сообщил, что абонент не может принять его звонок. Оставлять сообщение после сигнала полковник не стал, но все-таки его не покидало тревожное предчувствие. Он понял, что пора действовать — и очень быстро.

Подъехав к жилому комплексу, опер легко отыскал заветный двадцатый дом. Консьержка на входе долго не желала пускать сотрудника органов, уверяя, что те должны быть одеты по форме, иначе опер не опер, а превращать элитный дом в проходной двор она не намерена. Дамочка пенсионного возраста успокоилась только тогда, когда уже Лев Иванович стал апеллировать к статье УК о воспрепятствовании осуществления правосудия и производству предварительного следствия.

Дверь сто двадцать пятой квартиры оперуполномоченному открыл крепкий мужчина, на две головы выше Гурова и прилично шире в плечах, с широкой массивной челюстью и нависшими надбровными дугами, отчего-то напомнившими полковнику грибы-трутовики. На переносице у него сидели невероятно маленькие очки. Однако грозный вид владельца квартиры совершенно не соответствовал его характеру.

— Здравствуйте! — произнес он тихим голосом.

Гуров представился.

— Алла Туркина здесь проживает?

— Да, здесь, но Аллочка сейчас в отъезде, а зачем она вам понадобилась? — продолжал мямлить мужчина.

— А вы ей кем приходитесь?

— Я — супруг. Борис Туркин.

— Отлично, вы тоже подойдете. Позвольте пройти?

— Да-да, конечно. — Борис посеменил следом за гостем.

Если Гурова не подводила память, то Борис являлся не простым человеком, сведущим в делах бизнеса и акций, но его поведение не соответствовало человеку подобного рода деятельности.

— Вы, пожалуйста, располагайтесь, я сейчас быстренько закончу отчет и с вами побеседую. Вы не против, Лев Иванович?

— Нет, я не буду против. Вы выполняете свою работу, я тоже сейчас на службе. Могу присесть на диван?

— Да-да.

Это была двухуровневая квартира, и Борис, судя по всему, отправился как раз таки на второй этаж, где, по всей вероятности, располагался его рабочий кабинет. Полковник осматривал первый этаж и, судя по обстановке, находился в гостиной, совмещенной с кухней. Он вспомнил слова Грачевой, которая утверждала, что Туркин — ее любовник. Однако вся концепция тайной связи рушилась, как только перед глазами вновь возник завершивший свои дела мужчина в пушистых домашних тапочках, клетчатых пижамных штанах и растянутой футболке. На груди, словно медаль, красовалось пятно от кетчупа или соуса.

— Почему вас заинтересовала Аллочка? — поинтересовался Борис, подавая Гурову кружечку с чаем.

Лев Иванович сделал вид, что отпил глоток, чтобы не обидеть хозяина дома.

— У меня очень много вопросов к вашей супруге, но начать я бы хотел с трагедии, произошедшей с ее подругой — Галиной Грачевой. Насколько я помню, со слов самой Грачевой, вы тоже с ней были близко знакомы, верно?

Туркин напрягся. Маленькие зеленые глазки живо забегали, словно искали угол, где можно было бы спрятаться и переждать неприятности.

— Ну, как близко… Ну да, знакомы…

Гуров смекнул, что Туркин прощупывает, насколько детально описала Грачева их связь.

— Борис, признаюсь честно, мне не интересны ваши связи и кто с кем спит. На Галину, так скажем, было оказано давление с целью принуждения к суициду. Дело серьезное. Вариантов, кто мог бы на такое пойти, много. Но и вероятность, что мы найдем именно того, кто это сделал, также далека-а-а от нуля. Но вот что меня беспокоит…

Туркин напрягся.

— Галина поделилась интересной информацией… о вашей супруге.

— О чем вы?

— О том, что Алла очень сильно недолюбливала многих, кто ныне почил. Вы же осведомлены о смерти Александра Пожарского, Анны Румяновой, Алексея Филатова?..

Борис кивнул. Его лицо посерело.

— Аллочка на самом деле очень несчастная женщина. Да что уж там говорить — все мы не без греха. Но знайте: что бы она ни совершила, я за нее горой! Даже если она в чем-то виновата, я приложу все усилия, чтобы защитить ее!

Гуров вопросительно уставился на собеседника.

— Даже если ваша супруга заставила покончить жизнь самоубийством нескольких человек, а точнее, ваших близких друзей или знакомых?

Туркин опешил. Подобная мысль не приходила ему в голову, видимо, он даже не допускал, что его супруга может оказаться преступницей.

— На что вы намекаете?

— Ну что вы, Борис. Я не намекаю, я прямо говорю: Галина Грачева прямо указала на вашу супругу как на ту, кто, по ее мнению, мог стоять за угрозами и пожеланиями смерти и остальными нелицеприятными комментариями, оставленными в Сети под фотографиями и постами людей, которые сейчас либо в земле, либо еще в морге. При этом людей, как вы сами знаете, довольно популярных.

— Какие у вас есть доказательства, помимо слов женщины, которая хотела бы со мной… которая мне…

Туркин принялся путаться, не зная, какую роль отвести женщине, с которой он спал.

— Вашей любовницы.

— Да.

— В нашем отделе работают ребята с головой. Удалось вычислить, из какой точки на карте отправлялись гнусности.

Со второго этажа раздалась мелодия вызова. Потерянный от услышанного Туркин сперва даже не осознал, что ему звонят. Гуров демонстративно закашлялся, чтобы привлечь его внимание.

— Извините, пойду отвечу. Подождите, пожалуйста, когда я вернусь, мы продолжим.

Убедившись, что дверь на втором этаже захлопнулась, Гуров, осторожно ступая, поднялся по лестнице. Остановившись возле кабинета, он прислушался.

— Нет, отчет я отправлю вечером. Секунду, да, вижу. Там была ошибка в расчетах. Давайте сверимся вместе, открывайте таблицу, да, этот файл.

«Отлично, у меня есть минимум пять минут. Должно хватить», — подумал опер. Ему уже порядком надоела вся эта запутанная ситуация с суицидами. И он решил действовать не самым законным путем, лишь бы не появилась следующая жертва.

Напротив кабинета Бориса оказалось еще две двери. Одна из них вела в ванную комнату, другая привлекла внимание полковника. Открыв ее, он включил свет. Комната оказалась совсем маленькой, примерно шесть квадратных метров, без окон, стены были отделаны деревом. Вся обстановка и находящиеся здесь вещи вызывали неподдельное удивление. У дальней стены стоял стол, на котором были разложены какие-то травы, коренья, а сверху на веревочках свисали плотно набитые мешочки с дурно пахнущим содержимым. Прямо в центре стола лежал нож с довольно необычной рукояткой, на которой были изображены символы, а лезвие неоднократно опаливали огнем, поэтому на металле остались следы копоти. Рядом с ножом находилось несколько книжек, разных по толщине и с необычными обложками, написанные на иностранных языках: итальянском, французском, но большая часть на латыни. Здесь же, на столе, стояли в ряд бутылочки с различными по цвету жидкостями. Открутив крышки на нескольких из них и понюхав, полковник учуял стойкий запах хлорки. Приглушенный желтый свет единственной лампочки, которая была не в силах осветить даже это небольшое помещение, и невыносимый смрад давили на психику. Помещение напоминало место, где проводят ритуалы. Но предположение опера оказалось неверным.

— Покиньте мой кабинет!

Гуров не повернулся на источник звука, но внутренне уже ликовал от того, что все сошлось лучшим образом. Женский голос повторил:

— Я не знаю, кто вы такой, но прошу вас немедленно удалиться!

Гуров повернулся к стоящей в проходе женщине и улыбнулся:

— Алла Валерьевна Туркина, меня зовут Лев Иванович Гуров. Я являюсь полковником Главного управления МВД России. Сообщаю, что вы задержаны по подозрению в склонении к самоубийству двух и более лиц. Вы имеете право отказаться от дачи показаний, а также право на адвоката. Уведомлять ближайших родственников о вашем задержании, как я вижу, уже не требуется.

Появившийся за спиной супруги, словно огромный колосс, Борис развернул ее к себе лицом так ловко, словно она ничего не весила, и в недоумении воскликнул:

— Алла! Аллочка, милая! Объясни, что все это значит?!

Женщина бросила дорожную сумку на пол и, заливаясь слезами, бросилась в объятия супруга. Уткнувшись в плечо Бориса, Алла что-то несвязно бормотала, в основном прося прощения.

Тактично выждав пару минут, Гуров достал наручники и надел их на запястья Туркиной.

Следующие события происходили уже в отделе. Сначала женщина истерично рыдала, потом, впав в агрессию, принялась пугать сотрудников своими связями, что как только ее супруг обратится к кому следует, все присутствующие здесь об этом пожалеют. Гуров встретился с Туркиной только ближе к вечеру. Более часа ушло на то, чтобы женщина хотя бы начала говорить. Еще полчаса Лев Иванович пытался настроить допрос на нужный лад, так как Туркина в упор не понимала, что именно ей предъявляют. Наконец, безумно устав от всего происходящего, полковник решил провести допрос на следующий день, рассчитывая, что, отдохнув после долгого пути, женщина расскажет хоть что-то полезное. Как только он встал, намереваясь покинуть допросную, Алла заговорила:

— Вы спросили, откуда у меня номер Филатова…

Опер обернулся, будучи уже в дверях.

— Я звонила ему, приглашала поехать со мной в Саратов. Там произошла экологическая катастрофа. Возможно, вы слышали? В новостях трубили… Вот волонтеров и собирали для помощи, а он тоже состоял, как и я, в команде. Лешка сослался на то, что у него съемки и деньги позарез нужны. Мол, реклама в интернете последнее время мало дохода приносит, а жить на что-то надо. Я предложила ему помощь, хотела денег одолжить, но он отказался. Сказал, что так будет лучше: и портфолио пополнит, и денег подзаработает. Только когда уже прилетела в столицу, прочитала про несчастный случай…

— Какие отношения вас с ним связывали?

Туркина вспылила:

— Да какие отношения?! Я замужняя женщина! Я верна своему мужу! На что вы намекаете?

— Ладно, Алла Валерьевна, расскажите мне про Галину Грачеву, а точнее, кем она вам является?

— Хорошая знакомая. Подругой близкой не назову, но вполне приятный человек.

— У вас имелись какие-либо претензии к Грачевой?

— Да нет… С чего бы?

— Допустим. Алла Валерьевна, давайте тогда поговорим о комментариях, оставленных с вашего аккаунта либо с фейковых аккаунтов под постами людей, считающихся на данный момент лишившими себя жизни.

После этого Алла насупилась. Очевидно, тема ей не понравилась.

— А что о них говорить? Ну, писала. А кто не пишет? Покажите мне его!

Полковник вернулся на место. Старый стул чуть скрипнул под его весом.

— Вы не считаете слова, адресованные людям, клеветой или оскорблением личности?

— Это все заслуженно. Румянова — лицемерная сволочь. Я поэтому ненавижу все эти сборища. Борис, как выпьет на их общих с друзьями встречах лишнего, так начинает вспоминать эту курицу. Судьбу приплетать… И все сводит к тому, как ему жаль, что он не с ней. Короче!..

Женщина замолчала, ее испепеляющий взгляд искал, на кого бы выплеснуть свою злость и обиду.

— Чопин?..

— О-о-о! — Туркина разразилась смехом. — Это еще тот клоун! Людей честных разводит как лохов. Розыгрыши, помню, часто в интернете устраивал, мол, работал он в туристической фирме и оттого разыгрывает два, три, пять билетов то в Эмираты, то в Египет, то в Китай. И все, что нужно было сделать, — подписаться на его профиль, конечно же, поставить лайки на все его посты, написать комментарии и тогда… и тогда ни черта никто не получит, кроме него самого! Розыгрыш проходит — у него охваты начинают падать, интерес теряться, а затем по той же системе. А победитель — его липовая страница. Точнее, победитель один — Геннадий Чопин, который на вырученные деньги путешествует и кормит простых наивных граждан контентом. Все это лицемерие и обман!

— Вы хотели таким образом выступать в роли того, кто открывает людям глаза на происходящее?

— Ну конечно! Из десяти человек, кто прочитает мое высказывание, хоть один, но за ум возьмется и осознает, что это все дурость.

— Спорно.

— Вот и остальные так думают! А надо верить людям! У этих клоунов — ничего святого! Все напоказ! Все! Они готовы на что угодно, лишь бы деньги капали! — обиженно произнесла женщина.

— Что вами движет, помимо жажды внимания, Алла? Зависть?

— А я понять не могу, вы проповедник, что ли?

Гуров поймал себя на мысли, что по описанию Грачевой представлял Туркину более кроткой, чем она предстала перед ним на самом деле.

— Вы действительно не понимаете? То, что писали вы, — это незаконно.

Туркина замолчала надолго, будто объявила бойкот.

— Почему ваш кабинет выглядит так, будто вы там проводите какие-то обряды? Насколько мне известно, ваш род деятельности не подразумевает связь с чем-то мистическим.

Шатенка закусила нижнюю пухлую губу, на которой виднелись ссадины, означающие, что подобное действие происходит несколько раз на дню. Сквозь трещины стала просачиваться кровь.

— Я перевожу книги с других языков. И все. Ничего более.

— Ничего более?

— А что вас смутило? Простите, вы ворвались на частную территорию и без разрешения стали осматривать мой дом. Это я должна негодовать!!!

— Во-первых, успокойтесь. А во-вторых, для чего переводчику травы, коренья и все остальное?

— Какая вам разница. Вы все равно не поймете.

Терпение Гурова подходило к концу, однако нашел в себе последние силы.

— Излагайте.

— Часики тикают…

— Что? — удивленно спросил опер.

— Вот уже более пятнадцати лет я не могу забеременеть.

После объяснения ирония мужчины улетучилась.

— Извините, Алла.

— Ничего. Увы, это не совсем комфортная для меня тема. Мы с Борей были за границей, проходили лечение у лучших врачей, но все тщетно. С годами наши отношения становились все более прохладными. Я вижу, как он смотрит на других женщин, у которых все в порядке и которые наверняка готовы такому мужчине, как он, нарожать и десятерых. Я все это вижу и понимаю. Правда, часто сама впадаю в депрессию… Даже подозреваю, что он мне изменяет. Но не виню его в этом. Пусть. Значит, так дано свыше, не мне за это отвечать. Со своей стороны я делаю все, что в моих силах, чтобы справиться с этой проблемой. Вот так я и пришла к нетрадиционной медицине.

— И как? Результат есть? — искренне, по-человечески поинтересовался Лев Иванович.

— Вы знаете, улучшения имеются, были даже удачные… точнее, неудачные попытки, которые провалились, но это уже хоть что-то. Я заговоры делаю, настойки пью, рунические ставы рисую. Даже сама не знала, что так можно лечиться, если бы хорошие люди не подсказали, в какую сторону смотреть. Правда, еще кое-что пришлось сделать, прибегая к заговорам, но это уже личное. Так что, вам дать контакт этой бабушки, которая меня всему этому научила? Бабка Авдотья многих на ноги подняла, и мужчинам помогает в вашем деле. Она в Подмосковье живет — нужен номер?

— Пожалуй, откажусь. Спасибо. Давайте вернемся к нашему делу. Как давно вы знакомы с погибшими?

Она усмехнулась:

— Да, знаете ли, давненько, странно, что они меня не помнят. Мы знакомы еще с малых лет, однако я об этом им не напоминала.

— Почему?

— Я знаю, что это за люди. Они не изменились даже спустя десятилетия. С самого детства их души были гнилыми. Издеваться и насмехаться над теми, кто слабее или беднее, — вот их истинная натура.

— Вы хотите сказать, что вы с самого детства знакомы с погибшими?

— Да. Мы все жили неподалеку друг от друга. Эта компашка, включая даже моего Борю, всегда с легкостью находила объекты для насмешек. Ребята из неблагополучных семей, дети из неполной семьи или вовсе дети-сироты — поле непаханое для шуток, верно?

Голубые глаза женщины зло блеснули, после чего она опять заплакала.

— Вот и я так не думаю, полковник. Если кратко, то подножки, швыряние камней в спину и обидные обзывательства вслед — это малое, что творили эти люди.

— Сколько лет вы терпели это?

— Недолго. Мои родители хотя и не были столь обеспечены на то время, однако нам повезло: отцу предложили хорошую должность, вдобавок от конторы предоставили квартиру с последующим выкупом. Благо жилье оказалось в другом районе. Мы благополучно переехали, и с такого рода травлей я больше не встречалась.

— Как думаете, изменились ли они после того, как вы переехали?

Алла усмехнулась:

— Вы что?! Конечно же нет! Потом я узнавала, порою слышала от знакомых, что они переключались на других ребят. Были случаи, когда на защиту детей, которых обижали, вставали родители, тогда это их чуть притормаживало, однако полностью остепениться… Нет. Это такая натура. И думаю, воспитание и вседозволенность сыграли не последнюю роль.

— Однако вы замужем за Борисом.

— Да… сейчас он все-таки более или менее хороший человек. Сказать, что целиком изменился — не могу, ибо мое кредо: деньги портят людей. Ребенок, находящийся еще в чреве матери, уже заранее ощущает, какая судьба его ждет после появления на свет.

— Причиненная боль и закоренелая обида стали триггером для того, чтобы вы подтолкнули людей на самоубийство?

Туркина изменилась в лице.

— Подождите, полковник, вы сейчас серьезно?

— Вполне, — равнодушно ответил Лев Иванович.

— Вы серьезно считаете, что это я? Я всему виной?!!

— Алла Валерьевна, не поймите неправильно, но слишком много фактов указывают на вашу причастность.

— Я верующий человек, я бы так не поступила!

— Алла Валерьевна, имейте совесть! — Гуров устало покачал головой. После чего встал и неспешно направился к двери. В голове нарастала пульсирующая боль, глаза слипались, желая поскорее сомкнуться.

— Вы не верите в мою искренность? Это уже хамство! Я это так не оставлю!

— Нет. Я уважаю всех людей, пока они не преступят закон. Что касается религии: вы в своей каморке знаки какие-то чертите, эликсиры варите, что-то на латыни шепчете, а по воскресеньям службу посещаете — в моем понимании это не укладывается.

— И что? Вам-то какое дело?!

Тронув ручку двери, опер обернулся.

— Доброй ночи, Алла Валерьевна. Завтра продолжим беседу.

— Хам! — крикнула Туркина в спину Гурову, но тот ее уже не слышал.

На следующее утро полковник, прежде чем идти в отдел, решил посетить транспортную компанию. Миловидная девушка-администратор с двумя пышными косами что-то живо печатала и первое время не обращала внимания на посетителя. Представившись и обрисовав ситуацию, Гуров попытался получить нужную информацию.

— Вы утверждаете, что к вам приезжал наш сотрудник и забрал посылку?

— Да. — Девушка, быстро хлопая ресницами, с удивлением уставилась на полковника.

— И как выглядел этот сотрудник? Вы хотя бы удостоверение спросили? Или у вас можно что угодно здесь взять без спроса и вынести? — начал распаляться опер.

— А вы со мной в таком тоне не разговаривайте! Увидели, что молодая девушка, так можно голос повышать?!

— Елизавета, верно? — уточнил Гуров, сверяясь с бейджем.

Та кивнула.

— Даже если бы здесь сидел мой начальник, поверьте, у меня были бы ровно те же претензии. Если на кону жизнь людей — я церемониться не собираюсь. Так что говорите, кто именно забрал посылку?

Сотрудница, закатив глаза, стала уточнять информацию.

— Вот смотрите, согласно нашей базе, посылку должны были доставить по адресу… по адресу…

— Я уже понял, по адресу. По какому, Елизавета, адресу?

Девушка ойкнула:

— Здесь графа стерта.

— Что значит стерта?!

— Ну, я помню, что наш курьер не смог доставить посылку, так как отправитель отменил заказ. В такой ситуации груз доставляется либо по адресу, откуда его привезли, либо, как в этом случае, обратно в компанию по доставке.

— Это я уже понял. Как случилось, что данные об этом у вас испарились?

— Я действительно не знаю! — с мольбой в глазах воскликнула девушка.

— А камеры есть у вас? — спокойно поинтересовался Гуров.

— Ой, да, точно! Камеры! Что же это я сразу не сообразила!

Просмотр записей с камер ничего полезного почти не дал.

— Так, вот, курьер привез посылку обратно. Вот время, видите?

— Черт, это как раз примерно то же время, когда мы с Пожарской засекли курьера. Выходит, тогда он ехал уже обратно.

— Вот, смотрите, через два часа после этого ваш сотрудник изымает посылку. Вот, показала, как положено, — документы, расписалась в бумагах. Видите? Какие к нам претензии?

— Софа, куда же ты ее потащила?..

Пристально рассматривая фрагмент на экране, Гуров почему-то стал себя корить, словно недоглядел за помощницей. Однако понять, почему эти мысли возникли у него в голове, не мог. С одной стороны, девушка, не нарушая закона, правильно оформила изъятие важной улики, которую она должна была доставить криминалисту Емельянову. С другой — информация о результатах экспертизы не поступала.

«Неужели она ведет свою игру? Да нет! Не может быть! Я не мог в ней ошибиться…» — твердил про себя полковник. Резко встав, Лев Иванович набрал Емельянова. Разговор получился коротким.

— Гришань! Быстро!

— Слушаю.

— Софа на днях приносила тебе что-нибудь на экспертизу?

— Нет.

— Провал. Понял тебя. До связи.

Гуров разозлился. Эмоции брали верх.

— Зачем ей понадобился этот чертов ящик? Вели дело вместе. Почему решила сама полезть?

Отыскав контакт Пожарской в телефонной книге, Лев Иванович нажал «вызов». Он с нескрываемым раздражением и нарастающей злостью слушал гудки — София на связь не выходила.

Гуров сел в машину. Он совершенно не понимал почему, как только ему удается сложить фрагменты мозаики воедино, так тут же находятся люди, факты или обстоятельства, которые, словно рукой, смахивают все, что ему удалось собрать. Злость наполняла душу и выводила полковника из равновесия. Отсутствие напарника, неприятные высказывания о супруге в Сети, непонятное поведение закрепленного за ним стажера, пережившего собственную утрату и желающего лично расследовать, помехи назойливого коллеги, мелкие дела, выданные начальником из собственной прихоти, — все скопом тяжким грузом лежало на его плечах.

По лобовому стеклу забарабанил проливной дождь. Лев Иванович закрыл лицо ладонями, потом помассировал немного голову, словно пытаясь облегчить состояние тревоги. Последней каплей стало письмо, пришедшее на почту Гурова в телефоне. Он зачитал вслух: «Лев иванович! это София Пожарская. вынуждена сообщить, что хотела бы Аставить Свою должность, ввиду непреодолимых обстоятельств. ИзвиниТЕ МЕНЯ, я не справилась».

Перечитав три раза, он громко рассмеялся. И стало ему смешно не от допущенных орфографических ошибок, не оттого, что Орлов будет недоволен, и даже не оттого, что все, как по закону подлости, свалено в кучу. Просто в этот момент всегда выверенная система равновесия дала сбой. И весь измеряемый десятилетиями опыт опера оказался недостаточным. Капля за каплей колодец эмоций наполнялся негативом, и наступил момент, когда предел был достигнут и содержимое сосуда полилось через край. Гурову упорно казалось, что он не замечал очевидного. Что тот потенциал, который он разглядел в новой сотруднице, с иным мышлением, со свежим подходом к работе, мог действительно вывести систему на другой уровень. Сейчас же все надежды превратились в пыль, а это значило одно — он ошибся. И это всецело его промах, в него поверили, а он не оправдал доверия. Как наставник — не смог толком разъяснить стажеру цель его деятельности. Как человек — не помог ему справиться с трудным периодом. Как полковник — не научил, не стал примером. Спустя столько лет работы в органах…

Не смог.

— Эй, мужик! — раздалось откуда-то слева.

Гуров поднял голову и всмотрелся через боковое стекло, а затем покачал головой, фокусируя взгляд.

— Отъезжать будешь или нет? Ты мне проезд заблокировал.

Говорящий не выглядел злым или раздраженным, скорее, удивленным. Наверняка он уже некоторое время ждал, когда незаглушенный автомобиль продолжит движение, но любому терпению приходит конец.

— Извини, дружище, услышал тебя, еду.

Настроение было паршивое. Куда ехать, для чего — опер не знал и даже не стал выстраивать маршрут. Полчаса бесцельного катания по району привели его на улицу, на которой располагалась больница.

На телефон пришло сообщение: «Хотя с утра и сильно торопилась на работу, но заметила твое настроение. Не волнуйся, ты со всем справишься. Плохие дни случаются, но чаще бывают хорошие». На душе вмиг стало чуточку теплее от поддержки супруги. Лев Иванович подумал, что хорошо, когда в жизни есть человек, который всегда рядом и, даже несмотря на сильно загруженный день, найдет минутку, чтобы проявить участие.

Распахнув дверь в больницу, Гуров попал в просторный холл. Справа в секционных креслах сидели сопровождающие и родственники, ожидающие свидания с близкими, удосужившимися подорвать здоровье и очутиться в медицинском учреждении. Слева размещалась регистратура с пятью окнами, из которых, как это обычно бывает, работало только одно, и как раз возле него змейкой выстроилась огромная очередь. Обойдя бедолаг, толпящихся здесь наверняка не один час, полковник осмотрелся.

— С пустыми руками невежливо идти, — промолвил он вслух.

На цокольном этаже ему на глаза попался импровизированный буфет для работников больницы и пациентов, которые не прочь купить себе перекус, если больничная пища уже не лезет в горло. Ассортимент на полках был скудным и, вероятно, соответствовал больничным правилам. «М-да, окажись я здесь, то прилично бы схуднул», — подумал Лев Иванович и указал пальцем на коробку конфет, апельсины и стеклянную бутылку с гранатовым соком. Расплатившись и выйдя из буфета, он вдруг осознал странность выбора презента. «Кто-нибудь вообще задумывался о том, что лучше всего принести в качестве передачи тому, кто лежит в больнице? С каких пор у нас апельсины стали стандартом гостинца? Может, прописано в правилах хорошего тона? Сколько бы фильмов ни смотрел, то яблоки, то апельсины в палату несут. Ладно… и так сойдет», — подвел он черту, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Машинально раскрывая корочки и даже не сопровождая свое появление объяснением, полковник, словно робот, действующий по команде, узнавал нужную информацию и шагал вперед, не размениваясь на любезности. Поднявшись в лифте на четвертый этаж, попутно накинув халат, он увидел знакомого возле одной из палат. Разговор получился коротким, но содержательным.

— Здравствуйте, товарищ полковник, — отчеканил служивый.

— Здорово, Игорь. Кто приходил?

— Да почти никого не было. Так, несколько девчонок, коллеги по работе забежали. Содержимое проносимого проверил — ничего подозрительного не обнаружил. Да и все в общем-то…

Кивнув сотруднику, которого приставили для охраны потерпевшей, во избежание будущих происшествий и покушений, Гуров повернул ручку и, толкнув дверь от себя, оказался внутри.

Капельница, характерный звук приборов, поддерживающих жизнеобеспечение, отслеживающих состояние организма и выводящих информацию на экран, стойкий запах медикаментов создавали угнетающую атмосферу. Оперуполномоченный тут же вспомнил все случаи, когда ему приходилось лежать в больницах. Вспомнил и удручающую обстановку в палатах, и запах лекарств, и больничные ограничения. Но также всплыли и позитивные моменты после выписки, когда наконец-то выходишь на улицу и вдыхаешь чистый воздух без запаха хлорки, которой обрабатывают помещения и моют полы. Когда, возвратившись домой, можешь по-человечески принять душ и смыть с себя все больничные запахи.

Казалось, настроение в это утро уже не могло ухудшиться, однако давящая, удручающая обстановка в палате не способствовала его поднятию.

— Галина, здравствуйте.

Грачева находилась в сознании. Почувствовав, что кто-то находится рядом с ней, она открыла глаза. Кислородная маска на лице не позволяла ей разговаривать, а физическая слабость не давала пошевелиться. На приветствие полковника она прикрыла глаза, а затем вновь распахнула, давая понять, что таким образом приветствует гостя. Гуров пододвинул ближайший стул, уселся на него, а гостинцы оставил на прикроватной тумбочке. «Вроде принято здесь оставлять?» Он кашлянул, пытаясь сгладить неловкость момента.

Он вспомнил, как застыла в жилах кровь, когда увидел Галину в женском туалете без признаков жизни, как испытал тревожное опасение, что не успеет спасти, как проводил сердечно-легочную реанимацию, а вокруг толпились люди. Женщина, лежащая на больничной койке, совершенно не походила на ту, что сидела в его кабинете и, небрежно покачивая ножкой, рассказывала о том, как она блистает в социальных сетях, и с горящими глазами и румянцем на щеках хвасталась брендовыми вещами. Сейчас его взору предстал несчастный человек без прежней искры во взгляде.

— Галина, понимаю, мои слова вряд ли вам помогут, но вы сильный человек, вы справитесь. И будете еще здоровее, чем прежде.

На ее глазах заблестели слезы. Женщина вновь моргнула. Лев Иванович продолжил еще более мягко, аккуратно.

— Я понимаю, что для вас сейчас не лучшее время. Самое главное — это встать на ноги. Но я не могу не разобраться в этом деле и оставить все просто так — не позволяет честь и данное слово служить людям. Сейчас я не могу понять, кто прав. Дело, касающееся и вас в том числе, отрицает человеческую душу. Когда друг идет против друга, когда спустя годы общения выясняется, что на самом деле приятели вовсе не приятели, а враги… Может, вам есть что еще сказать? Возможно, вы не успели о чем-то нам поведать…

Было заметно, что сил у Грачевой мало. Глядя на то, как женщина, которая блистала на обложках журналов и мелькала в рекламе, сейчас находится в столь угнетенном состоянии, как физически, так и морально, полковник мог лишь посочувствовать.

— Галина, если у вас есть хотя бы смутная догадка, кто мог вам отправить письмо и держать на крючке, угрожая и шантажируя, пожалуйста, сообщите.

Однако потерпевшая на его слова не реагировала.

— Я допросил Аллу Туркину. Скажу откровенно, у меня нет достаточных оснований полагать, что она причастна к покушению на вас и гибели ваших приятелей. Сегодня я снова буду с ней беседовать…

Грачева долго смотрела на того, кто пару дней назад боролся за ее жизнь наряду с врачами «Скорой помощи», а затем подала знак. Ее сил хватило лишь на то, чтобы потрясти рукой, изображая что-то неясное. И все-таки он сообразил, что имела в виду женщина.

На прикроватной тумбочке лежали блокнот и ручка, Гуров заметил их, как только вошел, предположив, что эти предметы являются импровизированным средством связи, раз уж привычный способ общения пока недоступен. Вложив в руку Галины письменную принадлежность и подложив бумагу, опер замер в ожидании. Трясущаяся кисть тонкой руки отчаянно пыталась что-то написать членораздельное, и Гуров ее не торопил. Через три минуты авторучка безвольно упала на пол, указывая на то, что на результат уже можно взглянуть.

На листке было написано достаточно неразборчиво, но прочитать удалось: «Данченко З. П.». Лев Иванович стал задавать вопросы, чтобы сузить круг поиска.

— Это ваша родственница?

Грачева не реагировала.

— Подруга? Коллега? Соседка?

Грачева не подавала никаких знаков, пока полковник, минуя студенческие годы и возможное в то время общение, не обратился к более далекому прошлому.

— Репетитор? Учительница? Директор?

На последнем слове Галина моргнула, а Гуров выдохнул.

— Спасибо, Галина. Спасибо, дорогая. Давай, выкарабкивайся, давай, справляйся, а за мной не заржавеет. Найду. Обещаю, найду ирода. Все перерою.

Женщина вновь моргнула, и только теперь по ее щеке покатилась слеза, что прокладывала свою дорожку, свой собственный путь, подкрепленный слабым отблеском надежды, которую дал человек, который еще час назад был не уверен совершенно ни в чем, но теперь его запал увеличился вдвое.

Десятов наскоро пробил потенциальные связи Грачевой со всеми, кто имел бы схожую фамилию и инициалы за всю ее жизнь. Оказалось, что Данченко З. П. — директор школы, в которой обучалась Галина. Получив от Димы адрес, Лев Иванович направился к ней. Женщина проживала в Щукино, неподалеку от Центра культуры, в довольно неплохом доме, построенном относительно недавно. Часто выслушивая по долгу службы чужие истории из жизни, Гуров сделал вывод: в подобные квартиры в новостройках уже выросшие дети селят своих родителей под старость лет. Когда уже нет возможности содержать и поддерживать в порядке частный дом или собственную квартиру, имеющую к тому же непомерно большую площадь, а само жилище застало еще времена Иосифа Виссарионовича, данная недвижимость либо разменивается, либо после ее продажи для пожилого человека приобретается небольшая однушка.

На удивление слеповатая на один глаз старушка открыла едва ли не моментально. Рассматривая гостя здоровым глазом, спросила скрипучим голосом:

— Чего вам? Чего хотите? Счетчики меняны уже полгода как. Что опять, соколики?

Ссохшаяся старушка в потрепанном от времени халате, сплошь в заплатках, ворчливо сетовала через щелку в двери:

— Знаю я, что ходите, обманываете пожилых. Как же не стыдно?!

Гуров официально представился.

— Мне необходимо с вами поговорить. Меня к вам ваша давняя ученица направила — Галина Грачева.

— Так ты один! А я-то, дура, глазом смотрю, а вас двое видится! Галина, говоришь? Не знаю такую. Не помню.

Гуров потоптался на месте, быстро сверил записанный адрес в блокноте, убедившись, что прибыл верно, и решил вновь уточнить:

— Зинаида Петровна, вы ранее работали директором школы номер тридцать шесть?

Дверь по-прежнему была едва открыта, отчего гостю приходилось приближаться, чтобы разобрать ответы бабушки.

— Ха! Вы чего такое городите?! — Старушка засмеялась. — Вон что выдумывают, лишь бы бабушек обокрасть. Элька, нет, ну ты слышала? Басни сочиняет!

В квартире послышался шорох, после чего приближающиеся шаги явили второго жителя данной квартиры. Женский певучий голосок что-то проворковал, пытаясь высунуться в щель, но бабка отпихнула Элю.

— Здравствуйте! Вы уж извините нашу бабушку, если она чего-то не то вам здесь наговорила. Зинаида Петровна давно на пенсии…

— А-а-а! Вот оно что! И ты с ними заодно, да, Элька? Все хотите меня обокрасть, да? Все глаз кладете на мою квартиру, на шкаф чехословацкий, да? Трельяж, шифоньер — это вам все надо, да? Ах ты, негодница, девка распутная! Вот чего выдумала, оказывается?! Своих кобелей сюда надумала таскать себе в помощь?!

— Подождите, пожалуйста, минутку, — произнес женский голос.

Дверь захлопнулась. Прислушиваться к шуму и гаму, возникшему в квартире, Гуров не стал. Выждав пять минут, собрался уже было уходить, но дверь вдруг распахнулась.

— Извините еще раз. Зинаида Петровна хорошая женщина, но у нее деменция. Очень тяжело ухаживать за таким человеком, не говоря о том, как тяжело самому больному.

— А вы, простите, кем ей приходитесь?

— Я не родственница, а сиделка. Меня наняли пять лет назад дочь и сын Зинаиды Петровны, чтобы я присматривала за их мамой.

— А сами дети навещают мать?

— Да, конечно. Бывает, один, бывает, два раза в неделю приезжают.

Вышедшая на лестничную площадку женщина, которой на вид было около сорока, с собранными в хвостик чуть сальными волосами и синяками под глазами, очевидно, из-за бессонных ночей и непростой в душевном плане работы, сейчас старалась приветливо улыбаться и была готова к контакту с представителем власти.

— А сейчас что с ней?

— Я дала ей успокоительное и включила классическую музыку, скорее всего, она в скором времени уснет в своей комнате. Люди в возрасте, они же, как дети, им тоже необходим дневной сон, а еще столь же капризны в своих «хочу» и установке границ и правил.

Лев Иванович покачал головой.

— А вы кто-то из учеников Зинаиды Петровны, да?

— Нет, я явился по работе, веду следствие, в котором Зинаида Петровна могла бы оказать нам помощь. Очень жаль, что ее память дала сбой.

Эля призадумалась.

— А что именно вам необходимо узнать? Возможно, я смогу чем-то помочь.

— Вряд ли. Хотя… Не сохранились ли у директрисы где-нибудь на антресолях фотографии ее учеников? Было бы интересно взглянуть.

— Ой, да, конечно! Как раз многие на самом деле приходят к ней и просят фотоальбомы, бывает, берут на время для того, чтобы сделать себе копии, так что это вполне уже привычно у нас. Только единственный момент…

Девушка прижала указательный палец к губам, призывая соблюдать молчание, а сама в это время, отыскав кого-то в списке контактов телефона, принялась звонить.

— Андрей, здравствуйте, это Эля! Да, с вашей мамой все в порядке, не волнуйтесь. Я вас не отвлекаю? Отлично. Я звоню вам по такому вопросу: здесь один из ее бывших учеников пришел, спрашивает, можно ли взглянуть на фотографии? Из какого класса? Как зовут?

Гуров моментально сообразил, что следовало бы ответить, однако был большой риск, что сын директрисы все же следит за новостями, и если опер назовет фамилию кого-то из погибших, то попытка будет обречена на провал.

— Уточните, что я не из бывших учеников, а супруг Галины Грачевой, которая училась в тридцать шестой школе.

Эля кивнула.

— Простите, ошиблась, это не ученик, а супруг одной из учениц — Галины Грачевой. Да… М-м-м… той, что лежит в больнице сейчас? — Эля вытаращила глаза.

Гуров кивнул и выдохнул с победным видом, поняв, что подобрал правильные слова.

— Ага… Да, поняла вас. Спасибо, Андрей. Поняла, хорошего вам дня!

Убрав телефон в карман кофты, женщина ослепительно улыбнулась.

— Готово! Идемте в гостиную, Зинаида Петровна, вероятно, уже уснула, потому можете не опасаться ее гнева. Однако попрошу вас все-таки говорить тише, хорошо?

— Спасибо вам огромное! Вы действительно выручили меня.

Пройдя в самую дальнюю комнату, мужчина заметил, что ремонт в квартире был довольно свежим. Однако мебель, о которой без конца твердила бывшая директриса школы, вероятно, была привезена хозяйкой с предыдущего места жительства. Не желая расставаться с антиквариатом, Зинаида Петровна тянула за собой нажитое за все годы жизни в уже изменившийся и шагнувший далеко вперед мир.

Гуров расположился на довольно твердой софе с потертой обивкой и местами имевшей мелкие дыры, словно до того мягкой тканью лакомилась моль. В квартире царила атмосфера спертости. Желание полковника наплевать на то, что он гость, и бесцеремонно открыть створки окна, чтобы впустить свежий воздух, еще никогда не было столь велико, как сейчас.

Эля принесла два увесистых фотоальбома с обложками, напоминающими плюшевую ткань. Эти фотоальбомы навеяли Гурову собственные воспоминания о школьных годах. Наверняка для каждого подобная вещь в нынешние времена становится сродни реликвии, которую вполне резонно передавать по наследству.

Гуров переворачивал один лист за другим, рассматривая фотокарточки и пытаясь отыскать нужные фамилии. Через десять минут поиска Эля отправилась в другую комнату, чтобы проверить состояние бабушки, а полковник все-таки нашел то, что искал.

Две фотографии разных классов привлекли внимание опера необычной деталью: у некоторых учеников были либо выколоты глаза, либо вырезано лицо, и одним из таких детей оказался Саша Пожарский. На одном из испорченных снимков, в правом нижнем углу, чья-то злая рука проткнула лицо Бори Туркина, а на другом неоднократно истыкала лицо в рамке с подписью «Анна Румянова», то же самое случилось и с Геной Чопиным. Одна из рамок пустовала, фото вместе с именем и фамилией ученика было вырезано. Листая альбом, Лев Иванович заметил, что на одной из страниц отсутствует фотография. Было очевидно, что ее кто-то вытащил.

Вернувшаяся Эля в изумлении уставилась на фотокарточки. Закрыв худыми ладонями широко открытый рот, она замерла, не в силах произнести ни звука.

— Только… только… только не говорите, что это сделали вы!

— Эльвира, верно?

Женщина кивнула, застыв в оцепенении.

— Нет, это не моих рук дело. Давайте вы лучше вспомните, кто, так же как и я, приходил к Зинаиде Петровне и рассматривал фотографии или забирал их, чтобы сделать себе дубликат?

— Господи! Ужас-то какой! Какой же негодяй это сотворил? Это же воспоминания! Это же память! — шептала Эля, боясь разбудить старушку, которая, прибежав на шум, наверняка бы отреагировала очень бурно.

— Успокойтесь, Эльвира. Принести вам воды?

— Нет, ничего не нужно. Это точно сделали не вы?

— Нет, не я. Постарайтесь вспомнить, кого вы еще впускали в дом?

— Да нет, никого в этом году не было. Гости у нас редко бывают.

— Может, кто-то проник обманным путем?

Эльвира задумалась, после чего неуверенно ответила:

— Да, я вспомнила. Было два случая. Где-то года полтора назад приходила женщина, я не вспомню, честно, как ее зовут, молодая такая. Это было перед Восьмым марта.

— Интересовалась фотоальбомами?

— Да.

— Она еще сказала, что мечтает найти подругу детства, якобы в юные годы они крепко дружили, а потом жизнь развела их в разные стороны. Этой девочке пришлось переехать вместе с родителями, и связь потерялась, а как она выглядит сейчас — посетительница не знает. Она сняла ее школьную фотографию на телефон. Я еще подумала: как хорошо, что у Зинаиды Петровны хранятся такие ценные материалы, благодаря которым можно вновь соединить давно потерявшихся людей, когда шансов найти давнего знакомого очень мало. А видите, как оказалось. Благими намерениями…

Женщина опечалилась. Гуров сразу понял, кто именно наведывался в эту квартиру. Однако намерения Аллы Туркиной, укравшей школьную фотографию, ему были не совсем понятны, имелись только догадки.

— А второй случай?

— Второй?.. — потерянно спросила Эльвира.

— Да, вы сказали, что было два случая.

— Да, точно… Это было в январе, уже в этом году. Мужчина принес, как подобает, цветы и конфеты для директрисы, был очень почтителен, я, честно, даже немного заинтересовалась им, ведь он показался очень обходительным и галантным, — она залилась краской, смущенно опустив глаза. — Попросил полистать фотоальбом.

— Сказал зачем?

— Да, мол, пока он отсутствовал, его квартира сгорела, были уничтожены все фотографии, и сейчас он пытается по крупицам восстановить хоть что-нибудь.

— Вы помните, как его зовут?

Она старательно стала рыться в памяти.

— Точно не скажу, но, знаете, у него имя и фамилия будто похожи, как если, например, представиться Александром Александровым или Алексеем Алексеевым. Понимаете, о чем я?

— Да. Добрая и наивная вы душа, Эльвира.

Сиделка виновато поджала губы.

— Как он выглядел? Опишите лицо, может, есть особые приметы?

— Лица я не видела полностью.

— Причина?

— Он был в медицинской маске. Я не стала настаивать, чтобы он ее снял. Если помните, в тот период вспыхнула вирусная респираторная инфекция, и я решила поберечь и бабушку, ведь иммунитет в пожилом возрасте уж очень слабенький, и себя.

— Хотя бы что-то?.. — устало произнес Гуров.

— М-м-м… высокий, кажется, рядом с правым глазом был наклеен пластырь. Одет был непримечательно: в черную дутую куртку, джинсы темно-синего цвета, с рук не снимал перчатки.

— Долго он был в гостях?

— Не более двадцати минут. Ушел как-то тихо, просто бросил «до свидания» и захлопнул дверь.

«Видео с камеры, даже если она и есть на домофоне, скорее всего, уже уничтожены в связи с истечением срока давности», — рассуждал оперуполномоченный.

— Больше вы с ним не виделись? — задал он прямой вопрос, однако подтекст был понятен.

— К сожалению, нет. Но я, если честно, жду, когда вновь раздастся дверной звонок и на лестничной площадке будет стоять он! — мечтательно произнесла женщина. — Да сколько раз было такое, что искала его глазами в толпе, вглядывалась в прохожих, замечала похожий силуэт, но, догнав, понимала, что это все-таки не он, и разочаровывалась. Судьба — штука жестокая.

На минуту повисло молчание, каждый погрузился в собственные мысли.

— Простите, вы хотите сказать, что все эти непотребства его рук дело?! — воскликнула Эля.

— Не могу утверждать, но вполне может быть. Однако информация, которой вы поделились, для меня очень ценна.

Эльвира замялась, явно желая добавить еще что-то, однако не решалась.

Внезапно в гостиную в распахнутом халате вбежала Зинаида Петровна, в руках она крепко сжимала носки. Застигнутый врасплох гость тактично отвернулся.

— Эля! Эля, скорее! Скорее собирайся!

Эльвира вскочила и мгновенно воспрянула духом. Романтическое настроение и слабый флер надежды улетучились с появлением женщины, которая находилась под ее опекой.

— Зинаида Петровна, что стряслось?

— Я не забрала Андрюшу из садика! Скорее! Нам нужно спешить! — мечась по комнате, восклицала старушка.

— Зинаида Петровна, Андрюша давно вырос, не волнуйтесь, он завтра приедет к вам в гости. Вы находитесь в своей квартире по адресу…

Пока сиделка, крепко схватив старушку за плечи и всматриваясь ей в глаза, пытаясь образумить, выдавала базовую вводную информацию о ее жизни, Гуров понял, что больше ему здесь делать нечего. Проскользнув мимо двух женщин, он мельком кивнул Эльвире и вышел за дверь.

Домофон, пропищав, выпустив Гурова из подъезда. Вдохнув уличный воздух, полковник будто обрел вторую жизнь, оставляя за спиной дурман впечатлений, произведенных странной квартирой.

— Лев Иванович!

Гуров обернулся. Наспех запахивая старенькое пальто, к нему спешила Эльвира. Женщина явно старалась настигнуть Гурова, который спускался на лифте, потому воспользовалась лестницей, дабы не разминуться, и сейчас переводила дыхание.

— Что случилось?

— Я хотела еще добавить, но не решилась. Смотрите, — она протянула другую фотографию, на которую Гуров не обратил внимания, так как с ней было все в порядке и повреждений не наносилось, — вот тот мужчина, что приходил, как я заметила, часто рассматривал лицо этого мальчика.

— Обычный парнишка. Глаза грустные, но, я бы сказал, в те непростые времена это нормально. Думаете, он сам себя выискивал?

— Не могу сказать, я правда не могла его толком разглядеть, ну волосы темные вроде как. Он же еще в капюшоне был, так что я скорее уж строю догадки.

— Да и времени прошло достаточно. Наша память достаточно быстро стирает лишние фрагменты, а когда наступает момент их вспомнить, начинает заполнять пустоту собственными домыслами. Однако ваш случай особенный.

Сначала Эля не поняла, к чему клонит Гуров, однако потом согласилась и даже призадумалась. Тот, кого Эльвира так долго и отчаянно ищет в толпе, — не нафантазировала ли она лишнего? Не выдумала ли какие-то фрагменты, ибо воображение включается, когда память оставляет пробелы в сознании.

— Значит, Сережа Ласточкин…

— Да, но… Я пыталась найти этого Сережу Ласточкина! Безуспешно! Я думала, в наше время социальных сетей это дело плевое, но нет. Даже немного пыталась расспросить Зинаиду Петровну об этом мальчике. Но как только я завела о нем речь, она взбунтовалась, чуть ли не начала плакать и стала креститься, хотя сама и не крещеная. А еще…

Эльвира плотнее запахнула пальто и отвела взгляд.

— Она говорила «упокой Господь его душу». Неужели этого мальчика и вовсе нет в живых? Тогда почему тот мужчина так долго смотрел на фото этого Сережи и поглаживал фотографию? Не понимаю…

— Действительно странно.

— Надеюсь, то, что я рассказала, вам поможет.

— Спасибо, Эльвира, вы действительно очень сильно помогли мне.

Как только Гуров направился к машине, Эля его вновь окрикнула:

— Лев Иванович?!

— Что такое?

— Если все-таки его найдете, сообщите мне, пожалуйста. Надеюсь, к тому времени я соберусь с силами и приглашу его куда-нибудь.

Гуров улыбнулся, покачал головой и сел в автомобиль. Он ехал в управление, полученная им информация перемешалась в его голове, словно спутанный клубок ниток.

«Среди ребят, чьи изображения были повреждены, в живых остался только один человек — Борис Туркин. Не значит ли это, что покушались на него и посылка предназначалась тоже ему? Однако, ввиду каких-то причин тот, кто стоит за всем этим, отменил заявку, после чего посылка вернулась в компанию по доставке, а уже оттуда ее забрала Софа, которая решила закончить стажировку и до сих пор не выходит на связь. С другой стороны, Софа совсем не глупая девчонка и знает, что бывает за хищение улик, вряд ли она стала бы так поступать. В любом случае, даже при отказе от дальнейшего сотрудничества, она бы вернула вещдок обратно в отдел, но этого не произошло. Нет, что-то здесь не складывается», — подумал Гуров и, включив правый поворотник, свернул на обочину. Еще с минуту он пытался привести мысли в порядок, чтобы набросать план, как дальше поступать.

— Гришань, день добрый! По делу звоню.

— Здравствуйте, Лев Иванович! Слушаю.

— Софа объявлялась?

— Нет. На звонки не отвечает, на сообщения тоже. Во всех мессенджерах и социальных сетях последний раз отмечен вход в тот день, как она решила взять отгул.

— Прости за уточнение, я правильно понял, что вы были, скажем так, неравнодушны друг к другу? Понимаю, вопрос личный, но и ты пойми…

Гриша не стал дослушивать собеседника, который неловко мялся, пытаясь донести суть дела, понимая при этом, что дело имеет деликатный характер.

— Да, все так, даже сходили раз на свидание. Вроде все неплохо прошло, но теперь она не выходит на связь, и я уже думаю, не во мне ли дело…

— Понял. Ты ее до дома довозил?

— Да.

— Скататься сможешь?

— Смогу, но только через двадцать минут.

— Сойдет. Езжай, если ее дома нет — опроси соседей, когда видели в последний раз. Если что, в управляющую компанию заскочи, там попроси записи с камер, проследи, когда была последний раз дома.

— Что-то случилось? У вас есть подозрения? Лев Иванович, говорите прямо.

Стало слышно, как Гриша напрягся. В голосе проскользнули стальные ноты.

— Пока не знаю, но шевели булками, Гришка! А то здесь два варианта: либо принцесса наша что-то замышляет, либо крупно влипла.

Повесив трубку, Гуров помчался в отдел и первым делом вошел в базу, вбив в поисковую строчку «Сергей Ласточкин».

— Сергей Ласточкин. Номер школы сходится с тем, где учились погибшие. Братьев и сестер нет. Приводов не было. Умер?.. Так и есть, когда ему было двадцать лет, здесь указано, что в это время он проходил службу в горячей точке. Допустим… Допустим, тот, кто приходил к директрисе, условно друг или знакомый этого Сергея, но то, что после его посещения были обезображены фотографии, — факт. Не понимаю!

Полковник со всей силы ударил кулаком по столу. Нервы напряглись до предела. Казалось, что все в этом деле — иллюзия, в которой ему никак не удается разобраться. Ему хотелось снять мнимую пелену с глаз, чтобы увидеть истину.

Выключив компьютер, Гуров направился к Туркиной. Если в ближайшее время у него не появится достаточно улик, которые могли бы свидетельствовать о причастности Туркиной к делу о самоубийцах, кроме ее гневных комментариев и угрожающих выпадов, то тогда женщину придется освободить. Шестое чувство подсказывало Гурову, что так и стоит поступить, ведь сейчас угроза нависла над ее супругом, Борисом. Алла, будучи в отъезде, конечно, могла контролировать процесс доставки посылок и следить за действиями будущих жертв, к тому же у нее имеется весомый повод избавиться от неверного супруга и предательницы-подруги, а также от тех, кого она считала не самыми праведными, но удачливыми в судьбе. Но как раз таки из-за того, что слишком многое указывает на Туркину, стоит проверить версию с ней еще раз.

Допрос Туркиной выглядел до нелепости странно. Первые двадцать минут Алла молчала. В полной тишине она смотрела на человека напротив, и ее вид говорил о том, что мысленно она была совершенно не здесь. Следующие полчаса задержанная якобы молилась, не проронив при этом ни слова. Затем Туркина вновь замолчала, пока не раздался стук в дверь. Вошедший в кабинет лейтенант принес неприятное известие.

— Лев Иванович, Борис Туркин сейчас в реанимации. У него гортань, пищевод, желудок… В общем, тяжелый случай.

Гуров вскочил. Его серые пронзительные глаза налились яростью и гневом.

— Как? Какого черта?! Я же дал вам задание! Я же четко разъяснил, что за ним нужно вести наблюдение!

Служащий опустил глаза, стал перетаптываться на месте, пытаясь подобрать слова.

— Мы следили за ним. Когда он был дома — все было нормально, но…

— Что но?! Как вы могли его упустить?!

— Туркин поехал в супермаркет, мы за ним. Он стал ходить по магазину, выбирать товары. Ну, мы с Витьком подумали, что две минуты ничего не решат. Там рядом отдел с выпечкой находится. Пока я ходил за перекусом, Витька за ним следил. Похоже, он разминулся с объектом, когда я попросил напарника мне добавить несколько сотен, так как свои деньги оставил в служебной машине. Когда уже выбежали из супермаркета, «Лексус» Туркина отъезжал от парковки. Мы прыгнули в машину и за ним. Подъехали тогда, когда он уже был дома.

Полковник принялся шагать по кабинету, чтобы хоть как-то справиться с негативными эмоциями, клокочущими в груди.

— Я вас, ей-богу, пришибу! Пока вы плюшками пробавлялись, человек в реанимацию попал! — Он безнадежно махнул рукой, словно пытаясь сказать: «Бесполезно объяснять». — Ему кто-нибудь в магазине посылку передавал?

— Н-н-нет, — чувствуя надвигающуюся бурю, служивый стал заикаться. — Как я понял, ему доставили ее тогда, когда его не было дома.

Гуров рухнул на стул. Все замолчали на какое-то время, пока в тишине не раздался надрывный голос Аллы:

— Вы же понимаете, что я здесь ни при чем. Единственный мой грех — это ворожба на фотографии, из-за злости на подругу. Но я сама предстану пред судом, уже иным, когда наступит срок. И за слова, что писала этим людям, тоже, если нужно, отвечу! Молю, отпустите! Молю, отпустите меня к нему! Я сейчас должна быть рядом с ним! Я должна!

Молящий голос женщины прервал сотрудник:

— Алла, ваш супруг, судя по последней видеозаписи, сообщил, что все наследство оставляет вам. Это единственные его слова, адресованные кому-либо из близких. Потом только слова раскаяния.

— Собирайтесь, — вмешался Гуров, — едем в больницу. Видимо, Алла, у вас сегодня выпадет возможность навестить не только супруга, но и увидеть Галину. Думаю, вам найдется что ей сказать.

Туркина виновато опустила глаза. Прежде чем выйти из кабинета, полковник подытожил:

— Сам я скептик и в мистику не верю, но который раз уже наблюдаю, что слова могут наносить раны сильнее, чем пуля. Наши языки — еще то оружие, которое не все могут держать под контролем.

Борис Туркин был без сознания, и добиться от него какой-либо информации не представлялось возможным. Гуров наблюдал за Аллой. Одной рукой она нежно поглаживала кисть супруга, а во второй держала письмо, которое сотрудники уже успели обернуть в защитную пленку, прежде сняв с него потожировые следы. Раз за разом Туркина перечитывала содержание письма, «написанного» словами из вырезанных букв, складывающимися в предложения, и плакала.

— Алла, позвольте, я взгляну еще раз? — тихо попросил Гуров.

Туркина дрожащей рукой отдала письмо, не отрывая воспаленных глаз от мужа.

— «Каждый из вас несет на себе бремя прошлого. Ты не первый и ты не последний сейчас, и не первый и не последний был тогда. Но этому должен прийти конец. Вы, глупое стадо баранов, что только и умеете давить толпой, никогда не изменитесь. Ваши жестокие сердца позабыли свое прошлое — кем вы были, а значит, не искупив грехи, вы не должны иметь будущего. Я знаю о вас все. Каждый ваш шаг и все грязные дела, что вы ведете. Я знаю, кем вы являетесь на самом деле. Я знаю всю подноготную вашей жизни. Ты, Боря, достаточно обманул людей. Сколько семей остались в нищете, потому что ты сократил численность работников, уволив тех даже не по собственному желанию, еще и распределив долги и ущерб на бывших сотрудников? Сколько денег ты отнес, чтобы раз за разом снимать с себя вину и оставаться самому в плюсе? Сколько мошеннических компаний числится даже не на тебе, но доходы от обмана простых граждан идут в твой карман? Я не забыл тебя, как и не забыл остальных, но вспомнишь ли ты меня? — Гуров перевернул лист, продолжая читать вслух. — Личность человека формируется еще в детстве. Ты же не совсем глупец и знаешь, что все идет из детства. Оттуда сегодня прибыл и я. Передать тебе привет и напомнить, какой вкус у власти. Даже когда ты имеешь все, найдется тот, кто сможет накинуть на тебя поводок и приручить, заставить ползать на четвереньках, правда? Но я милосердней. Я не вывалю наружу всю твою грязь, но сделаю так лишь при одном условии… Убей себя и облегчи свои страдания в этом мире. Предстань перед честным судом, где мы все равны. Где бедный и богатый — оба стоят на коленях, на равных, и молят о прощении. Проси сегодня и ты. Проси прощения и у своей супруги. Ты сам знаешь, за что. И я знаю. И также знаю, что твоей жизни, если ты не пойдешь на мое условие, придет конец в любом случае. Те люди, кому ты был якобы верен, не простят, узнав, что ты обманывал и их, и других. Ты сумел обмануть всех, оставаясь для всех чистым. В этом вся ваша суть. Не забудь передать от меня привет Аллочке. С годами ее сердце, увы, стало черствым. Меня это опечалило. Не твоя ли и в этом вина? Не ты ли приложил руку к ее судьбе? Та девочка с чистыми глазами и косичками, что тоже подвергалась унижениям от вас, стала такой же гнилой. Ну как? Вспомнил? Да, она страдала от вас не так часто, но, даже выйдя за тебя замуж, не рассказала тебе. Теперь я подумываю, а не сделать ли ее следующей? Как думаешь, Борька, наберется ли на твою женушку столько же компромата, сколько имеется на вас? И все же сомневаюсь. Вся суть внутри, и это неискоренимо. В остальном — время покажет. Выбор за тобой».

Закончив читать, полковник обратился к Туркиной:

— Алла, вы должны понимать, о ком идет речь. Вы что-то скрываете — это факт.

Женщина решила молчать. Гуров поглядел на часы и понял, что Гриша должен был позвонить ему час назад, но не позвонил. Опер разрешил Алле провести время с мужем наедине, а сам спустился на цокольный этаж и вышел из больницы.

В столице царствовала прохладная ночь. Осень наступала, прогоняя теплое лето, заставляла дрожать от ветра и холода деревья и кусты, обрывала с них золотые листочки. Небо было затянуто тяжелыми облаками так, что невозможно было разглядеть звезды. Гуров на миг вспомнил небесный купол, усеянный мириадами маленьких лампочек, когда еще не так давно они с компанией отдыхали в пансионате. Он подумал, как быстро бежит время, и от легкого начала их путешествия и радостного времяпрепровождения до сегодняшнего дня промелькнула целая вереница событий, с которыми связана череда смертей. А самое печальное, что ничего нельзя повернуть вспять. Каждый рабочий день как прыжок в неизвестность, и ты не знаешь, у кого из тех, кто волей случая оказался рядом с тобой, сегодня не раскроется парашют, но ответственность за полет лежит на тебе. Именно тебе нужно следить за каждым, кто проходит этот небольшой путь в одно-единственное дело, что вас связывает на небольшом отрезке жизненного пути, следить за безопасностью и задействовать все силы, чтобы абсолютно все добрались до земли, а ты в итоге передал дело в архив с подписью «Дело закрыто». К сожалению, не все проходит гладко и не всегда удается предусмотреть все заранее, даже если спишь по нескольку часов в сутки, не видя близких, а прием пищи — если три раза в сутки, то значит, день прошел удачно.

Достав телефон, Гуров набрал номер и приложил трубку к уху. В ответ моментально раздалось:

— Только что вышел из управляющей компании, проверял камеры. Она домой не приходила.

Сердце защемило в предчувствии беды.

— Собирай ребят, максимально. Все силы бросьте. Ищите ее. Встретимся через час.

Шумно выдохнув воздух, полковник развернулся и, слегка поеживаясь от пробравшейся под пиджак прохлады, направился обратно в больницу. На четвертом этаже он увидел Туркину, выходящую из палаты Грачевой. На посеревшем от слез лице женщины особенно четко проглядывали морщинки, добавляя лет десять к ее возрасту.

— Лев Иванович, — она окликнула его надрывным голосом.

— Да, Алла Валерьевна?

— Мне нужно вам кое-что рассказать.

— Идемте. Здесь поблизости есть кафе. Там никто не будет нам мешать.

— Хорошо, только, боюсь, мне сейчас тяжело идти, сил совсем не осталось.

Гуров молча кивнул и по-джентльменски подставил локоть, чтобы дама могла опереться на него.

— Извините, думаю, вы знаете, что у меня совсем не было времени принять душ. Наверное, я сейчас не самая приятная спутница.

— Вы, женщины, удивительные существа, — устало произнес Гуров. — Даже в самой сложной обстановке не позабудете о том, как вы выглядите в глазах остальных. Помнится, лет пятнадцать назад у меня случай был. Я стажировал одну девчонку. Поначалу долго отпирался: не хочу, мол, с желторотой пигалицей нянчиться. Мне самому интересно было дела расследовать, а она бы только под ногами мешалась. Да и характерная она была, себе на уме, покладистости — ноль, все сама, всему противилась и не слушала меня. Однажды мы выехали на задание, на заброшенную подземную парковку, а там бандитская перестрелка. Мы оба в бронежилетах. Она ослушалась команды, неосторожно из-за колонны высунулась, ну и в нее очередь полетела. Я прикрыл. Словил пять пуль, шестая — в нее, в горло. Так вот, смотрю я на нее и думаю: дотянет ли до больницы? А она говорит: «Лев Иванович, у меня что, тушь размазалась? Поэтому так глаза щиплет? Дайте зеркало».

Гуров замолчал. Они дошли до кафе, он помог снять женщине пальто и повесил его на вешалку, после чего сели за столик.

— Кажется, вы не закончили свою историю…

— Не все концовки счастливые. Скажу лишь: после того случая я пообещал своему начальнику, что больше никогда не возьму себе никого в подчиненные. Времени прошло много, случаи были разные, но есть люди, которые западают в душу, как и истории, что с этими людьми связаны.

Официант принес две чашки кофе, божественный аромат которого моментально разлился в воздухе, настраивая разговор на нужный лад и переводя его в формат дружеской беседы, нежели в допрос или выяснение обстоятельств.

— Начинайте, Алла. Я вас внимательно слушаю.

— Я уже говорила, что знаю Борю и остальных с самого детства, рассказывала, что они издевались надо мной. Но был один момент, которому я старалась не придавать значения, но мне кажется, что он сейчас важен, исходя из того, что я слышала, пока находилась у вас в отделе.

— Так…

— Когда я подвергалась преследованию со стороны их компании, за меня неоднократно заступался мальчик их возраста, его, по-моему, звали Сережа.

— Ласточкин?

— Да-да! — восторженно вскрикнула Алла. — Так вот, когда меня толкали будто бы невзначай, а я падала на пол под их оглушительный смех, он вставал на мою защиту. Но потом сам получал тумаков из-за того, что вмешивается и смеет им противостоять. Когда мне резали портфель, он не молчал, не стоял в стороне, а старался как-то отомстить им. Ну, как сказать… Против толпы переть трудно, поэтому исподтишка кидал в них бутылку или камень, а потом убегал. Мы с ним стали дружить, но особо много я о нем не знала, разве только, что ему нравилось смотреть телевизор, в основном мультфильмы про супергероев и фильмы о порядочности. Сергей добрый был и справедливый, а мне этого было достаточно. Я вам говорила, что переехала с родителями на новое место жительства? На самом деле тогда для меня все сложилось очень удачно. Потому что травля перешла черту. Как-то вечером мы шли с ним из школы, он провожал меня до дома, и нас выловила эта компания. Меня они не тронули, а сразу переключились на Сережку — натравили своих собак на него. Собаки — бульдог и немец — принадлежали Саше и Гале…

Алла прервала рассказ, с трудом переводя дух.

— Такие же невоспитанные, как и их хозяева. Я собак не виню. Им всего-навсего была дана команда, и они принялись рвать пацана в клочья. У Сергея была разорвана куртка, искусаны ноги — это все, что я видела, потому что крикнула, что побегу за помощью, и убежала. Дома я расплакалась и ничего не смогла толком рассказать родителям. Возможно, они поняли, что случилось, или просто сделали свои выводы… В общем, я убежала и даже не знала, что с ним произошло. Уже потом, повзрослев, я возвращалась в тот район с надеждой найти его, узнать о его судьбе, как он тогда спасся, и спасся ли…

— У него были родители?

— Да, но, как он рассказывал, им не было дела до него. Они были заядлые пьяницы, которых ничего в жизни не интересовало, кроме алкогольных напитков. Поэтому не думаю, что Сергею от них была какая-то помощь.

Женщина отпила немного кофе и продолжила свой сбивчивый рассказ.

— Когда мы с ним гуляли, он часто говорил, что подростки из той компании и в школе его задирают. Бьют, пинают, выжимают на волосы тряпку, которой вытирают доску, макают головой в унитаз, поэтому от него почти каждый день пахло моющими средствами и… в общем, не совсем приятно. Хочу еще заметить, что Сережа писал мне записки и кидал в почтовый ящик. Родители мои были строгие и почти не отпускали гулять, да я и не хотела по понятным причинам. Он говорил, что живет в частном доме и что его родители воруют журналы и газеты из почтовых ящиков и магазинов, чтобы ими растапливать печь. Писал Сергей плохо, почерк был неразборчивый, и однажды я об этом ему сказала. Тогда он стал вырезать из журналов буквы и склеивать в слова. С помощью этих своеобразных писем мы договаривались, где встретимся на следующий день. Бывало, Сережка рассказывал что-то о своей жизни, но это было почти в конце нашей дружбы, тогда письма становились объемнее. Я еще думала: а не проще ли ему научиться красиво писать, чем вот так вырезать каждую букву и составлять в предложения? Последнее, что помню, он написал, что я единственный человек, кто его может выслушать хотя бы чуть-чуть, понять его душу, ведь уже с малых лет Сережа осознал, насколько жестоки люди. Сейчас уже понимаю, что он был странный мальчик, но его таким сделали люди и атмосфера, в которой он жил.

— Что вы узнали о его жизни, после того как переехали?

— Немного. Когда мне было уже шестнадцать, а ему приблизительно девятнадцать или чуть больше, я узнала, что он все-таки выжил в том аду и, как поговаривали, какое-то время состоял на каком-то учете. Наверное, и сам стал задирой и завсегдатаем в полиции.

Гуров вспомнил, что приводов у Ласточкина не было.

— Затем, также по слухам, ушел в армию. Потом я мельком услышала, что Сергей погиб, а сюда его уже доставили «двухсотым». Знаете, слухи есть слухи, поэтому я не могу гарантировать их достоверность. Вот, собственно, и все, что я хотела вам рассказать. Думаю, из всех событий прошлого, тот, кто это все затеял, намеревается всколыхнуть именно эти. Но это невозможно! Ведь он умер! Хотя… за те издевательства, что Сергей терпел и после нашей с ним разлуки, не удивлюсь, если он воскрес.

Брови Гурова поползли вверх, но он промолчал. Время приближалось к одиннадцати часам, гул в кафе усиливался с нарастающим потоком посетителей, которые забегали либо погреться от осенней стужи, либо провести вечер в уютном месте, как оказалось, с живой музыкой, зазвучавшей, вероятно, во втором зале. На окнах зажглась паутинка из желтых гирлянд, создавая соответствующий антураж, а в воздухе поплыл запах выпечки с корицей. Чтобы расслышать собеседницу, Гурову приходилось наклоняться чуть ближе.

— А не так давно снова началось.

— Что началось?

— Снова стали приходить письма. Но теперь уже на мой актуальный адрес, где мы живем с Борей.

— Борис их видел?

— Нет.

— Какого они были содержания?

Она потупила глаза, поморщилась, ее лицо залила краска стыда.

— Я… я не знаю. Я выбросила их. Все.

— Почему?

— Я испугалась. Понимаете, испугалась. Меня словно отбросило назад, в прошлое. Я снова вернулась в те времена, которые навсегда хотела бы забыть. Снова почувствовала себя маленькой девочкой, беззащитной перед кучкой негодяев. И вновь я убегаю и бросаю друга одного, так и не решившись позвать на помощь. Мне стыдно. Мне невероятно стыдно. Это — предательство. Наверняка он тогда думал, что я действительно сдержала свое слово, что позвала. Он верил в меня, а я…

— Прошлого, увы, не вернуть, и ошибки, увы, не исправить, — сочувствующе произнес опер.

— Вот именно, не вернуть и не исправить! — воскликнула Алла. В ее глазах возник странный огонек, поблескивающий в свете гирлянд.

— Что вы имеете в виду?

Она взяла себя в руки и пробурчала под нос:

— Ничего больше, кроме того, что у мести нет срока годности.

Гуров решил говорить начистоту.

— Алла, я сейчас задам вопрос, но ответьте на него честно. Обещаю, что за ваши слова последствий не будет.

Она недоверчиво покосилась на него, но кивнула.

— Хочу понять: если бы у вас была возможность отомстить обидчикам, вы бы ею воспользовались?

Алла долго думала, но все же ответила:

— Да. Определенно. Я, как видите, пыталась, но это, как теперь уже понимаю, сущий смех, по сравнению с тем, что с ними сотворил этот добрый самаритянин. Однако я выплескивала свою боль, как умела. Понимаю, что это все неправильно, что смерть человека — это сверхпреступление… Но никому не понять той боли, которую испытывала я, Сережа и наверняка другие дети, над которыми они издевались. Возможно даже, что школьными годами это не ограничилось, и детки богатых родителей перенесли свое поведение в студенческую среду, но мне об этом мало что известно.

— Тогда такой вопрос: почему вы не выместили свою боль за столько лет на том, за кого умудрились выйти замуж?

Алла засмеялась во весь голос, ловя на себе недовольные и неоднозначные взгляды окружающих.

— Да просто потому, что я адекватный человек. Я четко осознавала, за кого выхожу и в какие условия попаду. И знаете, довольно неглупа, если это нужно говорить вслух. Невесть за кого не пошла бы замуж. Все-таки искала себе мужчину, крепко стоящего на ногах. И готова была закрыть глаза на прошлое этого человека. Вы же не будете предъявлять своему супругу претензии за то, как он вел себя с бывшими, например? Это если бы я начала Борису предъявлять претензии, почему у него первый поцелуй случился с Анькой, а не со мной. Глупость, не правда ли? Мы уже замужем. Уже выбрали друг друга, а прошлое потому и прошлое, что уже прошло.

— Двойные стандарты, Алла, ой, двойные, — скептически покачал головой Гуров. — Что касается мести всей компании, вы твердите, что у мести нет срока годности, а если дело касается Бориса, то прошлое потому и прошлое, что прошло.

Туркина замолчала.

— Ладно, Алла. Я вас понял. С другой стороны, хоть это и мое дело, но и не мое дело, — выдав каламбур, Гуров мягко улыбнулся и стал вставать из-за столика.

Туркина его остановила:

— Подождите.

— Что такое?

Алла замерла, вглядываясь в серые глаза опера, пытающиеся считать ее эмоции. Судя по выражению ее лица, она утаивала еще что-то, но боялась рассказать, опасаясь последствий.

— Нет, извините… Я просто подумала, что было бы неплохо поговорить с нашей директрисой. Она единственная, кто остался в живых из учителей, кто мог бы вам что-то рассказать. Правда, она не в своем уме…

Гуров понял: Туркина пытается выведать, был ли он у директрисы. Этим она еще раз ненароком подтвердила то, что ей есть еще что скрывать, и ее попытка сейчас выкрутиться оказалась провальной. Опер сохранил на лице невозмутимое выражение.

— Прощайте, Алла, — бросил он на прощание, выходя на улицу.

— До свидания, полковник.

Колокольчик, висевший над дверью, прощально зазвонил вслед уходящему.

На город спустилась ночь, но полковник не торопился домой. Прибыв в отдел, он внимательно стал изучать добытые им сведения и сопоставлять данные. Последнее упоминание о Ласточкине относилось ко времени его службы в армии. Гуров стал разыскивать информацию о военной части, где он служил, искать, в какое именно место был направлен, и выяснил, что в то время, помимо Сергея, погибла большая часть его сослуживцев. Однако не все. Гурова результат не устроил. Тогда, вспомнив слова Эли о том, что имя и фамилия мужчины, который к ним приходил, схожи, типа Александр Александров или Алексей Алексеев, полковник возобновил поиск. Из восьмидесяти человек наиболее подходящими оказались Алексей Лешин, Анатолий Тольев, Михаил Михалев и Денис Денев.

Гуров вскинул левую руку, взглянув на часы. Стрелки на циферблате близились к трем часам ночи. Внезапно в столь поздний час раздался звонок. Оперуполномоченный принял вызов.

— Слушаю.

— Лев Иванович, я по Софе.

Гуров замер.

— Ну?

— Проверил камеры в округе. После того, как она забрала посылку из службы доставки… В общем, ее, похоже, похитили.

Полковник откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно заскрипел. Сердечный ритм внезапно ускорился, на лбу выступила испарина, рубашка стала противно липнуть к телу, к горлу подступила тошнота, а в глазах замелькали обрывки воспоминаний о том дне, когда он потерял своего стажера — молодую девушку, еще не имеющую достаточного опыта, но страстно желающую служить в отделе. Он не верил в нее, но, несмотря на несносный характер Софии, его подкупало в ней обостренное чувство справедливости. В их структуре совершенно не важно, какого ты пола, какой у тебя цвет глаз или волос, есть ли у тебя родители или ты совсем один. Здесь все становятся одной семьей, когда сутками пропадают на работе, когда выезжают на очередное дело, когда обмывают погоны коллеги. Даже те, кто отработал всего несколько недель или месяцев, становятся неотъемлемой деталью единого механизма. Но когда эту деталь вырывают с корнем, когда механизм лишается пусть даже и маленького винтика, на этом месте возникает пустота. Большая семья лишается одного члена.

— Лев Иванович! Лев Иванович! — послышался голос Димы Десятова.

Гуров встряхнулся и открыл глаза. Подумал, что, наверное, переутомился.

— Лев Иванович, вы как?

— Сойдет.

Посмотрев на экран телефона, увидел, что Гриша Емельянов отключился десять минут назад. Полковник набрал его номер.

— Лев Иванович, что делать?! Я сейчас с ума сойду!

— Отставить. Нам необходимо собраться с мыслями.

На самом деле Гуров и сам пребывал в замешательстве, не зная, куда бежать и что делать, чтобы изменить ситуацию. Больше всего его раздражало то, что пока он занимался этим чертовым делом, то даже на миг не задумывался, что со стажером что-нибудь может случиться. Ведь все признаки неладного налицо: когда она не брала трубку, когда не выходила в Сеть, когда отправила это письмо. Но он был слишком занят раскрытием преступления, опять полагаясь только на себя. Он забыл, что рядом кто-то смотрит на него наивными глазами, в очередной раз пытается стать с ним на равных, прикладывает все свои силы, чтобы оправдать его доверие, рискует жизнью, чтобы стать достойным сотрудником.

Гуров рассвирепел. Время понеслось с невероятной скоростью.

— Обстоятельства.

— Машина без номеров, черного цвета, значок марки отсутствует, стекла затонированы.

— Материалы изъял?

— Да.

— Отправляй Димке, сейчас посмотрим.

— Отправил.

— Вижу. Через некоторое время пришлю адрес, туда направим опергруппу. И сам подтягивайся, понял?

— Лев Иванович, я пытался отследить, но там не видно…

— Я спросил у тебя: понял или нет?

— Понял.

— Отключаюсь.

Тут же голос подал Дима:

— Лев Иванович, тут и правда непонятно, куда машина двигается. Вот файл, в девятнадцать сорок пять она на Коломенской, в двадцать десять на Сенной, а потом вообще файла нет, так как камеры нигде не засекли, потом вот рядом с Жемчужной крутится.

— Вот этот кадр сделай ближе. Еще ближе. Еще!

— Да вам показалось, это гравий, наверное, из-под колес так видится.

— Нет… это не гравий… это другое.

Гуров, до того пристально следивший за маршрутом машины на экране, заметил невероятно важную деталь, в которой сомневался лишь на йоту. Услышав звук уведомления, он резко схватил телефон, чтобы прочитать сообщение.

— «Простите. Не могла вам это сказать лично и все это время решалась, чтобы хотя бы написать. Все-таки одно письмо от Сергея я прочла. Он предлагал увидеться, как и в детстве, обозначив место встречи и время. Я пришла, но увидела его и испугалась. Хотя я до сих пор не уверена, что это был именно он и его смерть, похороны и могила — все блеф, но все же. Он был в черной кофте, его лицо скрывал капюшон, а нижнюю часть черная медицинская маска. Он стоял вполоборота, но даже так удалось разглядеть многочисленные шрамы на открытом участке лица и горле. Мне страшно подумать, что эти отметины — память о событиях того дня, когда я убежала. Все повторилось. Я убежала вновь. И я вновь испугалась себя. Своей реакции на увиденное, на людскую неправильность. Я никогда не смогу себе простить этого. Через неделю я улетаю с волонтерской миссией на другой континент. Возможно, хотя бы так мне удастся освободить разум от прошлого и прийти к чему-то высшему, найдя приют среди тех, кто со мною не знаком. И да, вы были правы: Бориса мне не удалось простить полностью. Вот теперь прощайте, полковник. Алла Туркина».

Серые глаза полковника забегали по комнате, словно ища выход, он пытался сопоставить все детали.

Последний фрагмент мозаики встал на свое место.

Схватив авторучку, опер принялся что-то чиркать на листе бумаги.

— Скинь вот этот адрес Гришке, туда вызывай подкрепление, скажи, от Гурова, максимальный сбор. Я буду на месте.

— Лев Иванович, вы уверены?..

Полковник, будучи уже в дверях, резко развернулся и спокойно покачал головой, однако в этом простом на первый взгляд покачивании таились бурные эмоции и жажда возмездия.

— Дима…

— Понял. Выполняю.

Стрелка спидометра приблизилась к отметке двести километров в час. Утренний рассвет едва тронул небо. До нужной точки маршрута домчались всего за двадцать минут. Адреналин в крови подгонял мысли о том, сколь ценно время и сколько уже его упущено. Лев Иванович корил себя за то, что очевидное было под носом еще в самом начале, однако и винить себя за это было бы неправильным, ведь на тот момент объективных предпосылок вычислить гада не было. Стоя перед железной подъездной дверью, он проверил кобуру. Пальцы коснулись холодного металла, пистолет лег в руку, как влитой. Поднимаясь по лестнице, Гуров подумал о том, что если бы Ласточкин не похитил Софу, то ему можно было бы сделать моральную скидку за его детство, за всю боль, что испытывал на тот момент ни в чем не повинный ребенок, который просто защищал себя так, как мог. Однако этот ребенок вырос во взрослого человека, движимого местью и не соблюдающего закон, в котором похищение, убийство и доведение человека до самоубийства — черта, переступив которую неминуемо окажешься за решеткой. Минуты превратились в вечность, а мысли смешивались в голове, пытаясь переварить информацию. Опер на миг подумал, как жестоки бывают дети в своих проявлениях. Да, властность и иерархия есть везде, начиная с яслей, где один ребенок, играя в песочнице, отбирает ведерко с лопаткой у другого, который в свою очередь либо отвоюет свое, либо, обидевшись, уступит и тем самым поставит на себе клеймо, что с ним так поступать можно. Подобная ситуация повторяется и в школе, и в университете, и даже в рабочем коллективе. Так где же эта грань между моралью и безнравственностью? Где провести границу дозволенного, которую никоим образом нельзя переступать при защите своих прав и интересов?

— Каждый выбирает для себя, — выдохнул опер и, выпустив несколько пуль в дверной замок, дернул поддавшуюся дверь на себя.

Держа пистолет в вытянутой руке, Гуров медленно, озираясь, продвигался по коридору, максимально напрягая слух. Квартира оказалась небольшой и сильно загаженной. Но можно было совершенно точно сказать, что помещение является жилым: как только распахнулась дверь, из квартиры потянуло едким запахом сигаретного дыма, который, кажется, был здесь завсегдатаем. Тусклый свет освещал убогую обстановку. Обувь прилипала к старому, со стертым рисунком и местами дырявому линолеуму. В комнате слева изношенные накидки на диванах слабо скрывали вытертые подлокотники и замызганную обивку. Справа была кухня, сплошь усеянная валяющимися пустыми бутылками, вероятно, из-под алкоголя, и кишащая тараканами, которые чувствовали себя хозяевами. Самая дальняя комната оказалась занавешена грязной, сальной простыней.

— Неужели я ошибся?.. — прошептал Гуров.

Слух полковника уловил жужжание системного блока. Но вдруг сзади раздался скрежет поворачиваемого в замочной скважине ключа. Гуров опустил дуло пистолета в пол. Дверь распахнулась, и на лестничной клетке появилась уже знакомая ему женщина.

— Ой, полковник! Здравствуйте! А вы чего здесь? За Мишкой, что ли, явились? Ну, наконец-то! Этому бездельнику уже давно пора сменить место жительства! От него все тараканы ко мне как к себе домой ходят! Тута, ну разве я не права? — раздался визгливый голосок Арины Тимофеевны.

Гуров замер, пытаясь собрать воедино разрозненные сведения. Упорядочив роившиеся в его голове мысли и связав неоспоримые факты, он понял, что ошибся. Однако все изменилось в один миг.

— О-о-о! Все, Мишка, готовься, видишь, за тобой уже приехали! Ну, что стоишь, шагай! — продолжала верещать соседка, теперь уже в сторону лестницы. — Нет, ну смотрите на него! Он еще, нахал такой, убегает!

Гуров рванул из квартиры. Схватившись за перила, он круто развернулся и стремительно понесся вслед за человеком в объемной кофте и накинутом на голову капюшоне, скрывающем его лицо. На втором этаже полковник успел сообщить по рации, чтобы группа быстрого реагирования была наготове. Возраст Льва Ивановича сказывался на его скорости не в лучшую сторону. Выскочив из подъезда, он понял, что всего за доли секунд успел потерять убегающего из виду. Прижавшись к подъездной двери и осмотревшись, Гуров заметил беглеца за мусорным баком. Тот, догадавшись, что его обнаружили, начал петлять между припаркованными возле дома автомобилями. Вероятно, это петляние и подвело Михаила, замедлив скорость его движения. К тому же ему приходилось все время пригибаться, изредка высовываясь, чтобы оценить обстановку.

Тем временем Гуров приблизился к парковке. Услышав по рации, что опергруппа на месте, но с противоположной стороны, ему ничего не оставалось, как двигаться дальше. Расстояние между Михаилом и опером увеличивалось, а в пистолете осталось лишь два патрона. Лев Иванович направил оружие в спину убегавшего. Сердце его замерло на миг. Выстрел. Дождь из осколков левого зеркала заднего вида черного «Ауди» осыпал Михаила. Беглец, не ожидавший такого спецэффекта, замер, потеряв прежнюю бдительность. Вторая пуля попала ему в плечо. Ноги беглеца подкосились, и он рухнул на землю. Уже через минуту Михаила Михалева окружили омоновцы.

— Товарищ полковник, взяли! Идете? — крикнул кто-то из бойцов.

— Нет. Давайте сами, а я в квартиру! — откликнулся Гуров.

Ноги сами несли опера на четвертый этаж, за спиной у него выросли крылья, а в груди горел тот самый огонек надежды, который однажды уже потух, оставив только горку пепла. Вбежав в квартиру, он отдернул занавеску и увидел связанную по рукам и ногам Софу. Она лежала на полу, согнувшись крючком, а ее рот был заклеен скотчем. Макияж размазался, волосы растрепались, а в опухших красных глазах стоял панический ужас от пережитого за эти несколько дней. Между колен у девушки была зажата пилочка, которой она отчаянно пыталась перепилить кабельную стяжку, впившуюся в кожу рук.

— Скотина… я его уничтожу…

Вынув из прикрепленного к ремню чехла раскладной нож, Гуров встал на колени и в два счета перерезал стяжку сначала на руках, а затем на ногах.

— Подожди, сразу резко не двигайся, дай мышцам привыкнуть и постепенно восстановить циркуляцию крови. Так, не торопись… — Словно прикасаясь к окровавленному ангелу, он старался причинять девушке меньше боли, чем ей уже довелось испытать.

В проеме появился Гриша и едва не заревел от ярости.

— Гриша, тащи аптечку, — скомандовал Лев Иванович, не давая ему опомниться. — Либо у меня в машине возьми, либо у ребят, если «Скорая» еще не приехала.

— Подъехали, скоро поднимутся.

— В больницу с ней поедешь, а пока иди.

Сняв скотч со рта Софы, Гуров приготовился услышать что-либо нелицеприятное, ведь будь он на ее месте, поток брани и обвинений было бы не остановить.

— Спасибо, Лев Иванович… — едва слышно прошептала девушка, не в силах поднять глаза.

Стажер оперлась на начальника. Ощущая себя в безопасности, она наконец-то позволила себе расслабиться, зная, что ее спасли и можно спокойно выдохнуть.

— Он тебя не тронул?

Софа отрицательно помотала головой.

— Встать можешь?

Вновь отрицательное движение. Гуров беззлобно, по-отечески принялся журить ее.

— Понял. Сиди. Вот за каким чертом ты поехала за этой посылкой? Сказал же — отдыхай.

— Зачем из машины на дорогу фруктами-то бросаешься? Что, в детстве не говорили, что с едой баловаться нельзя?

Ее лицо тронула слабая улыбка. В горле пересохло, поэтому она прохрипела:

— Хорошо, что вы поняли. Яблоко было бы вернее, конечно, но вы же купили мне грушу, а я их не ем.

— Больно надо деньги тратить! Стал бы я разве? У Прокофьева позаимствовал, когда на беседу ездил. А ты вредной оказалась… груши она не любит.

Пожарская покачала головой, чуть сморщив нос, не то от боли, не то в знак протеста.

— Я в вас не сомневалась… не зря говорят… что вы… лучший.

Сказав это, девушка мгновенно потеряла сознание.

Покрепче прижав стажера к себе, опер шмыгнул носом и бросил в пустоту комнаты:

— Хоть в этот раз успел.

После того как Софу уложили на носилки, Гуров отправился исследовать квартиру. Жужжание системного блока доносилось как раз из злополучной комнаты, в которой все это время находилась девушка. Когда полковник только ворвался, то не заметил почти ничего. Сейчас же его взору предстал старый шкаф, доверху набитый журналами, поодаль были разбросаны обрезки бумаги и ворох мелкой древесной стружки, здесь же лежали лобзик и мелкозубчатая пила. На полу, рядом с местом, где лежала Софа, валялись отваренные куриные бедра, уже успевшие заветриться, а мутная жижа, больше напоминающая смесь молока с водой, вероятно, служившая для утоления жажды, осталась также нетронутой. Гуров, стараясь подавить в себе все чувства, которые вызывала эта картина, крепко сжал телефон в руке, едва не сломав его пополам, а затем набрал номер дежурной части.

— Здорово, Кирюха. Сегодня Гриша, как криминалист, будет отсутствовать по моему личному приказу. Передай, пусть пришлют кого-нибудь ему на смену. Все, добро.

Мерцающий монитор компьютера вновь привлек внимание опера. Подойдя ближе, он увидел на экране несколько открытых вкладок. Касаться чего-либо здесь до приезда экспертов не следовало, но при внимательном рассмотрении опер понял: в данный момент происходит скачивание каких-то материалов с одного устройства на другое. Процесс, судя по информации сбоку, был запущен за несколько дней до похищения Софии, и все это время происходила кража данных.

— Лев Иванович, а мы точно того взяли? Мне Десятов передал, что ведется охота на Ласточкина, а здесь какой-то Михалев, — отодвинув грязную занавеску, заменявшую дверь, поинтересовался один из прибывших на задержание.

— Точно того.

— Тогда куда его? В отдел везти?

— Нет. Я хочу с ним потолковать, и еще одному человеку нужно с ним увидеться. Он здесь?

— Да, в коридоре, в браслетах.

Глаза Гурова налились кровью.

— Заводите гада.

Распахнутые настежь окна толком не помогли выветрить сигаретный смог, годами скапливающийся в помещении. На улице вовсю бушевал холодный ветер, окончательно испортивший погоду. Самую скверную, по мнению Гурова, осеннюю погоду, и самую благоприятную для того, чтобы заболеть. А все признаки — шмыганье носом, воспаленные глаза, ощущение разбитости в теле — говорили о том, что простуда наступает ему на пятки.

Напротив оперуполномоченного сидел Михалев. Он был худощавого телосложения, с орлиным носом и глубоко посаженными кристально-голубыми глазами, в которых таилось что-то страшное. Сухие тонкие губы были настолько стиснуты, что казалось, будто они вовсе исчезли с изуродованного шрамами лица.

Когда Гуров и Софа впервые столкнулись с этим человеком на лестнице в подъезде, то даже не могли подумать, что все могло закончиться гораздо раньше. Но самое печальное, полковник вспомнил, покопавшись в закоулках своей памяти, что и потом не раз мельком видел Михалева. А это значило, что он следил за всеми передвижениями оперов, в том числе за Пожарской. И выбрать удачный момент для похищения сестры своего обидчика не составило труда.

Михаил оказался довольно разговорчивым. Лев Иванович предположил, что все дело в его одиночестве и отсутствии людей, которые могли бы его выслушать хотя бы раз. Михалев искал у Туркиной участия, но обжегся и в этот раз.

— Некоторая часть твоей жизни нам известна, возможно, ты сам хочешь что-нибудь добавить. Особо интересно, как Сережа Ласточкин стал Мишей Михалевым. Дело же не обошлось простой сменой имени и фамилии, так?

Облизнув сухие губы, Михалев приступил к рассказу о своей жизни. Получалось сбивчиво, он часто прерывался, закатывая глаза к потолку, чтобы вспомнить детали, и в то же время старался передать собственные чувства.

— Что обо мне говорить? В детстве, как многие ребятишки, мечтал о несбыточном. Кто-то хотел стать космонавтом, кто-то врачом, а я — режиссером, но мечта моя не сбылась. Тогда решил пойти в армию, думал, что укреплю дух, стану сильнее, но меня не взяли из-за недовеса и проблем с позвоночником. Тогда я впервые решил не поступать правильно, ведь, как я понял, в этом мире нет места честности.

— Что ты сделал?

— Я подделал свои документы, выписки от врачей, данные о моем здоровье — все это слепил в фоторедакторе. Признаться, в те времена было туго с нужными программами, но я умудрился даже на допотопном компе, в самой простенькой «рисовалке» соорудить схожие с оригинальными печати. Самое смешное, что горе-врачи мне поверили, когда я пришел в военкомат во второй раз.

Михаил поднял примирительно ладонь, как только Гуров собрался дополнить его рассказ важной деталью.

— Полковник, я знаю, что это незаконно и за это сажают. Давайте обойдемся без нравоучений. — Он сощурился, но потом добавил мягко, без угроз: — Пожалуйста, выслушайте меня. Кому я еще смогу так открыто душу излить? Хочу представить, что я сижу сейчас со своим другом и просто говорю как на духу.

Угроза от задержанного не исходила, а читать мораль о незаконности его действий у опера не было никакого желания.

— Меня почти сразу же закинули в горячую точку. Не могу сказать, что я сам проявил желание, но и без давления здесь не обошлось. Так сказать, пришлось, иначе бы в части мне жизни точно не дали, как мельком бросили в разговоре. Короче, почти никто из сослуживцев оттуда не вернулся, но за девять месяцев, что я там был, успел сдружиться с пареньком, звали его Мишка. Хороший был парень. Знаете, есть люди, которым имена реально подходят. Бывает, смотришь на человека и думаешь, нет, ну это в натуре Ваня. А Мишка был таким неуклюжим немного, зажатым в себе, но если совсем допекут — в башню хорошо прилетало. Он сиротой был, ни родителей, ни родственников ближайших, поэтому дома его никто не ждал, а на границу он попал почти сразу, как из интерната выпустился. Знаю, шутить со смертью — гиблое дело. Но я видел лишь один выход в той ситуации. От тела Мишки почти не осталось ничего, опознать его было невозможно, а экспертиза в то время, сами знаете, еще хромала. Я заменил его опознавательные знаки, жетоны своими. Вот так умер Серега Ласточкин и продолжил жить Миша Михалев.

— С какой целью это было сделано?

— Так я хотя бы смог немного очистить свою совесть. На момент ухода в армию у меня осталась только мать, которая в то время слегла с язвой желудка. Ей требовалась операция, а денег, конечно, не было. Поэтому средства, которые она получила за мою смерть, пошли на ее восстановление. Но знаете, в чем ирония? Умерла она через год после операции от цирроза печени, потому что так и не перестала заливать в себя алкоголь.

Гуров вспомнил многочисленное количество пустых бутылок, валяющихся прямо сейчас за стенкой на кухне.

— Остаток тех денег она тоже потратила на выпивку. Но это уже не мое дело. Моя совесть как сына оказалась чиста. Мишку я похоронил, как полагается, иногда на могилку к нему заглядываю, траву убираю, конфетки кладу, он, помню, карамельки любил почему-то. Мачехе его помог, хоть она их и пропила — но мертвым-то деньги ни к чему.

— Что дальше?

— Вернулся домой и начал думать, чем заняться. В голове возникла идея осуществить детскую мечту — поступить в театральный на режиссерский факультет. Почему-то не пропало желание снимать картины хорошие, а уж тем более когда есть опыт за плечами, то и вовсе всю боль хочется как-то выразить. Я решил выбрать творческое направление.

— Как я уже понял, не удалось?

Михалев-Ласточкин глубоко вздохнул и пожал плечами.

— Да, не удалось. Мне почти прямо сказали, что с моим фейсом в этих кругах будет довольно тяжело крутиться, даже если представить гипотетически, что я стану суперкрутым режиссером. Тогда я посмотрел, что мне доступно по льготной программе, и уже оттуда решил отталкиваться. Я не собирался жить как мои родители, а хотел получить какую-никакую профессию, работать и честно зарабатывать своим трудом на хлеб. В итоге поступил в институт на программиста. Обучение протекало легко, мне многое давалось с первого раза. Порой у меня стала возникать мысль: а что, если взламывать чужие счета, а украденные деньги отдавать тем, кто реально в них нуждается?

— И ты, выходит, незаконно снимал и присваивал чужие средства себе, так?

— Называйте как угодно. Я пытался выжить, как и всю свою жизнь! А какой-нибудь толстосум даже и не заметит, что у него со счета пропало пятьсот рублей, на которые я мог прожить неделю.

Оперу на телефон пришло сообщение от Емельянова: «Софа в больнице под наблюдением, часы посещения закончились. Возвращаюсь пока к вам». Лев Иванович, успокоившись, выдохнул.

— Когда тебе пришла идея к склонению своих жертв к суициду?

— Да к какому суициду?! — вспылил Сергей. — Полковник, я тебя умоляю, это всего лишь эффект бумеранга и торжество справедливости.

Гуров реагировать не стал.

— План отомстить зрел у меня с детства. Злость закипала каждый раз, когда я видел их довольные рожи в социальных сетях. Они летают в другие страны, покупают себе дома и яхты, едят нормальную пищу, но заслуженно ли это? Почему они не покажут свою подноготную? Почему, выставляя свою харю где-нибудь на Бали, они не хотят рассказать, сколько людей пострадало из-за них? А если и рассказывают о своем пути, то исключительно в выгодном свете, где эти сволочи — великие страдальцы. Парад лицемерия!

— Откуда у тебя эти шрамы?

Ласточкин, как только разговор коснулся его внешности, поспешно отвел глаза и смущенно отвернул лицо. Было непонятно, как в человеке, который продумал столь жестокий план, подталкивающий обидчиков к шагу в пропасть, уживается стеснительность наряду с жестокостью.

— Был случай, когда Румянова, Туркин, Пожарский, Чопин и Филатов натравили на меня своих собак… Не знаю, как я вообще после этого выжил, а самое главное — зачем. Меня спасла мать, которая в это время шла в магазин за очередной бутылкой. Я ей ничего не рассказал, да она и не спрашивала, просто разогнала свору собак и сволочей. А в больницу я уже пришел потом сам, но так как долго трусил и боялся, то когда обратился, зашить смогли только так. Если бы пошел сразу, вероятно, можно было бы что-то сделать.

— Был ли еще кто-то, помимо перечисленных?

— Был, — уперев глаза в пол, тихо сказал задержанный, — но говорить об этом человеке мне не хочется.

Собеседник явно имел в виду Туркину.

— Тогда такой вопрос: почему именно хлорка?

— Да я не знаю, что они все еще в школе в этой жидкости нашли. У нас половине учеников перепадало — знаете, такой прикол: берется флакон с хлоркой, разводится водой, проделываются дырочки, ну и можно брызнуть на кого угодно. Хорошо, если на одежду попадет — пятнами отделаешься. А если на физиономию? Положа руку на сердце, ни черта не понял, в чем соль, но раз им было весело взаимодействовать с хлоркой, то пусть это им служит некоторым напоминанием, по крайней мере, этот запах на долгие годы въелся мне в память, вызывая ассоциации со школьной порой.

— Тогда почему в письме Туркину вы указали, что следующий человек в очереди на пути к вашему личному триумфу — его жена?

— Она мне казалась светлым человеком. А когда у тебя с этим человеком есть общие воспоминания из детства, когда вы были дружны, проводили вместе время и, как казалось, вдвоем противостояли остальному миру, где никто вас не понимал, волей-неволей это подкупает и когда ты уже стал взрослым человеком. Хороший осадок от прошлого остался, когда я следил за жизнью Аллочки. Я долго смотрел ее фотографии в социальных сетях, видел, как сменилось сообщение в графе «Статус», когда она вышла замуж. Но чего точно не ожидал, что ее мужем станет Борис. Это был удар в самое сердце. Тогда я подумал, что этот придурок не изменил своих взглядов и поступал так же, как и всегда, — брал нахрапом и манипуляциями. Мне даже хотелось спасти ее, избавить от него. Вот с этого момента и стал формироваться примерный план мести. Я начал все вспоминать в деталях и красках, их характеры и поступки, доставая из глубины души мерзости, которые мне пришлось пережить. Разочарование пришло позже…

— То есть?

— Когда я понял, что Алла игнорирует меня и мои попытки вновь наладить контакт. Я писал ей письма и в каждом просил о встрече. Однажды она пришла. Я заметил ее в отражении витрины кафе. Она увидела меня, увидела мое лицо — и убежала. В тот момент я полностью осознал, что она такая же мерзкая, как и все они, и что я ошибался в ней.

— Ты подкупал курьеров?

Сергей засмеялся. Его раскатистый смех получился хриплым и неприятным.

— Я вас умоляю. Нет. Эти ребята трудятся за копейки. Достаточно накинуть им пару бумажек сверху в качестве чаевых, так они уже и рады помочь, доставить не в то место, что указано в заказе, а, может, чуть дальше. У них тяжелая работа, но в то же время хорошо, что заказов много, каждый не упомнишь, что было мне на руку.

— Филатова ты тоже намеревался убить?

Он поднял глаза к потолку, роясь в памяти.

— Нет. Филатов… Филатов… Я его смутно помню, но этот парень мне ничего не делал — с чего я должен был его убивать? Постойте, а почему вы называете это убийством?

— У тебя есть другое объяснение?

— Конечно, как вы до сих пор не поняли? Это возвращение долга и даже милосердие с моей стороны. Тогда, лежа на холодной земле и истекая кровью, чувствуя, как собачьи зубы впиваются в мое лицо, я молил о смерти. Я отчаянно хотел умереть, но они не позволили мне это сделать, не убивали, а мучили. Отогнав собак, стали пинать ногами, проверяя, дышу я или нет. Я ждал, что Алла сдержит слово и позовет кого-нибудь на помощь. Но никак не ожидал, что эта дурная девчонка приведет мою мать.

Гуров подумал: «Он до сих пор не знает, что Алла никого не позвала на помощь, что на самом деле она испугалась и закрылась у себя в комнате, так никому ничего и не сказав».

— А я не такой, как они. Я выждал момент, когда у них наступят не лучшие времена, когда у каждого будут проблемы — на работе, в делах или в любви, решил подарить им путь к освобождению от тягот и терзаний. Румянова — как вам? Если бы не этот шанс, ее бы наверняка сжили со свету и где-нибудь в лесу под березкой прикопали, а так сама, достойно, пострадала с минуту — и все, час пробил.

— Тогда сюда не вписывается Грачева.

— С чего бы? Эта дамочка не меньше мне напакостила. Не действовать и не пинать, как остальные, не означает не быть соучастником — разве не так? Видеть и промолчать — значит быть с ними заодно. Выслеживать и докладывать, быть на побегушках — все это ставит ее в один ряд с остальными.

Гуров задумался.

— Как ты получал данные и компрометирующие материалы?

— Я же ранее упомянул, что получил профильное образование, поэтому с техникой дружу и свои устройства с чужими могу подружить, — он улыбнулся и подмигнул. — А еще хочу совет вам дать: всегда держите свои телефоны и планшеты при себе, устанавливайте надежный пароль как на самом устройстве, так и на электронной почте. А то придут в кафе, бросят на столик, а когда начинают выпивать, даже не обращают внимания, что в один момент экран телефона загорается, хотя хозяин техники никаких манипуляций не производил. А это всего-навсего я сижу поблизости, а бывает, даже не заходя в заведение, подцепляюсь и беру то, что мне нужно, а мне нужно все.

Гуров досадливо поморщился, а в его голове возник голос Димы: «Я взломал почту Румяновой, это оказалось проще простого. Вы только представьте, в наше время до сих пор кто-то использует для своего ящика пароль в виде цифр от единицы до семи».

— Для чего жертвам нужно было себя снимать?

— Так это же весело! — с восторгом в глазах воскликнул задержанный. — Я даже как режиссер смонтировал свой собственный мини-фильм, так сказать, короткометражку. Позволите?

Опер заинтересованно кивнул, и Сергей, развернувшись на табурете к компьютеру и подергав несколько раз компьютерную мышь, сначала открыл папку, а потом файл. Видеозапись состояла из роликов тех, кого Михаил подтолкнул к самоубийству. Справа от вещающих о своих накопленных за жизнь грехах и просящих об искуплении и прощении были выделены в особую рамку комментарии пользователей к особо жестоким и гнусным видео, с самыми ужасающими пожеланиями жертвам.

— Здесь проявляется вся человеческая суть, мы видим истинное нутро человека. И всегда есть жертва и есть тот, кто, подчеркну, якобы занимает позицию лидера. Якобы те, кто на видео, — жертвы, а те, кто пишет комменты, — лидеры, захлебывающиеся злобой. Но эти жертвы жили зачастую в роскоши, а те, кто пишет комменты, пишут их не от хорошей жизни, наверняка отпахав на заводе очередную смену и за всю жизнь не видя ничего дальше своего двора. Придя домой, они выплескивают всю свою злобу, зависть и гниль куда угодно, чтобы хоть кто-нибудь это прочитал, чтобы кому-то стать нужным, над кем-то так же поиздеваться. А? Как вам? Весь парад — здесь. Смешно, правда? Повсюду! Повсюду все травят друг друга, унижают, и все преследуют единую цель — насыщение. Будто питаются этим.

— А ты?

— Что я? — удивленно приподнял брови тот, кто сейчас считал себя знатоком человеческих душ.

Нахмурившись и совершенно искренне удивляясь позиции Ласточкина, Гуров сказал:

— Всегда есть выбор. Мы его делаем каждый день. А ты, вместо того чтобы рискнуть хоть раз и вылезти из бедности, унять злобу, простить обиды и достичь чего-то лучшего в жизни, потратил свои годы на это?! — Гуров повысил тон. — Ты выжил, испытав в детстве зверскую жестокость, прошел непростой путь в армии, принял жизненно сложное решение, видел своего товарища мертвым… А ты задумывался над тем, что, сев в тюрьму Мишей Михалевым, ты опорочишь его имя? Самое главное — выжить! Твои товарищи не выжили, но ты, черт тебя подери, выжил! А теперь сидишь здесь в браслетах и показываешь картинки на мониторе! Это ты считаешь нормальным?! Когда ж мы все научимся наконец отвечать за свои поступки?!

Полковник встал в гробовой тишине. Задернув занавеску, вышел в коридор и уже хотел по рации дать отмашку опергруппе, чтобы паковали задержанного, но на пороге возник Гриша. Гуров никогда прежде не видел криминалиста таким возбужденным.

— А ну-ка, братец, постой. Куда рвешься? — Гуров остановил его, схватив за руку, но тот принялся вырываться.

— Лев Иванович, не сейчас! Вы видели, что он с ней сделал? Вы видели? Она едва дышала! Я его лично придушу!

Тело Емельянова сотрясала мелкая дрожь, а в глазах зияла пустота. Его вид ошеломил Гурова. Несмотря на занимаемую Гришей должность и специфику его многолетней работы в органах МВД, даже у столь сильной личности, оказывается, может появиться ахиллесова пята. Полковник тут же вспомнил, как они сидели на новогоднем корпоративе в кабинете Орлова с бокалами виски, и Григорий поделился с ним воспоминаниями о самом первом рабочем дне, когда он только начал работать криминалистом.

— В моем рабочем столе долго лежали фотографии с места ужасного преступления: на них расчлененный труп женщины с обезображенным лицом, искаженным невыносимой болью, повсюду кровь и следы борьбы. Это зверски совершенное убийство потрясло тогда всю нашу область. Все случилось в заброшенной квартире, там, видать, лет тридцать никто не жил — кругом одна рухлядь, начиная с поеденного грызунами коврика на входе и заканчивая креслом, которое задень пальцем — развалится. Там и произошла кровавая драма, похлеще даже, чем в самых жестоких фильмах ужасов. Передо мной предстало страшное зрелище, напоминающее полотно, нарисованное руками безжалостного убийцы с черной душой. Женский труп лежал среди разбитых чашек и грязной посуды, одежда разорвана, все вокруг залито кровью. Эти страшные детали не давали мне покоя ни днем ни ночью. Я понимал, что могу навсегда сломаться. Только вот тогда рядом со мной не было никого, кто мог бы подбодрить, сказать: мол, ничего, все временно, втянешься… Ну или что-то типа того. Что обычно говорят в таких ситуациях? Не знаю даже… на ум, полковник, ничего не приходит. Тогда, осознав свое одиночество, я внушил себе сам, что я — профессионал, и моя задача — разобрать каждую улику, проникнуть в суть жестокости и понять мотивацию. Я аккуратно фотографировал, сверяя каждую деталь, искал отпечатки. В воздухе, как сейчас помню, стоял запах трупного разложения. А как на сердце было тяжело — вы даже не представляете! На первой практике… мне было девятнадцать. И мне было дико страшно, Лев Иванович. Не знаю, о чем я думал, когда отец отправил меня учиться на криминалиста. Тогда я безумно жалел о том, что пошел у него на поводу, и даже отчасти винил его. Время шло, и внутренний протест против жестокости только рос. Потому что я видел лицо жертвы, боль и страх в ее глазах, слышал ее крики через фотографии. Несмотря на жуткую картину, я должен был сохранять хладнокровие.

Мне надолго запомнились эти кровавые следы на полу, слабо затертые, словно преступник даже не пытался толком затереть за собой следы. Будто он собой гордился. Где-то в глубине души я ощущал это все не как преступление, а как разрушение человеческой морали.

Эту сволочь поймали только через два года. Он успел унести еще семь жизней… Возможно, Шекспир был прав, и ад пуст, а вся чернь здесь?..

Пелена событий перед глазами полковника мгновенно рассеялась, вернув обратно в квартиру Михалева-Ласточкина.

Опер не отпускал криминалиста, заставляя смотреть ему в лицо.

— Послушай. Ты на взводе. Натворишь глупостей. Не теряй чести и достоинства. Не забывай, кто ты есть. Будь мужиком. Врезать разок за свою женщину — можно, напомнив, что девочек обижать нельзя, но грань не переступай.

— Но Лев Иванович!..

— Я сказал. Либо так, либо я тебя увожу. Ты понял меня? Это вопрос моего доверия к тебе. А я тебе верю, Гришань. Верю. Давай.

Верхняя губа Емельянова раздраженно дернулась. Высвободившись из хватки Гурова, он, вымещая всю свою боль, с диким криком со всего размаху впечатал кулак в стену, а затем еще раз, и еще, пока пыл не утих, а разум не вернул контроль над телом.

— Вот теперь иди.

Выждав минуту и сообразив, что в комнате не слышно ни звука, Гуров решил вернуться и разведать обстановку. Ступая по коридору, он ненароком раздавил ботинком несколько пробегающих по своим важным делам тараканов и, поморщившись, снова отдернул занавеску, чтобы войти, но тут же замер от увиденного.

— Достань телефон и снимай, иначе я выпущу ему пулю в голову! — взволнованно крикнул Ласточкин. Он держал пистолет у виска Емельянова и, судя по всему, был тверд в своих намерениях, поэтому Гуров решил не рисковать и исполнить указание.

— Гриша, ты что, дурачок у нас? Ты зачем ему браслеты снял?

— Лев Иванович, он пушку на меня наставил, мне что делать надо было?

— Зараза, где взять-то успел?.. — пробубнил Гуров себе под нос и включил камеру на телефоне.

Истеричный голос Сергея стал тише, на глазах появились слезы.

— Я, Ласточкин Сергей Витальевич, хочу принести извинения всем родственникам тех людей, к смерти которых я имею отношение. Я понял, что, когда человек умирает, ему уже все равно, но не все равно тем, кто остается здесь, на земле, переживать боль утраты. Я не отказываюсь от своих действий и считаю, что поступил правильно, и даже знаю, что после смерти вашего близкого человека кому-то даже станет легче, ведь из вашей жизни ушел человек, терроризирующий и отравляющий каждый ваш день. Я лишь убрал, даже, сказал бы, очистил этот мир от этих тварей, хотя таких по земле ходит еще сотни тысяч, а может, и больше, и я не призываю вас поступать так же! Ни в коем случае! Это лишь была моя история, но не моя судьба. Я ее себе не выбирал и не выбирал то непростое время, в которое появился. Просто знайте: кому-то повезло больше, кому-то меньше, но никогда не калечьте чужие жизни! Я призываю к этому! К тому, что, даже порой не задумываясь, вы можете сотворить зло, которое расползается как раковые клетки по организму, множа это зло повсеместно! Я призываю быть благоразумными, но, самое главное, если вы уже сделали какую-то пакость, то будьте верны хотя бы себе и идите до конца, отвечая за свои поступки и принимая последствия с достоинством, как это делаю я, а не как это делали эти жалкие людишки, видео которых сейчас транслируется на мониторе позади меня! Вы прекрасно их помните! Я лишь показал их истинную натуру, сорвав с них маски! И вы знаете, что…

Он прервался на десять секунд, а затем, сморщившись, словно выплюнул:

— А, к черту все! Всегда хотел сказать эту фразу… — и, перейдя на крик, воскликнул: — Стоп! Снято!

Направив дуло себе в рот, Ласточкин нажал на курок и выпустил пулю.

Емельянов только и успел отскочить, а Гуров завершил съемку.

— Лев Иванович, у вас же с собой пистолет! Почему вы ему хотя бы в колено не стрельнули?! А если бы он меня завалил?

— Ой, Гришань, я тебя умоляю. — Опер махнул рукой.

— Жалко его…

Гуров подтвердил, глядя на размозженную голову еще минуту назад мыслящего и говорящего человека.

— Да… с определенной стороны и правда жаль: есть доля истины в его словах. Люди нынче и правда будто каждый друг другу зверь, да и раньше было, но исправлять это надо, связи налаживать, близких навещать, про друзей не забывать — терять друг друга нельзя.

С дождливыми осенними днями было покончено. На смену каждодневным ливням пришел первый снег, который словно принес облегчение, покрыл тротуары и дороги мягким пушистым одеялом, скрыв грязные следы бушующего до этого ненастья. Воздух на улице стал морозным, колючим, но, наконец, свежим и пробуждающим. Гуров не спеша шел на работу, наслаждаясь погодой. На крыльце управления, помимо курящих сотрудников, одетых по форме, но без верхней одежды, вероятно, надеявшись выбежать «по-быстрому», его поджидал человек, к которому он намеревался заглянуть, но ввиду бумажной волокиты с последним делом, разбором следственных действий, которые повесил на него Орлов, все никак не находилось времени.

— Здравствуйте, полковник!

— О, какие люди! И уже, как посмотрю, без нашей доблестной охраны!

Грачева, поправив полы пальто, мило улыбнулась.

— Это точно… Лев Иванович, я к вам не с пустыми руками. Вот, это вам.

Женщина протянула оперу увесистый подарочный пакет.

— Нет-нет, Галина. Вы уж не обижайтесь, но я не приму.

— Бросьте! Я ведь действительно обижусь! Вы мне жизнь спасли! — она повысила тон, а затем закашлялась.

— После того случая с горлом начались проблемы, ангина часто мучает, извините.

Гуров вытащил из кармана куртки платок и подал ей.

— Спасибо. Вот видите, даже сейчас выручили! И джентльмен, и прекрасный полковник! Как мне тогда еще вас отблагодарить?! Берите, берите!

Полковник сдался, ведь Грачева едва ли не вталкивала подарок ему в руки.

— Как ваши товарищи?

Она чуть поежилась и сильнее натянула вязаный шарф, прикрывая горло, а затем надела перчатки.

— С Борисом я прекратила общение.

— Он пошел на поправку?

— Да, но, как я поняла, у него ситуация похуже, чем у меня. Ему дольше восстанавливаться, да и в бизнесе тоже, как слышала, дела не столь гладко идут.

— Супруга его не поддерживает? — Гуров прикинулся незнающим, чтобы убедиться в информации.

— Нет, Алла уехала куда-то, то ли в Бразилию, то ли в Африку. Занимается волонтерской деятельностью и, как я поняла по последним сообщениям, возвращаться пока не планирует. Но мы простили друг друга за все.

— Отлично.

— А еще… я бы хотела пригласить вас на свою свадьбу! Там, в пакете, приглашение!

— Вот как! Ну, я даже не знаю… В последний раз, когда я был на торжестве, что-то неспокойно мне было на душе, — сыронизировал Гуров.

— Бросьте! Я буду вас ждать! Оперуполномоченный на свадьбе — к идеальному мероприятию. Не знали такую примету? — Галина засмеялась.

— Это точно. А жених кто?

Галина зарделась.

— Вы меня спасли в полиции, но вы уж, полковник, меня извините, знаю, что женаты, а я больше на эти грабли не наступлю. А вот тот, кто меня спас уже в больнице… и станет моим мужем! Красивый, статный! Хирург, между прочим! — хихикнув, она поежилась еще сильнее. — Я побегу, полковник! Холодно сегодня!

Распрощавшись, Гуров зашел в отдел и, минуя контрольный пункт, направился в свой кабинет. Снег на куртке еще не успел растаять, поэтому, зайдя в помещение, опер принялся стряхивать его на пол.

— Ага, значит, кабинет на двоих делим, а грязь разводишь здесь только ты! Непорядок! — раздался знакомый бас, в котором мелькали нотки иронии.

Полковник замер, а затем, наскоро повесив куртку на вешалку, стал оглядываться — уж не показалось ли?

— Вот нет меня месяцок-другой — и все. Приезжаю, а тут и стажеров понабрали, и стол мой заняли, еще и бассейн устраивают!

— Конечно, пропадает не пойми где, трубку не берет, а потом претензии с порога. У меня даже жена такое не выдает, а тут, смотрите-ка, Станислав Крячко нарисовался!

Кабинет наполнился смехом, напарники весело пожали друг другу руки, после чего Гуров сел на свое рабочее место.

— Не понял, а ты где был-то? В Краснодар, что ли, гонял?

На столе у полковника лежало красное яблоко. Гуров покрутил спелый фрукт в руках, в недоумении глядя на напарника. Крячко усмехнулся и отрицательно покачал головой. В это время дверь в кабинет распахнулась и на пороге появилась Пожарская.

— Та-да-а-ам! Не ждали?

— Стажер! Выписали?!

Девушка, слегка прихрамывая, продефилировала к кулеру.

— Еще как выписали! У них выбора уже не было! Точнее, места, куда цветы ставить. Уже начали жаловаться на меня и подозревать Гришку в том, что он криминалистом только прикрывается, а сам воротила в цветочном бизнесе. Плохо, что аллергиков в палате не оказалось, а то бы раньше дома оказалась.

— Шутишь? Уже хорошо, значит, и правда здорова и готова взять на себя ответственность в новом дельце. Вот, — Гуров решил поддержать ее ироничный настрой и взял первые три попавшиеся под руку папки, перечисляя: — здесь у нас и убийство, и ограбление, а третье оставлю тебе на десерт, себе бы взял — да рука не поднимается! Мо-шен… что? Правильно! Ни-че-ство!

— Лев Иванович, ну ё-моё! Я же только двадцать минут как пришла, даже не успела с вами чай попить, не завтракала, между прочим! И вообще…

Веселость Софы вдруг улетучилась, в голосе проскользнули печальные ноты. Гуров нахмурился, не понимая, почему настроение так быстро сменилось, — это не очень похоже на Пожарскую. Однако, взглянув на форму стажера и заметив небольшое изменение, хлопнул в ладоши, поняв очередную уловку.

— Вот дела! Когда успела?

— А вот все вам скажи!

Крячко в недоумении переводил взгляд с одного на другую.

— Звезды получила! Ай, Софка, ай, молодец!

— Так это благодаря вам! И вот наконец не София, а Софа! Неужели своя теперь?

— А ты и была своей. Каждый, кто к нам приходит, — сразу свой, у нас других не бывает. Да и моя заслуга, конечно, имеется, но… Горжусь!

Искренние признания прервал Стас, который решил поважничать.

— Разве звезды дают тем, кто пару месяцев всего у нас?

Гуров парировал.

— Не бузи! Она еще когда только заявилась с Орловым, потом в кабинете мне язвила, я ее тогда еще пробил. Перевелась к нам, есть у нее уже срок выслуги.

— Все верно, а отметим мы это дело… чаем с тортиком! Потому что нам еще расследовать что? Правильно! Мо-шен-ни-чес-тво!

Пожарская и Гуров засмеялись в один голос.

— Сразу видно, кто учил.

— Да что ж ты сегодня ворчишь, Стас? Давай рассказывай, где был, почему без связи всегда.

— Да глушилки там стоят, вот и без связи почти всегда. Тоже молодых воспитывал, на квартиру съемную приезжал и сразу валился без ног спать. И так каждый день. Лучше бы здесь остался!

— А зачем поехал? Николаич запряг?

— Да нет. — Стас стал жаться, скромничать, а затем, передразнивая начальника, коверкая голос, выдал: — Сам вызвался. Так Орлов мне наплел с три короба: мол, и квартиру тебе снимем, и машину дадут, и с коллегами познакомишься, у меня там знакомых много, мужики хорошие, в баню сходите, и вообще все будет супер. Ага, конечно! Я уже губу раскатал, думал, поеду, как на курорт, а в итоге после такого курорта придется, однако, к мануальному записываться — спину разогнуть не могу!

— Вот до чего доводит жадность. Эх, Стас!

— Да не то слово. Я уж лучше здесь, в тепле, чем желторотиков уму-разуму учить! Не в обиду будет сказано, София, хотя ты у нас теперь в младшем начальствующем, но все же.

София отмахнулась:

— Лев Иванович, только я вот что хотела сказать…

— Я весь внимание.

— Меня Орлов перевел в другой отдел.

— Не понял, а с чего такое решение?

— Не знаю, может, вы спросите? Если честно, я бы хотела еще с вами поработать.

Но Гуров уже хлопнул дверью и направился к начальнику.

— Петр Николаевич, свободен?

Орлов отвел трубку стационарного телефона от уха, прикрыв микрофон, показал жестом, мол, тише! а затем стал часто поддакивать собеседнику в телефоне.

— Понял, Виктор Петрович, принял, все. Все сделаем как положено! Все, до связи.

Закончив разговор и промокнув салфеткой лоб, начальник взглянул на Гурова.

— Случилось что?

— Почему Пожарскую переводят в другой отдел?

— Вот те на! А кто меня просил избавиться от нее? Кто говорил, что ему некогда заниматься стажерами? Кто предлагал все отпускные и больничные положить в счет того, чтобы только не дали стажера? Я, что ли?

— Так это было тогда, сейчас уже мы нашли взаимопонимание, хорошая девчонка, толк будет! Петр Николаевич, ну что за дела? Сначала приставляете, теперь в другой отдел — нельзя так.

— Лев, это мне решать, что можно, а что нельзя. Что это ты так взбунтовался? Неужто наш кремень Гуров, который полагается лишь на себя, к кому-то прикипел и стал снисходителен?

Гуров промолчал, лишь слегка прищурился.

— Значит так. Какое-то время София Леонидовна побудет подмастерьем у Торгуева, опыта поднаберется, потом, глядишь, обратно переведу.

— К Торгуеву?! Петр Николаевич, вы из толкового сотрудника кого хотите сделать? Она ж с Торгуевым если не деградировать будет, так в депрессию впадет. У него самое важное из дел — это разобраться, почему пожилая старушка написала заявление на своего соседа, у которого чайник кипит ночью и ей спать мешает, ей-богу!

— Отставить. Ваши недопонимания с Игорем не должны переходить в оскорбления. Вы коллеги, а не враги.

Орлов покачал головой:

— Система такая, понимаешь! Ну что я поделаю, Лев? Пусть со всеми поработает, у всех же методики разные! Я же не одну ее так гоняю. Игорек у меня тоже вот лежит, — он постучал пальцами по личному делу одного из стажеров, — а еще Роман, Ирина. Все, завязывай. Ты лучше вот что, у Виктора Петровича ситуация…

— Кто на этот раз сбежал? Кот? Попугай? Или, может, морская свинка?

Орлов засмеялся:

— Да не бухти ты. Нет, из животных, благо, все на месте. У него лошадей в загоне сколько имеется, ты бы видел! Разных мастей и привезенных со всех краев, да еще и некоторые особо выведенные…

— Безмерно рад за Виктора Петровича, но что делать-то?

— Ах да! Теща!

— Что?

— Теща пропала!

Гуров вздохнул, сдерживаясь, чтобы не сыронизировать.

— Да, знаю, не всем везет с тещами, но вот у Петровича сбежала именно теща. Или пропала, тут уж выяснять надо. Человек хороший, приличный, все как надо сделает, завтра приедет, заявление напишет, все расскажет. Возьмешься?

— Ясно. Беглая теща, значит. Давай, коль так все складывается, — с грустью в голосе ответил опер.

Выходя из кабинета, полковник бросил кратко, но емко:

— Впредь мне никого не ставьте. Последний раз говорю.

И хлопнул дверью.

Зайдя в кабинет, Софию он уже не обнаружил и подумал о том, что это к лучшему. Видеть ее лицо, понимая, что как начальник он не отстоял своего сотрудника, не хотелось.

День пролетел мгновенно. Настроение было скверным. Разбирая скопившиеся документы, Гуров не заметил, как маленькая стрелка на часах добралась до цифры десять. Телефон разразился мелодией входящего вызова.

— Лев, ты домой собираешься? Ты же говорил, что после дела Ласточкина ты вроде как освободился? Я котлеты почти дожарила, когда тебя ждать-то?

— Да, освободился, но…

На глаза попался подарочный пакет, который еще утром он получил от Грачевой, но так и не распаковал. Развязав узел, он заглянул внутрь, чтобы исследовать содержимое. В пакете оказался до неприличия дорогой коньяк, два билета на спектакль, а также плитка хорошего шоколада. Поразмыслив немного, он спросил:

— Слушай, Маша, а у тебя разве не семнадцатого ноября спектакль будет? Ты мне еще, если я не ошибся, говорила, что вы как раз репетируете «Вишневый сад»?

По ту сторону телефонной трубки было слышно, как потрескивает масло и кипит чайник. Мария восхитилась:

— А я думала, ты меня тогда не слушал, поэтому и приставать не стала. Ты как раз был очень загружен работой и ходил сам не свой, а оказывается, все не так. Да, семнадцатого как раз буду выступать.

— А мне тут два билета подарили в благодарность, как раз на семнадцатое число, на «Вишневый сад». Пойдем? — рассмеялся полковник.

— Вот тебе на! Может, сдашь их тогда?

Гуров уже хотел было согласиться, но потом ему на глаза попалось красное яблоко, лежавшее поверх стопки бумаг.

— Знаешь, кажется, я знаю, кому их вручу. Есть у меня одна парочка, пусть приобщаются к культуре. Хоть передаривать и нельзя, но тут придется…

— Ладно, дело твое. Домой тебя, как я поняла, в ближайший час можно не ждать …

Отложив билеты, он принялся рассматривать обратную сторону стеклянной тары. «Французский. И выдержка тридцатилетняя… стоит, наверное, как половина моей премии?!» — прикинул полковник.

— Я одному хорошему приятелю обещал недавно, что встречусь с ним. Вот, думаю, сдержать слово. Никольский, инфекционист, помнишь такого? Вот как раз встретимся и разольем душу на два бокала.

— Смутно, но припоминаю. Ладно, хорошо вам провести время! Целую, береги себя.

Попрощавшись с женой, Гуров из любопытства все-таки вбил название коньяка в поисковую строку и, добавив «цена», стал искать имеющуюся информацию.

— Лучше бы не стал узнавать! Нет, мне дарили, конечно, за четырехзначную сумму, припоминаю и за пятизначную, но чтобы столько! Я друг, конечно, хороший, но даже если для себя… как-то уж сильно больно жаба душит.

Выйдя из управления и держа за пазухой коньяк тридцатилетней выдержки, Гуров пошел по едва освещенной фонарями аллее, которую не спеша заметал снег. Пейзаж показался ему необычайно прекрасным, а его постепенно удаляющаяся одинокая фигура, на которую тихо падали белоснежные хлопья, идеально сочеталась с атмосферой. Появилось нестерпимое желание запечатлеть этот фрагмент не только глазами.

Он остановился, достал телефон и, включив камеру, поймал ракурс, а после сфотографировал. Внезапно пришла мысль: а не отправить ли столь замечательный кусочек его личной жизни в социальную сеть, на свою страницу, которую ему создала Маша, и разделить момент со всеми? Глядя на полученный результат, опер удовлетворенно улыбался, восторгаясь красотой кадра.

Убрав телефон в карман, Лев Иванович все-таки решил оставить это мгновение только для себя. Он продолжил свой путь дальше, и снежная пелена скрыла его силуэт…