Девочку, правнучку Il Magnifico, крестили в церкви Сан-Лоренцо, приходе Медичи, именем Катерина Мария Ромола. Это ее родство определило все важные события ее детства. С самых ранних лет Катерина зависела от прихотей принцев и превратностей политической жизни Италии и всей Европы. Само ее появление на свет, вся ее плоть и кровь были созданы амбициозными родственниками, ожидавшими ее рождения в равной мере с радостью и алчностью.

Бракосочетание родителей Катерины в 1518 году было любимым проектом римского папы из рода Медичи, Льва X, и молодого французского короля Франциска I. Сценой для венчания выбрали величественный королевский замок Франциска в Амбуазе, а фоном этого события послужил кровавый конфликт, известный как «Итальянские войны», захвативший не одно поколение французских королей.

Взойдя на французский престол в 1515 году всего лишь 20-летним, Франциск уже был харизматичным и физически крепким принцем-воином, стройной версией того внушительного короля, в которого он превратится впоследствии. Ему было одинаково удобно и в боевых доспехах, и в шелках. Один английский дипломат назвал Франциска «жизнелюбом»[11]. Король действительно любил дружеские пирушки, страстно увлекался охотой и окружал себя красивыми покладистыми женщинами, однако при этом отличался честолюбием и готовностью вступить в борьбу с другими молодыми королями Европы. И Генрих VIII Английский, и Карл I Испанский получили короны в течение того же десятилетия: Генрих VIII унаследовал королевство в 1509 году, незадолго до своего 19-летия, а Карлу I исполнилось всего 16 ко времени принятия испанской короны в 1516. Будучи по материнской линии потомком Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, а по линии отца – габсбургских герцогов Бургундии, он присоединил к испанскому королевству большинство нидерландских провинций. Когда ему исполнилось 19, Карл добавил к своим владениям австрийские земли Габсбургов и несколько итальянских территорий. К 1519 году соперничество трех монархов уже разгорелось. Карл успешно обошел Франциска и стал Карлом V, императором Священной Римской империи, и теперь все называли Карла просто императором.

Своего рода поединки молодых королей фактически определили эпоху. Каждый стремился превзойти других и на поле боя, и при дворе. Франциск, холеный и стильный, распространял во Франции Ренессанс, импортируя итальянское искусство, архитектуру и художников, создавая дворцы и сады, покровительствуя ученым и писателям. Карл V объявил Испанию «империей, где никогда не заходит солнце», и непрестанно раздвигал границы своего королевства далее в Европу, через Средиземное море в Африку и за Атлантический океан в Новый Свет. Генрих VIII, неуверенный в своем положении на троне как всего лишь второй правящий в Англии Тюдор, мечтал о сыне, а тем временем посылал грабительские английские войска в Шотландию в надежде расширить свое королевство на весь остров. Портреты трех королей того времени позволяют проследить их самодовольное возмужание. С течением лет бороды на их лицах становились гуще, рукава одежды шире, гульфики массивнее, мечи длиннее, позы свободнее, как будто ради иллюстрации значительности их успехов.

Франциска бесило, что Генрих VIII осмеливался называть себя «королем Франции». Английские монархи присвоили себе этот титул после того, как в XIV веке англичане завоевали Кале. Однако главным своим соперником Франциск считал Карла V. Их полем битвы стал «Итальянский сапог». С конца XV века короли Испании и Франции соперничали за господство над несколькими итальянскими территориями. Получив власть, Франциск нацелился на Милан, Геную и Неаполь. В первые годы Итальянских войн Франциск добился нескольких побед, но потерпел еще больше неудач, истощив казну и залив итальянские земли французской кровью. Неудовлетворенный успехами на полях сражений, Франциск начал искать способы завоевать поддержку своих итальянских предприятий у римского папы Льва X. В сентябре 1517 года французский король рискнул написать молодому Лоренцо II де Медичи, наследнику флорентийского клана банкиров и племяннику папы: «Я мечтаю … сочетать вас браком с красивой и знатной дамой, которая была бы моей родственницей высокого происхождения, чтобы мое расположение к вам выросло и укрепилось еще сильнее». «Я не имею большего желания, – ответил Лоренцо, – чем получить эту госпожу из рук Вашего Величества»[12][13].

Это был обмен quid pro quo – услуга в обмен на ответную услугу. Папа обладал властью даровать Франциску Милан. Взамен французский король предлагал роду Медичи королевскую поддержку и аристократический престиж, которого, как он знал, Медичи добивались в течение нескольких поколений.

Несмотря на неизмеримое богатство, происхождение Медичи, бесспорно, было невысоким. Они были влиятельны, никто не мог этого отрицать. Неспешно, поколение за поколением, они сделали себя de facto правителями Флоренции и влиятельной силой во всей остальной Европе. В XIII веке семья вкусила богатства, в XIV – влияния. Во Флоренции их простое происхождение оказалось ценным качеством, когда Медичи превратились в народных лидеров в противовес семействам аристократических кровей – Орсини, Висконти и иным – правившим Римом и Миланом. Постепенно представители рода Медичи вошли в городские власти Флоренции, наращивая богатство и власть, и наконец проникли в Коллегию кардиналов, стремясь к самому папскому престолу. Их герб, palle Медичи, нес шесть шаров в форме пилюль или медицинских банок – по слухам, чтобы напомнить о предках-медикусах, – и влиятельные сеньоры высекали его на памятниках, изображали на фресках, отпечатывали на обложках книг и, конечно, в сердцах и умах флорентийцев.

В начале XV века представители рода Медичи возглавляли Флорентийскую республику. В середине столетия они финансировали королей и принцев по всей Европе. Лоренцо I де Медичи, Il Magnifico, правил Флоренцией в ее золотой век. «Мир царил во Флоренции, – растекался историк Гвиччардини, пылкий приверженец Медичи. – Люди каждый день наслаждались представлениями, празднествами и новыми чудесами». Никто не ходил голодным; искусства и науки процветали. «Город дышал здоровьем… цвет общества и образованные умы жили в благополучии»[14].

В XVI веке Медичи оступились. Их блистательному возвышению помешали политические конкуренты во Флоренции, слабость во власти потомков Il Magnifico и тот простой факт, что старшая ветвь Медичи вымирала. Семья возлагала надежды на молодого Лоренцо, единственного законного наследника мужского пола. Римский папа Лев X пытался превратить Лоренцо, печально известного развратника, в аристократа. В 1517 году, незадолго до того, как Франциск I прислал свое предложение о браке, Лев сделал своего племянника герцогом Урбино. Однако, как было прекрасно известно Франциску, Медичи считались выскочками в мире, где придавали больше значения родословной, чем богатству. Медичи по-прежнему оставались простолюдинами, не имеющими в своих венах ни единой капли голубой крови. Ситуация изменится, если Лоренцо де Медичи женится на аристократке, которую предлагал Франциск… конечно, если она родит ребенка. Если французская династия Валуа породнится с флорентийскими Медичи, этот союз укрепит контроль Медичи над Флоренцией, и за предприятиями Медичи в Европе встанет сила французской короны. Дети от этого союза будут французскими аристократами, больше того – Медичи окажутся в шаге от королевского достоинства.

Франциск выполнил свое обещание. В невесты Лоренцо он выбрал свою дальнюю родственницу Мадлен де ла Тур-д’Овернь, сироту с прекрасной родословной и фантастическим богатством. Ей было 16, Лоренцо де Медичи – 26. Французский король подкрепил попытки привлечь папу на свою сторону, организовав брачную церемонию следующей же весной, 28 апреля 1518 года, в своем любимом замке Амбуаз. Франциск лично сопровождал невесту к алтарю и устроил 10 дней освещенных свечами балетов и балов, рыцарских поединков и банкетов. Почти сразу же Лоренцо увез Мадлен во Флоренцию, и тем же летом сообщил и папе Льву, и королю Франциску о ее беременности[15]. 13 апреля 1519 года в 11 часов утра Мадлен родила Катерину[16].

А через две недели после рождения ребенка Мадлен умерла. Причиной смерти, скорее всего, стал послеродовой сепсис: ее лоно не смогло «очиститься полностью», как объяснили врачи опечаленному семейству. Горе Медичи только усилилось, когда уже через несколько дней, 4 мая, Лоренцо последовал за своей женой в могилу[17]. С сильным жаром он слег в постель несколькими неделями раньше, страдая от болезни (по всей вероятности, от сифилиса), поразившей его еще до свадьбы. Со смертью Лоренцо альянс французской короны с Медичи оказался в руинах. Король Франциск не мог восстановить взаимопонимание с папой, которого добился прежде. В 1521 году Лев X бросил Франциска и заключил новый договор с Карлом V, заклятым врагом короля Франции. Решив, что испанское господство в Италии неизбежно, папа предпочел поставить на победителя.

Узнав о смерти Лоренцо, Лев X разрыдался, а затем поспешил собрать наследство Медичи. Он объявил герцогство Урбино приналежащим младенцу Катерине, и отправил своего кузена Джулио де Медичи обеспечить контроль Медичи над Флоренцией. Оставалась проблема, что делать с самой девочкой. Король Франциск предложил воспитывать Катерину при французском дворе, однако папа Лев учтиво отказался, не желая отдавать в руки французов такой козырь. Вместо этого папа избрал выжидательную тактику и оставил младенца расти у ее тетки Клариче, жившей в Риме с мужем и все увеличивающимся потомством.

Катерина прожила в доме Клариче Строцци следующие несколько лет. Изначально папа Лев X надеялся, что Мадлен родит сына, который унаследует титулы и владения своего отца и продвинет удачу Медичи во Францию и за ее границы. Вместо этого Медичи получили дочь. Конечно, в один прекрасный день она могла оказаться полезной в качестве невесты, чтобы скрепить другие ценные политические альянсы. Конечно, если она вырастет – и это «если» было большим, учитывая, что родители в XVI веке почти всегда были готовы к тому, что их дети не доживут до семи лет, вне зависимости от того, насколько состоятельна семья или как нежно они любят своих детей. И действительно, в возрасте трех месяцев малышка Катерина настолько серьезно заболела, что папа Лев X опасался новой трагедии в семействе Медичи[18]. Младенец выжил, однако все понимали, что следующая детская болезнь не за горами.

Однако первым смерть настигла папу. Лев X скоропостижно скончался 1 декабря 1521 года, всего через несколько недель после того, как подтвердил притязания Карла V на Милан. Новый папа Адриан VI был фламандцем, и его не интересовали дела Медичи. Надев Кольцо рыбака на палец, Адриан оставил Катерину нежиться в лоне семьи Строцци. На краткие, но счастливые несколько лет она оказалась забыта.

Родившийся 31 марта 1519 года, всего на две недели раньше Екатерины, Генрих был четвертым ребенком и вторым сыном короля Франциска и его жены Клод Французской[50]. С самого начала Франциск был «отсутствующим отцом»: поскольку королева уже успешно родила нескольких детей, Франциск решил отправиться на охоту, а не слоняться по дворцу в ожидании этого ребенка. Тем не менее, рождение сына – всегда счастливое событие, и Франциск использовал появление младенца на свет, чтобы закрепить союз с королем Генрихом VIII Английским, который согласился стать крестным отцом мальчика. Сам второй сын, Генрих дал младенцу свое имя. Вот так французский принц и стал «Генрихом» на английский манер. Английский король отправил своего посла Томаса Болейна держать младенца у купели. Ответным жестом Франциск выразил надежду, что скоро в один прекрасный день король Генрих тоже насладится крещением сына. Это звучало двусмысленно: Франциск знал, как сильно Генрих VIII, за десять лет брака с Екатериной Арагонской получивший лишь одну дочь, мечтал о сыне, чтобы обеспечить продолжение династии Тюдоров[51].

Поскольку его детская была уже полна детьми, король Франциск обратил взоры на другие достойные цели, включая, конечно, завоевание Италии. К тому времени он уже что-то выиграл и что-то потерял в Итальянских войнах. В 1515 году, едва взойдя на престол, король Франциск взял Милан в битве при Мариньяно; однако шесть лет спустя, в 1521, он сдал город Карлу V. Подогреваемый воспоминанием о той первой великолепной победе, Франциск оставил жену и детей летом 1524 года, когда принцу Генриху было пять лет, чтобы снова вернуть Милан.

Всего через несколько недель после отъезда Франциска, королевский дом постигло горе: 20 июля в возрасте 24 лет умерла мать Генриха. Франциск узнал о ее кончине, наступая в направлении Италии. Хотя он и горевал, но предпочел не возвращаться на похороны. Поскольку их мать умерла, а отец был в отъезде, дети остались в замке Блуа на попечении сестры Франциска Маргариты Наваррской. Генрих был очень привязан к матери, и ее смерть стала для него жестоким ударом.

В Италии же кампания короля Франциска против Карла V началась успешно. Французские армии преследовали имперские батальоны в Альпах, заставляя их отступать обратно к Милану. Однако затем положение французов резко изменилось. Утром 24 февраля 1525 в битве при Павии, небольшом городке в окрестностях Милана, имперские войска разгромили французские армии. Погибло множество французских аристократов, включая нескольких ближайших друзей Франциска. Под самим королем пала лошадь; вынужденный сражаться пешим, он крушил и рубил наступающих солдат. Когда же французский король в конце концов упал, имперские солдаты захватили его, разбив в куски королевские доспехи. Битва закончилась к полудню. Так случилось, что это был день рождения Карла V[52].

Одно дело разбить врага, но совершенно другое – удерживать в своей власти короля. Как ни ликовал Карл V, он придерживался кодекса чести. Обращаясь со своим французским пленником с предельным уважением, он согласился на просьбу Франциска перевезти его из Италии в Испанию. Однако Карл вскоре понял, что у его пленника слабая конституция. Когда суть его положения стала ясна, Франциск впал в депрессию. Он потерял аппетит; тут же начал снова гноиться старый нарыв, который давно его беспокоил. К сентябрю 1525 года французский король опасно заболел.

На время кампании Франциск назначил регентом Франции свою мать Луизу Савойскую. Узнав о состоянии сына, Луиза начала активные переговоры с Карлом V. Император поставил суровые условия. В обмен на немедленное освобождение Франциска французам придется отказаться от верховной власти в Италии и Бургундии. Чтобы закрепить мир, Франциск должен будет жениться на сестре Карла Элеоноре. Кроме того, Карл потребовал, чтобы Франциск немедленно прислал на свое место в Испании заложников, которые будут там оставаться, пока он не выполнит условия договора. Император предложил два варианта. Первый – Франциск может отправить своего сына и наследника, дофина Франциска, с двенадцатью вельможами французского королевства. Второй – он может прислать двух сыновей, дофина и второго сына, принца Генриха.

Сыновья короля были валютой: если наследник престола умирал, его место занимал следующий принц. Карл V понимал, что предлагает Франциску заложить свое наследство. В итоге Луиза Савойская убедила Франциска отправить в Испанию Генриха, а не аристократию. Луизу нельзя назвать холодной женщиной. Она обожала своего сына до одержимости; сложно представить, чтобы она не любила внуков[53]. Однако Луиза также была глубоко государственным человеком, а в этом вопросе не оставалось места для эмоций. Полагая, что король Франциск не захочет выполнять обещания, данные Карлу V, Луиза знала, что Франциску понадобятся оставшиеся в живых генералы, иначе возрастает риск нового военного бедствия наподобие битвы при Павии. Кроме того, у Франциска был и третий сын, Карл, который оставался дома. Луиза посчитала, что, если в Испании с маленькими принцами что-то случится, третий сын может наследовать отцу.

17 марта 1526 года напротив французского приграничного городка Байонна лодка с двумя мальчиками двигалась к некоей точке на середине реки Бидасоа, отделяющей Францию от Кастилии. Вскоре к той же точке подошла лодка с противоположного берега: в ней сидел король Франциск. Больше года прошло с тех пор, как Франциск попал в плен при Павии. Дофину недавно исполнилось восемь лет. Генриху через несколько недель исполнялось семь.

Когда лодки встретились, мальчики на мгновение прижались к отцу. Затем, перейдя на французскую лодку, Франциск со слугами помчались к французской границе. «Теперь я король! Я снова король!» – закричал Франциск, ступив на берег. Вскочив на лошадь, он поскакал в Байонну, где его ждали мать и сестра[54].

На противоположном берегу реки Бидасоа Генрих с братом следовали за испанскими конвоирами. Генрих не понимал их языка. Не понимал их традиций. Он, вероятно, не понимал даже, почему он там оказался. В его голове о Франциске не сохранилось ничего, кроме каких-то кратких картин и рассказов в детской. Его тетя Маргарита Наваррская в Блуа объясняла мальчикам, зачем им нужно ехать в Испанию – что она могла сказать? У Генриха не было выбора, он мог только положиться на тетю, бабушку и незнакомого человека, который обнял его на середине реки. Наверное, он надеялся увидеть родной дом через несколько дней.

Генрих и его старший брат провели в испанской тюрьме четыре года. Поначалу испанцы обращались с принцами хорошо, но затем стали враждебнее, поскольку Франциск действительно нарушил мирный договор и в 1527 году снова начал войну с Испанией. Карл V приказал изолировать мальчиков, лишить французских слуг и перевезти из Мадрида в отдаленную крепость в горах Сьерра де Гвадаррама. Там он окружил их охранниками: 80 человек по пути в церковь, 50, когда они выходили на воздух поиграть[55].

Оставался бы Генрих в заключении, если бы его мать была жива? Поехал бы он в Испанию вообще? Луиза Савойская смогла договориться об освобождении принцев только в августе 1529 года. Даже тогда, столкнувшись с упрямством и Франциска, и Карла V, она была вынуждена тайно договариваться со старинной подругой Маргаритой Австрийской, теткой Карла V, чтобы заключить договор, который стал известен под названием «Дамский мир». К тому моменту обращение с мальчиками в Испании стало еще хуже. Человек Луизы Савойской по фамилии Боден, который ездил в Испанию, чтобы сообщить принцам о скором освобождении, нашел, что мальчики выглядят неопрятными и изнуренными. Их содержали в холодной камере. Единственное маленькое окно было вырублено в каменной стене в десять футов толщиной, а изнутри и снаружи перекрыто железными решетками. На полу лежали тюфяки, и единственные сиденья были каменными. Помещение плохо убирали, из своей неуместно легкой одежды мальчики явно выросли. Хуже всего, доложил Боден, что мальчики разучились говорить по-французски. «Как я могу помнить французский, – спросил дофин по-испански, – если здесь никто не говорит со мной на нем?»

Довольно скоро Боден завоевал доверие мальчиков и разговорил их. Однако французский придворный уже был практически в отчаянии[56].

Луиза Савойская рыдала, читая доклад Бодена, затем поспешно написала Маргарите Австрийской, умоляя ее о помощи. Мальчикам быстро привезли свежую еду и одежду, но они уже получили травму[57]. Они отчаянно скучали по своей семье. По словам Бодена, они засыпали его вопросами обо всех, кто остался дома. Для Генриха политика, из-за которой его держали в тюрьме, оставалась абстракцией. Для него расчет выглядел значительно проще: я отправился в тюрьму, чтобы мой отец вышел на свободу. Он обещал придти за мной, но я до сих пор здесь. Жертва была слишком тяжкой для мальчика, которому к концу заключения едва исполнилось десять лет.

Франциску предстояло заплатить высокую цену за этот обмен. Генрих так никогда и не сумел избавиться от чувства, что его бросили. Когда он наконец возвратился ко двору летом 1530 года в возрасте 11 лет, это был молчаливый, угрюмый подросток[58]. Он стал соперничать со своим младшим братом Карлом, который за время отсутствия Генриха стал любимчиком отца. «Сообразительный, жизнерадостный и порывистый» Карл был отражением великолепного короля Франциска, который осыпал младшего сына титулами и почестями. Генрих отгородился, чтобы отец не осуждал его характера, уже «вспыльчивого» и «дерзкого»[59]. Он погрузился в занятия и физические упражнения, избегая тонкого взаимодействия с людьми – это давалось ему сложнее. Генриху мир представлялся проще на полях рыцарских турниров или на теннисном корте, чем в светских кругах его отца.

Любовь и обида иной раз приносят больше горечи, чем чистая ненависть. Генрих винил Франциска в своей боли. В последующие годы каждая небольшая несправедливость, реальная или надуманная, несомненно, ложилась в почву, щедро удобренную той первой, самой болезненной несправедливостью, в результате которой он ребенком отправился в Испанию, усугублялась ею. И все же события говорят о том, что Генрих все равно глубоко любил отца. Годы спустя, в 1547 году, когда Франциск лежал на смертном одре, Генрих отказался уходить от постели умирающего. «Ты хороший и послушный сын», – сказал ему Франциск. Очевидец вспоминал, что, услышав слова отца, Генрих разрыдался, а потом потерял сознание от горя[60]. Дальнейшие дела Генриха говорят обо всем, чего он не мог выразить словами. Он устроил Франциску пышные похороны и перенес прах его усопших родственников, чтобы они покоились вместе с отцом в базилике Сен-Дени. Он очень хотел, чтобы отец любил его, но тот не мог дать ему этой любви. Может быть, Генрих никогда до конца не отделял поступков короля от действий отца. Но даже если он и понимал эту разницу, он не мог заставить себя простить.

Захваченная течением Итальянских войн Екатерина на три года оказалась запертой в стенах монастыря, но вышла оттуда сильнее, чем прежде. С Генрихом получилось иначе. У мальчика, с которым Екатерина спала в свою первую брачную ночь, была ранена душа: он тщетно добивался уважения и любви отца.

Екатерина так никогда до конца и не оправится от последствий тех бесплодных лет. Они оставили несмываемое пятно позора на ее биографии. Даже самые ярые ее сторонники десятилетия спустя чувствовали необходимость оправдываться за долгое отсутствие детей, переплетая бесплодие с повествованием об упорстве Екатерины. Согласно Пьеру де Брантому, все женщины из рода Медичи «поздно беременели», а епископ Буржский, выступая на заупокойной службе Екатерины, заявит, что ни принц Генрих, ни король Франциск не теряли привязанности к ней, поскольку «она проявляла благочестивое терпение и постоянно молилась»[92]. Однако надо признать, что священник приукрасил свой рассказ. В 1542 году при дворе пошли разговоры о разводе.

«Многие люди советовали королю и дофину развестись с ней, потому что необходимо продолжить французскую династию», – писал Брантом. Среди этих «многих» был Клод, герцог де Гиз, представитель младшей ветви Лотарингского дома. В 1538 году, вскоре после рождения внебрачной дочери Генриха, герцог де Гиз предложил собственную дочь Луизу в качестве подходящей невесты для дофина. Молодая, с хорошей родословной, Луиза де Гиз принадлежала к долгой линии плодовитых женщин. Подозревая, что Гизы больше думают о продвижении собственных амбиций, чем о благоденствии Франции, Франциск не принял их предложения[93]. Однако король не прекращал собственные поиски подходящей замены Екатерине за границей, хотя и скрывал их.

Король неподдельно беспокоился. Озабоченность по поводу продолжения династии была совершенно искренней. К тому же бесплодие Екатерины определенным образом подогревало растущую тревогу Франциска относительно собственной королевской власти.

Еще в Средние века французы верили, что власть короля – от Бога. Сами короли считались практически полубогами. Ритуал коронации назывался le sacre – в буквальном смысле «посвящение» короля; эта церемония делала неприкосновенность короны очевидной. Однако идеи абсолютной власти и «священного права королей» не занимали действительно значительного места до XVII века, когда появились такие монархи, как Яков I Английский и Король-Солнце, Людовик XIV Французский. В XVI веке королевскую власть по-прежнему рассматривали как молчаливое соглашение между королем и его подданными. Полномочия короля определялись тем же сводом законов и теми же традициями, которые управляли всем королевством. Король не владел короной, он просто брал ее на время. «Королевский сан – это высокий пост, а не собственность монарха», – заявил один французский аристократ в 1484 году[94].

Тем не менее, одни короли были более склонны к авторитарности, чем другие; к первым принадлежал и король Франциск. Он подчинялся закону, однако при каждой возможности заставлял закон работать на него. Его властность, весьма вероятно, происходила из страха: после унизительного плена в Испании Франциск с трудом выносил любое посягательство на свою власть.

Тем не менее, он четко знал, что некоторые законы обязательны для исполнения, включая законы наследования королевского престола. Французский закон предписывал короне переходить от короля к его следующему родственнику по мужской линии[95]. Наиболее правильным считалось, чтобы король передавал корону сыну; если сына нет, корона перейдет к другому ближайшему родственнику. Сам Франциск унаследовал французский престол от двоюродного брата Людовика XII, чья супруга родила только дочерей[96]. Закон крови и родства, а не свободный выбор короля, определял, кто станет следующим монархом. В теории такое положение сводило к минимуму соперничество за корону и защищало монархию: каждый знал, кто следующий наследник трона, и королевство никогда не оставалось без короля. Более того, именно при вступлении на престол самого Франциска герольды впервые прокричали «Король мертв, да здравствует король!» – единственный вздох отделял одного монарха от следующего[97].

Генрих никогда не был любимым сыном Франциска. Будь такая возможность, Франциск, наверное, передал бы корону младшему сыну Карлу. Однако это было не в его власти. Франциск знал, что обязан Генриху шансом и на наследие, и на стабильное правление. Способность иметь сына и обеспечить продолжение династии становилось подтверждением мужественности, права и божественной поддержки. Зачатие сыновей говорило о силе. Франциск знал, что если у Генриха не появится законных наследников, если его жена останется бесплодной, то власть короля станет уязвимой. Аристократия увидит в следующем наследнике восходящую звезду.

Также он понимал, что Франция как никогда раньше нуждается в сильном короле. Религиозные разногласия принимали опасную остроту, раскалывая политические союзы и угрожая стабильности его собственного королевства. В поисках союзников против Карла V Франциск с ужасом смотрел на пустую шахматную доску. В прошлом Франциск заключал союзы с иноверцами-турками, которым нравилось совершать регулярные набеги на земли императора вверх по течению Дуная к большому удовольствию французского короля. Теперь он опасался, что подобный альянс восстановит против него папу Римского. Однако вступив в союз с папой, Франциск мог оттолкнуть немецких правителей-протестантов, которые доставляли немало неприятностей католическому императору. Если же он объединит усилия с Генрихом VIII Английским, то опять-таки рискует оскорбить папский престол, который считал английского короля опасным еретиком после того, как тот порвал с Римом в 1533 году, чтобы жениться на Анне Болейн.

Помимо проблем за рубежом религия порождала противоречия и на внутреннем фронте. Новое евангелическое течение, которое сестра Франциска Маргарита Наваррская изучала в 1520-х годах, начало давать ростки. Идеи Реформации распространялись все дальше[98].

В первые годы на троне Франциск не мог полностью определиться. Он любил сестру и поддерживал ее. Ему нравилось считать себя широко мыслящим человеком. Новые веяния в искусстве, технике и философии волновали его; печатный станок, все еще новомодное изобретение, приводил его в восторг. Франциск считал необходимым финансировать печатников, выпускающих книги сотнями, и создавать университетские кафедры, лекторы которых проповедовали «гуманизм», представление античного знания и переосмысление отношений человека и Вселенной[99]. Гордясь своими учеными, король Франциск защищал их от консервативного парижского парламента (главного судебного органа французского королевства) и факультета теологии Сорбонны, который считал эти кафедры рассадниками ереси. Как прогрессивный мыслитель он был в состоянии увидеть основания для церковной реформы. В конце концов, церковные суды полнились делами продажных и пьющих священников.

Однако прогрессивность Франциска имела пределы. Он отличался глубокой набожностью. Франциск каждый день посещал мессу. Его радовал титул «Христианнейший король», пожалованный французским монархам папой Римским. К тому же Франциск питал отвращение к «лютеранам», или «сакраментарианцам», как называли их французы, поскольку те, казалось, решительно выбрали своей целью разрушение всего института Церкви, начиная с таинств. Во Франции XVI века политика и религия тесно переплетались. Для такого короля, как Франциск, чья коронация делала его святым в глазах Церкви, сама идея поставить под сомнение церковные таинства отдавала революцией[100].

Франциск не видел, что протест постепенно формируется прямо у него под носом. Он не замечал, как интересное ему новое мышление сеет семена, которые в конечном счете разрушат фундамент Церкви, а его любимый печатный станок станет орудием радикального раскола. Затем, благодаря единственной ночи осенью 1534 года, мнение Франциска о Реформации изменится навсегда.

В ночь на 18 октября небольшая группа людей под руководством французского реформиста Маркура вышла в кварталы Парижа. Следующим утром парижане обнаружили, что улицы города обклеены плакатами, дешевыми листками бумаги с крупным готическим шрифтом. «Истинные свидетельства ужасающих, огромных и нетерпимых злоупотреблений папской мессы, прямо противоречащих причастию нашего Господа, единственного посредника и спасителя Иисуса Христа», – гласили первые строки[101]. Реформисты критиковали мессу.

Французскую столицу охватила истерика. Аресты начались мгновенно. Вскоре заговорили, что подобные плакаты появились в других городах: Орлеане, Туре, Блуа и Руане. Католикам это больше не казалось спокойным богословским спором. Это была ересь. Плакаты Маркура высмеивали священников и монахов, называя их «жалкими жертвоприносителями» и «толстяками в капюшонах», набрасывались на самое сердце мессы – концепцию присутствия Христа. Католики верили в эту доктрину, согласно которой во время святого причастия облатка и вино действительно превращаются в тело и кровь Христа. Однако Маркур считал это чушью. В его глазах священники обманывали невежественный простой народ, полностью находившийся в их власти. Для реформаторов вроде Маркура святое причастие носило чисто символический характер: истина жила только в Слове Божием. Тем не менее, Маркур отнюдь не был пацифистом. «Истины нет» в тех, кто следует старыми путями, писал он. Однако истина Господня «грозит им, следует за ними и настигает их. В конце концов, истина найдет их. Истиной они будут истреблены».

Отдельные французские реформаторы пожалеют о Деле о листовках, и среди них – богослов Теодор де Безе, надеявшийся, что верх возьмут более холодные головы[102]. Если слова Маркура грозили насилием, то и дела тоже. При дворе распространились слухи, что один из плакатов в Блуа был пришпилен к двери апартаментов короля[103]. Не имело никакого значения, что в тот день Франциска в Блуа не было. Тот факт, что еретик осмелился обратиться к королевской персоне, крайне взволновало Франциска[104].

Не могло быть лучшего подтверждения, что ересь перешла в мятеж и измену в форме lèse-majesté – оскорбления монарха. Теперь король отступился и позволил парижскому парламенту и Сорбонне делать свою работу. Вскоре после первых арестов начались сожжения на костре. Ученые и философы обратились в бегство, покидая пределы Франции. Король вновь проявил приверженность католичеству, организовав по всей стране впечатляющие шествия. Самое внушительное из них состоялось в Париже 21 января 1535 года: по улицам пронесли самую священную из всех французских реликвий – Терновый венец из Сент-Шапели. В центре процессии принцы высоко несли балдахин, укрывавший епископа Парижского, который бережно держал подушку со святыми дарами – вином и облаткой. За епископом следовал король Франциск. Разумно одетый в черное, Франциск сжимал в руках единственную горящую свечу. Всякий раз, когда процессия останавливалась, король погружался в молитву. Народ рыдал. Тот день завершился сожжением шести еретиков[105].

Объединение ереси с бунтом будет поддерживать религиозные волнения во Франции до конца столетия. После Дела о листовках король Франциск стал нетерпимым и тревожным. Однако несмотря на репрессии религиозные разногласия во Франции только усугубились. В начале 1540-х годов король понял, что «лютеранская» проблема не разрешается[106].

Занятый Итальянскими войнами, Франциск потерял из виду битву за душу своего королевства. Теперь он сражался на два фронта. А тут еще и бесплодная невестка из рода Медичи. Франциск едва ли ждал чуда. Никакой ребенок королевской крови не заставит еретика поверить в то, что Бог каким-то образом появляется в вине и хлебе. Однако, если не изменить положение дел, бесплодие Екатерины будет указывать на хрупкость монархии и слабость его сына – слабость самой французской короны. Екатерина служила живым напоминанием о безрезультатной сделке с ненадежным папой из Медичи, о пятне на мудрости Франциска. Этот брак, в лучшем случае, выглядел как грубый просчет.

Однако новая супруга могла укрепить позиции. Новая невеста для Генриха могла обеспечить и новый альянс, который поможет Франциску маневрировать против Карла V и укрепить власть дома. Королю требовался лишь хороший предлог, чтобы убрать Екатерину с дороги.

В Европе были прецеденты отказа от бесплодной жены. Когда Людовик XII Французский захотел жениться на богатой наследнице Анне Бретонской, он аннулировал первый брак с Жанной Валуа, объявив ее бесплодной. Генриху VIII Английскому оказалось сложнее доказать, что его супруга почти стерильна. Конечно, она перенесла несколько беременностей, выкидышей и мертворождений, выжила только одна дочь – Мария Тюдор, а Генрих VIII желал сына, чтобы продолжить династию. Он объявил брак с Екатериной Арагонской незаконным в глазах Бога, а выкидыши и мертворождения знаком Его немилости. Папа Климент VII отказался одобрить развод, но Генрих сделал, как хотел, тайно женившись на Анне Болейн в 1533 году.

Брачная клятва не соответствовала целям короля. Бесплодие Екатерины предоставило королю Франциску благоприятную возможность. Если бы она уже родила, Франциску пришлось бы потрудиться, чтобы расторгнуть брак. Однако детей у Екатерины не было. А это совсем другое дело!

Как случилось, что прежде бесплодная Екатерина стала столь плодовитой? В Фонтенбло король Франциск просмотрел послед, обратился к астрологам и предсказал, что Екатерина родит по меньшей мере шестерых детей[116]. И действительно, 2 апреля 1546 года, чуть больше, чем через два года, Екатерина незадолго до полуночи родила девочку. Вторые роды дались сложнее, Екатерина провела в постели несколько недель[117]. Однако она восстановилась вовремя для крестин, состоявшихся в Фонтенбло в июле.

Кроме собственно крещения ребенка, эти крестины стали празднованием недавнего примирения короля Франциска и Генриха VIII Английского. В Фонтенбло гости разглядывали роскошные знамена с английскими и французскими гербами, развешанные по всему дворцу, и любовались французскими и английскими герольдами, которые стояли бок о бок. У купели младенца бережно держал на руках английский посол Томас Чейни. Он представлял Генриха VIII, который согласился быть крестным отцом девочки, как когда-то ее отца. Генрих выбрал новой принцессе имя, дорогое его сердцу – Елизавета, в честь любимой матери и собственной дочери, Елизаветы Тюдор, которой исполнилось 12 лет. Теперь появилась новая Елизавета, хотя, поскольку она была француженкой, а не англичанкой, ее имя писали с буквой «s» вместо «z» – Elisabeth[118].

В течение жизни Елизавету будут называть по-разному. Ребенком королевского дома Франции она будет носить имя Елизаветы Французской или Елизаветы Валуа. В Испании для подданных она станет Изабеллой – на испанский лад. Однако в раннем детстве в семье ей дали уменьшительные имена Elisabel и Ysabel, которые легко слетали с французских языков и звучали как музыка. Нередко ее звали просто «Мадам», что было обычным наименованием для старшей из сестер будущего короля. Elisabel было именем для родственников и друзей, для всех остальных она была «Мадам Елизавета». При крещении Мадам Елизавету ввели в христианский мир, Божье царство, простирающееся за пределы всех земных границ. Тем не менее, присутствующие в Фонтенбло понимали, что ее маленькое тельце означает мир между земными королями. С того самого момента, как герольды объявили ее имя, Елизавета превратилась в символ дружбы Франции с Англией[119].

Екатерина возлагала большие надежды на свою дочь. «Этот младенец станет лентой, которая связывает и обеспечивает все альянсы с… большей надежностью», – писала она двоюродному брату Козимо де Медичи, герцогу Флоренции, – посредством которых все из нашего дома [Медичи] будут более счастливы и спокойны»[120]. В один прекрасный день Елизавета выйдет замуж за принца, подняв статус Медичи еще выше и принеся удачу и Медичи, и Валуа. Возможно, письмо Екатерины – своего рода оправдание; не исключено, что она старалась найти лучшее в рождении девочки, а не мальчика, еще одного наследника. Однако в ее словах была правда. Дочери связывали знатнейшие семейства. Они помогали создавать империи.

Тот факт, что Екатерина задумывалась об этом, вовсе не означал, что она меньше любила свою Елизавету.

Де Гизы были сплоченным кланом. Целеустремленные и абсолютно преданные друг другу, они со временем станут одним из самых влиятельных семейств Европы. Однако в первой половине XVI века во Франции их все еще считали новой семьей. Родоначальник семейства Клод де Гиз был вторым сыном герцога Лотарингского Рене. Разделяя язык и многие традиции со своим галльским соседом, Лотарингия формально являлась самостоятельным герцогством за пределами французского королевства. Это придавало де Гизам определенное своеобразие и статус. Когда они приезжали во Францию, им оказывали почести как иностранным принцам.

Герцог Рене наделил сыновей здоровым взглядом на их значимость, уважением к матери и сильным чувством династии. Хороший рассказчик, он любил превозносить грозную семейную родословную, простиравшуюся до знаменитого средневекового крестоносца Годфруа де Бульона, человека большого благочестия, которое в 1099 году (Рене нравилось повествовать об этом) принесло ему Иерусалимское королевство. По словам Рене, с тех пор Господь благословил Лотарингский дом. Как человек целеустремленный, Рене тщательно строил карьеры обоих своих сыновей, стремясь вписать наследие семьи в самые высшие слои европейской политики. Старшему сыну Антуану Рене завещал герцогство Лотарингия. Клоду, второму сыну, он отписал все свои земельные владения во Франции. Когда Клоду исполнилось девять лет, Рене отправил мальчика за границу, чтобы он осваивался во Франции и воспитывался в доме французского аристократа, рассчитывая, что карьера Клода направит судьбы семьи в это великое королевство. Клод хорошо усвоил уроки Рене и унаследовал его целеустремленность. Повзрослев, он принял личный девиз, восходящий к отцовскому: Toute pour une, là et non plus. «Все за одного, и никого иного»[148]. Семья прежде всего.

Как и надеялся его отец, Клод быстро сошелся с будущим королем Франциском I, который нашел достаточно поводов восторгаться принцем из Лотарингии. Было сложно не полюбить Клода. Он был одарен обаянием, атлетизмом, глубоким чувством рыцарской чести и прекрасной внешностью – высокий блондин с голубыми глазами. Впрочем, такая внешность заставляла завистливых соперников говорить, будто он больше похож на немца, чем на француза. Несмотря на иностранное происхождение, молодой человек заслужил доверие Франциска. В течение следующих 20 лет он сражался в Итальянских войнах и героически побеждал, проявлял немалую политическую проницательность на заседаниях Совета. Когда Франциск в 1524 году отправился отвоевывать Милан, он оставил Клода при дворе в помощь своей матери-регенту Луизе Савойской. Возвратившись во Францию после испанского плена, Франциск пожаловал Клода титулом герцога де Гиза в награду за верную службу. Это был исключительный шаг: до тех пор только принцы французской королевской крови – и никакой иной – получали титул герцога.

Когда они еще были подростками, Франциск помог устроить свадьбу Клода с Антуанеттой де Бурбон. Это тоже было шагом вверх для Клода и Лотарингского дома. Пусть она и принадлежала к младшей ветви семьи, Антуанетта, тем не менее, была одной из Бурбонов, принцев крови, ведущих род от средневековых Капетингов – основополагающей династии Франции. Формально Антуанетта превосходила Клода по статусу, и его это смущало: он беспокоился, что ее семья сочтет его статус недостаточно высоким. И все же он был так очарован рыжими волосами и захватывающими речами Антуанетты, что попросил о помощи друга Франциска. Франциск же с готовностью оказал эту услугу. В момент бракосочетания Клоду было 16 лет, а Антуанетте – 17. Антуанетта не просто стала супругой Клода, она полностью вошла в семью Гизов.

Пара поселилась в замке Жуанвилль, средневековой крепости, возвышающейся на скале в горах Шампани недалеко от Лотарингии. Жуанвилль был не единственным дворцом Гизов, однако Антуанетта любила его больше остальных. Ей нравились сказочные башенки, яблоневые сады и великолепные виды из дворца. На горизонте вздымались горы, а из больших окон можно было любоваться извилистыми потоками и перелесками в долине реки Марна. Под крепостными стенами, прижавшись к реке, в тени замка укрывался городок Жуанвилль.

Поскольку Клод часто и надолго задерживался при дворе, Антуанетта сама управляла Жуанвиллем – опытным глазом и ловкой рукой. Как в любом большом доме, повсюду постоянно были люди: гости, арендаторы земель и более сотни слуг. Топот маленьких ножек раздавался в крыле, где расположили детскую. За 20 лет Антуанетта родила 12 детей, выжили 10 из них. Мария де Гиз была старшей, она родилась в 1515 году. Самый младший, Рене, появился на свет в 1536. В Жуанвилле, как в любом загородном поместье, вся провизия была местной. Семья наслаждалась свежим мясом и рыбой, фруктами и овощами из окружающих садов, яйцами, прекрасным деревенским хлебом и вином даже в «постные» дни пятницы и субботы[149].

Как и ее супруг Клод, Антуанетта очень заботилась о своей душе. Набожность сплачивала Гизов, хотя им приходилось принимать реакционный католицизм, что будет отличать семью в конце XVI столетия. Все же они были искренне религиозны. Клод всем сердцем верил в Господа своих предков и римских пап, пылко преследовал лютеран из Лотарингии, совершал скорбные паломничества после таких бедствий, как битва при Павии, пытаясь исправить все ошибки. Что касается Антуанетты, то она была настолько набожна, что установила в главном зале Жуанвилльского замка собственный гроб как напоминание о том, что ждет впереди. Сестра Антуанетты была аббатисой, двое ее сыновей стали кардиналами, а две дочери – аббатисами по примеру тетки. По распоряжению матери Мария де Гиз провела часть детства в монастыре, и если бы приятная внешность Марии не указывала на супружество как более полезный семье путь, Антуанетта, скорее всего, рассмотрела бы церковь как подходящий вариант и для старшей дочери[150].

Помимо религиозного рвения католическая церковь для Гизов представляла собой еще один путь к власти. Многодетная семья весила немало. Церковные должности сводили к минимуму приданое для дочерей и давали регулярный доход сыновьям. Что еще важнее, церковь ослабляла соперничество между братьями: Гизы не страдали от проблемы «вторых сыновей», которая так часто беспокоила аристократические семьи. Более того, церковные бенефиции укрепляли наследие Гизов, оставляя в семье капиталы и имения[151]. Даже Бог в некотором смысле был у Гизов «для семьи». К тому же они были весьма целеустремленной семьей, прагматичной и гордящейся своей родословной. Они стремились подняться как можно выше, и жаждали королевской короны – неважно какой. Их стремление было сильным и общим: де Гизы полагались друг на друга с казавшимся нерушимым чувством преданности.

Бракосочетание Марии де Гиз с Яковом V Шотландским в 1538 году стало результатом именно этой преданности семье. Она вышла за короля Шотландии против собственного желания. В конце 1537 года, когда об этой свадьбе заговорили впервые, Марии было 22 года. Она уже стала вдовой герцога Лонгвильского и матерью маленького сына. Она родила еще одного сына, но младенец умер всего через несколько месяцев после скоропостижной смерти своего отца в июне 1537 года[152]. Предложение о шотландском замужестве пришло, когда не прошло и года: слишком скоро по мнению Марии. Однако Яков V Шотландский просил французскую невесту ради Старого союза, и король Франциск не принял бы ее отказа[153].

В июне 1538 года родственники и друзья собрались в Руане, чтобы попрощаться. Прежде чем подняться на борт судна, направлявшегося в Шотландию, Мария в последний раз поцеловала своего трехлетнего сына Франсуа, нового герцога Лонгвилльского. Едва начав ходить, малыш уже был пэром государства, наделенным церемониальными обязанностями, которые требовали его присутствия при французском дворе. Более того, если бы Франсуа покинул свои Лонгвилльские владения, они стали бы уязвимы для притязаний соперников, а такой угрозы де Гизы допустить не могли. Когда Мария согласилась на шотландский брак, Гизы решили, что ей следует оставить маленького Франсуа здесь.

Антуанетта де Бурбон дала согласие управлять имениями Франсуа и заботиться о мальчике в отсутствие матери. В Жуанвилле будут дети, с кем мог бы играть Франсуа, включая Рене, двухлетнего сына Антуанетты, которого Франсуа прелестно звал «маленький дядя». Будут тетки и дядья, чтобы баловать его, сады, где он сможет резвиться, пони, на которых можно будет кататься. Маленький мальчик будет жить в любви.

Такова была цена женской преданности семье, цена честолюбивых устремлений. «Говорят, [Шотландия] недалеко от моря и даже ближе, если ехать через Англию», – успокаивала Антуанетта Марию[154]. Письма будут доходить быстро. Для Марии, должно быть, это было слабым утешением.

В течение 16 дней путешествия Марии во Францию де Гизы от волнения не находили себе места. Так ли она красива, как о ней говорили? Здорова ли? Прекрасные отзывы потоком лились через море из Шотландии во Францию, но были и противоречивые слухи. Сразу после рождения Марии в Шотландии ходили слухи, что она слаба и наверняка умрет. Однако английский посол Ральф Сэдлер, разглядывая Марию годом позже, увидел «самого прекрасного ребенка, какого я видел в этом возрасте». Девочка была здоровой и крупной, сложенной как практически все де Гизы[173].

Соответственно, клан ее матери был настроен оптимистично. Тем не менее, ребенок, сошедший на берег в Роскоффе в августе 1548 года, скорее всего, превзошел все ожидания. Ранние портреты показывают часть ее знаменитой красоты: открытое выражение лица, высокие скулы и глаза такие чистые, что кажутся хрустальными. В детстве глаза были голубыми, но с возрастом их цвет стал более глубоким, ближе к янтарю[174].

«Эта маленькая леди очень хорошенькая и кажется весьма сообразительной, – говорила зоркая Антуанетта де Бурбон сыну после встречи с внучкой. – У нее русые волосы и, думаю, она, когда подрастет, станет красивой девушкой, потому что у нее хороший цвет лица и белая кожа. Нижняя часть лица привлекательная, глаза немного глубоко посажены, но лицо удлиненное. И наконец, она очень любезна и уверена в себе»[175]. Так что же было в ней – то некое невыразимое качество, которое отмечали в ней наблюдатели и которое вызывало в них благоговение? Девочка была достаточно милой, но, наверное, столь ослепительной Марию делало нечто большее, чем просто физическая красота. Обаяние считалось фамильной чертой Гизов наряду с замечательными чертами лица, скорее красивыми, чем изящными.

Возможно, такому впечатлению способствовало и ее необычное положение. Девочек очень редко объявляли королевами, мальчики-короли были более привычным случаем. Королева с девятидневного возраста, коронованная, когда ей не исполнилось и года, Мария стала необыкновенным явлением, счастливым случаем и политическим капиталом, великолепной в своей странности редкостью и вдобавок ключом к власти[176].

После приезда Марии от Гизов полетели взволнованные письма. Они тоже мечтали об империи, их положение при французском дворе росло вместе с семьей. Антуанетта по-прежнему царствовала как родоначальница клана, сердце и душа семьи. Следующее поколение добилось успеха под руководством двух старших братьев. Галантный и аристократичный красавец Франсуа, которому предстояло унаследовать герцогство после кончины отца в 1550 году, был энергичным полевым командиром и приятелем Генриха II[177]. Карл, кардинал Лотарингский, государственный деятель и литератор, покровительствовал таким набирающим известность умам, как Франсуа Рабле и Эразм Роттердамский. Свободно владеющий латинским, греческим и итальянским языками, кардинал не был обделен и ораторским талантом. Он обладал настолько яркой силой убеждения, что быстро добился положения доверенного советника короля Генриха; то же блестящее красноречие обеспечило ему среди врагов репутацию коварного и лживого человека. Заметная роль Гизов при королевском дворе и их влияние на Генриха вызывали негодование коннетабля Монморанси. Даже Диана де Пуатье опасалась за свою власть над королем[178].

Как и Габсбурги, де Гизы понимали, что женщины – вернейшее средство создания империй, и этот процесс идет в течение поколений. Бургундия, Богемия, Венгрия и Испания – все попали в руки Габсбургов посредством браков женщин из их рода с иностранными королями и принцами[179]. Гизы осознавали, что, если они стремятся к влиянию и авторитету, им необходимо заключать стратегические браки.

В декабре 1548 года, вскоре после приезда Марии во Францию, Франсуа де Гиз женился на роскошной и умной Анне д’Эсте, дочери итальянского герцога Феррары и – по линии матери – внучке короля Людовика XII Французского, что еще на шаг приблизило де Гизов к королевской семье Франции. Мать Анны приняла учение реформиста Жана Кальвина и воспитывала свою дочь в новой вере, однако сама она, как Антуанетта де Бурбон, полностью посвятила себя новой семье, едва супруг надел на ее палец обручальное кольцо, чем заслужила искреннюю любовь Антуанетты. При дворе Анна внимательно следила за новостями о Марии, часто навещала ее в детской и заботилась о маленькой королеве, как бы замещая Антуанетту[180].

Toute pour une – все за одного. Родственные чувства де Гизов двигали большую общую машину, пока они год за годом накапливали связи и браки. Мария, королева Шотландии, воплощала следующий этап великого плана. Однако определенные сомнения по поводу ее помолвки с дофином сохранялись, и это заставляло де Гизов беспокоиться.

Соглашение Генриха II с Марией де Гиз представляло собой скорее обещание, чем полноценный договор. Никакого обязывающего контракта сочетать детей браком пока не существовало, а Генрих избегал давать слишком много, слишком скоро. Никогда не считалось хорошей идеей придавать знатному роду чересчур много престижа, чтобы привлекло бы к нему внимание и преданность, отвлекая их от короны. К тому же Генрих, судя по всему, не торопился и на тот случай, если для его сына появится более выгодная партия.

Де Гизы многое ставили на маленькую девочку, зная, что та не будет помолвлена с дофином еще несколько лет. До того де Гизы полагались на то, что Мария занимает звездную позицию в центре внимания французской королевской семьи. Если все пойдет по плану, то однажды сын Валуа и де Гизов займет французский трон.

Но даже больше, чем королевой Шотландии, де Гизы представляли себе Марию королевой-консортом Франции. Они учили девочку думать об этой короне, как будто она ей уже принадлежит, чувствовать ее, желать ее. Если она будет хорошо играть эту роль, то все остальные в конце концов посчитают такой ход событий совершенно естественным.

Всего за несколько дней до официальной помолвки Марии де Гизы преподнесли королю Генриху подарок. Во дворце Фонтенбло 4 апреля под пристальным взглядом Генриха, дофина и де Гизов Мария окунула перо в чернила и старательно написала свое имя на трех документах.

Первый даровал королю Генриху и его наследникам королевство Шотландии вместе с правами Марии на корону Англии, если она умрет, «не оставив собственных наследников».

Второй согласовал выплату Шотландией долга Франции. По формулировкам было понятно, что без защиты Франции Шотландии «грозило бы полное уничтожение». В знак благодарности Мария передавала французам доходы шотландской короны, пока Шотландия не выплатит весь долг – примерно миллион золотых монет.

Самый краткий из всех, третий документ гарантировал, что подношения Марии Франции будут превосходить по важности любые попытки парламента Шотландии обойти ее данные Богом «право и свободу». Как «истинная королева» Шотландии она имеет право распоряжаться своим королевством, как считает нужным[221]. Другими словами, используя понятие абсолютной власти монарха, этот документ исключал шотландских подданных и шотландский закон из каких-либо обсуждений будущего Шотландии.

Мария подписала эти три документа тайно, ни один шотландец не присутствовал при этом. Засвидетельствованные, подписанные и нотариально заверенные французскими секретарями короны и хранителем печати, эти документы обязывали. На последнем документе дофин Франсуа поставил собственную подпись. В сущности король Генрих обеспечил зависимость Шотландии от Франции. Он также гарантировал наследование шотландского трона потомками династии Валуа. Дофин станет королем Шотландии, а если Мария умрет бездетной, корона перейдет к потомкам Франциска от другой жены[222].

Невозможно быть уверенным, насколько ясно Мария осознавала смысл документов, которые подписывала. С раннего детства Марию учили следовать наставлениям Гизов. Во время ее малолетства установился определенный порядок действий: она играет роль королевы, а де Гизы за нее думают. Этот порядок сохранился и после 1554 года, когда Мария в 13 лет объявила о своем совершеннолетии как королевы, а ее мать стала регентом на время, пока она живет во Франции. Мария посылала матери отдельные листы бумаги, украшенные только ее подписью: «Четырнадцать пустых с подписью «Мария», пятнадцать с подписью «Ваша Мария» и еще шесть с подписью «Ваша добрая сестра Мария» – последние специально для переписки с другими монархами[223]. Таким образом, мать могла вести государственные и дипломатические дела от ее имени[224].

Однако документы, которые она подписала в апреле 1558 года, выглядели так, будто Мария принимала решения по собственной свободной воле. Советуясь с друзьями и родственниками, она лишь выражала признательность королю Генриху за десятилетие щедрости, которой он одаривал ее «в детстве и юности» за собственный счет. Нет сомнений, что де Гизы представляли дело именно так. Возможно, будучи воспитанной как француженка, Мария считала, что Шотландия уже принадлежит Франции. Как бы то ни было, со дня помолвки Мария начала называть дофина «королем шотландцев»[225].

Де Гизы стремились обеспечить себе расположение короля Генриха в будущем и сделать так, чтобы он оказался у них в долгу. Они относились к Шотландии, независимому королевству, как к части приданого Марии. Тем не менее, Гизы предусмотрели лазейку. По условиям первого документа, корона Шотландии перейдет к королю Генриху и его наследникам в только в том случае, если у Марии не будет своих детей. Каковы были шансы на такое развитие событий? Плодовитость женщин из рода Гизов почти вошла в легенду. Антуанетта де Бурбон родила двенадцать детей; мать самой Марии – четверых. Пятнадцатилетняя Мария, конечно, подарит наследника, который соединит короны Шотландии и Франции. Требовалась только свадьба, чтобы начать трудиться над зачатием будущего короля[226].

Генрих вышел на ристалище, и толпа умолкла. В тишине все кажется значительнее. Раздался удар дерева о металл и затем – странный хруст. Прошло лишь несколько секунд. Кони встали на дыбы. Монтгомери восстановил равновесие, все еще сжимая в руке сломанную пику. Молодой и неопытный, он забыл бросить ее, что требовалось сделать сразу, как он почувствовал удар. Это было его ошибкой. Повернувшись, Монтгомери увидел, что король склонился в седле на шею жеребца, стараясь не упасть на ристалище. На трибунах закричали женщины. Мужчины уже бежали к королю[248].

В детстве Елизавета и Мария жили в одной комнате и изучили привычки друг друга. Узнали, кто просыпается сердитой, а кто отлынивает от молитв, кто любит шить, а кто – рисовать. Что заставляет одну хихикать, что выводит другую из себя. Это следствие тесной связи в дружбе и отношениях сестер, секреты историй девичества, осталось незаписанным. Даже после того, как Генрих упразднил «маленький двор» в 1553 году, девочки проводили много времени вместе, радуясь и переживая сложности превращения в королев и женщин. Причин для радости было немало: верховая езда, в которой они обе блистали, и уроки танцев, где каждая из них тоже превосходила других. Существовало ли когда-либо соперничество с той или другой стороны? Сложностей тоже хватало: тугая шнуровка платьев и тесноватая обувь, утомительные уроки, бесчисленные правила этикета, требовательные наставники, строгий распорядок дня, бдительный надзор[278].

Мария позже скажет, что Елизавета – главное в ее самых теплых воспоминаниях детства, «лучшая сестра и подруга, которую я имела в этом мире». Однако Мария вряд ли была единственной подругой Елизаветы. При «маленьком дворе» воспитывалось 37 детей из знатных фамилий, так что они не испытывали недостатка в друзьях. Например, Клариче Строцци, ровесница Марии Стюарт и дальняя родственница дочерей королевского рода Валуа, внучка той Клариче Строцци, которая заботилась о Екатерине Медичи в детстве. Елизавета очень любила Клариче, как и Марию, но если с Клариче они чаще играли вместе, то Мария, похоже, занимала несколько иное место в ее сознании, более близкое к положению старшей и более умной сестры[279].

В королевской детской Мария управляла многочисленными маленькими принцами, принцессами и придворными в силу своих естественных преимуществ над Елизаветой и ее родными братьями и сестрами. Мария была старше и выше. Она была более умной и шаловливой. Мария первой научилась писать и читать. По крайней мере поначалу она быстрее садилась на лошадь, увереннее играла на лютне. Ее почерк был лучше, чем у остальных, красивый и ровный. Хотя Елизавета заботилась о своих карандашах, перо ее раздражало. Она знала, как писать, но ее почерку не хватало плавности[280].

Энергичный ребенок, Елизавета иногда скучала в классной комнате, но всегда была готова играть. Один посол назвал ее «сангвиником», имея в виду ее жизнерадостность; другие отмечали ее природную доброту[281]. Тем не менее, несмотря на все хорошие отзывы об обеих девочках, было понятно, что Елизавета не может в полной мере сравниться с Марией, чье кокетливое очарование и суверенная корона обеспечивали ей лесть многочисленных взрослых. К тому же Мария имела массу возможностей покрасоваться. Если Екатерина ограждала своих дочерей от всеобщего внимания, пока они не подрастут, де Гизы выдвигали Марию на передний план. Девочка, желая угодить, всегда делала, что ей говорят, за что ее обычно вознаграждали восхищенными восклицаниями и преувеличенными похвалами. «Она ярче шотландского солнца, – восторженно писал Брантом, – потому что в ее стране солнце иногда светит всего пять часов в день, а она так сияет, что лучи света освещают ее страну и ее народ»[282]. Марии нравилось быть в центре внимания.

Юная королева олицетворяла некую исключительность, красивое новшество. Она обладала неизъяснимым изяществом, хотя и происходила из «убогой» Шотландии. В глазах французов короны прирастали как ее часть: Шотландия, Франция и – в один прекрасный день – Англия. Ценность Елизаветы Валуа состояла в другом. Дитя Франции, она была лишь еще одной из дочерей короля Генриха. Придворный поэт Пьер Ронсар сравнивал королевских дочерей с темноволосыми кареглазыми музами, каждая из которых имела собственные достоинства, но все вместе они обретали особую силу[283].

Было понятно, что Мария всегда будет затмевать Елизавету. И все же какое влияние оказывали различия в статусе, возрасте и способностях на их личную дружбу? Они жили в то время, когда статус определял всех – и взрослых, и детей. Однако Елизавета стала особым человеком для Марии. Когда та впервые вошла во французскую королевскую детскую, отделенная от матери и «четырех Марий», присутствие Елизаветы, может быть, ободряло маленькую шотландскую королеву. В самом начале, в их общей спальне, Елизавета, должно быть, научила Марию первым французским словам. Когда, в какой момент Мария начала называть Елизавету сестрой? Де Гизы поощряли ее в этом, как и король с королевой. «Сестры» были тем, о чем мечтали де Гизы. Если говорить так достаточно часто, особенно до официальной помолвки Марии с дофином, возможно, все увидят неизбежность такого исхода событий. Называть Елизавету «сестрой» было политическим актом. Однако Мария, похоже, искренне верила в такое положение вещей.

Произошла заминка. Когда Елизавета узнала, что ее мать не сможет проводить ее дальше, она попросила задержаться в Шательро еще на три дня. Однако она не могла отложить отъезд навсегда. Наступило время прощаться, и даже испанский посол был тронут разразившимися рыданиями[291].

В какой-то из этих последних дней Мария, королева Шотландии, передала Елизавете свое письмо королю Филиппу.

«Монсеньор мой добрый брат, – начала она. – Если королева, моя сестра, собирается уезжать куда-то, а я не буду уверена, что ее ждет счастье, то не смогу не горевать, что останусь без нее, потому что мне это очень важно. Ее отъезд – огромная потеря для меня, я боюсь, что больше никогда не найду такой [ее дружбы] снова. Однако поскольку я знаю, что ей повезло, то постараюсь забыть собственную печаль и буду радоваться, что она счастлива с вами. А вы, я уверена, будете так очарованы ею, что пожалеете короля, моего господина и супруга, за то, что он потерял ее. Добродетели Елизаветы, а также дружелюбие, которое вы к ней проявили, уже достаточно характеризуют ее. Тем не менее, чтобы показать, какие дружеские чувства я испытываю к ней, я не могу не добавить собственные похвалы. Прошу вас принять их, поскольку они исходят от человека, который любит ее больше всех в мире».

Мария тщательно поработала над черновиком. Сначала она подписалась «Ваша добрая сестра». Затем, еще поразмыслив, она зачеркнула подпись и заново подписала: «Ваша очень добрая сестра». Она всегда шла впереди Елизаветы. Не пыталась ли она опять предвосхитить ее, нахваливая Елизавету Филиппу как привыкшая командовать старшая сестра – как стоящая выше королева, не стесняясь в средствах в борьбе за место в глазах испанского короля?

В то же время, возможно, ее намерения были абсолютно чисты и полны грусти от расставания, как будто подчеркивая собственное расположение к Филиппу, Мария могла смягчить сердце короля в отношении «сестры», которую она так любила[292].

У королевы-матери меж тем уже было слишком много поводов для беспокойства. Сын Екатерины, король Франциск, унаследовал королевство, измученное чумой и голодом после череды неурожаев. Долги королевства, и так уже тяжелые вследствие двенадцати лет войны с Испанией, только выросли. Де Гизы награждали друзей, клиентов, родственников землей и деньгами, одновременно настаивая на сокращении расходов. Они задерживали жалование королевским солдатам, распускали армии и перекладывали проценты по королевскому долгу на народ. Если кто-то жаловался, будь то солдат или дворянин, его могли наказать. Поднимались волны гнева. Принимал ли мальчик-король самостоятельные решения? Контролировал ли хоть кто-нибудь де Гизов?

При короле Франциске преследования французских протестантов усилились, кардинал и герцог де Гиз намеревались подавить новую религию до того, как она успеет укорениться. Они разрушали и жгли, как будто еретические воззрения могли развеяться, как пепел на ветру. Ересь приведет к бунту, говорили Гизы, а король Франциск так молод. Они сносили дома, которые, по сообщениям, использовались для собраний протестантов, и убеждали двор принять законы, обязывающие французских подданных осуждать протестантство под страхом смерти. Доносчиков богато награждали. Каждый, хотя бы в малом обиженный на соседей, теперь обладал возможностью объявить их еретиками. Новые законы создавали атмосферу подозрительности, мстительности и страха. Мало-помалу общественный строй ветшал[332].

Как в Англии при Марии Тюдор, сожжения на кострах превратили религиозные гонения в публичный театр. Еще в декабре 1559 года, когда Елизавета Валуа укрывалась от рождественских снегопадов в По с королем и королевой Наварры, король Франциск отправил на костер парижского судью по имени Анн Дюбур. Дюбура арестовали летом 1559 года, незадолго до несчастного случая с Генрихом II. В присутствии короля Генриха молодой юрист осмелился предложить, чтобы суды преследовали «богохульников, прелюбодеев, лжесвидетелей и страшных распутников», а не тех, кто, не нарушая законов, «называет по имени своего господина в молитвах». Последовавшие допросы подтвердили, что Дюбур симпатизирует еретикам, но именно высказывание о прелюбодеях определило его судьбу: взбешенный Генрих решил, что молодой человек намекает на его отношения с Дианой де Пуатье[333].

Кончина Генриха II отложила казнь Дюбура, но ненадолго. Де Гизы наказали молодого юриста в назидание другим, приговорив сначала к повешению, а затем сожжению – двойная казнь за двойное преступление, ересь и изменническое оскорбление короля.

Утром 23 декабря плотники застучали молотками, строя виселицу на Гревской площади перед ратушей Отель-де-Виль в Париже. Днем двухколесная повозка ввезла на площадь Дюбура. Молодой человек, одетый лишь в изорванный халат, стоял прямо. Очевидцы могли услышать его голос, когда он запел псалмы. Реакция толпы, по всей видимости, была неоднозначной: для французских протестантов это было демонстрацией веры и актом протеста, католики же считали такое пение подтверждением еретических убеждений.

Верховые, вооруженные пиками, сдерживали толпу. В Отель-де-Виле те, кому повезло оказаться впереди, столпились у окон верхних этажей. Вся площадь заполнилась людьми.

Палач надел петлю на шею Дюбура, набросил веревку на ворот, прибитый к виселице. Молодой человек сложил руки в молитве. Веревка натянулась, ворот повернулся, и тело поднялось в воздух. Под болтающимися ногами Дюбура вязанки хвороста занялись пламенем, потрескивание огня превратилось в рев. В толпу полетели тучи пепла. На Гревской площади стоял большой деревянный крест, воздвигнутый парижскими чиновниками в знак благочестия Парижа, самого католического из французских городов. Впоследствии известная гравюра запечатлеет сцену: разгорается костер, мальчик забрался на крест, чтобы лучше видеть, в дыму покачивается тело Дюбура, и языки пламени лижут его пятки[334].

Раскол углублялся. Казнь Дюбура возбудила эмоции обеих сторон. Екатерина оказалась под прицелом. Один ожесточенный протестантский пастор написал ей гневное письмо. Господь накажет их всех за смерть Дюбура, писал он, так же как отмстил Генриху II. «Карающая длань Бога уже воздета, чтобы опуститься на нее и ее детей. Его суд будет понятен, ничто не скроет и не исказит его»[335].

Письмо ужасало. Однако ответ Екатерины был взвешенным. Хотя и католичка, она оперировала практическими понятиями – собранными войсками и обеспеченными денежными средствами, а не огульными фанатичными декларациями о благочестии и вере. Екатерина понимала: если король слаб, то и монархия будет слабой. Власть уже перетекала в руки влиятельных знатных семей, окружавших трон – де Гизов и Бурбонов. Видя долги короны, аристократы искали покровительства у старых и богатых семей королевства[336]. Новые отношения дружбы и верности создавали группировки при дворе и в провинциях, но теперь эти фракции укреплялись религиозной враждой. Какая из сторон возьмет верх, зависело от ресурсов: количества людей и денег.

Однако Екатерина не поддерживала политику религиозных гонений де Гизов и отказывалась отстаивать решительные меры. Что предпримут протестанты, если их загнать в угол? Среди приверженцев новой веры было несколько влиятельных знатных семей, которые могли угрожать короне ее сына. Она знала, что протестанты собираются восстановить место Антуана де Бурбона при дворе по праву крови, обычая и закона. Екатерина стала бояться государственного переворота. Она приступила к сбору информации, задавала вопросы, встречалась с лидерами протестантов. На какую народную поддержку действительно могут рассчитывать протестанты? Их ответ должен был определить ее последующие действия[337].

Она стремилась одновременно и выиграть время, и найти решение, купировать проблему до того, как угроза короне Франциска станет очевидной. Усилия Екатерины подпитывались надеждой на компромисс между противоборствующими сторонами. Следующие десять лет она будет продолжать тешить себя этой надеждой.

Меж тем ее сын полностью зависел от матери. Хотя в 15 лет он с юридической точки зрения был слишком взрослым для введения регентства, все видели его неопытность и незрелость. Худенький юноша маленького роста лишь отдаленно напоминал своего отца. Екатерина de facto стала его советником, символом стабильности в королевстве, шатающемся при слабом короле.

В то время, как кардинал и герцог де Гизы нависали позади трона, Екатерина стояла рядом с королем Франциском как его помощница и совесть. В своих черных одеждах она была непоколебимым символом, ее вдовий траур напоминал о лучших временах, когда правили сильные французские короли – предки Франциска II, который обязательно возьмет свое. А пока Екатерина служила мостом. Выглядело так, будто эти двое, почтенная женщина и неловкий юноша, вместе составляют верховную силу, которой в обратном случае не хватало бы. Екатерина лично появлялась с Франциском на каждой дворцовой церемонии, на каждом заседании Совета. Она выступала с ним даже на бумаге, в начале официальных документов, выпущенных от имени короля. «С благоволения королевы, моей матери, – писали секретари короля, – поскольку я тоже одобряю все оценки, которых она придерживается»[338].

Обычно историки считают временем, когда Екатерина пришла к власти, более поздние годы – правление Карла IX. Тем не менее, в определенном смысле именно правление Франциска II потребовало от нее больших усилий. Именно при нем Екатерина поняла, как использовать реальную власть. Именно при нем придворные и послы привыкли к ее черной фигуре возле трона, знакомой и успокаивающей.

Когда-то одинокая девочка, в 40 лет Екатерина стала при дворе совершенно необходимой. Однако эта работа была изнурительной, к тому же она все еще горевала по своему супругу. Екатерина часто болела. «Если бы король, ее сын, не был так послушен ей, – писала встревоженная Мария Стюарт своей матери в Шотландию, – то, думаю, она бы скоро умерла». А ее смерть, продолжила Мария, «будет самым большим несчастьем, которое может постичь нас в этой бедной стране»[339].

Весь первый год Елизавета оставалась уязвимой. Во многих отношениях она еще росла, причем не только в переносном, но и в самом буквальном смысле этого слова. «После обеда Ее Величество проводит некоторое время в своем кабинете, одевая своих кукол», – писала Екатерине мадам де Клермон. Но она же осенью 1560 года была счастлива сообщить, что Елизавета стала выше ее самой и округлилась так, что «все платья ее гардероба пришлось расставлять на четыре пальца». Волноваться нет оснований, успокаивала она Екатерину: в Испании «не ценятся худощавые женщины». Мало-помалу Елизавета обретала фигуру взрослой женщины; она стала столь пышногрудой, что испанцы изумлялись. «Они нашли это удивительным для ее возраста», – отмечала мадам де Клермон[367].

Возможно, если мадам де Клермон так стремилась сообщать хорошие новости, ей нередко приходилось писать и о плохом, по крайней мере, когда дело касалось здоровья Елизаветы. Несмотря на то, что девушка росла и полнела, она часто болела, причем самым настораживающим образом.

К большой тревоге Екатерины, Елизавета заболела всего через несколько дней после приезда в Испанию. 23 февраля 1559 года королева-мать получила полный отчет от епископа Лиможского. Болезнь Елизаветы застала всех врасплох. Вечером она с удовольствием танцевала со своими фрейлинами, а на следующее утро у нее поднялась температура, и на лбу появились «гнойнички или кровянистые пузырьки». Сразу подумали на оспу – болезнь в лучшем случае уродующую, а в худшем – смертельную. К счастью, вскоре после того, как ей пустили кровь из руки, жар спал, а гнойнички начали исчезать[368].

Скальпель разрезал плоть, и тонкая красная струйка потекла в чашу. Елизавета «переносила процедуру добродетельно и очень смело», – заверял Лимож. Екатерине была ненавистна сама идея кровопускания, но она, находясь за сотни миль, не могла вмешаться. Болезнь оказалась скоротечной и вовсе не внушающей ужас оспой.

В XVI веке господствовала медицинская теория четырех гуморов – жидкостей, текущих в человеческом теле: кровь, мокрота, желтая желчь и черная желчь. Здоровье человека зависело от их баланса. Умеренное преобладание в организме одной из жидкостей определяло темперамент: человек с легким избытком крови становился жизнерадостным «сангвиником», а тот, у кого наблюдался избыток желчи, легко впадал в гнев. Более серьезный дисбаланс гуморов по этой же теории неизбежно становился основой для болезни. Причиной же дисбаланса могло стать почти что угодно, включая изменение обстановки или питания.

Епископ Лиможский считал, что причиной болезни Елизаветы стала перемена климата: «жара этой страны и смена воздуха. Воздух в Испании такой же, как испанское мясо, очень коварный и жгучий, так что немногие иностранцы могут избежать подобных болезней, особенно весной, которая сейчас быстро наступает». Он не сомневался, что Елизавета скоро приспособится к новой стране. А пока сухой воздух Испании сделал ее «излишне полной» – иначе говоря, у нее стало слишком много крови. Когда ближе к концу болезни у Елизаветы пошла носом кровь – естественный процесс очищения, по мнению докторов эпохи Ренессанса, – Лимож счел, что его суждение подтвердилось[369].

Как и предсказывал епископ, Елизавета начала адаптироваться, и все же опасность не миновала. Не прошло и года, как Елизавета и ее кузина мадмуазель де Монпасье слегли. На сей раз доктора были уверены, что это ветрянка. Масса мокнущих волдырей покрыла лицо и тело Елизаветы, высокая температура держалась больше недели[370]. Испанские врачи снова пустили ей кровь. Филипп отправил специального гонца, чтобы проинформировать Екатерину и одновременно заверить ее, что Елизавета пошла на поправку. Однако мало ли что могло случиться за ту неделю, которая потребовалась для доставки письма? Только после того, как Филипп написал снова, подтвердив выздоровление Елизаветы, королева-мать смогла вздохнуть спокойнее.

Теперь, тревожась, что Филипп может найти причину для развода, Екатерина сосредоточилась на состоянии лица дочери. «Постарайтесь сохранить ее зрение и не допустить появления рубцов», – предупреждала Екатерина епископа, одинаково боясь и слепоты, и оспенных отметин. Она посоветовала смесь голубиной крови и крема, чтобы лечить кожу, и отправила мадам де Клермон успокоительный бальзам. Следующие несколько недель та ежедневно делала Елизавете ванны из ослиного молока и втирала мазь в лицо и руки, где струпья были особенно крепкими. «У нее так много волдырей», – писала Клермон, – что «невозможно представить себе еще больше»[371].

Самой же молодой королеве Екатерина запретила выходить на улицу 20 дней, «потому что если выйдешь слишком рано, то может начаться очень опасное расстройство желудка»[372].

Устроившись в своих комнатах, Елизавета рассматривала присланные Екатериной портреты, расставив их по порядку: сначала мать, потом братья и сестры по старшинству. Елизавета пыталась шутить по поводу своей болезни: у мадмуазель де Монпасье «на всем теле меньше волдырей, чем у меня на одной руке», писала она матери, «и она такая маленькая, что ее правда можно назвать маленькой оспинкой». О себе Елизавета говорила, что выздоравливает хорошо[373].

Однако на самом деле восстановление шло медленно и тяжело. Еще в феврале она страдала от приступов лихорадки, один из которых заставил ее «вытошнить целых три чаши мокроты». Ветрянка спровоцировала возвращение старых проблем: вдобавок к рубцам и расстройству желудка у нее начались мигрени, а кишечник болел от запора. Мадам де Клермон так боялась геморроя, что сделала Елизавете клизму по собственному рецепту. Однако мигрени требовали другого средства. «Она справляется с головной болью лучше, чем обычно, – заверяла Екатерину мадам де Клермон, – но у меня закончились семена майорана, поэтому должна просить вас прислать мне немного с первым курьером, потому что сезон их посадки уже закончился, и больше их невозможно найти»[374]. Очевидно, добродетельная матрона обращалась к своим запасам не один раз.

Когда Екатерина решила взять в свои руки бразды правления? По крайней мере, в первые дни декабря, когда у Франциска началась предсмертная агония, она уже предприняла необходимые шаги. Согласно венецианскому послу, ее сыну долгое время предсказывали неминуемую смерть. «Она помнит все предсказания астрологов, которые в один голос говорили, что Его Величество долго не проживет», – сообщал он[407]. Весьма вероятно, что она давно готовилась к кончине Франциска.

На протяжении всего краткого правления сына Екатерина питала неприязнь к де Гизам. Помимо недовольства их политикой у нее были и личные основания. «Они пытались отнять у меня мужа», – напишет Екатерина Елизавете Валуа, вспоминая давние времена, когда король Франциск I едва не отправил ее обратно в Италию, а Клод де Гиз предлагал на ее место свою дочь. – Они пытались настроить против меня твоего брата». В присутствии Гизов юный Франциск «боялся». Екатерина не могла позволить, чтобы Карл попал в такое же положение[408].

Это было предельно неподходящее время для того, чтобы корона перешла к ребенку. Французская традиция предполагала, что король может официально объявить о своем совершеннолетии, когда он «вступит в свой 14-й год». Поскольку Карлу было только десять, ему требовался регент как минимум на три года. Для королевства на грани гражданской войны три года – слишком долгий срок, чтобы оставаться в неопределенности[409].

Итак, кто же должен был править за Карла? Даже в мирное время регентство было уязвимой и пугающей формой управления государством. В правление ребенка соперничающие претенденты на престол и даже сопредельные королевства видели благоприятную возможность захватить трон. Честолюбивые придворные и аристократы могли использовать ребенка-монарха в собственных интересах. Кроме того, непопулярный регент мог спровоцировать на мятеж недовольных подданных. Предполагалось, что регентство обеспечивает устойчивость монархии в случае восшествия на престол ребенка, на деле оно обнажало слабость монархической власти.

К тому же, выбор регента всегда был тяжелым вне зависимости того, находилось королевство в состоянии войны или мира. Иногда короли предписывали, кто примет регентство в случае их болезни или смерти, однако Франциск II, еще совсем юноша, не принял таких мер предосторожности. Ни отдельный человек, ни Совет не имели права объявить регента короля Карла в декабре 1560 года. Существовали только прецедент и обычай.

Екатерина нашла и прецедент, и поддержку. Ей было хорошо известно, против чего она выступает. Прежде всего, она столкнулась с грозным противником в форме векового прецедента, известного под названием Салический закон престолонаследия[410].

Траур Марии завершился 15 января 1561 года. Сняв белую вуаль, она не планировала сразу возвращаться в Шотландию. Несколько месяцев прожив при дворе, она отправилась путешествовать по королевству как бы перед отъездом, посещая своих родственников де Гизов в поисках поддержки. Ее первой остановкой стал замок в Нантее, в 14 лье на запад от Парижа. Оттуда она направилась на северо-восток в Реймс, епархию кардинала Лотарингского, где гостила у тетки Рене, настоятельницы монастыря Сен-Пьер.

Немногим позже, в марте 1561 года, тело матери Марии тайно вывезли из Эдинбургского замка и доставили во Францию. В конце концов Мария де Гиз упокоилась в крипте аббатства ее сестры: горькая радость хотя бы так вернуться домой. Однако ко времени этого перезахоронения Мария уже уехала[447].

Мало-помалу она продвигалась на юго-восток, приближаясь к резиденции де Гизов в Жуанвилле. В Нанси, на восточной границе королевства, она посетила дальнего родственника герцога Лотарингского и его молодую жену Клод де Валуа. Мария нашла, что Клод изменилась. Теперь «дерзкая и надменная», юная дама демонстрировала свой брак с величественным Домом Лотарингии как трофей или подарок, чувствуя себя выше Марии. «Ее Высочество имела в виду превзойти и затмить ее Величество, королеву Шотландии», – вспоминал Брантом, наблюдавший этот спектакль. Годы детской дружбы испарились за одну ночь. Всегда ли Клод питала такие жестокие чувства к своей невестке? Или так же, как Елизавета Валуа, Клод была ребенком своей матери и знала, кому должна хранить верность? «Она надеялась как-то соответствовать королеве-матери, когда они увидятся в следующий раз», – делал вывод Брантом. Он не мог не заметить, что если Клод была гордой молодой дамой, то Екатерина «гордилась еще больше»[448].

А чему и кому была верна Мария? Многие хотели об этом знать. В марте, во время ее путешествия, Марию порознь посетили два эмиссара из Шотландии. Первым был католик Джон Лесли, епископ Росский. Он убеждал королеву возвращаться в Шотландию и заверил, что 20 000 католических солдат помогут ей силой вырвать Шотландию из рук протестантских лордов. Мария одобрила его воодушевление, но испугалась новой гражданской войны в Шотландии.

Второй шотландский посланник прибыл от имени протестантских лордов. Внебрачный сын короля Якова V, лорд Джеймс Стюарт приходился Марии сводным братом на двенадцать лет старше. Мария знала его, но не близко: подростком Джеймс сопровождал пятилетнюю Марию, когда она впервые приехала во Францию в 1548 году, но после быстро возвратился в Шотландию, хотя позже также присутствовал на ее бракосочетании. Проповеди Джона Нокса убедили лорда Джеймса, а за годы его вера углубилась. «Один из самых добродетельных аристократов, в котором вера, искренность и благородство царят как ни в каком другом известном мне человеке в любой стране», – говорил о нем Трокмортон[449]. Во время войны в Шотландии в 1559 и 1560 годах влияние Джеймса окрепло. Способный политик и убежденный протестант, он установил близкие связи с единоверцами-англичанами и нашел сторонников среди английских государственных деятелей, таких как Уильям Сесил, Николас Трокмортон и Томас Рэндольф.

Джеймс надеялся убедить сестру продолжить политику религиозной терпимости, которой придерживалась Мария де Гиз, или, что было бы еще лучше, самой принять протестантскую веру[450]. На это Мария не могла согласиться. Однако, как ее мать, она согласилась принять протестантские убеждения своих подданных, хотя и не откажется от собственных.

Мария почувствовала облегчение, когда Джеймс не стал настаивать на своем. Она поблагодарила его за совет; он поблагодарил ее за аудиенцию и удалился. Мария наивно полагала, что нашла путь к своим шотландским подданным. Она точно так же ошибалась, видя в лорде Джеймсе заслуживающего доверия преданного родственника и полагая, что его верность обеспечивают кровные узы. Мария не осознавала глубины приверженности ее сводного брата идее Реформации и недоверия Старому альянсу. Он давно решил, что союз с протестантской Англией предпочтительнее старой дружбы с католической Францией. Мария не знала, что после их встречи в Париже Джеймс возвращался в Эдинбург через Лондон, где пересказал каждое слово их беседы Николасу Трокмортону[451].

И все же, выслушав и епископа, и лорда Джеймса, Мария по-прежнему надеялась вообще не возвращаться в Шотландию. Она оставалась во Франции и по другой причине: уже начались переговоры по поводу ее второго брака. Даже когда король Франциск был еще болен, но жив, при дворе шептались о ее возможном супруге. «Одни говорят о принце Испании, другие о герцоге Австрийском, а кто-то о графе Арране», – писал Трокмортон в ноябре, когда доктора еще надеялись, что Франциск выживет. В марте следующего года, во время путешествия Марии, приходили предложения из Швеции, Дании и Феррары[452].

Мария не была девственной невестой – по крайней мере, официально. Однако если в теории вдовство снижало ее привлекательность на брачном рынке, то в действительности она была завидным призом. Правящая королева Шотландии с правами на английский престол, она к тому же была очень молода, всего 18 лет: материнство было еще более чем возможно.

Сама Мария не собиралась оставаться отстраненным наблюдателем. Она считала, что заслуживает действительно великолепного второго брака. Насколько мог судить Трокмортон, ее не интересовал брак «лишь бы потешить воображение» или получить «небольшую выгоду» от временного альянса. Нет, Мария желала «продолжения ее чести, вступить в брак [с человеком, который] поможет ей стать великой»[453]. Побывав однажды супругой короля, она и в дальнейшем хотела только короля.

В отличие от Екатерины Медичи, Мария не собиралась всю жизнь носить черные платья и вуали; не собиралась она и по примеру от своей кузины Елизаветы Тюдор заявлять о принципиальном нежелании вступать в брак. Вся Европа знала, что королева Елизавета, отказавшись от супружества, вызвала настоящий хаос в парламенте и Тайном совете. Никто ни в Англии, ни за границей не мог понять подобной привередливости: конечно же, молодой королеве, чей трон не вполне устойчив, необходим супруг для защиты и руководства[454].

Юная королева Шотландии не обладала силой характера как у Екатерины Медичи или Елизаветы Тюдор. Мария считала брак единственным путем к силе и стабильности на троне. Естественно, причины для второго брака были более чем реальны: Шотландия нуждалась в наследнике, а сильный супруг мог поддержать ее в борьбе с мятежами вроде того, который положил начало недавней войне. Что еще важнее, Мария сомневалась в собственных возможностях: приученная думать о себе как о консорте, она не могла вообразить свое правление без мужчины.

Однако перспектива другой короны – короны консорта – затрагивала глубокое эго юной королевы. Уроки, преподносимые ей с самого детства, говорили, что однажды она будет править тремя королевствами. Большую часть жизни она наслаждалась беспримерным статусом и сопутствующей ему лестью. Перспектива трех корон определяла ее оценки других и самой себя. Однако теперь она правила только неимущей Шотландией – горькое понижение статуса. Другая корона, столь же великая, как у Христианнейших королей Франции, могла восполнить то, что она потеряла: бесценное возвышение, чувство собственного величия – восторженный прием, столь же знакомый, как вкус сладких фиалок, аллеи Жуанвилля, голубые небеса над Луарой.

Екатерина волновалась бы еще больше, если бы знала о целях дона Карлоса. Отчаявшись показать себя и заслужить благосклонность отца, юноша жаждал достойного брака. Неясно, насколько хорошо Екатерина, де Гизы или Мария знали дона Карлоса. Ничто в дошедших до нас письмах Елизаветы Валуа не раскрывает необычных качеств принца, хотя она, должно быть, вскоре после знакомства с ним поняла, что дон Карлос особенный. Филипп старался контролировать распространение сведений о сыне. Вероятно, он надеялся, что дон Карлос со временем избавится от странностей.

Нет записей о том, когда поведение мальчика стало вызывать серьезные опасения. Его раннее детство прошло спокойно, почти счастливо. Он родился в июле 1545 года и был назван в честь деда. Принц потерял мать через четыре дня после своего рождения. Некоторое время мальчик жил с принцессой Хуаной, которая его баловала, однако, когда дону Карлосу исполнилось семь лет, Филипп забрал его у тетки и поместил под надзор гувернеров и учителей, которые установили для ребенка строгий ежедневный режим. Филипп II и Карл V организовывали обучение и прочие занятия дона Карлоса, однако в его жизни в основном не присутствовали. С 1548 до 1551 года Филипп оставался в Брюсселе; в 1554 году он снова покинул Испанию, чтобы править Англией с Марией Тюдор, потом снова отправился во Фландрию и оставался там до 1559 года. Когда же Филипп был в Испании, то проводил основную часть времени с документами и советниками. Что же до Карла V, он в 1556 году удалился в монастырь в Юсте, примерно в 150 милях на юго-запад от Мадрида. Теперь император жил ближе к внуку и регулярно получал отчеты о его жизни, но, утомленный, не стремился видеть Карлоса вживую. До смерти в 1558 году Карл лишь раз посетил внука по пути из Фландрии в свое последнее прибежище в Юсте.

Пока его отец путешествовал, а дед молился, юный Карлос проводил отроческие годы под присмотром учителей. Внешне его дни текли безмятежно и плодотворно. По словам гувернера дона Гарда де Толедо, мальчик обильно ел трижды в день и порой перекусывал. Он ежедневно посещал мессу. Он прекрасно спал и проводил положенное время за учебниками и в упражнениях. Не забывали наставники и о светской жизни: каждый день по несколько часов он общался с друзьями.

Однако именно тогда, между 9 и 12 годами, родственники и учителя начали замечать недоброе. Гувернер дон Гарда считал, что его подопечный страдает от «избытка желчи», имея в виду, что он подвержен приступам необузданного гнева. Кроме того, он начал лениться, не желая прилагать усилий к учебе. Дон Гарда так отчаялся, что осмелился очень осторожно предложить посоветоваться с докторами[463].

Позже, в 1558 году, обеспокоенность дона Гарда сменилась неподдельным страхом. Дон Карлос стал необучаемым. «Что касается уроков и физических упражнений, – снова написал гувернер Карлу V, – то он не продвигается так, как я бы хотел. Однако я не думаю, что возможно посредством увеличения заботы и энергии научить его всему, что он должен знать. Я бы очень просил Ваше Величество взять его на время в Юсте, чтобы вы могли сами видеть мальчика. Может быть, вы сможете разглядеть, что мешает его обучению, и решите, что можно изменить в способах, которыми я выполняю свою задачу. Что касается меня, то в данный момент я не вижу, что можно изменить. Однако должен отметить, что даже когда Его Высочество по мере возможности уважителен и послушен, ни мои слова, ни какие-либо дисциплинарные меры (к которым, однако, он весьма чувствителен) не дают желаемого результата».

Принцесса Хуана заклинала отца взять дона Карлоса в Юсте как можно скорее. «Ваше величество не может себе представить, насколько это важно для нас», – умоляла она[464]. Тем не менее, Карл не решился.

Поползли слухи о странном поведении дона Карлоса. Примерно в то же время, когда дон Гарда изложил свои беспокойства в письме императору, венецианский посол доложил о том, что слышал, будучи во Фландрии. «Принцу дону Карлосу двенадцать лет, – писал он дожу в Венецию. – Его голова не пропорциональна остальному телу. Волосы черные. Хилый по комплекции, он уже сейчас демонстрирует зачатки жестокого характера. Здесь рассказывают, что когда кто-нибудь приносит ему с охоты зайцев… он хочет смотреть, как их будут зажаривать живыми. Кто-то подарил ему большую черепаху: однажды она укусила его за палец, и он тут же откусил ей голову. Похоже, он очень безрассуден и крайне расположен к женщинам. Его наставник пытается преподавать ему «Об обязанностях» Цицерона, чтобы умерить импульсивность его характера, но дон Карлос желает говорить только о войне и читать книги, в которых рассказывается про войну»[465].

Что беспокоило мальчика? Никто не знал. С годами восхищение Филиппа сыном и наследником переросло в понимание, что дона Карлоса становится все труднее контролировать. В XVI веке недостатки развития понимались совершенно иначе, чем сегодня. Филипп воспринимал дона Карлоса как Божие наказание. Мальчик страдал «умственной отсталостью, которую Господь, за мои грехи, попустил у моего сына», скажет позже Филипп[466].

Там, где Филипп видел волю Бога, мы можем разглядеть биологию. К проблемам принца, весьма вероятно, привела его генетика. Как отмечают биографы, дон Карлос был потомком многих поколений близкородственных браков, причем не только со стороны Габсбургов, но и бургундских, арагонских и кастильских предков. Его родители приходились друг другу двоюродными братом и сестрой; в свою очередь, их родители тоже были двоюродными. И конкретно эти двоюродные были генетически ближе друг другу, чем все остальные.

«Вместо восьми прадедушек и прабабушек, – пишет историк Джеффри Паркер, – дону Карлосу достались только четверо, и вместо шестнадцати прапрадедушек и прапрабабушек – только шесть»[467]. И даже у тех далеких предков родословная была практически общей благодаря паутине родственных браков. Теоретически Католическая церковь запрещала близкие брачные союзы, однако королевские семьи, такие как Габсбурги и Трастамары (испанские предки дона Карлоса), достаточно легко получали разрешения от римских пап – попросту покупали их. Психическая неустойчивость была неминуема. Наследственная черта «безумия» уже успела проявиться в испанской линии семьи: Карл V держал собственную мать, известную как Juana la loca (Хуана Безумная), под надзором во дворце в Тордесильясе[468].

Браки внутри семьи укрепляли союзные связи и создавали империи. Однако они породили ребенка, чье тело и разум серьезно пострадали. Предполагалось, что дон Карлос, продукт великой династической машины Габсбургов, имеет самую чистую кровь. Вместо того его здоровье было нарушено.

Слишком большая голова, одно плечо выше другого, горбатая спина, впалая грудь. Он прихрамывал на левую ногу, потому что она была короче правой. Дон Карлос отличался пугающей бледностью (этот факт отмечали все послы и зафиксировали портреты того времени) и настолько хрупким телосложением, что его наставник отказывался позволять ему садиться на коня. После тяжелой «квартаны» (вероятно, малярии) в 1560 году он постоянно болел, простужался и потел. Однако сама по себе болезнь не объясняла его слабости. «По своей природе, – объяснял венецианский посол, – он не имеет ни крепкого здоровья, ни энергии»[469].

Подобными деталями пересыпаны дипломатические депеши, но некоторые из них основаны на слухах; неясно, не преувеличивали ли послы физические особенности дона Карлоса, чтобы нарисовать более убедительную картину его предполагаемой мерзости.

К 15 годам Карлоса послы относились к юноше почти как к чудовищу. Его тело было кривобоким, голос – скрипучим, речь – невнятной. Некоторые даже называли его уродом. Он был склонен к обжорству и жестокости. Его умственное развитие, казалось, не превышало уровень семилетнего возраста, и хотя он непрерывно задавал вопросы, он редко понимал, что ему ответили. Его разум занимала только война. Впрочем, не все проявляли к нему абсолютную недоброжелательность. Имперский посол отмечал, что молодой человек демонстрировал образцовую набожность и прекрасную память, хотя и признавал, что у дона Карлоса нет контроля – он просто говорит, что думает[470]. Карлос все понимал только в буквальном смысле. Как отмечали многие наблюдатели, он ненавидел лжецов и, в отличие от своего отца, питал отвращение к шутам и паяцам – скорее всего, потому что не мог понять их шуток и острот.

Однако сильнее всего терзали королевский двор именно вспышки неконтролируемой ярости принца. «Это имеет периоды, – объяснял Филипп, – поэтому в одни моменты больше спокойствия, чем в другие»[471]. Юноша мог недели, даже месяцы, не доставлять лишнего беспокойства, а затем внезапно становился буйным.

«Насколько я могу судить, он никого не любит, – докладывал венецианец, – но есть масса людей, которых он ненавидит до смерти». Если дон Карлос испытывал к кому-то неприязнь, он мстительно преследовал человека. Брантом впоследствии рассказывал особенно мерзкую историю. «Однажды сапожник плохо сшил ему пару сапог. Дон Карлос порубил их на маленькие кусочки и поджарил как говяжий рубец, а затем заставил сапожника в собственном присутствии съесть все, кусок за куском»[472]. Особенно сильно Карлос ненавидел Руя Гомеса, которого Филипп назначил главным майордомом двора сына. С первого дня на этом посту Карлос заподозрил, что Руй Гомес за ним шпионит, и решительно настроился довести придворного до полного отчаяния. Ему также отчаянно не нравилось, что Филипп благоволит Рую Гомесу, человеку сомнительного происхождения, и почти не уделяет внимания ему самому.

В юношеском возрасте дон Карлос заметил тревожную тенденцию. В 1559 году Филипп решил, что в случае его смерти Карлос будет править и Нидерландами, и Испанией, как только вступит в брак. Тем не менее, отец не определил ему официальных обязанностей, тогда как юноше его лет и статуса уже следовало готовиться к роли правителя. Карлос не мог понять такого пренебрежения, и другие тоже отмечали эту странность. Филипп отодвинул Карлоса в сторону, писал имперский посол, не привлекает «его к делам, что очень оскорбляет юношу»[473].

Карлос считал, что Филипп притесняет его, и надеялся, что досаду развеет блистательный брак, если только отец позволит его заключить.

Екатерина строила планы и плела интриги. С одной стороны, она отчаянно хотела помешать Марии Стюарт и Гизам. С другой – она с тем же отчаянием желала, чтобы дон Карлос женился на ее собственной дочери. Достигнув второй цели, она выполнила бы и первую задачу. Соответственно Екатерина сосредоточилась на продвижении кандидатуры Марго. Она воспользовалась всеми приемами, которые смогла придумать, в надежде, что сработает хотя бы один. Она посылала записки королю Филиппу с просьбой о личной встрече в Монсоне. Она льстила Рую Гомесу, поддерживая его расположение к Франции. Она послала в Испанию портрет Марго. И она побуждала Елизавету рассказывать при испанском дворе о прекрасном характере своей маленькой сестры.

Филипп был одной из мишеней Екатерины. Второй мишенью она выбрала принцессу Хуану. Екатерина считала, что Хуану можно склонить к поддержке Марго. Естественно, склонять должна была Елизавета.

Из искусных докладов мадам де Клермон Екатерина знала об успешном развитии отношений Хуаны и Елизаветы. Эти известия радовали королеву-мать. Все знали, что Филипп обожает младшую сестру. Женщина, которая нравится принцессе Хуане, легче найдет путь к сердцу Филиппа. Теперь, в 1560 году, сможет ли Екатерина воспользоваться этой дружбой, чтобы получить то, чего хочет?

Хуана души не чаяла в Елизавете с момента их первой встречи в Гвадалахаре. Прирожденная воспитательница, Хуана любила своего племянника дона Карлоса, несмотря на его частые грубости, и всячески старалась обеспечить ему хорошее здоровье. Кроме того, проявления ее материнских чувств были поистине безбрежны. По глубокой набожности она в 1557 году основала в Мадриде монастырь Святой Клары, расположенный во дворце, где она родилась. Монастырь стал известен под названием Las Descalzas reales («царственных босоногих»), в знак признания обета нестяжания, который давали жившие там монахини. Туда могли удалиться Хуана и ее родственницы, когда придворная жизнь становилась бременем, хотя Хуана, особенно гордившаяся своим статусом, иной раз приносила ее с собой в монастырь. Однако главной ее целью было набрать монахинь для Ордена францисканцев. На одном из портретов, вероятно, написанном Софонисбой в 1561 году, Хуана стоит с юной послушницей, на вид не старше семи-восьми лет. Ребенок льнет к юбкам принцессы. Любой, кто не знает, подумает, что это портрет матери с дочерью[489].

Хуана и на самом деле была матерью. В 1552 году, в возрасте 17 лет, она вышла замуж за своего двоюродного брата, наследника португальского престола Жуана Мануэла. Их супружеская жизнь продлилась менее двух лет, Жуан Мануэл умер в 1554 году, за неделю до того, как Хуана родила их сына. Младенцу Себастьяну было всего четыре месяца, когда Филипп призвал Хуану обратно в Испанию, чтобы передать ей регентство на время его пребывания во Фландрии. Она послушно собрала свой двор, оставив сына заботам его бабушки по линии отца, и отбыла. Она всегда надеялась вернуться в Португалию как регент своего сына, но так и не смогла этого сделать. Хотя она регулярно получала портреты Себастьяна и забрасывала португальский двор письмами, Хуана больше никогда не увидела сына воочию.

Теперь Хуана обратила материнскую заботу на новую королеву. Наверное, Елизавета усматривала черты своей матери в принцессе, которая, как Екатерина Медичи, после смерти супруга всегда носила только строгий черный. Тем не менее настолько же строгой Хуана не была. Ее отец Карл V нередко находил недостатки в своем младшем ребенке, жалуясь, что Хуана «очень заносчива» и что она «ведет неорганизованную жизнь»[490]. Эта юношеская неорганизованность, капля спонтанности в характере Хуаны прекрасно соответствовали живости Елизаветы, хотя они могли показаться полными противоположностями: Елизавета брюнетка, Хуана блондинка с голубыми глазами. «Заносчивость» Хуаны, вероятно, тоже делала Елизавету – единственную женщину при дворе, превосходившую ее по статусу – одной из немногих компаньонок, которых Хуана могла принять.

Их дружба была искренней. В Аранхуэсе мадам де Клермон отметила, что между Хуаной и Елизаветой не проходит и дня без визита или письма. Иногда они целый день проводили вместе. Каждое утро они шли на мессу, потом устраивали пикники и танцевали, планировали маски и балеты, просто болтали, ездили в монастыри, а в близлежащих посещали вечерние службы. Хуана любила музыку и приглашала Елизавету послушать у нее в апартаментах скрипку, арфу или завораживающую игру флейтиста, которого Елизавета привезла с собой из Франции. Елизавета учила Хуану ездить верхом a la française. Это было серьезное испытание: привыкшая к паланкину и мулу, Хуана поначалу падала с лошади. Однако твердо намеренная порадовать Елизавету, Хуана стряхивала пыль и снова садилась в седло, пока более или менее не освоила новое умение[491].

Хуана ухаживала за Елизаветой, когда ей было нехорошо. «В пятницу утром у нее снова началась мигрень, – писала мадам де Клермон об очередном приступе у Елизаветы. – Она не встала из постели, но слушала мессу, обедала и ужинала прямо в постели. Вечером навестить ее приходила мадам принцесса». Скорее всего, у Елизаветы никогда ни с кем не было более близкой дружбы – даже с Марией Стюарт в детстве. Это кажется естественным, поскольку с Хуаной она не испытывала ничего похожего на «страх» – la crainte – который определял отношение Елизаветы к Екатерине[492].

Тем не менее, Екатерина считала, что Елизавета должна быть верна в первую очередь своей матери, а Хуане только во вторую. Принцесса была для Екатерины просто еще одним орудием, и она полагала, что Елизавета разделяет эту позицию. «Не упускай ни одной возможности помешать принцу жениться на ком-либо, кроме твоей сестры [Марго], – писала она дочери. – Я слышала, что принцесса очень любит тебя. Чтобы достичь цели, тебе нужно попросить ее помочь тебе»[493].

Екатерина поручила Елизавете еще одну задачу. Де Гизы отравляли королеве-матери жизнь. Они проталкивали суровую католическую повестку и постепенно подрывали власть Екатерины. Обхаживая тщеславного короля Наварры, они старались убедить его разорвать соглашение с Екатериной и самому стать регентом. Де Гизы подозревали, что, если подсунуть Антуану де Бурбону правильную приманку, он откажется от поддержки гугенотов и перейдет на сторону французских католиков, подрывая усилия Екатерины найти компромисс. Де Гизы убедили Антуана, что он получит обратно наваррские земли, только если сам будет править Францией как регент и контролировать французские армии: только так он заслужит уважение Филиппа II. Когда февраль 1561 года перешел в март, Антуан начал выражать недовольство контролем Екатерины над регентством, ворча по поводу своих прав в Наварре. Он явно играл на руку Гизам.

Потрясенная Екатерина снова написала Елизавете. Ее письмо настолько бессвязно, что сложно понять, чего она хочет. Однако из путаного текста Елизавета извлекла следующее требование: «Если ты хочешь мира для меня, если ты меня любишь, убеди своего супруга [короля Филиппа] сделать [королю Наварры] какое-нибудь предложение». Екатерина надеялась, что Филипп вернет часть испанской Наварры или даст Антуану другое испанское владение, например, Сардинию. Несомненно, получив подобный подарок, король Наварры смягчится и восстановит хорошие отношения с Екатериной.

Это были рискованные просьбы, чтобы обращаться с ними к любому человеку, не говоря уже о юной девочке. Теперь Елизавета должна была не только вмешаться в свадьбу Марии Стюарт, но и повлиять на отношения супруга с собратом-королем. Таково было отчаяние Екатерины.

В последние дни пребывания Марии Стюарт во Франции Екатерина Медичи устроила представление. В июле Мария присоединилась к королевскому двору в Сен-Жермен-ан-Ле, где когда-то располагался «маленький двор», в месте множества ее счастливых детских воспоминаний. Екатерина спланировала пышные проводы, четыре дня торжеств и развлечений, достойных вдовствующей королевы. 24 июля Мария попрощалась. На людях Екатерина печалилась об отъезде королевы Шотландии, но на самом деле радовалась.

«Она взошла на корабль восемь дней назад, и если ветер был хороший, то она уже в Шотландии» – вот все, что Екатерина написала Елизавете Валуа, чувствуя облегчение от того, что трудный ребенок будет наконец где-то за морем[504].

Королю Филиппу II посол Шантоннэ доложил детальнее. «Королева Мария покинула [двор] позавчера», – написал он 26 июля. Королева Англии отказала Марии в разрешении на проезд по ее территории, если ее корабли прибьет к английским берегам, потому что она по-прежнему отказывалась ратифицировать Эдинбургский договор. К тому же, Елизавета Тюдор требовала от Марии отречься от «всех притязаний на королевство Англию, а также чтобы при возвращении в Шотландию она взяла с собой не больше сотни французов. Однако Мария проигнорировала английскую королеву, отложив «все это до приезда в Шотландию; сейчас она направляется в Кале, где ее ожидают два корабля», – сообщил Шантоннэ. Король Филипп уже выдал Марии охранную грамоту на случай, если ей потребуется высадиться во Фландрии, но Елизавета Тюдор не проявила такой благосклонности[505].

Предыдущие недели Мария провела, медленно продвигаясь в сторону порта в Кале, рыдая и оттягивая отъезд. Даже в самые последние дни во Франции некоторые придворные интересовались – может быть, она передумает и останется. Наконец 14 августа Мария смирилась с неизбежностью и поднялась на борт своего корабля, покрытого блестящей белой краской. Основная часть ее свиты погрузилась на второе судно, сверкающее красным. На его корме развевались два флага: синий с гербом Франции и белый, «мерцающий как серебро». Не обращая внимания на предупреждения Елизаветы Тюдор, Мария везла с собой множество французов и француженок. Среди придворных ее свиты были четыре Марии – выросшие подруги детства и трое младших дядьев де Гизов. Герцог и кардинал Лотарингский остались во Франции.

В те последние церемониальные дни во дворце Сен-Жермен-ан-Ле французский двор осыпал Марию подарками. Она взяла все эти подарки с собой вместе с другими памятными вещами французского детства – ароматическими шариками, сборниками стихов, вышивками и нитками жемчуга, подаренными Екатериной. Немногие подарки были столь же трогательными, как элегия Пьера де Ронсара, написанная в ее честь. Без Марии, писал Ронсар, Франция как портрет, лишенный красок, словно кольцо, из которого вынули «драгоценную жемчужину». Из всех французских поэтов Мария предпочитала именно Ронсара. В последующие годы, тоскуя по дому, Мария обычно читала его стихи и заливалась слезами[506].

Ее флот поднял якоря в полдень. До конца дня все оставались на палубах, пока корабли выходили в открытое море. Среди придворных, отправившихся в Шотландию, был и Брантом. Впоследствии он будет вспоминать, как наблюдал за Марией. Она сидела на палубе и отказывалась уходить в свою каюту. Корабль медленно отходил от берега, паруса наполнял слабый ветер, а она оставалась возле руля, вглядываясь в береговую линию. Потом отшатнулась. «Прощай, Франция! – рыдала она. – Прощай!» Мария просидела там около пяти часов.

Тем вечером она почти не ела, и в ту ночь почти не спала. Когда она отказалась уходить в свою каюту, фрейлины сообща соорудили для нее постель на палубе. Свернувшись под одеялами, Мария попросила рулевого разбудить ее на рассвете, если еще будет виден французский берег. Проснувшись следующим утром, она увидела вдали узкую полоску земли. Ветер ослаб, отказываясь нести их дальше в море. «Судьба благоволила ей», – сказал Брантом, однако это был жестокий подарок. Когда в конце концов ветер усилился, унося корабль от берега, она снова зарыдала: «Adieu, Франция! Все кончено. Adieu, Франция! Думаю, я больше никогда не увижу тебя»[507].

Эти слова оказались пророческими. Мария больше не увидела королевства своего детства. Вернуться во Францию останется ее самым страстным желанием, которое будет определять ее решения все последующие годы. Для Марии Франция была не местом на земле, а состоянием души. Там она нашла убежище от детских опасностей; любящую семью, которая ее баловала; придворных, которые расхваливали ее; королей, ценивших ее, как замковый камень своих имперских грез. Мария будет держаться изо всех сил, постоянно переписываясь с Гизами и бабушкой, хотя почти все ее письма к Антуанетте утеряны. Множество раз за последующие годы, особенно во время глубоких кризисов, Мария будет говорить, что больше всего на свете хочет уехать и жить с бабушкой во Франции. Она очень скучала по Антуанетте и хотела домой[508].

Когда поднялся ветер, корабли Марии взяли курс на порт Лейт немного севернее Эдинбурга. Если 13 лет назад Мария преодолевала волны Ирландского моря 16 дней, и большую часть свиты мучила морская болезнь, то возвращение потребовало по сути легкой прогулки через пролив Ла-Манш. Корабли быстро обошли Нидерланды, а потом проследовали вдоль восточного побережья Англии – всего пять дней. 19 августа в шесть часов утра корабли медленно вошли в Лейт; в это же время начал подниматься густой туман. Французы, во всем способные усмотреть предзнаменование, посчитали, что дымка сулит дурное. Годы спустя кальвинистский проповедник Джон Нокс повторил сходное мнение, не скрывая злобы по отношению к молодой женщине. «Солнца не было видно два дня до и два дня после» приезда Марии, – писал Нокс. – Господь послал нам предостережение; но увы, люди были слепы»[509].

Туман как будто отражал душевное состояние Марии. Она не видела шотландское королевство с пяти лет. Сердце Марии упало, когда она увидела лошадей и повозки, ее ожидавшие. Корабль пришел слишком быстро; прием в Лейте готовился наспех. «Это не великолепие, это не условия, это не те прекрасные французские лошади, к которым я привыкла», – жаловалась она по словам Брантома. Вечером, когда она уже поселилась в аббатстве Холируд, под ее окнами собрались крестьяне. Они играли на скрипках и пели псалмы, стараясь выразить ей свое почтение. Джон Нокс позже говорил, что Марии понравились музыканты, однако Брантом жаловался, что они прискорбно фальшивили. Даже десятилетия спустя католик Брантом не мог скрыть своего презрения к шотландцам, как и сострадания к Марии, вернувшейся на свою землю еретиков и дикарей[510].

В день своего официального вступления в Эдинбург – 2 сентября – Мария вышла из Эдинбургского замка в сопровождении пятидесяти молодых мужчин, одетых как мавры, их руки и лица покрывала черная краска. Погода не помешала праздничному дню. Под неярким сентябрьским солнцем Мария проехала вниз по длинной дороге (теперь ее называют Королевской милей) от Эдинбургского замка до Холирудского дворца. Звучала музыка, смешиваясь с голосами актеров пышных представлений, которые показывали на всем протяжении пути. Подданные то и дело просили ее остановиться и произнести краткую речь. Потом процессию снова задержали, чтобы вручить королеве ключи от города. Кортеж двигался медленно, но Мария наслаждалась обстановкой и благопожеланиями народа. Подданные потратили много сил, чтобы придумать и подготовить зрелища специально для нее. Где-то на половине пути Марию встречали четыре юные «девы» – четыре мальчика-подростка, одетые в платья и олицетворявшие Благоразумие, Сдержанность, Стойкость и Справедливость. Эти главные добродетели приличествовали правящей королеве.

Она не нуждалась в напоминании. Мария уже проявляла благоразумие и сдержанность перед лицом подданных, чья дерзость ее поражала. Даже в этот праздничный день она чувствовала напряжение под волнами радостных звуков духовых и струнных инструментов. Музыка, казалось, противоречила слабым голосам шотландцев, певших псалмы. В одном из представлений ребенок громко призывал «отказаться от мессы». На полдороге с Касл-Рок маленький ангел вручил Марии Библию и псалтырь, завернутые в алое, и пропел балладу о том, как читать книги, чтобы найти «Господа» и «правильный путь на небеса». Протестантские подданные отправляли ей послание, но не было ясно, мирное ли. Эти шотландские подданные презирали Церковь Рима. Они ненавидели мессу. Католики для них были «папистами», а протестанты «благочестивыми». Они приветствовали свою королеву, но ее веру считали ужасной. Больше всего шокировало Марию то, что они не боялись говорить ей об этом[527].

Ее подданные продемонстрировали свои чувства по этому поводу всего через несколько дней после высадки в Лейте. В первое же воскресенье в Эдинбурге, 24 августа, праздник святого Варфоломея, Мария отправилась на мессу в домашнюю церковь Холирудского дворца, сопровождаемая несколькими придворными и младшими дядьями Гизами, которые сопровождали ее в пути из Франции. Кто-то проговорился об этом. Вскоре во дворе у дверей церкви началась потасовка, начатая друзьями кальвинистского проповедника Джона Нокса. Сидя в церкви, Мария могла слышать возгласы: «Священник-идолопоклонник должен умереть!» Сам священник – вероятно, француз – задрожал у алтаря. Лишь присутствие лорда Джеймса, который встал в дверях церкви, сдержало разгневанных шотландцев, когда священника сопроводили из храма[528].

Это испугало Марию. Она поспешила унять бесчинства. Уже на следующий день Мария выпустила прокламацию с обещанием найти решение вызывающего разногласия религиозного вопроса. На ближайшее будущее она запретила лордам «под страхом смерти» изменять религиозную ситуацию: следует оставить все так, как было, когда она приехала в Шотландию. Другими словами, Шотландская церковь оставалась. Мария согласилась признать и остальные реформы, принятые Лордами Конгрегации. Месса оставалась под запретом, власть папы римского отвергалась. Протестантство было признано государственной религией шотландского королевства. Однако она попросила своих подданных проявлять такую же терпимость к французским гостям, присутствующим на шотландских берегах. Всем шотландцам запрещалось преследовать ее французских слуг и друзей опять-таки «под страхом смерти»[529].

Она лишь стремилась сохранить мир на то время, пока разбирается, что делать дальше. Никто не знал, как справиться с распространением протестантства. В лучшем случае предполагали, какая стратегия сдержит ситуацию. Даже кардинал Лотарингский пребывал в нерешительности. Конечно, он ненавидел ересь во Франции и по-прежнему надеялся отвести французские души от края пропасти. Однако как практик он начал сомневаться, не приносят ли суровые наказания больше вреда, чем пользы[530]. Более того, Шотландия – не Франция. Восстание Лордов Конгрегации против Марии де Гиз было успешным. При официальном признании протестантской церкви их религия фактически победила – надежно укрепилась в шотландском королевстве. Кардинал ожидал, что Мария сохранит католическую веру; иное решение было бы необъяснимо. Однако он, возможно, посоветовал ей найти какой-то способ успокоить своих протестантских лордов, по крайней мере, на некоторое время, чтобы добиться их доверия и поддержки. Своей прокламацией Мария сделала первый шаг.

Сложившаяся ситуация ставила ее в тупик. Разве подданные не должны ее бояться? Да, предполагалось, что монархи проявляют к подданным доброжелательность, становясь для них любящим отцом и любящей матерью. Тем не менее, разве не должно в отношениях матери и ребенка оставаться немного страха? Разумеется, этот страх следует взращивать. Ее собственная мать бранила ее в письмах; Антуанетта, более того, позволяла себе и шлепки. А в отношении мятежных подданных Генрих II использовал значительно более серьезные меры: религиозный бунт он подавлял при помощи плахи, виселицы и костра. В скандале за церковной дверью она не слышала ничего похожего на послушание. Напротив, люди проявляли открытое неповиновение, разнузданную злость. Казалось, что в Шотландии народ не слышит свою королеву, по крайней мере, в религиозных вопросах.

В 18 лет Мария оказалась захваченной волной популизма, катящейся не только по Шотландии, но и по всей Европе. Эта волна противопоставляла две системы власти. С одной стороны, существовало подчинение подданного своему монарху. «С надлежащим смирением всех подданных», – объявил лорд-провост[531] Эдинбурга, вручая Марии ключи от города[532]. С другой – была покорность воле Божьей, стоящей над каждым смертным правителем. Ритуалы, подобные французскому sacre, церемонии коронации однозначно соединяли эти системы в одну: Божье благословение в символической форме миропомазания наделяло короля правом правления. Французский король отвечал и перед законом, и перед Богом. Однако подъем протестантства, в котором подданные вставали против системы взглядов их католических правителей, угрожал отделить монарха от Бога, противопоставив их друг другу.

Кардинал Лотарингский считал, что еретические учения Кальвина и Лютера естественным образом ведут к гражданскому неповиновению, которое в присутствии пороха переходит в бунт. Однако для кальвинистского проповедника типа Джона Нокса неповиновение призыву Господа, даже ради лояльности к монарху, было более серьезным преступлением. «Если, мадам, истинное знание Бога и Его правильного почитания будет главными причинами [восстания], – говорил Нокс королеве Марии, – за что меня осуждать?»[533] Верующие не хотят выбирать между Богом и монархом, но случись такое – всегда выберут Бога.

Нокс встретился с Марией в четверг, 4 сентября, после выступления в предыдущее воскресенье против мессы в Холирудском дворце. Мария знала Нокса лишь понаслышке. Проповедник ярко продемонстрировал свое женоненавистничество в 1558 году в труде «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин» (The First Blast of the Trumpet against the Monstrous Regimen of Women): «Природа, по-моему, делает [женщин] слабыми, непостоянными, нетерпеливыми, слабовольными и безрассудными; опыт говорит, что они неверные, неустойчивые, жестокие, лишенные способности ставить цель и править», – говорится в одном из самых ярких отрывков. Более того, женское правление «оскорбительно» Богу. Таким образом, у народа есть все права сбросить правящую королеву с трона[534].

Нокс испугал Марию. Для своих 45 лет он выглядел старым. Несгибаемая сила и абсолютная убежденность в собственной правоте проложили глубокие морщины на его челе, а длинную бороду пронизали сединой. Он был чрезвычайно страстным проповедником и пользовался исключительной популярностью в народе. Нокс практически единолично обратил в новую веру многих вельмож. Будучи сыном простого торговца, он не стеснялся порицать Марию, свою королеву. Ей предстояло завоевать его или победить в открытом бою – а Мария не была уверена в собственных силах.

Поначалу проповедник вел себя сдержанно – до некоторой степени. Обязанный проявить определенную меру уважения к молодой королеве, Нокс спокойно признал, что именно он написал каждое слово «Трубного гласа», но заявил, что имел в виду кровавую католичку Марию Тюдор Английскую, но не Марию Стюарт или ее мать Марию де Гиз. Мария скептически улыбнулась. Закончив демонстрацию хороших манер, Нокс попробовал другой подход. Действительно, признал он, Мария не сделала ничего слишком обидного для своих шотландских подданных, по крайней мере, до сегодняшнего времени. До тех пор, пока она не «запятнает [свои] руки кровью» верующих, сказал Нокс, он будет довольствоваться жизнью при ее правлении, как святой Павел терпеливо сносил власть римского императора Нерона.

Это было бесперспективным началом трудного разговора. Тем не менее, Мария все еще надеялась прийти к взаимопониманию. Этот проповедник был слишком популярен у ее подданных. Она не могла рисковать настроить его против себя.

Мария быстро перевела разговор с темы женоненавистничества. Разве суть вопроса ограничивается полом монарха? Она считала, что королевская власть даруется Богом. Для нее уравнение было простым: подданные обязаны повиноваться своим монархам по Божественному предопределению. Однако Нокс учит шотландский народ новой религии, противоречащей той, которую всегда исповедовали шотландские короли, и Мария исповедует сегодня. Его проповеди подрывают королевскую власть.

«Как это вероучение можно назвать Божьим, если на деле Бог велит подданным повиноваться своим правителям?» – спросила она.

У Нокса вопрос не вызвал затруднений. Вера исходит не от земных правителей; она идет от Бога. «Соответственно подданные не обязаны подгонять свою веру под аппетиты (мелочные, меняющиеся и совершенно человеческие аппетиты) своих правителей».

Однако она тоже читала Библию, возразила Мария, и поняла ее иначе. Я буду защищать Римскую церковь, потому что считаю ее истинной Церковью Божией».

Нокс равнодушно пожал плечами. Мария неправа. Пусть она королева, но титул не дает ей власти над библейскими делами. «Ваша воля, мадам, не основание; как и ваша мысль не сделает продажную Римскую [католическую] церковь истинной и безупречной женой Иисуса Христа». Между разными церквями не существует относительной истины. Есть единственная истинная церковь, церковь Слова Божьего, и это Слово звучит понятно, по крайней мере, Джону Ноксу и «благочестивым». «Слово Господа понятно само по себе; если что-то кажется неясным в одном месте, Святой Дух… излагает то же самое яснее в других местах»[535].

Ноксу было что сказать и о подданных, которые противятся своим правителям. Люди имеют право оказывать сопротивление, и даже мечом, если монарх проявляет жестокость к народу, как заклятый враг Нокса Мария Тюдор, которая отправила на костер сотни английских подданных. «Если правители переходят границы, – сказал он, – то тем, кто должен им подчиняться, вне всякого сомнения, следует давать отпор».

Мария онемела. Впервые в жизни серебряный язык подвел хозяйку, и по крайней мере 15 минут она молча стояла «в изумлении». Слова Нокса вызвали в воображении картины мятежа и революции. Она так и не смогла ничего ответить.

Марии предстояло еще не раз и не два встретиться с Ноксом, и каждый раз беседой руководил он. Однако Мария, привыкшая верить в правильность убеждений де Гизов, оказалась столь же непоколебимой, как сам Нокс. «Я скажу вам неприятную правду, – говорила она Трокмортону летом 1561 года, – … вера, которую я исповедую, представляется мне самой желанной для Бога, и, конечно, я не знаю и не хочу знать никакой другой… Меня воспитали в этой вере, и кто будет доверять мне в чем-либо, если я покажу себя непостоянной в этом?»[536] Как сможет подданный полагаться на нее, если она непостоянна?

Со стороны Марии это был умелый риторический прием, легкий способ логически обосновать то, что ей больше подходило. Как ее дядья де Гизы, она умела быть твердой и резкой. Королева решила идти своим путем. Она никогда не перейдет в другую веру. Пусть даже мы не знаем, насколько глубоко Мария разделяла конфессиональные убеждения – мы знаем, что она жила, следуя старым обрядам, одобряемым де Гизами. Мария Стюарт не обладала интеллектом и риторикой евангелисток Маргариты Наваррской и Елизаветы Тюдор Английской, или того рода пытливостью, которая могла бы побудить ее хотя бы выслушать новые религиозные идеи своих подданных. Ее католическая вера была одной из последних ниточек, которые связывали ее с Францией, с оставшимися там людьми. Уже по одной этой причине она никогда не отступилась бы от своей веры.

Но может быть, ей удастся найти золотую середину? Конечно, ее подданные имеют право следовать своей вере, а она своей… Мария не понимала, что для таких проповедников, как Нокс, идея компромисса была неприемлема, тем более с правящей королевой как земным представителем своего народа. Нокс полагал, что женщина на троне больше, чем мужчина зависит от согласия людей на ее правление. Мария не произвела впечатления на Нокса. «Если в ней нет гордыни, коварства и бесчувственного сердца к Богу и Его истине, то я ничего не понимаю», – сказал он[537].

Следующие несколько лет Мария будет стараться найти компромисс, зачастую говоря одно, а делая другое. Она позволит Протестантской церкви преуспевать, но все это время в своей домашней капелле будет смотреть, как священник поднимает гостию. Одновременно с тем, как она писала прелатам и римскому папе заверения в вечной преданности католичеству, Мария позволяла протестантству оставаться государственной религией Шотландии. Набожные католические короли, подобные Филиппу II, были шокированы и ждали Божьей кары. Однако ничего не происходило[538].

Мария терпела протестантскую церковь в своем королевстве по совершенно житейским и эгоистичным причинам[539]. Влиятельные протестантские вельможи, включая ее брата лорда Джеймса, настойчиво прилагали усилия, чтобы обеспечить ей место в линии наследования английского престола. В зале заседаний Совета лорд Джеймс выступал за новую дружбу с Англией, в результате которой два королевства объединятся в одно. В представлении лорда Джеймса право Марии наследовать английский трон было неотъемлемой частью этой новой дружбы. Мария не понимала собственной роли в плане Джеймса: он надеялся, что, добившись включения Марии в порядок наследования, он сможет навечно обеспечить защиту шотландских протестантов. Все, что она знала, так это то, что ей нельзя восстановить против себя влиятельных лордов, тем более своего брата. Она нуждалась в нем и за столом Совета, и в борьбе за английскую корону – корону, которую она желала так страстно, что часть ее существа была готова пожертвовать даже католическим Богом.

Именно в эти мучительные месяцы 1562–1563 годов Мария начала обдумывать новое замужество. Одним из побудительных мотивов, по всей видимости, стало решение Елизаветы отложить встречу королев. Дружба и ухаживания не давали результата: теперь Мария хотела супруга – кого-то, кто имел бы армии, корабли, богатства, кого-то, олицетворяющего угрозу, чтобы сподвигнуть королеву Елизавету признать ее место в линии наследования. Вместе с этой навязчивой идеей росла и потребность найти способ воплотить ее в жизнь. По словам Уильяма Мейтленда (который доверился испанскому послу Де Квадра в Лондоне, а тот сообщил Филиппу II посредством обычной цепочки дипломатических связей), королева Шотландии решила выйти замуж, «что позволит ей отстоять свои права» в Англии «силой, если этого невозможно добиться мирным путем». Она главным образом думала, что Франция может предоставить ей «средство защиты»[583].

Возможно, для Марии новую остроту вопросу о замужестве придала гибель герцога де Гиза. Герцог-воин яростно отстаивал ее права в Англии, к тому же, что еще важнее, он был для нее почти отцом. С его смертью Мария потеряла опору. Возможно, супруг сможет заполнить образовавшуюся пустоту? Ей было 20 лет. Франциск умер два года назад. Она являлась правящей королевой страны, которая остро нуждалась в наследнике престола. У нее имелись все основания снова выйти замуж.

Однако, к удивлению Марии, жених, о котором она мечтала, не появлялся. Она практически безосновательно надеялась, что предложение от Карла IX еще может поступить, несмотря на громкие заявления Екатерины Медичи, что ее сыну подойдет только габсбургская принцесса. Возвращение во Францию в качестве королевы-консорта вернуло бы ее именно туда, откуда она уехала. Несколько лет она лелеяла мечту, что Екатерина изменит свое мнение, что сам Карл будет настаивать на их браке. Тем временем кардинал предложил другие варианты. Мария встретила их спокойно, но без энтузиазма.

Разумеется, недостатка в возможных женихах не было. Конечно, все они были достойными людьми, как подтвердила Мария своему родственнику[584]. Сложность представляла она сама. Ни один из претендентов не был достаточно хорош. Когда монсеньор де Мовиссьер нанес ей визит в 1564 году, оказалось, что она может по памяти перечислить всех кандидатов на ее руку и их недостатки. Герцоги Немурский и Феррарский, габсбургский эрцгерцог Карл Австрийский. Ненадолго в списке кандидатов появился Эрик Шведский, однако, к смущению Марии, он все же не заинтересовался предложением и вежливо вышел из игры. Со временем в список войдут молодой король Наварры и молодой герцог де Гиз, кузен Марии. Даже принц Конде сделал предложение, рассчитывая, что его реформистские взгляды удовлетворят протестантских подданных Марии. Ей никто не подходил.

Она укрепила свою решимость и отвергала всех, кто недооценивал ее цели. «Я надеюсь, вы согласитесь, что я должна следовать совету монсеньора кардинала в делах [о браке], – писала она Екатерине почти холодно, когда королева-мать отважилась высказать собственное непрошеное мнение. – Благодарю вас со всей покорностью за заботу, которую вы выказываете своей самой послушной дочери»[585].

Однако Мария не последовала совету своего дяди. Кардинал ставил на первое место в списке Карла Австрийского. Марию передергивало от этой мысли: несчастный эрцгерцог был младшим из трех братьев и бедным, без возможностей «продвигать ее интересы в Шотландии и в Англии, на которую я имею некоторые права». Шотландские католики Гамильтоны предлагали графа Аррана, но молодой человек в 1562 году перенес психическое расстройство и теперь жил взаперти в своей спальне. Другие кандидаты просто уступали ей в статусе – правили незначительными герцогствами и королевствами. Даже герцог Орлеанский, младший брат короля Карла IX и любимый сын Екатерины, чью кандидатуру представлял француз Мовиссьер, оказался неудовлетворительным. Мовиссьер пытался подсластить сделку: если она выйдет за Орлеанского, ловко подчеркнул он, Мария сможет вернуться во Францию. Толковый посланник коснулся одного из самых заветных желаний Марии. Однако для молодой королевы Шотландии даже возвращение домой не стоило снижения ранга. Она по-прежнему мечтала о короле[586].

Лишь один юноша помимо Карла IX мог привлечь внимание Марии Стюарт. В 1563 году она снова обратила взор на дона Карлоса, принца Астурийского, и опять попросила кардинала провести переговоры от ее имени[587].

Неизвестно, что Мария знала о физических недостатках дона Карлоса, хотя маловероятно, что у нее сохранялись какие-то иллюзии. Шотландия не поддерживала дипломатических отношений с Испанией, и при дворе Марии не было испанского посла. Однако испанские новости доходили до Марии через Фландрию и Францию и через слухи, которые доставляли из Лондона ее посланники. Кроме того, новости из Испании нередко достигали ушей Томаса Рэндольфа прямо от испанского посла при дворе королевы Елизаветы. Невозможно, чтобы Мария не слышала о психических особенностях дона Карлоса, состояние которого ухудшилось после трагического падения в Алькале около двух лет назад. И хотя она отвергла предложение графа Аррана под предлогом его душевного расстройства, ничто из того, что она знала о доне Карлосе, не отпугивало Марию Стюарт.

Проблемы дона Карлоса не имели значения. Мария смотрела не на самого юношу, а на его отца. Возможно, при склонности Марии фантазировать Филипп II в ее мыслях приобрел отцовские черты всех сильных мужчин в ее жизни: Генриха II, герцога де Гиза, кардинала Лотарингского. Корона Филиппа, а не статус дона Карлоса, соперничала с короной Франции. Именно Филипп владел армиями, богатствами и волей, позволяющими отстоять для нее право на английский престол. Филипп обладал монаршей властью, чтобы подавить все намеки на мятеж ее протестантских подданных. Выйдя замуж за дона Карлоса, она сможет жить рядом с принцем, а Филипп поможет править Шотландией издалека. При одобрении Филиппа и с его благословения она сможет вернуться к той жизни, которую она когда-то вела во Франции, только на этот раз на Пиренейском полуострове под солнцем Испании.

Похоже, Марии не приходило в голову, что, если дон Карлос умрет (а это случится в ближайшие четыре года), она опять окажется в прежнем положении – нежеланной королевы Шотландии в поисках супруга, который поможет править ее королевством. Возможно, она думала, что на этот раз у нее все-таки родится ребенок, который свяжет ее с Испанией. Ее примут как испанскую вдову, а Шотландия навсегда останется испанским протекторатом.

Она старалась писать Филиппу всякий раз, когда подворачивался подходящий случай, иногда просто вежливые записки, иной раз прочувствованные письма. Она старалась угодить ему, даже когда он пытался угодить ей.

Встреча в Байонне была идеей Екатерины Медичи, искавшей новые пути к умиротворению Франции. Хотя Амбуазский эдикт 1563 года вернул Франции хрупкое затишье после первой Религиозной войны, Екатерина чувствовала, что никакой закон не предотвратит новых столкновений. Екатерине требовалось показать силу: наступало время королю Карлу объявить свою власть. 17 августа 1563 года в парламенте Руана, в окружении матери, принцев крови и советников, Карл заявил о своем совершеннолетии. Ему было всего 13 лет – минимальный возраст, в котором французский король может править без регента. Разумеется, для его матери было сделано исключение, «за ней он сохранил право господствовать». В тот день в Руане Карл стоял, держа шляпу в руках, и сделал шаг в сторону Екатерины. Говорить что-то еще не было необходимости. Большего выражения почтения невозможно себе представить.

Если Екатерина и надеялась, что завершение ее регентства объединит религиозные партии вокруг фигуры юного короля, то ее надежды оказались тщетны. В королевстве по-прежнему царило напряжение. То и дело вспыхивали беспорядки и насилие. В провинциальных судах судьи отказывались следовать эдиктам веротерпимости. Парижские юристы выступали против новых законов: они считали, что официально правит Карл, но на самом деле власть по-прежнему в руках Екатерины[612].

Екатерина хотела своими глазами посмотреть на ситуацию в провинциях. Она полагала, что французское королевство нуждается в демонстрации величия, которого оно не наблюдало годами. Представление, звездой которого будет молодой король Карл. Парад церемоний, чтобы потрясти как протестантов, так и католиков и привести их к повиновению. Планировать поездку она начала осенью 1563 года.

Екатерина превратилась в летописца. Каждый раз, заказывая картину, возводя памятник, создавая сад или обновляя дворец, она вписывала страницу в историю династии Валуа, созданную ее трудами, плотью и кровью. Это были зримые истории, рассказанные без слов, для эпохи, когда немногие умели читать (хотя благодаря упорству протестантов в самостоятельном чтении ситуация постепенно менялась). Лексикон Екатерины составляли зрелища и звуки, ароматы и даже вкусы: пиры и представления, фонтаны и фейерверки, парады и вызывающие восторг пышные процессии. В 1563 году Екатерина решила рассказать историю о блестящих возможностях личности короля Карла. Ее послание было простым, понятным и убедительным: все французские мужчины и женщины, независимо от ранга и происхождения, должны быть верны королю, ее сыну.

К последним неделям того года Екатерина наконец спланировала грандиозное путешествие. Она сочла необходимым взять с собой не только Карла, но и младших детей, и почти весь королевский двор. В ходе королевского турне, как его станут называть, процессия должна была посетить более 30 французских городов и городков и бесчисленное множество деревень. Их маршрут из Фонтенбло поворачивал на восток, в Шампань, далее шел вдоль границы через Бургундию, по рекам Сона и Рона на юг за Лион, и потом – вглубь провинции Прованс. Оттуда они направились на запад, в сторону Лангедока, через Бордо спускались к самой южной точке королевства в Байонне, а потом в сердце долины Луары снова поворачивали на север.

В общей сложности путешествие длилось более двух лет. По дороге Карл повзрослел. Начиная поездку зимой 1564 года, он был 13-летним мальчиком. Когда же королевский двор вернулся в Фонтенбло весной 1566 года, он стал красивым юношей 16 лет, и у него начинала пробиваться борода[613].

В самой идее королевской поездки не было ничего нового. Многие монархи путешествовали по своим владениям, показывая себя народу, оценивая положение дел, поднимая собственную популярность. Екатерина и сама сопровождала Франциска I в поездке по Франции, а до того – Генриха II во время его величественных официальных вступлений в Руан и Лион. Это потрясало провинции. Теперь Екатерина рассчитывала на людей, помнивших восторг от тех королевских визитов. Когда люди увидят молодого Карла, высокого и здорового, верхом на красивом жеребце, в окружении множества солдат и вельмож, они вспомнят прежние дни, Франциска I и Генриха II. Екатерина воспользуется мечтами и воспоминаниями, запустив механизм воспоминаний и ностальгии по «старым добрым временам». Она покажет им Карла не таким, какой он есть, а таким, каким она хотела его видеть – воплощением своих предков. Она спланировала спектакль, в котором Карлу следовало затмить величие даже королей-воинов.

Поездка началась неподалеку от Фонтенбло в середине февраля 1564 года. В воскресенье, 13 февраля, Екатерина устроила собственные проводы в небольшой усадьбе в лесу в окрестностях Фонтенбло[614]. Там, на фоне вечнозеленых деревьев гости Екатерины пировали, пока актеры разыгрывали спектакли, а музыканты услаждали их слух музыкой. Все присутствующие купались в цветистых строках поэмы Ронсара. Пастухи и пастушки проказничали в строфах поэта на лугах, усыпанных цветами и истекающих молоком. Ронсар приветствовал усилия Екатерины объединить французское королевство. «Она восстановила для нас поля и леса, – писал он. – Она вернула нас к нашей прежней еде, отдала нам обратно наши дома и избавила от страха». Екатерина представала перед зрителями на молочной ферме как римская богиня Кибела, мать земли, а королевские дети декламировали стихи Ронсара[615].

Это была лишь первая вариация на тему, которая разыгрывалась бесконечное количество раз в течение следующих двух лет. Звездой этого представления был король Карл. Однако великое прошлое Франции и будущее страны объединяла Екатерина. Ее материнское прикосновение вскармливало мир и процветание.

На самом деле эта поездка была изнурительной. Это была тяжелая и необходимая работа, требующая исполинских усилий, чтобы поселить и накормить тысячи человек. Полчища передовых отрядов разведывали безопасные пути для медленного конвоя. Обученные слуги ухаживали за животными королевского зоопарка, которых Карл потребовал взять с собой. Юный король учился терпению, праздно сидя в местных судах и слушая, как его канцлер Мишель де Лопиталь выговаривает упрямым судьям, по-прежнему отказывающимся признавать эдикты, обещавшие мир. Он приветствовал сельских жителей, толпами собиравшихся вокруг него, чтобы получить исцеляющее прикосновение[616]; по примеру матери становился крестным отцом (крестили только девочек, и оказалось, что невероятное множество младенцев получало имя «Шарлотта Екатерина»). Королева-мать оттачивала и без того великолепные организаторские, управленческие и дипломатические навыки, отвечая на жалобы и протестантов, и католиков. Разумеется, она везла с собой секретарей. Пусть она находилась далеко от Парижа, переписка не прекращалась ни на день[617].

Помимо работы в королевской поездке было и немало развлечений, моментов исключительной радости. Особенно трогательными стали несколько дней в начале путешествия в городе Бар-ле-Дюк провинции Шампань. Там Екатерина величественно принимала крестины своего первого внука, сына ее дочери Клод. Юные Карл и его младший брат герцог Орлеанский радовались возможности объедаться на бесконечных банкетах и приветствовать своих фаворитов на многочисленных рыцарских турнирах. Карл тоже хотел участвовать в турнирах, но его мать не могла позволить этого. С того горького дня в июле 1559 года, который забрал жизнь Генриха II, рыцарские поединки пугали Екатерину. Даже course de bagues (вариант имитации турнира), задачей в котором было надеть на шпагу кольца, подвешенные к столбу, казался ей опасным. Несмотря на то, что король прекрасно держался в седле, сердитому Карлу пришлось удовлетвориться пешим поединком на затупленном оружии. Его оскорбляло, что мать нянчится с ним так же, как с его младшим братом[618].

Екатерина задумала встречу с Филиппом II в первые месяцы путешествия. Она мечтала лично встретиться с испанским королем с момента его свадьбы с Елизаветой в 1559 году. Тем или иным образом Филипп всегда находил способ избежать встречи с Екатериной. Однако теперь, когда она находилась так близко к южной границе, у него было меньше шансов увильнуть. Почему бы не встретиться, предложила Екатерина своему испанскому зятю, где-нибудь у Фуэнтеррабии, Сен-Жан-де-Люза или Байонны? Это будет прекрасная возможность взять с собой супругу.

Чтобы еще больше заинтересовать Филиппа, Екатерина решила перекрестить двух своих младших сыновей в честь королей, которыми восторгалась больше остальных. В весенний день в Тулузе в 1565 году, в середине поездки, герцог Орлеанский, Александр-Эдуард, стал Генрихом в честь своего отца. Кроме того, Екатерина объявила, что ее самый младший сын Эркюль станет Франциском в честь покойного старшего брата и деда. Екатерина предполагала, что король Филипп может посчитает имя «Александр» слишком напоминающим о греческой мифологии, «Эдуард» – слишком английским и протестантским, а «Эркюль» – и вовсе языческим. Новые имена вызывали воспоминания о доблестных французских католических королях, и Екатерина была уверена, что они не могут никого оскорбить[619].

Мария подписала письмо папе римскому одна, не пригласив Дарнли добавить свою подпись. Это было заметным отличием от того, что происходило несколько месяцев назад, когда Мария предоставила Дарнли «всю волю править и направлять», как с раздражением отметил Рэндольф, словно она консорт, а он правящий король[652]. К декабрю 1565 года, всего через пять месяцев, чувства Марии к супругу заметно охладели.

Секретари Марии убрали имя Дарнли из документов, монету «Henricus et Maria» отозвали, и хотя все обычно обращались «король и королева, Его и Ее Величества», теперь все называли Дарнли просто «супруг королевы»[653]. «Я никогда не видел такого множества изменений в правительстве, как теперь», – написал удивленный Рэндольф в Рождество 1565 года. Пара то и дело ссорилась по любому поводу («милые бранятся», – ошибочно предположил Рэндольф)[654].

Маска спала. Возражения, которые высказывали вельможи даже перед самой свадьбой, оказались прискорбно справедливыми. Должно быть, это уязвляло Марию не меньше, чем отвратительное поведение Дарнли. Многообещающий юноша, за которого, как полагала Мария, она вышла замуж, превратился в злобного, завистливого и, к ужасу Марии, зачастую пьяного человека. Он приходил в ярость, когда не получал желаемого. В первый раз это произошло во время Рейда преследования – после того, как Мария отказалась произвести отца Дарнли, графа Леннокса, в генерал-лейтенанты. Королева предпочла графа Ботвелла.

Мария полагала, что имеет достаточные основания для такого решения. Джеймс Хепберн, четвертый граф Ботвелл, тридцати лет, уже проявил себя доблестным защитником короны. Хотя и протестант, Ботвелл никогда не колебался в своей лояльности к Марии и ее матери. Когда Лорды Конгрегации в 1559–1560 годах подняли восстание против Марии де Гиз, Ботвелл стойко действовал в интересах регента, воруя деньги, которые тайно передавали мятежникам из Англии. За предательство единоверцев Ботвелл навсегда заслужил ненависть англичан, многих шотландских вельмож и особенно лорда Джеймса.

Мария годами пыталась помирить лорда Джеймса с Ботвеллом, но теперь она сочла, что вражда между ними может пойти ей на пользу. К тому же, Ботвелл был умелым командующим, храбрецом на поле боя, и более того, как шотландцы прежних времен, не выносил англичан. Мария могла быть уверена, что Ботвелла не переманить английским золотом на сторону лорда Джеймса. Впрочем, через несколько лет графа втянут в ожесточенные споры с несколькими другими лордами, включая графа Аррана, который в 1562 году обвинял Ботвелла в попытке похищения королевы (и обвинение выглядело правдоподобным!). Более того, Ботвелл славился грубостью и дерзостью. Трокмортон называл его «тщеславным, безрассудным, опасным» и осуждал его поверхностную приверженность протестантству, а ошеломленный Томас Рэндольф утверждал, что Ботвелл однажды назвал Марию шлюхой кардинала Лотарингского[655].

Однако в 1565 году Мария не обратила внимания на истории о характере Ботвелла, сочтя их следствием ничтожной шотландской зависти и английской злобы. Вместо того, она смотрела на свидетельства его верной службы – от организации перевозки ее багажа из Франции в Шотландию до доставки по ее поручению секретных писем во Францию – и решила, что может на него положиться[656].

Отец Дарнли, граф Леннокс, напротив, прошел долгий путь метаний между Шотландией и Англией в зависимости от собственных интересов, чему было немало свидетельств. Однако Дарнли посчитал, что Мария пренебрегла его отцом, и это было для него ударом: юноша ценил семью так же сильно, как Мария. С этого момента их брак начал стремительно разваливаться.

Мария стыдилась наглости Дарнли и его склонности оскорблять ее. Ее обижало, что он ничего не делает для возрождения католической веры. Пока она писала набожные письма Филиппу II и Его Святейшеству, супруг всего лишь вытаскивал себя на мессу[657]. Казалось, он не чувствовал никакой благодарности за то, что она, коронованная правящая королева, оказала ему честь, возвысив до статуса короля. Он обвинял ее в скаредности и жаловался, что она проводит слишком много времени со своим секретарем Давидом Риччо. Самое неприятное, что Дарнли продолжал добиваться Супружеской короны, хотя Мария неоднократно отказывала ему.

Супружеская корона по шотландскому закону, Акту парламента, предоставила бы Дарнли право на правление наравне с супругой. Если бы Мария умерла бездетной, то корона перешла бы к потомкам Дарнли. Мария фактически предоставила такие права Франциску II перед их помолвкой, когда под пристальным взглядом Генриха II и де Гизов она поставила свое имя на трех секретных «дарственных». Волнение шотландцев по поводу таких «даров» вызвало войну 1559–1560 годов, завершившуюся только с заключением Эдинбургского договора, который существенно сократил власть Марии де Гиз над собственным Советом и ослабил Старый альянс между Шотландией и Францией.

Возможно, Мария усвоила урок 1560 года, или, возможно, почувствовала первые признаки инфантильности Дарнли. Удивительно, но новобрачная Мария в 1565 году не спешила даровать своему королю Супружескую корону. Молодая женщина, больше всего желавшая стать королевой-консортом, благоразумно сделала шаг, который впоследствии сохранил ее верховную власть правящей королевы. Когда Дарнли продолжил настаивать и перешел к агрессии, она лишила его привилегий и отказала в супружеской постели, легко оправдавшись беременностью. Юноша тяготился и хандрил. Мария удалила его от себя как надоедливого вельможу. Она полагала, что ее суровость сможет обуздать упрямство Дарнли.

Этим прощением, пусть и притворным, Мария выиграла немного времени. Она уединилась в Эдинбургском замке – практически крепости, надежной цитадели против любого бунта. Столица оставалась спокойной, умиротворенной возвращением лорда Джеймса, взволнованной лишь перспективой обрести новорожденного принца. На последних неделях беременности Мария думала и о новой жизни, и о смерти. Ее собственное тело превратилось в суровое испытание. Шок от убийства Риччо, изнеможение от ночного побега, напряжение от гнева на Дарнли, лорда Джеймса, убийц Риччо и страх перед следующими заговорами – все подрывало ее силы. Она страдала от спазмов и болей все последние недели, возможно, это были первые знаки родовых мук. Папа Римский, пожалевший ее после убийства Риччо, отправил в Шотландию нунция с кошельком золота на финансирование войны против еретиков. Однако вооруженной борьбе придется подождать: Мария думала о сражении другого рода – о том, которое вскоре ей предстояло вести на родовой постели.

Даже за стенами Эдинбургского замка она чувствовала дыхание смерти. Опасность, однако, исходила не от мятежников. Никакая королевская власть, сколь угодно прочная и сильная, не могла остановить ритмы ее собственного тела. Роды приближались, хотела она того или нет. Невозможно было обойти основной парадокс: рождение ребенка – самая большая победа королевы, однако это испытание могло и убить ее. Единственное, что была в состоянии сделать Мария, – это подготовиться.

Конец мая и начало июня Мария провела за письменным столом: она писала сторонникам и родственникам, облегчая совесть и улаживая дела. Своей любимой тете из де Гизов, Анне д’Эсте, она послала наилучшие пожелания по случаю ее предстоящего второго брака с герцогом Немуром. Слова Марии дышали теплом, хоть и с оттенком печали, поскольку она не могла быть рядом в такой счастливый день. «Мне кажется, – писала Мария, – что от этого брака вы не можете ожидать ничего, кроме счастья, и снова будете среди счастливейших женщин в мире. Поэтому я желаю вам этой свадьбы и многих радостей господину, за которого вы выйдете». Возможно, в этот момент она подумала о проблемах собственного брака. Себя она не могла причислить к «счастливейшим женщинам в мире». Мария написала Анне, что до рождения ее ребенка остается около шести недель, но не упомянула, что теперь охрана ее замка усилена из-за риска нового мятежа[690].

Она боролась с мыслями о невообразимой возможности собственной смерти или гибели ее ребенка. Что тогда станет с шотландским королевством? Конечно, последует противостояние, соперничающие кланы и противоборствующие религии начнут сражаться за трон. После смерти при родах королевы-консорта двор и королевство впадают в скорбь, а потом ищут новую невесту для короля. Но кончина правящей королевы может вызвать революцию.

В какой-то момент на последних неделях беременности Мария продиктовала свое завещание и сделала три копии. Первую копию оставила себе, вторую, вероятно, передала тем, кто возьмет бразды правления в случае ее смерти. Третью отправила во Францию де Гизам. К сожалению, все три копии утеряны. До нас не дошли условия, которые там указаны, за исключением того, что Мария возложила регентство, если новорожденный выживет, на Совет лордов. В число названных членов Регентского совета входили граф Аргайлл и граф Мар, которые враждебно относились к Дарнли. Был ли включен в этот совет сам Дарнли, неизвестно[691].

Позаботившись о правительстве королевства, Мария обратилась к личному имуществу – своим драгоценностям, мебели, гобеленам и книгам. Слишком усталая, чтобы самостоятельно заниматься списками, она попросила Марию Ливингстон, одну из четырех Марий, взять на себя страницы описи. Мария Ливингстон зачитывала пункты и на полях вписывала имена получателей. У Марии Стюарт было немало друзей и слуг, которыми она дорожила и кому хотела выразить признательность в случае своей смерти. Ее шталмейстер Артур Эрскин, за спиной которого она сидела во время ночной скачки после убийства Риччо, получал сапфир. Каждой из служивших у нее дам Мария жаловала золотое кольцо. Мария Битон, из четырех Марий более всех любившая чтение, должна была получить все книги королевы на французском, английском и итальянском языках. Мария Стюарт вспомнила свой любимый набор покрытых эмалью черно-белых пуговиц, украшенных растущей луной Генриха II и Дианы де Пуатье, которыми королева восхищалась маленькой девочкой. Теперь она оставляла их другому ребенку, своему крестнику Франциску Стюарту[692].

Своими дарами Мария также надеялась залечить свежие раны, сгладить противоречия и обеспечить поддержку тому, кого в завещании она назвала своим наследником. Мария вознаградила всех тайных советников, включая лорда Джеймса, вернувшегося за стол ее Совета. Она остереглась делать подарки, которые могли бы вызвать соперничество или показать фаворитизм. Советникам графам Ботвеллу и Хантли, которые смело спасали ее из Холирудского дворца, она завещала кольца и украшения с бриллиантами, эмалью и рубинами. Эти подарки, как и положено, соответствовали их рангу. Если даже Мария хотела дополнительно вознаградить Ботвелла за годы преданной службы, то она сдержала себя[693].

Она подумала о Дарнли. Молодой человек оставался «инфантильным и неуравновешенным», по свидетельству испанского дипломата, но по крайней мере до рождения наследника Мария решила изображать прощение. Возможно, она думала, что Дарнли примет власть как регент, и была готова признать его права единственно ради того, чтобы он заботился об интересах ребенка. Кроме того, она помнила время, не такое уж давнее, когда Дарнли доставлял ей радость, когда она была «довольна собой и совершенно спокойна». Мария завещала ему 26 отдельных предметов, включая одно из обручальных колец, с бриллиантом в красной эмали. Она признавала его титул, чтобы не ранить собственную гордость. «Это кольцо, которым меня венчали, – написала она, – я возвращаю королю, который надел его на мою руку»[694].

Из всех наследников наибольшую щедрость она проявила к де Гизам, оставив им богатые подарки – великолепные драгоценности. Особенно тщательно Мария подумала о том, что отправить кардиналу Лотарингскому – человеку, которого она любила больше всех. В итоге она остановилась на кольце с изумрудом.

Эти дары, разумеется, ограничивались определенными условиями. Когда Мария Ливингстон составила списки, Мария сама взяла перо. «Я имею в виду, что это будет исполнено в случае, если ребенок не переживет меня. Если он выживет, то унаследует все». Он. Вероятно, в ее суждении присутствовала некая окончательность. А если родится девочка? Еще один признак слабости, новая благоприятная возможность для своенравных лордов поднять восстание, другая женщина для свержения. Нет, Мария Стюарт не сомневалась, что родит мальчика.

Ее почерк теперь был почти нечитаемым[695]. Умение красиво писать, полученное когда-то с Елизаветой Валуа, было давно утрачено. Однако, возможно, Марию просто слишком измотали последние месяцы беременности и беспорядки в ее королевстве, чтобы твердо держать перо[696].

Вскоре во Францию просочились странные подробности убийства молодого человека. В конце декабря, сразу после крестин Якова, Дарнли заболел неизвестной обезображивающей болезнью. Во время поездки из Стирлинга в отцовский дом в Глазго у него начались страшные боли. Вскоре на коже «появились волдыри синеватого цвета». Врачи молодого человека заподозрили отравление, что казалось правдоподобным, учитывая враждебность, с которой сталкивался Дарнли со всех сторон[735]. В Глазго он пролежал в постели почти весь январь. Когда в конце месяца его навестила Мария, волдыри еще сочились. Лицо Дарнли было настолько изуродовано, что он стал носить маску из черной тафты[736].

Мария приехала в Глазго с носилками, чтобы перевезти Дарнли ближе к Эдинбургу, где он мог бы восстановить силы. Однако из опасений заразить принца Якова Мария не спешила привозить Дарнли в Холирудский дворец. Вместо того, она разместила супруга недалеко от дворца, в здании, называемом Домом старого провоста в квартале, известном как Кирк о’Филд.

Знала ли Мария о готовящемся заговоре? После смерти Дарнли критики Марии будут утверждать, что ее заботы о его здоровье были притворными, что она специально оказывала ему внимание и расточала подарки, зная, что его неминуемо убьют. Однако сторонники Марии и сама королева клялись, что она ничего не знала. Напротив, Мария настаивала, что целью была она сама. Ее предположение выглядело разумным, особенно после убийства Риччо. Впоследствии графы Хантли и Аргайлл заявят, что лорды подписали договор о намерении убить Дарнли во время ноябрьского собрания в Крейгмилларе, но Мария не знала о плане. Правда ли это, оставалось неясным до конца жизни Марии[737].

Несколько дней царило полное замешательство. Даже сама Мария, казалось, была не уверена, как именно погиб ее супруг. В конце концов из мешанины слухов и некоторого количества свидетельских показаний послы в Лондоне составили картину произошедшего.

В воскресенье 9 февраля, примерно через две недели после прибытия в Кирк о-Филд, кожа Дарнли почти очистилась, и он готовился уезжать на следующий день. Той ночью он спал в большой деревянной кровати, которую ему подарила Мария. Где-то после полуночи Дарнли проснулся от звуков возни за окном. Заподозрив неладное, Дарнли разбудил своего слугу, человека по имени Уильям Тейлор. Они вдвоем попытались выбраться через окно: Тейлор спустил Дарнли вниз на стуле с помощью веревки из связанных простыней, потом сам спустился по ней к хозяину. Когда они оказались в саду у дома, на них набросились убийцы. «Они задушили [Дарнли] рукавами его собственной рубашки, – доложил посол Савойи Робертино Моретта, – под тем самым окном, из которого они спустились».

Схватив трупы и стул, убийцы оттащили их от дома, вывезли из города и оставили во фруктовом саду за городскими стенами. Через несколько минут взрыв, «как залп 25, если не 30 пушек», разрушил тот дом. Убийцы Дарнли убрались из сада с телами, потому что знали, что последует дальше. Их план, по сути, провалился. Тем вечером они заранее принесли в подвал черный порох, планируя убить Дарнли взрывом. Только после того, как король неожиданно вылез из окна, они бросились душить его и утащили до взрыва.

Когда дым рассеялся, горожане нашли поврежденные тела нескольких слуг, погребенных под обломками, но короля там не было. Утром, сразу после рассвета, они обнаружили Дарнли и его слугу Тейлора в саду, стул был аккуратно поставлен рядом. Король лежал под фруктовым деревом в одной ночной рубашке, на его теле не было повреждений, а конечности лежали так, будто он мирно спал[738].

Именно Трокмортону Мария в конце концов открыла свой секрет. Она «скорее умрет», объяснила она, чем разведется с мужем. Отказавшись от Ботвелла будучи беременной, она должна будет признать, что носит внебрачного ребенка, и потерять честь, чего она не сделает даже ради жизни», – написал Трокмортон королеве Елизавете. Ему удалось спасти ей жизнь на какое-то время, писал он, хотя он чувствует, что дни Марии могут быть сочтены[767].

Когда Мария впервые заподозрила, что беременна? Ее письмо Трокмортону подразумевает, что она забеременела вскоре после свадьбы с Ботвеллом, тем не менее, невозможно знать, писала ли Мария правду. Принимая во внимание трудности с подтверждением беременности в XVI веке, Мария, вероятно, не могла точно сказать, когда зачала ребенка. Возможно, это произошло еще в апреле, когда Ботвелл привез ее в Данбар – и тогда беременность становится следствием изнасилования. Как предположил один из биографов Марии Стюарт, появившаяся перспектива беременности может объяснить, почему Мария согласилась сочетаться браком с Ботвеллом уже в мае и публично объявить, что она делает это «по собственной свободной воле»[768].

Если бы она не забеременела, Мария могла бы развестись с Ботвеллом. Однако теперь ей пришлось защищать честь нерожденного ребенка и восстанавливать, насколько могла, остатки собственной. Кроме того, существовал еще один аспект: беременность могла сама по себе приговорить ее в глазах лордов, желающих убедиться в ее виновности. В XVI веке господствовало мнение, что женщина быстрее беременеет, если получает удовольствие от полового акта, тогда как изнасилование обычно оставляет ее бесплодной. Как писал один врач эпохи Возрождения, «нежелательное плотское совокупление по большей части бесполезно и бесплодно; поскольку любовь ведет к зачатию, любящие женщины действительно часто беременеют». Юристы поддерживали это мнение: «Изнасилование – это насилие над женщиной, но если она беременеет, то это не изнасилование, поскольку женщина не может зачать, если не позволяет». В большинстве случаев считалось, что удовольствие женщины от секса создает необходимые условия для плодовитости, делая лоно горячим и влажным. Именно поэтому когда-то папа римский Климент VII советовал своей новобрачной племяннице Екатерине Медичи: «Пылкая девушка скорее всего зачнет детей».

Обратный ход тоже годился. Если женщина забеременела, независимо от того, насколько нежелательным был контакт, это означало, что она, вероятно, получила удовольствие. Любой, кто стремился установить вожделение Марии к Ботвеллу – смертоносную похоть – мог ухватиться за эту мысль хотя бы ради возможности опорочить королеву. Ее тело вынесло собственный вердикт. Ее беременность являлась свидетельством соучастия[769].

Всякий раз, когда Мария осознавала, что беременна, она ощущала себя запятнанной. Она не случайно боялась за своего нерожденного ребенка. Король мог порождать бастардов, но ни одно королевство не терпело и не потерпит внебрачных детей королевы. Родившись вне брака, младенец будет олицетворять добровольную греховную капитуляцию Марии перед Ботвеллом. Что в таком случае станет с ребенком? И что станет с самой Марией, чья вина в нарушении супружеской верности будет теперь доказана, с матерью внебрачного ребенка, рожденного от предполагаемого убийцы короля? Марии ничего не оставалось, как только попытаться восстановить свое положение хотя бы на какую-то часть и защищать законность брачного обета. В этом случае она хотя бы сможет спасти себя и ребенка. Поэтому даже в Лохливене Мария отказывалась разводиться с Ботвеллом, держась за свою историю подобающей жене верности – возможно, потому что сама отчаянно пыталась поверить в нее[770].

Как она сказала Трокмортону, от этого зависела ее честь. Что еще оставалось Марии? Беременность держала ее в плену не меньше, чем шотландские лорды. Однако этот плен продлился недолго: в конце июля у Марии произошел выкидыш. Нау впоследствии напишет, что она сильно страдала и четыре дня лежала больная в постели. Ее беспокоила глубокая печаль, которую она испытывала, и огромная потеря крови… настолько большая, что она едва могла двигаться»[771]. Горевала ли Мария о потере беременности, Нау не написал.

Отчасти Мария была права: Елизавета Тюдор хотела сражаться за нее до определенных пределов. Пока Марию надежно держали в башне, королева Елизавета считала возможным наказывать шотландских подданных за их неповиновение. Она могла позволить себе решительный протест и негодование – по принципиальным соображениям: Мария была ее родственницей и правящей королевой, к тому же, подобно Филиппу II, Елизавета Тюдор считала, что восстание имеет свойство распространяться. Как говорила Елизавета Екатерине Медичи, государи должны поддерживать друг друга; угроза Марии была угрозой всем правителям в каждом уголке земли. Разумеется, какое-то улаживание разногласий Марии с ее подданными было возможно.

Екатерина получила письмо, раскрывающее смятение королевы Елизаветы, в октябре 1567 года, через несколько месяцев после того, как Марию впервые поместили под стражу в Лохливене. Однако Екатерина прекрасно умела читать между строк. Елизавета писала не только из сочувствия Марии Стюарт, но и из злорадства. Только в предыдущем месяце Екатерина Медичи и Карл IX едва избежали собственного государственного переворота: в сентябре протестанты пытались похитить их, пока королевский двор находился в Мо – небольшом городе к северо-востоку от Парижа. Екатерине удалось расстроить план злоумышленников, и Карл потребовал, чтобы гугеноты лично отчитались за свои действия. Те не решились выступить. Следующая гражданская война казалась неминуемой[781].

И теперь Елизавета злорадствовала: если бы только Карл имел столь же благонравных подданных, как ее собственные! Они «преданы мне так, как я могу желать… Я всегда сочувствую государям, которые имеют причины гневаться», – писала Елизавета королеве-матери[782]. Государям, чьи подданные не повиновались им, она считала равно королеву Марию и короля Карла.

Странно было писать такое королеве-матери, не скрывая иронии. Как знала Екатерина – и вся Европа – Елизавета Тюдор поддерживала французских протестантов войсками и деньгами во время первой Французской Религиозной войны точно так же, как шотландских протестантов, помимо этого годами укрывая их после восстаний. Екатерина содрогнулась от такой наглости. Слова Елизаветы запали ей в душу – возможно, Екатерина даже сохранила это письмо. Достаточно скоро она отправит те же мысли за пролив Ла-Манш.

Екатерине не пришлось долго ждать. Побег Марии в Англию в мае застал Елизавету врасплох. Когда Мария бежала из замка Лохливен, Елизавета возрадовалась, полагая, что шотландская королева быстро укротит своих непокорных подданных, преподав урок всем потенциальным мятежникам. Английская королева не ожидала, что лорд Джеймс разобьет Марию при Лэнгсайде. Кроме того, она никогда не ожидала, что Мария перейдет границу Англии без ее прямого разрешения.

Неожиданное появление Марии Стюарт потребовало от Елизаветы совершенно нового плана действий. Одно дело вести дипломатическую игру, отправлять Трокмортона на переговоры в интересах королевы Шотландии, и совершенно другое – активно вмешаться. Теперь Мария хотела, чтобы Елизавета действовала в ее интересах. Но что повлекут за собой эти действия? Какой ценой? Елизавета боялась вовлечь Англию в еще одну войну, которая может угрожать ей с любой стороны. У нее не было никакого желания вести войну против шотландских протестантов. Что же касается ее собственных подданных, то на севере Англии во множестве жили английские католики, которые могли объединиться вокруг католической королевы Шотландии и для того, чтобы вернуть ей шотландскую корону, и для того, чтобы отвоевать для нее корону английскую. Кроме того, Елизавета подозревала, что Мария может попытаться уехать во Францию. Тогда католические короны, объединившись, могли бы предпринять совместное вторжение и в Шотландию, и в Англию, стремясь и подавить шотландское восстание, и свергнуть узурпатора в Англии? Против такого нападения Англия могла не выстоять, а никакой другой иностранный правитель не пришел бы на помощь Елизавете. Королева решила, что лучше задержать Марию Стюарт в Англии и не допустить ее отъезда во Францию.

Как ни странно, Екатерина Медичи тоже не желала принимать Марию на французских берегах. Она по-прежнему поддерживала отношения с новой Шотландией и была занята нарастающими внутренними проблемами. После разгрома в Мо, как и ожидалось, во Франции разразилась гражданская война – вторая Религиозная война. В первом же сражении этого конфликта старый коннетабль Монморанси был смертельно ранен. Гражданская война быстро закончилась, но в мае 1568 года Франция все еще находилась на грани третьего кровавого столкновения. Две гражданских войны менее чем за год, угроза третьей – и все это пока Екатерина Медичи выздоравливала после смертоносной болезни.

О той болезни известно лишь одно: она оставила Екатерину настолько слабой, что королева-мать едва могла держать перо. Именно это изложила Екатерина Елизавете Тюдор, по крайней мере, в письме от 26 мая, через десять дней после побега Марии в Англию. Хотя болезненное состояние не позволило ей писать собственной рукой, Екатерина посчитала необходимым попросить Елизавету Тюдор за Марию. Однако Екатерина Медичи и Елизавета Тюдор были скроены из одного материала: теперь Екатерина ухватилась за возможность укусить английскую королеву – как аукнется, так и откликнется. Несчастная королева Шотландии превратилась в чувствительный предмет напряженной переписки между французской и английской королевами.

«Мадам, моя добрая сестра, – начиналось письмо Екатерины, и в ее словах сквозила ирония. – Как только король, монсеньор мой сын, и я узнали о том, в каком положении оказалась сейчас королева Шотландии, моя невестка, что ее вынудили бежать в ваши земли преследовавшие ее подданные, мы сразу отправили [нашего курьера] к вашему двору. Он расскажет вам, как огорчены мы видеть ее в таком страдании и горе, и как довольны, что она отдала себя в ваши руки. Мы убеждаем себя, что она получит всю помощь, благосклонность, охрану и дружбу, которые столь страдающая принцесса должна надеяться получить от вас».

Теперь наступило время довершающего удара. Что писала Елизавета в предыдущем октябре, когда проповедовала важность оказать поддержку Марии? «Мы не сомневаемся, – написала Екатерина, – что вы придерживаетесь того же мнения, что и прежде, – приводя далее слова самой Елизаветы – что государи должны поддерживать друг друга, преследовать и наказывать подданных, которые поднимаются против них и восстают против своих государей». «Прошу вас, – продолжала Екатерина, усиливая давление, – пусть все государи узнают, а особенно мой сын и я, как сильно вы желаете, чтобы сохранялась высшая власть государей, а мятежные и непокорные подданные были наказаны»[783].

Как лицемерно со стороны Елизаветы Тюдор было поучать Екатерину по поводу высшей власти, «сочувствовать» проблемам Карла, в то же время поддерживая деньгами эти проблемы! Годы назад Екатерина сама избавилась от красивой и докучливой Марии, королевы Шотландии. Теперь проблемы Марии легли на Елизавету Тюдор.

Оставалось организовать похороны. В день смерти Елизаветы герцогиня Альба проследила за бальзамированием тела и одела Елизавету во францисканское облачение из грубой серой шерсти в честь святого, в день поминовения которого она умерла. Фрейлины Елизаветы задрапировали стены комнаты черной тканью, украшенной вышитыми французскими лилиями (fleur-de-lis) и гербами Испании, кавалеры уложили королеву в гроб. Остаток дня испанские придворные по очереди входили в апартаменты Елизаветы, выражая свои соболезнования. Вечером траурная процессия прошла из комнат Елизаветы в королевскую капеллу. Поставив гроб с королевой в большой катафалк, те же, кто нес королеву, накрыли его покровом из золотой парчи. Началась заупокойная месса.

Дороги за пределами дворца заполнили провожающие. «Никогда никакой народ не проявлял такой скорби», – вспоминал один из французских очевидцев. Когда в королевской капелле закончилась месса, рядом с телом своей госпожи осталась только герцогиня Альба. Сидя у гроба с лицом, закрытым черной вуалью, герцогиня провела всю ночь в молчаливом бдении[812].

Филиппа оглушил этот удар. «Понести такую тяжелую потерю после того, что случилось с принцем, моим сыном, невыносимо, – написал он своему послу во Франции. – Однако я принимаю в меру своих сил и способностей волю Господа, который предопределяет на Свое усмотрение»[813]. На следующий день, 4 октября, другая процессия сопроводила гроб с Елизаветой в Las Descalzas reales, монастырь, основанный принцессой Хуаной. Там испанские подданные могли в последний раз посетить свою королеву. Заглядывая в открытый гроб, люди видели Елизавету в бархатной обивке, роскошная ткань контрастировала с суровым серым одеянием. Рядом с королевой лежало крошечное тело ее дочери: Филипп решил похоронить мать и дочь вместе.

По окончании прощания герцогиня Альба рассыпала на тела травы и цветы, положила другие ароматы на бархат. Затем гроб молодой королевы отнесли в гробницу, расположенную в глубине монастыря. Там Елизавета с дочерью должны были пробыть какое-то время. Филипп планировал перенести тела в Эскориал, но в дни скорби по Елизавете ему еще предстояло решить, когда это сделать.

Фуркево чудовищность его задачи казалась непомерной. Как человек может сказать королеве-матери Франции, что ее любимая дочь мертва? Заставляя перо двигаться по странице, он желал быть где угодно, только не за письменным столом. «Мадам, как я желаю, чтобы Господь наш не допустил ужасного события, о котором я должен сейчас сообщить вам, даже если бы это случилось ценой моей собственной жизни. Или я хочу, чтобы кто-нибудь другой, а не я рассказал вам об этом», – начал он[832]. Фуркево изложил детали последних часов Елизаветы, объясняя, что она страдала, и смерть была для нее избавлением. Как смог, он обрисовал королеве-матери картину Елизаветы на смертном одре, но опустил болезненные детали агонии молодой женщины, описывая только те моменты, которые могли дать Екатерине хоть какое-то утешение.

Подписав и запечатав, Фуркево вложил письмо в дипломатический пакет с другой корреспонденцией и докладами, предназначенными для Парижа. О том, что происходило потом, подробно рассказал венецианский посол. Письмо в конце концов оказалось в Лувре 18 октября, и попало, скорее всего, не в собственные руки Екатерины, а по обыкновению к одному из ее секретарей. Служащий сломал печать и пробежался по строчкам. Потом он вскочил из-за стола.

Несчастный секретарь не мог собраться с духом, чтобы передать послание Екатерине. Вместо этого он проинформировал кардиналов Бурбонского и Лотарингского, полагая, что священники, столь близкие к короне, станут лучшими скорбными вестниками. Однако никто не хотел приносить королеве-матери дурные вести. Французские прелаты целый день хранили содержание письма Фуркево в себе, размышляя, что делать.

На следующее утро они нанесли визит испанскому послу Алаве, но испанец вежливо отказался, не желая «брать на себя миссию, после выполнения которой, его присутствие, возможно, навсегда станет неприятным для Их Величеств»[833]. В конце концов, кардиналы Бурбонский и Лотарингский решились сами сообщить королю Карлу. Было 19 октября.

Молодой король пошел к Екатерине в сопровождении двух кардиналов и нескольких членов Совета. Когда Карл говорил, – как докладывал венецианский посол, – глаза Екатерины наполнились слезами. Потом, не сказав ни слова, она одна удалилась в свои апартаменты.

Она снова вышла лишь через несколько часов, неожиданно появившись в зале, где заседал Карл со своими советниками. «Господь забрал к Себе все мои надежды, – произнесла она. – Только от Его руки я жду утешения и поддержки. Я вытру свои слезы и отдам всю себя защите и делу короля, моего сына, и Господа. Пусть каждый из вас поступит так же, как я, чтобы гугеноты слишком быстро не возрадовались по поводу этой смерти. Не позволим им подумать, что узы, объединяющие две короны, оборвутся из-за этого».

Никто не знает, что происходило в душе Екатерины в эти несколько часов уединения. Однако, как часто случалось, политическая сторона ее натуры победила эмоциональную перед лицом неизбывного отчаяния. Долг перед королевством определил дальнейшее поведение Екатерины.

Она уже приняла решение. «Король Испании не может навсегда остаться вдовцом, – объявила она Карлу и его советникам. – У меня одно желание: чтобы Маргарита вышла за него замуж и заняла место сестры»[834].