Личного кабинета у меня не было. Богатые клиники вроде «Здорового Ядра» принимали серьёзных гостей в переговорных с кожаными креслами. У меня для таких бесед имелись стулья для посетителей, на которых вчера ждали бесплатной диагностики пенсионеры с пуделями.

Я придвинул два стула друг к другу прямо в приёмной и указал гостю на один из них. Сам сел напротив, спиной к стойке, чтобы видеть и его, и дверь.

Гость неторопливо опустился на стул, расстегнул плащ, но снимать не стал. Сел прямо, без развязности мажоров и без напряжённой готовности человека, замышляющего пакость.

Ксюша принесла чай, в нашей лучшей кружке, я заметил, как она специально выбирала, поставила перед гостем и отступила за стойку, не сводя с него глаз.

— Спасибо, — он кивнул ей, кивок вышел уважительным. Потом перевёл взгляд на меня и чуть заметно улыбнулся, оценив, видимо, и сдвинутые стулья, и швабру в руках Сани, и общую атмосферу обороны. — Расслабьтесь, Михаил Алексеевич. Я вам не враг.

Вот тут я перестал даже пытаться изображать гостеприимство.

— Знаете, — я скрестил руки на груди и взгляд у меня, надо полагать, стал под стать словам, — за последний месяц через эту приёмную прошло много людей, которые с порога говорили ровно это же. «Я вам не враг», «я хочу как лучше», «давайте по-хорошему». И почти каждый из них в итоге хотел одного, закрыть мою клинику. Так что простите за прямоту, но я давно никому здесь не верю на слово. Говорите суть. Кто вы и что вам нужно.

Я ждал реакции. Обиды, напора, фальшивого смеха, любой из заготовленных реакций человека, которому сорвали вступление. Гость не дал ни одной. Он выслушал меня до конца, не перебивая, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Справедливо, — он чуть склонил голову, признавая мою правоту. — Совершенно справедливо. На вашем месте, после всего, что вокруг вас творилось, я доверял бы ещё меньше. Это говорит в вашу пользу.

Он взял кружку, сделал аккуратный глоток обычного пакетного чая так, будто это был чай за тысячу рублей чашка, и поставил обратно.

— Меня зовут Давид Маркович Гольдман, — имя он произнёс спокойно, не следя за моей реакцией, как произносят имя, которое в определённых кругах поясняют редко. В моих кругах оно пока не значило ничего. — Фамилия вам ничего не скажет, и это нормально. Я не из тех, кто мелькает в новостях. Я из тех, кто стоит чуть дальше, за теми, кто мелькает.

Он сложил руки на колене, я заметил часы под манжетой, не кричащие, как у Якубса, простые и плоские, из тех, чья цена прячется в названии и не выходит в блеск.

— А теперь по сути, как вы и просили. Я вчера два часа смотрел ваш эфир. Не из любопытства, у меня мало свободных часов, и я не трачу их на чужие стримы. Я смотрел как профессионал. И то, что вы сделали с Ядром того мангуста, прямая стимуляция узлов голой рукой, с одновременным наложением шва, на затухающем Ядре, это не талант, Михаил Алексеевич. Талант я видел. Это другое.

Он подался чуть вперёд и голосе прибавилось веса.

— Так не работают участковые ветеринары с окраины. Так не работают даже хорошие хирурги в Фам-госпитале. Этот уровень я встречал у ведущих фамтехов корпораций, у людей, которых растят десятилетиями и берегут, как золотой запас. А у вас, — он коротко обвёл взглядом приёмную, щербатые стулья, прейскурант на стене, Саню со шваброй, — у вас всё это в комплекте со скромной клиникой на окраине, ассистентом-новичком и девочкой с телефоном. Несоответствие, которое меня по-настоящему заинтересовало.

Я слушал и чувствовал, как под рёбрами натягивается холодок, и шёл этот холодок от настороженности высшего порядка, страхом тут и не пахло. Этот человек за два часа эфира разглядел во мне то, что я полгода старательно прятал под маской хваткого, но обычного провинциального ветеринара. Он смотрел сквозь маску так же легко, как Олеся накануне смотрела сквозь моё «обычная работа». Только Олесин интерес грел, а этот холодил, оценивал. Так смотрят не на человека. Так смотрят на актив.

— Я пришёл не мешать вам. — Гольдман выдержал паузу. — И не закрывать вашу клинику, можете убрать оборону, ваш сотрудник может поставить швабру на место. Я пришёл сделать вам предложение. Серьёзное. Такое делают один раз. Я прошу только об одном, выслушайте меня до конца, не перебивая и не отказываясь сразу. А потом решите сами. Идёт?

Я смотрел на него и взвешивал. Спокойствие человека, за спиной которого стоит что-то большое и тяжёлое, отчего ему самому незачем повышать голос или угрожать. Он не был похож ни на бандита, ни на дешёвого решалу, ни на чиновника. Он был похож на крупного игрока, заглянувшего в маленькую лавку, потому что разглядел в ней то, что проглядели остальные.

Кем бы он ни был, разговор предстоял из тех, что делят жизнь на «до» и «после». Это я понял ещё до того, как он назвал хоть одну цифру.

— Идёт, — сказал я. — Слушаю, — я приготовился слушать по-настоящему.

Гольдман не привирал. Это я понял по первым же фразам, по тому, как он строил речь.

— Тогда без предисловий. — Он чуть повернул кружку на блюдце, выравнивая ручку параллельно краю стола, и в этом машинальном жесте было больше, чем в иной биографии, так выравнивает мелочи тот, для кого порядок естественен, как дыхание. — Я владелец питомника «Золотой питомец». Возможно, не слышали. Это нормально, мы не даём рекламы, к нам приходят по рекомендации или не приходят вовсе.

Питомник «Золотой питомец» я действительно не слышал, но название легло в память само, как ложатся имена, за которыми чувствуется вес.

— Мы занимаемся редкими породами. Не теми, что продают в зоомагазинах под видом редких, а настоящими. — Он говорил перечисляя, и я слушал, прикидывая порядок цен за каждой строчкой. — Серебристые грифоны, изумрудные мантикоры, эфирные соколы, чьё Ядро настроено тоньше любого хронометра. Мы выводим их, выхаживаем с яйца или со слепого детёныша, обучаем у лучших наставников и продаём. Кому, вы понимаете. Топ-менеджерам Синдикатов. Коллекционерам. Людям, для которых живой грифон в вольере загородного дома, то же, что для других картина на стене. Цена одного такого зверя начинается там, где у обычной семьи кончается стоимость квартиры.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть. Я молчал, не помогая ему и не мешая.

— А теперь, Михаил Алексеевич, проблема, из-за которой я сижу на этом стуле в вашей приёмной вместо собственного кабинета. — Голос его не изменился, но в нём прибавилось веса. — Я продаю здоровых зверей. Безупречно здоровых, я лично подписываю каждый племенной паспорт. А через год-другой они начинают ко мне возвращаться. Точнее, возвращаются жалобы их новых хозяев. Зверь угасает, теряет силу Ядра, чахнет. И почти всегда причина одна, владелец, когда зверь приболел, понёс его в дорогую модную клинику. В такую, где мягкие кресла, смузи в приёмной и лак для когтей. Где над уникальным грифоном с тонко настроенным Ядром склоняется выпускник, купивший диплом, с вибрационным массажёром в руках.

Я невольно усмехнулся уголком рта. Картинку эту я знал до мелочей, она работала ровно через дорогу от того места, где мы сидели.

— Вижу, вы понимаете, о ком я. — Гольдман поймал мою усмешку. — Да, в том числе и о тех, что напротив. Мои клиенты несут зверей именно к таким, потому что выбирают по вывеске и цене, а руки врача в расчёт не берут. И калечат. А страдает в итоге моя репутация, о питомнике начинают говорить, что у «Золотого питомца» звери слабые, болезненные, мрут через год. Хотя я продал их крепкими, как орех. Меня это, — он помолчал, подбирая слово, — оскорбляет. И как профессионала, и лично.

Я выслушал всё это, не разнимая скрещённых на груди рук. История была складная и, скорее всего, правдивая, но складные правдивые истории я за две жизни научился любить меньше всего, в них удобнее всего прятать крючок.

— Звучит красиво, Давид Маркович, — сказал я. — Допустим, всё так. Тогда у меня встречный вопрос, простой. Почему я? У вас, судя по всему, денег как у небольшого государства. Купите себе клинику. Хорошую, с чистого листа, под свои нужды. Наймите туда профессоров из Фам-госпиталя, посадите на оклад, поставьте лучшее оборудование. Зачем вам лекарь с окраины, у которого вместо кабинета два сдвинутых стула?

Гольдман посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались морщинки. В них стояла не усмешка превосходства, которой я ждал, а удовольствие человека, которому задали правильный вопрос.

— Потому что профессора, Михаил Алексеевич, работают по протоколам. Я нанимал профессоров. Троих, в разное время, — начал объяснять он. — Они прекрасные специалисты. Они открывают методичку, находят пункт, соответствующий симптому, и делают, что написано в пункте. Когда симптом в методичку не лезет, они разводят руками и пишут в карту «неблагоприятный прогноз». А вы вчера сунули голую руку в открытое Ядро умирающего мангуста и завели его пальцами, потому что в вашей голове нашёлся пункт, которого нет ни в одной методичке. Я смотрел два часа. Я понимаю, что видел.

Он подался вперёд на пару сантиметров.

— Вы не специалист по протоколам. Вы работаете руками и головой, отложив справочник в сторону. Таких единицы. Их не выпускают академии, они получаются сами, от практики и склада ума. Это первое. А второе, — он коротко обвёл взглядом приёмную, сдвинутые стулья, Саню, замершего со шваброй, — второе я увидел десять минут назад, когда вы встретили меня в штыки и потребовали назвать суть. Мои клиенты, люди тяжёлые. Капризные, надутые собственной важностью, привыкшие, что перед ними стелются. Профессор на окладе будет стелиться. А вы, нет. Вы и им скажете правду в лицо, как сказали мне. Мне нужен врач, которого не прогнёшь под капризы тех, кто платит. Золотые руки при несгибаемом хребте. Редкое сочетание.

Я собирался ответить, и ответ у меня был холодный и осторожный. Но ответить мне не дали.

Из глубины клиники, из стационара, отделённого от приёмной одной дверью, раздался скрипучий, исполненный пролетарского негодования вопль:

— Капиталисты скупают труд рабочего класса за бесценок! Доколе⁈ Нет — монополиям! Слава труду, позор эксплуататорам!

В приёмной повисла тишина того особого свойства, какое наступает, когда случается непоправимое. Ксюша, как раз переставлявшая у дальнего стеллажа лоток с пустыми пробирками, дёрнулась всем телом, и лоток выскользнул у неё из рук. Стекло грохнуло об пол с раскатистым звоном, и пробирки разлетелись по плитке во все стороны. Саня очень медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо, целиком, как закрываются от взрыва.

Я не шевельнулся. Внутри у меня всё опустилось, за той дверью, в полутора метрах от чужого человека, рядом с говорящей совой стоял кварцевый купол с нелегальным новорождённым драконом, и одного любопытного шага хватило бы, чтобы вся конспирация рухнула.

Гольдман медленно поднял бровь. Повернул голову в сторону стационара, прислушался, словно проверяя, не послышалось ли, и так же неторопливо вернулся взглядом ко мне. Поднял кружку, сделал глоток и опустил её на блюдце всё с той же выверенной аккуратностью.

— Я вижу, у вас тут собственный профсоюз, — произнёс он без тени улыбки на лице, но с отчётливой искрой где-то в глубине глаз. — Сильное профсоюзное движение. Ценю плюрализм мнений в коллективе. Это говорит о здоровой атмосфере.

Феликс, с меня премия. Двойная пайка мучных червей и отдельная жёрдочка с видом на улицу. Мысленно я уже оформлял наградной лист, а вслух, ровным голосом, не позволив ни одной нотке выдать пронёсшийся над клиникой ураган, сказал:

— Ближе к делу, Давид Маркович. Что конкретно вы предлагаете? — предложил я.

— Конкретику, — повторил Гольдман с одобрением, будто я снова сдал маленький экзамен. — Хорошо. Условия простые, хорошие условия всегда просты, сложности заводятся только в плохих.

Он отставил кружку и сложил руки на колене.

— Я начинаю рекомендовать ваш Пет-пункт всем своим клиентам. Эксклюзивно, только вас, больше никого. Для людей этого круга моя рекомендация перевешивает любую рекламу, за неё я отвечаю собственной репутацией. Это с моей стороны. С вашей стороны, одно требование, и оно жёсткое. Если звонит мой клиент, для него у вас всегда есть окно. В любой день, в любой час. Хоть в воскресенье, хоть посреди записи. Эти люди не умеют ждать в очереди и не станут. Принимаете день в день, без «приходите через неделю».

Я прищурился, прикидывая, как это ложится на реальность.

— Экстренный приём вне очереди ломает график. У меня запись, у меня плановые пациенты, стационар. Я не могу бросить капельницу мангусту, потому что чьему-то грифону приспичило сегодня.

— Вы и не будете бросать. — Гольдман качнул головой. — Вы будете расширяться, и очень быстро, как только пойдёт поток. А что до графика, за сломанный график платят. И тут переходим к приятной части. — Он впервые улыбнулся почти по-настоящему. — Эти люди не считают деньги, когда речь идёт об их статусе и их зверях. Для них дешёвая услуга, это подозрительная услуга. Если вы возьмёте с такого клиента по своему обычному прейскуранту, он насторожится, почему так дёшево, наверное, шарлатан. Поэтому к своему прайсу вы смело ставите множитель. Я рекомендую пять.

— Пять, — повторил я ровно.

— Пять. — Он кивнул. — И они заплатят с удовольствием, потому что заплатить дорого, для них удовольствие, подтверждение, что они доверили зверя лучшему и обошли стороной дешёвку с окраины. Вы окажете услугу высшего качества и возьмёте за неё цену, которая эту услугу в их глазах подтверждает. Все довольны. Включая, замечу, самих зверей, которых наконец-то возьмёт в руки врач взамен массажёра.

Я молчал и считал. Считалось легко и сладко, и именно эта лёгкость заставляла меня держать лицо каменным. Когда цифры складываются слишком красиво, под красотой обычно лежит подвох. Прайс на пять. Поток платёжеспособных клиентов, которым некуда больше идти. Соседнее помещение, на которое я скребу по копейке. Полноценная клиника вместо Пет-пункта. Всё, ради чего я пахал, лежало в одной протянутой руке человека в сером плаще.

И всё-таки внутри ворочалось что-то, чего цифры не покрывали. Я слишком долго был врачом и слишком недолго управленцем, чтобы пропустить простую вещь, окно, которое всегда найдётся для грифона топ-менеджера, кто-то другой при этом теряет.

Вчера утром у меня в очереди сидел пенсионер с пуделем, который пришёл «просто посоветоваться» и притащил с собой полпакета своих собственных лекарств, чтобы я заодно разобрался, что от чего. Такие приходят без записи, ждут по часу, торгуются за каждую сотню и платят с одной пенсии. Если я начну день в день впихивать между ними капризного клиента Гольдмана, который не умеет ждать, кого-то из этих стариков я отодвину в хвост. А ведь ради них, ради очереди из небогатого района, я когда-то и открывал этот Пет-пункт, и мраморные холлы тут были вовсе ни при чём.

Старый профессор внутри меня, тот, что лечил по бюджетным квотам и грызся с завотделением из-за расходников, морщился от всей этой истории с множителем. Делец, которым мне волей-неволей пришлось стать в новой жизни, возражал ему трезво, деньги богача можно пустить на лечение бедняка, и одно другому только в помощь. Этот спор во мне не решился, и я отложил его на потом, понимая, что решать всё равно придётся.

Поэтому свою руку я в ответ не протянул.

— Я вас услышал, Давид Маркович. Подробно и ясно, — я разомкнул наконец руки. — И вот мой ответ.

От авторов:

Дорогие читатели! Мы наконец сделали схему клиники. Которая актуальна именно на данный момент Прошу любить (не жаловать), мы старались и сверялись с текстом:

Гольдман смотрел на меня в напряжении.

— Я ничего не скажу вам прямо сейчас, — весомо сказал я. — Мне нужно подумать. Взвесить. Проверить пару вещей. Предложение серьёзное, такие на коленке не решаются.

Я ждал нажима. Любой из прежних гостей на этом месте надавил бы: ограниченное время, уникальный шанс, решайте сейчас или никогда. Гольдман не нажал. Напротив, его лицо снова придвинулось к тому самому удовлетворению.

— Правильно, — он поднялся со стула, застегнул плащ. — Человек, который кидается на такое предложение с ходу, не считая и не проверяя, это человек, которому я не доверил бы и больного хомяка. Думайте, проверяйте. Проверяйте особенно тщательно меня самого, я настаиваю. — Он достал из внутреннего кармана визитку, матово-чёрную, с золотым тиснением, и положил её на стойку. — Здесь прямой номер. Не секретаря, мой. Когда решите, позвоните в любое время. Я не тороплю.

Он коротко кивнул Ксюше: «Спасибо за чай, очень кстати», кивнул мне, обвёл напоследок приёмную тем же быстрым, всё подмечающим взглядом и вышел. За стеклом он помедлил, прежде сесть в машину, постоял, оглядывая фасад моего Пет-пункта с непонятным мне выражением, и только потом ушёл из поля зрения.

Дверь ещё не успела толком закрыться, как меня обступили со всех сторон.

— Михаил Алексеевич! — Денисов выскочил из-за стойки, глаза горели. — Это же… вы понимаете, что это? «Золотой питомец», это легенда! Про них в академии рассказывали как про эталон племенной работы! Их грифонов на выставках за бронестеклом показывают! Если он начнёт рекомендовать вас своим клиентам, мы…

— Прайс на пять умножай! — Саня прыгал рядом, уже забыв про рассыпанные пробирки. — Мих, ты считал вообще? На пять! Да мы этот соседний зал не то что выкупим, мы его золотом изнутри обошьём и швейцара в ливрее поставим! Я первый в швейцары пойду, у меня опыт! Мы ж озолотимся!

Я подобрал с пола закатившуюся под стойку пробирку, повертел в пальцах. Денисов и Саня сыпали цифрами и планами наперебой, перебивая друг друга, и в их азарте была своя правота, предложение и вправду тянуло на джекпот.

— Вы поймите, Михаил Алексеевич, тут ведь дело даже не в деньгах, — Денисов наконец подобрал главное для себя. — Тут уровень. Лечить грифона за двадцать миллионов, это другая медицина. Их Ядра настолько тонкие, что под них отдельные протоколы пишут. Я о таких пациентах в академии только в учебнике читал, а тут они сами к нам пойдут. За год такой практики я как врач вырасту больше, чем за пять лет в обычной клинике.

— А я тебе про приземлённое, — встрял Саня. — Мих, мы ж на соседний зал копим. А с прайсом на пять выкупим его, ещё и на ремонт останется. Денисову нормальную операционную, Ксюхе кабинет, тебе наконец стол человеческий вместо двух стульев для гостей. Это не жадность, это развитие!

Доводы у обоих были крепкие, крыть мне их было нечем, потому что думал я ровно о том же.

Молчала только Ксюша. Она присела на корточки, собирала пробирки в лоток, по одной, лицо у неё было хмурое и сосредоточенное.

— А мне он не понравился, — сказала она негромко, не поднимая головы. Саня осёкся на полуслове. — Не знаю. Вежливый весь такой, гладкий, чай похвалил. А улыбается… как акула. Знаете, как, рот улыбается, а глаза холодные, считают. Скользкий он, Михаил Алексеевич. Я таким не верю.

— Да ну тебя, Ксюш, — отмахнулся Саня. — Он богатый просто, они все так смотрят. Деньги считать привыкли.

— При чём тут богатый. — Ксюша подняла голову, и за стёклами очков было видно, что отступать она не собирается. — Комарова не богатая была, а такая же гладкая. И мажоры эти улыбались. Я не про деньги, Саня, я про то, что нормальный человек, когда приходит с добром, он не такой отрепетированный. А этот будто каждое слово заранее у зеркала проговорил. Мне от него не по себе.

— Так, может, потому и проговорил, что серьёзный человек, а не балабол, как некоторые. — Саня обиделся за солидность гостя, как за свою.

— Может. А может, и нет. — Ксюша опустила в лоток последнюю пробирку, и стекло звякнуло. — Вот пробью его, узнаем.

Я не стал ни соглашаться, ни спорить. Чутьё у Ксюши было хорошее, проверенное, я научился его уважать. Но я знал и другое, сдержанность сильного человека легко спутать со скользкостью, если ты привык, что доброта бывает только громкой и улыбчивой. Гольдман не лез в душу и не сыпал любезностями, и для Ксюши, выросшей среди людей попроще, эта скупость звучала фальшью. Кто из нас прав, покажет проверка.

Думать на людях я не умел никогда. Мне нужно было занять руки привычным делом, и я ушёл в стационар, оставив команду спорить дальше.

Я прошёл вдоль вольеров, проверяя своих по очереди, и руки, занятые делом, потихоньку отпускали голову думать.

Пуховик встретил меня бодрым мявом и сам полез под ладонь. Я прощупал пульс на задней лапке, послушал Ядро через браслет, ровно, сильно, по возрасту даже с запасом. Барсёнок мурчал и пускал из шерсти знакомый холодок, и для моей правой ладони с подживающим ожогом тот холодок шёл лучше любой мази. Я задержал руку у него на загривке чуть дольше нужного.

«…тёплый человек думает… трудное думает… я рядом…»

Рядом. Это помогает.

Искорка сидела по горло в подогретой плошке и блаженно щурилась. Я тронул воду тыльной стороной ладони, поправил на градус, и саламандра в благодарность выпустила аккуратное колечко пара, которое поднялось к потолку и растаяло. Леопардёнок спал, раскинув лапы в стороны. Мангуст в дальнем вольере приоткрыл глаз, узнал меня, шевельнул хвостом и снова уплыл в лечебный сон.

Дальше пошел к скрытому от чужих глаз. Вэллор спал в половинке своей скорлупы, и воздух над ним дрожал ровным жаром. Датчик показывал стабильность. Эмпатией я по привычке потянулся к нему и упёрся в ту же глухую немоту, к которой так и не научился относиться спокойно.

Спи, малыш. Когда-нибудь разберёмся и с этим.

И, наконец, я остановился у жёрдочки, на которой, нахохлившись, сидел виновник сегодняшнего инфаркта моей конспирации.

— Ну, Маркс, — я понизил голос. — Герой профсоюзного движения. Ты понимаешь, что чуть не спалил нас всех со своим интернационалом? В десяти метрах чужой человек сидел.

Феликс приоткрыл один глаз и смерил меня взглядом, в котором не было ни тени раскаяния.

— Бдительность пролетариата не знает выходных, — проскрипел он. — Классового врага я чую через стену.

— Это был не классовый враг. Возможно. — Я облокотился на стойку. — Скажи лучше как старый теоретик, продаваться буржуазии или нет? Он предлагает деньги. Много. За то, чтобы я лечил зверей богачей.

Феликс распушил перья, повертел головой, обдумывая вопрос со всей марксистской основательностью. А потом выдал то, чего я, признаться, не ожидал.

— Экспроприация прибавочной стоимости у эксплуататоров есть священный долг сознательного пролетария! — провозгласил он с трибунным пафосом. — Бери деньги буржуя, товарищ Покровский! Бери и обращай их на благо трудового народа! Лечи на них зверьё бедноты, расширяй народную лечебницу, корми сову! Изъять у класса-паразита и пустить на пользу, вот высшая революционная справедливость!

Из приёмной донёсся хохот: Саня с Денисовым подслушивали в дверях и теперь ржали в голос. Я и сам не сдержал усмешки. Сова только что сформулировала мою деловую стратегию точнее любого консультанта за деньги.

— Знаешь, Маркс, — сказал я, — а в этом что-то есть. Изъять и пустить на пользу.

Я вернулся в приёмную с готовым решением.

— Так, бойцы. Слушайте сюда. — Команда повернулась ко мне. — Предложение мы, скорее всего, примем. Деньги нам нужны, помещение само себя не выкупит, и лечить грифонов с мантикорами интереснее, чем подрезать когти пуделям, при всём уважении к пуделям. Маркс, как ни странно, прав, возьмём деньги богачей и пустим на дело.

Саня издал короткий победный клич и вскинул кулак.

— Но, — я поднял палец, и клич осёкся. — В омут с головой не прыгаем. Я не знаю этого человека. Он говорит складно, держится солидно, но складно говорили все, кто потом пытался нас закрыть. Поэтому, перед тем как набрать номер с этой визитки, мы его проверим. Ксюша.

— Да? — Она выпрямилась.

— Это по твоей части, ты у нас в сетях как рыба в воде. Пробей мне Гольдмана Давида Марковича и его питомник «Золотой питомец». Всё, что найдёшь, реестры Синдиката, профильные форумы, отзывы заводчиков, новости, суды, если были. Меня интересует, кто он на самом деле, чем дышит и не тянется ли за ним хвост. Накопай всё, до донышка.

Ксюшу не пришлось просить дважды. Дело было ей по душе, и недоверие к Гольдману добавляло азарта. Она уселась за компьютер, размяла пальцы над клавиатурой и нырнула в браузер с видом сыщика.

— Будет вам досье, Михаил Алексеевич, — пообещала она, не отрываясь от экрана. — Если на нём есть хоть пятнышко, я найду.

Договорить ей не дал колокольчик. Дверь открылась, вошла женщина с переноской, следом мужчина с поводком, на другом конце которого упиралось что-то мелкое и яркое. А за ними в окне мелькнули ещё двое, идущие к крыльцу.

Вчерашний стрим возвращался к нам процентами.

Дальше время свернулось в плотную ленту приёма, и разматывал я её до самого обеда.

Первой на стол попала дымчатая кошка по кличке Милли, и хозяйка с порога объявила страшное слово «лишай». Шерсть у кошки и впрямь местами потеряла цвет, выцвела до белёсых проплешин, выглядело это тревожно. Но под браслетом картина прояснилась за минуту, грибка нет, чистое эфирное выцветание, обесцвечивание остевого волоса из-за сбитого питания фолликула.

— Лишая нет, — сказал я хозяйке, и она выдохнула. — У вас другое. Чем моете зверя?

Выяснилось, что мыли дешёвым шампунем с рынка, «для всех видов петов, экономичная канистра». Эта канистра и подъедала эфирную подпитку шерсти.

— Канистру в помойку, — резюмировал я. — Вот рецепт: травяные ванночки, состав записал, делать через день две недели. И нормальный шампунь под эфирную шерсть. Цвет вернётся.

Следующего пациента вёл Денисов, и я нарочно отдал кейс ему целиком, наблюдая со стороны. Бронзовая черепаха, медлительная и философски настроенная, объелась мелочи, хозяин держал в прихожей блюдце с медяками «на удачу», а черепаха приняла их за минеральную подкормку и оприходовала горсть, монету за монетой. Монеты лежали в ней грузом, эфирная бронза панциря от меди уже начинала тускнеть.

— Эфирный магнит, — скомандовал Денисов сам себе, разложил инструменты по ходу и принялся аккуратно, по одной, вытягивать монеты через приоткрытый клюв магнитным зондом. Черепаха перенесла процедуру легко. Денисов работал чисто, и придраться мне было не к чему. Растёт парень.

Третьим был йоркширский терьер неоновой породы, проблема у него была курьёзная, он слишком ярко светился. Хозяева жаловались, что собака не даёт спать, по ночам пёсий силуэт горел в темноте, как ночник. Я прощупал у него вдоль позвоночника регулирующие точки Ядра, нашёл перевозбуждённый узел и массажем приглушил свечение. Йорк под моими пальцами обмяк, прикрыл глаза и уснул прямо на столе, посапывая и светясь теперь тускло, как ночная лампадка.

Четвёртый пациент потребовал Саниных рук. Водяной прыгун, упитанная пучеглазая жаба, страдал эфирной икотой, при каждом «ик» выпускал изо рта мыльный пузырь, эти пузыри плыли по приёмной вереницей, веселя очередь.

Само по себе безобидно, но икота у прыгунов изматывает Ядро, и лечить её надо. Я набрал в шприц пеногаситель.

— Держи его, только нежно, он скользкий, — велел я Сане.

Саня обхватил жабу обеими ладонями с осторожностью, жаба икнула ему в лицо облаком пузырей, Саня не дрогнул, я успел сделать укол. Икота стихла.

— Я теперь жабья нянька, — сообщил Саня, отмывая руки. — Бабушка была бы горда.

Пятым пришёл перьевой барсук, застрявший в линьке, половину старых игл он сбросил, половина засела намертво, и зверь ходил всклокоченный и несчастный. Тут хватило осмотра и назначения, авитаминоз, помог сезонный сбой плюс скудный корм. Я выписал витаминный курс и размягчающую мазь на застрявшие фолликулы, объяснил хозяину, как обрабатывать. Через неделю-другую барсук должен был вернуть себе приличный вид.

А шестого я запомню надолго. Электрический хомяк, крошечный сердитый комок рыжей шерсти, прибыл на приём в стеклянной банке. Хозяин нёс эту банку на вытянутых руках, как несут что-то взрывоопасное. Сам хозяин, грузный мужчина в очках, замотанных на дужке изолентой, осторожно поставил банку на стол и показал мне ладони. По подушечкам пальцев шла россыпь мелких подживших ожогов, точечных, будто его тыкали раскалённой иглой.

— Доктор, я уже боюсь его на руки брать, — пожаловался он сипло. — Симпатяга же, Борей зовут, я его внуку покупал. А он бьётся, как электрошокер. Возьму погладить, щёлк, искра, палец дымится. Жена говорит, выкинь это чудовище, а внук рыдает. Может, у него с нервами чего? Или порча какая на Ядре?

Я провёл над банкой сканером браслета. Хомяк прижал уши и сверкнул на меня глазом-бусиной.

[Вид: Хомяк электрический — Ядро: Уровень 1 — Состояние: здоров — Заряд статический: высокий]

— Нервы у вашего Бори крепче ваших, — сказал я. — И Ядро здоровое, и порчи никакой. Беда в другом, порода у него такая, накопительная. Эфирный заряд копится в защёчных мешках, как в конденсаторе, и стекать ему некуда. Вот он и разряжается в первое, до чего дотронется. В вашу ладонь.

— И что делать-то? — Хозяин жалобно сдвинул залатанные очки. — Усыплять?

— Обувать.

Лечить тут было нечего, зверь был здоров. Зато было что придумать. Я достал из ящика крошечные эфирные заземлители и по очереди закрепил их хомяку на все четыре лапки, придерживая верещащего Борю за шкирку. На звере они смотрелись четырьмя миниатюрными резиновыми тапочками. Теперь заряд уходил через подошвы, минуя хозяйские ладони.

— Носить постоянно, менять раз в месяц, заказывать у нас, — сказал я хозяину, который умилённо разглядывал обутого зверя. — И гладьте на здоровье, током больше не ударит. Внуку скажите, чудовище реабилитировано.

Хозяин осторожно, с опаской, протянул палец и тронул Борю по рыжей спинке. Искры не было. По лицу мужчины расползлась такая детская радость, что очередь невольно заулыбалась вместе с ним.

— Не бьётся, — прошептал он, гладя хомяка одним пальцем, потом всей ладонью. — Доктор, да вы волшебник.

— Я обувщик, — сказал я. — Следующий, пожалуйста.

Хомяк негодующе пошевелил тапочками и попытался цапнуть меня за палец, но без искры. Очередь, наблюдавшая за обуванием, тихо умилялась.

К обеду поток наконец схлынул. Последний хозяин вынес из клиники переноску, колокольчик звякнул и затих, и в приёмной впервые за несколько часов стало тихо. Я опустился на стул для посетителей, тот, на котором утром сидел Гольдман, вытянул ноги и налил себе чаю из остывшего чайника. Спина гудела, правая ладонь после стольких процедур ныла в полную силу, но усталость была хорошая, заработанная руками.

Саня плюхнулся на соседний стул, вытер лоб рукавом и блаженно выдохнул.

— Мих. Это не трафик, это нашествие. — Он сиял. — Реклама вчерашняя сработала процентов на двести. Народ прёт и прёт. Я уж думал, после стрима схлынет, а оно наоборот разгоняется. Зверски круто!

— Круто, — согласился я, отхлёбывая чай. — И, заметь, без единого вибромассажёра. Просто лечим зверей и говорим хозяевам правду. Оказывается, на этом тоже можно построить очередь.

— На этом-то она и держится, — неожиданно умно сказал Саня и сам, кажется, удивился собственной мудрости.

Я хотел ответить чем-нибудь столь же философским, но тут из-за компьютера в углу приёмной поднялась Ксюша.

Она шла ко мне медленно, глядя куда-то внутрь себя, и держала перед собой раскрытый блокнот, исписанный за эти часы вдоль и поперёк. Глаза у неё были раскрыты широко, на щеках горел румянец, а на губах застыла растерянная полуулыбка.

Я поставил чашку на стойку.

— Ксюш? Ты чего такая? Накопала на Гольдмана? — прямо спросил я.

Ксюша остановилась передо мной. Сглотнула.

— Накопала, Михаил Алексеевич, — выговорила она, и голос у неё дрогнул. — Та-а-ам… там тако-о-ое…

— Что там, Ксюша? — я отставил чашку. — Не тяни, говори как есть.

Она шумно набрала воздуха, поправила очки обеими руками, как делала перед всем важным, и затараторила, проглатывая половину запятых:

— Я сначала по реестрам Синдиката пошла, по официальным. Там пусто, там он просто владелец питомника, частное лицо, налоги платит, ни судов, ни жалоб, чистый, как стёклышко. Я уж думала, меценат и меценат, чего завелась. А потом полезла по старым базам, по форумам благотворительных фондов, я их со школы знаю, я доклад про благотворительность делала в девятом классе, у меня там до сих пор аккаунт живой. И вот там, Михаил Алексеевич… — Она сделала паузу, в которой уместилось всё её потрясение. — Там его знают. Только не как Гольдмана. Там он проходит под именем Базиль.

Имя ударилось о что-то в памяти и отдалось глухим эхом. Базиль. Я слышал это раньше, мельком, краем уха.

А вот Денисов не пропустил. Он застыл.

— Базиль? — переспросил он сипло. — Тот самый Базиль? Теневой меценат?

— Тот самый. — Ксюша торжествующе кивнула. — Ты знаешь?

— Кто ж его не знает. — Денисов опустился на стул, будто у него подкосились ноги. — Про него в академии легенды ходили. Михаил Алексеевич, Базиль, это целое явление. Он анонимно спонсирует независимые исследования в фам-медицине, те, на которые ни один Синдикат денег не даёт, потому что они невыгодные. Он содержит приюты для отбракованных петов, тех, которых заводчики выбраковывают и усыпляют. Целые приюты, на свои деньги. Половина новых методик за последние десять лет родилась в лабораториях, которые он тихо финансирует. Никто не знает, как он выглядит, он принципиально держится в тени. И вот этот человек запросто зашёл к нам в приёмную и выпил чаю.

Ксюша затрясла головой, подхватывая:

— Я там целую ветку нашла, люди годами гадают, кто такой Базиль. Одни считают, что это коллективный псевдоним фонда, другие, что какой-то старый профессор. А это он. Гольдман. Я по совпадению вышла, он один раз перевёл деньги приюту со счёта питомника, кто-то заметил и связал концы. Михаил Алексеевич, он не торгаш. Он фанатик. Настоящий, который реально тысячи зверей спас, своими деньгами, молча, без всякой рекламы.

Я слушал и чувствовал, как внутри меня медленно отключается то реле тревоги, которое щёлкнуло при первом же слове «серьёзный разговор» и не отпускало с тех пор.

Человек, который вкладывает миллионы в невыгодную науку и в приюты для брака, который делает это анонимно, годами, без вывески и без расчёта на налоговые льготы, такой человек не ходит закрывать маленькие клиники на окраине.

Ему это незачем. Складная история Гольдмана про загубленных грифонов и оскорблённую репутацию перестала казаться мне подозрительно складной. За ней стояла обычная правда.

Больше того, я вдруг узнал в нём знакомую породу. В прошлой жизни я про Базиля не слышал, но встречал таких. По пальцам пересчитать, но встречал. Врачи и учёные, которые тянули безнадёжные направления не из-за грантов и званий, они иначе попросту не могли, потому что душа у них была устроена так, что чужую боль они принимали за свою.

Их считали чудаками, над ними посмеивались, а они тихо делали своё и спасали тех, кого больше спасти было некому. Гольдман, похоже, был из этой породы, только с деньгами вместо скальпеля. И если так, то он не зря разглядел во мне что-то родственное во время эфира.

— Ну вот, — сказал я. — А ты говорила, акула.

Ксюша залилась краской до самых очков и уткнулась в монитор.

— Я же не знала… Он правда холодно улыбается. Я по улыбке судила, а надо было по делам. Виновата.

— Не виновата. — Я положил руку ей на плечо. — Ты сделала ровно то, что я просил, и сделала отлично. Усомнилась, проверила, докопалась до сути. Это не ошибка, это работа, причём хорошая. Подозревать незнакомца, это правильно. Менять мнение, когда факты повернулись, умеют немногие, а ты сумела.

Денисов всё ещё сидел пришибленный величием момента, а Саня встрепенулся и хлопнул в ладоши.

— Так чего, берём⁈ Базиль, не Базиль, а прайс на пять как был, так и есть! Да к нам теперь сам этот меценат клиентов погонит!

— Берём. — Я выпрямился. — Ксюша, звони ему. По той визитке, прямой номер. Скажи, что мы обдумали предложение и принимаем его условия. Работаем.

Денисов выдохнул так, будто ему лично вручили диплом, и в глазах у него засветилась мечта о грифонах под бронестеклом. Саня уже что-то прикидывал на пальцах, шевеля губами, и по ним читалось «золотом обошьём».

Каждый радовался своему, Денисов — пациентам, о которых читал в учебниках, Саня, деньгам и сияющему будущему, в котором он непременно стоит швейцаром в ливрее. Я радовался тому, что чутьё Ксюши на этот раз дало осечку, значит, хоть один человек за последний месяц пришёл ко мне с пустыми руками, без ножа за пазухой.

А ещё я, пока остальные ликовали, успел про себя прикинуть ближайшую арифметику. Если Базиль и вправду погонит ко мне своих клиентов, нагрузка резко вырастет, а нас четверо, и стол один.

Денисова быстро надо доучивать до самостоятельных приёмов. Соседний зал надо оформлять, не дожидаясь, пока накопится вся сумма, иначе поток богачей задавит нас в тесноте прежде, чем мы успеем развернуться.

И надо как-то увязать две очереди, невидимую ви-ай-пи и обычную, из нашего района, так, чтобы вторая от первой не страдала. Задачка выходила непростая, но хорошая. Я отложил её на вечер.

Посреди всеобщего ликования звякнул колокольчик и в клинику вошла Олеся.

Она держала в руках объёмный термопакет, и от него по всей приёмной поплыл запах, от которого мой отощавший за утро желудок свело судорогой. Куриный бульон. Наваристый, домашний, с тем духом, какой бывает у супа, сваренного без спешки.

— Обед для главврача! — она подняла пакет, как трофей. — Марина сказала, раз муж теперь знаменитость на весь интернет, пусть хоть ест по-человечески, а не всухомятку.

«Муж» она выговорила легко, будто пробуя слово на вкус, и сама чуть смутилась.

И тут моя команда показала себя во всей красе. Саня первым завёл, протяжно и гнусаво, на одной ноте:

— У-у-у-у-у…

Денисов тут же подхватил, и даже Ксюша, забыв свой стыд за «акулу», присоединилась тонким голоском, и втроём они вывели это школьное дразнящее «у-у-у» так слаженно, будто репетировали неделю. Олеся вспыхнула разом, прижала термопакет к груди, не зная, куда деваться.

— А ну цыц, балаганщики, — рявкнул я. — Шестаков, у тебя вольер недомытый. Денисов, бери карту следующего и готовь стол. Ксюша, к телефону. Развели тут детский сад.

Команда прыснула и сделала вид, что взялась за дело, продолжая давиться смешками. Я взял Олесю под локоть и увёл её в стационар, под прикрытие двери, за которой эти трое уже не могли её доставать.

В стационаре было тихо, Олеся принялась выгружать из термопакета контейнеры. Бульон в большой банке, ещё горячий. Котлеты, плотно уложенные, рядом домашнее пюре. Отдельно завёрнутый хлеб. Кормили меня как на убой, и желудок одобрял каждое движение её рук.

Пока она расставляла еду, я заметил в дальнем углу стационара то, чего там утром не было.

Купол с Вэллором стоял на прежнем месте, но теперь его загораживала ширма из трёх створок, обтянутая плотной тканью и поставленная так, чтобы скрыть разом террариум, провода, и дрожащий над ним жар.

Раньше купол стоял открыто, прикрытый только моим присутствием и закрытой дверью. Теперь он был спрятан по-настоящему, от любого случайного взгляда. Ставил эту ширму не я. Я нахмурился и отложил вопрос на потом.

— Садись уже, остынет, — Олеся сунула мне ложку. — И не вздумай говорить, что некогда.

Спорить было бессмысленно и не хотелось. Я сел и накинулся на бульон.

Голод, накопленный за полдня конвейера, гнал меня вперёд, и первую половину банки я опорожнил почти не жуя, обжигался и не замечал этого, заедал котлетой прямо из контейнера. Тело молодое, обмен быстрый, а с утра в нём не было ничего, кроме чая.

Олеся следила за этим процессом со всё возрастающим неодобрением, скрестив руки, и наконец не выдержала.

— Покровский. Ты не ешь, ты заглатываешь, — она ткнула пальцем в мою сторону. — Кусками, как удав. Я полтора часа над этим бульоном стояла, кости вываривала, а ты его в себя за минуту опрокинул, даже вкуса не разобрал. Так и язву наживёшь. Ядовитых петов лечить умеешь, грифонам сердца чинишь, а собственный желудок угробить норовишь.

— Олесь, — я прожевал и виновато развёл руками, — это привычка.

— Привычка, — она покачала головой, но в голосе звучала ворчливая забота, которой меня не баловали. — Все вы спешите, пока вас в больницу не увезут. Жуй медленнее. Хоть пять минут поешь по-человечески. Никто там без тебя не помрёт за пять минут.

Я честно сбавил темп, скорее ради неё, чем ради желудка, и оставшийся бульон доедал размеренно, и он от этого, надо признать, стал вкуснее. Олеся проследила, чтобы я прожевал как следует, удовлетворённо кивнула и только тогда отошла к вольеру леопардёнка. Тот, заслышав её, заворочался и потянулся.

— Можно? — Она оглянулась на меня.

— Бери, он любит руки. Только осторожно, рёбра ещё срастаются.

Она бережно вынула вольтового леопардёнка и взяла его на руки, подложив ладонь под забинтованный бок. Зверёныш доверчиво обмяк, ткнулся носом ей в сгиб локтя и заурчал, пуская из шерсти слабые голубые искорки. Олеся замерла, боясь шевельнуться, с восхищённо-серьёзным лицом человека, впервые взявшего на руки что-то живое и хрупкое.

Я смотрел на неё, жевал котлету и вдруг расплылся в улыбке, потому что услышал то, что слышал только я.

«…мама… тёплая мама пришла… мягко… хорошо…»

Олеся подняла на меня глаза, и они у неё мгновенно заблестели. Она прижала леопардёнка к себе чуть крепче, склонилась над ним и совсем тихо, чтобы не разбудить, погладила между ушами.

— Мама, здесь, — прошептала она зверёнышу. Надо же, как будто слышала.— Ишь ты. Маленький.

И вид у неё был такой, что я забыл про котлету.

Я доел, вытер губы салфеткой и встал. Подошёл к Олесе сзади, осторожно, чтобы не потревожить дремлющего у неё на руках леопардёнка, обнял её за талию и уткнулся носом в макушку.

— С тобой так тепло, — выговорил я ей в волосы, но пора работать.

— Знаю, — она кивнула, не оборачиваясь, чтобы не разбудить зверёныша. — Иди уж. Я понимаю.

Я видел, что она понимает, и от этого теплело ещё сильнее. Олеся не дёргала меня, не обижалась на вечную нехватку времени, не устраивала сцен из-за того, что я живу клиникой. Она приносила бульон и говорила «я понимаю», и это стоило дороже любых слов.

— Слушай, — я не разжал рук. — А давай устроим выходной. Один. Целый день, только ты и я. Без клиники и кафе. Просто наш день.

Олеся усмехнулась, и я почувствовал движение её плеч.

— Миш. С нашими графиками целый выходной вдвоём, это из области фантастики. У меня смены, у тебя клиника.

— Клиника подождет, — я говорил ей в макушку. — Денисов один день подержит оборону, он уже почти готов. Мангуст стабилен. Один день, Олесь. Мы его заслужили.

Она повернулась в кольце моих рук, медленно, чтобы не потревожить спящего леопардёнка, оказалась лицом к лицу, ее серые глаза посмотрели на меня, серьёзно, без обычной насмешки. Потом приподнялась и поцеловала меня в губы. Долго, тепло, без вчерашней отчаянной жадности, спокойно и хорошо.

— Давай попробуем, — сказала она, отстранившись на сантиметр. — В субботу. Если ничего не рухнет. Договорились?

— Договорились, — я не удержался и прищурился. — Целый день… а может, заодно и ночь?

Она отстранилась совсем, фыркнула и щёлкнула меня по носу свободной рукой.

— Но-но. Не закидывай удочку так далеко, деловой. Сначала выходной выгуляем, а там посмотрим на твоё поведение.

И ушла, передав мне на руки сонного леопардёнка, забрав пустые контейнеры и оставив меня посреди стационара с улыбкой, которую я не очень-то и прятал.

Я стоял, держал тёплого зверёныша, смотрел на закрывшуюся за Олесей дверь, и на губах ещё держался вкус поцелуя. Хорошо мне было. Просто, по-человечески хорошо.

Идиллию, разумеется, нарушил Феликс.

— Одобряю, — проскрипело с жёрдочки, и я обернулся. Сова сидела нахохлившись и смотрела на меня с видом партийного работника, утверждающего кадровое назначение. — Решительно одобряю выбор, товарищ Покровский. Хорошая она. Правильная.

— Маркс, — я вздохнул. — Ну хоть ты не лезь.

— Лезу по идейным соображениям, — Феликс распушил перья. — Анализирую с классовых позиций. Самка трудовая, при деле, работает у плиты, не белоручка. Готовит сытно, я по запаху из коридора оценил, наваристо. Преданная, носит пропитание соратнику в разгар трудового дня. Из такой выйдет образцовая ячейка общества и крепкий тыл революционера. Бери, товарищ, и не задумывайся. Партия благословляет.

Я расхохотался, осторожно, чтобы не растрясти леопардёнка, который у меня на руках даже не проснулся.

— Спасибо, Маркс. Учту твоё партийное напутствие. Передам невесте, что прошла проверку парткома.

— Невесте, — удовлетворённо повторил Феликс и прикрыл глаза. — Растёшь, товарищ. Сознательность крепнет.

Я вернул леопардёнка в вольер, укрыл, проверил напоследок жар над куполом за ширмой, стабильно, и вышел в приёмную, всё ещё улыбаясь. Идиллия кончалась здесь, за этой дверью. Дальше начиналась работа.

В приёмной я первым делом отправил Саню с Денисовым обедать.

— Идите, пока затишье. Шестаков, рот не набивай на ходу, подавишься на радостях от Базиля. Денисов, через сорок минут жду обратно, после обеда у нас плотно. Ксюша остаётся на стойке, — указал я.

Они ушли, всё ещё обсуждая грифонов и золото на стенах, и в приёмной стало тихо. Я подошёл к стойке, оперся на неё и вспомнил про вопрос, который отложил на потом.

— Ксюш. Ширма в стационаре. Откуда?

Она оторвалась от монитора, и вид у неё стал чуть виноватый.

— А, это… Это мы с Денисовым поставили. Денисов придумал. Сказал, надо прикрыть от греха. Притащил ширму откуда-то с барахолки. Мы хотели вам сразу рассказать, честно, но то поток, то Гольдман этот, то стрим разбирали, всё минутки не было. Я уж и забыла, что не сказали. Вы не сердитесь? Я ее убираю на ночь, а с утра ставлю.

Я не сердился. Наоборот, внутри потеплело. Денисов, ещё недавно чужой человек с той стороны баррикады, бывший главврач мажорской конторы, сам, без подсказки, додумался прикрыть мою главную тайну от чужих глаз. Не спросив, не выслужившись, просто потому, что понял риск и решил его закрыть. Так не отрабатывают зарплату. Так берегут своё.

— Не сержусь, — я качнул головой. — Передай Денисову, что он молодец. Голова варит в правильную сторону. И ширму он угадал, она там нужна. Хорошо, что в команде кто-то думает про безопасность, пока я думаю про всё остальное.

Ксюша заметно повеселела и вернулась к монитору.

— Кстати, — я вспомнил главное. — Дозвонилась Гольдману?

— Дозвонилась, — она кивнула. — Не сразу, раза с пятого, у него то занято, то сбрасывает. А потом ответил и… знаете, Михаил Алексеевич, он как будто ждал звонка. Я ему только: «Здравствуйте, это от Покровского», а он сразу, «Принимаете? Прекрасно. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль к вам подъедет мой человек с пациентом». И всё, положил трубку. Как заранее знал, что согласимся.

Я хмыкнул. Вот же хитрый. Не успели мы решить, а у него уже и клиент наготове, и время назначено заранее. Он не сделку мне предлагал, он с первого же дня устраивал проверку, посмотрим, как ты держишь слово про «всегда найдётся окно».

— Понятно, — сказал я. — Проверяет. Хочет глянуть, не трепло ли я. Ну что ж, не будем разочаровывать мецената. Записывай его человека на восемнадцать ноль-ноль, отдельной строкой. К этому времени стол должен быть свободен. Если на шесть кто-то записан, двигай, придумай что-нибудь вежливое.

— Уже двигаю, — отозвалась Ксюша, открывая журнал. — Перенесу Зубова с его игуаной на полседьмого, он мужчина спокойный, поймёт.

День покатился дальше плотным валом приёмов, и я снова утонул в нём по локоть.

После стрима поток не желал спадать. Шли с настоящими болячками и с надуманными, шли поглазеть на «врача из интернета», вели на поводках и несли в переносках всех, кого только держат в этом городе.

Я работал, Денисов тоже, Ксюша крутилась на стойке и телефоне, стрелки часов ползли к вечеру незаметно.

Запомнился один случай из этого вала. Привели болотную выпь, странную птицу с длинным клювом и Ядром на удивление капризного устройства. Хозяйка, замотанная женщина с тремя детьми, виновато объяснила, что денег у неё немного, но выпь у старшего сына вместо игрушки и друга, и если что серьёзное, она хоть в рассрочку, хоть как.

Птица держала крыло на отлёте и не давала к нему прикоснуться. Я осмотрел, вывих в эфирном сочленении, плёвое дело на пять минут, вправляется одним движением под лёгкой седацией. Я вправил, выпь возмущённо клекотнула, расправила крыло, и насупленный, серьёзный мальчишка лет шести вдруг просиял так, что осветил мне всю смотровую.

— Сколько с меня? — женщина полезла в потёртый кошелёк с такой обречённостью, что я понял, там негусто.

— Триста рублей, — сказал я, хотя по прейскуранту выходило вдвое больше. — Вправление лёгкое, не переживайте.

Она ушла, благодаря и оглядываясь, а я поймал себя на простой мысли, вот ровно за таких я и держусь, за женщину с тремя детьми и выпью вместо игрушки. И вот ровно это окно, потраченное на её птицу, я по уговору с Гольдманом должен буду в любой день уступить грифону какого-нибудь надутого богача, который не умеет ждать. Старый спор во мне снова шевельнулся и снова не разрешился. Я отодвинул его и взял следующую карту.

К без четверти шесть я начал освобождать стол под VIP-клиента. Доделал текущего пациента, отпустил его, протёр поверхность и разложил свежий комплект. Ксюша придержала очередь, объяснив, что на шесть у нас особая запись.

Зубова с игуаной она переставила, тот не возражал. К восемнадцати ноль-ноль смотровая была чиста и готова, инструмент разложен, эфирограф прогрет. Я стоял у вычищенного стола, при полной готовности, и ждал присланного Базилем человека.

Восемнадцать ноль-ноль. Никого.

Колокольчик молчал, за окном никто не парковался, дверь не открывалась. Я списал это на пробки, город большой, дороги вечером стоят, пять минут опоздания не криминал.

Восемнадцать десять. По-прежнему пусто.

Я прошёлся по смотровой, поправил и без того ровный инструмент. Ксюша поглядывала на меня от стойки и помалкивала, но я видел, что и она поглядывает на часы. За окном вечерело, фонари ещё не зажглись, по тротуару шли люди с работы, и ни один из них не сворачивал к моему крыльцу.

Восемнадцать двадцать. Тишина.

Во мне поднималось медленное едкое раздражение. Я освободил стол, передвинул живого, реального клиента с игуаной, заставил очередь ждать дольше положенного, всё ради VIP-персоны, которая не соизволила приехать вовремя. Или приехать вообще. И ладно бы это была чистая потеря времени. Хуже было другое, я впервые опробовал на себе ту самую систему, на которую подписался, и система с первого же раза показала мне свой неприятный бок.

Сегодня я отодвинул Зубова с игуаной, человека спокойного и понимающего. А что будет, когда ради такого вот невидимки придётся отодвинуть кого-то вроде той женщины с тремя детьми? Кого-то, кому это окно нужно позарез, а не для статуса?

Профессор внутри меня ворчал, вот оно, начинается, продал душу за множитель на пять, теперь будешь плясать под дудку тех, кто платит. Делец возражал ему вяло, потому что в эту минуту, у пустого стола, дельцу было нечем крыть. Я стоял и злился, и злился, честно говоря, на пропавшего клиента вполовину, а на себя самого даже больше.

Восемнадцать тридцать. Я выдохнул и поставил точку.

— Всё, хватит, — я повернулся к Ксюше. — Подставил нас Базиль, или его человек, неважно. Богатей просто не явился, а мы полчаса воздух греем впустую, пока живые люди в очереди сидят. Окно своё мы предоставили честно, по уговору, претензий к нам быть не может. Кто там у нас на полседьмого по живой записи?

— Громов, с алабаем, — сверилась Ксюша. — Уже пришёл, ждёт минут двадцать.

— Зови Громова. Хватит ждать призраков.

Алабай у Громова оказался зверем серьёзным, бронированная сторожевая порода, холка мне почти по грудь, костяные пластины вдоль хребта тускло отливали под лампами.

На таких ставят охрану складов и режимных объектов, и характер у них под стать. Но этот стоял смирно, понурив тяжёлую голову, и при каждом шаге заметно припадал на левую переднюю.

— Третий день хромает, — пояснил Громов, здоровенный мужик под стать собаке. — Думал, ушиб, пройдёт. А он скулит по ночам, лапу зализывает, не даёт трогать. И горячая лапа-то, доктор.

Я уложил пса на широкий стол, успокоил голосом и ладонью на загривке, провёл сканером. Эфирограф высветил картину, в мягких тканях левой передней, глубоко, у самого канала, сидело инородное тело, и вокруг него расплывался воспалённый ореол.

Эфирная заноза. Скорее всего, обломок костяного шипа или осколок брони, загнанный под кожу в драке или о железо, и теперь он гноился, фонил, сбивал течение эфира по каналу лапы и тёк отравой в окрестные ткани.

— Заноза у вас, Громов. Только не простая, эфирная. Инородный осколок засел глубоко, у канала, и пошло восполение. Надо доставать, иначе канал перекроет, и тогда лапа отсохнет. Сейчас займёмся, — сказал я.

И обезболил лапу, развёл шерсть, обработал поле. Работа предстояла тонкая, достать осколок, не задев сам канал, который проходил впритык. У бронированных пород такие каналы залегают глубоко, под слоем уплотнённой ткани, и пробираться к занозе приходилось буквально на ощупь, сверяясь с монитором, где осколок горел маленькой тревожной точкой в миллиметре от золотой нити канала. Заденешь нить и вместо одной занозы получишь перебитый канал, а это уже не амбулаторный случай, это инвалидность зверя.

Я взял зонд и пинцет, склонился над раскрытой раной, где поблёскивал эфирный гель и темнела точка инородного тела, и весь ушёл в процедуру. Правая ладонь, едва зажившая после мангуста, отозвалась знакомой тупой болью на точное усилие, но руки держали ровно.

Громов сопел над душой, дыша мне в затылок, алабай под наркозом дышал глубоко, мир сжался до сантиметра раны и засевшего в ней осколка. Зонд отодвинул край уплотнённой ткани. Темный осколок показался и впрямь обломок чьего-то костяного шипа, засевший боком. Я подвёл пинцет, нащупал грань. Тянуть надо было строго вдоль, чтобы не качнуть осколок в сторону канала.

— Спокойно, родной, — сказал я не то псу, не то Громову, не то себе. — Сейчас.

Я почти подцепил осколок, когда колокольчик над дверью звякнул резко и зло, будто его дёрнули за язык.

— Так. Кто здесь главный?

Голос был громкий, капризный, привыкший, что на него оборачиваются. Я не обернулся, я не мог. Пинцет стоял в миллиметре от канала, и любое лишнее движение руки стоило бы псу лапы. Но боковым зрением уловил вошедшего.

В приёмную ввалился мужчина, упакованный в костюм такой кричащей дороговизны, что рядом с ним даже пальто Гольдмана сошло бы за рабочую спецовку. Лиловый бархат, золотые запонки величиной с фасолину, перстни, платок, лаковые туфли с зеркальным блеском. На холёном лице застыла брезгливость человека, которого заставили дышать одним воздухом с простолюдинами.

— Я Стоцкий, от Гольдмана, — объявил он на всю приёмную, не здороваясь, обмахиваясь ладонью, словно от запаха. — Опоздал, да. Пробки кошмарные, я полтора часа в этой вашей пробке простоял, кошмар. Так, бросайте всё немедленно. Меня нужно принять. Срочно.

В приёмной стало тихо. Очередь, и без того просидевшая лишних полчаса, повернулась к нему вся разом, и в этой тишине копилось дружное недоумение людей, которые ждут честно, по записи, с больными зверями на руках, и вдруг видят, как кто-то с порога лезет впереди всех.

Женщина с переноской поджала губы и прижала к себе переноску. Старик с таксой проворчал что-то себе под нос, и такса согласно тявкнула. Ксюша поднялась из-за стойки, вся маленькая и собранная, и шагнула наперерез гостю с той тихой твёрдостью, которая прорезалась у неё всякий раз, когда задевали клинику или её людей.

— Здравствуйте. Вы на восемнадцать ноль-ноль? — голос её звенел вежливо, но непреклонно. — Вы опоздали почти на час, врач вас прождал и сейчас занят экстренной операцией. Присядьте, пожалуйста, я вас запишу следующим, как только он освободится.

— Девочка, ты кто такая, чтобы меня записывать? — Он смерил её взглядом, в котором она весила меньше пылинки, повёл плечом, оттесняя её с дороги, не коснувшись. — Где врач? А, вон он, в собаке ковыряется. Эй! Да-да, ты!

И вот тут я медленно поднял глаза от алабая. Пинцет с зажатым осколком из руки не выпустил, пальцы остались твёрдыми, но дар речи у меня и впрямь отнялся от этой простой, ничем не замутнённой наглости. Человек опоздал на сорок пять минут, ввалился в клинику, где врач стоит по локоть в открытой ране живой собаки, отодвинул плечом моего сотрудника и теперь тычет в меня пальцем через всю приёмную.

— Вы опоздали на сорок пять минут. Я занят. Передо мной пациент на столе, открытая процедура. Сядьте и ждите своей очереди, — строго обозначил я.

Индюк побагровел. Краска поднялась от тугого воротника вверх, залила щёки, и лицо исказилось от возмущения, как у человека, которому впервые в жизни отказали.

— Ждать⁈ — взвизгнул он. — Я сказал — принять сейчас! Ты что, оглох⁈ Ты вообще понимаешь, кто я и от кого⁈ Принимай немедленно, деревенщина!

Я не дрогнул и не ускорился от слов богача. Пинцет стоял где стоял, в миллиметре от золотой нити канала, и крик Стоцкого значил для моих пальцев не больше, чем уличный шум за окном. Я довёл движение, которое начал, медленно потянул осколок вдоль, не задевая нить, и тёмный обломок костяного шипа вышел из раны и я положил его в лоток. Только после этого я разогнулся.

— Я повторю один раз, — сказал я, не поворачиваясь всем телом, лишь скосив на него взгляд. — Вы опоздали на сорок пять минут. Передо мной на столе собака с открытой раной. Сядьте, выпейте чаю, дождитесь, пока я закончу. Это не просьба.

Индюк побагровел ещё гуще, до свекольного, и затрясся.

— Чаю⁈ Вы предлагаете мне чай⁈ Да вы знаете, сколько стоит моё время⁈ Я — Аркадий Виленович Стоцкий! Меня к вам прислал сам Гольдман, а вы заставляете меня сидеть в этой… в этой будке и ждать, пока вы возитесь с дворнягой! Принимайте немедленно, я сказал!

Я бросил на него один взгляд. Тот самый, которым в прошлой жизни осаживал ординаторов, вздумавших спорить у операционного стола, и родственников, требовавших скандала вместо лечения. Взгляд подействовал на мгновение, Стоцкий поперхнулся, но гонор пересилил, и он снова открыл рот.

Договорить ему не дала Ксюша.

— Аркадий Виленович, вас же Аркадий Виленович зовут, да? — Она возникла у него под боком, вся улыбчивая, с журналом записи наперевес, и затараторила так, что вставить слово стало некуда. — Я вас сразу по осанке определила, вы человек явно непростой, сразу видно. А пальто у вас итальянское? Нет, ну я же вижу, что итальянское, у нас тут абы кто не ходит. Вы присаживайтесь вот сюда, на лучшее место, у окна, тут вид, тут чистенько. А зверя вашего как зовут? Ой, а кто у вас, ласочка? Породистая, наверное, у такого солидного мужчины абы какой не будет…

Пока индюк, сбитый с яростного разгона этим потоком, недоумённо моргал и соображал, хвалят его или заговаривают, к делу подключился Саня.

— Аркадий Виленыч, а правда, что в этом сезоне лиловый снова в моде? — Саня подкатил с другого боку, на ходу придвигая стул. — Я ж по костюму вижу, вы человек со вкусом, не то что эти, в сером ходят. Вот объясните мне, простому, чем бархат от велюра отличается, а то я всё путаю…

— Велюр… велюр совершенно иная фактура, — машинально начал Стоцкий, разворачиваясь к Сане, и сам не заметил, как из обличителя превратился в лектора. — Это распространённое заблуждение, путать их. Бархат имеет ворс плотный, короткий…

— Ой, а покажите ещё раз запонки, я таких сроду не видела! — встряла Ксюша с другого фланга, и Стоцкий послушно повернулся к ней, выставляя манжету. — Это что, настоящее золото? И камешки настоящие? Аркадий Виленович, вы прямо как из журнала, честное слово. У нас тут таких гостей не бывает, у нас всё больше с дворнягами да хомяками…

— Натуральные сапфиры, разумеется, — приосанился Стоцкий, окончательно забыв, зачем кипятился. — Под заказ, у одного ювелира на Большой Морской…

Они перебрасывали его, как мячик, от Сани к Ксюше и обратно, не давая ни секунды на то, чтобы вернуться к скандалу. Саня восхищался костюмом, Ксюша запонками, оба ахали в нужных местах, и распушившийся от лести индюк отвечал то одному, то другому, всё больше теплея, больше веря, что попал к людям, которые наконец оценили его по достоинству. Пока этот ватный волейбол шёл своим чередом, я спокойно зашил алабаю рану, наложил повязку и закрепил лапу.

— Готово, Громов, — я выпрямился, разминая поясницу. — Осколок достал, канал цел. Швы снимем через десять дней, пока обрабатывать вот этим, два раза в сутки. Бегать запретите неделю.

Громов, всё это время простоявший над душой бледной горой, выдохнул, стиснул мою руку обеими лапищами и забормотал благодарности. Алабай, ещё сонный от наркоза, на трёх лапах поковылял к выходу, и здоровенный хозяин повёл его, поддерживая, мимо опешившего индюка.

У двери Громов обернулся, смерил Стоцкого тяжёлым взглядом, и сказал в пространство:

— Бывают же люди, — и вышел.

Дверь за Громовым закрылась. Я наконец повернулся к нему целиком, вытирая руки полотенцем.

— Ну, — я смотрел на него спокойно. — Теперь я свободен. Что у вас?

И Стоцкий, едва спихнутый Ксюшей и Саней с кипящей точки, тут же снова полез в бутылку.

— Что у меня? — Он вскинул подбородок. — У меня то, что я прождал у вас в очереди, как простой смертный! Я, Стоцкий! Неужели до вас дошло, что меня нужно было принять сразу⁈ Сколько можно испытывать моё терпение⁈

Я отложил полотенце. Подошёл к нему вплотную, спокойно, так что ему пришлось чуть задрать голову, чтобы держать взгляд, и заговорил без капли злости. На таких тихий голос действует сильнее крика.

— Аркадий Виленович, послушайте меня внимательно, я скажу один раз, — я выдержал паузу. — Здесь ваши деньги не работают. Совсем. Можете предлагать мне любую сумму, можете трясти знакомствами, можете кричать, на мою работу это не повлияет ни на грамм. В моей клинике есть правила, есть очередь и есть уважение к чужому труду и времени. Если вы хотите лечить здесь своего зверя, вы эти правила соблюдаете, как все. А если не хотите, — я качнул головой в сторону двери, — вон выход. Я вас не держу и держать не стану.

— Да как вы смеете! — задохнулся Стоцкий. — Вы понимаете, с кем разговариваете⁈ Я таких, как вы…

— Прекрасно понимаю, — я не повысил голоса. — И вы тоже сейчас поймёте, с кем. Давайте по фактам. Вас прислал Гольдман. А Гольдман не разбрасывается рекомендациями, он осторожен. Значит, до меня вы обошли не одного фамтеха. Самых дорогих, самых модных, с холлами в мраморе и смузи в приёмной. И ни один вас не устроил, иначе вы не стояли бы тут. Вам не нужен просто врач, Аркадий Виленович. Вам нужен лучший. Вы за лучшим и пришли.

Я сделал паузу, давая словам осесть. И продолжил:

— Так вот. Лучший перед вами. Это не хвастовство, это диагноз, который вам уже поставил Гольдман, иначе вас бы тут не было. Но лучший работает только на своих условиях. Не уважаете мой труд, не цените моё время, считаете, что деньги дают вам право орать на врача посреди операции, тогда пожалуйста, дверь открыта, ищите дальше. Только искать вы уже устали, иначе не пришли бы. Лучшего вы нашли. Вопрос один, нужен он вам или нет.

В приёмной стало очень тихо. Ксюша застыла с журналом, Саня прирос к стулу, Денисов смотрел на меня так, будто впервые видел. А Стоцкий жевал губами, переваривая. Бил я его собственной логикой, его же снобизмом, развёрнутым против него самого, безо всякого оскорбления, он всю жизнь искал лучшее и платил за лучшее, а я предложил ему ровно это, только с ценником из уважения вместо денег.

Гонор выходил из него медленно, как воздух из проколотого шарика. Свекольный цвет сползал с лица, плечи опускались.

— Я… — он сглотнул. — Возможно, я был несколько резок. Пробки, нервы, тяжёлый день, — он помолчал и выдавил, явно непривычно для себя: — Прошу прощения. Посмотрите мою Жизель. Пожалуйста.

— Конечно посмотрю, — я кивнул, и тон у меня сам собой переменился на рабочий. — Ради зверя я что угодно посмотрю, зверь в наших разногласиях не виноват. Несите на стол.

Стоцкий бережно, двумя руками, извлёк из дорогой переноски ласку, и я невольно отметил, что зверь и впрямь хорош. Изящная, длинная, с шерстью цвета топлёного молока, отливающей шёлком, породистая до кончика хвоста.

На ней была надета попона, миниатюрная, расшитая мелкими сверкающими камешками, из тех висюлек, какими богачи наряжают питомцев под собственный статус. Ласка лежала на руках вяло, растеряв всю живость, какая положена её породе.

— Жизель третьи сутки ничего не ест, — заговорил Стоцкий, и в голосе у него прорезалась настоящая тревога, спрятанная под спесью. — Совсем. Воду пьёт, а еду не берёт. Вялая стала, лежит. Я уж и корм менял на самый дорогой, и ветеринара на дом вызывал, тот руками развёл, говорит, везите в стационар на обследование. А она у меня… — он осёкся, — она мне дорога. Не как вещь. Просто дорога.

Вот это «просто дорога», сказанное сквозь весь его гонор, мне понравилось куда больше итальянского пальто. Под индюком прятался человек, который любит своего зверя.

Я уложил ласку на стол, Денисов тут же оказался рядом, собранный, готовый показать себя на VIP-пациенте. Я провёл над зверьком сканером браслета.

[Вид: Ласка эфирная, выставочная линия — Ядро: Уровень 2 — Состояние: норма по всем показателям]

Норма. Я прогнал ещё раз, по каналам, по органам. Эфирограф развернул картинку. Ядро ровное, каналы чистые, ни воспаления, ни паразитов, ни сбоя терморегуляции. Ни одной из тех патологий, что положены зверю, трое суток не евшему. Зверь по всем приборам был здоров.

Денисов нахмурился, вглядываясь в монитор, и начал вслух перебирать страшное.

— Михаил Алексеевич, если по приборам чисто, а симптом есть… Это может быть скрытая эфирная дистрофия Ядра, начальная стадия, она на ранних сроках на сканере не видна. Или аутоиммунное, когда организм сам глушит аппетитный центр. Или, — он понизил голос, покосившись на хозяина, — неоперабельная опухоль в эфирном узле, такие тоже сначала не светятся…

Стоцкий побелел и схватился за край стола.

— Опухоль⁈ Неоперабельная⁈ Доктор, сделайте что угодно, любые деньги!..

— Денисов, — я остановил его одним словом. — Прекрати пугать хозяина страшными словами. И вот тебе урок, запоминай на будущее. Когда прибор говорит, что зверь здоров, а зверь болеет, причин ровно две. Либо прибор чего-то не видит. Либо болезни нет вовсе, и за неё мы приняли что-то другое. Не лезь сразу в неоперабельные опухоли, исключи простое. Ты ищешь болезнь, а я для начала поищу причину.

Я отложил браслет. Приборы я уже спросил, они сказали «здорова». Теперь следовало спросить самого зверя, руками и глазами, по-старому, как лечили до всяких эфирографов.

Ласка не ест трое суток, но пьёт. Активность снижена, но не лежит пластом. Здорова по всем системам. Что мешает здоровому зверю есть? Вопрос стоял именно так, не про болезнь, а про то, что мешает. И зашёл я с самого простого, с того, чем зверь ест, а Ядро оставил напоследок.

Я мягко придержал ласку и раскрыл ей пасть.

Зубы целые, дёсны розовые, язык чистый. Я заглянул глубже, посветил и осторожно прощупал пальцем защёчные мешки, в которых ласки таскают добычу. Левый пуст. А в правом, глубоко, у самого основания, пальцы наткнулись на мелкий твёрдый острый предмет.

Вот оно.

— Пинцет тонкий, — сказал я. — И поднесите лампу.

Под лампой я раскрыл мешок шире, завёл длинный пинцет и осторожно, чтобы не протолкнуть глубже, подцепил инородное тело. Оно сидело плотно и выходить не желало. Я подработал, потянул. Из защёчного мешка ласки показался и лёг мне на ладонь маленький блестящий предмет.

Камешек. Сверкающий стразовый камешек, гранёный, размером с горошину.

Я молча поднёс его к попоне Жизели, к ряду расшитых по краю украшений. В одном гнезде зияла пустота, камешек выпал из оправы. Точно такой же, как тот, что лежал у меня на ладони.

— Вот ваша неоперабельная опухоль, Аркадий Виленович, — я положил страз на стол перед остолбеневшим Стоцким. — С попоны. Открепился, а Жизель его подобрала и сунула за щёку, как они таскают всё блестящее. Закатился глубоко, к основанию мешка и застрял. Есть с такой занозой за щекой больно и неудобно, вот зверь три дня и отказывался от еды. Причина не в болезни. В камешке.

В смотровой повисла тишина. Денисов смотрел на страз с открытым ртом, осмысляя, как бытовая мелочь свела на нет весь его список смертельных диагнозов. Саня тихо присвистнул.

А Стоцкий переводил взгляд с камешка на ласку, с ласки на меня, и на холёном лице проступало особое потрясение человека, который выложил кучу денег за обследования и услышал в итоге, что всё дело в выпавшей стекляшке.

Жизель тем временем шевельнулась на столе, повела носом и ожила прямо на глазах. Я поднёс ей кусочек лакомства из банки на стойке, и ласка, избавленная от помехи, схватила его и сжевала с аппетитом.

— Ест, — выдохнул Стоцкий. — Господи, она ест.

— Ест, — я убрал пинцет. — Здоровый был зверь, Аркадий Виленович. Всё это время. Просто с камнем за щекой. Попону с украшениями я бы вам посоветовал снять совсем или сменить на такую, где нечему отваливаться. Красиво, но вот вам цена красоты.

Денисов всё ещё смотрел на страз, и я видел, что у него в голове со скрипом перестраивается какая-то важная конструкция. Я тронул его за плечо и негромко сказал, чтобы слышал только он.

— Запомни этот случай, Кирилл. Крепко запомни, он дороже десяти лекций. Тебя в академии учили, видишь симптом, ищи болезнь. Перебирай диагнозы от частого к редкому, от лёгкого к смертельному. И это правильно, но это полдела. Потому что есть ещё целый пласт, который ни в один диагноз не лезет, инородные тела, бытовые мелочи, дурацкие случайности. Зверь проглотил, накололся, запутался. Прибор тут бессилен, он ищет патологию, а патологии нет.

— Я сразу полез в опухоли, — пробормотал Денисов, и в голосе у него была честная досада на себя. — Прибор чистый, а я первым делом про худшее подумал.

— Все так делают поначалу. Это от страха пропустить страшное. — Я качнул головой. — Но хороший диагност первым делом исключает простое, а уже потом берётся за страшное. Простое встречается в сто раз чаще, проверяется быстро и не пугает хозяина зря. До того как напугать человека словом «опухоль», загляни зверю в пасть, в уши, под хвост, прощупай руками. В девяти случаях из десяти ответ лежит на поверхности, и лезть в глубину не приходится. Был у меня один знакомый врач, лучший диагност, какого я встречал. Так он лечил не приборами, он лечил головой. И ты учись думать, а не пугаться.

Денисов уловил смысл и кивнул. Растёт парень. Из таких ошибок, осознанных вовремя, и вырастают настоящие врачи.

Стоцкий смотрел, как его Жизель уминает второй кусок лакомства, с ним на глазах происходило превращение. Спесь сошла окончательно, а на её место пришёл почти детский восторг, которому вернули любимое существо.

— Невероятно, — пробормотал он. — Три дня я с ума сходил, ветеринара вызывал, корма перебирал, в интернете про опухоли читал, а вы за пять минут… камешек, — он поднял на меня глаза, и в них теперь не было ни капли прежнего высокомерия. — Гольдман не врал. Он сказал: «Стоцкий, я знаю одного человека, езжайте к нему и не спорьте, он гений». Я не поверил, я думал, очередная провинциальная самоделка. А вы и правда… вы действительно гений, доктор. Я всем расскажу. Всем своим. У меня круг, знаете, обширный, и у всех звери, и все мучаются с этими модными коновалами. Я вас на руках разнесу по всему городу.

— Расскажите лучше, что лечиться надо вовремя и без истерик, — сказал я. — И что врача стоит уважать. Этого будет достаточно.

— И это тоже, — он пристыжённо закивал. — И за сцену простите ещё раз. Сорвался. Бывает.

Расплачиваться он подошёл к стойке, к Ксюше, и тут случилось то, ради чего, собственно, и затевалась вся история с Гольдманом. Ксюша назвала сумму по нашему прейскуранту, помноженному на пять, как договаривались, и назвала её слегка севшим голосом, явно ожидая, что сейчас начнётся новый скандал, теперь из-за цены.

Скандала не последовало. Стоцкий услышал цену в пять раз выше обычной и впервые за вечер одобрительно кивнул, будто только теперь окончательно убедился, что попал к серьёзному специалисту. Он достал портмоне, отсчитал сумму и сверху, не считая, добавил толстую пачку.

— Это чаевые. Персоналу, — он покосился на Ксюшу с Саней. — За… за находчивость. И вообще. И запишите меня на профилактический осмотр через месяц, я теперь только к вам.

Он бережно убрал воспрянувшую Жизель в переноску, ещё раз потряс мне руку, на сей раз с искренним почтением, и удалился, унося переноску и твёрдую убеждённость, что нашёл лучшего ветеринара Петербурга.

Мы все молча смотрели на стойку, где лежали деньги.

Потом Саня подошёл, взял пачку, пересчитал, шевеля губами, и поднял на нас ошалевшие глаза.

— Мужики, — голос у него сел. — Это за один приём. За один. Плюс чаевые сверху. Да тут больше, чем мы за иной день всей кассой наколачиваем, со всеми когтями, ушами и глистогонками вместе взятыми.

— Помножь на поток, — тихо сказала Ксюша, и в глазах у неё зажглись цифры. — Если Гольдман таких будет присылать каждый день…

— Да мы за полгода тут дворец отгрохаем! — Саня уже воспарил. — Я серьёзно говорю. Второй этаж надстроим, вывеску неоновую, я себе форму закажу, настоящую, с галунами…

— Сначала нормальную вентиляцию в стационаре, — приземлил его Денисов. — И автоклав новый, наш уже на ладан дышит, ещё второй смотровой стол, иначе с потоком не справимся. И расходники закупить впрок.

— И то, и другое, и третье, — сказал я, и они повернулись ко мне. — Вы все правы, каждый по-своему. И вентиляция будет, и стол, и Санины галуны когда-нибудь, если очень захочет. Всё будет. Теперь главное, не потерять голову от первых денег.

Я обвёл их взглядом, по очереди.

— И насчёт клиентов Гольдмана. Да, они проблемные. Стоцкий не последний и, боюсь, не худший, будут и капризнее. Но я с такими разговаривать умею, вы сегодня видели. Деньги для них, это единственный привычный язык, и им кажется, что этот язык открывает любые двери. Уважение за деньги не купишь, и они это нутром чуют, оттого, наткнувшись на человека, которого не купить, теряются и идут на попятную. Так что проблем я не жду. Справимся.

Перед тем как расходиться, мы сделали ревизию.

Заперли дверь, опустили жалюзи. Ксюша достала из сейфа под стойкой всё, что мы скопили: отложенную на расширение выручку, ту самую заветную сумму на аренду и ремонт соседнего зала. Пересчитали вместе, дважды, сверяясь с тетрадью, в которой я вёл учёт.

— Миллион пятьсот тридцать тысяч, — объявила Ксюша итог и сама притихла от цифры.

Полтора миллиона.

Ещё недавно я начинал здесь с нуля, с чужого пустого зала, долга и одной саламандры в стационаре. Тогда я считал пятисотками, не миллионами, прикидывая по вечерам, чем заплатить за аренду, и каждый пациент был на счету.

Я помнил тот первый месяц до мелочей, как сидел вечерами над тетрадью и складывал жалкие цифры, как радовался постоянным клиентам, как боялся, что не потяну. Сейчас под стойкой лежали полтора миллиона, рядом стояли трое людей, которым эта клиника была так же дорога, как мне.

Я смотрел на стопки купюр, на тетрадь, на усталые довольные лица команды, и думал, что деньги, это, конечно хорошо, но настоящий капитал, который я нажил за это время, стоял сейчас вокруг меня и просил галуны.

— Так, — я закрыл тетрадь. — Слушайте план. Копим до двух миллионов. С потоком от Гольдмана это теперь вопрос недель. Как только наберём два, звоню Алишеру. Он соседний зал под клинику и переделает. Мужик надёжный, нам и силовую линию тянул, и стационар оборудовал, всё своими руками, молча и на совесть. Запросит по-божески, не рвач, ему семью кормить, а работает так, что комар носа не подточит. Сделает нам нормальную клинику, вторая смотровая, операционная, палаты стационара, вентиляция, всё как у людей. И тогда заживём.

— И галуны, — вставил Саня с надеждой.

— И галуны, Шестаков. Один комплект, хотя не знаю зачем тебе эти ленточки. Если до того не пропьёшь премию.

Они засмеялись, усталые и довольные стали собираться по домам. День выдался длинный. Я отпустил Саню и Денисова, проверил напоследок стационар, все спали, жар над куполом за ширмой держался ровно, мангуст дышал спокойно. Ксюша оставалась на ночь, как всегда.

— Запрись за мной как следует, — сказал я ей на пороге. — И ложись уже, ты сегодня заслужила.

— Лягу, Михаил Алексеевич. — Она улыбнулась, держа Шипучку на плече. — Вы не волнуйтесь, тут всё под контролем. Спокойной ночи.

Я вышел, услышал, как за спиной щёлкнул замок, и пошёл домой. День был окончен. Так мне, по крайней мере, казалось.

Когда за Михаилом Алексеевичем закрылась дверь и щёлкнул замок, Ксюша осталась в клинике одна.

Спать ей, впрочем, хотелось, но сначала надо было закончить вечерний обход. Ксюша любила обход больше всего на свете. Она прошла вдоль вольеров, проверяя каждого. Мангусту поправила подстилку, послушала, как он ровно дышит во сне.

Леопардёнку подоткнула край пелёнки, которую он во сне сбрасывал с забинтованного бока. Искорке долила тёплой воды и саламандра, не открывая глаз, благодарно булькнула из-под полуприкрытого века.

Пуховик во сне гонялся за кем-то, перебирая лапами, и Ксюша осторожно погладила его между ушей, отчего барсёнок заурчал и пустил из шерсти морозное облачко.

Купол за ширмой она трогать не стала, только глянула на датчик, цифры держались ровные, жар над террариумом дрожал как положено.

Последним был Феликс. Сова сидела на жёрдочке, нахохлившись, и при появлении Ксюши приоткрыла один глаз.

— Уже спишь, Маркс? — шёпотом спросила Ксюша. — Спи, я только воду проверю.

— Сова не спит, сова бдит, — проскрипел Феликс негромко. — Сова на боевом посту охраняет завоевания революции и трудовой коллектив, — он повертел головой и добавил с неожиданным самодовольством: — Между прочим, я лучшая сова в мире. Никто так не несёт службу, как я. Так и запиши в протокол.

Ксюша тихонько засмеялась.

— Запишу, Феликс. Самая лучшая сова в мире. Никаких сомнений.

— То-то же, — удовлетворённо буркнул Феликс и снова прикрыл глаза. — И паёк лучшей сове полагается двойной. Это не лесть, это по справедливости.

— И паёк двойной, обещаю, — согласилась Ксюша и погасила в стационаре верхний свет.

Закончив обход, Ксюша стала готовиться ко сну. Настроение было прекрасное.

День вышел длинный, но счастливый, да и вчерашний стрим всё ещё гудел в сети, клиника поднималась, Михаил Алексеевич её сегодня похвалил при всех, а потом она ловко заболтала того грозного индюка, который под конец оказался просто несчастным дядькой с лаской.

Полтора миллиона в сейфе. Скоро ремонт, скоро у неё будет свой кабинет, и можно будет не ютиться на раскладушке. Хотя раскладушку, если честно, Ксюша даже немного полюбила.

Она расправила одеяло, забралась под него и позвала Шипучку. Кислотный мимик, дремавший на полке, перетёк к ней под бок, устроился на подушке у самого уха и заурчал, тихо и переливчато, как маленький моторчик. Под это урчание засыпалось лучше всего. Ксюша закрыла глаза, и тёплый спокойный сон пришёл почти сразу.

Разбудил её тычок в нос.

Что-то мягкое и настойчивое ткнулось ей в кончик носа, раз и ещё раз. Ксюша, не открывая глаз, сонно отмахнулась.

— Шипучка, ну хватит. Спи.

Тычок повторился, требовательнее. Мимик упёрся ей в щёку всем тельцем и заёрзал, дёргая, тревожно посвистывая.

— Ну что ты, — пробормотала Ксюша, разлепляя один глаз. — Чего тебе не спится-то…

Она попыталась уложить Шипучку обратно, но та не давалась. Соскользнула с подушки, забралась Ксюше на грудь и замерла, вытянувшись в струнку в сторону двери. Вся напряжённая и застывшая. Так Шипучка вела себя только в одном случае, когда чуяла чужого.

И в этот момент Ксюша услышала.

Из приёмной, из-за двери стационара, донёсся тихий шорох. Будто что-то задели в темноте. Сердце у Ксюши сжалось и заколотилось. Она замерла, вслушиваясь и уговаривая себя, показалось, ветер, дом старый, трубы, мало ли. Она заперла дверь. Снаружи никто не войдёт.

Она лежала, не дыша, и считала про себя, как считала в детстве, когда боялась темноты, вот досчитает до двадцати, окажется, что почудилось и можно будет снова уснуть.

Один, два, три. Тишина. Десять, одиннадцать. Тишина. К двадцати она почти убедила себя, что всё это нервы и долгий день, и уже начала отпускать стиснутые в одеяле пальцы.

Шорох повторился.

На этот раз отчётливее, ближе, и сомнений не осталось. В приёмной кто-то был. Кто-то двигался там, в темноте за стеной, осторожно, стараясь не шуметь, и от этого становилось страшнее всего, вор не крадётся так в пустом, как он думает, помещении, вор шарит.

А этот именно крался, будто знал, что в клинике кто-то спит, и не хотел разбудить. У Ксюши пересохло во рту. Звери не проснулись, никто, кроме Шипучки, и это пугало отдельно, чужой проник так тихо, что не потревожил даже чуткий сон стационара, где мангуст вскидывался от каждого скрипа.

Бежать было некуда. Телефон остался на стойке, в приёмной, прямо там, где сейчас кто-то ходил. Есть только дверь, а за ней, та самая приёмная. Получалось, что единственный выход вёл прямо к источнику страха. В стационаре оставались только она, раскладушка и дрожащий у неё на груди мимик.

Можно было затаиться. Закрыться, забиться в угол, ждать утра, надеяться, что чужой возьмёт что хотел и уйдёт. Но в стационаре спали её звери.

Мангуст после операции, леопардёнок с незажившим боком, Искорка, Пуховик. И тот, в куполе за ширмой, о ком нельзя было даже думать вслух. Если чужой пришёл за ними или просто наткнётся на них впотьмах, Ксюша не простила бы себе, что отсиделась.

Эта мысль оказалась сильнее страха. Не намного, на самую малость, но сильнее.

Ксюша сглотнула, медленно спустила босые ноги на пол и встала. Огляделась в темноте, нашарила на полке тяжёлую металлическую стойку для капельниц и ухватила обеими руками, как дубину. Холодный металл добавил капельку храбрости. Шипучка перебралась к ней на плечо и вцепилась коготками, напряжённая, готовая плюнуть кислотой в первого, кто покажется не своим.

— Идём, — выдохнула Ксюша одними губами, не то мимику, не то себе. — Тихо.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей клинике. Стараясь не скрипнуть половицей, прижимая к себе стойку, она подкралась к двери стационара, помедлила, собираясь с духом, и приоткрыла её, по сантиметру, чтобы не выдать себя скрипом петель.

Шагнула в тёмную приёмную. Под босой ногой холодил кафель. Глаза не сразу привыкли к темноте, разбавленной лишь бледной полосой фонарного света через щель в жалюзи. Знакомая днём приёмная ночью стала чужой, полной теней, и в одной из этих теней, у стойки, у дальней стены, что-то шевельнулось.

Ксюша сильно стиснула стойку, подняла её повыше и, набрав полную грудь воздуха, спросила в темноту голосом, который дрогнул, но не сорвался:

— Кто здесь?

— Кто здесь? — повторила Ксюша.

Вопрос упал в темноту и утонул в ней без следа. Тишина стояла такая плотная, что Ксюша слышала, как стучит её собственное сердце, и стук этот казался оглушительным.

Секунду назад у дальней стены, у стойки, что-то шевельнулось. Ксюша готова была поклясться. А теперь там ничего не двигалось, ничего не дышало, и от этой внезапной неподвижности страх ударил с новой силой.

Ноги сами понесли её назад, к спасительной двери стационара: запереться, забиться под одеяло, дождаться утра, дождаться Михаила Алексеевича, который придёт и разберётся. Стойка для капельниц дрогнула в опущенных руках.

И в этот момент Шипучка на её плече вздыбила гребень и зашипела.

Шипение было злым, ничего общего с обычным недовольным бульканьем, и следом сорвалась капля кислоты, упала на кафель и тихо зашипела, протравливая в плитке крохотную оспину. Этот деловитый ядовитый плевок привёл Ксюшу в чувство вернее любого окрика.

В руках у неё тяжёлая металлическая стойка. На плече — кислотный мимик, способный за секунду выжечь нападавшему глаза. За спиной, в стационаре, спали её звери: беззащитные, спящие, доверенные ей.

И страх отступил, уступив место чему-то горячему и злому.

«Не дам, — пронеслось в голове. — Своих не дам».

Ксюша перехватила стойку покрепче и, вместо того чтобы пятиться, рванулась вперёд, к стене, к выключателю. Хлопнула ладонью по клавише.

Вспыхнул свет.

Приёмная была пуста.

Электрический свет залил знакомое до мелочей помещение, и не было в нём ровным счётом никого. Стойка регистрации на месте. Стулья для посетителей выстроены ряд в ряд, как она сама их составила вечером. Кулер, стеллаж, вешалка.

Пусто.

Ксюша, не опуская стойку, медленно обошла приёмную по периметру. Заглянула за стеллаж — никого. Под стойку регистрации — пусто.

Она проверила входную дверь: заперта на два оборота изнутри, ключ в скважине, как и оставил Михаил Алексеевич. Окна за жалюзи — шпингалеты на месте, стёкла целы. Задняя дверь, пожарный выход в дальнем конце коридора, закрыта, засов задвинут.

Никаких следов. Ни одной зацепки. Запертая изнутри клиника, где, кроме неё и зверей, не было ни души.

— Как же так, — прошептала Ксюша в пустоту, и собственный голос показался ей чужим. — Кто-то же ходил. Я слышала. Два раза слышала.

Или не слышала. Она опустила стойку, прислонила к стене и потёрла глаза.

Если вдуматься, день был сумасшедший, длинный, на нервах. Может, переутомление. Может, задремала, и шорох приснился ей на грани сна и яви, бывает же такое.

Шипучка отреагировала на испуг Ксюши, а мимики чуткие. А никого и не было. Просто усталость, просто разыгравшееся воображение в тёмной пустой клинике.

Разумное объяснение не успокаивало совершенно.

Ксюша погасила свет, вернулась и забралась на раскладушку, натянув одеяло до подбородка. Шипучка устроилась рядом, но гребень держала торчком ещё долго.

Сон не шёл. Ксюша лежала, вслушиваясь в темноту, и от каждого скрипа старого здания, от каждого щелчка остывающих труб, от каждого шума с улицы вздрагивала и замирала.

К утру она забылась тяжёлой, рваной дрёмой, из которой выныривала каждые полчаса, и проснулась окончательно совсем разбитой, не понимая толком, что из ночного было правдой, а что почудилось.

Я зашёл в клинику в начале девятого, в отличном расположении духа.

Утро выдалось из тех, что примиряют с жизнью: солнце, сухой тротуар, по дороге взял у Василисы хороший кофе в стаканчике, с правильной обжаркой, какую не в каждой кофейне сделают.

В сейфе под стойкой лежали полтора миллиона, до мечты о собственной полноценной клинике оставалось всего полмиллиона и пара недель потока, и впереди был обычный рабочий день, который после военных действий последней недели казался почти отдыхом. Я отхлебнул кофе и толкнул дверь, готовый бодро поздороваться.

Бодрость завяла на пороге.

За стойкой сидела Ксюша и выглядела так, будто всю ночь разгружала вагоны. Под глазами залегли серые тени, лицо бледное, осунувшееся, веки припухли. Она подняла на меня взгляд и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — сказала она и потянулась передать мне журнал записи.

Журнал она уронила. Подхватила, выронила ручку, полезла за ней, задела локтем стопку бахил, и та рассыпалась по полу. Природная Ксюшина неуклюжесть, обычно умилительная, сегодня помножилась на десять и смотрелась тревожно: руки у неё не слушались, движения шли вразнобой, будто между мозгом и пальцами оборвалась связь.

— Мельникова, — я поставил кофе на стойку и присмотрелся. — Ты ночью с вампирами дралась, что ли? На тебе лица нет.

— Всё нормально, — она отвела глаза, наклонилась подбирать бахилы. — Просто не выспалась. Душно было ночью, ворочалась.

Душно. В мае, при открытой форточке в стационаре. Я отметил это, но давить не стал: человек явно держался на честном слове, и наседать с порога было ни к чему.

Колокольчик звякнул, и ввалился Саня, бодрый, отдохнувший, на ходу снимая курточку.

— Здорово всем! — он осёкся, разглядев Ксюшу, и брови у него полезли вверх. — Оба-на. Ксюх, ты чего такая? Краше в гроб кладут. Тебя поднять-то подняли, а разбудить забыли, а?

— Вот видишь, — сказал я. — Даже Шестаков заметил. А он обычно дальше своего носа ничего не видит.

— Эй, — обиделся Саня.

— Да отстаньте вы от меня! — Ксюша выпрямилась с бахилами в руках, и в голосе у неё прорезалась несвойственная ей резкость. — Сколько можно. Просто плохой сон приснился, не выспалась, с кем не бывает. Что вы пристали оба.

Она отвернулась и принялась расставлять бахилы по местам, демонстративно занятая.

Я промолчал и взял кофе. Но про себя отметил главное. Ксюша не умела врать, я это знал давно, и врала она всегда одинаково: отводила глаза в сторону и чуть вниз, и говорила быстрее обычного, проглатывая слова.

Точно так же она прятала взгляд, когда скрывала, что ей вот-вот станет негде жить. И сейчас прятала его ровно тем же манером. «Плохой сон» был такой же выдумкой. Что-то случилось ночью. Что-то, о чём она решила молчать.

Я не стал ловить её на лжи при всех. Но мысленно переклеил бирку «Ксюша» на красную доску и решил, что доберусь до правды до конца дня. Так или иначе.

Денисов явился минута в минуту, свежий, выбритый, в отглаженном халате, рядом с измученной Ксюшей особенно бодрый. Он успел заразиться общим азартом последних дней и рвался в бой.

— Так, бойцы, по местам, — я хлопнул в ладоши. — Два миллиона на ремонт сами себя не заработают. Открываемся, работаем. Денисов, берёшь несложное, я страхую и веду тяжёлых, как обычно. Ксюша, карточки. Поехали!

Первым ко мне на стол попал зеркальный хамелеон, и хозяин его, нервный молодой человек, с порога объявил, что зверь «сломался».

— Понимаете, он же подстраивается под фон, в этом весь смысл породы, — частил хозяин, пока я доставал зверька из переноски. — А он застрял. Сидит вторые сутки красный в клетку, как плед, и не меняется. Я его на белое сажаю — красный в клетку. На зелёное — красный в клетку. Сломался совсем!

Хамелеон и впрямь был хорош: ровная красно-чёрная клетка по всему телу, аккуратная, точно с шотландского пледа. Я прощупал зверьку шею вдоль эфирных желёз, отвечающих за смену окраски, и нашёл то, что искал, на третьей секунде. Под пальцем у основания черепа сидел тугой спазм, железа зажалась намертво и держала один-единственный узор.

— Не сломался, — я начал мягкий круговой массаж по железе. — Испугался. Громкий звук был? Хлопок, грохот?

— Так… петарду под окном взорвали позавчера, я аж подскочил, — припомнил хозяин. — А он на пледе сидел в тот момент. На шотландском.

— Вот и весь диагноз, — я разминал железу и чувствовал, как спазм поддаётся. — Испугался хлопка, железа от стресса зажалась и зафиксировала ту расцветку, что была на нём в момент испуга. Узор пледа. Сейчас отпустим.

Спазм ушёл из-под пальцев, железа дрогнула, и хамелеон на ладони поплыл цветом: клетка размылась, побежала волнами и сменилась ровным серым, под цвет стола. Хозяин охнул.

В этот момент за спиной у меня раздался грохот: Ксюша уронила лоток с инструментами, и пинцеты с зажимами раскатились по полу. Она бросилась их собирать, бормоча извинения, и руки у неё заметно дрожали.

Я не обернулся, но отметил.

Денисову я отдал каменную черепаху с переросшим эфирным клювом, и отдал нарочно: случай аккуратный, на твёрдую руку и глазомер, как раз чтобы он показал себя. Древняя, невозмутимая, как валун, черепаха отрастила роговой клюв сверх меры, и теперь он мешал ей есть, загибаясь внутрь.

Денисов работал эфирным напильником, спокойно и сосредоточенно, снимая лишний рог тонкими движениями, по чуть-чуть, сверяясь с контуром. Не суетился и держал черепаху уверенно.

Я краем глаза держал каждое его движение и про себя ставил галочки: угол правильный, нажим дозированный, вовремя остановился, не сточив лишнего. Растёт парень. Месяц назад я бы не доверил ему и стрижку когтей без присмотра, а сейчас спокойно отдал клюв.

А вот краем другого глаза я следил за Ксюшей, и то, что я видел, мне не нравилось. Она сидела за стойкой, привалившись к ней, и смотрела в одну точку перед собой пустым, остановившимся взглядом.

Журнал лежал перед ней раскрытым, ручка валялась рядом, а Ксюша не писала и не двигалась, залипла, глядя в пространство. Когда следующий хозяин подошёл к стойке записаться на повторный приём, она вздрогнула и уставилась на него так, будто он возник из воздуха.

Этого было достаточно. Гиперответственная Ксюша, помнившая клички всех пациентов и даты всех прививок, сейчас не могла записать в журнал одного-единственного человека.

Перед тем как вызвать третьего пациента, я остановил приём и подошёл к стойке.

— Ксюша, — я говорил негромко, но так, что она поняла: спорить бесполезно. — Идёшь в стационар. Ложишься и спишь. Это не просьба, это назначение врача.

— Что? — она вскинулась. — Михаил Алексеевич, нет, я в порядке. А кто карточки будет вести? У нас запись плотная, я не могу…

— Можешь. И будешь, — я мягко, но твёрдо развернул её в сторону стационара. — Ты сейчас работаешь хуже, чем спишь. От тебя на стойке толку, как от меня без кофе. Иди отлежись, это приказ.

— Но карточки…

— Карточки, — я повернулся к Сане, который с интересом наблюдал за сценой. — Шестаков. Надевай халат и бейдж. С этой минуты ты администратор и лицо клиники. Веди журнал, записывай, встречай. Да поможет нам эфир.

Саня вытаращил глаза и расплылся.

— Серьёзно? Я? Лицо? — он уже тянулся к халату. — Так я ж говорил, у меня к этому талант! Ксюх, иди дрыхни, я тут всё разрулю, не переживай.

Ксюша посмотрела на нас обоих, поняла, что сопротивление бесполезно, и, ссутулившись, побрела в стационар. Через минуту оттуда не доносилось ни звука: она уснула, едва коснувшись раскладушки.

Я подозвал Саню с Денисовым ближе, к стойке, и понизил голос.

— Так. Пока её нет, обсудим. Что с ней происходит, по-вашему?

— Это ненормально, — сразу сказал Денисов, серьёзнея. — Я её недолго знаю, но даже я вижу. Она же гиперответственная, до невозможности. За всё переживает, всех помнит. И вдруг отрубается на ходу, лоток роняет, в стенку смотрит. Так не от одной бессонной ночи бывает. Тут либо заболела, либо напугалась сильно.

— Зуб даю, дело не в бессоннице, — Саня говорил уверенно, прилаживая новый бейдж. — Я Ксюху знаю. Она кремень, хоть и неуклюжая. Помнишь, Мих, когда мы химеру сшивали, кровищи было по локоть, а она хоть бы хны, инструмент подавала и не моргала. А тут трясётся вся, как осиновый лист, и врёт, что приснилось. Не-е. Её что-то напугало. По-настоящему.

— Вот и я о том же, — я кивнул. Их наблюдения совпали с моими до точки, и от этого тревога только окрепла. — Запугать Ксюшу — это надо постараться. Ладно. Проснётся, отдохнёт — поговорю с ней по-человечески, без вас, и вытащу, что случилось. А пока работаем. Шестаков, кто там следующий по записи?

— Э-э… — Саня уткнулся в журнал, поводил пальцем. — Тут почерк Ксюхин, я половину не разбираю… А, вот. Барсук какой-то. Перьевой. На осмотр.

— Зови барсука.

К обеду поток схлынул, и мы устроили перерыв прямо в приёмной. Валентина Степановна с утра занесла противень пирожков, ещё тёплых, с капустой и с повидлом, и мы с Саней и Денисовым уселись их уминать, запивая чаем. Ксюша спала в стационаре, и будить её к обеду я не велел: сон сейчас был ей нужнее пирожков.

Идиллию нарушила сама Валентина Степановна. Дверь распахнулась, и пекарша влетела в клинику с перекошенным от ужаса лицом, прижимая к груди свою Булочку, жемчужного фенека с огромными ушами.

— Мишенька! Доктор! — запричитала она с порога. — Беда! У Булочки на боку пятно тёмное вылезло, я как увидела, так и обмерла! Это же некроз, да? Эфирный некроз? Я в интернете читала, от него звери за неделю сгорают! Спаси, Мишенька, что хочешь сделаю!

Понятно, пирожки были подкупом.

Саня поперхнулся пирожком. Денисов привстал. Я отложил чай, поднялся и забрал у трясущейся пекарши фенека. Булочка, против ожидания, чувствовала себя превосходно: вертелась, нюхала мои пальцы, стригла огромными ушами и на умирающего от некроза зверя не походила ни единым волоском. На светлом боку у неё и впрямь темнело пятно неправильной формы.

Я наклонился и принюхался. Потом взял со стойки влажную салфетку и осторожно потёр пятно. Тёмное послушно смазалось и побледнело, а под ним открылась чистая жемчужная шерсть.

— Валентина Степановна, — я выпрямился, сдерживая улыбку. — Ваш некроз пахнет черничным джемом.

— Чем? — опешила пекарша.

— Черничным джемом, — я показал ей салфетку с лиловым разводом. — Булочка ваша, видать, обтёрлась боком о противень или о банку. Это варенье, а не некроз. Сейчас домоем, и будет ваша красавица как новенькая.

Повисла секундная тишина, а потом Валентина Степановна расхохоталась, схватившись за грудь, и следом захохотали все: Саня в голос, Денисов сдержанно, я улыбался. Напряжение, копившееся всё утро вокруг Ксюшиной бледности и непонятной тревоги, прорвалось этим нелепым домашним смехом, и дышать стало легче.

— Ох, дура старая, — утирала слёзы пекарша. — Я ж её утром у противня держала, она и влезла мордой в джем. А я-то, я-то перепугалась! Некроз! Мишенька, золотой ты человек, дай я тебя расцелую.

— Лучше пирожков ещё занесите, — отбился я. — Эти уже кончаются.

Успокоенная и сконфуженная пекарша ушла домывать свою Булочку, и едва за ней закрылась дверь, как у меня в кармане завибрировал телефон.

Номер высветился незнакомый, но я уже знал, чей он. Прямой. Тот самый, с матово-чёрной визитки.

— Покровский, — ответил я.

— Михаил Алексеевич, добрый день. Гольдман, — голос в трубке был всё тот же: ровный, неторопливый, узнаваемый с первого слова. — Не отвлекаю?

— Уже отвлекли, — сказал я. — Слушаю вас, Давид Маркович.

— Буду краток. Мне сегодня звонил Стоцкий, — в трубке возникла короткая пауза. — Аркадий Виленович редко бывает чем-то доволен, такой уж характер. А сегодня он был в восторге. Полчаса рассказывал мне, как вы при нём за пять минут отыскали причину, которую до вас проглядели три других фамтеха. И как поставили его на место, что ему, кажется, понравилось даже больше, чем спасённая ласка. А раз доволен Стоцкий, доволен и я.

Я усмехнулся и отошёл с телефоном к окну, подальше от Саниных ушей.

— То есть это был тест, — сказал я. — Вы специально прислали мне первым делом самого тяжёлого из своих клиентов. Сноба, скандалиста. Да ещё, подозреваю, велели ему опоздать?

В трубке послышалось нечто похожее на одобрительный смешок.

— Опаздывать я ему не велел, это уж его собственная привычка, на неё я и рассчитывал. — Гольдман не стал отпираться. — А в остальном вы правы. Считайте это стресс-тестом. То, что у вас золотые руки, я видел на стриме, тут вопросов не было. Но золотые руки есть и у некоторых моих профессоров. Мне нужно было другое. Мне нужно было убедиться, что к золотым рукам у вас прилагаются стальные нервы. Что вы не дрогнете, не рассыплетесь в извинениях, не прогнётесь под чужой гонор и чужие деньги. Стоцкий — лучшая проверка на это из всех, что я знаю. Вы её прошли. Блестяще прошли, Михаил Алексеевич.

— Рад соответствовать.

— Соответствуете, — в голосе его прибавилось чего-то, похожего на удовлетворение. — Поэтому слушайте дальше. Стоцкий был первым и, считайте, пробным. Теперь к вам пойдут настоящие. Люди серьёзные, с серьёзными зверями и серьёзными деньгами. Готовьтесь. И ещё раз: вы меня не разочаровали. Это дорогого стоит, но я разочаровываюсь часто, имейте это в виду.

Он попрощался и положил трубку, как всегда, первым, не дожидаясь ответных любезностей.

Я постоял у окна, глядя на улицу, на фасад «Здорового Ядра» через дорогу, и переваривал. Картина складывалась всё отчётливее. Гольдман вёл крупную игру и подходил к ней основательно: проверял меня сразу на два умения.

Скальпель и характер. Руки и хребет. Убедился, что есть и то, и другое, и только теперь открывал шлюзы. Что ж. Проверку мы прошли, клиенты пойдут, деньги пойдут, до ремонта рукой подать. Игру я принимал.

Только одна мелочь не давала мне покоя на этом радужном фоне. Бледное Ксюшино лицо и её отведённые глаза.

Ксюша проспала почти три часа и вышла из стационара к середине дня заметно посвежевшей: тени под глазами поредели, взгляд прояснился, движения вернулись в норму. В клинике как раз настало затишье, очередной поток прошёл, следующий ещё не подтянулся, и я решил, что момент настал.

— Шестаков, стой за стойкой. Денисов, если кто придёт, начинай без меня, — я кивнул Ксюше на стул в углу хирургии, подальше от двери. — А ты садись. Поговорим.

Она села, сразу насторожившись, и принялась теребить край халата.

— Михаил Алексеевич, я правда уже в порядке, выспалась…

— Ксюша, — я сел напротив, близко, глядя ей в глаза. — Рассказывай. Всё, с самого начала. И давай без «мне приснилось» и «душно было». Я тебя насквозь вижу, ты же знаешь. Тебя ночью что-то напугало по-настоящему. Что?

Она открыла рот, чтобы снова отговориться, встретила мой взгляд и сдалась. Плечи у неё опустились.

— Вы будете смеяться, — тихо сказала она. — Или решите, что я с ума схожу.

— Не буду и не решу. Говори.

И она рассказала. Про то, как легла спать, как Шипучка разбудила её среди ночи тычком в нос, как чуяла чужого. Про тихий, осторожный шорох в приёмной. Про то, как взяла стойку для капельниц и вышла в темноту, как крикнула «кто здесь», как включила свет, а там пусто. Про то, что в наглухо закрытой клинике, кроме неё и зверей, не было ни души.

— Я всё проверила, Михаил Алексеевич, честное слово, всё, — закончила она почти шёпотом. — Закрыто наглухо. Войти неоткуда. Вот я и решила, что у меня от усталости галлюцинации. Зачем вас зря дёргать среди ночи из-за моих глюков? Я и промолчала.

Я слушал и не улыбался. Мне не было ни капли не смешно.

— Ты не сумасшедшая, — сказал я, когда она замолчала. — И не галлюцинировала. Шипучка тоже галлюцинировала? Мимик кислотой в пол плюнул на воображаемого гостя? Нет. Если зверь чует чужого, значит, чужой был.

Ксюша смотрела на меня расширившимися глазами, и в них облегчение мешалось с новым испугом: одно дело собственная мнительность, и совсем другое — реальный чужой в запертой клинике.

— Но дверь же заперта была…

— Вот это меня и беспокоит больше всего, — я поднялся. — Заперто наглухо, а кто-то ходил. Так не бывает без объяснения. И объяснение мне нужно найти.

До того как строить версии, я решил исключить простое, как вчера учил Денисова. Вышел из хирургии.

— Так. Шестаков и Ксюша. Бросаем всё, обыскиваем клинику. Всю, целиком, от черного хода до вентиляции, — я уже шёл к стационару. — Ищем две вещи. Первое: не пропало ли что. Деньги в сейфе, оборудование, лекарства, бланки. Второе, и это важнее: не остался ли тут кто. Если дверь заперта изнутри, а кто-то ночью ходил, то, может статься, он отсюда и не выходил. Сидит где-нибудь и сейчас. Так что смотрим внимательно, по углам, под столами, в шкафах. Осторожно.

Искали мы основательно, почти час. Я прошёл стационар, заглянул за каждый вольер, проверил купол за ширмой, шкафы с инструментом и кладовку с расходниками. Саня облазил приёмную, подсобку, перевернул всё под стойкой, сунулся даже в короб вентиляции. Ксюша пересчитала бланки, лекарства и сверила сейф. Я проверил пожарный ход изнутри и снаружи, осмотрел замок входной двери, окна, шпингалеты.

Ничего не пропало: сейф в целости, полтора миллиона на месте, бланки Гознака все до единого, оборудование, лекарства, расходники — всё по описи. И никого не нашлось: ни человека в шкафу, ни следов взлома на дверях и окнах, ни царапины на замках. Клиника была пуста и заперта так же надёжно, как ночью. Будто и вправду ничего не было.

— Чисто, Мих, — доложил Саня, отряхивая от пыли колени. — Я везде полазил. Ни души, ничего не тронуто. Может, Ксюхе и правда показалось?

Ксюша виновато сжалась.

Но я смотрел на эту идеальную пустоту, на запертые двери, на нетронутый сейф, и чем чище всё выглядело, тем меньше мне это нравилось. Профессиональный вор, который проникает в наглухо запертое помещение, ничего не берёт и бесследно уходит, пугает сильнее любого громилы с монтировкой. Потому что громила хочет денег, а этот хотел чего-то другого.

— Не показалось, — я обвёл их взглядом. — Ксюша слышала, Шипучка чуяла. Был кто-то. А раз ничего не взял и не наследил, значит, приходил не за деньгами. И вот это мне совсем не нравится.

— А за чем тогда? — спросил Саня.

— Не знаю пока. Осмотреться. Понять, что у нас где лежит. Подготовиться к чему-то. Или, — я понизил голос, хотя посторонних не было, — узнать, что мы прячем.

Ксюша побледнела, метнув взгляд в сторону стационара, где за ширмой стоял купол. Я едва заметно качнул головой, и она прикусила язык.

— Давайте по фактам, — продолжил я. — У нас в сейфе полтора миллиона. В стационаре кое-что, чего быть не должно и что стоит дороже сейфа. А в городе у нас завелось врагов на небольшую армию. Якубс и Флаберович, которым мы испортили заказную статью и которые потом стояли в своём окне с такими лицами, что я их до сих пор помню. Комарова, которая затаилась, но никуда не делась. Я в призраков не верю и в совпадения тоже. Кто-то залез к нам ночью с непонятной целью. И я хочу знать кто.

— И что делать будем? — Денисов подался вперёд.

— Ловить, — я невесело усмехнулся. — Раз он повадился ходить по ночам в запертую клинику, мы его в этой клинике и встретим. Устраиваем засаду. Сегодня же ночью.

День мы дотянули до закрытия в обычном режиме, чтобы со стороны всё выглядело буднично, а вечером, проводив последнего пациента, занялись подготовкой.

Денисов мялся у вешалки, снимая халат, и видно было, что он хочет что-то сказать и не решается. Наконец собрался.

— Михаил Алексеевич. Мужики, — он виновато потёр шею. — Вы только не подумайте чего, я всей душой за засаду и вообще… но у меня сегодня вечером никак. Совсем. У меня свидание. С девушкой. Мы месяц назад договорились, в кои-то веки оба свободны выпали, она ждёт, я обещал. Если сегодня сорву, она меня…

— Кирилл, — я поднял руку, останавливая поток оправданий. — Брось. Свидание — это святое. Иди.

— Точно? — он явно мучился. — Может, я перенесу, дело-то важное…

— Дело важное, а девушка важнее, — отрезал я. — С призраками мы и втроём управимся, тут толпа ни к чему, скорее наоборот. Иди на свидание, причешись только, а то взъерошенный, как из стационара. И не вздумай завтра являться с виноватой рожей, это приказ. Свободен.

Денисов благодарно закивал, повеселел, наскоро попрощался и убежал, на ходу приглаживая волосы. Я проводил его взглядом без тени осуждения. Парень последние недели пахал как проклятый, ни одной жалобы, заслужил вечер для себя.

Остались втроём: я, Саня и Ксюша. Ксюша, переодевшаяся в домашнее, мялась посреди приёмной, и на лице у неё проступало прежнее сомнение.

— Михаил Алексеевич, Саня… — начала она нерешительно. — А вдруг мне всё-таки почудилось? Ну, правда. Вы сейчас из-за моих, может, глюков всю ночь спать не будете, караулить непонятно что. А там пусто окажется, и я опять виноватая выйду. Может, по домам, а?

— Ксюша, — я повернулся к ней. — Слушай меня. Даже если это окажется мышь под полом, сквозняк в трубе или ветка по стеклу, мы всё равно должны знать точно. Неизвестность хуже любого вора. И одну я тебя тут на ночь не оставлю, ни за что, хоть ты тресни. Так что мы остаёмся. Втроём. И разбираемся.

Ксюша посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнула благодарность пополам с виной, но спорить она больше не стала.

Дальше начался спектакль.

Около десяти вечера мы устроили громкие, нарочито шумные проводы. Распахнули входную дверь, и я во весь голос, чтобы слышала вся улица и кто угодно на ней, объявил:

— Всё, по домам! Устал зверски, поехали уже. Ксюша, закрывайся как следует, до завтра!

— До свидания, Михаил Алексеевич! — звонко откликнулась Ксюша. — Саня, пока!

Мы с Саней вышли на крыльцо, потоптались, переговариваясь о всякой ерунде, а за нашими спинами Ксюша демонстративно, с нарочитым лязгом, провернула в замке ключ на два оборота. Для любого наблюдателя картина была однозначной: рабочий день кончился, врач с помощником ушли, девушка заперлась внутри одна.

Мы с Саней неторопливо двинулись по улице, свернули за угол, прошли ещё немного и нырнули в тёмный проулок, огибающий здание сзади.

— Куда мы, Мих? — шёпотом спросил Саня.

— На рабочее место, — я достал из кармана связку ключей и нашёл нужный, потёртый, на отдельном колечке. — Панкратыч после ремонта отдал мне дубликат от пожарного хода. На всякий случай, говорит, мало ли что, я твой арендодатель, должен иметь доступ. Вот и пригодился случай.

Задняя дверь, пожарный выход, пряталась в нише со двора, в темноте, невидимая с улицы. Я вставил ключ, медленно, придерживая, провернул, и дверь подалась почти беззвучно, только петли тихо вздохнули. Мы скользнули внутрь, в тёмный коридорчик, ведущий прямо в стационар, и я так же осторожно запер дверь за собой изнутри.

Ксюша ждала нас в темноте стационара, и когда мы возникли из коридора, едва не подпрыгнула, прижав руку к груди.

— Ой. Это вы. Напугали.

— Свои, свои, — шепнул я. — Всё, теперь тихо. Располагаемся и ждём.

Мы устроились в приёмной, за стойкой регистрации, в самом тёмном углу, откуда просматривалась вся комната, а нас видно не было. Свет не зажигали. Я положил рядом увесистый разводной ключ из ящика с инструментом, на случай, если призрак окажется из плоти и крови. Ксюша прихватила свою стойку для капельниц. Саня вооружился шваброй и страшно этим гордился.

И мы стали ждать.

Ждать в темноте и тишине оказалось делом муторным.

Первый час тянулся бесконечно. Глаза привыкли к полумраку, разбавленному полосой фонарного света из щели в жалюзи, и очертания приёмной проступили: стойка, стулья, кулер. Город за окнами постепенно затихал, шаги и машины на улице редели. В стационаре изредка возились во сне звери. Всё было спокойно. Слишком спокойно.

Второй час давил на нервы сильнее первого. Сидеть неподвижно, вслушиваясь в каждый звук, выматывает почище физической работы. Ксюша рядом со мной то застывала, то нервно перебирала пальцами. Саня держался дольше, чем я ожидал, но к середине второго часа сопение его стало подозрительно ровным, а потом из угла донёсся тихий, переливчатый храп.

Я молча ткнул его локтем под рёбра. Храп оборвался, Саня дёрнулся, прошептал «а, что, я не сплю, я бдю» и снова уставился в темноту.

— Во сколько это было вчера? — выдохнул я Ксюше на ухо, едва слышно.

— Примерно… сейчас, — так же беззвучно ответила она. — В это самое время Шипучка меня и разбудила, — она помолчала и совсем сникла. — Михаил Алексеевич, тихо же всё. Никого. Я правда зря вас тут держу всю ночь. Простите меня, дуру. Глюк это был, точно глюк.

— Зато проверим наверняка, — шепнул я. — Это всегда лучше, чем гадать. Посидим ещё полчасика и пойдём по до…

Я не договорил.

Потому что в этот самый момент тишину распорол звук.

Шурх. Скрип.

Тихий, осторожный, крадущийся, и шёл он изнутри, из приёмной, прямо перед нами, в нескольких метрах от нашего угла, из темноты, которую я только что обводил взглядом и в которой никого не было.

Ксюша вцепилась мне в руку обеими ладонями, ледяными, и я почувствовал, как её колотит. Глаза у неё в полумраке стали огромными. Она беззвучно, одними губами, выдохнула мне в лицо:

— Не может быть… опять…

Я медленно, не издав ни звука, перехватил разводной ключ поудобнее…

Шорох повторился. Уже ближе.

На этот раз он шёл уже от середины приёмной, ближе прежнего, и в нём была та же крадущаяся осторожность, от которой волосы на загривке вставали дыбом. Кто-то двигался в темноте в нескольких шагах от нас, медленно, по чуть-чуть, и не подозревал, что его ждут.

Я застыл, превратившись в одно сплошное ухо. Сердце колотилось где-то в горле, и я усилием воли держал дыхание ровным и тихим, хотя тело требовало вскочить.

За долгие годы в операционной я научился одному: в решающий момент паника — худший советчик, а спокойствие — лучшее оружие. Сейчас решающий момент настал. Призрак, которого ночью ловила бедная Ксюша, призрак, в которого я почти не поверил и в которого пришлось поверить, был здесь, в трёх метрах от меня, реальный, дышащий, шуршащий в темноте.

И он не знал, что мы не ушли.

Преимущество внезапности было на нашей стороне, и терять его глупым движением я не собирался.

Саня рядом со мной мирно посапывал, привалившись к стойке. Полночи в засаде доконали его, и в самый ответственный момент мой грозный помощник видел десятый сон. Будить его требовалось так, чтобы он не подскочил с боевым кличем и не выдал нас с потрохами.

Я, не сводя глаз с темноты, медленно завёл руку, нашарил локтем его бок и толкнул, коротко и сильно. Саня всхрапнул, дёрнулся, спросонья качнул стул, и тот опасно скрипнул ножками по полу.

Я мгновенно зажал ему рот ладонью и прижал палец к губам. Саня заморгал в темноте, осознал, где он и что происходит, и закивал под моей ладонью: понял, молчу.

Только тогда я убрал руку.

В ногах у Сани заворочался Пухлежуй. Дремавший весь вечер и особо не отсвечивавший, он проснулся, поднял лохматую голову и тут же уловил повисшее в воздухе напряжение. Только понял он его по-своему: раз хозяева не спят, крадутся и волнуются, значит, пришли гости, а их полагается встречать. Пухлежуй радостно заёрзал, намереваясь облизать пришедшего.

Этого нам не хватало.

— Пухля, — выдохнул Саня одними губами, схватив пса за морду, — место. Охраняй базу. Тихо.

Пухлежуй обиженно выпустил воздух, не гавкнув, посмотрел на Саню укоризненно, всем видом показывая, что его лишили законного праздника, и нехотя осел обратно, переползя поближе к ногам Ксюши. Ксюша молча положила ему ладонь на загривок, успокаивая.

Я наклонился к обоим, к Сане и Ксюше, и шепнул едва слышно:

— Идём аккуратно. Держимся центра зала, спина к спине. Саня справа, я слева. Ксюша, ты сзади, со светом наготове. По моей команде врубаешь.

Мы поднялись из-за стойки и двинулись в темноту.

Я шёл первым, выставив перед собой разводной ключ, готовый к чему угодно. Саня крался следом, перехватив швабру наперевес, и в полумраке физиономия у него была такая воинственная, что в другой момент я бы рассмеялся.

Мы обогнули стойку с двух сторон, медленно, прислушиваясь к каждому собственному шагу. Шорох доносился откуда-то спереди, от шкафа с картотекой или из-за кулера, разобрать в темноте было невозможно.

Я сделал ещё шаг. Линолеум скрипнул под ногой.

И шорох мгновенно стих.

Только что в темноте кто-то двигался, осторожно и непрерывно, и вдруг настала мёртвая тишина. Ни звука, ни шевеления, ни вздоха. Будто всё, что издавало этот звук, разом обратилось в камень.

Я замер, вслушиваясь до звона в ушах, обшаривая взглядом черноту приёмной. Ничего. Тёмные очертания мебели, полоса фонарного света из щели в жалюзи, и больше ничего.

Мы простояли так с минуту в глухой, ватной тишине, и сквозь неё я отчётливо понимал: нас слышат. Кто бы это ни был, он затаился ровно тогда, когда мы двинулись, а это значило, что он нас засёк и теперь выжидает, прячется, играет в кошки-мышки

И вот это бесило меня сильнее всего. Я не для того просидел полночи в засаде в собственной клинике, чтобы ползать в потёмках за невидимкой, который слышит каждый мой шаг.

Хватит.

— Всё, — сказал я в полный голос, и звук собственного голоса резанул по ушам после долгой тишины. — Игра окончена. Ксюша, свет!

Щёлкнул выключатель.

Приёмную залило резким люминесцентным светом, мгновенно, до последнего угла. Я зажмурился на долю секунды и распахнул глаза, готовый броситься на того, кто обнаружится.

Приёмная была абсолютно пуста.

Стулья на местах, стойка на месте, кулер, шкаф, вешалка. НИКОГО!

Я крутанулся на месте, оглядывая всё разом: входная дверь заперта на два оборота, ключ в скважине. Окна за жалюзи целы, шпингалеты задвинуты. Из стационара тянуло свежим воздухом через открытую форточку, и там, за дверью, мирно спали наши пациенты. В приёмной, залитой светом, не было ровным счётом никого, кроме нас троих и сконфуженного Пухлежуя.

Мы стояли посреди ярко освещённой пустой приёмной, трое взрослых людей, вооружённых гаечным ключом, шваброй и стойкой для капельниц, и чувствовали себя довольно глупо. Саня поскрёб затылок и озвучил то, что вертелось у всех.

— Мих. А может, мы того? — он понизил голос. — Втроём разом галлюцинацию словили? Я слыхал, так бывает, когда люди долго на нервах. У нас же полтора ляма в сейфе, давит на психику-то. Я вот, например, второй день про этот сейф думаю не переставая.

— Трое здоровых людей не сходят с ума одновременно и одинаково, — отрезал я. — И собаки не сходят. Шипучка чуяла, Пухлежуй сейчас слышал, мы трое слышали. Звук был. Значит, и тот, кто его издавал, тоже был. Просто прячется он так, что мы его не видим даже при свете.

— Это как? — Саня завертел головой. — Тут спрятаться-то негде, всё на виду.

— Оптическая маскировка, — я медленно обвёл взглядом приёмную. Искать гостя глазами было бесполезно, и теперь я прикидывал другое: как до него добраться. — Бывают петы, которые умеют сливаться с фоном не хуже зеркального хамелеона, только в разы сильнее. Стоит у стены, подстраивается под цвет и фактуру, и ты смотришь прямо на него, а видишь только обои. Или человек с маскирующим артефактом, такие тоже встречаются, дорогие и редкие, но встречаются. Так что не спеши списывать на психику.

Чтобы проверить версию, я решил пустить в ход нос, раз глаза спасовали.

— Саня, буди ищейку. Пухлежуй у нас кто? Нюхач или нет? — сказал я.

Саня приосанился.

— А то! Еще какой! — он присел к Пухле, потрепал его по загривку и махнул рукой в сторону приёмной. — Пухля! Работа! Ищи, дружок, ищи! Чужой! Фас по-тихому!

Пухлежуй вскочил, преисполненный важности момента. Наконец-то от него требовалось дело, достойное настоящего «охотничьего» пухлежуя. Он уткнул нос в пол и азартно затрусил по приёмной, шумно нюхая вдоль плинтуса, под стульями, у стойки, за кулером.

Хм, в этот раз даже без моего допинга справлялся. Какой молодец. Развивается потихоньку.

Сопел он так усердно, что слышно было, наверное, на улице. Обошёл круг, другой, сунулся за шкаф, встал столбиком, азартно вздыбив холку, и Саня уже подобрался, готовый к броску. Но Пухлежуй с торжеством выудил из-под шкафа закатившуюся туда позавчера баранку, гордо принёс её Сане и сел, ожидая похвалы за ценную находку.

— Это не то, дурила, — простонал Саня шёпотом. — Ну ищи ты чужого, чужого ищи! Не баранку!

Пухля непонимающе моргнул, выронил баранку, снова сунулся носом в пол, прошёлся ещё кружок, потерял запал и в итоге уселся посреди приёмной.

Сел, озадаченно наклонил голову, чихнул и виновато постучал хвостом по полу, глядя на Саню снизу вверх: прости, хозяин, ничего не нашёл, тут и пахнет-то только нами, хлоркой да вот баранкой.

— Эх, ты, ищейка, — вздохнул Саня и забрал у пса баранку. — Позорище ты охотничье, а не нюхач.

— Не его вина, — я смотрел на растерянного пухлежуя и складывал в голове новый кусок картины, и складывался он скверно. — Пухлежуй честно отработал, я видел. Просто следа нет. Понимаешь, Саня? Совсем нет. Любой зверь, любой человек оставляет запах. А тут пёс прошёл по всей комнате. Это значит одно: наш гость пользуется блокиратором запаха, хорошим, профессиональным. Такие штуки на дороге не валяются и стоят как крыло самолёта.

Я обвёл взглядом своих, и веселья на лицах поубавилось.

— Давайте сложим, что у нас есть, — я говорил негромко, рассуждая вслух, как привык рассуждать над сложным пациентом. — Первое: его не видно. Даже при полном свете, в пустой комнате, где спрятаться негде, мы его не нашли. Значит, оптическая маскировка, и хорошая. Второе: его не берёт нюх Пухли. Значит, есть блокиратор запаха, причём профессиональный. Третье: он услышал нас в полной тишине и затаился ровно в нужный момент. Значит, слух острый и реакция отличная. И четвёртое: он проник в наглухо запертую клинику, дважды, не оставив ни царапины на замках. Сложите всё вместе. Что получается?

— Получается… — Саня поскрёб затылок. — Призрак какой-то.

— Получается подготовленный профессионал с дорогим снаряжением, — поправил я. — Призраков не бывает, Саня, я в них не верю ни одной косточкой. Зато специалисты по тихому проникновению существуют на свете и стоят дорого, как чугунный мост. Невидимка, который не оставляет следов, слышит каждый наш шаг и ходит сквозь запертые двери, — это не случайная крыса и не заблудившийся пет. Это профи. И нанимают таких профи не для того, чтобы стащить блошиный ошейник. Пришёл он сюда не случайно и не за мелочью.

Вымотанная Ксюша опустилась на свой стул за стойкой администратора. Она машинально обвела взглядом рабочее место, привычное до последней мелочи, и вдруг застыла.

Я заметил, как переменилось её лицо. Усталость схлынула, брови сошлись, взгляд заострился. Она медленно протянула руку и взяла со стойки стопку медицинских карт.

— Михаил Алексеевич, — голос у неё был странный. — Подойдите. Пожалуйста.

Я подошёл.

— Что там? — спросил я.

— Карточки, — она держала стопку перед собой, глядя на неё, как на улику. — Я их каждый вечер, перед уходом, складываю в алфавитном порядке. Каждый. Вечер. Без исключений, это у меня уже на автомате. Вчера сложила, как всегда. Сверху должен лежать «Алабай Громова», на букву «А», — она подняла на меня глаза. — А сейчас сверху «Корги Смирновых». Буква «К». Карточки переложены.

Саня заглянул через плечо и пренебрежительно хмыкнул.

— Да брось, Ксюх, — махнул он рукой. — Ты ж сама вчера никакая была, не выспалась, замоталась. Сунула как попало, а теперь паникуешь. С кем не бывает.

— Со мной не бывает, — Ксюша произнесла это так, что Саня осёкся. Тихо, но с железной, ледяной уверенностью, какой я у неё ещё не слышал. — Шестаков, я могу забыть поесть. Могу забыть, какой сегодня день. Но я. Никогда. Не путаю. Карточки. Это единственное, что я делаю одинаково каждый день уже два месяца. Если сверху лежит «К» вместо «А», значит, кто-то их перебирал. Рылся в них. Стоял вот здесь, за моей стойкой, и листал наши карты. Несколько минут назад.

Она положила стопку на стол, и в наступившей тишине этот тихий шлепок бумаги о столешницу прозвучал громче выстрела.

Саня перестал ухмыляться. До него тоже дошло. Он перевёл взгляд с карточек на тёмные углы приёмной, и рука его крепче сжала швабру

— Погоди, — сказал он медленно. — То есть он не деньги пришёл тырить? Он в бумажках наших копался? В карточках? Это что за вор такой, которому наши карточки дороже полутора лямов в сейфе?

— Правильный вопрос, Саня, — я смотрел на стопку карт, и от собственного ответа на этот вопрос мне делалось всё холоднее. — Очень правильный.

У меня похолодело внутри.

Всё встало на свои места, и место это мне категорически не понравилось. Я-то полночи готовился ловить вора, который придёт за сейфом и полутора миллионами. А вор не тронул сейф. Не тронул дорогое оборудование, не тронул кассу, не взял ни единого бланка Гознака, хотя эти бланки на чёрном рынке стоят целое состояние.

Вместо этого он, рискуя, проникнув в наглухо запертую клинику, в темноте, под носом у спящей Ксюши, копался в медицинских карточках. В бумагах и записях о том, кого мы лечим.

Это меняло всё. Деньги тут были ни при чём. За деньгами приходят с монтировкой и берут сейф. Картотеку при свете фонарика листают за другим. Кто-то охотился за информацией.

Кто-то хотел знать, кого мы лечим, какие у нас пациенты и что у этих пациентов за диагнозы. И тут я начал понимать, кому это могло понадобиться, и понимание это ложилось тяжёлым камнем.

За последние месяцы я нажил врагов, у которых были и деньги, и мотив. Любой из них с радостью узнал бы, что прячет в своей скромной клинике выскочка Покровский. Какие у меня пациенты, откуда деньги, нет ли чего запрещённого. А запрещённое у меня было.

И в голове у меня сама собой всплыла одна карточка, которой в этой стопке не было и быть не могло, потому что я не доверял её бумаге. Карточка существа, спящего сейчас за ширмой в стационаре, в кварцевом куполе.

Существа, за одно знание о котором меня закрыли бы навсегда, а его самого пустили бы на органы по частям, потому что новорождённый дракон шестого уровня стоит дороже, чем вся моя клиника вместе с накоплениями, помещением и врагами впридачу.

Если кто-то начал рыться в наших бумагах в поисках того, что мы скрываем, то рано или поздно он доберётся и до того, что бумаге я не доверил. До… Вэллора.

Эту мысль я вслух не произнёс. Только переглянулся с Ксюшей, и по её расширившимся глазам понял, что она подумала о том же.

Я прошёлся по приёмной, соображая. Невидимка, которого не берёт ни глаз, ни нос. Стоит сейчас где-то здесь, в трёх метрах, замаскированный под стену или под воздух, и ждёт, пока мы уберёмся, чтобы продолжить рыться в наших тайнах.

Глазами его не выцепить. Носом, через блокиратор, не взять. Гоняться за ним по приёмной бесполезно: он слышит каждый шаг и смещается раньше нас.

Я перебирал варианты, как перебирал бы методы лечения у трудного пациента. В шахматы вслепую с тем, кто видит всю доску, не играют. Прочёсывать комнату руками, на ощупь, по сантиметру?

Он будет утекать у нас между пальцев, бесшумно и бесконечно. Запереть и ждать до утра? Так он дождётся, пока мы уснём, и уйдёт тем же путём, каким пришёл, через дверь, которая для нас заперта, а для него почему-то нет. Все прицельные способы упирались в одно: чтобы поразить цель, цель надо сначала обнаружить, а обнаружить её мы не могли ничем.

И тогда я зашёл с другой стороны. Если нельзя ударить точно по невидимке, надо сделать так, чтобы удар накрыл всё помещение разом, и невидимке некуда было деться. Не пуля, которая ищет одну мишень, а волна, которая заливает всё.

Значит, надо бить не прицельно. Надо бить по площадям.

И тут мне в голову пришла идея, от которой я сам усмехнулся. Едкая, белая, всепроникающая идея, что дремала сейчас на жёрдочке в стационаре и видела десятый сон.

Я решительно зашагал в стационар, к Феликсу. Сова дрыхла, нахохлившись и спрятав голову в перья. Я бесцеремонно постучал по жёрдочке.

— Маркс. Подъём. Тревога.

Феликс приоткрыл один глаз, мутный со сна, и уставился на меня с неприкрытым возмущением.

— Товарищ главврач, — проскрипел он сипло и негодующе, — вы попираете завоевания революции. Ночной отдых трудящегося есть священное право, кровью добытое! Это произвол! Нарушение Трудового Кодекса по всем статьям!

— Маркс, слушай боевую сводку, — я наклонился к нему и понизил голос до заговорщицкого. — В клинику проник враг. Буржуйский шпион. Лазутчик капитала. Прячется сейчас в приёмной, невидимый, и роется в наших документах. Хочет выведать наши секреты, украсть народные сбережения и сорвать нам план пятилетки по спасению зверья.

Эффект превзошёл ожидания.

Сон с Феликса слетел мгновенно. Он распушился вдвое против обычного, глаза загорелись недобрым жёлтым огнём, и с жёрдочки на меня уставился уже не сонный инвалид: пламенный трибун, почуявший классового врага.

— Шпион⁈ — голос его взвился, сорвавшись на боевой клёкот. — Контра⁈ Вредитель в стенах народной лечебницы⁈ К стенке гада! Расстрелять без суда, революционным трибуналом, на месте! — он переступил на жёрдочке, воинственно щёлкнув клювом. — Дайте мне парабеллум, товарищ главврач! Я лично приведу приговор в исполнение! За Ядро трудового зверья! За власть Советов!

— Парабеллума нет, Маркс, — сказал я серьёзно, как докладывают командиру. — Огнестрел отменяется по объективным причинам.

— Как нет парабеллума? — возмутился Феликс, на миг выпав из боевого пафоса. — Безобразие. Революция должна уметь себя защищать. Безоружный пролетариат — мечта эксплуататора. Запишите в протокол: материальное обеспечение боевой ячейки на нуле.

— Запишу. А пока у нас есть оружие посерьёзнее парабеллума, — я понизил голос. — Химическое. Твоя слюна из которой идет фирменная дымовая завеса. На полную мощность, не безопасная как в первый раз, а чтобы слизистые разъедало. Во всю приёмную. Выкурим контру из укрытия, как клопа из щели.

Феликс замер, обдумывая, и я почти услышал, как в его контуженной, но боевой голове идея химической атаки укладывается на идеологический фундамент. Потом он приосанился так, будто ему вручили орден Красного Знамени.

— Химическая атака по позициям затаившегося противника, — провозгласил он с упоением. — Грамотно. Тактически выверенно. По-пролетарски беспощадно. Принимаю боевую задачу, товарищ главврач. Задохнётся контра в дыму справедливого возмездия, и да послужит это уроком всем лазутчикам капитала, — он расправил крылья. — Когда начинаем артподготовку?

— Сейчас. Только своих прикроем.

Дальше я действовал, как привык действовать в операционной перед сложным вмешательством: быстро, чётко, по списку, не упуская ни одной детали. Потому что дымовая завеса Феликса была штукой нешуточной.

Я видел её в деле: густой белый непроглядный туман, едкая испаряющаяся эфирная слюна, от которой слезятся глаза и перехватывает дыхание. Контру-то она выкурит. Но в той же приёмной, за стеной от стационара, спали мои пациенты, которым лишний эфирный газ в лёгкие был совсем ни к чему.

— Так, слушаем боевой приказ, — я перешёл на командный тон. Саня с Ксюшей подобрались. — Дымовая завеса Маркса выкурит кого угодно, но накроет всю приёмную, а за стеной у нас стационар с пациентами. Значит, работаем по этапам, и ни один не пропускаем. Сначала защита, следом атака. Ясно? Поехали. Ксюша, респираторы. После ремонта Алишера в шкафу осталась пачка, тащи все, сколько есть.

Ксюша метнулась к шкафчику и выудила оттуда пакет со строительными респираторами, плотными, с клапанами, из тех, в каких Алишер со своими ребятами шлифовал стены и тянул проводку.

Мы разобрали их по головам, и я лично проверил у каждого, чтобы маска села плотно, без щелей по краям. С эфирным газом полумеры не проходят: одна щель, один неосторожный вдох, и человек выходит из строя.

— Проверили посадку? Дышим? Хорошо, — я обвёл их взглядом сквозь запотевающий клапан. — Теперь пациенты. Это главное, тут халтуры не потерплю. Все спящие звери получают защиту. Влажные марлевые повязки на морды, неплотно, чтобы дышать могли свободно, но газ через мокрую ткань фильтровался. Мочим марлю как следует, накладываем. Быстро, аккуратно, не разбудить. Если кто проснётся и заметит дым раньше времени, паника в стационаре нам ни к чему.

Мы втроём прошли по вольерам. Мангусту, ещё слабому после операции на сердце, я сам наложил влажный марлевый фильтр на морду, осторожно, придерживая, чтобы не потревожить швы под повязкой.

Леопардёнку с его срастающимися рёбрами, дремлющей Искорке, свернувшемуся в углу Пуховику — каждому по очереди, проверяя, что дышит свободно. Пухлежую Саня обвязал морду мокрой марлей, и пёс отнёсся к этому философски, решив, видимо, что так нынче положено на серьёзном боевом дежурстве, и даже приосанился. Влажная ткань осела на звериных мордах, и пациенты, не просыпаясь, продолжили дышать сквозь фильтр.

Оставался самый важный.

Купол Вэллора за ширмой я загерметизировал сам, проверив каждый стык. Прижал крышку плотнее, проложил щели влажной тканью и убедился, что ни одна струйка едкого дыма не просочится внутрь, к спящему дракончику.

Датчик показывал стабильность, жар держался ровно. Я задержался над куполом, глядя сквозь кварц на свернувшийся комочек в половинке скорлупы, и привычно потянулся к нему эмпатией, и привычно упёрся в глухую немоту. Спи, малыш. Тут дым тебя не достанет, я об этом позаботился.

О том, что забота моя выйдет однобокой, я в ту минуту ещё не догадывался.

Я расставил людей. Саню с шваброй — у окна, перекрыть путь, если невидимка ломанётся туда. Ксюшу определил поближе к стационару, под защиту свежего воздуха. Сам встал у входной двери, второго возможного выхода.

Дверь в стационар, где работала форточка и стоял чистый воздух, я оставил открытой нараспашку. Это был расчёт: едкий дым пойдёт заполнять глухую приёмную, а единственным островком, куда ему лезть неохота, останется открытый проём в стационар. Туда, на свежий воздух, инстинктивно и кинется тот, кто начнёт задыхаться. Прямо к нам в руки.

Я натянул респиратор. Голос из-под маски зазвучал глухо.

— Все готовы? Маркс, на позицию, — сказал я и Сова перепорхнула под потолок приёмной и закружила там. — Давай, товарищ. Задай им жару.

Феликс издал торжествующий боевой клёкот, от которого заложило уши, набрал полную грудь, раздулся вдвое и обрушил вниз, на приёмную, струю густой белой эфирной слюны.

Дым пошёл сразу и густо.

Белая плотная пелена хлынула с потолка вниз, расползаясь во все стороны, и в считанные секунды заполнила приёмную от потолка до пола. Никакой это был не дымок и не лёгкая завеса.

Сплошная молочная стена, в которой пропадало всё: стулья, стойка, окно, мои собственные вытянутые руки. Видимость упала до нуля. Едкая взвесь оседала на всём, забивалась под шкафы и за кулер, протравливалась в каждую щель помещения. Даже сквозь респиратор я чувствовал, как глаза начинает пощипывать.

Феликс кружил где-то под потолком, в самой гуще, ухал, подбадривал себя боевыми лозунгами, которым дым был нипочём, и подливал, подливал, нагоняя плотность.

Я стоял у входной двери, в респираторе, и вглядывался в белое ничто, держа разводной ключ наготове. Расчёт был простой и жёсткий. Дышать в этом тумане без защиты невозможно, лёгкие сведёт на третьем вдохе.

Кого бы ни прятала приёмная, под стену ли, под воздух, от удушья никакая маскировка не спасала. Газ не обманешь оптикой. И единственным местом, где ещё можно было глотнуть чистого воздуха, оставался открытый проём в стационар, к форточке. Туда, рано или поздно, кинется любой, кто начнёт задыхаться. Эту дверь я нарочно оставил нараспашку, как ловушку с приманкой из чистого воздуха.

Тянулись секунды. Приёмную заволокло наглухо. Я слышал только уханье Феликса под потолком, шипение оседающей слюны да гулкое ватное дыхание под собственной маской. Стоять в этой слепой белизне было жутковато даже мне, человеку, который сам же её и устроил.

Я не видел ни Сани у окна, ни Ксюши у стационара, никого, сплошное молоко, и оставалось только слушать и ждать, когда невидимка не выдержит.

А он держался. Дольше, чем я рассчитывал, дольше, чем продержался бы обычный человек. Это лишний раз подтверждало мою догадку: передо мной кто-то тренированный, умеющий терпеть и держать дыхание, а вовсе не случайный воришка.

Я мысленно отсчитывал секунды и прикидывал: тридцать секунд в таком концентрированном дыму — предел для нетренированного, минута — для подготовленного, полторы — для редкого упрямца с железными лёгкими. Всё-таки Феликс сработал еа максимум, а не игрался, как в первый раз, когда в первый раз показывал свою способность. Мой гость шёл к полутора.

Секунды растягивались, делались вязкими. Я стоял в слепой белизне, держа ключ, и ловил каждый звук, какой мог пробиться сквозь ватный гул собственного дыхания под маской. Где-то слева, у окна, шевельнулся Саня, и доска под ним скрипнула, и я едва не дёрнулся на этот скрип.

Справа, от стационара, не доносилось ничего: Ксюша застыла на своём посту. Феликс под потолком приумолк, переводя дух между порциями дыма, и в этой паузе тишина сделалась совсем уж глухой, давящей. В голову лезла дурацкая мысль, что мы тут вчетвером, считая сову, воюем с пустым белым облаком, и если за кулером и вправду никого нет, то поутру вся эта газовая баталия будет выглядеть редким идиотизмом.

Минута. Тишина, белизна, ни движения.

Я начал было думать, что просчитался, что невидимка как-то ускользнул ещё до атаки или нашёл щель, о которой я не знал. Пальцы на рукояти ключа свело от напряжения.

И вдруг я услышал.

Из дальнего угла, из-за кулера, оттуда, где никого не было и быть не могло, донёсся звук. Сдавленный, булькающий, мучительный кашель того, кто держался до последнего на задержке дыхания, а потом не выдержал и хлебнул едкой дряни полной грудью.

Есть.

— Внимание! — рявкнул я сквозь респиратор, и голос вышел глухим, чужим. — Из-за кулера! Саня, Ксюша, держим стационар!

В белой пелене за кулером что-то заметалось. Послышались шаги, неровные, спотыкающиеся, грохнул отброшенный стул, за ним второй. Кто-то вслепую, задыхаясь и кашляя, ломился через приёмную, и направление этого движения я угадал мгновенно, потому что сам же его и подстроил. Источник кашля рвался к спасению, к единственному островку чистого воздуха, к распахнутой двери в стационар.

Невидимка, кашляя и держась за горло, слепо ломился сейчас прямо туда. Прямо к Вэллору. И если он, отдышавшись, разглядит за ширмой купол, если поймёт, что в нём, то всё: и засада, и дымовая завеса, и полночи трудов обернутся катастрофой пострашнее любого ограбления.

Этого я допустить не мог.

Я рванулся наперерез, через белую слепую муть, выставив перед собой разводной ключ, второй который нашёл, ориентируясь только на звук кашля и грохот сшибаемых стульев.

Кашляющая, спотыкающаяся тень вывалилась из клубов дыма у самого проёма стационара, согнутая пополам, держась за горло, хватая ртом воздух.

На пороге, в светлой полосе из приоткрытой двери, где дым уже редел, на долю секунды я увидел его.

Я держал разводной ключ занесённым над плечом, готовый опустить его на голову тому, кто вывалится из дыма. За полночи в засаде я нарисовал в голове этого гостя в красках: наёмник в чёрном, с блокиратором запаха на поясе и маскирующим артефактом под курткой, тренированный, из тех, кого присылают для тихой работы под покровом ночи.

Из белой едкой пелены, кашляя вывалился «кот».

В первое мгновение мозг так и доложил — кот. Приземистый, на четырёх лапах, размером с хорошо откормленного кошака. Потом тварь вскинула на меня морду, и рука с ключом сама поползла вниз, потому что бить тут было нечем и незачем.

Никакой это был не кот.

Передо мной, согнувшись и булькая, сидел хамелеон. Но неправильный, невозможный, какого ни одна база в моём браслете не выдала бы без аварийной красной рамки.

Чешуя на нём переливалась, перетекая от болотно-зелёного к пыльно-серому и обратно, подстраиваясь даже сейчас, в панике, под цвет линолеума под лапами. На покатой спине лежали сложенные кожистые крылья, тонкие, как у летучей мыши, и совершенно лишние для существа, которому положено неспешно ползать по веткам и таращиться в две стороны сразу.

Огромные шарообразные глаза загнанно вращались каждый сам по себе, обшаривая приёмную в поисках щели для побега.

Хамелеоны не вырастают до размера кошки. Хамелеоны не отращивают крыльев. Я смотрел на это переливающееся крылатое недоразумение, и фамтех во мне уже раскладывал картинку по полкам, либо генетика, либо эфирный мутаген, либо то и другое разом, в дозах, от которых у нормального зверя Ядро пошло бы трещинами.

Раздумывать было некогда. Зверь хлебнул из дверного проёма чистого воздуха, кашель пошёл на убыль, и я понял, что ещё пара вдохов и он очухается окончательно. Ключ я отбросил в сторону, выхватил из кармана халата толстые перчатки, которыми беру кусачих и когтистых, и натянул их прямо на ходу, бросаясь вперёд.

Левой рукой я перехватил зверя за шкирку, правой подвёл ладонь под живот, прижал к полу. Тёплая чешуя скользила под перчаткой, живот ходил частыми толчками.

И тут хамелеон вышел из ступора.

Он рванулся с такой силой, что меня едва не сдёрнуло с корточек. В этой переливающейся кошке было от силы пять килограммов, я видел это глазами и чувствовал на вес, но дёргался он так, будто в нём сидело все пятьдесят, как в сорвавшемся с привязи бычке. Задние лапы заскребли воздух, нашли предплечье выше перчатки и больно прошлись по коже когтями. Крылья развернулись и мощно ударили по рукам, лицу, по респиратору, сбивая хватку.

Ни хрена себе силища. Для хамелеона, даже раскормленного мутагеном, это было физически невозможно.

Старый профессор внутри меня отметил аномалию и наклеил бирку «разобраться позже». Молодое тело в это время делало работу. Много лет я держал бьющихся зверей на операционном столе, руки знали без подсказок, где надавить, чтобы зверь обмяк, а где трогать нельзя, чтобы не хрустнуло то, что хрустеть не должно.

Зверь рванулся снова, я перехватил его поудобнее, развернул, завёл крыло к спине настолько, чтобы он перестал им махать, и понёс к стене стационара, где стояла пустая усиленная клетка с толстым прутом, припасённая как раз для буйных.

Зверь извернулся всем телом, цапнул перчатку у запястья, ударил хвостом мне по локтю. Силы в нём хватило бы на троих, но опыта у меня было много, и он перевесил.

Я сунул его внутрь, придержал коленом дверцу, выдернул руку и захлопнул. Тяжёлый замок лязгнул и встал на место.

Хамелеон с разгона влепился в дальнюю стенку клетки, отскочил, развернулся и уставился на меня вращающимися глазами разом. Чешуя на нём полыхнула яростно-бордовым.

Предплечье саднило. Я стянул перчатку, глянул, три царапины, неглубокие, но щедрые, уже набухали бисером крови. Заработал.

Дверь из приёмной грохнула, и в стационар, оскальзываясь на свежем линолеуме, ворвалась кавалерия.

Первой влетела Ксюша, выставив перед собой металлическую стойку для капельниц, как боец с пикой. За ней, чуть отстав и припадая на одну ногу, наступал Саня со шваброй наперевес, и физиономия у него была такая, будто он собрался в одиночку брать штурмом вражеский дзот.

— Где⁈ — выдохнула Ксюша, водя стойкой по сторонам. — Кто⁈ Михаил Алексеевич, вы целы⁈

— Отбой, — я стянул респиратор. — Отбой, бойцы. Враг взят живым.

С потолка приёмной, из редеющих клубов белого дыма, раздался торжествующий клёкот.

— Враг повержен! — Феликс распушенный и страшно довольный собой, описал круг и спланировал на верхушку шкафа. — Слава пролетарскому оружию! Дымовая завеса трудового народа сокрушила лазутчика капитала! Требую внеочередную пайку зерна за проявленный героизм!

— Заслужил, Маркс, — кивнул я. — Ксюша, выдай ему двойную порцию утром. Честно отработал налёт.

— И жёрдочку с видом на улицу, — немедленно уточнил Феликс. — За боевые заслуги полагается улучшение жилищных условий.

— И жёрдочку.

Саня тем временем обошёл клетку, держа швабру наготове, заглянул сквозь прутья. Хамелеон встретил его новой вспышкой бордового и зашипел.

— Ёшкин кот, — выдохнул Саня. — Это что за чудо-юдо? Мих, оно меня сейчас взглядом просверлит.

— Потом разберёмся, — я мотнул головой в сторону приёмной. — Сначала живём дальше. Саня, окна настежь, оба. Вытяжку на полную, пусть гонит этот газ на улицу, пока мы тут все вторую жизнь не начали раньше срока. И вот ещё что, — я понизил голос. — Глянь во двор. Аккуратно, из-за шторы. Зверь сам по себе замки не вскрывал. Может, у этой ящерицы есть двуногий хозяин, который ждёт её снаружи на подхвате.

Саня сразу подобрался, кивнул и метнулся в приёмную. Я слышал, как он распахнул оба окна, как загудела вытяжка, набирая обороты, и как он, пригнувшись, подобрался к окну и осторожно отвёл штору.

— Пусто, Мих, — доложил он. — Двор как двор. Машина Панкратыча под фонарём, мусорные баки, кошка драная у пекарни шарится. И всё. Ни души. Никто не стоит. Чисто.

— Чисто так чисто, — вслух я не стал говорить, что от этого мне не легче. Зверь пришёл сам, ушёл бы сам, и где-то сидел тот, кто его на нас навёл, и сидел он далеко, вне досягаемости швабры Сани. Грузить этим посреди ночи смысла не было.

Мы прошли по вольерам, снимая с пациентов влажную марлю, которой укрывали им морды от дыма. Мангуст, ещё слабый после операции на Ядре, дышал ровно, швы держались.

Леопардёнок поморщился во сне, когда я снимал повязку, и снова засопел. Искорка приоткрыла один глаз, оценила обстановку, сочла её недостойной внимания и пустила сонный мыльный пузырь, который лениво поплыл вверх и лопнул под потолком. Пуховик во сне жевал угол собственного пледа и на всю эту суету не отреагировал вовсе. У его вольера я задержался дольше нужного. Барсёнок, не просыпаясь, шевельнул ушами, и до меня долетел тёплый сонный лепет.

«…тёплый человек рядом… плед вкусный… спать…»

— Спи, чудо, — шепнул я и пошёл дальше.

Дым в приёмной редел, вытягиваясь в окна, и едкая белизна сменялась обычным ночным полумраком.

Мы втроем сошлись у клетки.

Хамелеон забился в дальний угол, поджал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и сидел комком, переливаясь от бордового к угольно-чёрному и обратно, в такт какому-то своему злому ритму. Глаза вращались, не останавливаясь ни на ком из нас дольше секунды.

— Это ж надо, — Саня присел на корточки перед прутьями, держась на безопасном расстоянии. — Я думал, хамелеоны махонькие, на ладошке сидят и мух языком ловят. А этот, годзилла. Да ещё крылатый! Так не бывает, Мих. Хамелеоны такими здоровыми и с крыльями не растут.

— Не растут, — согласился я. — Сами по себе. А вот если зверя накачать генетикой или прокапать эфирным мутагеном, ещё и не такое вырастет. Бывают лаборатории, где из обычного хамелеона лепят что закажут. Только дорого это и незаконно. Но зато теперь понятно почему мы его найти не могли. Он же становится почти невидимым.

— Ого! Невидимым! Надо же! — удивилась Ксюша.

— И кому такое чудо понадобилось у нас в карточках копаться? — Саня прищурился на зверя.

— Вот это и есть главный вопрос, — я смотрел на хамелеона и считал. — Сейф он не тронул. Касса цела, бланки на месте, а они на чёрном рынке золота дороже. Полез в карточки. Кто-то выложил кучу денег на штучного зверя-невидимку только чтобы узнать, кого мы лечим. Дорогое любопытство.

— А может… — Ксюша вдруг понизила голос и оглянулась на тёмное окно. — Может, это тот ваш Гольдман проверяет? Он же тоже всё про нас вынюхивал. Эфир смотрел, в наши карточки, может, тоже захотел заглянуть, что мы за птицы.

Я качнул головой, хотя мысль эту отмёл не сразу.

— Не его почерк. Гольдман пришёл бы в дверь и сел на стул, как и пришёл. Ему незачем подсылать зверя, он и так купил себе право задавать вопросы, — добавлять, что у меня и без Гольдмана набралось довольно людей с деньгами, которым очень хотелось бы знать, что прячет на окраине выскочка Покровский, я не стал. Список этот я держал в голове и делиться им посреди ночи не хотел.

Пока Саня с Ксюшей переговаривались над клеткой, я сделал то, что делаю с каждым новым пациентом. Прикрыл глаза и потянулся к зверю эмпатией, тихо, мягко, как тянулся к любому зверю, какого мне приносили. Обычно навстречу шла волна, обрывки, телесные, или: «…страшно… больно… чужой пахнет…».

Здесь ничего не шло.

Я тянулся и не находил отклика. Зверь сидел в полуметре, дышал, вращал глазами и ненавидел меня всей своей переливающейся шкурой, а для эмпатии оставался нем, будто я прислушивался к пустой комнате. Ни один зверь на моей памяти не молчал так глухо. Дракон не в счет, с ним просто связи нет. А вот хамелеон… Молчит!

Я нахмурился и промолчал.

— Ладно, — я выпрямился и посмотрел на часы. Стрелки показывали начало четвёртого. — На сегодня хватит подвигов. Шпион сидит, сейф цел, полтора миллиона на месте, бланки тоже. Разбираться с этим красавцем будем утром, на свежую голову. Без сна из меня завтра хирург, как из Сани балерина.

— А спать-то теперь не страшно? — Ксюша покосилась на клетку.

— Этот никуда не денется, прут толстый. А второго гостя сегодня не будет, своё он уже выяснил, — я кивнул ей. — Ложись спокойно. Заслужила.

Саня выпятил грудь и заложил большие пальцы за ремень.

— Ты иди, Мих, отдыхай. А я тут останусь, подежурю. Ксюху постерегу, мало ли. Вдруг этот хамелеон прутья прогрызёт или ещё чего удумает.

— Защитник, — я усмехнулся, натягивая куртку. — Ладно, оставайся, караульный. Только не храпи на всю клинику, у нас пациенты после операций, им покой нужен.

Я вышел в проветренную приёмную, где ещё пахло эфирной горечью, запер за собой дверь на два оборота и побрёл сквозь сырую питерскую ночь домой, мечтая об одном, рухнуть на матрас и не шевелиться. Предплечье тихо саднило под рукавом и напоминало, что ночь обошлась не бесплатно.

Когда за Михаилом Алексеевичем щёлкнул замок и шаги его стихли во дворе, Ксюша выдохнула, кажется, впервые за всю ночь. Полночи она просидела в засаде, сжавшись в комок и вздрагивая от каждого шороха, а теперь, когда шпион оказался под замком и дверь заперли на два оборота, ноги у неё сделались ватными. По привычке она пробежалась взглядом по своему вечному списку. Клетка заперта на тяжёлый замок, сейф под стойкой цел, окна закрыты и вытяжка выключена. Всё на местах. Можно спать.

В стационаре горел один дежурный ночник над раковиной, в его тусклом свете единственная раскладушка у стены казалась сейчас пределом мечтаний.

Саня привалился плечом к косяку, сунул руки в карманы и оглядел раскладушку с видом полководца, прикидывающего плацдарм.

— Ну чего, Ксюх, — он качнулся с пятки на носок и подмигнул. — Раскладушечка-то одна. А мы с тобой люди свои, чего ей зря пустовать половиной. В тесноте да не в обиде, верно? Подвинешься чуток, заодно поближе познакомимся, согреемся, ночь-то холодная…

Кровь бросилась Ксюше в лицо так, что обожгло уши. Она поправила очки, выпрямилась во весь свой небольшой рост и отчеканила тем голосом, каким осаживала наглых посетителей, что лезли к врачу без записи и без очереди:

— Шестаков! Совсем сдурел⁈ А ну марш в приёмную! На стульчиках поспишь, защитничек выискался!

— Да я ж по-доброму, — Саня обиженно засопел, подцепил со стула свою куртку и поплёлся к двери. — Культурно предлагаю, между прочим. Вот и делай людям добро. Никакой романтики в этой богадельне.

Дверь за ним притворилась, и в стационаре остались только сонное сопение пациентов да тихое бульканье воды в трубах. Ксюша забралась на раскладушку и натянула одеяло до подбородка. Под бок ей сейчас же пристроилась Шипучка, поджала лапки и заурчала низко, горлово, и от этого урчания по телу растёкся покой.

После такой ночи ей полагалось ворочаться до рассвета, она где-то читала, что испуг и сон плохо уживаются.

А Ксюша лежала в темноте, слушала Шипучкино урчание, и на лице у неё сама собой расползалась глупая счастливая улыбка, и она никак не могла взять в толк, с чего бы.

Утром я пришёл к девяти, и застал в приёмной картину, какой не постыдился бы и цирк-шапито.

За стойкой, привалившись к ней всем корпусом, сидел Саня и баюкал в ладонях кружку с кофе так, словно это была последняя кружка на свете. Выглядел он помято, волосы дыбом, спина выгнута вопросительным знаком. При виде меня он попытался выпрямиться, охнул и схватился за поясницу.

— Здорово, Мих, — просипел он. — Ох, спина… деревянная вся. Это разве дежурство было? Это пытка.

— Тебя вроде на стулья никто не гнал, — заметил я, вешая куртку. — Ты сам вызвался Ксюшу стеречь. Хамелеон-то прутья не прогрыз?

— Не прогрыз, — Саня насупился и отхлебнул кофе. — Сидит, зараза, зыркает. А я всю ночь на сдвинутых стульях кантовался, как сирота. Спина теперь колом. Вот и делай людям добро.

— Сам напросился в караульные, — я пожал плечами. — Силком тебя на пост никто не тащил.

Саня в ответ только страдальчески крякнул и сгорбился над кружкой.

Дверь стационара скрипнула, и в приёмную вышла Ксюша.

Спала она, судя по всему, неплохо, ни следа вчерашней измотанности, лицо посвежело, на щеках румянец. Шипучка сидела у неё на плече, сонно поводя кислотными жвалами, и весь вид этого мимика говорил, что ночь прошла спокойно.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поймала на себе наши взгляды, поймала довольную Санину физиономию, порозовела до корней волос и тут же напустила на себя строгость. — Чего расселся? Кофе кому?

Саня многозначительно хмыкнул. Ксюша стрельнула в него таким взглядом, что хмык подавился на середине, и прошла за стойку, но румянец её не сходил, и было в нём что-то новое.

Старый диагност во мне привычно считал картинку, и одёрнул я себя не сразу. Девочка, на которую вчера ночью свалился взлом, дым и крылатый монстр в клетке, должна была выйти утром бледной и дёрганой.

А вышла румяная, выспавшаяся, с улыбкой, которая то и дело трогала уголки губ и которую она сама, кажется, не замечала и не понимала, откуда та взялась. Я перевёл взгляд на сияющего, помятого, обиженно надувшегося Саню, сложил это с изгнанием на стулья и решил, что лезть в это своими лапами, последнее дело. Пусть растёт само. Иногда лучшее, что может сделать врач, это убрать руки и не мешать организму.

— Так, отставить личные фронты, — сказал я вслух. — У нас крылатый шпион в стационаре, через дорогу конкуренты, и рабочий день начинается. Ксюша, чайник. Саня, спину разогни и неси совесть к швабре.

Не успел я договорить, как из-за стойки вырос Денисов.

Он, оказывается, пришёл рано, уже переоделся в свежий халат и теперь подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Михаил Алексеевич! — выпалил он. — Доброе утро! Саня мне всё рассказал про ночной улов! Крылатый хамелеон, который рылся в картотеке! Это же феноменально! Можно я взгляну? Одним глазком?

— Можно, но не сейчас, — я кивнул в сторону стационара. — Зверь беспокойный, дёргать его лишний раз не будем. Размером он с откормленного кота, переливается, крылья кожистые, нрав скверный. Таких мутантов я, честно скажу, своими руками ещё не держал.

Денисов наморщил лоб, и я увидел, как у него в голове листаются страницы.

— Крылатый… переливается… — пробормотал он. — Михаил Алексеевич, а я, кажется, догадываюсь! Я когда в академии учился, читал монографии по редким эфирным видам, для общего развития. Есть такой, Экваториальный летун. Хамелеон, который под влиянием эфирного фона отрастил перепонки. Только они обычно с ладонь, не больше! Маленькие совсем!

— А этот, выходит, перерос, — я усмехнулся. — На добрый десяток ладоней.

— Так это же и есть аномалия! — Денисов азартно махнул рукой. — Эфирные мутагены, стимуляторы Синдиката, искусственное наращивание Ядра, мало ли что с ним делали! Базовый вид Экваториальный летун, а дальше его раздули чем-то лабораторным. Михаил Алексеевич, это уникальный материал! Дайте посмотреть, ну пожалуйста!

— Позже посмотришь на свою аномалию, — пообещал я. — Сейчас работа.

Денисов вздохнул так, будто я отнял у него подарок, и поплёлся к стойке, но постоянно косился на дверь стационара, и видно было, что научное любопытство грызёт его, как голод.

Работа не заставила себя ждать. Колокольчик над дверью звякнул, и потянулись пациенты.

Шли они самотёком, по старинке, соседский люд, сарафанное радио, бабушки с переносками и помятыми пакетами «заодно посмотрите». Богатые клиенты питомника «Золотой питомец», которых обещал прислать Гольдман, пока на горизонте не появлялись, и эту встречу я, признаться, не торопил. Прайс на пять им я выставлю, договор есть договор, но сегодня мне хватало своих, привычных, с одной пенсии.

Первым притащили английского бульдога с сыпью по всему пузу. Хозяин, грузный дядька в олимпийке, придерживал пса под брюхо обеими руками и был свято уверен, что собаку «сглазила соседка с третьего». Я уложил бульдога на стол, прошёлся пальцами по складкам, нашёл за ушами и в паху свежие мокнущие расчёсы и выяснил между делом, что корм неделю назад сменили на «премиальный, с ягнёнком».

— Сглаз тут один, — сказал я, — на пачке этого вашего ягнёнка. Аллергия на новый белок. Возвращайте старый корм, складки мажьте вот этим, дважды в день. Приём шестьсот, мазь триста. Девятьсот рублей, и через неделю собака перестанет чесаться об угол серванта.

Бульдог, которому полегчало уже от того, что его перестали тискать испуганные руки, благодарно ткнулся мне мокрым носом в локоть.

«…не чешется… хорошо… добрый дядька… колбаса где?..»

Колбасы у меня для него не нашлось, врать пациенту я не привык, и потому ограничился тем, что почесал его за ухом, обходя расчёсы.

Следом старушка в платочке внесла переноску, из которой враждебно сопело. Внутри обнаружился рыжий перс размером с небольшую подушку, разъевшийся до того, что Ядро у него искрило, а браслет выдавал нестабильность по эфирным каналам. Я навёл сканер, прощупал тугой, как барабан, живот и без труда поставил эфирное несварение, доведённое до искрящей стадии трудами любящей хозяйки.

— Чем кормите? — спросил я, уже зная ответ.

— Так со стола, голубчик, со стола, чем сама, тем и котика, — старушка прижала руки к груди. — Он у меня привередливый, сухой корм не ест. Вчера вот селёдочки под шубой дала, праздник же был.

Кот посмотрел на меня сквозь прутья переноски с видом мученика, и в голове у меня обрывками сложилось его веское мнение о селёдке под шубой.

«…тяжело… пузо… майонез… вкусно было… а теперь плохо… сама виновата…»

— Виновата хозяйка, тут ты прав, — сказал я коту, и старушка охнула, не поняв, к кому я обращаюсь. — Значит так. Сажаем котика на лечебный корм и забываем про стол как про страшный сон. Никакого майонеза. Ферменты вот эти, по таблетке утром. Иначе следующий праздник ваш котик встретит в реанимации.

Старушка глубоко оскорбилась за поруганную котейкину диету, но рецепт взяла и деньги отсчитала до рубля.

За стеной у Валентины Степановны как раз вынули из печи первую партию, и в приёмную пополз тёплый бессовестный запах сдобы. Мой желудок немедленно подал голос, напоминая, что с утра в нём была только чашка чая. А внутренний голос строго заметил, что сейчас не время и вообще сдоба, это быстрые углеводы и инсулиновые качели.

Двадцатиоднолетний организм возразил, что одна ватрушка погоды не сделает, тем более Олеся вчера написала, что после смены забежит и принесёт чего-нибудь поесть, так что терпи, Покровский, до вечера. На том внутренний спор и затих, проголодавшись.

Денисову я отдал третьего, для разгрузки, хомяка с подвёрнутой лапкой. Денисов соорудил крошечный лубок из спички и бинта, справился аккуратно и быстро, но всё это время вздыхал и косился на дверь стационара с таким страданием, будто там за дверью прятали все сокровища мира.

Между потоком образовалось окно, минут пятнадцать, не больше, до следующей записи.

— Ладно, страдалец от науки, — я хлопнул его по плечу. — Пошли, покажу тебе твоего Экваториального летуна. Только быстро и тихо.

Денисов просиял, как будто я выдал ему премию, и едва не побежал в стационар.

У клетки он прилип лицом к прутьям, забыв обо всём.

Хамелеон сидел в углу серо-зелёным комком, почти слившись с тенью прутьев, и только вращающиеся глаза выдавали в нём живое. При виде Денисова он напрягся и медленно потёк цветом к настороженному оливковому.

— Невероятно, — благоговейно выдохнул Денисов. — Михаил Алексеевич, посмотрите на структуру крыла! Видите, вот этот сустав, вот характерный изгиб перепонки? Это точно летун, базовая морфология та же. Я вам говорил!

— Похоже, ты прав, — я смотрел на зверя из-за его плеча.

— Но чтобы подтвердить наверняка, — Денисов оторвался от прутьев и обернулся ко мне, в нём проснулся дотошный отличник, — нужно глянуть на чешую брюшка. У летунов там характерный рисунок, мелкие шестигранники в два ряда. В клетке не видно, он же поджался. Михаил Алексеевич, можно его достать? На минуточку, я только гляну и зарисую.

Я посмотрел на зверя. Сидел он смирно, поджавшись, и после ночной возни казался выдохшимся. Соблазн был, лишних пять минут и Денисов отстанет со своими шестигранниками, а заодно и я сам осмотрю незваного гостя как следует, при свете дня, спокойными руками.

Старик внутри буркнул, что присмиревший зверь самый опасный. Молодой возразил, что вчера же я брал эту тварь голыми руками в дыму и ничего, удержал.

Старика я, как назло, не послушал.

— Бери, но держи крепко, — велел я Денисову, протягивая толстые перчатки. — Встань вон тут и не маячь. Если рванётся, не лезь под руку.

Денисов послушно подошел, взял перчатки натянул их на ладони. Я отомкнул замок, приоткрыл дверцу ровно настолько, чтобы он мог просунуть руки. Денисов взял зверя привычно и крепко, левой под шкирку, правой под живот, как я ночью. Хамелеон не сопротивлялся. Он обмяк у него в руках покорной тёплой тушкой, и эта покорность должна была насторожить меня сильнее всего.

Кирилл вынул его и подержал на весу, развернув брюшком к свету.

— Посветите, Михаил Алексеевич, — попросил он. — Вон, видите шестигранники?

Я наклонился, поймал лучом фонаря светлое брюшко, и увидел эти ряды мелких чешуек сам.

— Да-да-да! — зашептал Денисов восторженно. — Вот они! В два ряда! Михаил Алексеевич, это он, точно он, я же гово…

Договорить он не успел.

Зверь, висевший у него в руках безвольной тряпкой, без единого предупредительного движения выдал такой мышечный рывок, будто сквозь него пропустили ток. Всё его тело собралось в тугую пружину и разом распрямилось, выкручиваясь из хвата под немыслимым углом, на какой не способен ни один позвоночник. Перчатки скользнули по гладкой чешуе. Хватка ослабла, и этого хватило.

Хамелеон выстрелил у Денисова из рук, как намыленный, мелькнул в воздухе зелёной кляксой и приземлился на стойку с картотекой.

С верхней жёрдочки, где дремал после ночных трудов Феликс, грянул возмущённый клёкот:

— Растяпа! Рукожоп! Классовый враг уходит на свободу! Держи контру, упустишь!

Дальше началась чистая комедия положений, какую в приличных клиниках обходят стороной, а в моей она почему-то приживается.

Хамелеон оттолкнулся от стойки, расправил крылья и неуклюже, но шустро спланировал в приёмную, рассыпав по полу веер медицинских карт. Я кинулся следом, на ходу сдёрнул со стены сачок, которым мы вылавливаем из-под мебели мелкую сбежавшую живность, и ринулся в погоню.

— Денисов, дверь стационара! — рявкнул я. — Закрой, чтоб он назад к пациентам не ушёл!

Денисов рванулся к двери, споткнулся о подставленный стул и красиво, с разворотом, рухнул на четвереньки, проводив зверя только взглядом. Не успел.

А хамелеон тем временем уже сделал круг под потолком приёмной и сел на стену рядом с прейскурантом, и в ту же секунду чешуя его подёрнулась пятнами, повторила цвет обоев, рисунок прейскуранта, тень от шкафа, и зверь попросту исчез. Только что был и нет его, голая стена.

— Где он, где⁈ — Саня выскочил из подсобки со шваброй наперевес, завертелся, ища глазами зелёного монстра, и я махнул сачком в сторону стены:

— Слева от прайса! Он там, на обоях! Не дай ему к окну!

Саня с боевым кличем ринулся на стену, замахнулся шваброй и в последний миг хамелеон сорвался с места, спикировал ему под ноги, а Саня, гася замах, влетел плечом в кулер. Двадцатилитровая бутыль качнулась, ухнула на пол и пошла гулять по приёмной, выплёскивая воду и собирая под себя разлетевшиеся карточки.

— Ах ты ж, — Саня заскользил по луже, замахал руками, удержался чудом.

Хамелеон спикировал на спинку стула, перетёк цветом под дерево, оттолкнулся и метнулся прямо на Денисова, который как раз поднимался с пола. Зверь приземлился ему на плечо, на белый халат, и мгновенно сделался белым сам, слившись с тканью так, что остались видны только вращающиеся глаза, плывущие по халату двумя бешеными бусинами.

— Снимите! Снимите его! — Денисов завертелся волчком, не смея коснуться зверя руками.

Я подскочил, замахнулся сачком, Денисов в ужасе пригнулся, хамелеон спорхнул с его плеча, и сачок со свистом прошёлся по пустому халату.

Зелёная клякса метнулась через всю приёмную и села мне на грудь, на мой собственный халат, и тут же стала белой. Я скосил глаза вниз и не увидел ничего, кроме двух вращающихся бусин, плывущих по моей груди.

— На тебе сидит, командир! — заорал с потолка Феликс, для которого вся эта погоня была явно лучшим зрелищем за месяц. — Сам себя лови! Вот она, диалектика, угнетатель и угнетённый в одном халате!

Я хлопнул себя ладонью по груди, но зверь уже спорхнул. Звонкую оплеуху я отвесил самому себе.

— Окно! Дверь! Всё закрыть! — командовал я, разворачиваясь следом за зелёной молнией. — Ксюша, к двери, чтоб не…

Колокольчик звякнул.

Входная дверь распахнулась, и на пороге возникла дама. Породистая, ухоженная, в светлом пальто, с гладкой укладкой и тонкой папкой документов под мышкой, она вступила в приёмную неторопливо, повела взглядом по щербатым стульям и прейскуранту на стене и чуть приподняла подбородок.

На сгибе локтя у неё восседал белоснежный пудель, подстриженный, как с обложки, в стразовом ошейнике ценой в мою недельную выручку. Дама открыла было рот, чтобы представиться и осеклась.

Прямо на неё, через всю приёмную, летел переливающийся крылатый монстр, меняющий цвет на лету. За монстром гнался растрёпанный парень в халате с сачком. Сбоку барахтался в луже воды второй парень со шваброй. Третий, в задравшемся халате, поднимался с четверенек. С потолка орала белая сова про классовых врагов.

Дама застыла. Пудель на её руке тоненько, обморочно взвизгнул и попытался зарыться ей под мышку. Та инстинктивно сделала два шага назад выходя из пет-пункта и глядя на происходящее удивленными глазами.

— Простите!!! — Ксюша возникла из ниоткуда, метнулась к двери и захлопнула её прямо перед носом ошарашенной гостьи, едва не прищемив хамелеону хвост.

Зверь, не ожидавший внезапной стены, влетел в захлопнутую дверь, отскочил от неё, как мяч, потерял на миг скорость, направление и оглушенный завис в воздухе, разворачиваясь, выбирая новый курс.

Этого мига мне хватило.

Я прыгнул вперёд и накрыл его сачком прямо в воздухе, у самого пола, прижал обруч к линолеуму всем весом, навалился. Зверь забился в сетке, заскрёб лапами, замолотил крыльями, но сачок держал крепко.

— Попался, — выдохнул я, придавливая обруч к полу обеими руками. — Попался, летун недоделанный. Отлетался.

И тут хамелеон в сетке перестал биться.

Он обмяк, поднял на меня свои огромные шарообразные глаза, и в них стоял человеческий, осмысленный ужас, какого у зверя быть не может. По спине у меня пополз холодок. Зверь открыл пасть.

И заорал.

Заорал во весь голос, человеческим, ясным, захлёбывающимся от ужаса голосом:

— Пустите! Пустите, ироды! Демоны! Убийцы! А-а-а, помогите, люди добрые, убива-а-ают!!!

Все замерли. Саня застыл со шваброй, занеся её для удара, который так и не опустил. Денисов остался на четвереньках, с раскрытым ртом, забыв подняться. Ксюша прижала ладони к щекам и не дышала. С улицы, из-за двери, доносился приглушённый гомон очереди, и от этого, крылатая тварь, орущая по-русски, казалась ещё невозможнее.

— Пустите! Демоны! Убива-а-ают!

Фамтех во мне сорок лет резал, лечил и выхаживал зверей и твёрдо знал, звери не разговаривают. Тело, в которое меня занесло, слышало живой человеческий ужас, идущий из чешуйчатой пасти, и отказывалось в это верить. Победил, как всегда, тот, кто старше. Старик внутри встряхнулся, отодвинул панику в сторону и принялся за работу.

Хватку я не ослабил, прижал обруч плотнее к полу и заговорил с ним так, как говорю с бьющимся на столе зверем, которому позарез надо вкатить наркоз, а он не даётся.

— Тихо. Тихо! Никто тебя не режет. Слышишь меня? Стой смирно, и давай по-человечески поговорим, раз уж ты, оказывается, умеешь.

— Не верю! — зверь забился с новой силой, чешуя под сеткой полыхнула багровым. — Заманите, усыпите и разрежете на опыты! Знаю я вас! Демоны в белых халатах!

— А ну заткнись, ящерица-переросток! — Саня опустил наконец швабру, но не на зверя, а рядом, и грохнул черенком по полу для острастки. — Замолчи, кому говорят, а то и впрямь приложу!

От окрика хамелеон заверещал еще пронзительнее.

— Саня, убери швабру, ты делаешь только хуже, — велел я, не оборачиваясь.

Денисов между тем подполз сбоку, сменил испуг на воркование и затянул тонким голоском, каким уговаривают младенцев не плакать:

— Ну тише, тише, маленький, мы же доктора, мы хорошие, мы тебя пальцем не тронем…

— Врёте! — взвизгнул хамелеон, и я уже мысленно держал его за личность, хоть имени ещё не слышал. — Знаю я это сюсюканье! Усыпите, а потом и зарежете!

Ксюша опустилась на корточки с другой стороны и осторожно просунула палец сквозь ячейку, чтобы погладить дрожащую спинку.

— Успокойся, хороший мой, ну успокойся, мы не обидим…

Её чудо-силы не подействовали. Зверь шарахнулся от её пальца, словно тот был раскалённым, и завизжал на новый лад, перетекая цветом от красного к лиловому, от лилового к чёрному. Три добрых человека и один деловитый врач за минуту перепробовали на нём угрозу, ласку и уговоры, и каждая попытка прибавила ему голосу.

Я уже всерьёз прикидывал, не вколоть ли ему успокоительное прямо сквозь сетку, и в этот момент с потолка слетел тот единственный, до кого ни у кого из нас не дошли руки.

Феликс приземлился прямо на смотровой стол, в полуметре от сачка, аккуратно сложил крылья и оглядел бьющегося пленника с видом следователя, которому после долгой смены подвели наконец стоящего фигуранта.

— А ну-ка подайте контру сюда, — каркнул он деловито. — Сдаётся мне, мы с этим гражданином одного поля ягоды. Товарищ главврач, прошу санкции применить методами пролетарского дознания. С кожаными он цацкаться приучен, а со мной этот номер не пройдёт.

Терять было нечего. Ласка, угроза и уговоры провалились с треском, а за дверью густела очередь.

— Санкционирую. Действуй, Маркс, — сказал я и переложил сачок вместе со зверем поближе к сове.

Феликс выпятил грудь, распушился вдвое против обычного, развернул крылья во всю ширь и навис над хамелеоном грозовой тучей. Жёлтые глаза упёрлись в пленника в упор, не мигая.

— Слушай меня сюда, гражданин чешуйчатый, — отчеканил он с расстановкой. — Я тебе не разжалобленные доктора с их мазями и кашкой. Я с тобой нянчиться не подряжался. Не выложишь всё по совести, склюю на месте, и пролетарский трибунал меня полностью оправдает за уничтожение вражеского элемента. Имя! Звание! Цель прр-рибытия⁈

Случилось то, чего не добились ни швабра, ни Ксюшин ласковый палец. Хамелеон сжался в тугой комок, втянул голову в плечи, и крик его оборвался. Зверя, который только что орал в лицо, одна нахохленная сова застращала до заикания.

В мире животных свои иерархии, и сова на этой лестнице стоит куда выше человека с метлой. Я мог бы оскорбиться, но смолчал, результат был налицо, а в моём ремесле результат всегда важнее самолюбия.

— Я… я случайно! — заскулил пленник, заикаясь и не сводя глаз с острого клюва. — Чес-с-стное слово, доктор хороший! Я мимо шёл, форточку увидел открытую, а оттуда едой пахнет. Я и залез, погреться да перекусить. А тут вы всем гуртом набежали с криками, я и струхнул, что на опыты сдадите. Не виноватый я ни в чём!

— Брешешь, контра! — Феликс придвинулся ещё на полшага и плотоядно щёлкнул клювом. — Форточкой он зашёл! Двое суток ты по чужим карточкам шуровал, лазутчик недобитый! Признавайся, кто завербовал, не то перейдём к методам построже, у нас на саботажников управа имеется!

— Правда же! — хамелеон чуть не плакал, по-настоящему, мелко труся всей шкурой. — Клянусь чешуёй своей, не помню я никакой вербовки! Хоть склюйте!

Я опустил ладонь Феликсу на спину и мягко отодвинул его к краю стола.

— Вольно, товарищ следователь. Запугал, и хватит. Дожмём позже, на свежую голову, — сказал я.

Сова недовольно крякнула, переступила с лапы на лапу, но отступила и осталась сидеть рядом. Я присел перед сеткой на корточки, чтобы оказаться со зверем вровень. Хамелеон следил за мной всеми своими вращающимися глазами и явно ждал нового подвоха.

— Слушай сюда, чешуя, — сказал я спокойно, без нажима. — Орать ты мастак, а толку с того никакого, только глотку дерёшь. Предлагаю по-другому. Даю тебе крышу над головой, тепло, защиту от всех демонов разом и миску с едой трижды в день. Взамен ты перестаёшь визжать на всю округу, не громишь мне клинику и живёшь по нашим правилам. Идёт?

Хамелеон долго молчал, переводя взгляд с меня на швабру в углу, со швабры на грозного Феликса, с Феликса снова на меня. В голове у него со скрипом ворочались чужие, вшитые кем-то слова, выискивая в моём предложении подвох и не находя.

— Жрать… взаправду дадите? — выдавил он наконец. — И не зарежете во сне? — он сглотнул и обмяк в сетке, разом растеряв весь боевой запал. — Тогда согласен.

— Позывной! — тут же встрял Феликс, не упуская случая. — Как звать контру⁈

Зверь подумал, помялся и ответил тихо, едва ли не стесняясь:

— Паскаль. Меня так звал один. В белом халате.

Имя для крылатого мутанта, явившегося с ночной помойки, нелепое донельзя, человеческое, книжное, из тех, что носят учёные мужи на старых портретах. Я отметил эту нелепость как ещё один след того места, откуда зверь взялся, и копать не стал. Не время и не место.

— Ксюша, миску ему подготовь в стационаре, — сказал я Ксюше, стоящей рядом. — Каши с витаминами, и не жалей.

Ксюша ушла в стационар и через пару минут вернулась. — Я перед свободной клеткой поставила миску полную еды, — доложила она.

— Спасибо, Ксюш. — Кивнул я ей и дальше обратился к Паскалю. — Слышал? Пойдем в стационар, к еде. Здесь не столовая.

Хамелеон недоверчиво посмотрел на нас, затем носом повёл в сторону стационара и немного поломавшись, голод всё же взял своё.

Паскаль поднырнул под край сачка и бросился в сторону открытой двери стационара. Затем, добежав, кинулся на еду с таким остервенением, будто голодал неделю, зачавкал, застонал от блаженства и на время забыл и про опыты, и про демонов в халатах. Феликс тут же проследовал за ним.

— Всё, граждане, цирк окончен, — я выпрямился и потёр поясницу, которая после ночной возни и беготни ныла на два голоса. — Приём начался, на улице толпа. Все по местам. Я тут сам закончу.

Ксюша и Денисов потянулись на свои места, оглядываясь на жующего шпиона, как на ожившего киношного монстра. Саня уже начал убирать весь бардак, сам, без команды, не забывая смотреть за нами. Я прошел в стационар и закрыл за собой дверь.

Я присел рядом с увлечённо хлюпающим кашей Паскалем и Феликсом, который, устроившись рядом с моим локтем, наблюдал с непреклонным видом надзирающего органа и уходить явно не собирался.

Я подождал, пока зверь насытится и подобреет, сел напротив сетки на табурет.

— Теперь по-тихому, без публики, — сказал я. — Откуда ты говорить выучился? Хамелеоны человеческой речи отродясь не знают. И что тебе понадобилось в наших карточках?

Паскаль перестал жевать. Весёлости в нём сразу поубавилось. Он подобрал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и заговорил, уставившись в миску.

— А я не знаю, доктор. Я ничего про себя не знаю. Совсем ничего. Не помню ни мамы, ни как прыгать научился. Где родился, как звался по-настоящему, пусто, чёрный провал. Помню только коробку. Тёмную, тесную, без единой щёлочки. Воняло в ней резиной и спиртом, до того едко, что горло саднило. А в голове откуда-то слова, целый ворох слов, будто их мне внутрь зашили, пока я спал. Вот я их и повторяю. Своих-то у меня нету.

Я слушал, и картинка складывалась скверная. Подшитая память. Полное отсутствие инстинктов, тех самых, что у дикого зверя живут в крови с первого вздоха.

Человеческая речь, вложенная в чешуйчатую голову чужой расчётливой рукой. Такое я уже видел, причём каждый божий день, на верхней жёрдочке, в виде нахохленной совы, цитирующей классиков марксизма.

Передо мной сидела вторая искусственная химера. А раз их уже две, и обе с фабричным клеймом, значит, где-то неподалёку гудит мастерская, которая лепит разумных зверей под заказ, а отбраковку вышвыривает в ночь, как мусор.

И было ещё кое-что, отчего слова Паскаля царапнули глубже, чем я хотел бы признать. Чужие слова, вшитые в чужую голову. Сознание, которому достались память и речь, но не собственное тело.

Кто бы ни сидел в этой клетке, у нас с ним было больше общего, чем мне хотелось думать ночами. Я отогнал эту мысль, поскольку чем дольше держишь её рядом, тем хуже. Кто-то ведь заказал именно такого зверя, мелкого, тихого, умеющего сделаться невидимкой и копаться по ночам в чужих бумагах. Для шпионской работы.

За штучную живую игрушку с подшитым разумом выкладывают как за хорошую машину, платит эти деньги тот, кому позарез приспичило знать чужие тайны. От такой простой выкладки на душе у меня сделалось совсем мутно.

— А карточки? — повторил я мягче. — В открытую форточку я ещё поверю. Но в наши бумаги ты лез две ночи кряду, а едой от них не пахнет.

Паскаль заёрзал, уткнулся носом в дно миски и сделал вид, что выскребает несуществующие остатки.

— Так это… тоже еду высматривал. По запаху. Бумага, она… тоже бывает вкусная.

Врал он бездарно, не лучше Ксюши. Я мог бы дожать его прямо сейчас, припугнуть Феликсом и вытрясти правду по горячим следам. Но зверь только-только перестал трястись, а сломанное единожды доверие после уже не склеишь ничем.

Я по старой привычке потянулся к нему чутьём, мягко, как к любому новому пациенту, и упёрся ровно в то же, что и ночью, в идеальную пустоту. Паскаль сидел в полуметре, дышал, жевал, а для моего чутья его попросту не существовало.

Я скосил глаза на соседний вольер, где сопел во сне Пуховик, и для проверки потянулся к нему. Барсёнок, не просыпаясь, отозвался тёплой сонной волной.

«…тепло… человек хороший рядом… плед… спать…»

Живой зверь читался, как открытая книга. Сделанный молчал, как заколоченный дом. Ещё одно подтверждение, которое мне, по совести, уже и не требовалось.

— Ладно, — я поднялся с табурета. — С твоей бумагой разберёмся как-нибудь потом.

Взгляд мой сам собой ушёл в дальний угол стационара, к ширме, за которой в кустарном кварцевом куполе спал тот, о ком не знала во всём городе ни одна посторонняя душа.

Теперь в одной комнате с ним поселился говорящий зверь мутного происхождения, и от этого соседства у меня заныло под лопаткой. Клетку придётся переставить от того угла подальше, к самой двери. И ширму проверить. Сегодня же, не откладывая.

Додумать я не успел. Дверь стационара распахнулась от пинка, и внутрь ворвался растрёпанный Саня с пунцовым лицом.

— Миха, там полный швах! — выпалил он. — Иди скорей, орут как резаные! Тётка какая-то разоряется, на всю улицу слыхать, очередь уже оборачивается!

Из приёмной и впрямь рвался визгливый женский голос, перекрывавший общий гул.

— Так, Паскаль, — я обернулся к нему. — Доедать будешь в клетке. Полезай давай.

Зверь, разомлевший было над пустой миской, подскочил, и шкура его мигом пошла тревожными серыми пятнами.

— В клетку⁈ — он попятился назад. — Не пойду! Я в коробке насиделся на три жизни вперёд, там темно и страшно! Не запирайте, доктор, я смирный буду, тихий!

— На капризы у меня сейчас времени нет, — я аккуратно подхватил его за шкирку. — Выбор простой. Либо сам, по-доброму, идёшь в клетку, а я позже даю тебе две миски. Либо передаю тебя тут на ночь под личный надзор товарища Феликса.

Феликс, уже на своей жёрдочке очень выразительно щёлкнул клювом и разминаясь переступил с лапы на лапу.

Паскаль перевёл взгляд на сову, сглотнул, и весь его бунт сдулся за одно мгновение.

— Лучше уж решётка, — пробормотал он убито и сам, понуро волоча хвост, заполз в распахнутую клетку, прихватив с собой пустую миску, как единственное нажитое имущество.

Я притворил створку и повернул замок до половины, оставив зазор. Обошлось почти без боя, и то ладно.

В приёмную я вылетел на полном ходу, на ходу одёргивая халат.

Посреди зала, в светлом пальто и с белоснежным пуделем на согнутой руке, стояла та самая холёная дама, перед носом которой Ксюша во время погони захлопнула входную дверь. Она вернулась, боевой дух в ней кипел через край. Ксюша жалась за стойкой, бледная, прижимая к груди папку с бланками, и беззвучно открывала рот, силясь вставить хоть слово в эту лавину.

— Хамство! — звенела дама, потрясая безупречной укладкой. — Неслыханное, возмутительное хамство! Со мной за всю мою жизнь так никто не смел обходиться! Я требую жалобную книгу!

— Так мы же извинились, — почти со слезами выговорила Ксюша. — Честное слово, я сразу извинилась, я же не со зла…

— Засуньте свои извинения куда подальше! — отрезала дама. — Мне нужен Покровский! Мне его рекомендовали как лучшего в городе, я тащилась сюда через все пробки! Зовите хозяина, живо!

— Покровский перед вами, — я подошёл к стойке и встал рядом с Ксюшей, плечом чуть впереди, заслоняя её от обстрела. Голоса я не повысил и заискивать не стал. — Слушаю вас. Что произошло?

Дама смерила меня взглядом, отметила молодое лицо, потёртый халат, стоптанные ботинки, и подбородок её взлетел ещё на пару сантиметров.

— Что произошло⁈ Ваш персонал захлопнул дверь у меня перед самым носом! Выставил вон, будто я попрошайка с паперти! Я требую личных извинений, от вас, немедленно, иначе я этого так не оставлю и пойду куда следует!

— Извинений не будет, — сказал я.

Дама задохнулась. Дар речи вернулся к ней не сразу, такого ответа ей, похоже, не доводилось слышать ни разу за всю обеспеченную жизнь.

— Что… да как вы…

— У нас была экстренная ситуация, — продолжил я, не давая ей набрать обороты заново. — С операционного стола сорвался аномальный, агрессивный зверь и заметался по приёмной. Мои сотрудники захлопнули дверь по одной-единственной причине, чтобы эта тварь не выскочила на улицу и не вцепилась в вас или в вашу собаку. Так что извинений вы от меня не дождётесь. Зато сказать моим ребятам спасибо вам бы стоило, за то, что ваш любимец сейчас сидит у вас на руках целый, а не едет с разорванным горлом в реанимацию.

Перемена вышла мгновенной. Спесь схлынула с холёного лица, уступив место опасливому почтению, какое надменные люди питают только к тем, кто их совершенно не боится. Дама прижала пуделя к груди и нервно оглянулась на дверь.

— Так он… сбежал? Этот ваш зверь? Он что, опасен?

— Да что вы, гражданочка! — немедленно высунулся из-за стойки Саня, до глубины души довольный таким поворотом. — В нашем пет-пункте отродясь никто не сбегал! У нас безопасность, уровень Альфа! Спецклетки усиленные, охрана круглосуточная, всё чин по чину!

— Именно, — кивнул я. — Зверь обезврежен и надёжно заперт. А теперь давайте всё-таки займёмся вашим питомцем. Раз уж вы ради него тащились через весь город.

Дама, окончательно растерявшая боевой запал, бережно опустила пуделя на смотровой стол.

Песик дрожал крупной частой дрожью, он был кудрявый, выстриженный под самый строгий выставочный канон, с пышными помпонами на лапах и хвосте. Дрожал он, впрочем, не только от пережитого испуга.

— Он у меня пузико чешет не переставая, — пожаловалась хозяйка уже совсем иным голосом. — Я думала, это на нервной почве, он впечатлительный мальчик, чемпион всё-таки, голубых кровей.

Я перевернул пуделя на спину, придержал ладонью грудку, развёл кудряшки на животе. Кожа под белой шерстью была сплошь, будто маком, осыпана мелкой красной крапинкой. Я взял лупу, поднёс настольную лампу ближе, всмотрелся.

«…зудит… горит… чешется… сними это с меня… плохо…»

Жалоба пришла ко мне ясной волной, без слов, чистым собачьим страданием.

— Нервы тут совершенно ни при чём, — сказал я, разгибаясь. — Вопрос. Вы его в груминг-салоне стрижёте? В дорогом, модном?

— Естественно, в самом лучшем, — дама поджала губы. — «Шарм де Пари», я только им и доверяю.

— Вот вам и весь «Шарм». Они для блеска и фиксации укладки используют эфирный воск. Удобно, шерсть лоснится, держит форму, на ринге смотрится дорого. Беда в том, что у пуделей на этот воск сплошь и рядом контактная аллергия, и кожа отвечает вот такой сыпью. Ваш мальчик не нервничает. Он чешется, потому что ему по-настоящему, физически нестерпимо зудит под всей этой красотой.

— Боже мой, — дама прижала наманикюренные пальцы к губам. — А я-то его ругала за то, что обои дерёт…

Я тем временем провёл над пуделем сканером, больше для очистки совести, и браслет показал то, чего я не ждал увидеть, тонкую, едва уловимую нестабильность по сердечному эфирному каналу. Я прогнал ещё раз, медленнее. Картинка повторилась. Скрытая эфирная тахикардия, ранняя, слабая, но вполне настоящая.

— И вот ещё что, — я отложил сканер. — У вашего чемпиона пошаливает сердце. Эфирная тахикардия, самое начало. Часто его по выставкам возите?

— Каждые выходные, — растерянно призналась дама. — Он же у меня титулованный, как же иначе…

— Толпа, чужие звери, фен, софиты, незнакомые запахи. Для тонкокожей нервной собаки это серьёзная нагрузка на сердце. Воском займёмся в первую очередь, но и выставочный график я бы вам урезал вдвое. Если хотите, чтобы пёс встретил старость здоровым, а не на капельницах.

Дама смотрела на меня так, словно я у неё на глазах вытащил живого голубя из её же пустой сумочки.

— Значит, порядок такой, — я перешёл к делу. — Дома дважды промываете шерсть дегтярным мылом, как следует, до скрипа. Потом мажете живот вот этой мазью, утром и вечером. Сердечные капли, по три на язык раз в сутки, курсом в две недели. Дальше привозите его ко мне на контроль. Воск этот вычеркните из жизни навсегда и грумеру передайте, что доктор запретил под страхом расправы. По прайсу, приём три тысячи, мазь и капли ещё полторы. Итого четыре с половиной.

Дама расплатилась не моргнув глазом, отсчитала сверху ещё тысячу и почти насильно вложила купюру Ксюше в руку.

— Это вашим ребятам. За ту дверь, — она прижала пуделя к груди и взглянула на меня уже совсем без прежнего гонора. — Мне ведь и правда сказали, что вы лучший. Выходит, не обманули.

Дальше весь день слился в одну сплошную полосу без передышки.

Рекомендации Гольдмана наконец заработали в полную силу, и к полудню очередь вытянулась из приёмной на улицу. До самого вечера мы втроём, а в горячие минуты и вчетвером, разгребали этот поток.

Соседские старушки с потрёпанными переносками, шли вперемешку с лощёными хозяевами эфирных редкостей, плативших по пятикратному тарифу. Денисов брал на себя простое, я тащил тяжёлое, Ксюша считала, записывала и выдавала сдачу, и сейф под стойкой к вечеру заметно потяжелел, подбираясь к заветным двум миллионам.

Где-то в середине этой карусели мне принесли старого фокстерьера с гнилым зубом. Я выдрал зуб под лёгким наркозом, и пёс, отходя от дурмана, благодарно лизнул мне запястье шершавым языком.

«…не болит больше… спать хочется… спасибо, рука…»

Принесли пятнистого кота, проглотившего ёлочную мишуру ещё в январе и вспомнившего о ней только теперь, в самый неподходящий час. Хозяин, дёрганый молодой человек, божился, что кот «просто чем-то подавился», а на снимке у животного в кишках поблёскивала целая новогодняя гирлянда из дождика.

«…колет… внутри колет… вытащи это, человек…»

Кота я разгрузил, мишуру извлёк, добытую гирлянду торжественно предъявил обомлевшему хозяину и взял за внеплановое чудо по полному тарифу, без скидок на праздничную тематику. Следом прошли хорёк с вывихом и облезлая от тоски канарейка, которой не хватало пары. К закату мы все держались на ногах на одном упрямстве. Когда за последним клиентом закрылась дверь и Ксюша устало перевернула табличку на «закрыто», Саня просто сполз спиной по стене на корточки.

— Всё, не могу, ноги отнялись, — простонал он. — Это не клиника, это конвейер какой-то.

Денисов опустился на стул, стянул шапочку и кивнул в сторону стационара, откуда долетало сытое посапывание Паскаля.

— Михаил Алексеевич, а с хамелеоном-то нашим что делать будем? Не держать же его в клетке до скончания века.

— Жалко его, — тихо сказала Ксюша, присаживаясь рядом и подбирая под себя ноги. — История у него страшная. Ничего не помнит, ни мамы, ни дома, и имя чужое нацепили. Он же не виноват, что таким на свет появился.

— Он не появлялся на свет, — сказал я. — Его собрали. Он такой же, как наш Феликс. Сделанный.

В приёмной стало тихо. Денисов медленно выпрямился на стуле, и в глазах у него зажёгся тот же дотошный огонёк, что и утром у клетки, только теперь без капли восторга.

— Михаил Алексеевич, — проговорил он осторожно, выстраивая мысль и веря в неё всё крепче с каждым словом, — но ведь если это уже второй лабораторный зверь, и оба с подшитой памятью, оба разумные… значит, та фабрика, которая их штампует, не за горами где-то. Она рядом. В нашем городе, может, в паре кварталов отсюда.

— Похоже на то, — сказал я.

Саня вскинулся, и усталость с него будто сдуло ветром.

— О, так я завтра по району пройдусь! — загорелся он. — У меня тут знакомой братвы пол-окраины, дворники, таксисты. Порасспрашиваю по-тихому. Вдруг кто видел странные фургоны без окон или машину какую подозрительную возле пустых складов. Я аккуратненько, комар носа не подточит!

— Не вздумай, — отрезал я. — Заруби на носу, никаких самодеятельных вылазок. Горай тоже отправился рыскать по-тихому и аккуратненько. И где он теперь, твой Горай?

Слова мои упали в тишину. Ксюша ахнула и прижала ладонь ко рту.

— И верно… а где же Артур? — она растерянно обвела нас взглядом. — Он же давным-давно пропал! Ни звонка, ни сообщения, телефон намертво молчит. Я и не спохватилась за всей этой кутерьмой…

Я тоже не спохватился. И это было хуже всего остального. За проверками ГосВетНадзора, за стримом операции, за сделкой с Гольдманом, за ночным дымом и говорящей ящерицей я начисто забыл про живого парня, которого сам же послал считать охрану и зверей на подпольной арене Синдиката. Про единственного человека на всём свете, который знал, кто я такой на самом деле, и не шарахнулся.

— Трубку он не берёт, — сказал я вслух негромко, чтобы не пугать ребят прежде времени. — Появится. Артур не из тех, кто пропадает по дурости.

Сам я в это верил уже через силу.

— Так, всё, по домам, — я хлопнул в ладоши, разгоняя осевшую на плечи тяжесть. — Завтрашний день полегче не будет. Денисов, ты у нас, к слову, завтра выходной.

— Да, — Денисов как-то слишком поспешно поднялся и отвёл глаза в сторону. — Помните, я заранее отпрашивался. У меня… личное. С самого утра.

Обычно его было не унять, стоило речи зайти о его собственных делах, он мог про новую монографию рассказывать четверть часа без передышки. А тут вдруг замкнулся, поджал губы и принялся с преувеличенным усердием складывать халат по сгибам. Я подметил эту заминку, отложил в памяти, но допытываться не стал. У всякого есть угол, в который чужим хода нет.

— Помню. Отдыхай, заработал.

— Э, постойте-ка! — встрепенулся Саня. — А с какой это радости Денисов гуляет, а мы с Ксюхой опять без выходных будем горбатиться? Где справедливость-то?

— А с той радости, что нам с тобой дома делать нечего и мы трудоголики, Шестаков, — отчеканила Ксюша, и в её вымотанном голосе прорезалась прежняя стальная нотка администратора.

— Мих, ну отпусти тогда хоть меня завтра по району! — гнул своё Саня. — И воздухом подышу, и инфы насобираю. Двойная же выгода!

— Нет, — сказал я твёрдо. — Денисова не будет, поток меньше не станет, и ты нужен здесь, на подхвате. И не ной. Дотянем до двух миллионов, доделаем соседний зал, наймём второго администратора, тогда и будешь отдыхать как белый человек.

Саня тяжко вздохнул, но сдался. Спорить со мной про деньги и расширение было пустым делом, и он это давно усвоил.

Мы стали собираться. Я стянул халат, размял затёкшую за день шею.

— Шестаков, — спросил я, влезая в куртку, — нынче опять Ксюшу на стульях сторожить остаёшься?

— Не надо меня сторожить! — мгновенно вспыхнула Ксюша и заполыхала ушами до самых очков.

— Не, — Саня замотал головой и схватился за поясницу. — Вторую ночь на стуле мне не пережить, у меня спина и без того колом стоит. Домой пойду, отосплюсь по-человечьи. Пускай теперь хамелеон сам себя караулит, ему не привыкать к одиночеству.

Мы погасили свет, заперли клинику на оба замка и разбрелись в разные стороны под низким серым небом.

Я шагал домой и мои мысли упрямо сворачивали обратно к Артуру.

Чем дольше я их крутил, тем меньше они мне нравились. Парень молчит уже которые сутки. А я своими руками отправил его в самое логово, туда, где боями заправляет Синдикат, где людей, угодивших в долговую петлю, перемалывают в фарш и сбрасывают потом, как ветошь.

А если он всё-таки слетел с роли тихого наблюдателя? Что, если его раскусили, накачали той же дрянью, что и арендованных бойцов, и теперь он валяется где-нибудь со сгоревшим нутром? Или дела ещё хуже того.

Я слишком хорошо знал, на что готовы люди, делающие из чужих зверей и чужих долгов расходный материал. И ещё я знал Артура. Он не молчал бы столько суток просто так. Он вообще ничего не делал просто так.

Хватит себя накручивать впотьмах. Надо просто проверить. А не отзовётся, завтра же поеду на эту чёртову шестнадцатую линию сам, выходной там у кого или нет.

Я остановился под фонарём, вытащил телефон и отыскал номер. «Горай», коротко и сухо, как он сам себя записал. Я нажал вызов и поднёс трубку к уху.

Длинный гудок. Второй. Третий. В мёртвой тишине пустой улицы они отдавались оглушительно, и с каждым тревога во мне затягивалась туже, как петля.

Ну вот, всё ясно. Не берёт, как и все эти дни. Я уже отнял трубку от уха, чтобы оборвать вызов.

И в этот самый миг в динамике коротко щёлкнуло.

А следом, сквозь шорох помех и чьё-то рваное дыхание, ко мне пробился хриплый, натянутый до предела голос:

— Да! Слушаю!

— Горай? — я вдавил телефон в ухо, перекрикивая шипение помех. — Горай, это ты? Живой?

— Док, — голос в трубке был хриплый, словно его обладатель давно не спал и не пил, но это, без всякого сомнения, был его голос. — Тише говори. Тут стены тонкие, уши на каждом углу.

У меня отлегло от сердца так резко, что я едва не сел прямо на бордюр. Целые сутки я хоронил парня во всех возможных подробностях, накручивал себе бетон, стимуляторы, а он просто отвечал шёпотом, потому что рядом ходила охрана.

— Я уж тебя мысленно похоронил, — сказал я, понизив голос вслед за ним. — Думал, накачали дрянью и закатали в фундамент. Что у тебя там со связью приключилось?

— Ничего не приключилось. Так и задумано, — Артур говорил коротко, экономя и слова, и дыхание. — Меня взяли разнорабочим. Таскаю клетки, мою полы, выношу за бойцами. Дали койку в подсобке, кормят баландой. Связь тут глушат нарочно, телефон ловит через раз, и то по ночам, когда дежурит сонная смена. Я считаю. Охрану, входы, расписание, кто откуда возит зверей и кому потом сбывает. Срисовываю понемногу схемы, держу в голове. Закончу разведку, выйду и всё выложу. Раньше нельзя, спугну.

— Геройствовать не вздумай. Ты наблюдатель. Считаешь и уходишь. Никаких драк и подвигов. Усвоил?

— Усвоил, док. Не маленький, — в трубке коротко, сухо хмыкнуло. — Яйцо как? В порядке?

— В полном, — я невольно улыбнулся в темноту. — Вылупился твой дракон. Сидит в стационаре, ест за троих, спит без задних лап. Здоровёхонек.

Артур помолчал, и в этом молчании уместилось больше, чем он сказал бы словами. Я знал, чего ему стоило это яйцо и что он на него поставил. Дракон был его ставкой против всей синдикатской машины, и теперь ставка дышала и росла под кварцевым куполом в моём стационаре.

— Ох, хотелось, чтобы при мне конечно. Волнительный момент, всё такое. Но и так хорошо, — выдохнул он наконец. — Значит, не зря всё. Ладно, Док, мне пора, смена идёт. Я на связи, но звонить часто не выйдет. Не теряй.

И отбился, не дожидаясь ответа.

Я стоял с погасшим телефоном в руке, слушая, как капает с водостоков в сырую темноту. Парень держал ситуацию за горло, как держал всё, за что брался. Камень, давивший мне на плечи целые сутки, скатился и рухнул куда-то под ноги. Можно было идти домой и наконец-то выспаться по-человечески.

Дома меня встретила записка, прилепленная к холодильнику: «Ушёл к Светке, буду поздно. Не жди, Лис. К.». Кирилла, стало быть, к ужину можно было не ждать, это устраивало меня как нельзя лучше. Сожитель из брата Олеси вышел спокойный, продавал себе целыми днями телефоны в своём магазине электроники и тихо приходил домой.

Я сунул нос в шкаф и обнаружил неприятное. Чистых белых футболок не осталось. Халаты, в которых я хожу по клинике, тоже подошли к концу, последний болтался на мне второй день и просился в стирку. Откладывать было некуда, утром я обязан явиться к пациентам в свежем, а не в позавчерашнем, иначе какой из меня светило.

Я сгрёб в охапку всё бельё, какое нашёл, затолкал в барабан стиральной машинки, отмерил порошок на глаз и с чувством выполненного долга ткнул кнопку пуска.

Машинка молчала.

Я ткнул ещё раз. Покрутил ручку программ туда-сюда. Нажал на всё, что в принципе нажималось. Агрегат пискнул, мигнул лампочкой и снова впал в гордое молчание, набирать воду категорически отказываясь.

Внутри меня поднялся инстинкт мужика, у которого забарахлила техника. Разум воззвал было к логике и к инструкции, которая наверняка валялась где-то в тумбочке, но руки решили вопрос своим, проверенным способом, я легонько хлопнул ладонью по белому боку машинки и процедил сквозь зубы.

— Да чтоб тебя, шайтан-машина. Работай, кому говорю.

— Вот только драться с ней не надо, — раздался от двери знакомый голос. Я обернулся. В дверях ванной стояла Олеся, и от одного её вида в груди у меня потеплело. — Машинка, она ведь как любая девочка. Любит ласку и правильный подход, а не кулаки.

Была она в домашнем. Простая футболка, мягкие штаны, волосы убраны в небрежный пучок, ни следа косметики. Именно такой, она нравилась мне до полного неприличия. Как она подошла, я не слышал.

— Машинка решила плести против меня заговор, — пожаловался я, отступая в сторону. — Пищит, а воду не даёт. Принципиальная попалась.

— Можно гляну? — Олеся уже шагнула вперёд.

Ванная у нас тесная, развернуться двоим негде. Я отступил, но недалеко и Олеся, протискиваясь к машинке, скользнула мимо меня вплотную, бедром по бедру. От этого короткого касания по мне прошёл разряд, какого ни одна машинка не выдала бы и при коротком замыкании. Она сделала вид, что ничего не заметила. Я сделал вид, что ей поверил.

— Так, что тут у нас, — она присела, прищурилась на панель и фыркнула. — Михаил Алексеевич, светило фамтехники. У тебя блокировка от детей включена. Видишь, замочек горит в углу?

Она нажала две кнопки разом, подержала, и машинка загудела, набирая воду.

— Вот и всё. Вода пошла.

— Волшебница, — сказал я честно.

Олеся выпрямилась и обернулась она прямо мне в руки, потому что отступать дальше мне было некуда, да я и не собирался. Мы стояли непозволительно близко, так близко, что я различал крохотную родинку у неё над верхней губой и чувствовал её дыхание. Она не отстранилась. Только подняла на меня глаза и улыбнулась.

Старик во мне ещё бубнил что-то благоразумное про брата, который может вот вот прийти, про неудачно выбранный момент. Молодое тело его уже не слушало.

Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй вышел голодным, копившимся неделями, без капли вежливой нежности. Олеся ответила тем же, обхватила меня за шею, привстала на цыпочки.

Машинка под боком набирала обороты, гудела, подрагивала всем корпусом, и эта мелкая дрожь шла через кафель, через нас, добавляя в кровь чего-то совсем уже хмельного. Я подхватил Олесю под бёдра, приподнял, она ахнула мне в губы и обхватила меня ногами.

Я усадил её на крышку гудящей машинки, на тёплую вибрирующую поверхность. Ладони мои легли ей на колени и поползли выше, под задравшийся край футболки, к тёплой коже на пояснице. Олеся выгнулась навстречу, притянула меня ближе, и дыхание у неё сделалось рваным. Я перестал слышать что бы то ни было, кроме гула воды и собственного пульса в ушах.

А зря перестал.

В коридоре отчётливо хлопнула входная дверь.

— Кхм. Кхм-кхм! — раздался из прихожей преувеличенно бодрый голос Кирилла. — Я дома! Чайник вот хочу поставить! Кому чаю, сейчас закипит!

Олесю как ветром сдуло. Она спрыгнула с машинки, заполыхала до самых корней волос, одёрнула футболку и, не глядя на меня, выскользнула за дверь мимо брата, обронив на ходу что-то про «попить водички».

Да что тебя. Кирилл как всегда вовремя.

— Ты же к Светке ушел, — я выглянул из ванны.

— Да у нее там бабушка заболела, — пожал плечами парень

Что-то не похоже на правду. Ну да ладно.

Я остался посреди тесной ванной, тяжело дыша, наедине с гудящей машинкой, которая одна во всей квартире была сейчас по-настоящему довольна жизнью.

Открыл кран с холодной водой и сунул голову под струю.

Позже, когда стирка отгуделась и я развешивал по верёвке мокрые халаты, Олеси на кухне уже не было. Ушла в комнату. На плите остывал так и не пригодившийся чайник.

Я добрался до кровати, рухнул на спину и уставился в трещину на потолке.

Брат Олеси, это конечно, крест на любой нормальной личной жизни. Двое взрослых людей не могут спокойно поцеловаться. Но в субботу у нас с ней выходной. Целый, законный, ничем не занятый день. И этот вопрос я решу, потому что план у меня, в отличие от стиральной машинки, работает без всяких блокировок от детей. На этой утешительной мысли я и провалился в сон.

Утром в клинике было пусто. Денисов отдыхал свой законный выходной, Саня досыпал где-то по дороге, и за стойкой я застал одну Ксюшу, уже свежую, с гладко забранными волосами, склонившуюся над вчерашними ведомостями.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — она подняла голову. — А я кассу свожу за вчера. Вы рано сегодня.

— Привычка, — я кивнул в сторону стационара. — Идём, обход сделаем, пока тихо. После вчерашнего дурдома это редкая роскошь.

Я двинулся вдоль вольеров.

За ширмой, в кварцевом куполе, спал Вэллор. Я отвёл створку, заглянул. Жар над ним стоял плотный, датчик показывал устойчивую температуру, половинка скорлупы-колыбели была вылизана дочиста, миска пуста.

Дракончик рос как на дрожжах и ел за целый выводок. Я по привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с надеждой, в которой сам себе не признавался. И снова уткнулся в глухую, ровную стену. Ни искорки, ни обрывка чувства, ни тепла. Самое драгоценное и самое загадочное существо в этом городе молчало для моей эмпатии так же непроницаемо, как в первый день.

Я постоял, сдвинул створку и привычно проверил, плотно ли сошлись края ширмы. Тайна, ради которой парень сейчас драил полы в синдикатском подвале, должна была оставаться тайной.

У соседнего вольера я задержался дольше. Пуховик, мой барсёнок, как раз проснулся, потянулся всем телом и зевнул во всю розовую пасть. И вот тут я остановился по-настоящему.

— Ксюша, иди-ка глянь.

Она подошла. Я взял Пуховика на руки, и руки сразу подтвердили то, что глаз ухватил мельком, зверь стал заметно тяжелее и крупнее. За какую-то неделю барсёнок ощутимо вымахал, шёрстка загустела и потемнела вдоль хребта, а в круглых глазах появилась осмысленная глубина, какой не бывает у малыша. Я приложил ладонь к тёплому боку и почувствовал, как под рёбрами ходит мощное, увереннее прежнего Ядро.

«…сильный стал… расту… человек гордится мной… а плед мой где?..»

Я снял с пояса браслет и навёл на барсёнка. Смарт-браслет высветил картину, и над запястьем развернулось знакомое голографическое окно с цифрами.

[Вид: Барс снежный — Класс: фамильяр — Ядро: Уровень 3 — Сила 5 / Ловкость 4 / Живучесть 7 / Энергия 6 — Эфир: криогенный — Состояние: здоров, резерв Ядра у верхней границы уровня]

Цифры подтвердили то, что уже сказали мне руки. Резерв упёрся в потолок третьего уровня, каналы налились под завязку. Ядро держало заряд на самом пределе нынешней ёмкости, и держать его дольше этой ступени было уже некуда. Зверь перерос свой уровень и готовился к прыжку.

— Смотри-ка, — я повернул барсёнка к Ксюше. — Наш Пуховик скоро шагнёт с третьего уровня Ядра на четвёртый. Чувствуешь, как фонит, аж ладонь покалывает? Вот что значит правильный уход, кормёжка по часам и ни грамма лишнего стресса.

— Ого! — Ксюша всплеснула руками, глаза загорелись. — Прямо настоящая эволюция? А как это будет, Михаил Алексеевич? Наверное, красиво, со светом?

— Красиво только в книжках про фамильяров, — я опустил Пуховика обратно в вольер и сделался серьёзнее. — На деле переход на четвёртый уровень, это эфирный и гормональный взрыв. Зверя перекраивает изнутри, ломает и собирает заново, и в эти дни он может стать дёрганым и неуправляемым. Самый ласковый барс способен на пару суток превратиться в дикаря, который не узнаёт хозяина и кусает руку, что его кормит. Поэтому теперь нам с ним каждый день нужны тренировки и сброс лишней энергии, иначе в одно прекрасное утро он разнесёт нам полклиники вместе с оборудованием. До перехода неделя, может, две. Так что покой, Ксюш, нам с тобой только снится.

— С завтрашнего дня заведём ему строгий распорядок, — продолжил я. — С утра выгул и беготня до седьмого пота, днём упражнения на послушание, вечером массаж и сброс эфира через тёплое купание. Будешь мне помогать, у тебя с ним хороший контакт. Прозеваем перестройку, потом всей клиникой будем ловить по углам дикого барса размером с хорошую собаку.

Ксюша притихла. Подхватила со стойки задремавшую было Шипучку и прижала кислотного мимика к груди.

— Эх, — вздохнула она, и в голосе мелькнула зависть пополам с грустью. — А мы с Шипучкой ещё маленькие совсем. Нам до всяких эволюций как до Луны пешком.

— У вас всё впереди, — я улыбнулся. — Мимики, порода отдельная и очень небыстрая. Они зреют медленно, годами, зато и живут дольше прочих, и в зрелости такое выделывают, что твоему Пуховику и в самом богатом сне не приснится. Так что не завидуй чужому фейерверку. Каждому зверю отмерен свой срок и свой час.

Я свернул к дальней стене, куда накануне вечером своими руками перетащил усиленную клетку, подальше от ширмы с куполом, поближе к входной двери, чтобы говорливый постоялец сидел от главной тайны клиники на самом дальнем расстоянии, какое позволяла комната.

Паскаль встретил меня сытым и до неприличия довольным жизнью.

— Доктор! — он приподнялся на лапах и потянулся, переливаясь спокойным травянисто-зелёным. — А ведь у вас тут лучше, чем в любом пятизвёздочном отеле, ей-богу! Кормят по часам, тепло, сова, правда, косится с верхотуры, но пока не клюёт. Жить можно! Я бы тут и на пенсию вышел, честное чешуйчатое.

— Рад, что номер пришёлся по вкусу, — я присел на корточки перед прутьями. — Раз ты так подобрел и обжился, может, теперь по-хорошему расскажешь, кто тебя к нам подослал и что ты искал в наших карточках? Постоялец сыт, гостиница оплачена. Самое время для чистосердечного.

Веселье слетело с Паскаля, как и в прошлые разы. Он мигом сжался, отвёл вращающиеся глаза в угол клетки и забубнил заученное.

— Да говорю же, доктор, еду я искал… бумага вкусно пахла, тёплым… ничего я не знаю, ничего не помню, отстаньте вы от меня…

С верхней жёрдочки немедленно подал голос Феликс, не упускавший случая надавить на классового врага:

— Раскалывается медленно, товарищ главврач! Чует моё перо, недоговаривает контра! Дайте мне с ним ещё один сеанс пролетарского дознания, и запоёт как миленький, всё выложит!

— Отставить, Маркс, — бросил я. — Сегодня без самодеятельности. Тут терпением брать надо, а не клювом.

Врал он всё так же бездарно. За этим жалким бормотанием явно прятался кто-то или что-то, чего зверь страшился сильнее клетки, темноты и даже грозного Феликса. Дожимать его сейчас, было пустой затеей. Замкнется, заистерит и потом неделю будет шарахаться от моей тени. Я решил подождать. Пусть распробует сытую безопасную жизнь, прирастёт к ней корнями, начнёт ею дорожить по-настоящему. Вот тогда и развяжется язык. Голодного зверя ломают силой, сытого, терпением и временем.

— Ладно, чешуя, ешь и грейся, — я поднялся, разгибая колени. — Но разговор наш не закончен, и ты это себе заруби на чём там у тебя зарубки делаются.

Мы вернулись в приёмную. До открытия оставалось ещё немного, и я решил, что момент удобный для дела, которое давно откладывал.

— Кстати, Ксюша, — спросил я, наливая себе чай из термоса, — как у тебя дела с поиском квартиры? Продвигаются?

Перемена вышла мгновенной. Ксюша, минуту назад звонко щебетавшая про эволюции, разом потускнела, опустила глаза в ведомость и принялась чересчур старательно ровнять и без того идеально ровную стопку бланков.

— Да всё хорошо, Михаил Алексеевич, — пробормотала она в стол. — Нашла уже вариант. Вы не волнуйтесь, всё устроилось.

— Ксюша, — я отставил кружку. — Когда у человека всё хорошо, он не прячет глаза в бумажки и не ровняет стопку в десятый раз. Колись давай. Что за вариант?

Она вздохнула, сдалась, и плечи у неё поникли.

— Тут, на районе, за вменяемые деньги вообще ничего нет, — призналась она тихо. — Совсем пусто. Я нашла комнатку, но на другом конце города. Дешёвую, чистенькую. Буду ездить на двух автобусах с пересадкой, час туда, час обратно. Ничего страшного, я привыкну, я выносливая, и в книжке читала, что час в дороге можно с пользой проводить…

— Стоп, — сказал я. — Два автобуса. Пересадка. Час в одну сторону.

— Так ведь дешевле же выходит…

— Никаких двух автобусов, — отрезал я. — Будешь искать здесь, в пяти минутах ходьбы. А чтобы потянуть здешние цены, я с этого месяца поднимаю тебе зарплату.

Ксюша вскинула голову, и на лице у неё проступил неподдельный ужас.

— Нет! — выпалила она. — Михаил Алексеевич, нельзя же! Вы копите на расширение, у вас каждая копейка на счету, соседний зал, оборудование, второй администратор! Нельзя мне платить больше, когда дело на таком месте висит! Я лучше на трёх автобусах, я лучше пешком, я…

Что-то тёплое и тяжёлое повернулось у меня под рёбрами. Эта девочка, которая ночует в подсобке на скрипучей раскладушке и считает чужие деньги до последнего рубля честнее, чем иные считают свои, отказывалась от прибавки, оттого, что боялась подвести общее дело и пустить по ветру наши накопления.

— Ксюш, — сказал я мягче. — Мы накопим, и очень скоро. Никуда наши миллионы из сейфа не денутся. Но мне для дела позарез нужен живой, выспавшийся ассистент с ясной головой, а не сонный зомби, который второй час трясётся в маршрутке и клюёт носом над кассой. Ты пашешь тут без выходных, живёшь прямо на работе и держишь всю эту контору на своих худеньких плечах. Ты это заслужила давно. И вот что, Мельникова, это не обсуждается. Считай, врачебное предписание.

Она смотрела на меня, словно не веря своим ушам. А потом просияла.

— Я… я буду работать ещё лучше! — выпалила она, сорвалась с места и порывисто кинулась мне на шею, обняла крепко, как обнимают только своих, родных. И тут же, опомнившись, отскочила, заполыхала и принялась суетливо поправлять очки. — Ой. Простите. Спасибо вам. Огромное спасибо, Михаил Алексеевич.

— Иди уже, открывай, — проворчал я, пряча улыбку в кружку. — Вон и Шестаков ползёт на горизонте.

Саня и впрямь ввалился в дверь, зевая во весь рот, с помятой со сна физиономией.

— Здорова всем, — буркнул он, плюхаясь на стул. — Чё я опять пропустил? У Ксюхи лицо подозрительно довольное, аж светится.

Ответить ему никто не успел. Над дверью звякнул колокольчик, и понеслось.

Без Денисова крутиться пришлось втроём за четверых. Гольдман, надо отдать ему должное, слово держал железно, с самого утра от него потянулись клиенты, и не абы какие, а с эфирными редкостями, за которых платили не торгуясь. Пятеро богатеев за один день, один другого холёнее.

Первой принесли сапфировую шиншиллу, крошечный комок серебристо-голубого меха ценой с приличный автомобиль. Хозяйка, дама с поджатыми губами, жаловалась, что зверёк вялый и плохо ест. Я прогнал сканером и нашёл причину, в почках у шиншиллы поблёскивал эфирный песок, мелкая кристаллическая взвесь.

— Чем поите? — спросил я.

— Только специальной минеральной водой, — гордо ответила дама. — По шестьсот рублей бутылочка, с особым минеральным составом, для блеска шерсти.

— Вот этот особый состав вам почки зверьку и засадил, — я отложил сканер. — Минералы из воды хороши для шерсти и скверны для выделительной системы мелких эфирных грызунов. Соли копятся, превращаются в песок и не выходят. Промоем сейчас капельницей, дома переводите на простую фильтрованную, а блеск никуда от вас не денется, обещаю.

«…тяжело внутри… колет… а вот так легче… вода течёт…»

Шиншилла, пока я ставил ей тоненький катетер, прислала мне тихую благодарную волну, и вялость её к концу процедуры заметно отступила, зверёк завозился и потянулся к миске. Дама расплатилась по прайсу не моргнув, промывание, капельница, консультация, почти пятнадцать тысяч одним росчерком.

Следом от Гольдмана пожаловал господин с грозовым вараном, редкой эфирной породы, чешуя которого при волнении искрила синими разрядами. Варан хандрил и отказывался греться под лампой. Я осмотрел зверя и нашёл банальное для экзотики, хозяин держал террариум у сквозняка, и теплолюбивая рептилия попросту мёрзла, оттого и тускнела. Совет был копеечный, переставить лампу и заткнуть щель, но консультация по гольдмановскому тарифу всё равно вылилась в восемь тысяч. Господин остался доволен, что отделался так легко.

К полудню очередь не редела, и мы урвали минут пять на перекус стоя. Ксюша сунула мне бутерброд, я жевал его одной рукой, заполняя карту другой, и думал об Олесе и о субботе, до которой оставалось ещё непозволительно далеко. За стеной у Валентины Степановны томилось в печи что-то коричное, и от этого запаха работать делалось и слаще, и тяжелее разом. Я загнал мысли о выходном подальше и взялся за следующего.

Был и нервный молодой человек с хрустальной черепахой, у которой пошла трещина по краю панциря. Тут я повозился, зачистил скол, наложил эфирный герметик, который у меня держался в шкафу для особых случаев, проложил армирующую сетку. Работа тонкая, на полчаса, и потянула на двадцать с лишним тысяч, но черепаху я спас от медленной беды, а это дороже любых денег, хоть по пятикратному тарифу, хоть как.

Между делом протекли ещё двое гольдмановских, пугливая грифонья самка с обломанным когтем, которой я подпилил и залечил роговой край, и важный эфирный кот-перс с начавшейся катарактой, которому я подправил мутнеющую плёнку на хрусталике. Касса от их пятикратных чеков пухла на глазах, перекрывая за час то, что прежде мы вытягивали за целый день.

А в полную противоположность всему этому сапфирово-хрустальному великолепию поступил обыкновенный дворовый кот, драный, боевой, с разорванным ухом. Хозяин, мужичок из соседнего двора, держал его на вытянутых руках вместе с консервной банкой, в которой намертво застряла кошачья лапа. Кот, видать, позарился на остатки тушёнки, сунул лапу глубоко, обратно вытащить не сумел и от ужаса только распёр когти, заклинив себя в жести окончательно.

— Доктор, выручай, — взмолился мужичок. — Третий час так гуляет, орёт дурным голосом, ни я, ни жена снять не можем, только хуже делаем.

Маслом тут было не обойтись, банка сидела как влитая. Я кивнул Сане.

— Тащи ножовку по металлу. Будем пилить.

Саня оживился, слесарные подвиги он любил куда больше, чем мытьё полов, он мигом приволок инструмент, и вдвоём мы провернули небольшую слесарно-хирургическую операцию. Я держал упирающегося кота и фиксировал лапу, чтобы тот в панике не задел себе артерию, Саня под моим присмотром аккуратно перепиливал жесть с двух сторон. Кот всё это время поносил нас на своём, кошачьем, и я мысленно переводил его виртуозный монолог, не краснея лишь в силу прожитых лет. Наконец банка хрустнула и развалилась надвое, лапа вышла целой и невредимой, только примятой. Кот вырвался, забился под кушетку и оттуда обложил спасителей последними словами.

— Триста рублей, — сказал я ошалевшему после шиншиллы и черепахи от такой дешевизны хозяину. — За работу и за нервы, мои и кошачьи. И тушёнку впредь убирайте повыше, на антресоль.

А под самый занавес дня случился попугай.

Крупный эфирный жако, угольно-серый, с умными недобрыми глазами-бусинами, прибыл в роскошной клетке вместе с заплаканной хозяйкой. Стоило мне наклониться к нему, как птица распушилась, набрала полную грудь воздуха и выдала тираду такого отборного, виртуозного мата, что Саня выронил швабру, а Ксюша на всякий случай зажала уши Шипучке. Ругался жако не кое-как, а с чувством, с расстановкой, с богатой интонацией, и притом чужим скрипучим мужским голосом.

— Это он голосом моего бывшего, — всхлипнула хозяйка, пунцовая от стыда. — Слово в слово, точь-в-точь. Тот так орал перед самым разводом, каждый божий вечер. Я уж и тряпкой клетку накрываю, и в чулан уношу, без толку. Соседи в стенку стучат, участковый дважды приходил на жалобы.

Я осмотрел птицу. Жако был здоров как бык, проблема сидела не в теле, а в эфирной памяти.

— Звукоподражание у жако завязано на отдельный эфирный канал, — объяснил я. — Ваш красавец намертво записал самый громкий и яркий эпизод своей жизни и теперь крутит его на повторе, как заевшую пластинку. Само не сотрётся, хоть сто лет ждите. Но есть капли, мягкий блокатор эфирного звукоподражания. Немым его они не сделают, «привет» и «хороший птиц» он говорить сможет. А вот доступ к той старой громкой записи приглушат, и через месяц-полтора ваш бывший наконец-то замолчит.

Хозяйка чуть не расплакалась уже от облегчения и ушла, прижимая к груди клетку с присмиревшим сквернословом и заветный пузырёк капель.

К позднему вечеру клиника опустела. Ксюша перевернула табличку на «закрыто», доплелась до стула и устало потёрла виски. Саня не стал даже искать стул, он просто сполз спиной по стене на пол и вытянул гудящие ноги поперёк прохода.

— Всё, — объявил он куда-то в потолок. — Я умер. Официально, со справкой. Ноги не ходят, руки не держат, мозг отключился ещё на коте с банкой. Хороните меня вот прямо тут, под прейскурантом.

Я и сам был выжат досуха. День без Денисова стоил нам троим двойной нормы, и поясница ныла так заунывно, что я всерьёз прикидывал, не лечь ли рядом с Саней и не помереть ли за компанию.

Ксюша между тем, кряхтя по-старушечьи, отперла сейф под стойкой, выгребла дневную выручку вместе со всем, что копилось там неделями, и принялась за свой вечерний ритуал, пересчёт. Разложила купюры по пачкам, разгладила уголки, защёлкала клавишами калькулятора. Я наблюдал за ней вполглаза, лениво прикидывая, дотянем ли мы сегодня хотя бы до миллиона восьмисот.

Калькулятор пискнул, подбивая итог. Ксюша замерла. Потом моргнула, посмотрела на экранчик ещё раз, пересчитала верхнюю пачку заново, и глаза у неё сделались круглыми, точь-в-точь как у того жако.

— Михаил Алексеевич… — прошептала она. — Саня…

— Чё там? — Саня приоткрыл один глаз. — Опять не бьётся касса? Опять недостача?

Ксюша подняла на нас сияющие, влажные глаза и проговорила медленно, раздельно, словно боялась спугнуть саму цифру:

— Два миллиона. И сверху ещё десять тысяч. Ровно. У нас в сейфе ровно два миллиона десять тысяч рублей.

В приёмной повисла тишина.

А потом Саня взвился с пола, будто и не помирал.

— Сколько⁈ — заорал он на всю клинику. — Два лимона⁈ Ксюха, не шути так с уставшим человеком, я ж не выдержу! Пересчитала, точно⁈

— Трижды пересчитала! — Ксюша вскочила, размахивая бумажной лентой калькулятора, как флагом. — Ровно два миллиона десять тысяч! Мы дошли! Михаил Алексеевич, мы накопили, мы правда накопили!

И тут их прорвало. Саня сгрёб Ксюшу в охапку и закружил по приёмной, она завизжала и захохотала, Шипучка перепуганно сиганула на стойку, с потолка возмущённо заухал разбуженный Феликс, требуя немедленно прекратить несанкционированное ликование в неурочный час, а из стационара недоумённо подал голос Паскаль, интересуясь, не дают ли там, часом, добавки. Двое моих ребят скакали по залу, как дети у новогодней ёлки, и от давешней смертельной усталости не осталось в них ни единой капли.

Я стоял, привалившись плечом к косяку, смотрел на этот счастливый сумасшедший дом и улыбался так широко, что заломило щёки. Я начинал с пустой коробки на глухой окраине, с банковским долгом за плечами и одним-единственным барсом на руках. А сегодня в моём сейфе лежала ровно та сумма, которую я когда-то загадал как несбыточную. Цель, к которой мы ползли всеми правдами и неправдами, через заказные статьи, проверки, шпионов и ночной дым, была наконец взята.

— Ну что, — сказал я, и оба разом обернулись на мой голос. — Завтра буду звонить Панкратычу.

Я медлить не стал и начал с того, ради чего мы два месяца рвали жилы. Поставил телефон на стойку, включил громкую связь и набрал номер. Ксюша застыла с тряпкой в руках, Саня перегнулся через стойку всем корпусом и оба уставились на трубку так, словно от неё сейчас зависела вся их жизнь. В общем-то, так оно и было.

Я и сам, признаться, волновался. Эта цифра, два миллиона, висела передо мной недостижимой морковкой, я гнался за ней, а теперь она лежала в сейфе, оставалось сделать один звонок, чтобы превратить её в стены, столы и будущее.

— Семён Панкратыч, добрый вечер, — сказал я, когда на том конце сняли трубку. — Покровский беспокоит. У меня хорошие новости. Мы готовы. Сумма на аренду и ремонт собрана, до копейки. Берём соседнее помещение, как договаривались.

В трубке крякнуло, кашлянуло, а потом раскатился густой довольный бас, от которого едва не задребезжал тонкий термос на стойке.

— Ну, Покровский! Ну, даёшь! — гудел Панкратыч. — Молодец, уважаю. Добро, помещение за тобой, держи карман шире, никому другому не сдам, слово купеческое. Только вот закавыка вышла, я сейчас по своим делам за город отъехал, на фазенду, к. неважно кому… тут у меня и связь через пень-колоду берёт. Раньше понедельника никак не обернусь. Как приеду, сразу к тебе заскочу, бумаги подпишем, по рукам ударим, и копай свой ремонт на здоровье. Ключ от смежной двери у тебя на руках, так что заходи, прикидывай и обживай. Считай, твоё.

— Спасибо, Семён Панкратыч, — я не сдержал улыбки. — Ждём в понедельник. С бумагами.

— Жди, жди. Никуда твоё помещение не денется. И это, Покровский… — бас вдруг смягчился, потерял купеческую раскатистость. — Молодец, говорю. С голого нуля поднялся, без папиных денег и без блата. Редкость по нынешним временам. Уважаю. Ну, бывай.

Он отбился. Я поднял глаза, и на меня смотрели две сияющие физиономии.

— Ну что, — сказал я, и голос предательски дрогнул. — Помещение наше.

Саня заорал и хлопнул обеими ладонями по стойке так, что подпрыгнули в стаканчике ручки, Ксюша прижала тряпку к груди и вся засветилась. Феликс, разбуженный воплем, недовольно проворчал что-то про несознательный пролетариат, нарушающий утренний распорядок.

— Тихо, Маркс, сегодня можно, — сказал я. — Сегодня у трудового народа законный праздник. Ксюша, ставь чайник, по такому случаю положено. А ты, Шестаков, перестань скакать, лоток ведь уронишь.

Но и сам я улыбался до ушей, и унять эту дурацкую счастливую улыбку никак не получалось.

— Михаил Алексеевич, а пойдемте еще посмотрим, — попросила Ксюша.

— Так мы ж уже смотрели, — усмехнулся я.

— Ну хотя бы одним глазком, — взмолилась Ксюша. — Хочу примерно представить как хранение организовать…

— Да, Мих, мечтать ж не вредно! — поддержал ее Саня. Кто бы сомневался.

— Ну пойдем, раз хотите, — пожале плечами я.

Долго сдерживаться никто из нас не смог, никто и не пытался. Я снял с гвоздика ключ от смежной двери, провернул тугой замок и толкнул створку.

За дверью открылся зал. Пустой, заброшенный. Для чужого равнодушного глаза тут была унылая разруха под снос. Я же видел чистый лист, на котором уже рисовалось будущее во всех подробностях.

Саня вошёл первым, раскинул руки и медленно закружился на месте, запрокинув голову к потолку.

— Простор-то какой, а! — выдохнул он с восторгом. — Мих, ты глянь, глянь! Вот сюда, к окошку, поставим диван. Большой угловой диван, обязательно кожаный, чтоб мягкий. А напротив, вот на эту стенку, повесим телик, дюймов на полста, не меньше. Кофемашину сюда, в уголок, чтоб не бегать. Это будет не клиника, Мих, это будет ординаторская мечты! Будем после смены сидеть как белые люди, кофеёк попивать, а не ютиться на табуретках в приёмной на стульях.

— А вот здесь, — Ксюша прошлась вдоль дальней стены, прикидывая что-то руками в воздухе, — можно отдельный кабинет под процедуры огородить. Чтобы капельницы и уколы ставить отдельно, спокойно, а не на проходе, где все толкутся. И шкаф, большой такой для карточек и бланков, обязательно со стеклянными дверцами. Я бы всё там разложила по алфавиту, по цветам папочек. Загляденье бы вышло, а не картотека.

Они мечтали, перебивая друг друга, и я слушал, не вмешиваясь, пока им хватало запала. Глядя на них, я и сам размечтался: вот сюда просится стойка ресепшена поприличнее, а сюда, мягкий уголок для ожидающих хозяев, чтобы не толпились в дверях. А потом мягко вернул всех и себя в том числе, на землю.

— Диван будет, — сказал я. — И телик будет, Саня, честное слово, обещаю. Но сначала логистика, а уют уже потом. Это всё-таки не комната отдыха, это медицинский объект, и строить мы его будем по уму, а не по хотелкам. Нам нужны две смотровые, чтобы вести два потока разом и не плодить очередь на улице. Нужна глухая операционная с настоящей вытяжкой и автономной силовой линией, чтобы свет не моргал посреди операции. Нужен расширенный стационар с отдельными боксами, потому что нынешний уже трещит по швам, мангуста с леопардёнком и то впритык держим.

И нужен отдельный угол, тёплый, подальше от чужих глаз, для особых постояльцев, о которых мы не говорим даже между собой. Про этот угол я ребятам ничего не сказал, только отметил его для себя. Купол с Вэллором переедет в новый стационар последним.

— Эх, — притворно горестно вздохнул Саня. — Сразу видать начальника. Помечтать не дал, на самом интересном месте.

— Помечтать я тебе ещё дам, не переживай, — усмехнулся я и прошёлся по залу, мысленно расставляя несуществующие пока стены. — Я сам начерчу план-схему. По всем медицинским стандартам, с зонами чистоты, с разведением потоков, чтобы заразного и здорового в одном коридоре не сводить. Как нарисую, соберу вас всех и презентую. Обсудим, поправим, что не так. И вот тогда уже вызовем Алишера со всей его бригадой.

Ребята переглянулись и согласно закивали. Мы стояли посреди собственного, кровно заработанного будущего, и оставалось самое приятное, его построить.

Вернувшись домой, я застал на кухне Олесю. Она колдовала над двумя кружками, и по тесной кухоньке плыл душистый запах чабреца с мятой. Я привалился плечом к косяку и с порога ею полюбовался, не торопясь обнаруживать своё присутствие.

— Напоминаю, — сказал я наконец. — Скоро суббота. Наш с тобой день. Я, между прочим, всё спланировал.

— Суббота? — Олеся обернулась, повела бровью и принялась с преувеличенным усердием помешивать ложечкой чай. — Какая ещё суббота? Не припомню за собой никакой субботы, — уголки губ у неё дрогнули. — А, ну да, точно. Тогда придётся отпрашиваться у Марины, а она меня живьём съест и косточки потом не выплюнет. У нас на выходных вечно запара, сам знаешь.

— Скажи Марине, что это вопрос жизни и смерти главного врача, — посоветовал я. — Дело государственной важности. Под мою личную ответственность.

— Ишь, государственной важности, — фыркнула она, но глаза смеялись, и по этим глазам ясно читалось, что у Марины она уже отпросилась, ещё днём, и давно ждёт, когда я созрею напомнить про субботу.

Договорить нам, как водится в этом доме, не дали. На кухню вырулил Кирилл, в растянутой майке, взъерошенный со сна, с гигантским бутербродом в руке, от которого уже успел откусить добрую половину.

— О, — он притормозил на пороге, переводя сонный взгляд с сестры на меня и обратно, и неторопливо прожевал. — А куда это мы такие загадочные собрались? Завтра вроде у всех выходной, никуда бежать не надо.

Как же ты вовремя, братишка. Всегда, каждый раз, с точностью хорошего хронометра. Стоит нам с твоей сестрой остаться вдвоём, и вот он ты. Я мысленно досчитал до трёх и придержал язык за зубами.

Олеся справилась сама, без моей дипломатии, и справилась куда жёстче, чем справился бы я.

— Не твоё дело, Кирюша, — отрезала она, но так, что бутерброд у брата на полпути ко рту растерянно притормозил. — Жуй свою колбасу и не подслушивай. Иди в комнату, тебя там телевизор заждался, без тебя скучает.

Кирилл хмыкнул, поднял свободную руку в знак полной и безоговорочной капитуляции и убрался, бормоча себе под нос что-то жалостливое про неблагодарную родню, которая родного брата гонит от семейного очага. Олеся повернулась ко мне, выразительно закатила глаза, и мы оба тихо рассмеялись.

Пятница выдалась плотной. Денисов с самого утра был на посту, переодетый, бодрый, разложивший инструмент с той педантичной дотошностью, какую я в нём всегда ценил.

— Так, Кирилл, — обратился я к Денисову по имени, и тут же отметил, что в моей жизни на одно это имя теперь приходится сразу двое. — Слушай вводную. Свой выходной ты честно отгулял. Завтра, стало быть, отдыхаю я. Весь день, с утра до глубокой ночи. У меня личные дела, и обсуждению они не подлежат. Клиника остаётся целиком на тебе.

— Без проблем, Михаил Алексеевич, — Денисов кивнул спокойно, без тени сомнения. — Справлюсь, не маленький. Поток я уже чувствую неплохо, тяжёлых и спорных отложу до вас, а текучку разгребу сам в лучшем виде. Отдыхайте с чистой совестью.

— Эй! — немедленно вскинулся от стойки Саня, едва не выронив лоток. — А я-то как же⁈ А мне-то когда выходной обломится⁈ Я тут, между прочим, тоже не из железа кован и не двужильный! Денисов вон гуляет, ты завтра гуляешь, а Шестаков, значит, опять крайний и опять на хозяйстве?

— Твой выходной начнётся тогда, когда ты доработаешь смену до самого конца без единого косяка, а пока что за тобой числятся вчерашний разбитый кулер, позавчерашний потоп в углу и сегодняшняя гора немытых лотков. Так что работай, Шестаков, и не плачь мне тут в жилетку. Дотянем до второго администратора, будешь отдыхать.

Саня обречённо махнул рукой и поплёлся к лоткам, бурча под нос что-то горькое про бесчеловечную эксплуатацию рабочего класса и про то, что профсоюза на меня нет. С верхней жёрдочки ему сочувственно и одобрительно заклекотал Феликс, признавший в Сане классово близкий элемент. Видимо, от него Саня этого и набрался.

День покатился ровно. Поток шёл плотный, но без авралов, без сорвавшихся со столов шпионов и без говорящих ящериц, обычная, спокойная работа, по которой я, как выяснилось, успел даже соскучиться за всей недавней свистопляской. Принесли таксу с прихваченной спиной, я вправил ей позвонок, и собака впервые за неделю ровно встала на лапы.

«…не тянет больше… спина лёгкая… бегать хочу…»

Был кролик с отросшими зубами, старый кот на плановый укол, морская свинка, которую перекормила до состояния кирпича сердобольная бабушка. Звали свинку, к слову, Понедельник. Я прочёл бабушке короткую лекцию о вреде печенья для мелких грызунов, бабушка истово покивала, пообещала немедленно исправиться и, уже в дверях, украдкой сунула своей свинке кусок вафли. Спорить с такой любовью я не стал, себе дороже. К вечеру Ксюша подбила кассу, и глаза у неё снова азартно заблестели.

— Михаил Алексеевич! — позвала она, потрясая лентой калькулятора, как победным вымпелом. — Плюс сто тысяч за один только день! Чистыми, после всех расходов! Если так и дальше пойдёт, мы и на оборудование для операционной соберём в два счёта.

— Пойдёт, Ксюша, — пообещал я, запирая шкаф с препаратами. — Теперь точно пойдёт.

Уходил я из клиники в тот вечер с непривычно лёгким сердцем. Помещение за нами, касса полнится, ребята при деле, дракон под куполом спит и растёт, шпион сыт и заперт, Артур на связи и держится. А завтра меня ждал целый день, который я выкроил из этой бесконечной гонки не для пациентов, не для клиники, а впервые за долгое-долгое время, для себя.

Субботнее утро я встретил в непривычном для самого себя виде. Чистая отглаженная рубашка вместо вечного халата и растянутой домашней футболки. Гладко выбритые щёки, на которых не осталось и следа вечной хирургической небритости.

Даже волосы, кажется, впервые за месяц легли как им положено, а не торчком. Я стоял в прихожей, поглядывал на часы и с удивлением прислушивался к странному, почти забытому ощущению. Я волновался, как мальчишка перед первым в жизни свиданием, и ворчуну внутри меня это мальчишеское волнение, против всякого ожидания, даже нравилось.

Дверь комнаты открылась, и я разом забыл и про часы, про ворчуна, и про собственный солидный внутренний возраст.

Олеся вышла не в форменной блузке кафе и не в домашних трениках, в которых я привык её видеть по вечерам. На ней было лёгкое пальто цвета топлёного молока, мягкий шелковый шарф, небрежно закинутый на одно плечо, а волосы, обыкновенно собранные в строгий рабочий пучок, сегодня были распущены и лежали по плечам волной.

Я загляделся, растеряв все заготовленные слова, просто стоял и смотрел, как же она хороша и как ей идёт.

— Ну что, — Олеся улыбнулась, поймав мой откровенно залипший взгляд, и от этой улыбки в прихожей словно прибавилось света. — Куда ты меня ведёшь в такую несусветную рань? Я из-за тебя даже кофе выпить не успела, бессердечный.

— Кофе будет, — пообещал я, открывая перед ней дверь. — И завтрак будет. И ещё кое-что будет, чего ты совсем не ждёшь. Сюрприз. Поехали, пока всё не остыло.

Внизу, у подъезда, нас уже поджидало вызванное мной такси. Мы устроились на заднем сиденье, машина покатила прочь из города, мимо просыпающихся серых окраин, мимо спальных кварталов, к старым загородным усадьбам, где когда-то прогуливалась знать, а теперь раскинулись тихие парки с тёмными прудами и вековыми липами.

За окном тянулось серое, зябкое утро во всей своей беспросветной хмари, низкое набрякшее небо, мокрый блестящий асфальт, голые чёрные ветки в дрожащих каплях. Олеся зябко поёжилась, и я притянул её к себе, обнял за плечи, и она с готовностью пристроила голову мне на плечо.

Машина мягко покачивалась на поворотах, за стеклом плыла серая морось, а мне было так тепло и так спокойно, как не было уже целую вечность. Рядом не было ни клиники, ни звонящего телефона, ни единой чужой беды, которую надо немедленно, любой ценой лечить. Только мы двое и пустая утренняя дорога.

Олеся под боком тихонько мурлыкала что-то себе под нос, водитель молчал. Я глядел на проплывающие мимо мокрые поля и думал, до чего же причудливо устроена жизнь.

В прошлой своей, долгой жизни я просидел над операционными столами столько лет, что и не упомню, латал чужих зверей и чужие беды, а вот так, для себя, чтобы просто везти любимую девушку навстречу сюрпризу, такого у меня, пожалуй, и не случалось ни разу. Второй заход судьба отмерила мне щедрее первого. И транжирить его по мелочам я не собирался.

Такси свернуло на узкую липовую аллею и остановилось у высоких кованых ворот посреди безлюдного парка. За воротами, в глубине, сквозь голые верхушки деревьев тускло просвечивал огромный старинный купол из стекла и чугунного литья, мутно блестевший под пасмурным небом, как перевёрнутая хрустальная чаша.

— Приехали, — я расплатился с водителем, выбрался первым и подал ей руку. — Дальше пешочком. Тут уже совсем близко.

Олеся выбралась из машины, оглядела пустой парк, наглухо запертые парадные ворота, мутный купол вдалеке и посмотрела на меня с весёлым, недоверчивым подозрением, но руки не отняла.

Я провёл её через приоткрытую калитку, по выложенной мокрым камнем дорожке между спящих клумб, к высоким стеклянным дверям под куполом. Толкнул тяжёлую створку и мы шагнули внутрь.

И серое утро осталось снаружи, за стеклом.

Внутри купола стояло лето. Густой, тёплый, влажный воздух обнял нас прямо с порога. Со всех сторон поднималась буйная, дикая зелень, широкие глянцевые листья размером с поднос, тугие плети лиан, древовидные папоротники, тянущиеся к самому стеклу. Но не зелень была здесь главным чудом.

Это была старая эфирная оранжерея, одна из тех, что строили век с лишним назад богатые чудаки, без памяти влюблённые в живой эфир. И она была жива до сих пор. По стеблям лиан, прямо под полупрозрачной кожицей, текли вверх крошечные золотистые искры, будто светящийся изнутри сок.

Огромные раструбы цветов горели ровным мягким неоновым светом и свет этот мерно, неторопливо пульсировал, словно цветы медленно дышали во сне. А в тёплом густом воздухе под куполом неспешно порхали крупные эфирные бабочки размером с ладонь, и каждая тянула за собой тающий шлейф мерцающей пыльцы, что золотой моросью оседала на листья.

Фамтех во мне по въевшейся привычке тут же дёрнулся определить вид этих бабочек, прикинуть на глаз уровень их Ядра, оценить здоровье эфирных каналов в светящихся стеблях. Я придержал его за шиворот.

Не сегодня. Сегодня я не врач. Сегодня я просто смотрел, как же это красиво, и впервые за очень, очень долгое время не выискивал в красоте скрытую патологию.

«…тепло… сладко… чужие пришли… добрые… летим дальше…»

Одна из бабочек качнулась прямо над нами, обдала меня лёгкой тёплой волной любопытства без единой капли страха и неспешно уплыла к светящимся цветам, по своим важным бабочкиным делам.

А посреди всего этого тихого великолепия, у маленького водопада, журчавшего по замшелым тёмным камням, был накрыт плетёный столик на двоих. Термос с горячим кофе, корзинка свежих круассанов, ещё хранивших тепло пекарни, мягкий клетчатый плед, заботливо переброшенный через спинки плетёных стульев. И ни единой живой души вокруг, кроме нас двоих и бабочек. Я снял эту оранжерею на всё утро.

Целиком. Только для нас.

Олеся остановилась как вкопанная. Она стояла, приоткрыв рот, и широко раскрытыми, заблестевшими глазами смотрела то на светящиеся изнутри цветы, то на бабочек, чертивших в тёплом воздухе золотые петли, то на накрытый у водопада столик. Потом медленно, словно боясь спугнуть, повернулась ко мне.

— Вау… — выдохнула она едва слышно. — Покровский… Да это просто чудо какое-то. Это правда всё ты? Сам придумал, сам устроил?

— Бывают у меня иногда просветления, — я улыбнулся, изо всех сил стараясь не слишком уж явно гордиться собой, и подвёл её к столику. — Проходи, садись. Кофе стынет, а я тебе обещал, что будет горячий.

Она опустилась на плетёный стул, я набросил ей на плечи плед, разлил из термоса кофе, душистый пар поднялся над кружками, смешиваясь в воздухе с золотой пыльцой. Олеся обхватила горячую кружку обеими ладонями, отпила, зажмурилась от удовольствия и подняла на меня глаза, в которых плясали разноцветные отсветы светящихся цветов.

— Знаешь, — сказала она негромко, грея пальцы о кружку, — а ведь ты совсем не такой сухарь, каким прикидываешься у себя в клинике. Там ты вон какой суровый, а тут вон чего устроил.

— Тсс, — я сел напротив и накрыл её свободную руку своей. — Это страшная врачебная тайна. Не выдавай меня персоналу, подорвёшь авторитет.

Олеся прыснула в кружку, и одна из эфирных бабочек, привлечённая то ли паром, то ли её смехом, спланировала вниз и устроилась прямо на её распущенных волосах, мерцая золотой пыльцой, как живая брошь. Олеся замерла, боясь спугнуть, и посмотрела на меня такими счастливыми глазами, что у меня сжалось в груди.

Я тихонько достал телефон и, пока бабочка не уплыла по своим делам, успел сохранить этот кадр, Олеся в светящемся лете, с золотым крылатым гребнем в волосах. На память. Потом мы пили кофе, ломали круассаны, говорили о всякой милой ерунде и просто молчали, и молчать с ней оказалось так же легко и хорошо, как говорить.

Мы остались вдвоём посреди этого светящегося тёплого лета, спрятанного под стеклянным куполом от всего серого холодного мира, и впервые за очень долгое время нам совершенно некуда было спешить. Я смотрел на неё, на отсветы цветов в её волосах, и думал, что вот ради таких вот украденных у суеты утр, наверное, всё оно и затевалось.

* * *

В пет-пункте было тихо.

Ксюша уже по третьему кругу протирала стойку, больше для порядка и от безделья, чем по необходимости. Народу с самого утра зашло всего ничего, Денисов неторопливо, обстоятельно осмотрел пуделя с подстриженными помпонами, выписал хозяйке мазь от опрелости и теперь дописывал карту своим красивым, разборчивым почерком.

Саня лениво возил тряпкой по смотровым столам, отвлекаясь на телефон и хихикая над чем-то своим. Без Михаила Алексеевича пет-пункт будто сбавил обороты, притих и Ксюше эта непривычная тишина была даже приятна. Хозяин отдыхал, и отдыхал заслуженно, и она искренне, всем сердцем за него радовалась.

Шипучка дремала на краю стойки, свернувшись колечком, и Ксюша рассеянно поглаживала мимика по гладкой спинке, прислушиваясь к ровному уютному урчанию.

А потом за стеной что-то загрохотало.

Звук шёл со стороны смежной двери, из того самого нового, ещё не оформленного по бумагам помещения, которое Михаил Алексеевич снял всего пару дней назад и в котором они недавно так сладко мечтали про диван и стеклянный шкаф. Сначала глухо стукнуло, будто уронили на пол что-то увесистое.

Потом противно проскрежетало, словно поволокли по бетону тяжёлый ящик. А потом, отчётливо, послышались шаги, несколько пар грубых ботинок и приглушённые мужские голоса, по-хозяйски о чём-то переговаривавшиеся.

Ксюша вздрогнула и выпрямилась за стойкой. Шипучка вскинула голову и настороженно, тревожно щёлкнула жвалами.

Из дверей стационара высунулся Саня, с тряпкой в одной руке и шваброй в другой.

— Чё за фигня там? — нахмурился он, прислушиваясь к стене. — Это что, Миха, что ли, вернулся раньше срока? Ремонт, что ли, без нас втихую затеял, сюрприз готовит?

— Какой ремонт, Сань, — Денисов оторвался от карты и тоже прислушался, озабоченно сведя брови. — Михаил Алексеевич выходной. Панкратыч за городом до самого понедельника, он же говорил. Там, за стеной, по-хорошему вообще никого быть не должно. Помещение стоит пустое и запертое.

Все трое переглянулись. В приёмной повисла пауза.

За стеной снова грохнуло, и кто-то коротко, самодовольно хохотнул.

По спине у Ксюши пробежал неприятный холодок. Что-то тут было не так, совершенно не так. Она привыкла, что в их маленькой клинике всё всегда на своих местах, всё под присмотром, всё посчитано, записано и заперто на нужный замок, а сейчас этот привычный порядок с громким чужим скрежетом куда-то стремительно утекал сквозь пальцы, и она не понимала, куда и почему.

Первой мыслью было позвонить Михаилу Алексеевичу. Ксюша даже схватилась за телефон, но тут же отдёрнула руку. Нельзя. У человека настоящий выходной, первое нормальное свидание, и рушить его из-за непонятного шума за стеной она не имела никакого права.

Может, это и впрямь присланные строители, может, обычное недоразумение, может, она просто себя накручивает по своей вечной привычке всё держать под контролем. Сейчас они с Саней спокойно заглянут, во всём разберутся, и она потом сама посмеётся над своими страхами.

— Там точно кто-то есть, — сказала она тихо. — В нашем помещении. Чужие. Надо пойти проверить.

Она решительно, хоть и с замиранием сердца, достала запасной ключ от смежной двери.

— Дай-ка я вперёд пойду, — Саня перехватил швабру поудобнее, и решительно заслонил собой Ксюшу, и в эту минуту не осталось в нём ничего от давешнего ленивого балагура. — Мало ли что там за гости. Ты отпирай, а я гляну, кто такие.

Ксюша благодарно кивнула, вставила ключ в замок, повернула. Замок громко щёлкнул в напряжённой тишине. Саня толкнул створку плечом, и они вдвоём шагнули внутрь, в тот самый зал, где звенели их общие мечты.

Зал был не пуст.

Посреди него, в облаке потревоженной серой пыли, плечом к плечу стояли трое незнакомых мужчин. Хмурые, плечистые, в одинаковых серых рабочих комбинезонах без опознавательных знаков. Один деловито разматывал жёлтую рулетку вдоль дальней стены, что-то прикидывая и помечая карандашом. Второй с глухим тяжёлым стуком опустил на пол массивный ящик с инструментами. Третий, постарше остальных и пошире в плечах, неторопливо обернулся на скрип отворившейся двери и смерил Ксюшу с Саней тяжёлым, оценивающим взглядом, от которого хотелось попятиться.

Саня опомнился первым.

— Э, мужики! — он выставил швабру перед собой, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал погрознее и повзрослее. — Вы кто такие вообще будете? Вы как сюда попали-то? А ну валите отсюда по-хорошему, пока я добрый! Это помещение давно занято, мы его сняли!

Старший медленно, с ленцой оглядел Саню с его шваброй наперевес, перевёл тяжёлый взгляд на побледневшую, застывшую в дверях Ксюшу, и по обветренному, грубому лицу его расползлась презрительная, всё про них понимающая усмешка.

— Сам отсюда пошёл, пацан, — сказал он негромко и почти без злобы, что было куда страшнее любого крика. — И девку свою прихвати. Дверь за собой прикрой с той стороны, не выстужай нам помещение. Оно теперь наше.

Трое мужиков в серых комбинезонах смотрели на Ксюшу, Саню и подошедшего из приёмной Денисова так, будто им под ноги выкатились двое нашкодивших котят. Старший, кряжистый, с обветренным лицом, лениво поигрывал свёрнутой рулеткой и явно никуда уходить не собирался. Двое других встали за его спиной.

— Сам отсюда пошёл, пацан, — повторил старший спокойно, с ленцой. — И девку свою забери. Это теперь наше помещение.

Саня мгновенно вспыхнул. Вся его утренняя сонная ленца испарилась, он шагнул вперёд, выпятил грудь колесом и заговорил дворовым говором, какого Ксюша за ним давно не слыхала.

— Щас я вам уйду! — он ткнул пальцем в воздух, в сторону мужиков. — Это вы тут кто такие будете, я не понял⁈ А ну собрали свои железки и потопали отсюда, пока я добрый! Бомжи припёрлись на чужое да ещё хозяйничают! Мы это помещение сняли, оплатили всё, понятно вам, нет⁈

Мужики не впечатлились ни капли. Старший лишь усмехнулся, а двое его напарников, отложили инструмент, разом расправили плечи и неторопливо, вразвалочку двинулись на Саню с двух сторон, явно собираясь выставить горлопана за дверь без разговоров. Ребята были крепкие, каждый в полтора Сани, и от этой их ленивой неторопливости делалось особенно жутко.

Ксюша похолодела и вцепилась в стойку. Сейчас Саню просто сомнут, сложат пополам и вынесут.

И тут Саня выкинул такое, чего не ожидал никто во всём помещении, включая, кажется, его самого.

Он метнулся вбок, цапнул с пыльного пола чью-то забытую монтировку, отскочил спиной к стене, и вдруг его лицо, до неузнаваемости перекосилось. Глаза выпучились и съехались к переносице, на губах выступила самая настоящая пена, а голос взвился до истошного визга.

— А ну сто-о-ять! — заорал он дурным голосом, размахивая монтировкой над головой. — Не подходи ко мне! Я дурак со справкой, слыхали про такое⁈ У меня бумага есть, официальная, с печатью! Я вас сейчас всех тут уложу рядочком, и мне за это ничегошеньки не будет! Меня в мягкую комнату свезут, таблеточки кушать сладенькие да в потолочек белый плевать! Я этого с детства жду не дождусь! Мне терять нечегоооо, поняли, нет⁈

Мужики встали как вкопанные посреди гулкого зала.

Двое, что надвигались на Саню, разом переглянулись и попятились. По-быстрому выкинуть наглого крикливого админа, это одно. А связываться с буйнопомешанным, который размахивает железякой, брызжет пеной и с горящими глазами обещает поехать на пожизненные таблетки, совсем другое, и охотников на такое среди них не нашлось. Себе дороже выходило.

— Тихо, тихо ты, остынь, дядя, — старший выставил перед собой раскрытые мозолистые ладони и отступил на полшага. — Псих он у вас, что ли, контуженый? — он повернулся к застывшей Ксюше и Денисову, и в голосе прорезалась досада. — Эй, врачи! Уймите своего ненормального, пока он себе или нам чего-нибудь не оттяпал этой железкой!

Денисов, бледный, с трясущимися руками, но решительный, протиснулся вперёд и встал плечом к плечу с тяжело дышащим Саней. Своих он не бросал.

— Он не ненормальный, — сказал Денисов, и голос у него подрагивал, но не сдавался. — То есть… он прав по сути. Проваливайте отсюда, кто бы вы там ни были. Это помещение арендовано нами, законно.

Старший оглядел эту разношёрстную, отчаянную оборону, пенящегося Саню с монтировкой наперевес, бледного докторишку с дрожащими руками, насупленную девчонку в очках. И снова усмехнулся, на этот раз сыто, уверенно, как человек, у которого все козыри на руках.

— Это как же мы провалим, мил-человек, если мы его честно сняли? — он неспешно, со вкусом полез во внутренний карман робы и вытащил сложенные вчетверо листы, помахал ими в воздухе. — Вот он, договор аренды. Свеженький, чернила едва просохли. Так что это вы тут лишние люди, ребятки, а не мы. Мы по бумаге.

Ксюша глубоко вдохнула, шагнула вперёд и протянула руку.

— Дайте сюда. Я прочту.

Старший, явно забавляясь, отдал листы. Ксюша развернула их и впилась глазами в текст. Сердце колотилось где-то у самого горла, мешало дышать, но взгляд бежал по строчкам.

— Ксюх, чё там? — сипло, не выходя из роли буйного, спросил Саня и не опустил монтировки. — Липа? Скажи, что липа, скажи!

— Отстань, дай вчитаться, — отмахнулась она, переворачивая лист дрожащими пальцами.

Реквизиты на месте. Предмет аренды, то самое помещение, метр в метр, тот же адрес, та же площадь. Срок, сумма, паспортные данные, подписи сторон. А внизу, в правом углу, синела круглая печать, и в этой печати ровными канцелярскими буквами шло по кругу: «Индивидуальный предприниматель Пантелеймонов Семён Панкратович». А рядом стояла знакомая размашистая подпись с залихватским росчерком, та самая, в точности та, что красовалась на их собственном договоре аренды этого зала.

У Ксюши медленно опустились руки.

— Договор настоящий, — выговорила она, чужим голосом. — Печать ИП Пантелеймонов. Подпись его, Семёна Панкратовича. Помещение сдано им. Всё по правилам, всё чисто, не подкопаешься.

— Этого не может быть! — взорвался Денисов, и обычная его мягкость куда-то делась. — Панкратыч обещал этот зал нам! По телефону!

Старший аккуратно забрал у обомлевшей Ксюши бумаги, сложил и упрятал обратно в карман с видом человека, чья правота только что заверена синей печатью.

— Панкратыч ваш старенький уже, поди, — сказал он почти ласково. — Мог и запамятовать спьяну, что вам обещал. Мог и передумать, дело хозяйское. Кому захотел, тому и сдал, его недвижимость, его право. А бумага, она есть, её к делу подошьёшь, в суд понесёшь. А слова ваши к делу не подошьёшь, уж не обессудьте. Так что давайте-ка, ребятки, освобождайте жилплощадь по-хорошему, не доводите до греха. У нас тут демонтаж по графику расписан, через час ребята кувалдами стену зачинают.

И команда в полном, оглушённом молчании попятилась за смежную дверь, обратно в свой маленький пет-пункт. Дверь закрылась, отрезая пыльный зал растоптанной мечты.

В эти минуты я был, наверное, самым счастливым человеком во всём Петербурге.

Питерская погода, известная всему свету капризница, к полудню сменила гнев на милость. Серую сырую хмарь утянуло куда-то к заливу, низкие тучи неохотно разошлись, и между ними проглянуло редкое, бледное, но самое настоящее питерское солнце.

Мы с Олесей вышли из тёплой оранжереи в этот посвежевший, умытый дождём день и, не сговариваясь, решили не ехать сразу домой. Отпустили такси у Адмиралтейства и пошли пешком по Невскому, без всякой цели, просто потому, что хорошо.

Олеся держала меня под руку, и мне это нравилось. Мимо текла пёстрая субботняя толпа, звенели трамваи, отблёскивали мокрые после дождя купола и шпили, у Гостиного двора пиликал на скрипке уличный музыкант, и под эту музыку мы шли в общем потоке и были при этом сами по себе, отдельно от всего города, в собственном тёплом пузыре на двоих.

— Слушай, Миш, — Олеся искоса глянула на меня с лукавством. — А я вот всё думаю и думаю. Ты ведь у нас какой-то неправильный молодой парень. Подозрительно неправильный.

— Это чем же я такой неправильный? — я приподнял бровь, заранее предвкушая.

— Да всем сразу, — она принялась загибать пальцы в перчатке. — Чай пьёшь с чабрецом, как моя покойная бабушка. Спать ложишься по возможности в десять вечера и ворчишь на громкую музыку у соседей за стенкой. На той неделе я своими ушами слышала, как ты Сане втирал, что нынешняя молодёжь уткнулась в телефоны и живой жизни вокруг не замечает. Ты себя-то со стороны слышал? Тебе двадцать один год, а бухтишь, как дед на лавочке. Где, спрашивается, дискотеки, энергетики, безрассудство?

Я мысленно усмехнулся. Знала бы ты, девочка, до чего ты близка к разгадке. Шестьдесят один мне на самом деле, вот и весь нехитрый фокус, вот откуда и чабрец, и ранний отбой, и стариковское ворчание. Но вслух я, разумеется, сказал совсем другое.

— Это не пенсионерство, — парировал я с самым серьёзным видом. — Это мудрость не по годам. Древняя душа в молодом теле, такое бывает. Мне просто рано открылись простые истины, до которых иные доходят только к пенсии, набив шишек. А чабрец, между прочим, прекрасно успокаивает нервы, а нервы мне в моей работе сам бог велел беречь, иначе рука дрогнет.

— Древняя душа, — фыркнула Олеся и расхохоталась, смех у неё был такой заразительный, искренний, что несколько прохожих обернулись и невольно заулыбались вслед. — Ну ты и фрукт, Покровский, ну ты даёшь. Древняя у него, видите ли, душа. Ладно, веди меня тогда, древняя душа, вон в ту кофейню на углу. Душе твоей замшелой не повредит ещё чашка кофе. Первый ты мне в своей волшебной оранжерее так и не дал толком допить, всё бабочками отвлекал.

Я смотрел на неё, смеющуюся, румяную от прохладного речного воздуха, с растрепавшимися на ветру волосами, и впервые за две свои долгие жизни не находил внутри ни единого повода для тревоги.

Молодое тело, не знающее ни одышки, ни ноющей по ночам поясницы, ни тяжести прожитых десятилетий. Красивая, умная женщина под боком, которая держит меня под руку и смеётся моим шуткам.

Дело, которое наконец встало на крепкие ноги и уверенно пошло в гору. Полный сейф, надёжная проверенная команда, ясное будущее впереди. Мне совершенно, абсолютно не о чем было беспокоиться. И это редкое, незаслуженное чувство покоя было таким полным, таким круглым, что я нарочно сбавил шаг, лишь бы растянуть его на подольше.

В пет-пункте о покое не вспоминали. Растерянная, злая команда сгрудилась за стойкой ресепшена, и каждый говорил своё, не особенно слушая других.

— Надо звонить Михаилу Алексеевичу, — Денисов нервно потирал переносицу. — Немедленно, прямо сейчас. Это самое настоящее чрезвычайное происшествие. У нас среди бела дня уводят помещение из-под носа, а мы тут стоим и хлопаем глазами. Это его деньги, его кровь и пот. Он обязан знать, и решать тоже ему.

— Нет! — Ксюша рубанула ладонью по стойке так, что подскочила задремавшая Шипучка. — Ни в коем случае нельзя! У человека первый нормальный выходной! Первое настоящее свидание, он его, можно сказать, выстрадал! И что, мы сейчас всё это перечеркнём одним звонком? Сами разберёмся, не маленькие!

— Ксюха верно толкует, — поддержал Саня, уже остывший и спрятавший монтировку с глаз подальше. — Ну позвоним мы, и дальше что? Что Миха сделает по телефону, с другого конца города, со свидания своего? Стену голыми руками удержит? Только настроение себе изгадит, весь день насмарку, и примчится сюда чёрный от злости. И нам же первым прилетит, что не уберегли, не доглядели.

— Вы, ребята, конечно, отчаянно самостоятельные, спору нет, — Денисов тяжело, обречённо вздохнул и сдал позиции. — Но я бы всё-таки позвонил. Неправильно это, скрывать от человека такое за его спиной.

— Я сама решу, как правильно, — отрезала Ксюша. — Я тут за старшую, пока его нет, он сам так распорядился, уходя. Значит, и отвечать за всё мне.

Она решительно сцапала телефон со стойки, отыскала в списке контактов номер Панкратыча и ткнула вызов. Прижала трубку к уху и замерла, кусая губу. Длинные гудки потянулись один за другим, и она считала их про себя, и на десятом сбилась, а трубку так никто и не снял.

Ксюша медленно отняла телефон от уха.

— Не берёт, — сказала она разочарованно. — Так и знала ведь. Сам же хвастал, что укатил за город к внукам и связь там никакая, — она упрямо мотнула головой. — Ну ничего, ничего. Ещё раз наберу. И ещё. И ещё сто раз. Дозвонюсь же я до тебя когда-нибудь, старый ты пень, никуда не денешься.

К набережной мы с Олесей вышли, когда солнце уже клонилось к закату, но до самого заката было ещё далеко, и у меня в рукаве лежал припрятанный козырь.

— Постой-ка здесь минутку, — велел я Олесе и махнул рукой человеку, ждавшему у спуска к воде.

Через мгновение, к нижним ступеням причала мягко подплыл катер, он был низкий, из тех, что не идут по воде степенно, а летят над ней, едва касаясь брюхом. Я обо всём договорился и оплатил заранее, ещё с вечера.

— Покровский, — Олеся посмотрела на катер, перевела недоверчивый взгляд на меня, и глаза у неё стали совсем круглыми. — Ты серьёзно сейчас? Это что, тоже всё нам с тобой?

— Прошу на борт, сударыня, — я с поклоном подал ей руку. — Прокатимся с ветерком по большой воде. Питер с реки, совсем другой город, ты такого ещё не видела, обещаю.

Мы спустились, и нам помогли устроиться на мягких сиденьях, взревел мощный мотор, и катер сорвался с места, вспарывая острым носом свинцовую, тяжёлую, маслянистую воду Невы.

Вокруг нас развернулся город, огромной, ожившей декорацией. Поплыли назад тёмные набережные, потянулись над самой головой тёмные пролёты разводных мостов, блеснул иглой шпиль Петропавловки, тяжёлым старым золотом полыхнул на солнце купол Исаакия.

Ветер с воды был резкий, по-весеннему холодный, он трепал распущенные волосы Олеси, бросал ей пряди в лицо, и она, зябко поёжившись, прижалась ко мне всем телом, ища тепла. Я расстегнул куртку, обнял её и укрыл от ветра, и она с тихим вздохом благодарно нырнула в это укрытие, под бок.

— Хорошо-то как, — выдохнула она мне куда-то в шею, и я почувствовал тепло её дыхания. — И страшновато немножко, и хорошо до жути. Будто лечу. Никогда так не летала.

Мы неслись по широкой реке, тесно прижавшись друг к другу, и говорить вроде было незачем, и оттого вдруг потянуло на разговор о важном, какой бывает только в такие редкие минуты.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — сказал я, глядя на разбегающиеся от носа пенные усы. — Я ведь привык всю свою жизнь куда-то бежать сломя голову. Поставить цель и пахать на неё, не разгибаясь, не поднимая головы. Накопить, построить, выходить больного, спасти безнадёжного. И всё кажется, всё чудится, вот добьюсь этого и заживу наконец по-человечески. А добиваешься, и тут же впереди маячит новая цель, повыше, и снова бежишь к ней, высунув язык, и так без передышки, без конца, пока однажды не оглянёшься через плечо и не поймёшь, что вся жизнь-то и прошла в этой гонке. А самой жизни ты так и не разглядел, проморгал.

Олеся подняла голову с моей груди и внимательно слушала.

— А сегодня я взял да остановился, — продолжал я, и сам удивлялся, как легко говорится. — Впервые за очень, очень долгое время я просто стоял на одном месте, никуда не несясь. И вдруг оказалось, что вот это всё вокруг, оно-то и есть самое главное. Река под нами, ветер в лицо, ты под боком. А вовсе не цифра с нулями в железном сейфе. Цифру я завтра снова пойду зарабатывать, это от меня никуда не убежит, на то и будни. Но уметь иногда вот так затормозить и просто пожить, прямо сейчас, в одной минуте, ничего не планируя, это, оказывается, тоже большой талант. Редкий. И ему стоит учиться всю жизнь, иначе она вся, до капли, утечёт между пальцев, а ты и не заметишь, когда.

— Откуда в тебе всё это, а? — тихо, почти про себя спросила Олеся, заглядывая мне в лицо. — Кто ж тебя такому научил, в твои-то годы?

— Жизнь научила, — ответил я чистую правду. — Она вообще учитель что надо, толковый. Только плату за уроки дерёт втридорога.

Олеся ничего на это не сказала, лишь прижалась ко мне ещё крепче и снова уткнулась лицом в грудь, и мы летели дальше по серой блестящей воде, навстречу клонящемуся к крышам солнцу, мне было ровно столько лет, на сколько я сам себя ощущал, то есть и все шестьдесят один, и одновременно двадцать один, и оба моих возраста были в кои-то веки совершенно, безоговорочно счастливы.

За тонкой стеной пет-пункта тяжело заухали кувалды.

Каждый тяжёлый удар отдавался у Ксюши где-то под ложечкой, в самом нутре. Там, за хлипкой перегородкой, чужие равнодушные люди крушили старую отделку их зала, того самого, где должны были встать две светлые смотровые, глухая операционная и тот самый шкаф для бланков со стеклянными дверцами, о котором она столько мечтала. С каждым ударом кувалды мечта эта осыпалась вниз кусками сырой штукатурки.

Денисов принимал старого кота с насморком, изо всех сил стараясь не вслушиваться в мерный погромный грохот за стеной и держать лицо перед хозяйкой. Ксюша же сидела на ресепшене, вцепившись в телефон обеими руками, и набирала, набирала, набирала один и тот же ненавистный номер.

— Опять «абонент временно недоступен», — простонала она в голос, отнимая трубку от уха. — Ну где же тебя черти носят, Семён Панкратович, а⁈ Ну возьми ты трубку хоть раз, старый ты упрямый пень!

Шипучка, чутко ловя настроение хозяйки, тревожно тёрлась о её локоть и поводила жвалами.

Саня послонялся по приёмной из угла в угол, мрачно поглядывая на вздрагивающую от каждого удара стену, а потом подгрёб к стойке и понизил голос до шёпота.

— Слышь, Ксюх. А давай-ка по-простому решим вопрос, по-нашему, — он мотнул головой в сторону грохота. — Зачем нам вообще сдался этот Панкратыч, чего мы его телефон долбим без толку? Вон они, голубчики, за стеночкой, голыми руками бери. У меня тут на районе должок один висит, плюс пару серьёзных ребят подтяну для весу. Подкараулим этих ремонтничков вечерком в подворотне да отмутузим аккуратненько, без следов. В больничке им наше помещение точно без надобности станет, не до ремонта будет. Быстро, эффективно, никакой бюрократии. А, как тебе план?

Ксюша медленно повернула к нему голову и выразительно, со значением покрутила пальцем у виска.

— Шестаков. Иди. Полы. Мой, — отчеканила она ледяным тоном. — Криминальный ты авторитет недоделанный, гроза подворотен. Нам тут только мордобоя с поножовщиной не хватало для полного-то счастья. Помещения лишились, так ты предлагаешь ещё и срок намотать? Иди отсюда со своими бандитскими планами, видеть тебя сейчас не могу, честное слово.

Саня обиженно засопел, набычился, но под её испепеляющим взглядом стушевался и поплёлся за шваброй, бормоча под нос, что он же как лучше хотел, от чистого сердца, а его никто не оценил.

Грохот за стеной всё не унимался, долбил и долбил по нервам.

Время перевалило за три, поток пациентов схлынул окончательно, и в клинике сделалось пусто и сонно. Денисов, отпустив наконец кота с насморком и его словоохотливую хозяйку, спохватился, что самое время проведать пациентов в стационаре, до которых за всей сегодняшней суматохой ни у кого с самого утра так и не дошли руки.

Не прошло и минуты, как он выскочил обратно в приёмную с вытянутым, побелевшим как мел лицом.

— Ксюша… Саня… — выдавил он, хватая ртом воздух и держась за косяк. — А где Паскаль? Где наш хамелеон⁈

Все трое разом сорвались с мест и ринулись в стационар, толкаясь и застревая в узких дверях. Замерли перед усиленной клеткой, и сердце у Ксюши ухнуло вниз.

Дверца была заперта. Тяжёлый замок висел на месте, целёхонький, нетронутый. А внутри клетки, пусто. Ни хамелеона, ни намёка на него. Голые прутья, перевёрнутая миска да скомканная тряпка в дальнем углу.

— Уже три часа дня на дворе! — Ксюшу прорвало, и она коршуном налетела на втянувшего голову Денисова. — Три! Часа! Ты только сейчас, в три часа дня, соизволил зверя проведать⁈ А с утра почему ни разу не проверил, а⁈ Он же на тебе был сегодня, на тебе одном!

— Да я как-то… закрутился совсем с приёмом, — залепетал Денисов, пятясь под её напором к стене. — Поток с утра валил, кот этот привередливый, мужики потом эти с договором, голова кругом, я и забыл начисто, виноват…

— Забы-ыл он, видите ли! — Ксюша уперла кулаки в бока, и в этот миг она была чистая фурия.

— О-о, гляньте-ка на неё, — Саня, несмотря на всю серьёзность пропажи, не удержался и расплылся в ухмылке. — Ксюха-то наша в режим босса вошла, по полной. Чувствую, она тут скоро всех построит и самому Михе ещё фору даст по строгости. Командирша, ей-богу, грозный начальник растёт.

— Вот возьму и всё, всё до капельки расскажу Михаилу Алексеевичу, как вы тут без него зверей теряете да баклуши бьёте! — пригрозила Ксюша, и непонятно было, кому из двоих она грозит сильнее.

С верхней жёрдочки, куда он заблаговременно перебрался поближе к стационару, чтобы ничего не упустить, раздался скрипучий, преисполненный безмерного презрения голос Феликса.

— От-ставить панику, лоботрясы вы мои! — каркнул он наставительно. — Развели тут переполох на ровном, понимаешь, месте, тревогу подняли! Никуда ваш ненаглядный болтун не делся, на месте сидит, в клетке вашей. Стал невидимым да дрыхнет без задних ног, паразит этакий, разлёгся на спине, лапы кверху. Клетку легонько потрясите, теоретики недоученные, он вам мигом и проявится, лежебока.

Команда озадаченно переглянулась. Саня осторожно, на цыпочках подошёл к клетке и легонько тряхнул её за прутья.

Из пустоты, прямо в воздухе над смятой тряпкой, недовольно завозилось, заворчало и медленно, словно бы нехотя, проступил Паскаль, сперва смутный дрожащий контур, следом зеленовато-серая чешуя, а там и весь он целиком.

Хамелеон и впрямь дрых на спине, раскинув все четыре лапы и высунув целиком розовый язык, который свисал до пола. А теперь спросонья обиженно таращился вращающимися глазами на разбудивших его людей.

— Ну чего трясёте-то, ироды? — буркнул он сонно и зевнул. — Сон же сладкий видел. Про целое поле жирных мух.

Команда выдохнула разом, всё напряжение последнего часа спустилось общим облегчённым, чуть истеричным смехом.

* * *

Закат над Питером я приберёг напоследок, как приберегают самое вкусное.

Я привёл Олесю на смотровую площадку над набережной в тот самый час, когда солнце уже наполовину утонуло в сизой дымке за дальними крышами и облило весь город тем самым медовым, нездешним светом, ради которого люди со всего света и едут в Петербург, чтобы постоять и помолчать. Мы стояли в обнимку у холодного парапета, и город под нами медленно остывал, переливаясь из расплавленного золота в нежное розовое.

— Так хорошо, — Олеся вздохнула всей грудью и прислонилась виском к моему плечу. — Так хорошо, Покровский, что прямо домой совсем не хочется, хоть плачь. А ведь надо. Там сейчас Кирилл небось засел перед телевизором со своими чипсами и будет до полночи бухтеть и выпытывать, куда это мы с тобой с утра пораньше намылились такие загадочные да чего это вернулись такие довольные.

— А с чего ты, собственно, взяла, что мы едем домой? — я хитро улыбнулся, не отрывая глаз от догорающего неба.

— В каком это смысле? — Олеся подняла голову с моего плеча и недоумённо взглянула на меня. — А куда же тогда?

Вместо ответа я мягко взял её за плечи и неторопливо развернул спиной к стынущей реке и лицом к городу.

Прямо перед нами, через неширокую дорогу, тёплыми золотыми окнами приветливо светилась гостиница. Старая, дорогая, с важным швейцаром у тяжёлых дверей и вековыми стенами, из тех самых гостиниц, мимо которых ходишь всю жизнь, скользя равнодушным взглядом, и думаешь, что это уж точно не для таких, как ты.

Олеся охнула, прижала обе ладони к лицу, и щёки её, и без того румяные от заката и ветра, вспыхнули ещё ярче.

— Ох, Покровский… — она засмеялась смущённо, сквозь пальцы. — Ты… да ты что же, и это всё заранее обстряпал? Ты всё-всё-всё продумал наперёд, да? До самой последней мелочи, заговорщик ты эдакий?

— А иначе и быть не может, — я уверенно взял её за руку и переплёл наши пальцы. — Я же как-никак главный врач. Я по должности привык планировать на несколько ходов вперёд и осечек не давать. Идём, нас ждут.

— Ой, ну ты не гони так-то, дай дух перевести! — она засмеялась и легонько, для виду упёрлась, кокетничая, но глаза у неё сияли ярче всех гостиничных окон разом, и шла она за мной охотно, ничуть не упираясь на самом деле.

Мы перешли пустеющую дорогу и поднялись рука об руку по тёплым каменным ступеням ко входу, важный швейцар без единого слова распахнул перед нами высокую тяжёлую дверь, и серый огромный город со всеми его заботами и тревогами остался там, позади, за толстым стеклом и догорающим закатом.

* * *

Вечером в пет-пункте стояла тишина. Слишком уж нехорошая.

За стеной наконец-то смолкли кувалды, рабочие закончили на сегодня, ушли, сделав своё чёрное дело, и оставили после себя гулкую, развороченную, мёртвую пустоту там, где ещё утром тихо жила общая мечта. Клиника опустела, последнего пациента проводили час назад, и Ксюша, Саня и Денисов сидели в полутёмной приёмной втроём, при одной горящей лампе, и молчали, потому что все слова за этот долгий день уже кончились.

Ксюша в который уже раз за вечер посмотрела на телефонный экран и устало, обречённо уронила руку на колени.

— До Панкратыча так и не дозвонилась, — сказала она выгоревшим дотла голосом. — За целый день, представляете. Глухо, как в танке. То «абонент недоступен», то длинные гудки в никуда. Как сквозь землю провалился старик.

— Говорил же я вам, — Денисов покачал головой, и в голосе его не было ни капли торжества, одна только усталая горечь. — С самого начала говорил, надо было звонить Михаилу Алексеевичу сразу, как эти молодчики на пороге нарисовались. А теперь что? Завтра он явится сюда счастливый, отдохнувший, а помещения-то и нет. Одна стена уже разломанная. Как мы ему в глаза-то смотреть будем, а?

Саня на этот раз не стал спорить. Он молча повозил носком кроссовка по затёртому полу, поднял глаза на Ксюшу, и лицо у него было непривычно серьёзным, совсем взрослым.

— Слышь, Ксюх, — выговорил он негромко. — Ты только не серчай на меня. Но мне вот сдаётся, что в этот самый раз наш ботаник кругом прав. Надо звонить Михе. Прямо сейчас, не тяни. Ситуация-то, полная дрянь, гиблое дело, нам её самим не вытянуть, не нашего ума это уже. Чем дольше тянем резину, тем оно хуже выйдет, и ему, и нам.

Ксюша долго, очень долго молчала, глядя в чёрное вечернее окно, за которым горели редкие фонари. Она и сама всё прекрасно понимала. Понимала, если честно, с самого начала, ещё с того момента, как дочитала проклятый договор.

Скрывать такое от хозяина было нельзя, как ни береги ты его единственный выходной, как ни жалей ломать ему этот выстраданный, такой долгожданный счастливый день.

— Ладно, — выдохнула она наконец, сдаваясь, и взяла со стойки телефон. — Ваша взяла, мальчишки. Звоню. Ох, и как же не хочется… как же не хочется ему всё это рушить. Он ведь так его ждал, это свидание, так готовился весь.

Она отыскала в контактах номер Михаила Алексеевича, набрала и медленно, словно оттягивая до последнего неизбежное, поднесла трубку к уху.

И в эту самую секунду над входной дверью резко, заливисто звякнул колокольчик.

Дверь распахнулась настежь. На пороге, в дорогих, нараспашку, пальто, неторопливо и по-хозяйски стояли двое. Александр Флаберович и Ник Якубс. Владельцы «Здорового Ядра».

И на холёных, гладких лицах обоих сияли широкие, ехидные, до невозможности довольные улыбки людей, у которых сегодня всё на свете сложилось как нельзя лучше.

— Ну что, соседи, — лениво, с растяжкой протянул Якубс, обводя прищуренным взглядом притихшую полутёмную приёмную. — Как делишки?

На пороге пет-пункта, в дорогих, с иголочки, костюмах, стояли двое и улыбались так, словно им только что бесплатно отписали весь город со всеми потрохами. Александр Флаберович и Ник Якубс. Те самые. Ксюша почувствовала, как у неё поднимается злость.

— Ну что, неудачники, как делишки? — лениво повторил Флаберович, неторопливо обводя приёмную брезгливым взглядом и задерживаясь на каждой детали, на потёртых стульях, на бумажном журнале записей, на облупленной у плинтуса краске, на стареньком кулере. — Говорят, расширяться надумали? Замахнулись на большое, амбициозные наши? Похвально, похвально. Только вот не задалось, да?

— Ага, — Якубс хохотнул и кивнул на смежную стену, за которой ещё час назад грохотали кувалды. — Стеночка-то у вас, гляжу, тонковата вышла, всё насквозь слыхать. Целый день ремонт у соседушек гремел, не намаялись слушать? Как они вам вообще, новые-то соседи? Приятные ребята? Сработаетесь, думаете, душа в душу?

— Вы, ребятки, поймите простую вещь, без обид, — Флаберович лениво сложил руки на груди и привалился плечом к косяку, как у себя дома. — Это бизнес, ничего личного. Окраина маленькая, тесная, клиентов на всех не напасёшься. Кто-то должен расти, а кто-то закрываться, так уж устроен мир, естественный отбор. Мы вам, считай, услугу оказали, избавили от лишней головной боли с ремонтом и долгами.

— Спасибо, что ли, сказать? — тихо, спросил Денисов.

— На здоровье, — благодушно кивнул Якубс. — А надумаете работу искать, заходите. Возьмём санитарами, по старой памяти. С опытом-то берём.

Ксюша до боли стиснула пальцы в карманах. Денисов рядом побледнел, на скулах заходили желваки, и обычно мягкое лицо вдруг сделалось жёстким. И всем троим в один миг стало ясно одно и то же, без единого слова, без объяснений. Эти двое холёных господ увели у них зал. Перекупили, обхитрили, продавили через Панкратыча, неважно, каким именно макаром, но это была их работа. Теперь они явились сюда лично, чтобы вдоволь полюбоваться на дело своих ухоженных рук.

Саня не выдержал.

— Я вам сейчас покажу соседей! — рявкнул он, наливаясь дурной краснотой от шеи к ушам. — Сейчас узнаете, какие мы соседи! Пухля! Пухля, фас, малыш! Куси гадов буржуйских!

Из-под стойки ресепшена, где он до этого мирно дрых, привалившись к тёплой трубе и дожёвывая во сне чей-то забытый тапок, завозился и неуклюже выбрался наружу Пухлежуй.

Услыхав боевой клич хозяина, мохнатая сосиска истолковала его по-своему, как сумела. «Фас» в простом разумении Пухлежуя означало одно: затевается весёлая возня, а в дверях, гляди-ка, стоят новые, ещё не облизанные люди.

Зверь радостно взвизгнул, замолотил коротким хвостом и, переваливаясь, семеня и оскальзываясь лапками по линолеуму, заспешил к гостям с вываленным набок языком, роняя на пол нити блаженной слюны.

Угрозы в этом восторженном слюнявом колобке не было ни на копейку. Зато имелась другая сила, для холёных чистоплюев куда более губительная.

— Фу! Фу, куда⁈ Убери, убери от меня эту свою тварь мохнатую! — Флаберович брезгливо, по-кошачьи отпрянул, отдёргивая полы дорогого пиджака подальше от тянущегося лизнуть его языка. — Ник, всё, уходим отсюда, живо, тут слюни, шерсть, блохи и полная антисанитария!

Мажоры, разом растеряв весь свой столичный лоск и снисходительность, торопливо, толкаясь в дверях, попятились через порог на улицу, спасая дорогую ткань от любвеобильного обжоры.

Якубс едва успел выдернуть ногу из проёма. Пухлежуй, не сумев затормозить на коротких лапках, по инерции ткнулся мокрым носом в захлопнувшуюся перед ним дверь и разочарованно тявкнул ей вслед: новые вкусные люди ушли, так и не дав себя как следует облизать. За стеклом мелькнули и сгинули в сумерках две холёные, оскорблённые спины.

— Молодчина, Пухля! Красавчик мой! — Саня с гордостью потрепал тяжело отдувающегося, страшно довольного собой зверя по мохнатому боку. — Видали, как мы их? Заслюнявил бы насмерть, если б не сбежали, зуб даю. Заработал угощение, герой. Ксюх, выдай ему там морковку из холодильника, заслужил.

Облегчение, впрочем, длилось недолго. Когда первый боевой запал схлынул и азарт погони выветрился, до всех троих разом дошло одно и то же неприятное соображение, и от него в приёмной будто похолодало.

— Это ведь они, — медленно проговорил Денисов, тяжело опускаясь на стул. — Якубс с Флаберовичем. Это они каким-то образом увели у нас помещение. Тут и гадать нечего. И пришли они сюда не злорадства ради, точнее, не только ради него. Они пришли показать нам, что это для них только начало. Разминка.

— Ну да, — мрачно подхватил Саня, грызя ноготь. — А раз так, значит, и ночью эти хлыщи могут чего-нибудь отчебучить. Стену доломать по-тихому, замок на смежной двери нам сменить, провода перерезать, ещё какую пакость удумать. С таких станется любая гадость.

Ксюша решительно вздёрнула подбородок и поправила очки.

— Значит, так. Я остаюсь ночевать, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Я тут и без того живу на раскладушке. Стеречь клинику ночью, моя прямая обязанность как ассистента. А вы оба марш по домам, отсыпаться. Нечего вам тут.

— Э, нет, подруга, так не пойдёт, — Саня замотал головой и упёрся. — Одну я тебя тут не брошу, и даже не уговаривай, бесполезно. Вдруг эти лощёные хмыри вернутся под покровом ночи или мужики полезут замок ковырять? Кто тебя оборонять станет, а? Шипучка с Пухлей? Нет уж. Я остаюсь, и точка.

— Так, ребята, ну-ка послушайте меня оба, — встрял вдруг Денисов, неожиданно для себя расправляя плечи с решительным видом. — Вы же оба позавчера в засаде на хамелеона полночи не спали, вымотались как собаки. Идите-ка вы отдохните по-человечески, в кроватях. А подежурю сегодня я. Один. Я тоже, между прочим, часть коллектива и имею полное право о вас позаботиться.

— Да куда тебе дежурить, Денисов! — фыркнула Ксюша, невольно улыбнувшись.

Спор быстро и незаметно перетёк в упрямый, потому что каждый из троих стоял на своём уже не из расчёта и не по логике, а из простого, упрямого нежелания бросать остальных одних в пустой клинике.

И когда стало окончательно ясно, что по-хорошему отсюда не уйдёт никто и переупрямить эту сплочённую троицу решительно невозможно, единственное разумное решение нашлось само собой, без голосования. Остаются все. Втроём. Ночуют прямо в стационаре, где тесно, неудобно, зато вместе. И будь что будет.

Феликс, едва смекнув, что на ночь в его законной вотчине остаётся весь личный состав, разразился с жёрдочки длинной обличительной речью о том, что стационар есть лечебное учреждение, а вовсе не казарма и не ночлежка для несознательных переутомлённых элементов.

Его никто не стал слушать. Ксюша молча постелила мальчишкам на полу всё, что сумела наскрести по углам, выдала каждому по куртке заместо одеяла, и к полуночи в тёмном стационаре установилась тишина, нарушаемая лишь сопением зверья да тихим, мерным бульканьем капельницы у выздоравливающего мангуста.

Я проснулся утром в раю.

По крайней мере, первые несколько блаженных минут, пока сознание лениво выплывало из глубокого, сытого сна, я был совершенно уверен, что попал именно туда, и притом заслуженно.

Огромная, мягчайшая кровать, в которой можно было потеряться. Тонкое, прохладное бельё. В высокие окна, сквозь неплотно сдвинутые шторы, било утреннее солнце и расчерчивало высокий лепной потолок косыми полосами. А на груди у меня, свернувшись калачиком и подложив тёплую ладошку под щёку, тихо дышала Олеся.

Я лежал не шевелясь, боясь спугнуть это утро неосторожным движением. Я просто слушал её дыхание и стук собственного сердца. Потом осторожно, самым краешком, приподнял одеяло, заглянул, и тут же бережно опустил обратно. Под одеялом Олеся была абсолютно нагой, и это маленькое открытие окончательно убедило меня, что чудесная ночь мне не приснилась.

А ночь была такая, что дед, обитающий где-то в глубине моей души, до сих пор не верил привалившему счастью и тихо, гордо, ликовал. Эх, знали бы вы, мои бывшие почтенные коллеги по отделению, на что способно молодое, здоровое, полное сил тело, когда им наконец-то начинает распоряжаться человек, который успел как следует, основательно, соскучиться по таким простым земным радостям.

Десятилетиями я и думать забыл, каково это бывает. А тут молодое сердце колотилось всю ночь без устали, поясница не ныла, одышки не было в помине, и сил оставалось ещё на троих. Старик во мне был горд этим молодым телом.

Где-то на самом краешке сознания, под этим золотым солнцем и тонким бельём, шевельнулась мыслишка о клинике, о ребятах, о выходном, который вот-вот кончится. Я отогнал её прочь. Сегодня ещё можно. Хоть полчаса, да можно. За полторы прожитые жизни я заслужил эти полчаса безмятежности, и совесть моя молчала по этому поводу.

Я бы лежал так и дальше, до самого обеда, любуясь спящей Олесей и тихим золотым светом на потолке, наслаждаясь редким покоем. Но суровая реальность бесцеремонно напомнила о себе.

Я скосил глаза на старые антикварные часы, стоящие на тумбочке рядом с кроватью. Время поджимало, стрелки бежали. Сколько ни прячься от мира под золотым солнцем в дорогом гостиничном номере, а клинику кто-то должен открывать к приёму, и этот кто-то, увы, я. Пациенты ждать не станут.

Я осторожно начал выбираться из-под тёплого одеяла, стараясь не потревожить её сон, нащупал босой ногой прохладный паркет, когда Олеся сладко, всем телом потянулась и приоткрыла один глаз.

— Спи, спи, — я наклонился и бережно поправил сползшее с её плеча одеяло. — У тебя сегодня законный выходной, ты его честно заслужила. Номер я оплатил до самого обеда, ни в чём себе не отказывай. Валяйся тут как королева, закажи завтрак прямо в постель, помни эти царские простыни. Я всё устроил, всё продумал.

— М-м-м, — Олеся блаженно, протяжно замурлыкала, перевернулась на спину и подтянула простыню к самому подбородку, лукаво поглядывая на меня из-под спутанных волос. — А знаешь что, Покровский? Ты ведь сегодня ночью был просто великолепен. Честное слово. Вот ни капельки, ни вот столечко не ожидала я такой прыти и такого огня от человека с душой ветеринара. Древняя у него душа, видите ли. Ну-ну.

— Древняя душа знает толк в жизни и её радостях, — я с достоинством принял комплимент и сел на край необъятной кровати, натягивая через голову рубашку. Потом, застёгивая верхние пуговицы, обернулся к ней и сказал. — А раз уж я, по твоему авторитетному медицинскому заключению, так хорош, то имеется у меня к тебе одно деловое предложение. Переезжай-ка ты ко мне в комнату. Насовсем. Ну чего тебе ютиться вдвоём с братом в одной комнатушке, спина к спине, когда у меня соседняя целая, на двоих как раз?

Лукавая, тёплая улыбка медленно, как тающий лёд, сползла с лица Олеси. Она поджала губы, отвела взгляд в сторону и принялась с преувеличенным вниманием разглядывать витиеватый узор на простыне, водя по нему пальцем.

— Тут, Миш, не всё так просто, как тебе кажется, — сказала она, не поднимая глаз.

— Почему не просто? — я остановился с недозастёгнутой рубашкой, и внутри у меня неприятно, холодно ёкнуло. — Я ведь, честно говоря, так и чувствовал, что просто не будет. Дело в Кирилле, да? В брате?

— Да, — она вздохнула, наконец подняла на меня глаза, и в них была какая-то незнакомая, тревога, какой я у неё прежде не видел. — Дело в нём. И ты, Миша, пожалуйста, очень тебя прошу, не дави на меня сейчас, ладно? Не торопи, не наседай. Дай мне немного времени. Я сама всё решу с братом, по-своему, как будет правильно. А там и съедемся, обещаю тебе. Только не сейчас и не сегодня.

Давить я не стал. Что бы там ни происходило между ней и Кириллом, какая бы кошка ни пробежала, ломиться в это было последним делом, и я это понимал. Я наклонился и поцеловал её, долго, чтобы запомнить вкус этого золотого утра, пообещал, что не буду торопить события, и ушёл, оставив её нежиться в солнечных лучах.

К клинике я подъехал в самом прекрасном расположении духа, какое только бывает у выспавшегося и счастливого человека. Отпер пет-пункт своим ключом, толкнул дверь, шагнул внутрь и меня встретила полная тишина. Верхний свет погашен, пациентов нет и в помине, приёмная пуста и сумрачна.

А вот из приоткрытой двери стационара доносился храп. Густой, раскатистый, с замысловатыми переливами, такой богатырский, что от него подрагивала на стене табличка «Тихо, идёт приём».

Ничего себе, подумал я с невольным уважением и усмешкой. Вот это наша Ксюша выдаёт. Иерихонская труба, а не девочка. И ведь не скажешь по виду, что в ней, такой маленькой и тихой, прячется этакая мощь. Видно, перенервничала вчера, набегалась, умаялась за день, вот и спит без задних ног. Будить её было откровенно жалко, пусть отсыпается.

Я тихонько, на цыпочках, прокрался мимо стационара к стойке, включил чайник и встал ждать, пока закипит, рассеянно прокручивая в голове слова Олеси про брата и гадая, что же там у них стряслось за загвоздка такая.

И вот, стоя с кружкой свежезаваренного кофе у стойки и вполуха слушая этот богатырский храп за стеной, я вдруг насторожился, кофе застыл у меня на полпути ко рту. Что-то в этом храпе было неправильное. Я прислушался внимательнее.

Храп шёл вразнобой, нестройным хором, на несколько разных голосов. Один выводил тонкую, переливчатую, почти девичью трель. А вот два других, вступавшие следом и перекрывавшие первый, гудели низко, басовито, на два мощных мужских регистра.

У меня по спине пробежал холодок. В моём стационаре, где на ночь оставалась одна-единственная тихая девочка, сейчас храпели в три глотки. И как минимум два из этих трёх храпов были, вне всякого сомнения, совершенно не Ксюшиными.

Я в три широких шага пересёк сумрачную приёмную и решительно, безо всяких церемоний, распахнул дверь стационара настежь.

Глаза у меня медленно полезли на лоб.

На раскладушке у дальней стены, разметавшись поверх одеяла и сладко посапывая в подушку, спала Ксюша, и Шипучка тёплым колечком дремала у неё под боком. А прямо на полу, на расстеленных в два слоя куртках и каком-то стареньком клетчатом пледе, обнявшись, как родные братья после долгой разлуки, дрыхли Саня и Денисов.

Саня по-хозяйски закинул тяжёлую руку на Денисова, Денисов доверчиво уткнулся носом Сане куда-то подмышку, и оба выводили тот самый утробный богатырский бас, что я слышал из приёмной.

Вся троица пребывала в таком глубоком, беспробудном отрубе, что хоть из пушки над ухом пали, хоть пожарную тревогу включай.

С верхней жёрдочки на меня воззрился взъерошенный, невыспавшийся Феликс. Вид у совы был такой, будто она не сомкнула глаз ни на минуту за всю эту ночь, и теперь жаждала только одного, справедливого возмездия.

— Да-да-да, товарищ главврач, полюбуйтесь на это безобразие во всей красе! — скрипуче, с надрывом возмутился он, едва не приплясывая на жёрдочке от накопившегося негодования. — Полюбуйтесь, до чего доводит ваш преступный либерализм в вопросах трудовой дисциплины! Всю ночь эти трое не давали мне сомкнуть глаз! Храпели по очереди, без передышки и без совести, как три расстроенные лесопилки! И если к деликатному свисту вон той гражданки я с превеликим трудом, но притерпелся, то этих двоих сознательных храпунов можно смело отправлять прямиком на всесоюзные соревнования. Призовое место и переходящий вымпел гарантирую лично!

Саня в ответ на гневную тираду совы только сладко причмокнул во сне и перевернулся на другой бок, придавив Денисова, отчего бас в дуэте на полтакта сбился и тут же зазвучал с новой силой. Феликс воздел крылья к потолку, призывая небо в свидетели творящегося беззакония.

Я не выдержал и громко, от души хлопнул в ладоши.

— Подъём, гвардия! — гаркнул я на весь стационар. — Рота, подъём! Тревога! Через пять минут жду всех троих в приёмной, умытых, причёсанных и в строю. И требую внятных объяснений, что за свингер-вечеринку вы тут без меня устроили в рабочем стационаре, среди больных зверей?

Через пять минут в приёмную нестройно выползли трое, помятые, заспанные, с красными отпечатками складок на щеках, на ходу приглаживающие торчащие во все стороны волосы и протирающие глаза.

Выстроились передо мной в неровную, виноватую шеренгу, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодившие первоклассники перед строгим завучем.

И заговорили все разом, наперебой, перебивая и горячо поправляя друг друга, так что первые полминуты я не мог разобрать ни слова.

Но мало-помалу картина сложилась, и от этой картины у меня внутри начало медленно, тяжело закипать. Вчера, едва я укатил нежиться по оранжереям, кофейням и катерам, в моём соседнем зале объявились трое крепких работяг с кувалдами и перфораторами.

И с настоящим, не липовым, договором аренды на руках. С печатью моего же арендодателя, с размашистой подписью Семёна Панкратовича, того самого, что накануне утром клялся мне в трубку купеческим словом.

Они весь божий день в охотку ломали стену моей выстраданной мечты, а сам Панкратыч в это время как сквозь землю провалился, не брал трубку ни в какую и был решительно недоступен.

А вечером, на сладкое, в клинику с самыми ехидными рожами заявились те самые «Флаберсы», как метко перекрестил эту лощёную парочку Саня, и пришли единственно затем, чтобы вволю, со вкусом позлорадствовать над поверженным соседом.

— А главный ихний, барыга, ещё и пальцем по нашей стенке постучал, гад, — вставил Саня, заново сжимая кулаки при одном воспоминании. — Тонковата, говорит, стеночка-то. Я чуть Пухлю на него не спустил прямо там, на пороге, еле-еле удержался, честное слово.

— А договор у них с печатью, Михаил Алексеевич, я сама его в руках держала, от корки до корки вычитала, — взахлёб подхватила Ксюша. — Настоящий, не подкопаешься нигде. Я уж и так вчитывалась, и эдак, на просвет смотрела, всё чисто. Семён Панкратович, его подпись, его круглая печать. Один в один как в нашем собственном договоре.

— Мы побоялись клинику-то без присмотра на ночь оставлять, Михаил Алексеевич, — закончила сбивчивый коллективный доклад Ксюша, виновато уставившись в носки своих тапочек. — Думали, эти ещё чего-нибудь под покровом ночи удумают, стену доломают до основания, замок на двери собьют, провода нам перережут. Вот и остались втроём караулить. А помещение мы… ну… профукали. Не уберегли, не отстояли. Вы простите нас, пожалуйста. Виноваты.

Снаружи я был мрачнее питерской тучи. Стоял перед ними, насупившись, сведя брови к переносице, и тяжело молчал, и трое моих горе-караульных совсем сникли и втянули головы в плечи под этим затянувшимся молчанием, обречённо ожидая громового разноса и кары.

А внутри у меня в это самое время разливалось тёплое, незнакомое, почти забытое чувство, от которого щипало в горле. Эти трое. Уставшие, перепуганные, проигравшие вчистую битву, которую им и выиграть-то было не по силам.

Они ведь не разбежались малодушно по тёплым домам, бросив чужое хозяйское добро на произвол судьбы. Они своими телами и одной добродушной мохнатой псиной встали грудью на защиту моего дела. Они спали вповалку, обнявшись, на жёстком полу в холодном стационаре, потому что попросту не могли иначе, совесть не позволяла. Это была уже больше чем наёмная команда за зарплату. Это была банда. Настоящая, спаянная, моя.

— Так, — сказал я наконец, и голос мой против воли прозвучал хрипловато. Троица напряжённо вытянулась по стойке смирно. — Слушай сюда мою командирскую волю. Всем троим, внеочередная премия в конце месяца. По десять тысяч рублей каждому. За организацию банды пет-пункта.

Саня первым справился с изумлением и расплылся в ухмылке во весь рот.

— Мих, — проникновенно выдал он, прижав руку к сердцу, — да я за тебя теперь любому глотку… ну, в смысле, образно. Банда так банда! Ксюх, слыхала⁈ Мы официально банда!

— Слыхала, не глухая, — Ксюша всё ещё растерянно хлопала глазами, но губы у неё уже расползались в улыбку. — Только вы зря про деньги, Михаил Алексеевич, честное слово. Мы бы и так остались. И завтра останемся, если надо будет.

— Знаю, что остались бы, — сказал я. — Потому и плачу. За это самое «и так» в наше время дороже всего и платят.

Денисов промолчал, только кивнул мне, и я в очередной раз подумал, что этот тихий, мнительный человек, пришедший ко мне с той стороны улицы, из самого «Здорового Ядра», на птичьих правах и под подозрением, давно уже стал своим.

— За… за что премия-то, Михаил Алексеевич? — выдавила Ксюша. — Мы же помещение профукали, проворонили! Нас же ругать положено на чём свет стоит, а не премии выписывать! Это несправедливо как-то…

— Премия не за помещение, — отрезал я. — Помещение тут вообще ни при чём. Премия вам за то, что вы, оболтусы безголовые, оказались настоящей бандой и своих в беде не бросаете. А это в наше время, поверьте мне, дороже любого зала с любым ремонтом. Такое ни за какие деньги не купишь и не арендуешь. Помещение мы вернём, — я обвёл всех троих тяжёлым, твёрдым взглядом, и они невольно подобрались. — Обязательно вернём, слышите? Обещаю. Своим врачебным словом, а оно у меня покрепче любого мажорского будет. Я слов на ветер не бросаю.

Я достал из кармана телефон и набрал Панкратыча.

Длинные гудки потянулись в наступившей тишине, один за другим, монотонные и безответные. Я ждал, прижав трубку к уху, считал гудки, и с каждым новым гудком лицо моё каменело и твердело всё больше.

— Ну во-от, — обречённо вздохнул за моей спиной Саня. — А я о чём толкую. У нас тут вчера весь божий день ровно так же было, с самого утра. Глухо, как в танке.

Я медленно опустил телефон и сжал его в кулаке. Картина складывалась нехитрая, прямая и оттого особенно поганая. Если за всей этой подлой историей и впрямь стоят холёные Флаберсы, а сомнений в этом у меня уже почти не осталось, то с моим Панкратычем сделали что-то одно из трёх.

Либо тупо купили, перебив мою цену. Либо как следует запугали, надавили на больное. Либо ловко обманули, подсунув на подпись под видом одного совсем другое. В любом из трёх случаев добраться сейчас до самого Панкратыча, спрятавшегося за городом, я никак не мог, как ни старайся.

Зато я отлично мог добраться до тех, кто прямо в эту минуту сидел за моей стеной и деловито ломал мою мечту по чужому богатому заказу. Вот с источника, с конца ниточки, и начнём распутывать.

Я взял ключ от смежной двери. Молча, без единого слова. Команда за моей спиной переглянулась и, не сговариваясь, гуськом двинулась за мной, чувствуя по одному моему лицу и развороту плеч, что началось что-то всерьёз и надолго.

За эту ночь и это утро во мне что-то переключилось окончательно, встало на место. Выскочкой с окраины, которого можно подвинуть локтем, я себя больше не ощущал. Я строил это место по кирпичику, своими руками, ночевал в нём, лечил в нём, проливал над столом пот и кровь, хоронил неудачи и праздновал победы.

И никакие холёные мальчики с чужими лёгкими деньгами не имели никакого права его у меня отнять. Во мне поднималась злость.

Я вставил ключ, отпер замок, толкнул дверь и шагнул в развороченный за вчерашний день зал. Рабочие были уже на месте, только пришли, неспешно раскладывали по полу инструмент, доставали из обшарпанных ящиков перфораторы и кувалды, готовясь к новому дню погрома. Их было трое.

Старший, кряжистый бугор, поднял голову на скрип двери, увидел в проёме знакомую физиономию Сани, и лицо его мгновенно перекосилось. Он вскочил на ноги, торопливо цапнул с пола монтировку и выставил её перед собой, как щит.

— Эй-эй-эй, стоп! — заорал он, опасливо пятясь к стене. — Это что ещё за новости⁈ Мы ж с вами вчера всё выяснили, по бумаге всё, по закону! Зачем вы опять сюда этого своего психованного притащили⁈ Уберите ненормального от греха, я сейчас полицию вызову, имейте в виду!

Двое других рабочих за его спиной тоже подобрались, переглянулись, но к своим монтировкам тянуться не спешили. Видно, вчерашнее яркое представление с пеной у рта и мягкой комнатой произвело на них впечатление неизгладимое, и связываться по второму кругу с этой ненормальной клиникой им совершенно не хотелось. Об этом мне уже тоже рассказали.

Они настороженно переводили взгляды с притихшего за моей спиной Сани на меня, никак не взяв в толк, кто я такой и чего от меня ждать.

Я мягко, всей ладонью отодвинул было дёрнувшегося вперёд Саню себе за спину, шагнул вперёд и остановился посреди разорённого зала. Посмотрел старшему прямо в глаза и негромко заговорил.

— Псих сегодня отдыхает, — произнёс я. — Сегодня вы будете разговаривать со мной. И отвечать тоже мне. Кто вы такие? Откуда здесь взялись? И, самое главное, при каких именно обстоятельствах, за какие такие коврижки сдал вам это помещение Семён Панкратович?

Старший бугор смотрел на меня, переваривая перемену. Вчера перед ним скакал с монтировкой буйный псих с пеной у рта, а сегодня стоял спокойный человек в чистом халате и задавал вопросы по делу и это сбивало его с толку. Он опустил монтировку, поскрёб щетину на тяжёлой челюсти и, видно, решил про себя, что со мной можно говорить по-человечески.

— Да мы тут, мужик, вообще не при делах, если по-честному, — буркнул он, отставляя железку к стене. — Чего ты на нас-то взъелся? Мы люди наёмные. Наниматели сняли вот помещение, хотим продуктовый открывать, магазин в шаговой доступности, дело-то хорошее. Панкратыч сдал, всё по бумаге, с печатью. Вот, гляди сам, раз такой грамотный.

Он вытащил из нагрудного кармана сложенные вчетверо листы и, чуть помедлив, протянул их мне. Я взял их не торопясь и изучил, въедливо, строчку за строчкой. Реквизиты, паспортные данные, кадастровый номер, точный метраж, срок аренды, сумма помесячно, график платежей.

Внизу стояла подпись Семёна Панкратовича, размашистая, с тем самым залихватским хвостом-росчерком. Рядом, круглая синяя печать ИП Пантелеймонов. Дата позавчерашняя.

Документ был идеальный, комар носа не подточит. И вот это-то и было хуже всего. Была бы грубая липа, я бы её на просвет разглядел и успокоился. А тут всё было настоящее, до последней запятой, и оттого по-настоящему страшно.

— Тут, мужики, путаница вышла, — я вернул бумаги и заговорил уже совсем без нажима. — Большая, нехорошая путаница. Это самое помещение Семён Панкратович позавчера утром клятвенно обещал мне. При свидетелях, мы тут все втроём слышали. И задаток собирался с меня в понедельник взять. А вам, выходит, тот же зал сдал в тот же самый день, под вечер. Концы с концами никак не сходятся, согласись.

— Это уже не наша печаль, мужик, — бугор равнодушно пожал широкими плечами. — Наше дело маленькое, пришли, сломали, построили, деньги получили. А чьё помещение да кто кому чего обещал, это вы с хозяином между собой разбирайтесь, без нас.

— Разберёмся, — кивнул я. — Непременно разберёмся. Но давайте по-человечески, по-соседски. Тормозните ремонт на один день. Всего на сутки, до завтрашнего утра. Я за это время найду Панкратыча и всё улажу. А то ведь как нехорошо может выйти, наломаете вы тут стен сгоряча, а они окажутся нужными, несущими, или под мою операционную размеченными. И переделывать придётся, и виноватого искать. Зачем нам это, а?

Бугор поморщился, поскрёб в затылке грязной пятернёй.

— Не могу, мужик, при всём уважении. Сроки горят. Инструмент-то весь в аренде взят, посуточно, простой каждый час денег стоит, и немалых. Хозяин велел ломать с субботы, мы и ломаем. Не с руки нам твои проблемы решать за свой счёт.

И вот тут, очень кстати и очень вовремя, в дело вступил Саня.

Он неторопливо, вразвалочку подошёл к разложенному на полу дорогому инструменту, присел на корточки и взял в руки тяжёлый, новенький перфоратор. Повертел его так и эдак, взвесил на ладони, постучал гаечным ключом по блестящему корпусу, прислушался с видом знатока-ценителя.

— Хороша машинка, — задумчиво, протянул он, разглядывая перфоратор на свет. — Дорогущая. Профессиональная. Покупать дорого, а в аренда такие нынче знаете во сколько встаёт? Жуть, разоренье. И главное ведь какая нежная. Чуть что не так, уронил неловко, песочку внутрь сыпанул, водички плеснул, — и всё, кончился перфоратор, в утиль. Чинить дороже выйдет, чем новый покупать. Вот ведь незадача-то приключится, а, мужики, если он у вас тут вдруг возьмёт да и сломается ни с того ни с сего, на ровном месте. Прям все три разом. Чем работать-то будете, а? Руками?

Он поднял на бугра, ясные, до прозрачности невинные глаза. В наступившей звенящей тишине гаечный ключ ещё разок ласково, многозначительно звякнул о корпус перфоратора.

Бугор медленно перевёл взгляд с Сани на ключ, оттуда на меня, а после на маячивших за моей спиной хмурого Денисова и Ксюшу с поджатыми губами. И в башке у него явственно защёлкали невидимые костяшки счётов.

Связываться с этой ненормальной клиникой, где вчера буйный псих с монтировкой, а сегодня тихие, но недвусмысленные бандитские намёки, а завтра бог весть что, выходило себе дороже любого простоя и любых горящих сроков. Один испорченный перфоратор сожрёт всю дневную выручку, а инструмента разного тут много.

— Ла-адно, — выдавил он наконец сквозь зубы, забирая у Сани свою машинку. — Чёрт с вами. До завтрашнего утра обождём, так и быть. Хозяину доложу, что технические сложности возникли, помещение, мол, не готово. Но завтра с первыми петухами ломаем, и хоть вы тут все тресните. Ищите своего Панкратыча, у вас сутки.

— Вот и договорились, — кивнул я, не показывая облегчения. — Сутки мне за глаза хватит.

Знать бы ещё, где его, пропащего, искать.

Мы вернулись к себе, и первым же делом я снова набрал Панкратыча. Длинные, безответные гудки потянулись в трубке, точь-в-точь как весь вчерашний нескончаемый день, по словам Ксюши. Я нажал отбой, выждал, набрал ещё раз. И ещё. Результат был один и тот же, старик как сквозь землю провалился вместе со своим хвалёным купеческим словом и нашим залом в придачу.

— Ну что за человек, а! — Ксюша в сердцах хлопнула ладонью по стойке. — Дал слово, а сам сдал помещение чужим людям за нашей спиной и пропал! Это же на него совсем, ну вот ни капельки не похоже, Михаил Алексеевич! Он же дотошный до невозможности, обязательный, каждую копейку аренды до последнего рубля считает и по три раза переспрашивает! Чтобы такой человек взял и растворился на два дня, тут точно что-то стряслось. Неладное.

Она была права, и от этой правоты делалось ещё тревожнее. Панкратыч был громогласный, прижимистый, дотошный старый служака, бывший десантник, который не пропадал и на час, не предупредив всех вокруг трижды. И вдруг, в трубке оглушительная тишина.

— Стоп. Погодите-ка минутку, — Ксюша вдруг выпрямилась, и в глазах у неё вспыхнула мысль. — Валентина Степановна! Ну конечно же! Пекарша наша! Он же в неё влюблён по самые уши. Ходит к ней по десять раз на дню. Ну неужели такой человек бросит свою зазнобу без внимания на целые выходные? Да ни в жизнь! Если он кому на свете и объявится, и позвонит, то только ей! Надо у неё спросить, Михаил Алексеевич, прямо сейчас!

— Светлая ты голова, Мельникова, — я даже невольно улыбнулся, впервые за это утро. — Это лучшая мысль за весь сегодняшний день, — и тут же улыбка сползла сама собой. — Только вот беда, сегодня воскресенье. Пекарня закрыта на замок, у Валентины Степановны выходной, а домашнего адреса мы не знаем. Не искать же наугад по всему району — это бесполезно. Придётся стиснуть зубы и терпеть до завтрашнего утра.

Настроение, на миг вспыхнувшее живой надеждой, опять опустилось куда-то в пол. У меня были выторгованы сутки, только они утекали в пустоту, в бессильном ожидании понедельника.

Воскресенье тянулось вяло. Забежали две старушки с раскормленными кошками да дёрганый мужичок с лысеющим попугаем, вот и весь приём. От нечего делать, да и чтобы заглушить засевшую тревогу, я отправился в стационар делать неспешный обход.

У вольера Пуховика я задержался дольше обычного. Мой барсёнок за последние дни вымахал уже с хорошую собаку, шерсть на нём загустела, потемнела и пошла по хребту тёмными подпалинами, а когда я взял его на руки, ладони сразу обдало знакомым горячим покалыванием.

Ядро под рёбрами фонило мощно, набирая силу к самому краю, упираясь в потолок своего уровня. Эволюция на четвёртый уровень была теперь делом ближайших дней, и я нутром чуял, что вот-вот рванёт.

«…скоро уже… чувствую… большой стану… сильный, как ты…»

— Чувствую, герой, не части, — я почесал его за ухом и опустил обратно в вольер. — Дай только с делами разгребусь, а то ты мне ещё клинику по кирпичику разнесёшь на радостях.

Я отодвинул ширму в дальнем углу и заглянул к Вэллору. Дракончик безмятежно спал в своём кустарном кварцевом куполе, ровно вздымая бока, и жар над ним стоял устойчивый. Скорлупа-колыбель была вылизана дочиста, миска пуста. Он рос, ел за выводок, набирался сил не по дням.

Я по застарелой привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с угасающей уже надеждой, и снова уткнулся в глухую, непроницаемую стену. Самое драгоценное и тайное существо во всём этом городе по-прежнему молчало для моей эмпатии, я почти смирился с этой загадкой, отложив её до спокойных времён, которые всё никак не наступали. Опустил ширму, по привычке проверил, плотно ли сошлись края.

В двух соседних клетках шли на поправку мои недавние тяжёлые. Дикий эфирный суслик, он смирно сидел в углу, грыз морковку и всем своим виноватым видом, кажется, переживал лёгкое смущение за былое смертоубийственное буйство.

А рядом, в другой клетке, шустро носился леопардёнок, бодрый, окрепший, пускающий из шёрстки весёлые безобидные искры всякий раз, как радовался. Оба были здоровёхоньки. Завтра можно с чистой совестью выписывать и пристраивать в добрые руки.

В соседней клетке спокойным и глубоким сном спал мангуст, который уже перешёл на обычное питание и потихоньку восстанавливался. Трогать его не стал, чтобы не будить.

А потом я подошёл к вольеру Искорки, и хорошее, было наладившееся, настроение кончилось разом.

Огненная саламандра неподвижно лежала на дне своего тёплого водяного вольера, бревном, и это само по себе было неправильно. Искорку я знал давно, и привык, что эта боевая рыжая бестия не сидит спокойно ни единой минуты, вечно плещется, гоняет по воде пузыри, выпускает шипящие облачка пара.

А сейчас она просто лежала пластом, тяжело, с надсадой поводя боками, и вместо привычного весёлого пара от неё исходил сухой, нездоровый, какой-то затхлый, спёртый жар. Чешуя, отливавшая раскалённым живым багрянцем, потускнела, подёрнулась тусклым серым налётом, будто остывающие, подёрнутые пеплом угли в прогоревшей печи.

— Что это с ней такое? — Ксюша подошла, заглянула в вольер через моё плечо и встревоженно нахмурилась. — Она со вчерашнего дня смурная какая-то, я заметила. Думала, перегрелась, воды ей свежей подменила, температуру выставила. А ей всё только хуже.

Я закатал рукав, опустил руку в тёплую воду и осторожно коснулся саламандры. Искорка едва заметно шевельнулась, не огрызнулась, не цапнула, как непременно сделала бы в любой обычный день, и эта тихая, безразличная покорность напугала меня сильнее любого приступа или кровотечения.

«…пусто… незачем… всё тускло… зачем…»

Эмпатия принесла не боль и не страх, к которым я был готов. От саламандры тянуло серой, выжженной дотла пустотой, гулкой тоской и от этой пустоты у меня самого нехорошо защемило в груди.

Я снял с пояса браслет и просканировал. Смарт-браслет послушно развернул над запястьем привычное голографическое окно с цифрами.

[Вид: Саламандра огненная — Класс: боевой — Ядро: Уровень 4 — Сила 7 / Ловкость 6 / Живучесть 7 / Энергия 3 — Эфир: пирогенный — Состояние: соматически здорова; эфирный фон угнетён, резерв застойный]

Денисов с Саней подошли, привлечённые моим молчанием. Денисов всмотрелся в показатели поверх моего плеча, и на интеллигентном лице проступило глубокое недоумение.

— Странно, Михаил Алексеевич, — проговорил он медленно, водя пальцем по светящимся строчкам. — Очень, очень странно. Все жизненные показатели в идеальной норме. Сердце ровное, дыхание чистое, воспаления термоузлов нет и в помине, температурные каналы целы, проходимы. Соматически она здоровее иного нашего клиента. А энергия валяется на самом дне, и эфирный фон угнетён, придавлен. По всем учебникам, она должна сейчас скакать по вольеру как огурчик. Почему же она угасает прямо у нас на глазах? Я не понимаю.

— Потому что по учебникам её хворь не лечат, Денисов, — сказал я, выпрямляясь и отряхивая мокрую руку, и сам помрачнел, потому что диагноз был ясен и неприятен. — Дело тут вовсе не в теле. Тело у неё в полном порядке, ты прав. Искорка, боевой пет. Огненный, прирождённый боец. И у неё то, чего ни один сканер не покажет. Эфирная депрессия.

— Эфирная… чего? — Саня недоверчиво вытаращился то на меня, то в вольер. — Депрессия? У ящерицы огненной? Мих, ты сейчас серьёзно или прикалываешься? Она же зверь, ей-то с чего киснуть и хандрить? У неё забот, пожрал да поспал.

— С того же самого, с чего на гражданке спивается и сохнет боевой офицер, которого списали без войны, — я устало опустился на табурет рядом с вольером. — Сядьте все и слушайте, объясню один раз, чтоб поняли. Боевым петам, и огненным в особенности, для здоровья жизненно, позарез необходим бой. Настоящий, до полного выброса. Их Ядро так хитро устроено самой природой, оно копит, накапливает энергию специально под схватку, под адреналиновый сброс. Когда такой зверь дерётся, вся эта накопленная энергия вырывается наружу пламенем и разрядом, Ядро очищается, промывается и дышит полной грудью. А когда боя нет долго, неделями, как у нас тут, в тепле и сытости, то энергии этой деваться попросту некуда. Она копится сверх меры, застаивается, прокисает и начинает вариться в собственном соку, медленно травить зверя изнутри его же собственной нерастраченной силой. Оттого чешуя тускнеет, аппетит пропадает, и интерес к самой жизни гаснет. Понимаешь, Саня? Она не больна. Она тоскует. Смертельно тоскует по тому единственному, ради чего была рождена на свет.

— Так она ж у нас в полной безопасности, — растерянно, чуть не плача, проговорила Ксюша. — Сытая, в тепле, в чистоте, мы её любим, ухаживаем, воду меняем…

— А ей этого мало, Ксюш, — ответил я. — Канарейке для счастья хватит зёрнышек да чистой клетки, тут ты права. А боевой саламандре, нет, хоть ты тресни. Я, честно вам скажу, до последнего надеялся, что она дотянет до следующего уровня без этой беды. На переходе Ядро у них целиком перестраивается, ломается и собирается заново, ей бы крепко полегчало, сбросила бы застой. Но Искорка оказалась слишком уж сильным, слишком матёрым бойцом на свою беду. Её могучее Ядро киснет и застаивается куда скорее, чем успевает дорасти до спасительного перехода. Ждать его нельзя. Не дотянет.

Повисло молчание. Саламандра на дне вольера надсадно дышала, выпуская вместо весёлого пара сухое, дрожащее марево.

— И чего теперь делать-то? — Саня нахмурился, разом растеряв всю свою весёлость. — Обратно её, что ли, на арену сплавлять? К Синдикату? Чтоб они там её до смерти загоняли ради потехи и ставок?

— Ни за что на свете, — отрезал я жёстко. — К Синдикату она не вернётся, пока я дышу. Там её не лечат, там её сжигают дотла за один сезон.

— Может, есть какой специальный тренировочный питомник? — осторожно, неуверенно предложил Денисов. — Я где-то читал, что бывают такие, для отставных боевых петов. Тренажёры, беговые барабаны, механические чучела для отработки ударов. Контролируемая, дозированная нагрузка под присмотром.

— Нет, — я медленно покачал головой. — Не то это всё. Мёртвому припарки. Это всё равно что посадить дикого волка на беговую дорожку в фитнес-клубе. Бежит он, лапами перебирает, пот льёт, а нутром-то понимает, чувствует, что это обман, подделка, что нет ни погони, ни добычи. Чучело и тренажёр Ядро не обманут, оно фальшь за версту чует. Боевому зверю нужен настоящий вызов. Живой противник, реальный риск и настоящая ставка, когда не знаешь наперёд, чем кончится. А где я ему такой возьму, не нарушив при этом десятка законов и не сунув его обратно в ту же мясорубку, пока ума не приложу, хоть убей, — я тяжело поднялся с табурета. — Будем думать. Все вместе. Вопрос пока оставляю открытым. Но Искорку без боя зачахнуть я не дам, костьми лягу. Время у нас немного есть.

Утро понедельника я начал ровно с того же, чем закончил тоскливое воскресенье, со звонка Панкратычу. Гудки, гудки, мёртвая тишина. Будто и не было никогда на свете никакого арендодателя, одни длинные гудки в холодную пустоту.

— Всё, хватит ждать. Идём к пекарше, — решил я, едва дотерпев до восьми утра. — Сегодня понедельник, она с рассвета у печи.

Соседняя булочная встретила нас тёплым, сытным духом свежего хлеба и корицы, от которого в пустом животе тут же заурчало. Но за прилавком, вместо обычной румяной, приветливой Валентины Степановны, металась сама не своя женщина с красными, опухшими от слёз глазами. Она остервенело, со злостью месила в большой квашне тесто, будто вымещала на нём всю свою накопившуюся тревогу, и крупные слёзы капали прямо в муку.

— Мишенька! — она вскинула голову, увидела меня в дверях и всплеснула перепачканными в муке руками. — Мишенька, миленький, родной, беда у меня! Нету его! Сёму моего потеряла! Звоню, звоню без передыху, не отвечает, второй день уже как в воду канул! На него же это совсем, ну вот совсем не похоже, ты пойми! Он же ко мне по десять раз на дню заглядывает, пирожок купит ненужный, постоит у прилавка, потопчется, про погоду спросит, про здоровье, и уйдёт счастливый. А тут как ножом отрезало, как сгинул! Я уж и так думаю, и эдак, и сердце не на месте… Вдруг прихватило его, родимого, вдруг упал где у себя, лежит один на полу, а помочь-то и некому⁈ — она прижала испачканные руки к груди, размазывая муку по фартуку, и снова залилась слезами. — Я ж себе места не нахожу, всё из рук валится!

— Так. Отставить панику, Валентина Степановна, слышите меня? — я мягко взял её за плечи и спокойно заговорил. — Слезами вы ему не поможете, только тесто пересолите. Сёма ваш, мужик кряжистый, двужильный, бывший десантник, здоровья на троих отмерено. Скорее всего, уработался у себя на даче без связи, телефон разрядился, зарядку посеял, и теперь отсыпается. С такими старыми бугаями ничего худого не делается, поверьте врачу. Ждём до обеда. Не объявится к обеду, садимся и едем искать его сами, лично. Я был у него лишь раз…

— Он оттуда съехал уже, Мишенька, — сказала Валентина Степановна. — Та квартира ведь у него на сдачу была, он в ней жил пока в своей ремонт делал.

— Вот как, — задумался я. — А у новой адрес-то знаете?

— Знаю, как не знать, родименький, — она торопливо закивала, чуть успокаиваясь от моего ровного тона и крепких рук на плечах. — Записан у меня адресок, в книжечке. И на даче была однажды, дорогу примерно помню. И вот квартиру помню.

— Вот и славно. Вот и держитесь. Найдём мы вашего Сёму, живого и здорового, — пообещал я, сам не до конца в это веря.

К открытию я вернулся в клинику, и потянулся обычный приём. В первом же затишье между пациентами я набрал Олесю, и она впорхнула через десять минут, румяная с улицы, в наброшенной на одно плечо куртке, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы и улыбаясь так, что в приёмной будто посветлело.

— Принимай выписку, красавица, — я кивнул на две заранее приготовленные переноски, стоявшие на стойке. — Оба бойца здоровы как быки, можно по домам. Вот этот солидный гражданин, — я качнул переноску, в которой смирно сопел присмиревший суслик, — кушает теперь всё, что дают, агрессии ноль целых ноль десятых, но первое время подержите его всё-таки отдельно от других, пусть привыкает к мирной жизни, отходит от боевого прошлого. А вот этому юному красавцу, — я показал на вторую переноску, сквозь прутья которой весело сыпались искры, — мазь на зажившую рану ещё неделю, утром и вечером, тонким слоем. И ни в коем случае не давать прыгать с высоты, со шкафов там, с холодильника, шов ещё свежий, разойдётся. Синдиксткого чипа не обнаружил, вообще пусто. Пришлось зарегистрировать как Шипучку, на временное содержание, пока лицензию новую не сделаю.

— Поняла, доктор, всё-всё запомнила, не маленькая, — Олеся присела на корточки к переноскам и заглянула внутрь, и леопардёнок, узнав её, радостно ткнулся розовым носом в решётку и заискрил пуще прежнего. — Суслика-то Марина себе уже давным-давно отвоевала, глаз на него положила, как услыхала, что выживет. Будет у неё в кафе по углам мышей гонять, при деле. А вот этого пушистого разбойника, — она ласково постучала ногтем по переноске леопардёнка, — придётся, видно, мне домой забирать. Прикипела я к нему, пока ты его на столе по живой ниточке собирал, а я голову держала. Надеюсь только, Кирилл не заворчит сильно, он к зверью прохладен, аллергиями вечно отговаривается.

— Кирилл одобрит, никуда не денется, — уверенно заявил я. — А заворчит, скажешь ему строго, доктор прописал, для уюта и душевного здоровья в доме. — Я улыбнулся. — Полезнейший, между прочим, зверь тебе достаётся. Будет тебе по вечерам искрами своими вместо ночника светить, романтика.

— Болтун ты несусветный, Покровский, вот ты кто, — она звонко засмеялась, поднимаясь и подхватывая обе переноски, и стрельнула в меня лукавым взглядом из-под ресниц. — Кстати, вот что. Ты на обед-то когда заскочишь, обещал ведь?

— Заскочу, заскочу непременно, — пообещал я, и на душе потеплело. — Вот только разгребу утреннюю очередь и сразу к тебе, на борщ.

Она ушла, нагруженная переносками, лёгкая, стремительная, и в клинике как-то сразу без неё опустело.

Обещанный обед, однако, обернулся совсем не тем, на что я рассчитывал.

Едва стрелки часов подобрались к полудню, как входная дверь резко распахнулась, отчаянно звякнув колокольчиком, и в приёмную влетела Валентина Степановна, растрёпанная, в одном рабочем фартуке поверх домашнего платья, белая как мел и насмерть перепуганная.

— Мишенька! — выдохнула она с порога, держась за грудь. — Не объявился! Обед уж на дворе, а его всё нет и нет! Я и соседям его по лестничной площадке достучалась, никто не видал, как ушёл, как пришёл! Всё, чует, чует моё бедное сердце, стряслась с ним беда лютая!

Я молча отложил инструмент и снял халат. Сутки, что я с таким трудом выторговал у рабочих, неумолимо истекали, а единственная тоненькая ниточка к пропавшему Панкратычу вела теперь прямиком к его запертой двери.

— Всё. Решено. Едем к нему. Прямо сейчас, не теряя времени. Валентина Степановна, вы с нами, показывать дорогу, адрес при вас.

— Я тоже с вами! — тут же подскочила со своего места за стойкой Ксюша, хватая куртку.

— Нет, — я качнул головой, останавливая её. — Ты остаёшься тут за главную, Мельникова. Мало ли что, рабочие раньше уговора надумают стену ломать, или эти лощёные соседушки опять припрутся права качать. Нужен здесь командир с холодной головой и крепкой хваткой, а ты у нас единственная такая. Денисов ведёт приём, ты держишь оборону и телефон. Со мной поедет Саня.

— А чего сразу я-то? — Саня даже привстал от неожиданной чести, удивлённо хлопая глазами.

— Потому что мало ли как обернётся, — ответил я, надевая куртку. — Дверь, может статься, придётся вскрывать. Или старика на руках выносить, не дай бог. Лишняя пара крепких рук в таком деле не помешает. Собирайся, время.

Саня собрался, явно преисполненный гордости за ответственное боевое задание, и мы втроём, я, Саня и тихо причитающая, комкающая платок пекарша, ловили у крыльца клиники такси.

Дорога вышла долгой и нервной. Валентина Степановна на заднем сиденье накручивала себя всё сильнее с каждым перекрёстком, перебирая вслух один страшный сценарий за другим, один другого мрачнее, инфаркт, инсульт, поскользнулся в ванной и расшибся, угорел от газа, залезли лихие люди и ограбили. Я сидел рядом, держал её за подрагивающую руку и терпеливо, по одному гасил каждый её страх, говорил тихо, приводил резоны, обещал, что вместе непременно во всём разберёмся и справимся.

— Да забухал ваш дед, чего тут думать-гадать, и все дела, — авторитетно встрял с переднего сиденья Саня, обернувшись к нам всем корпусом. — Чего вы раньше времени хороните-то? Выходные, погода шепчет, на душе хорошо. Сел человек, накатил с устатку рюмочку-другую, телефон со зла или спьяну в холодильник убрал, чтоб не трезвонил, да и придавил диван на двое суток. С кем не бывает. Вот приедем сейчас, а он там в семейных трусах перед телевизором сидит, футбол смотрит и в ус не дует.

— Сёма мой не пьёт! — оскорблённо вскинулась за честь возлюбленного Валентина Степановна. — Он человек культурный, непьющий!

— Все культурные да непьющие, пока подходящий повод не нарисуется, — философски, со знанием жизни заметил Саня, и я выразительно цыкнул на него, чтоб не подливал масла в и без того жаркий огонь.

Такси, поплутав по дворам, высадило нас наконец у обычной серой блочной пятиэтажки на тихой зелёной улице. Мы поднялись по гулкой лестнице на нужный этаж. Самая обыкновенная лестничная клетка, исписанная подростками, самая обыкновенная старая дверь, обитая потёртым коричневым дерматином, с латунным номером набок.

Я надавил на кнопку звонка. За дверью раздалась приглушённая дребезжащая трель — и тут же стихла. Тишина. Я позвонил ещё раз, длинно, настойчиво. Снова мёртвая тишина в ответ, ни шагов, ни шороха, ни голоса. Постучал сперва костяшками, следом кулаком, громко, требовательно. Глухо, как в могиле.

— Семён Панкратович! — позвал я в самую дверь. — Откройте, это Покровский! Вы дома?

Ни звука, ни движения за дверью. Я достал телефон и набрал его номер, плотно прижав ухо к холодному дерматину обивки. И вот тут по спине у меня пробежал нехороший холодок, из глубины квартиры не донеслось ровным счётом ничего, ни звонка, ни вибрации, ни единого отзвука. Либо телефон у него намертво отключён, либо он не здесь, либо…

— Всё! Всё, я так и знала! — Валентина Степановна схватилась обеими руками за сердце и запричитала уже в полный голос, срываясь на крик. — Точно инфаркт, как чувствовала! Лежит там, родименький мой, один-одинёшенек, без памяти! Давайте МЧС звать, дверь ломать, скорую вызывать! Мишенька, ну сделай же ты что-нибудь, ради бога!

Я быстро оценил дверь намётанным глазом. Тяжёлая, но старая, на одном простом замке, петли разболтаны. Кивнул Сане, и тот сразу подобрался.

— Саня. Готовься ломать замок. Только с умом, плечом, аккуратно, без лишнего геройства, а то сам расшибёшься…

И в этот самый момент за дверью, изнутри квартиры, вдруг что-то завозилось, заскреблось.

В замке неловко, с третьей попытки тыкаясь мимо скважины, завозился, заскрежетал ключ. Кто-то там, за дверью, долго, мучительно не мог в неё попасть. Наконец защёлка тяжело щёлкнула. И массивная дверь медленно, со скрипом поползла внутрь, приоткрываясь на ладонь, на две.

Я всмотрелся в полумрак тесной прихожей и моя бровь медленно, сама собой, против всякой воли, поползла вверх.

За приоткрытой дверью, в тёмной прихожей, держась обеими руками за косяк, стоял Семён Панкратович.

Но это был не тот Панкратыч, которого знали все, не громогласный, кряжистый, вечно багровеющий от собственного напора бывший десантник. На пороге передо мной качался помятый, опухший, небритый старик в заляпанной майке и растянутых на коленях трениках.

Седая щетина торчала клочьями, редкие волосы слиплись, глаза смотрели мутно, расфокусированно и в них плавала пьяная муть. От него волнами шёл тяжёлый, многодневный перегар.

Он покачнулся, едва не сложившись пополам и снова судорожно вцепился в косяк, чтобы не сползти на пол. На того громогласного, несокрушимого Панкратыча, что орал на меня басом, грозил кулаком и хлопал по плечу так, что подгибались колени, это жалкое существо походило не больше, чем тень на отбросившего её человека.

— Батюшки святы… — Валентина Степановна прижала руки к груди и побелела. — Сёма! Сёмушка, родненький, да что ж это…

— Ни хрена себе дед загулял! — присвистнул из-за моего плеча Саня. — Я ж говорил! А вы не верили! По-чёрному человек ушёл!

Панкратыч с трудом, мучительно попытался сфокусировать на нас плавающий взгляд. Узнавание проступало медленно.

— Ы-ы… Мишаня?.. — язык у него заплетался, ворочался с трудом. — И Валюша… Валюша моя… а вы… вы чего тут все? Откудова?..

Брезговать и пасовать было некогда, да и не в моих это правилах. Я знал эту печальную картину как свои пять пальцев, видел таких бедолаг сотни две и спившийся арендодатель меня не пугал и не отвращал. Под опухшей пьяной маской я видел прежде всего больного человека, которому худо.

Валентина Степановна порывалась кинуться к нему, запричитать, обнять, но я придержал её за плечо, успеется. Сначала дело.

Я решительно толкнул дверь до упора, подхватил под локоть мягко оседающего по косяку старика и уверенно прошёл внутрь, оттесняя грузное тело в глубь тёмного коридора.

— Заходим, — бросил я через плечо. — Саня, Валентина Степановна, за мной. И дверь прикройте, нечего соседей развлекать.

В квартире стоял дым. Тяжёлый спёртый воздух, густо настоянный на перегаре, немытой посуде и табаке. Шторы наглухо задёрнуты, окна не открывались, похоже, несколько дней. По всему полу, по углам, под столом, на подоконнике валялись пустые бутылки из-под дешёвой палёной водки, я насчитал с десяток.

Внуков и фазенды не было. Неотложными делами за городом тут даже и не пахло. Только запертый в четырёх стенах, наглухо отгородившийся от мира старик и бутылки по углам.

На столе среди объедков темнел давно разрядившийся телефон с разбитым экраном, вот почему он не звонил и не отзывался все эти дни. На спинке стула висел тот самый приметный пиджак, в котором Панкратыч щеголял по выходным, теперь измятый и заляпанный.

В раковине громоздилась немытая посуда, в кастрюле на плите засохла какая-то еда. Человек толком не ел, только пил. Я прикинул, при такой нагрузке и в его годы сердце могло не выдержать в любой момент. Мы успели вовремя, ещё бы день-другой, и Валентина Степановна оказалась бы права со своим инфарктом.

— Ну и что это такое, Семён Панкратович? — я обвёл рукой этот разгром. — Какие внуки? Какая дача? Вы же мне сами по телефону говорили, что за город отъехали, к внукам на фазенду. А сами, выходит, тут, в темноте, с бутылкой?

— Да я… это… — Панкратыч вяло, бессильно отмахнулся и привалился к стене. — Трубы горели… надо было… не помню я, Мишаня. Туман один.

Я цепким взглядом прошёлся по старику, прикидывая. Кожа землистая, губы сухие, руки трясутся, зрачки плавают. Надо будет послушать сердце, но навскидку, обычный тяжёлый многодневный запой, обезвоживание и интоксикация. До белой горячки, до судорог и чертей пока не дошло, и то слава богу. Значит быстро вытащим.

— Понятно с вами всё, голубчик, — я решительно закатал рукава. Жалеть, стыдить и читать нотации было пока без толку, всё это потом. Сначала надо было вернуть человека в человеческий вид и в ясный рассудок. — Саня, бери его под второй локоть, не дай упасть. Тащим в ванную. Валентина Степановна, а вы на кухню, ставьте чайник и грейте воду, много воды, литра три, не меньше. И соль мне найдите, столовую, крупную.

Привести человека в чувство после долгого запоя я умел хорошо. За долгую первую жизнь я на это насмотрелся и знал самые надежные методы.

— Мишаня, не надо, я сам, я в порядке… — слабо отбивался старик, заплетаясь и оседая. — Отпусти…

— В порядке, — иронично хмыкнул я. — Вижу я, насколько вы в порядке. Но живой, уже хорошо, значит, будем лечить, — отрезал я. — Саня, держи крепче.

Мы с Саней, несмотря на вялое сопротивление и пьяное мычание, доволокли обмякшего Панкратыча до тесной ванной комнаты. Тёплая подсоленная вода, старый добрый способ «два пальца», процедуру эту я проделал над ним без церемоний и брезгливости. Панкратыч взвыл, согнулся над раковиной, но желудок его очистился, и в мутных глазах впервые проступило что-то осмысленное.

— За что-о, Мишаня… — простонал он. — Изверг…

— За дело, — коротко ответил я.

И полез в аптечку Панкратыча.

Слава всему что только может быть, там нашлось всё необходимое для такого случая — Панкратыч следил за своим здоровьем. Янтарная кислота, чтобы подхлестнуть, запустить заглохший клеточный обмен. Мощный сорбент в ампулах, чтобы связать и вывести из крови всё, что там ещё бродило и травило. Витамин B6 ударной дозой, чтобы встряхнуть измученную, заплывшую печень и заставить её снова работать в полную силу.

— Сейчас будет щипать, потерпите, — предупредил я, набирая шприц.

— Да куда ж ещё-то щипать, Мишаня, — простонал Панкратыч, но руку покорно подставил. Я набрал ударную дозу и вколол, не слушая стариковского нытья.

А финальным аккордом, не давая разомлеть и опомниться, я подвёл его обратно к ванне, открутил холодный кран до упора и направил ледяную, бьющую струю душа прямо на него, в одежде, в чём был.

Панкратыч заорал благим матом, забился, замахал руками, расплёскивая воду по всей ванной. Но это был уже не пьяный бессмысленный рёв, а вполне живой, возмущённый вопль человека, которого ни с того ни с сего окатили ледяной водой. Хмель сходил с него на глазах, смывался вместе с потоками воды.

— Холодрыга! Убива-аешь, ирод! — орал Панкратыч, цепляясь за занавеску. — Совсем совести нет!

— Совесть есть, а вот жалости к запойным у меня нет, — приговаривал я, не убирая струю. — Терпите, Семён Панкратович, это лечение. Сейчас полегчает.

— Дед, ты держись, — сочувственно подбадривал из дверей Саня, не рискуя подходить ближе. — Доктор знает, что делает. Он мне как-то так палец вправлял, я думал, помру, а назавтра как новенький.

Через пять минут под душем стоял хоть и жалкий, дрожащий, но уже вполне вменяемый, протрезвевший старик. Глаза у него прояснились, взгляд сфокусировался, и в нём проступили стыд и осознание.

Мы вытащили его, завернули в найденный плед и усадили на табурет в кухне, где Валентина Степановна, поджав губы, уже разливала по кружкам крепкий, сладкий чай.

— Я там с ума схожу, валокордин стаканами пью, всех на ноги подняла, думаю, инфаркт у него, лежит мёртвый! — она с грохотом поставила перед ним кружку. — А он тут, ирод старый, водку жрёт, как не в себя! Тьфу на тебя, Семён! Тьфу!

— Валюша… — Панкратыч виновато сгорбился, обхватил горячую кружку дрожащими руками, грея ладони, и шмыгнул носом. — Валюша, да я ж сам не хотел… бес попутал, ей-богу бес… Прости ты меня, старого дурака непутёвого. Я ж тебе всю душу извёл.

— Душу он мне извёл, — Валентина Степановна отвернулась к плите, и плечи у неё дрогнули, гнев на глазах таял, оборачиваясь жалостью. — Сиди уж, пей. Алкаш.

Но чай ему подлила, положила руку на плечо и заботливо подоткнула плед. Я смотрел на эту пару и думал, что любовь, она и в шестьдесят, и в семьдесят любовь, со всеми её гладиолусами.

Я подождал, пока он сделает несколько глотков горячего чая и немного отойдёт, сел напротив, за стол, заваленный пустыми бутылками. Саня устроился рядом, разглядывая эту батарею с интересом.

— Ну ты даёшь, дед, — он присвистнул, обводя глазами стекло. — Это ж сколько надо было в себя влить. Печень-то не выплюнул ещё? Удивляюсь, как живой.

— Печёнка у нашего деда, Саня, явно стальная, иначе б он эту батарею не пережил, — заметил я, разглядывая бутылки. — Но проверю на днях обязательно, как очухается. Печень после такого штопать, это уже не «два пальца».

— Я ж говорю, дед — кремень, — уважительно покивал Саня, выстраивая пустые бутылки в рядок на краю стола, как трофеи. — Хоть в чём-то да кремень. Я б столько не осилил, помер бы на третьей.

— И не пробуй, — буркнул я. — Мне одного пациента на сегодня хватит. Так, — я отодвинул ближайшую бутылку и поймал слезящийся, виноватый взгляд Панкратыча. — А теперь рассказывайте мне всё по порядку, не торопясь. Где пропадали столько времени? Почему трубку не брали, ни разу? Что за внезапный праздник на вас свалился, на ровном-то месте?

Панкратыч сжал кружку покрепче, чтоб унять дрожь в руках, и заговорил, глядя в чай.

— Мишаня… ты ж меня знаешь. Я ведь десять лет в завязке. Как закодировался тогда, после того случая, ни капли в рот, ни единой. И не тянуло, веришь? Совсем, ни разу, ни на свадьбах, ни на поминках. Отрезало как. А тут… — он потёр ладонью лицо. — Помутнение какое-то нашло. Сам не понял, как в магазин ноги принесли, как бутылку с полки взял, как первую открыл. Будто кто за ручку вёл. Очнулся, уже пью. И всё, понеслось колесом, остановиться уже не могу, как в яму провалился без дна. Просыпаюсь больной и даю себе зарок, всё, последняя, завязываю намертво. А потом руки трясутся, в голове муть, и ноги сами несут к ларьку. Десять лет, Мишаня, держался кремнем. И тут будто кто плотину во мне прорвал. Заново всё с нуля рушится, что строил. И ведь главное, не помню за собой этого решения, чтоб выпить. Не было его. Просто очнулся уже с бутылкой. Будто и не я это вовсе.

Вот это «будто и не я» и зацепило меня сильнее всего. Я молча кивал, поддакивал, а сам наматывал на ус каждое слово.

— А помещение? — я подался вперёд. — Соседний с моей клиникой зал. Вы же мне его сдали, мы с вами по рукам ударили, вы слово давали. А там сейчас мужики непонятные стену ломают и тычут мне в нос договор аренды. С вашей подписью и печатью. Как это понимать?

Я говорил спокойно, но внутри натягивалась струна. Если он подтвердит, что сдал зал в трезвом уме и по своей доброй воле, значит, всё кончено, помещение потеряно навсегда. Если нет, значит, дело нечисто, и я был прав в своих подозрениях.

Панкратыч поднял на меня глаза, и в них плеснулся неподдельный, трезвеющий, животный ужас.

— Какое помещение, Мишаня? — прошептал он. — Какой договор? Не помню я… ничего не помню! Всё как в тумане, как не со мной было! Я подписывал⁈

— Что вы вообще последнее помните? — спросил я уже мягче, потому что видел, не врёт. — Самое последнее, до тумана.

Старик наморщил лоб, мучительно роясь в выжженной памяти.

— Помню… как Валюше цветы дарил, — выговорил он наконец, и лицо его на миг просветлело. — Гладиолусы. Красивые, рублей на восемьсот. У ларька купил, на углу…

— Так это ж в среду было! — ахнула Валентина Степановна, всплеснув руками. — В среду ты мне гладиолусы носил! Это что ж получается, ты с самой среды беспробудно пьёшь⁈

— Получается… со среды, — растерянно развёл руками Панкратыч и снова сгорбился под пледом. — Это ж пятый день пошёл. Мать честная. Мишаня, прости ты меня, старого пня. Я тебе наобещал с три короба золотые горы. Ничего ж не соображал. Не помню. Хоть режь меня, хоть бей, ничегошеньки не помню из этих дней, чёрная дыра.

— Ох, Сёма, Сёма, — Валентина Степановна горестно покачала головой и сунула ему кусок пирога. — Что ж ты наделал-то. Человеку хорошему дело порушил.

Панкратыч только ниже опустил повинную седую голову. Винить его всерьёз у меня язык не поворачивался, было видно невооружённым глазом, что человек и сам раздавлен, не понимает, что с ним стряслось и за что. Он не злодей и не предатель. Он жертва, такая же, как мы. Только пострадал сильнее, у нас отняли помещение, а у него, десять лет трезвой, честной, по новой выстроенной жизни.

Я поднялся из-за стола. Здесь я сделал всё, что мог. Остальное лежало уже не в области медицины.

Делать здесь больше было нечего. Старик протрезвел, для жизни ничто больше не угрожало. Разбираться с бумагами в таком состоянии всё равно было бессмысленно.

— Идите, Мишенька, идите по делам, — Валентина Степановна, уже отошедшая от первого гнева. — Я тут при нём останусь, пригляжу за этим алкашом непутёвым. Бульон ему сварю куриный, отпою, чтоб с голодухи да с похмелья не помер. Спасибо тебе, родной, спас.

Мы с Саней спустились по лестнице и вышли из подъезда на свежий воздух. После спёртой, прокуренной, пропитанной перегаром квартиры, воздух показался особенно чистым, я несколько раз глубоко вдохнул, выгоняя из лёгких чужую беду. Вечерело. Зажигались первые окна, где-то во дворе гомонили дети, жизнь шла своим чередом, не зная ни о спившемся старике, ни о наших порушенных планах.

— Ну и дела, Мих, — Саня покрутил головой, всё ещё под впечатлением. — Бухал дед в чёрную, да ещё и помещение наше левым типам сдал по пьяни. Вот же обидно как. Так старались, копили, а оно вон как обернулось.

— По пьяни всякое бывает, Саня, — задумчиво отозвался я, глядя себе под ноги. — Подписал не глядя, забыл, мне наобещал, что обещать не мог. Четыре с половиной дня запоя после десяти лет глухой завязки, это долго, тяжело, но в принципе бывает, я видал и не такое. Срыв есть срыв. Но…

Я не договорил.

Что-то во всей этой истории не складывалось и цепляло. Десять лет человек не брал в рот ни капли. Закодированный, без всякой тяги. И вдруг, «ноги сами понесли», «будто кто за ручку вёл». И именно в этот самый момент, ровно тогда, когда мы наконец собрали два миллиона и решили брать соседний зал, и тогда, когда Флаберовичу позарез понадобилось нас обломать и перехватить это помещение. Слишком уж всё совпало.

На обычный пьяный срыв это походило мало. Слишком вовремя, гладко, слишком на руку чужим людям. Тут попахивало или направленным внушением, или подмешанной в питьё химией, что развязывает старые зависимости. Кто-то подвёл старика к этой яме за руку и легонько подтолкнул.

Я гнал эту мысль и не мог прогнать. Она была слишком логичной. Десять лет глухой завязки не рвутся сами собой за неделю до сделки, ровно под чужой интерес. Так не бывает.

Вот только подозревать я мог сейчас кого угодно. Лощёных Флаберсов с их деньгами, связями и обидой за испорченную статью. Затаившуюся где-то Комарову, у которой на меня свой давний зуб. Синдикат с его длинными руками. Решал, чёрных фамтехов, конкурентов, о которых я и не знаю. Любого из дюжины. А доказать, невозможно. Голое чутьё к делу не подошьёшь. Так что эту мысль я придержал при себе и Сане её выкладывать не стал. Рано пугать ребят тем, что и сам не могу понять до конца.

В клинику мы вернулись под вечер. Ксюша и Денисов кинулись навстречу с немым вопросом на лицах.

— Нашли? Живой? — выпалила Ксюша.

— Живой, — я устало опустился на стул и провёл ладонью по лицу. — Живее всех живых, хоть и в лежку. Нашли мы пропавшего арендодателя. В собственной квартире, в обнимку с пустыми бутылками. Панкратыч был в беспробудном запое. Сорвался после десяти лет завязки, пьёт со среды, ничего не помнит. Договор с мажорами он, судя по всему, и впрямь подписал сам, в пьяном угаре, не ведая что творит. Так что юридически тут всё чисто, не подкопаешься.

Ксюша побледнела как полотно, губы у неё мелко задрожали. Я знал, что для неё, гиперответственной, считающей каждую нашу копейку как свою, эта потеря била едва ли не больнее, чем для меня.

— Значит… значит, помещение реально сдано, по-настоящему, законно, — выговорила она с трудом, комкая край халата. — Насовсем. А рабочие как раз час назад снова застучали. Ровно сутки выждали, как обещали, ни минутой больше. И теперь долбят в два раза злее, навёрстывают.

И, словно в подтверждение её слов, за тонкой стеной заухали кувалды. Каждый удар отдавался у меня под рёбрами. Они и впрямь навёрстывали упущенные сутки, били вдвое чаще, кроша остатки штукатурки, остатки нашей мечты о двух смотровых и операционной.

У меня внутри всё медленно сжалось. Столько труда, два миллиона, выстраданная мечта о расширении, всё уходило сквозь пальцы из-за пьяной подписи спившегося старика.

— С этого места мы не уедем, — сказал я твёрдо, разжимая кулаки. — Клиника останется здесь. Но зал для расширения придётся искать заново. Другой. С нуля. Что ж, не впервой начинать с нуля.

— Ничего, Михаил Алексеевич, не вешайте нос, — Денисов попытался подбодрить, и вышло у него на удивление искренне. — Найдём другое место, ещё и получше этого. С нашими-то нынешними доходами мы любое помещение в районе снимем, да хоть два. Гольдмановы клиенты косяком идут. Это поправимо.

— Несправедливо это всё, — Денисов устало потёр переносицу. — Мы по-честному копили, а они грязью взяли. Старика подпоили или ещё что.

— Жизнь вообще штука несправедливая, Денисов, — отозвался я. — Но мы её немножко подправим. Дай срок.

— А может, — Саня азартно цапнул прислонённую к стене швабру, — я всё-таки схожу да устрою этим кувалдоносцам маленькую диверсию? По-тихому. Пару проводочков в щитке перережу, перфораторы им песочком присыплю, а? Будут знать, как на чужое зариться.

— Отставить диверсии, Шестаков! — я повысил голос. — Заруби раз и навсегда, работаем только по закону. Сунемся в самодеятельность, нас прикроют в два счёта, и ни о каком расширении речи уже не будет. Поставь швабру. Будем бить их по-другому. По-умному.

Колокольчик звякнул, разрядив тяжёлую обстановку. В приёмную вошёл мужчина средних лет, и лицо его я узнал сразу, хозяин того самого мангуста, которому я несколько дней назад прямо в прямом эфире, на всю сеть, запускал остановившееся сердце.

— Доктор Покровский! — он расплылся в улыбке. — Я за своим бойцом. Готов?

— Готов ваш герой, и в полном порядке, — я отправился в стационар и вынес оттуда переноску. Мангуст был бодр, лоснился здоровой шерстью и сверкал любопытными чёрными глазами, и не подумаешь, что несколько дней назад его сердце встало у меня под скальпелем на глазах у всей сети. — Держите. Швы зажили чисто, регенерация у питомца ускоренная, Ядро стабильное, ритм ровный, как часы. Я его перепроверил трижды.

Хозяин заглянул в переноску, и лицо его расплылось в счастливой улыбке. Я хорошо помнил тот стрим, камеру на штативе, замершее под пальцами сердце зверя, тысячи людей по ту сторону экрана, затаивших дыхание. И тот миг, когда сердце снова толкнулось. Хорошая была работа. Чистая.

Я передал переноску и серьезно посмотрел хозяину прямо в глаза.

— Но запомните накрепко, это важнее всех мазей. На подпольные бои его больше не выставляйте. Никогда. Ни за какие деньги. Сердце у него теперь штопаное, второй остановки, второго такого приступа на арене он уже не переживёт. Умрёт прямо на ринге. Хотите сохранить зверя, забудьте про бои.

— Доктор, да я… да ни за что больше! — мужчина прижал переноску к груди и порывисто, обеими руками, схватил мою ладонь и затряс. — Я после того стрима всё понял! Завязал с этим делом! Вы мне его жизнь спасли, я ж видел, как он у вас под скальпелем ожил! Я вам по гроб жизни обязан, доктор, по гроб! Если что нужно, только свистните!

— Вот это правильное решение, — кивнул я, и впервые за день мне полегчало. — Зверь у вас боевой, преданный, ещё лет десять проживёт, если беречь. Цены ему не будет как сторожу да компаньону.

Он расплатился и ушёл, бережно неся переноску, рассыпаясь на ходу в благодарностях и обещаниях. И в клинике после него стало чуть теплее. Хоть одна хорошая нота в этот беспросветно паршивый день.

Ради таких вот минут, ради ожившего сердца и счастливого хозяина я когда-то и пошёл в эту профессию. Команда, глядя на меня, заметно приободрилась и подтянулась.

Приём катился дальше своим чередом. Я как раз склонился над смотровым столом, осматривая дрожащую болонку, а нервная хозяйка стояла рядом и заламывала руки, когда это и началось.

Из-за двери стационара вдруг раздался вой.

Низкий, утробный, нечеловеческий вой, от которого у болонки на столе шерсть встала дыбом, а у меня по хребту продрал мороз. Следом грянул грохот, что-то тяжёлое опрокинулось, зазвенели по полу миски, лязгнул и затрещал металл. Будто там, за дверью, что-то с корнем выдирали из пола.

— Боже мой, что это⁈ Что там у вас⁈ — нервная дама отшатнулась от стола, прижимая к себе болонку.

— Всё в полном порядке, не волнуйтесь, — я выпрямился, отработанная маска спокойствия легла сама. — Плановая процедура, шумная немного. Денисов, подмени меня, закончи осмотр. Ксюша, побудь с гостьей.

И, не дожидаясь ответа, я уже срывался с места, на ходу стягивая перчатки. Саня без единого слова рванул за мной. Ксюша метнулась наперерез к перепуганной даме, заслоняя её собой от двери стационара, заговаривая, выпроваживая в дальний угол приёмной. В клинике враз запахло бедой, мы все это почуяли.

Я распахнул дверь стационара и остановился как вкопанный.

Картина была как из дурного сна. Весь стационар, от пола до потолка, заволокло густым, клубящимся туманом. Ледяным паром, что оседал колючим инеем на всём подряд. Воздух обжигал лёгкие холодом, изо рта валил пар, стёкла вольеров затянуло узорчатой наледью, на полу хрустел иней. В этом снежном мареве метались обезумевшие от страха звери, бились о прутья и кричали на все голоса.

Под потолком, в панике нарезая круги орал Феликс.

— Товарищ главврач! Диверсия! Вредительство! — каркал он, роняя перья. — Это не я газ пустил, клянусь! Я не при делах, я мирный интеллигент! Само рвануло, стихийно, как Февральская революция! Спасайся кто может, товарищи, грядёт ледниковый период!

Я шагнул внутрь, мороз тут же впился в кожу, выбил из лёгких облако пара. Тёплый стационар за мгновение превратился в ледник.

В вольерах творилось светопреставление. Искорка металась в своей воде, которая на глазах подёргивалась ледяной коркой, и от ужаса выбрасывала клубы пара, тут же замерзавшие на лету. Где-то под ногами быстро прошмыгнула Шипучка, убегая в приёмную. Невидимый Паскаль вопил из своей клетки тонким голосом, что всех нас сейчас заморозит к чертям. Стылый воздух драл горло, ресницы смерзались, под ногами хрустел нарастающий лёд.

А из дальнего угла, из-за ширмы, сквозь весь этот ледяной хаос пробивался тонкий, жалобный, совсем детский плач. Плакал Вэллор. Мой немой, непроницаемый, наглухо запертый для эмпатии дракончик, который месяц молчал как камень, впервые за всё время подал голос вслух, и этот голос был полон такого чистого детского ужаса, что резал по сердцу.

Сердце у меня оборвалось и ухнуло вниз. Я бросился через морозную, обжигающую мглу к ширме, к кварцевому куполу, решив в тот миг, что беда с драконом, что это его эволюция или болезнь, что я непростительно опоздал, прозевал.

И только на полпути, поскользнувшись на наледи, я осёкся. Морозный туман. Иней. Лёд, нарастающий по стенам. Это был не драконий жар. Это был холод. Криоген. А криоген в моей клинике был только один.

И в этот самый миг из клубящегося ледяного тумана, прямо мне навстречу, выступил Пуховик.

Только это был уже не мой ласковый снежный барсёнок, не пушистый малыш, что спал у меня на коленях и чихал снежинками. Из тумана на меня надвигался огромный снежный барс, выросший за считаные минуты втрое, ростом теперь с крупного волка.

Густая шерсть стояла на нём дыбом и вся, до последней шерстинки, искрилась, переливалась колючим инеем. Под лапами трещал и нарастал лёд. А его глаза, добрые, круглые, золотистые глаза моего Пуховика, горели сейчас диким, мутным, нечеловеческим красным огнём.

За спиной у меня испуганно ахнул, оскользнувшись на льду, Саня. Я выставил руку, не пуская его дальше.

— Стой где стоишь, — выдохнул я одними губами, не сводя глаз со зверя. — Не дёргайся. Тихо.

Он надвигался медленно, тяжело, припадая на лапы, и каждый его шаг оставлял на схватившемся льдом полу расплывающийся белый узор инея. От него, от его вздыбленной искрящейся шкуры, шёл такой холод, что я чувствовал, как между нами стынет и твердеет воздух. Он не играл, как прежде. Он шёл на меня, на ближайшее живое тепло.

Я по привычке, рефлекторно, как делал уже сотни раз, раскрылся ему навстречу эмпатией и отшатнулся, как от удара раскалённым прутом. Там, где всю эту весну жило тёплое, сонное, доверчивое «человек рядом, плед, тепло, хорошо», сейчас бушевал слепой багровый рёв, сплошная боль, ярость и ужас перестройки, рвущий зверя изнутри.

Я очень медленно выпрямился, не делая резких движений и не отводя взгляда. Где-то на краю сознания билась холодная врачебная мысль, вот оно, то самое, о чём я предупреждал Ксюшу неделю назад. Переход на четвёртый уровень. Гормональный и эфирный взрыв. Зверь, который не узнаёт хозяина. Я знал, что он будет. Но что он пройдет именно так… Даже исходя из своего опыта я не мог предположить. Тут было что-то нетак.

Барс припал на передние лапы, прижал уши к голове и утробно заворчал, от этого ворчания задребезжали в рамах стёкла. С клыков капала, тут же замерзая сосульками, слюна. Красные глаза, не мигая, уставились прямо на меня, на ближайшую тёплую цель.

Эволюция продолжалась. И Пуховик меня не узнавал.

Барс надвигался, каждый его шаг оставлял на схватившемся льдом полу расплывающийся узор инея. Я держал взгляд на его морде, не мигая, и очень медленно завёл руку в карман халата. Там, на самом дне, среди обрывка бинта, лежал засохший кусок вяленой оленины. Угощение для самых трудных пациентов, припрятанное на чёрный день. Чёрный день настал.

— Пуховик, — позвал я тихо. — Это я. Свои. Смотри, что у меня есть.

Я бросил оленину на пол, в полуметре перед барсом. Кусок шлёпнулся на наледь и проехал по ней с тихим скрипом.

Барс на еду даже не повёл носом. Красные мутные глаза остались на мне. У него в горле заклокотало ворчание, перешло в шипение, я успел только подумать, что вот сейчас он и прыгнет.

Он и правда прыгнул.

Старческие рефлексы тут бы не сработали. Меня спасло накачанное адреналином молодое тело. Оно само отшатнулось в сторону, и я ударился бедром о смотровой стол. Боль тут же прострелила недавно заживший бок, и я невольно поморщился.

Барс пролетел там, где мгновение назад была моя грудь, врезался в тележку с инструментами и снёс её с грохотом. Зажимы, лотки, корнцанги брызнули по льду железным веером.

— Мих! — заорал из дверей Саня, бледный как простыня. — Ты живой⁈

— Не лезь! — рявкнул я, поднимаясь и не сводя глаз с барса. — Стой там!

Зря я это сказал. Саня моих окриков сроду не слушался в минуты опасности, такая уж у него была дурная геройская жилка. Он схватил с пола опрокинутую швабру, выставил её перед собой, как копьё, и пошёл на барса бочком, отвлекая на себя.

— Эй, Пух! — Саня молотил воздух шваброй и пятился к стене. — Сюда иди, коврик-переросток! На меня смотри, морда снежная! Я вкуснее доктора, я после смены не мытый!

Барс развернулся к новому звуку всем своим вздыбленным искрящимся телом. И тут Саня всерьёз пожалел о своём геройстве, я прочитал это по его вытянувшемуся лицу. Прыжок вышел такой стремительный, что швабра не помогла. Барс снёс Саню с ног, опрокинул на спину и навалился сверху, прижав к полу. Распахнутая пасть с дымящимися от холода клыками зависла прямо над Саниным горлом.

— Миха-а-а! — просипел Саня, упираясь обеими руками в мохнатую грудь. — Сними его, сними!

Метнувшись к стене, я сорвал с крюка тяжёлую совковую лопату, которая предназначалась для расчистки крыльца зимой (она сюда временно переехала, пока разбирали кладовую), и с размаху, плашмя, обрушил её барсу на бок. По рёбрам, чтобы сбить и отпугнуть.

Удар отдался мне в плечи, будто я приложил лопатой бетонную тумбу. Барс взвизгнул, отскочил с Сани в сторону, припал на лапы и зашипел на меня, прижав уши. Саня кубарем откатился под стол и затих там, тяжело дыша.

Из дальней клетки, где сидел хамелеон, донесся тонкий истеричный визг. Самого Паскаля видно не было, перепуганный зверь слился с прутьями и стеной и сделался невидимым, только голос выдавал, где он там трясётся.

— Зарежут! Всех зарежут! — верещал он из пустоты. — Я ж говорил, что тут живодёрня! Морозом сперва уморят, а после на опыты пустят!

Я стоял с лопатой наперевес, и в голове билась холодная врачебная мысль. Эволюция. Гормональный и эфирный шторм, который сейчас выжигает зверю мозг и перекраивает Ядро. Я знал, что это пройдёт, я предупреждал об этом раньше. Вот только проходить оно должно было совсем не так.

Я раскрылся барсу навстречу эмпатией, как делал сотни раз, потянулся к тому тёплому сонному «человек рядом, плед, тепло, хорошо», которое жило в нём все время.

Отдёрнулся, будто схватился голой рукой за оголённый провод. Там, внутри, бушевал слепой багровый рёв. Сплошная боль вперемешку с яростью, ни единого проблеска того доверчивого малыша, что чихал мне в ладонь снежинками. Зверя рвало изнутри, он не понимал, что с ним, и крушил всё тёплое, до чего мог дотянуться.

Барс собрался и прыгнул снова.

Шарахнувшись назад, в угол, я споткнулся о перевёрнутую тележку и впечатался лопатками в холодную стену. Дальше отступать было некуда. Барс взвился в воздух, я выставил лопату, но он в полете перехватил бросок, вильнул, и вместо груди клыки нашли мою ногу. Пасть сомкнулась на левой икре.

Вспыхнула дикая боль, прошила всю ногу до бедра. Я заорал, упёрся черенком лопаты барсу в плечо, отжимая морду, но клыки сидели в мякоти глубоко. Рука сама дёрнулась к загривку зверя, к тому месту за ушами, удар по которому вырубил бы любого хищника. Я её удержал. Это мой пациент. Я его не покалечу.

Сверху, из-под самого потолка, спикировала белая тень.

— Получай, контра мохнатая! — проскрипел Феликс, входя в боевое пике. — За власть Советов!

Сова обдала морду барса густой струёй едкого дыма из испаряющейся слюны, тут же подёрнувшегося на морозе мутным облаком, и с лёту, со всей дури долбанула его клювом в макушку. Барс взвыл, мотнул головой, фыркнул морозным паром, разжал челюсти и отпустил мою икру. У него заслезились глаза от дыма, он замотал головой, потеряв на миг меня и направление.

Я сполз по стене на здоровое колено, зажимая ладонью располосованную икру. Сквозь пальцы толчками шла горячая кровь.

Дезориентированный барс пятился, фыркал и эту фору надо было использовать немедленно, пока дым не выветрился.

Я на четвереньках, волоча раненую ногу, рванул к раковине и зашарил в нижнем ящике, расшвыривая всё подряд.

В ящике, под мотками изоленты и запасными зарядными мембранами, лежал электрошокер. Я держал его для самых буйных пациентов, которых нельзя ни уговорить, ни усыпить. Я выдернул его, перекатился навстречу барсу, который как раз проморгался и снова нашёл меня, ткнул разрядником ему в бок, в самую гущу искрящейся шерсти.

Щёлкнул разряд. Барс взвизгнул, дёрнулся всем телом и затряс головой.

И всё.

Для пета первого уровня этого хватило бы за глаза, такой заряд свалил бы и быка. Но Ядро четвёртого уровня сожрало весь разряд. Барс встряхнулся, оскалился и снова двинулся на меня, теперь уже зло, осмысленно, будто я ему этим тычком только досадил.

— Саня! — заорал я. — Хватит под столом отлёживаться! Надо вырубить его! Других вариантов нет!

Саня выкатился из-под стола без единого слова. Геройства в нём не убавилось, дури тоже. Мы кинулись на барса с двух сторон. Я обрушился сверху, навалился всем весом на холку, вдавливая морду в ледяной пол, чувствуя, как мёрзнут ладони о вздыбленную шкуру. Саня плюхнулся на задние лапы, обхватил их в обнимку и заголосил.

Барс был силён неимоверно. Он подкидывал нас, как двух котят, мотал, ревел, под нами трещал и крошился лёд. Я держал его морду у пола обеими руками, наваливаясь грудью, и понимал, что долго мы так не протянем.

Дверь стационара распахнулась, и внутрь ворвались Денисов с Ксюшей.

— А-а-ах! — Ксюша застыла на пороге, прижав ладони ко рту, очки мгновенно запотели от перепада холода. — Что у вас тут⁈

— Кирилл! — гаркнул я, не оборачиваясь, выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы. — Усыпляй его! Живо! Набирай Золетил и Ксилазин, дозировка как на медведя! Полную! Шевелись!

Денисов рванул к запертому шкафу с препаратами, нащупывая в кармане ключ. Руки у него ходили ходуном. Он отпер дверцу, схватил две ампулы, и одна тут же выскользнула из дрожащих пальцев, звякнула об пол и укатилась под стеллаж.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, шаря по полкам. — Где шприц…

— Давай быстрее, ботаник! — взвыл Саня, которого барс как раз подкинул и приложил спиной о ножку стола. — Он меня сейчас на лоскуты порвёт, мать твою!

— Кирилл! — рявкнул я. — Соберись! Дыши и работай! Быстро!

И что-то в Денисове щёлкнуло. Он замер, набрал полную грудь воздуха и трясущиеся руки вдруг стали твёрдыми. Бывший главврач, привыкший к чистеньким смузи для собачек, куда-то испарился. Остался нормальный врач. Он подхватил с полки вторую ампулу, точным движением сорвал колпачок, набрал шприц до нужной метки, выпустил воздух и метнулся к нам.

— Бедро держите! — крикнул он, опускаясь на колени. — Не дёргайте!

Навалившись сильнее, я придавил барса к полу. Денисов всадил иглу в напряжённое бедро зверя, надавил на поршень до упора и отскочил.

Несколько секунд ничего не происходило. Барс под нами рвался, ревел, я уже думал, что доза мала, что Ядро четвёртого уровня сожжёт и наркоз. А потом рёв пошёл на спад. Под моими ладонями мышцы обмякли, лапы перестали скрести лёд, красный огонь в глазах подёрнулся плёнкой и погас. Огромное тело отяжелело, осело и затихло.

Барс уснул.

Я скатился с него на холодный пол и привалился к опрокинутому столу. Сердце колотилось где-то в горле. Саня сполз с задних лап зверя и распластался на спине, раскинув руки.

— Это был… полный абзац, — выдохнул он в потолок, всё ещё не веря, что цел. — Пет с ума сошёл. Натурально с катушек слетел, я чуть в штаны не наделал.

— Не сошёл он с ума, — я мотнул головой, отдирая взгляд от спящего барса. — Эволюция это. Но проходит она неправильно. Слишком быстро и зло. Обычный скачок на уровень так не выглядит. Тут что-то ещё. Что-то не то.

В стационаре медленно теплело. Ледяной туман оседал, иней подтаивал и капал по стенам. Искорка перестала паниковать и теперь обиженно пускала пузыри, разбивая ледяную корку, всем своим видом давая понять, что в приличной клинике саламандру в лёд вмораживать не должны. Из клетки осторожно, бочком, проступил из невидимости Паскаль, поводил выпученными глазами по сторонам, убедился, что мороз кончился, и снова забился в дальний угол, бормоча себе под нос что-то про человеческое коварство. Где-то за ширмой, выплакавшись стих Вэллор. Его я по-прежнему не слышал, глухая немота, как и всегда, и от этого после детского плача мне стало особенно не по себе.

Ксюша подошла, переступая через раскиданные инструменты, и вдруг охнула, уставившись вниз.

— Михаил Алексеевич! — голос её сорвался. — У вас кровь! Нога! У вас вся штанина… господи, да сколько же её!

Опустив глаза, я увидел, что левая штанина от колена до щиколотки набухла тёмным и липла к коже. Под ногой на льду натекла приличная лужа.

— А, это, — я попробовал отмахнуться и поморщился, боль наконец-то прорвалась сквозь схлынувший адреналин и накрыла волной. — Цапнул он меня. На прощание.

— В смотровую. Быстро, — отрезал Денисов, подхватывая меня под руку. — Ксюша, помоги. Не наступайте на неё, обопритесь на нас.

Они с Ксюшей подняли меня и почти волоком вытащили из стационара в приёмную, к смотровому столу. Нога при каждом шаге простреливала до бедра, я цедил воздух сквозь зубы и старался не давить на неё. Саня остался в стационаре вязать спящего барса, благо проволоки и брезентовых ремней у нас хватало.

— Это ж надо, какой кипиш, — донёсся сверху скрипучий комментарий Феликса, устроившегося на карнизе и оглядывающего разгром. — Пролетарии разбушевались! Никакой сознательности, никакой дисциплины в народной лечебнице! Перегрызлись, как меньшевики на съезде!

Меня усадили. Денисов взял ножницы и распорол штанину обнажая ногу. Зрелище было так себе…

Ксюша, не дожидаясь команды, уже орудовала инструментами. Лицо у неё стало каменным, тем самым операционным, при котором у неё переставали дрожать руки и пропадала вся её катастрофическая неуклюжесть. Она промыла рану перекисью, не дрогнув от моего шипения, обработала края, прижала тампон.

— Глубоко, — Денисов осматривал проколы, хмурясь. — До фасции дошёл, кажется. Михаил Алексеевич, это в травмпункт надо. Зашивать. Тут серьёзно, и укус, и заражение может быть, всё такое. Не самодеятельность.

— Никаких больниц, — отрезал я. — Никаких травмпунктов.

— Но почему? — он растерянно моргнул. — Это же по-человечески правильно, рана от укуса…

— От укуса дикого зверя, — я посмотрел ему в глаза, чтобы дошло. — Кирилл. В травмпункте меня спросят, кто меня покусал. И я обязан буду назвать вид и предъявить животное. Снежный барс четвёртого уровня, незарегистрированный как боевой. Они вызовут ГосВетНадзор. Сюда. В клинику. Где у меня в стационаре сова без чипа и… и ещё кое-что за ширмой. Будет проверка, и я не могу гарантировать, что они не заберут Пуховика. Понимаешь теперь, почему мы обойдёмся своими силами?

Денисов запнулся. До него дошло.

— Понял, — тихо сказал он. — Своими силами.

— Вот и славно. Ксюша, закрывай клинику, вешай табличку, гаси свет в приёмной, чтобы с улицы казалось пусто. Кирилл, в шкафу, верхняя полка слева, швейцарский анестетик в синей упаковке. Он и на людей идёт, я проверял. Коли мне в икру, по периметру раны. И бери иглу с нитью. Шить будешь ты.

Денисов уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Я? Но я же… я людям не шью, Михаил Алексеевич! Я ветеринар! У меня практики нет, я живого человека ни разу…

— А кожа и фасция у человека и у зверя, по-твоему, шибко разные? — я хмыкнул, доставая из-под себя свободный край халата, чтобы прикусить. — Стежок он и есть стежок. Узловой шов, четыре-пять штук, ты их на своём веку сотни накладывал. Считай, что я твой пациент. Выполнять! Иглу в руки!

Он постоял, сглотнул, и в нём снова проступил тот, второй Денисов, у которого не трясутся руки. Он вколол мне анестетик по краям раны, дождался, пока нога онемеет, заправил нить в иглодержатель и наклонился над моей икрой. Ксюша встала рядом, развела края раны ретрактором, придержала тампоном, подала ножницы. Слаженно, без единого лишнего слова, как давно сработавшаяся пара.

Шил Денисов хорошо. Аккуратно, ровно, стежок к стежку, и придраться я не сумел. Анестетик глушил боль до тупого давления, я сидел, прикусив край халата, и наблюдал за чужими руками, чинящими мою ногу, с профессиональным интересом. Где-то на краю сознания мелькнуло, что неплохо бы съесть чего-нибудь горячего, организм после такой встряски требовал топлива, и я тут же одёрнул себя. Не время, Покровский. Сначала зашейся.

— Готово, — Денисов выпрямился, отёр лоб тыльной стороной запястья. — Пять стежков. Завтра гляну, как затягивается. Антибиотик проколем для верности, и противостолбнячную я вам всё-таки введу, у нас в ветеринарной аптечке есть, тоже подойдёт.

— Молодец, — искренне сказал я. — Чисто сработал. Хвалю.

Денисов смутился и быстро отвернулся накладывать повязку, но я успел заметить, как у него порозовели уши.

— Михаил Алексеевич, а вот что мне покоя не даёт, — Денисов хмурясь затягивал бинт. — Эволюция же штатная вещь. Я в институте по учебнику зубрил, при переходе на новый уровень возможна агрессия, дезориентация, всплеск стихии. Но чтобы вот так, чтобы хозяина рвать… Я такого ни в практике, ни в литературе не встречал.

— И не встретишь, — я смотрел, как он бинтует, и в голове сама собой выстраивалась цепочка. — По учебнику переход идёт волной, сутки-двое зверь дёрганый, после устаканивается. Сила прибывает, психика догоняет. Постепенно. А тут рвануло за минуты. Будто кто-то снял предохранитель и дал газу в пол. Скачок не выращивают пинком, его вынашивают временем и покоем. Если зверь перешёл рубеж за десять минут с полным помрачением, значит, перескок подстегнули извне. Химией. Стимулятором. Эфирной встряской. Чем-то, что выбило тормоза и обрушило всю перестройку разом.

— Думаете, его чем-то накачали? — Денисов поднял на меня глаза. — Но как? Он же из стационара носа не казал, круглые сутки под присмотром.

— Вот это, Кирилл, и есть главный вопрос, — я поморщился, перенося вес со сшитой ноги. — Корм, вода, воздух, контакт с кем-то посторонним. Лазеек масса, если задаться целью. Кровь покажет.

Я говорил спокойно, а внутри натягивалась знакомая струна. Десять лет глухой завязки у Панкратыча рвутся ровно под чужой интерес. Безотказный барсёнок в одночасье срывается в бешенство ровно тогда, когда нам и без того тошно. Два удара под дых за одну неделю, оба будто случайные, оба ложатся как влитые в чью-то чужую руку. На совпадение это походило всё меньше.

Мое чутье выло в голос. Вот только к делу его не подошьёшь. Тыкать пальцем в Флаберовичей, в затаившуюся Комарову или в Синдикат без единой улики я не имел права даже мысленно. Поэтому я придержал эту мысль при себе, наклеил на неё бирку «проверить кровью» и переключился на насущное.

— И вот ещё что, — я закатал рукав на руке. — Ксюша, вакутейнер и иглу. Возьмёте у меня кровь. Две пробирки. Хочу проверить, что мне этот красавец в кровь занёс вместе со слюной. Мало ли какая дрянь у него на клыках после такой эволюции. Перестрахуемся.

Ксюша набрала две пробирки крови, аккуратно подписала и упаковала в контейнер.

— Саня! — крикнул я в сторону стационара. — Связал переростка?

— Намертво, как колбасу! — отозвался взмыленный, довольный собой Саня, появляясь в дверях. — Хоть на выставку выставляй. Чего надо?

— Надо смотаться. Держи контейнер, тут две пробирки моей крови. Отвезёшь в ночную лабораторию на Кузнецова, ту, что круглосуточная, я с ними работал. Скажешь, срочный анализ, полная биохимия плюс токсикология, на эфирные стимуляторы тоже пусть прогонят. Я завтра позвоню, оплачу. Деньги на такси возьми в кассе.

— Сделаю, — Саня цапнул контейнер, сунул в карман, схватил из кассы купюру и уже в дверях обернулся. — Мих, а с ногой-то как? Ты это… не геройствуй сверх меры. Тебе ж ещё нас всех на ноги ставить.

— Иди уже, заботливый, — буркнул я. — Дуй в лабораторию.

Саня умчался. Дверь за ним звякнула и снова стихла. Я попробовал встать, приёмная вокруг качнулась, поплыла, углы разъехались, свет ламп размазался в мягкие пятна. Швейцарский анестетик догнал меня всей своей дозой и накрыл с головой.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша подскочила, подхватила меня под локоть. — Вам плохо?

— Мне хорошо, — честно ответил я, потому что боль из ноги ушла совсем, а вместе с ней ушла и половина окружающей реальности. — Слишком хорошо.

Старик внутри меня тоскливо отметил, что вкатил человеческому телу медвежью дозу и теперь будет за это расплачиваться. Молодому телу было всё равно, оно поплыло, разомлело и норовило прилечь прямо тут, на холодном полу приёмной, это блаженное безразличие старик на дух не переносил.

— Ксюш, я… домой не поеду сегодня, — выговорил я, цепляясь за её плечо. — Мало ли. Барс проснётся, наркоз отойдёт, мало ли что. Я должен быть рядом. Ночую тут.

— Да куда вам в таком состоянии ехать, — она помогла мне доковылять раскладушки, которую Денисов успел разложить, пока мы ковыляли. — Ложитесь. Я подежурю, послежу за всеми.

Я добрался до раскладушки, рухнул на неё прямо в халате, и меня вырубило, едва голова продавила плоскую подушку. Последнее, что я успел подумать, было что-то про неправильную эволюцию и про то, кто и зачем мог её устроить. Мысль не додумалась. Меня выключило.

Проснулся я от того, что в черепе кто-то деловито работал отбойным молотком. Голова раскалывалась, во рту стояла сушь, как в Каракумах, нога при первом же движении отозвалась пульсирующей болью. Я полежал, привыкая к новому дню и к собственному разбитому состоянию, сел, спустил ноги с раскладушки и зашипел.

Я проспал часов восемь, не меньше, мёртвым медикаментозным сном без единого сновидения.

Доковыляв до людской аптечки, я вытряхнул на ладонь две таблетки ибупрофена, запил их водой прямо из-под крана и постоял, привалившись к раковине, дожидаясь, пока в голове хоть немного развиднеется. Ногу при ходьбе приходилось беречь, я заметно припадал на левую и чувствовал себя на все свои шестьдесят один.

В стационаре было уже почти тепло, от ночного ледника не осталось и следа, только кое-где по углам поблёскивали лужицы талой воды и на полу темнели разводы. Я заглянул внутрь и обнаружил Ксюшу, укрытую до подбородка пледом, она сидела взъерошенная и смотрела на меня красными недоспавшими глазами.

— Доброе утро, — сказал я. — Как спалось?

— Ужасно, — мрачно ответила Ксюша.

— Это потому что Шипучка опять во сне кислотой капала? — посочувствовал я. — Или Искорка булькала?

— Я думал, это та троица гладиаторов всю ночь храпит! — встрял с жёрдочки Феликс, до этого притворявшийся спящим, а теперь оживившийся и явно копивший своё мнение к этому моменту. — Бессонную ночь провёл, товарищи, прислушивался к этому безобразию! Но по сравнению с тобой, товарищ главврач, эта троица, невинные младенцы в колыбели! Это же не храп! Это запуск ракеты «Союз» в космос вперемешку с тракторным заводом на полной мощности! Под утро я уже думал, что началась артподготовка!

— Обычно я не храплю, — я потёр ноющий висок, чувствуя, как розовеют уже мои собственные уши. — Это от лекарств. Ветеринарная доза анестетика свалит и слона, а у слона, между прочим, храп будь здоров.

— Оправдания контрреволюционера, — фыркнул Феликс и демонстративно отвернул голову на сто восемьдесят градусов, как умеют только совы.

Подойдя к Пуховику, я присел рядом. Огромный барс лежал на боку в углу, спелёнутый брезентовыми ремнями, и глубоко дышал во сне. В нём сейчас не было ничего грозного. Спящий, он опять стал похож на того доверчивого малыша, только размером с хорошего волка.

Я осторожно положил ладонь ему на бок, под рёбра, послушал пульс Ядра пальцами. Ритм был ровный, спокойный, без вчерашнего рваного жара. Буря внутри улеглась. Я потянулся эмпатией, тихонько, и ничего не услышал, кроме глубокого, пустого сна. Ни ярости, ни тепла. Просто темнота.

— Денисов перед уходом расписал ему усыпин, — Ксюша подошла, кутаясь в плед. — Лёгкий седатив, чтоб не буянил, когда наркоз отойдёт. Сказал, пусть поспит до обеда, эволюция дозреет во сне, оно и спокойнее. И вам, говорит, велел кланяться и ногу беречь.

— Молодец Денисов, — кивнул я. — Всё по уму сделал. Хвалю.

Я обвёл взглядом две раскладушки и приподнял бровь.

— А вторая кровать откуда? Вчера тут одна стояла, твоя, — заметил я.

Ксюша вдруг порозовела и принялась теребить край пледа.

— Это Саня, — призналась она. — Вчера, когда узнал, что вы остаётесь ночевать, он раскладушку откуда-то приволок. Сказал, ну раз вы заняли мою раскладушку, то не на полу же мне спать, — она слегка покраснела. — В общем, притащил, поставил и ушёл уже за полночь.

— Заботливый он у нас стал, — хмыкнул я, и от меня не укрылось, как Ксюша при имени Сани зарделась гуще. — Подрос мужик. Слушай, а сама-то ты когда уже в нормальную квартиру съедешь? Сколько можно на раскладушках ютиться? Ты ассистент главного врача, а не бездомная.

— Да нашла уже вроде, — Ксюша опустила глаза. — Однушку, недалеко, через две остановки. Хозяйка хорошая, со зверями пускает, я Шипучку показала, она не против. Со следующей недели въеду. А как ваша нога?

— Болит, — честно сказал я, перенося вес и снова кривясь. — Дёргает. Денисов вчера зашил на совесть, заживёт.

Доковыляв до ширмы в дальнем углу, я заглянул за неё, к кустарному кварцевому куполу. Внутри, в половинке собственной скорлупы, спал Вэллор. Крохотный, раскалённый, от его тельца исходило ровное тепло, ладонь я держал у стекла и грел её, как у печки.

Спал он спокойно, и от ночного плача не осталось и следа. А меня тот плач не отпускал.

Я снова, в который раз, потянулся к нему эмпатией. И снова уткнулся в глухую стену. Месяц рядом, а слышу его не больше, чем камень в футляре от «Алмазного Клыка». Тревога эта была тихая, но точила постоянно. Здоровый ли он? Нормально ли растёт?

Слышу-то я любого зверя, а его, единственного, нет.

Я задёрнул ширму. Этой загадке я сейчас ничем помочь не мог. Дел и без неё хватало по горло.

Желудок выбрал именно этот момент, чтобы напомнить, что последний раз я ел вчера до всей катавасии. Он издал протяжный требовательный звук, на который Феликс немедленно отреагировал.

— Опять у главврача в животе буржуазная буря, — прокомментировал он. — Голодные бунты в правящих верхах. До добра не доведёт.

— Помолчи, революционер, — я потёр живот. — Ксюш, в холодильнике вчерашние Валентинины пирожки оставались? Один бы сейчас не помешал, прямо натощак. И чаю покрепче.

— С капустой и с повидлом, — Ксюша оживилась, обрадовавшись понятному делу. — Сейчас принесу, и таблетку вашу запьёте. Вам с больной ногой и на голодный желудок никак нельзя.

Она убежала на нашу импровизированную кухню, а я остался стоять, привалившись к косяку, и смотреть на спящего барса.

— Меня вот что волнует, — сказал я скорее себе, чем кому. — Что вообще стряслось с Пуховиком. Много раз я видел переход на четвёртый уровень. Так не бывает само по себе. Что-то его подтолкнуло. Или кто-то…

Вопрос повис и ответа на него у меня не было.

В дверь пет-пункта кто-то требовательно, настойчиво забарабанил.

Я вздохнул, оторвался от барса и, прихрамывая, побрёл через приёмную открывать. За матовым стеклом темнел крупный силуэт. Я отпер замок, потянул дверь.

На пороге стоял Семён Панкратыч. Трезвый, гладко выбритый, посвежевший, в чистой рубашке, от вчерашнего опухшего пьяного старика не осталось и следа. И лицо у него было бодрое, даже радостное, и в руке он мял свёрнутую в трубку газету.

— Покровский, — выпалил он с ходу. — Я к тебе извиняться шёл, с самого утра собрался, вот прости за вчерашнее, за помещение, за всё. Думал, кофе по дороге возьму, чтоб не с пустыми руками. Купил у метро газетку к кофе-то. И вот, полюбуйся-ка, что люди добрые про тебя пишут!

Заголовок первым ударил по глазам, и сердце у меня ёкнуло. «Пет-пункт на окраине» крупными чёрными буквами над моим лицом, это начало для приговора, а не для похвалы.

Я приготовился к худшему. Раздутая жёлтая история о том, как в подпольной живодёрне на окраине бешеные твари калечат людей, проверка за проверкой, ГосВетНадзор на пороге, и привет нелегальному дракону за ширмой. Заставив себя оторваться от кричащей шапки, я вчитался в мелкий текст под ней.

Чем дальше я читал, тем сильнее у меня отвисала челюсть.

Под зубодробительным заголовком пряталась самая настоящая хвалебная ода. Журналист по фамилии Стоцкий, явно не жалея эпитетов, расписывал, как «гениальный фамтех с городской окраины раз за разом вытаскивает с того света зверей, от которых отказались в дорогих синдикатовских госпиталях».

Дальше шло про то, как этот самый фамтех «принципиально не навязывает клиентам платные пустышки, в отличие от иных раскрученных коллег», и отдельным абзацем, про то, как он «не побоялся поставить на место чиновников от ветеринарного надзора». Заголовок оказался обыкновенной бульварной заманухой, наживкой для зевак у метро, а под ней лежал текст, за который в рекламном агентстве содрали бы с меня сотни тысяч.

— Что там, что там? — за спиной у меня зашевелились. На шум из стационара выглянула Ксюша, следом от смотрового стола подтянулся Денисов, а из подсобки высунулся Саня. Все трое сгрудились у меня за плечом, читая через голову.

— Ни фига себе! — Саня присвистнул и ткнул пальцем в строчку про синдикатовские госпитали. — Да мы теперь звёзды! Мих, нас в газете пропечатали! «Гениальный фамтех»! Это про тебя, между прочим!

— Это же лучшая реклама, какую только можно вообразить, — Денисов поправил очки и перечитал абзац про платные пустышки с явным удовольствием, потому что камень летел прямиком в огород его бывших работодателей. — Нам теперь и вывеска на фасад не нужна. Завтра под дверью очередь будет стоять.

Держа газету, я хмурился. Полагалось радоваться, а внутри ворочалось неудобное.

— Радость-то радостью, — сказал я медленно. — Только вот кто за неё заплатил? Такие материалы на первой полосе просто так не появляются. Флаберовичам по ту сторону дороги это поперёк горла, им меня хвалить резона нет, скорее наоборот. Значит, либо Стоцкий сам проникся. Либо кто-то заказал. И если заказал, то я бы поставил на Базиля. Гольдман любит вот так, исподтишка, доброе дело сделать и в тенёчке остаться.

— Да какая разница, кто! — отмахнулся Саня. — Хвалят же, а не ругают! Грех отказываться!

— Разница есть, — буркнул я, но развивать не стал. Версий было две, обе пока без доказательств и тянуть эту нитку я не собирался.

С жёрдочки в стационаре донёсся скрипучий голос Феликса, уловившего общее воодушевление.

— Печатное слово — оружие пролетариата! — провозгласил он. — Наконец-то прогрессивная пресса заметила нашу народную лечебницу! Требую выписать газету в стационар! Для подъёма боевого духа личного состава!

— Тебе только дай печать почитать, агитатор, — хмыкнул Саня. — Ты ж половину слов через одно понимаешь.

— Зато какие слова! — не смутился Феликс. — «Зарвавшиеся чиновники»! Музыка!

Я свернул газету и сунул её под мышку. Хвалебная статья грела самолюбие, спору нет, но вопрос «кто и зачем» сидел занозой и портил всю радость.

Панкратыч, всё это время мявший на пороге кепку, наконец решился. Он шагнул в приёмную, виновато сгорбившись.

— Мишаня, — выдавил он, комкая козырёк. — Ты уж прости старика дурного за тот запой. Бес попутал. Я не помню как мне бумаги под нос сунули, помню только рюмку, да рюмку… и поплыл. Подмахнул не глядя. И вышло, вишь, что подписал договор аренды на твоё помещение. Стыдоба.

— Было и было, Семён Панкратыч, — я свернул газету. — Кто старое помянет…

— Нет уж, — он расправил плечи, и в глазах прорезалась прежняя твёрдость. — Я сейчас к этим архаровцам за стену пойду. Сам пойду. Разберусь, как они у меня договор выудили, на каких таких условиях. Глядишь, отыграю.

— Я с вами, — я отложил газету на стойку. — Там мужики крепкие, бригада. Мало ли как разговор повернётся. Вдвоём оно надёжнее.

— Нет, — отрезал Панкратыч так, что я осёкся. — Я сам кашу заварил, Мишаня, мне и расхлёбывать. Не маленький. А ты вон на ногу припадаешь, тебе геройствовать сейчас без надобности. Дай мне полчаса. Сам схожу. Так вернее.

Спорить с ним было бесполезно, я это понял по голосу. Панкратыч нахлобучил кепку, кивнул и вышел за дверь, в смежное помещение, откуда уже доносился стук молотков.

Дверь за ним закрылась.

Колокольчик звякнул, вошла первая клиентка с переноской, в которой возмущённо орал кот. За ней маячил мужичок с хорьком на поводке. Реклама уже работала, или просто понедельник выдался хлопотный, неважно, приём начинался.

Денисов привычно встал за стол, натянул профессиональную улыбку и принял переноску.

— Проходите, присаживайтесь. На что жалуемся?

Пристроиться рядом, чтобы подстраховать, я не успел, из стационара пулей вылетела Ксюша, чуть не сбив с ног мужичка с хорьком.

— Михаил Алексеевич! — выпалила она, сияя. — Пуховик! Очнулся! Лежит спокойный, глаза грустные! Узнаёт!

У меня подпрыгнуло сердце. Я повернулся к Денисову.

— Кирилл, один справишься? Мне надо.

— Конечно, — он уже выслушивал кота фонендоскопом. — Если что серьёзное, позову. Идите, идите.

Я, припадая на зашитую ногу, заторопился в стационар.

Огромный снежный барс лежал в дальнем углу, на расстеленном брезенте. Ксюша уже сняла с него ремни. Он не бушевал, не скалился, лежал спокойно и смотрел куда-то в стену поверх моей головы.

Я выдохнул с облегчением. Глаза у него снова были голубые, чистые, без вчерашнего багрового огня. Только сам он стал теперь с доброго волкодава, плечистый, тяжёлый, и эта новая стать сидела на нём непривычно.

— Ну как ты, герой? — позвал я мягко, опускаясь рядом на корточки, насколько позволяла нога.

Я осторожно раскрылся ему эмпатией, готовый отдёрнуться при первом же намёке на вчерашний хаос. И связь легла сразу, без помех. После эволюции она стала чётче, плотнее, будто кто-то подкрутил расплывчатую картинку.

Раньше я ловил от Пуховика детское бессвязное лопотание, мешанину из тепла и обожания. Теперь оттуда пришёл голос. Не словами, конечно, образами и оттенками, но я перевёл их для себя в слова, они получились другие. Подростковые. Чуть ленивые, флегматичные, с ноткой угрюмого достоинства.

«Бывало и лучше», — отозвался барс и едва заметно повёл ухом.

Невольно хмыкнув, я покачал головой. Малыш, который ещё неделю назад чихал мне в ладонь снежинками и катался кверху пузом, вырос за одну ночь в неразговорчивого верзилу.

«Слышу тебя яснее, — ответил я ему так же, через связь. — Голос прорезался. Поздравляю с четвёртым уровнем».

Барс помолчал, отвёл взгляд, и по связи потёк стыд.

«Я не понимал, что делаю, — пришло от него. — Видел вас как сквозь красное. Всех. Хотел рвать. Тебя в ногу… — он осёкся. — Извини. Я виноват».

— Нет, — сказал я вслух и положил ладонь ему на тёплый бок. — Твоей вины тут нет. Это я прозевал. Понадеялся, что у нас в запасе ещё месяц-другой. Видишь ли, такой эмоциональный срыв обычно накрывает зверя в середине четвёртого уровня, когда сила уже устоялась, а не в первую же ночь после скачка. Я готовился к нему позже. И недоглядел. Так что виноватых тут нет, есть недосмотр старого доктора.

«Старого, — по связи скользнула тень усмешки. — Ты молодой».

— Это долгая история, — отмахнулся я. — Слушай меня. Теперь мы с тобой будем заниматься. Каждый день, понемногу. Учиться держать силу в узде, не давать ей хлестать через край. Чтобы ты вырос в настоящего фамильяра. Управляемого и надёжного. Договорились?

По связи плеснуло чистой, ничем не замутнённой радостью, той самой, детской, которая никуда не делась под угрюмой подростковой коркой.

«Тренироваться. Хорошо, — барс приподнял голову. — Только не в клетку. Не запирай».

— Не запру, — пообещал я. — В клетку я тебя сажать не стану. Но контрольный ошейник надену, с подавителем на крайний случай. И витамины проколю, тебя после такого скачка надо подкормить, Ядро истощено. Потерпишь иголку?

«Потерплю».

Тяжело поднявшись и придерживаясь за стену, я захромал к шкафчику с препаратами. Барс проводил меня взглядом, задержался на моей перевязанной ноге, и по связи снова толкнулась виноватая муть.

«Это я, — пришло тихо. — Прости».

— До свадьбы заживёт, — я махнул рукой, отпирая шкафчик. — Пять стежков. Денисов зашил аккуратно, через неделю и следа не останется. Не бери в голову, герой. С кем не бывает.

Из ящика я достал широкий, с вшитым кристаллом-подавителем ошейник. Такие надевали на боевых зверей в синдикатовских питомниках, я их навидался в той жизни. Штука была не для красоты, при вспышке неконтролируемой агрессии кристалл гасил Ядро на четверть силы, давал хозяину пару секунд форы. Я подошёл к барсу, показал ошейник на ладони, чтобы он рассмотрел и не пугался.

— Вот, гляди. Это не намордник, не привязь. Просто страховка. Если тебя снова накроет, как вчера, эта штука притормозит, не даст разойтись. Защита для тебя и для всех нас. Дашь надеть? — прямо спросил я.

Барс обнюхал кристалл, повёл носом, и по связи пришло настороженное «не больно?».

— Ни капли. Только щёлкнет застёжка, и всё.

Он опустил голову, подставляя шею. Я застегнул ошейник на толстой загривочной складке, проверил, чтобы не давил, чтобы проходили два пальца. Кристалл едва слышно тренькнул, синхронизируясь с Ядром, и погас, перейдя в спящий режим.

Закончив с застёжкой, я задержал ладонь у барса на загривке, в густой прохладной шерсти. Я почувствовал, как из глубины связи, из-под угрюмой подростковой корки, осторожно потянулось навстречу то самое, прежнее узнавание. «Это ты. Мой человек».

После вчерашнего багрового хаоса, после красной пелены, в которой он меня не видел и рвал, это тихое узнавание дорогого стоило. Я понял, что до этого всё-таки боялся, что прежнего Пуховика мне не вернуть, что эволюция выжгла в нём ту связь, которая нас связывала.

Но связь уцелела. Просто стала толще и спокойнее, как и всё в нём.

— Ну вот и свиделись, — тихо сказал я, потрепав его за ухом. — Здравствуй, что ли, заново.

Барс прищурил глаз и коротко боднул мою ладонь твёрдой головой. На большие нежности он, по новому своему статусу, уже не разменивался.

— Вот и ладно. Теперь о деле. Заниматься будем так. Утром, до приёма, полчаса на дыхание и на удержание стихии. Я научу тебя чувствовать момент, когда сила вскипает, и сбрасывать давление заранее, по чуть-чуть, не копить до взрыва. Усвоишь за пару недель, ты смышлёный.

«Понял. Чтобы не рвануло».

— Именно. А ещё будем работать на улице, в безлюдном месте, чтобы ты привык к простору и к чужим запахам, не дёргался по пустякам. Из тебя выйдет толковый напарник, я в этом не сомневаюсь.

На самом деле мы уже договаривались о тренировках. Только тогда говорили с Ксюшей, и Пуховик не понимал меня так хорошо, как сейчас.

Я должен был заняться плотно им уже тогда, когда обещал… Но постоянно находилось множество других дел. И больных животных. Мог ли я отказать им в лечении? Нет.

Вот и корил сейчас себя, что не хватило время на собственного питомца. Но благо, этого Пуховик не понимал. И у меня есть шанс всё исправить. И стать по-настоящему хорошим хозяином.

Я набрал в шприц комплекс с янтарной кислотой и эфирным стабилизатором, протёр барсу кожу на бедре, нашёл складку и ввёл иглу. Пуховик дёрнул шкурой, но стерпел, не шелохнувшись.

И вот тут, под иголкой, он и заговорил о главном.

«Я не хотел переходить сейчас, — медленно пришло от него, будто он сам силился разобраться в случившемся. — Рано было. Я чувствовал, что рано. Но меня будто что-то подталкивало изнутри. Зудело. Под кожей, в самом Ядре. Гнало вперёд, торопило. А когда перешёл… накатила злость. Сразу. И злость эта была какая-то… — он поискал образ, и по связи пришло ощущение чего-то инородного, занозы, не своей вещи. — Чужая. Будто не моя. Мне в нутро залили чужую злость, а я ей захлебнулся».

Я замер со шприцем в руке.

Зуд, гнавший к преждевременному скачку. Чужая злость, залитая извне. Я перебирал это, и врачебная картина складывалась сама собой. Слишком быстрый переход, за минуты вместо суток. Искусственно взвинченная агрессия, помрачение, какого не бывает при чистой эволюции.

И всё это стряслось не в любую из весенних ночей, а ровно в ту неделю, когда десятилетняя завязка Панкратыча вдруг лопнула под чужой стакан. Два удара, оба бьют по нам и оба маскируются под случайность.

И ещё одно. Все странности завелись в клинике не сами по себе, а с тех самых пор, как у нас появился незваный гость.

Я медленно повернул голову и посмотрел в дальний конец стационара, на клетку, где сидел, слившись с прутьями, пойманный ночью хамелеон.

Пазл сошёлся.

Кто-то выложил большие деньги на штучного зверя-невидимку и заслал его ко мне в клинику. Я думал, что ради разведки, чтобы вынюхать, кого я лечу и что прячется у меня за ширмой. Картотека, карточки пациентов, чужой интерес к моим тайнам.

Но теперь выходило, что одной разведкой дело не ограничилось. Пока невидимка шарил по полкам, кто-то ещё подобрался к Пуховику и накачал его дрянью, сорвавшей беднягу в преждевременный, бешеный скачок. Слишком гладко, чтобы списать на случай.

И запой Панкратыча в ту же неделю, и взломщик, и срыв барса, это все звенья одной цепи, а тянул за эту цепь кто-то умный, терпеливый, с деньгами и с тёмными намерениями.

Кто именно, я пока не знал. И, по чести, ещё сам для себя не решил, кому из недоброжелателей это под силу и зачем. Поэтому вслух ничего говорить не стал. Я просто сложил всё это в голове, прикрутил покрепче и приклеил бирку, что надо разговорить хамелеона. Он тут единственный, кто хоть что-то знает наверняка.

Из клетки на меня уставились два выпученных, нагло-испуганных глаза. Паскаль, поняв, что смотрят на него, тут же подёрнулся цветом прутьев и пропал из виду, только чешуя ещё мгновение поблёскивала там, где он только что был. Притворился пустым местом. Меня это не обмануло.

В дверь стационара сунулась голова Ксюши.

— Михаил Алексеевич, там Семён Панкратыч вернулся. Из-за стены. Вас спрашивает.

— Зови сюда, — сказал я, не сводя глаз с пустой на вид клетки.

Панкратыч вошёл, и по лицу его сразу стало понятно, что хороших вестей не будет. Бодрости поубавилось, плечи опять обвисли.

— Дрянь дело, Мишаня, — сказал он, садясь на табурет и стаскивая кепку. — Хуже некуда. Я с бригадиром потолковал, бумаги краем глаза глянул. У них там всё схвачено юридически. Договор по всей форме, моя подпись, печать, сроки. Обратной дороги нет. Выпнуть я их не могу, хоть тресни. А если полезу расторгать, то неустойка по договору такая прописана, что я не то что без помещения, я без штанов останусь, дом заложить придётся. Гады всё продумали наперёд.

— Я так и думал, — кивнул я. — Грамотно работают, не впервой. Но вот что, Семён Панкратыч. Те, за стеной, это же простые работяги, нанятая бригада. Стену ломают, ремонт делают. Они люди подневольные. А кто сам-то арендатор? Кто за всем этим стоит, на чьё имя договор?

— А вот тут глухо, — Панкратыч развёл руками. — Я его и в глаза не видал, арендатора этого. Всё через посредников делалось, через контору какую-то. Лица нет, имени толком нет. Но я не лыком шит. — Он порылся за пазухой и протянул мне сложенную вчетверо бумажку. — Бригадира потряс маленько, за жизнь поговорили. Он мне телефончик слил и имечко, на кого наряд оформлен. Держи. Авось пригодится.

Я взял бумажку, развернул. Корявым почерком там были выведены имя и номер телефона.

— Спасибо, Семён Панкратыч, — я аккуратно сложил листок. — Дельная зацепка. Дальше уж я сам разберусь, не ваша забота. Идите домой, отдыхайте. И не казнитесь больше, слышите? Что упало, то пропало, помещение я себе найду другое. Панкратыч поднялся, потоптался, ещё раз промямлил что-то извинительное, и я выпроводил его за дверь почти силой. Старику нужно было прийти в себя, а мне нужно было работать.

В приёмной Денисов как раз выпроваживал хозяйку кота, а Саня подметал у входа рассыпанный кем-то корм. У стойки дожидался своей очереди давешний мужичок с хорьком на поводке, и хорёк, пользуясь заминкой, обнюхивал ножку стула, примеряясь, не пометить ли её на память.

— Так, гражданин, со зверьком на стол, — Денисов профессионально перехватил хорька под брюхо за миг до катастрофы. — На что жалуемся?

— Да вялый он какой-то, доктор, — пожаловался мужичок. — Третий день спит да спит, не играет. Уж не сглазили ли?

— Сглазили, — серьёзно кивнул Денисов, прощупывая хорьку живот. — Перекормом. Вы его чем кормите?

— Так колбаской, как не побаловать. Любит он.

— Вот колбаска ваша его и усыпила. Хорёк не помойка, ему мясо нужно, а не докторская. Отставить колбасу, перевести на корм, через два дня запляшет.

Мимоходом мне подумалось, что Денисов за эти недели здорово прибавил. Бывший лощёный главврач, привыкший к богатым клиентам с породистыми неженками, теперь без брезгливости копался в простецком хорьке и говорил с хозяином на понятном языке. Школа окраины шла ему на пользу. Я поманил Саню пальцем в сторонку, подальше от клиентских ушей.

— Саня, дело есть. Тихое.

— О, моё любимое, — он отставил веник и подобрался, как охотничий пёс при виде дичи. — Чего надо, Мих?

Я сунул ему бумажку Панкратыча.

— Держи. Имя и номер телефона. Это арендатор, который через подставную контору отжал у Панкратыча наше помещение. Самого его никто не видел, прячется за посредниками. Мне надо знать, кто он на самом деле. Пробей человечка по всем своим тёмным каналам, по барахолке, по знакомым. Аккуратно, без шума. Не светись.

Саня глянул на бумажку, и глаза азартно сверкнули.

— Обижаешь, начальник! — он спрятал листок в карман и хлопнул по нему ладонью. — У меня на барахолке любого пробьют, до седьмого колена раскопают. Сделаю в лучшем виде, не впервой. К вечеру будет тебе фамилия, адрес, и чем дышит.

— Только тихо, — повторил я. — И сразу мне, больше никому.

— Понял, не дурак, — Саня уже доставал телефон и направлялся к выходу, на крыльцо, подальше от лишних ушей. — Пошёл звонить нужным людям. Есть у меня один кадр на барахолке, Левчик-Справочник, он за пузырь любого по базам прогонит, хоть депутата.

— Левчику передай, чтоб язык за зубами держал, — бросил я вдогонку. — Не хватало ещё, чтоб про наш интерес по рынку слухи пошли.

— Левчик могила, — заверил Саня уже из дверей. — За ним такое водится, что он сам лишнего слова боится.

Проводив его взглядом, я вернулся в стационар и прикрыл за собой дверь.

Сначала я проверил Вэллора. Отодвинул ширму, заглянул в кварцевый купол. Дракончик спал, свернувшись в половинке скорлупы, дышал ровно, тёплый бок мерно вздымался. Показатели на датчике держались в норме, температура, пульс Ядра. Стабилен. Я задёрнул ширму обратно. С этой стороны хоть спокойно.

А потом я повернулся к клетке Паскаля и задумался.

Хамелеон сидел там, нем как камень, для эмпатии закрытый наглухо, и я знал по опыту, что разговорить его по-доброму не выйдет. Он труслив, изворотлив и насмерть перепуган, такой будет молчать или врать, пока не припрёшь. Пытать его само собой я не стану. Я зверей не пытаю, ни своих, ни чужих, ни даже подосланных. И Феликса натравить толком не выйдет, сову хамелеон уже распробовал и бояться перестал, лозунгами его не проймёшь.

Значит, нужно сыграть на голом инстинкте. На том древнем ужасе, который сидит в любой мелкой твари при виде крупного хищника. Только страх. Чистый, животный страх, от которого язык развязывается сам.

У меня как раз появился крупный хищник.

Я раскрылся эмпатией к барсу.

«Пуховик. Ты как? Силы есть?» — мысленно спросил я.

Барс приподнял тяжёлую голову. По связи пришло ровное, уверенное:

«Есть. Что нужно?»

'Помощь нужна. Тонкая работа, не грубая. — Я начал передавать ему образами, медленно и подробно, что от него требуется.

В стационаре стало тихо. Люди ушли, дверь притворилась, и на смену человеческой суете пришла другая жизнь, что течёт по звериным законам и ведёт свой собственный счёт.

Снежный барс сошёл с брезента бесшумно, несмотря на свою новую тяжесть. Огромные лапы мягко ступали по холодному полу, без единого звука, от каждого шага по плитке расползалась тонкая паутинка изморози, тая через миг. Он медленно шёл к дальней клетке, низко опустив голову, голубые глаза горели в полумраке холодным огнём.

Феликс встрепенулся, нахохлился и забил крыльями.

— Эй! Эй, ты чего удумал, контра мохнатая⁈ — заверещал он, перелетая поближе. — А ну назад! Куда намылился⁈ Без приказа партии ни шагу!

Барс на сову не обратил никакого внимания. Он подошёл вплотную к клетке, где, слившись с прутьями, дрожал невидимый хамелеон, и поднял тяжёлую лапу. Удар обрушился на дверцу неспешно, почти лениво, вся клетка качнулась, заскрежетав по полу.

Из пустоты, где только что было голое железо, проступил Паскаль. Страх сорвал с него маскировку, чешуя пошла нервной рябью, не успевая подделываться под фон.

— Оставь меня! — взвизгнул хамелеон, вжимаясь в дальний угол. — Я невкусный! Жилистый я, костлявый, одна чешуя да кости! Тебе со мной только зубы обломать!

Барс не слушал. Он ударил по клетке ещё раз, сильнее, прутья жалобно загудели, выгибаясь внутрь. Потом зверь приоткрыл пасть и выдохнул.

Из его глотки потёк белёсый ледяной пар. Он окутал решётку, осел на металле, и прутья подёрнулись мутной коркой инея, побелели и схватились льдом. Железо, промёрзнув насквозь, сделалось хрупким.

Холод пополз дальше, по полу клетки, хамелеон заметался, отдёргивая лапки от стремительно леденеющего железа. Бежать было некуда. Стенки смыкали кольцо, мороз кусал подушечки лап, а снаружи маячила огромная белая морда с немигающими глазами.

— Кожаные! — заверещал Паскаль во весь голос, заколотившись по клетке. — На помощь! Помогите кто-нибудь! Барс с ума сошёл! Он меня сожрёт! Лю-у-уди!

Никто не пришёл. За дверью стояла глухая человеческая стена, и помощи оттуда ждать не приходилось.

Феликс, оценив масштаб бедствия, перешёл к решительным действиям. Он спланировал на верх клетки, вцепился в обмёрзший прут когтями и зажмурился, приложив краешек крыла к голове.

— Так, спокойно, без паники! Я настроюсь на его волну! — объявил он. — Я ж у нас связист, должен понимать ага… так-так… — Сова сосредоточенно засопела, вращая закрытыми глазами под веками. — Принимаю! Контра чешуйчатая, барс транслирует чистую злость! Лютую! Обвиняет тебя! Говорит… говорит, ты ему в кормушку чего-то подсыпал! Отраву какую-то! Из-за тебя, говорит, он с катушек слетел и хозяина покалечил!

— Враньё! Поклёп! — взвыл Паскаль, заметавшись по клетке. — Ничего я не подсыпал! Я только смотрел! Я только картинки сымал! Чешуёй клянусь!

Барс набрал полную грудь, напряг плечи и обрушил лапу на промёрзшую дверцу в третий раз. Хрупкое, выстуженное железо не выдержало. Прутья разлетелись с сухим хрустом, осыпались ледяной крошкой, и с боку клетки зазияла дыра.

Хамелеон шарахнулся вглубь, но барс уже втянул в пролом тяжёлую голову. Огромная пасть с дымящимися от холода клыками сомкнулась на загривке Паскаля.

И вот тут Феликс, паривший сверху и таращившийся вниз во все глаза, кое-что приметил. Челюсти у барса были страшные, способные перекусить хребет лосю, а сомкнулись они на чешуйчатом загривке до того бережно, до того аккуратно, что не оставили на шкуре ни единой вмятины. Зверь держал пленника, как кошка держит расшалившегося котёнка, мягко, одними кончиками клыков.

Сова прищурилась, перевела взгляд с осторожной хватки на холодный, расчётливый глаз барса, и в птичьей башке что-то сложилось. Грозу-то барс нагонял всерьёз, а вот зубами работал с великой осторожностью. Спектакль. Хорошо поставленный и страшный.

Феликс понял замысел и тут же, без всякого зазрения совести, поддал жару с другой стороны.

— Ага! Допрыгался, лазутчик! — гаркнул он сверху. — Сейчас тебя народный суд линчует без суда и следствия!

Барс вытащил обмякшего от ужаса хамелеона из обломков клетки и разжал челюсти над полом. Паскаль шлёпнулся на холодную плитку, подскочил и заметался, пытаясь удрать. Чешуя его лихорадочно мелькала всеми цветами разом, не в силах ни на чём остановиться и спрятать хозяина.

Барс не торопясь обошёл его кругом, отрезая путь к двери. Из-под его лап по полу пополз круг изморози и Паскаль, метнувшись в сторону, влетел прямо на эту наледь. Лапки разъехались. Хамелеон поскользнулся, нелепо взмахнул всеми четырьмя конечностями и шлёпнулся на спину, беспомощно суча в воздухе.

Барс навис над ним. Огромный, белый, с дымящейся морозным паром пастью, он опустил голову к распластанному пленнику и утробно, низко зарычал. Рык прокатился по стационару, и от него задребезжали склянки на полках.

— Именем партии! — взвился под потолком Феликс, для виду заламывая крылья. — Животных не трогать! Это произвол! — И тут же, без паузы, перевёл совсем другим тоном: — А вообще-то он говорит, лучше расскажи всё по-хорошему, чешуйчатый, пока я добрый!

Паскаль смотрел прямо в разверстую морозную пасть, в два ряда клыков размером с его собственную лапу, и последние остатки его выдержки лопнули. Хамелеон перестал быть хамелеоном. Из глотки его вырвался тонкий, захлёбывающийся, совершенно человеческий вопль, и ничего звериного в нём уже не осталось.

— Не ешь меня-а-а! Я всё скажу! Всё расскажу!

Истошный вопль за дверью был мне сигналом.

«Не ешь меня! Я всё скажу!» — взвизгнул Паскаль так, что задребезжало стекло в двери, я надавил на ручку и шагнул в стационар.

Картина внутри стоила того, чтобы её застать. Посреди пола, на круге потрескивающей наледи, распластался хамелеон, мелко суча всеми четырьмя лапками. Над ним нависала громада снежного барса, белая, дымящаяся морозным паром, с приоткрытой пастью и двумя рядами клыков.

Пуховик отыграл свою роль безупречно, до последней грозной чёрточки, и при этом, не оставил на пленнике ни царапины. Обломки старой клетки валялись поодаль, посверкивая ледяной крошкой. Феликс восседал сверху на стеллаже в позе сурового трибунала.

Паскаль скосил на меня выпученный глаз, и в нём, сквозь животный ужас, проступило запоздалое понимание. Хамелеон смотрел то на меня, то на барса, который вдруг перестал рычать, и в чешуйчатой голове у него явно что-то сложилось.

— Так это… — просипел он, обмякнув на льду. — Вы сговорились⁈ Это… это ловушка! Подстава! Бесчестно!

— Бесчестно лезть в чужую клинику и травить чужих зверей, — отозвался я, подходя ближе. — А спектакль для запирающегося шпиона дело житейское. Сам виноват, что молчал. Сказал бы всё по-доброму сразу, и барсу не пришлось бы тебя пугать.

— Так кто ж по-доброму-то признаётся, — пробормотал Паскаль, ещё не отойдя от пережитого ужаса. — У меня, между прочим, профессиональная этика. Заказчиков не сдают.

— Этика у него, — хмыкнул я. — Сейчас поглядим на твою этику.

Опустив ладонь на огромный загривок Пуховика, в густую прохладную шерсть, я почесал за ухом, в той самой точке, которую он любил еще когда был котенком. И грозный ледяной хищник растаял на глазах. Барс прикрыл голубые глаза, повёл боком и завёл низкое урчание, от которого по стационару пошла мелкая приятная дрожь. Морозный пар из пасти иссяк.

Паскаль наблюдал эту метаморфозу с отвисшей челюстью, и до него доходило, как глубоко его провели.

— Блестяще проведённая оперативная разработка, товарищ главврач! — Феликс спланировал с жёрдочки на смотровой стол, гордо распушившись, будто лично руководил операцией. — Контра расколота, деморализована и готова давать показания! Образцовая работа агентурной сети! Представляю весь личный состав к награде!

— Знал что ты поймешь мой план, Феликс! — одобрительно кивнул я.

— Служу петпунктному народу! — громко отдал честь сова.

По связи от Пуховика плеснуло чем-то очень похожим на самодовольство. Барс гордился собой, как мальчишка, удачно отыгравший роль в школьном спектакле, и косил на меня, явно ожидая похвалы.

«Хорошо сработал, — отправил я ему. — Бережно, как уговаривались. Молодец».

«Я могу, когда надо», — отозвался барс с ленивым удовлетворением и боднул меня в бедро здоровой стороны.

— Личному составу спасибо за службу, — кивнул я сове, потрепав барса по холке, и перевёл взгляд на хамелеона. — Ну что, шпион. Сам убедился, мои звери умеют быть убедительными. Так что давай теперь без сказок. Кто ты такой и откуда взялся? Только честно. Барс рядом, а он чует, когда врут.

Барс, подыгрывая, приоткрыл один глаз и коротко рыкнул. Паскаль вздрогнул и торопливо сел, поджав под себя хвост.

— Я скажу, скажу, всё скажу, только его уберите, — зачастил он, не сводя глаз с клыков. — Я вообще-то сам по себе работаю. Вольный. На вольных хлебах, понимаете? Никому не присягал. Промышленный шпионаж, сбор сведений, деликатная разведка, вот моя специальность. Хожу, гляжу, слушаю, после продаю кому интересно. Честный труд, между прочим, на свой страх и риск.

Тут я опешил. Чего-чего, а самостоятельного пета-наёмника встретить не ждал.

— Ты? Пет-наёмник? — переспросил я. — Сам по себе? Без хозяина?

За много лет работы со зверьём я навидался всякого. Но всё это были звери при ком-то, при хозяине или синдикате. Зверь, ведущий собственное дело, сам себе голова и сам себе закон, в моей картине мира как-то не помещался.

Впрочем, говорящие пока тоже не попадались. Всё же, если вдуматься, это было логично. Раз есть разум и дар речи, отчего бы не быть и ремеслу.

— А что вас так удивляет? — Паскаль даже чуть приосанился, гордость наёмника на миг пересилила страх. — У меня и связи свои, и репутация в определённых кругах. Правда, есть человек один, посредник. Я ему процент отстёгиваю, а он меня с заказчиками сводит. Без него никак, сами понимаете, говорящему пету люди не доверяют, за стол переговоров не сажают. Вот он и стоит между мной и клиентом, лицом торгует. Но работаю-то я на себя. Сам нахожу, сам делаю, сам в ответе.

— А посредника твоего как звать? — небрежно поинтересовался я.

— Кличка только, — Паскаль развёл коготками. — Маклер. Имени настоящего не знаю и знать не хочу, целее буду. Он меня тоже в лицо толком не видит, я ж невидимка. Конспирация.

Кивнув, я отметил про себя кличку. Маклер. Зацепка жидкая, но в копилку ляжет.

— Допустим, — я скрестил руки на груди. — И кто же тебя нанял залезть ко мне в клинику?

Паскаль замялся, покосился на барса и сдался.

— Двое их было. На встрече, у посредника. Холёные оба, лощёные, костюмчики дорогие, часы золотые. Один помоложе, наглый такой, говорил сквозь зубы, будто одолжение делает. Второй постарше, и улыбочка у него ехидная, скользкая, всё время будто над тобой посмеивается. Вот эти двое и заказывали.

Скулы у меня сами собой закаменели. Портрет узнался без труда, описание легло на знакомые лица как влитое.

— Так и знал, — процедил я. — Эти двое пи… пижонов разнаряженных. Якубс и Флаберович. Соседи мои дорогие из «Здорового Ядра». Ну что ж. Выкладывай всё, чешуйчатый. Подробно, ничего не пропуская. Зачем нанимали, что велели, когда.

Паскаль поёрзал, устроился поудобнее, насколько это возможно под взглядом барса, и заговорил, и в голосе его прорезалась почти деловая обстоятельность. Видно, рассказывать о выполненной работе ему было привычнее, чем валяться на льду.

— Сперва заказ был простой. Пролезть к вам, вскрыть картотеку и снять базу пациентов. Кто лечится, с какими недугами, какие диагнозы, какие хозяева. Всю подноготную. За это посулили щедро.

— И как ты её снимал? — уточнил я.

— Ночью пролез, — Паскаль чуть оживился. — Шкаф открывать не надо, я карточки прямо сквозь щель в дверце разглядывал да запоминал. У меня профессиональная память. Что не успевал, на другую ночь возвращался. Так, по страничке, почти всё и переснял глазами. Половину базы им уже спихнул, покуда меня ваша сова не сцапала.

Я мрачнел всё сильнее. Картина складывалась поганая. С такой базой на руках можно было творить что угодно. Переманивать клиентов, зная их слабые места. Подсовывать им «лучшие условия» именно на тех зверей, которых я вытащил из тяжёлого. А кое-кого, у кого диагнозы пострашнее или питомцы более непонятные, можно было и придавить, намекнуть, что про их живность кое-кому известно лишнее. Эти карточки в руках Флаберсов превращались в готовый набор удавок.

— Дальше, — сказал я, пряча, как закипает внутри.

— А дальше я попался, — Паскаль вздохнул. — Думал, мне конец. Но заказчики, как узнали, не бросили. Передали через посредника новый уговор, раз уж засел внутри, сиди и не рыпайся. Слушай, гляди, запоминай, что в клинике делается, кто приходит, что лечат. И докладывай. За простой и за риск доплатили сверху, грех жаловаться. Я и сидел. Тихонько. Слушал.

— И что ж ты им наслушал, сидя у меня в стационаре? — спросил я. За ширмой, в каких-то пяти метрах от клетки хамелеона, спал нелегальный дракон. Если эта тварь пронюхала про Вэллора и сдала его заказчикам, дело принимало совсем скверный оборот.

— Да немного, — Паскаль будто угадал мою тревогу и заторопился. — Клянусь чешуёй, немного! Я ж тут в углу взаперти, мне отсюда не разгуляться. Слышал, как звери возятся, как вы ходите, лечите. Про сову вашу докладывал, что говорящая и без чипа. Про саламандру огненную. А там, за занавеской, — он скосил глаз на ширму, — я не разглядел толком. Тепло идёт, кто-то мелкий сопит, а кто, не понял. Не успел. Честно не успел! Побоялся заглянуть.

— Но то что кто-то спит за ширмой, Флаберсам передал, так? — сурово посмотрел я на хамелеона.

Тот сглотнул и опустил голову.

— П-передал, — заикаясь сказал Паскаль.

Это было плохо. Но поправимо.

Выдохнув сквозь зубы, я качнул головой. Может, врал, может, и нет. Но Феликса он уже сдал, и одно это превращало сову из тайны в мишень.

— Запомни, чешуйчатый, — сказал я тихо. — Что ты тут видел и слышал, теперь умрёт вместе с тобой или останется при тебе навсегда. Понял меня? Если хоть слово уйдёт наружу, тебе не жить, и никакой Маклер не спасёт. Ну, дальше.

— Понял, понял, — торопливо закивал хамелеон. — Могила. А дальше, пару дней назад, пришёл от них ещё один заказ. Особый. Передали через тайник, под мусорным баком во дворе, маленький пакетик с порошком. Велели подсыпать вон тому, большому, в кормушку. Всё, говорят, и больше от тебя ничего не надо, гуляй свободен. Я и подсыпал. Ночью, когда никто не видел, отсыпал в миску и размешал. — Паскаль зажмурился, и чешуя его пошла виноватыми серыми пятнами. — Только я не знал, что это такое, честное слово, не знал! Думал, слабительное какое или сонное зелье. Гадость мелкая, чтоб напакостить, чтоб зверь обгадился или проспал сутки. Откуда мне было знать, что оно вон как обернётся, что он у вас взбесится и кинется на людей! Я б за такое не взялся, я ж не убийца!

— Когда тебе велели его подсыпать? — спросил я, и от внезапной догадки у меня похолодело под ложечкой. — В какую ночь, точно?

— Дык позавчера передали, а сыпал я вчера в ночь, перед самым закрытием, — Паскаль припоминая, наморщил чешуйчатый лоб. — Велели именно вчера, не раньше и не позже. Строго-настрого. Чтоб, говорят, к утру подействовало.

Я медленно выпрямился. Вот оно. Они знали. Знали, в какую ночь зверь сорвётся, рассчитали с точностью. И на следующее утро вышла хвалебная статья. Совпадение это или нет, я пока сказать не мог, нитей у меня в руках было слишком мало. Но укладывалось всё подозрительно гладко, будто кто-то заранее расписал партитуру и теперь играл по нотам. Эту мысль я придержал, не выпуская наружу.

— А ещё что-нибудь они тебе наказывали? — продолжил я. — Кроме порошка. Может, доложить им потом, как пройдёт? Или подгадать к чьему-то приходу?

— Велели отписаться, когда дело будет сделано, — кивнул хамелеон. — Я и отписался через тайник наутро, мол, готово, подсыпал. Денег обещали добавить за исполнение. Я их, к слову, так и не получил, — он вздохнул с искренней обидой. — Кинули меня заказчики, выходит.

— Считай, повезло, что не получил, — хмыкнул я невесело. — Меньше с тебя спросу. Порошок остался? — я резко подался вперёд, отгоняя лишние мысли на потом. — Хоть немного?

— Маленько, — Паскаль виновато заворочал челюстью. — Я ж аккуратный, не весь высыпал, мало ли пригодится.

— Давай. Сюда.

Хамелеон сунул лапу в краман образовавшийся у него на теле и вытащил крошечный герметичный пакетик с остатками белёсого порошка. Он протянул его мне, держа двумя коготками с явным облегчением, будто радовался избавиться от этой дряни.

Пакетик я взял, поднёс к свету. Внутри лежала самая малость, едва присыпало уголок, но и этого хватало. Я осторожно поддел зиплок ногтем, приоткрыл, поднёс к носу и потянул воздух.

Запах был еле уловимый, кисловатый, с металлической ноткой и едва различимым душком палёной органики. Я растёр крупинку между пальцами. Порошок был тонкий, маслянистый на ощупь, с микроскопическими искрящимися вкраплениями.

Глаза у меня сузились. Я знал эту дрянь. В той жизни я видел, что она творит со зверем, и видел не раз, на аренах, в питомниках бойцовых лиг, где боевое Ядро форсировали к турниру любой ценой.

Алхимический форсаж. Стимулятор высшей пробы, из запрещённых даже в боевом звероводстве. Он насильно разгонял эволюцию Ядра, проталкивал зверя на следующий уровень за часы вместо месяцев.

Платой за рывок была выжженная нервная система. Животное в горячке проскакивало уровень, захлёбываясь чужой, искусственной яростью, и чаще всего сгорало изнутри, оставаясь после калекой с порванной психикой.

В той, прошлой жизни, на закрытых аренах синдиката, я перевидал плоды этой алхимии достаточно, чтобы ее возненавидеть. Помню грифона, которого хозяин накачал такой же дрянью перед боем, чтобы перескочил порог и порвал фаворита. Грифон порог перескочил. И вместе с ним перескочил черту, за которой кончается разум, после боя он не узнал ни хозяина, ни выкормившего его конюха, метался по клетке, бился о прутья и кричал, пока его навсегда не усыпили.

Я тогда стоял над его остывающим телом и думал, что человек, способный скормить такое живому существу, перестал быть человеком. С тех пор мало что изменилось в моём отношении.

А еще этот порошок был абсолютно нелегален.

Во мне медленно поднялся гнев. Это уже было не воровство базы и не грязная возня за клиентов. Я держал в руке улику покушения. Они травили моего зверя. Они сознательно скормили живому, доверчивому существу яд, способный сжечь его дотла, ради того, чтобы он взбесился и покалечил людей у меня в клинике, а потом газеты и инспекция доделали бы остальное.

Расчёт был холодный и подлый, пусть безотказный домашний барс на глазах у клиентов превратится в чудовище, пусть прольётся кровь, и тогда «Пет-пункт Покровского» закроют свои же, руками надзора, без всякой видимой вины Флаберсов. Соседи напротив перешагнули черту. От нечистой конкуренции к прямому вредительству и хладнокровной попытке убить.

Взгляд скользнул на барса, который всё так же мирно урчал у моей ноги, тёрся башкой о халат и понятия не имел, что речь идёт о нём. Он чудом выжил и удержался. Только потому, что рядом появился я и успел его усыпить, покуда форсаж не выжег Ядро дотла.

Будь на моём месте обычный фамтех, не знающий этой дряни в лицо, Пуховик к утру либо лежал бы остывшим трупом, либо метался искалеченным безумцем, которого осталось бы только усыпить. Они подвели его на ладонь от смерти, и моя рука сама собой стиснула пакетик.

Аккуратно запечатав пакетик обратно, я спрятал его во внутренний карман халата. Улика. Единственная ниточка, связывающая соседей напротив с тем, что творилось этой ночью. Терять её было нельзя.

Но. Спешить тут тоже нельзя. Против Флаберсов с их связями и адвокатами выходить с полупустыми руками означало проиграть ещё до начала.

— Простите меня! — Паскаль, уловив перемену в моём лице, заскулил и вжался в стену. — Я ж не со зла! Я не хотел, чтоб так вышло! Я вообще-то добрый, честное слово, я мухи не обижу! Просто бедный я, понимаете? Говорящему пету среди людей выживать ох как несладко. Ни документов, ни хозяина. Чуть что, либо в лабораторию на опыты, либо в цирк за решётку. Концы с концами еле свожу, перебиваюсь чем придётся. Жизнь заставила, вот и пошёл в наёмники. Не от хорошей жизни!

Я слушал его причитания и ловил себя на странном чувстве. Злиться на хамелеона всерьёз не получалось. Передо мной сидел не злодей и не идейный враг, а мелкая, трусливая, изворотливая тварь, которую и вправду загнали в угол обстоятельства.

Говорящий зверь без хозяина и без бумаг в человеческом мире и впрямь болтался между лабораторией и клеткой, без угла и без завтрашнего дня.

Он воровал и шпионил не из ненависти ко мне, а потому что больше ничего не умел и боялся каждого встречного. Орудие, а не рука. И всё же это орудие едва не убило Пуховика, так что разнюнившись и отпустив его, я свалял бы дурака.

Где-то на дне всей этой жалости копошилась и другая, цепкая мыслишка, пет, что проникает сквозь любые щели и подслушивает чужие тайны, в умелых руках стоит дорого. Очень дорого. Эту мыслишку я пока отложил, не время.

— Допустим, бедный, — я не дал себя разжалобить, слишком свежа улика. — Но вот что мне любопытно. Как ты выбирался наружу? Когда мы тебя в первый раз поймали, я тебя в клетку запер. Сам запер, своими руками, замок проверил. Как ты выходил?

— А, это, — Паскаль приободрился, гордость мастера снова взяла верх над страхом. — Это я умею. Смотрите.

Он подобрался, напрягся, и я услышал тихий, неприятный хруст, будто кто-то разминал пучок мелких суставов. Тело хамелеона поплыло, потеряло форму, рёбра разошлись веером, череп словно сложился в себя. Паскаль расплющился в живой чешуйчатый блин, как лист картона. В таком виде он бочком подобрался к прутьям старой решётки, что валялась тут же, и легко, без усилия просочился в щель. Он встряхнулся, хрустнул суставами в обратную сторону и принял прежний, целёхонький вид.

Да этот хамелеон был полон сюрпризов. Говорить умеет, карман на теле создает, а теперь еще и это.

— Вот так, — сказал он. — У меня особенные хрящи. Где щёлочка в палец, там я пройду. Хоть в замочную скважину.

Глядя на это, я складывал в уме недостающие куски. Уникальная мутация хрящевой ткани. Вместо твёрдых костей гибкий хрящ, способный складываться и расходиться по команде. Вот и разгадка, как он попадал в запертую на ночь клинику.

Щель под входной дверью, вентиляционная решётка, зазор в оконной раме. Для такого гостя любая запертая дверь оставалась дырявой, любой замок бесполезной железкой.

И от этой мысли мне стало по-настоящему не по себе.

Сколько ночей он шастал тут невидимкой, бесшумно проскальзывая сквозь стены, пока мы его не сцапали? Сколько раз стоял в полуметре от ширмы, за которой спал Вэллор?

Моя крепость, которую я считал надёжно запертой, всё это время имела дыру, и через эту дыру утекали наружу мои секреты. Надо было всерьёз заняться обороной. Сетки на вентиляцию, уплотнители на двери, эфирные датчики движения. Раньше я полагался на замки. Замки против такого гостя ничего не стоили.

— Возмутительно! — взвился со стола Феликс, всё это время копивший пар. — Нет, вы слыхали⁈ «Жизнь заставила»! Это же чистой воды мелкобуржуазная отрыжка! Оправдание тунеядца и приспособленца! Вместо того чтобы честно трудиться на благо общества, нести посильную пользу народному хозяйству, эта склизкая личность подалась в наймиты к капиталистам! Продал природный талант за чечевичную похлёбку! В сознательном обществе таких перевоспитывали трудотерапией, а злостных и к стенке ставили без долгих прений! Расстрелять как враждебный элемент!

— Никто никого расстреливать не будет, — осадил я сову. — И перевоспитывать трудотерапией тоже. Сидеть тихо. Оба.

Феликс оскорблённо нахохлился, но умолк, всем видом показывая, что снимает с себя ответственность за гнилой либерализм начальства.

Я выпрямился, привалился к стеллажу и устало оглядел стационар, разом ощутив всю тяжесть этих суток. За неполные двадцать четыре часа на меня свалилось больше, чем на иную клинику за месяц.

Ночью обезумевший от яда барс едва не отгрыз мне ногу. Под утро Панкратыч принёс газету с моим лицом и воплем про бойню. Днём вскрылось, что соседи напротив подослали ко мне вора, выкрали половину картотеки, а потом хладнокровно отравили зверя, чтобы пустить клинику под нож чужими руками.

И вот теперь в кармане лежала улика, способная если не утопить Флаберсов, то хотя бы прижать их к стенке, а в голове ворочался ком вопросов без ответов. Кто заказал хвалебную статью. Кто стоит за подставной фирмой Панкратыча. Связаны ли эти ниточки в один узел или просто сплелись по случаю в одну скверную неделю. Распутывать предстояло мне, и делать это предстояло осторожно, потому что любой неверный рывок грозил выдернуть на свет Вэллора и обрушить всё.

Барс, уловив мою усталость по связи, ткнулся головой мне под локоть, прохладной тяжестью напоминая, что я не один. Я потрепал его по холке и хотел было идти выпускать пар к Денисову, велеть прибрать стационар и распорядиться насчёт новой клетки, когда разом всё переменилось.

В кармане халата завибрировал телефон.

Я машинально вытащил его, скользнул взглядом по экрану, и всё внутри у меня разом переменилось. Гнев на Флаберсов, азарт следствия, мелкая возня с хамелеоном, всё это отступило и провалилось куда-то вниз, придавленное короткой строчкой на дисплее.

Челюсти сами собой сжались. Я смотрел на знакомые буквы, высветившиеся над зелёной кнопкой, и чувствовал, как настроение ухает в холодную яму, на дне которой лежит тщательно закопанное.

Звонок был из той части жизни, которую я держал на запоре крепче, чем картотеку. Крепче, чем купол Вэллора. И этот запор сейчас дрогнул.

— Так, — сказал я. — Хватит разговоров на сегодня.

Сунув телефон обратно в карман и оборвав вибрацию ладонью, я шагнул к Паскалю, взял его за шкирку. Бережно, без злости, хоть ее во мне сейчас и хватало. Вымещать её на трясущемся хамелеоне я не стал, не его это вина.

Я поднял его, перенёс к стеллажу и опустил в новую клетку с частой металлической сеткой вместо редких прутьев. Сквозь такую не просочится и блин, ячейки с ноготь, никакие хрящи не помогут.

— Посидишь тут, — сказал я, защёлкивая дверцу и проверяя задвижку. — В этой уже не схитришь. Потом решу, что с тобой делать. Сдать тебя надзору, отпустить на все четыре стороны или к делу пристроить, это после обмозгую. Сейчас не до тебя.

Паскаль что-то жалобно пискнул, помянул про какую-то справедливость и про то, что он сотрудничал по доброй воле, но я уже не слушал. Телефон в кармане молчал, а потом завибрировал снова и настойчиво.

Я вышел из стационара, плотно прикрыв за собой дверь. Шёл я, наверное, мрачнее тучи, потому что приём как раз закончился, недавний клиент ушёл, и Ксюша с Денисовым, прибиравшие инструменты у стола, разом притихли и проводили меня встревоженными взглядами, но спросить ничего не решились. Видно, лицо у меня было такое, что вопросы застревали в горле.

Навстречу мне выскочил Саня, размахивая давешней бумажкой, и физиономия у него сияла.

— Миха! — выпалил он, заступая дорогу. — Готово! Пробил я твоего человечка по всем каналам! Левчик расстарался, до самого нутра докопался! Ты не поверишь, на чьё имя оформлена та подставная фирма, что наше помещение оттяпала! Угадай с трёх раз! Тут такое всплыло, ты обалдеешь…

— Не сейчас, Шестаков, — обронил я, не глядя на него и не сбавляя шага.

Отодвинув его в сторону ладонью, я прошёл мимо, к выходу. За спиной я почувствовал, как Саня растерянно осёкся, опустил руку с бумажкой и переглянулся с Ксюшей.

Имя, которое он так жаждал мне выложить, имя человека, отнявшего у меня помещение, осталось висеть в воздухе невысказанным. В любой другой час я вцепился бы в эту ниточку обеими руками, тряс бы Саню, пока не вытряс всё до капли.

Но не теперь. Сейчас во мне не осталось места для подставных фирм, для Флаберсов, для улик, ни для чего на свете, кроме той короткой строчки на телефонном экране, что ждала ответа.

Мне нужно было на воздух. Срочно, пока стены не сдавили окончательно.

Я вышел на крыльцо и притворил её за собой, отрезая клинику со всеми её делами. Я постоял, опершись на перила, и набрал полную грудь воздуха, задержал, выдохнул, собираясь с мыслями, выгоняя из груди гнев, тревогу и усталость этого нескончаемого дня.

Телефон не унимался. Вибрировал настойчиво, готовый звонить хоть до утра.

Я тяжело выдохнул, вытащил аппарат, ещё раз глянул на высветившееся имя и нажал зелёную кнопку. Поднёс трубку к уху.

— Да, мам…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.