Перевела с французского Злата Линник

Художник Ирина Бабушкина

Дизайнер обложки Александр Андрейчук

Наступила ночь, и все отправились по своим каютам. Мать пошла укладывать моих братьев, приказав мне укрыться одеялом, что было немедленно выполнено. Затем, погасив свет, она вышла из комнаты.

— Самия, как ты думаешь, в Алжире очень жарко? — спросил Камель, самый младший из моих братьев.

— Думаю, да.

— Как по-твоему, люди там добрые? — снова спросил он.

— Конечно добрые. Там живут наши бабушки и дедушки, они наверняка будут нас баловать. Спи, братишка.

Закрыв глаза, я снова представила Амину. Сейчас она уже, безусловно, забрала моего мишку со шкафа. Не сомневаясь, что Лапочка в безопасности, я спокойно уснула.

Ранним утром нас разбудил пронзительный крик матери:

— Вставайте, быстро! У нас всего два часа, чтобы позавтракать и собраться. Самия, помоги Малеку одеться, а потом — живо в ресторан!

Я помогала Малеку, который был на год младше меня, она же в это время одевала Камеля.

— Самия, я люблю тебя, — очень серьезно заявил Малек. — Мне так грустно, когда мама на тебя злится. Когда я вырасту, буду тебя защищать и никому не позволю тебя ударить.

— Ты такой добрый, Малек! А теперь идем, иначе мама будет недовольна.

Смеясь и крича, мы побежали подлинному коридору парома догонять остальных. Каждый занял место за столом, чтобы позавтракать. Вскоре нам предстояло ступить за землю предков.

Настало время делать полную эпиляцию.

На теле мусульманской невесты не должно быть ни единого волоска за исключением бровей, которые выщипывают, добиваясь ровной тонкой линии. По традиции эпиляция должна производиться с помощью воска.

Я никогда не проходила этой процедуры раньше, поэтому мастерица, которая собралась мне ее делать, предупредила, что такой способ может оказаться болезненным. Оказался, да еще как! Я заливалась слезами. Что их вызвало — боль от эпиляции или печальная судьба, которую я оплакивала? Этого я и сама не знала. В довершение всего мастерица смеялась над моими страданиями!

Осмотрев результат ее трудов, мать осталась недовольна.

— Ты сделала ей слишком тонкие брови, — заметила она. — Не знаю, понравится ли это ее отцу.

— Послушай, — возразила присутствующая при процедуре ханайя, — ее отцу пора ослабить поводок, ведь дочка уходит к мужу. Будь я проклята, если ее муж не любит тонкие брови!

Они обе рассмеялись. Я была здесь, рядом с ними, будто марионетка, которая покачивается на ветру.

— Теперь настало время сделать прическу и макияж. Вы едете с нами, госпожа Шарифф?

— Нет, ее сопроводят двоюродные сестры; мое место здесь. Сейчас передам вам покрывало Самии и предупрежу шофера.

Наступил полдень, а я еще ничего не ела и чувствовала себя ослабевшей.

На этот раз, когда я садилась в автомобиль, мне не хватило духа встретиться взглядом с шофером, жалость которого я чувствовала.

— Пожалуйста, не могли бы вы поставить музыку? — спросила одна из моих сопровождающих. — У нас впереди свадьба, а не похороны.

Без сомнения, желая доставить мне удовольствие, он выбрал ту музыку, которую я любила слушать по дороге в школу. Конечно же, он не знал, что она была на одной из пластинок, разбитых моим отцом в один из последних дней учебного года. Даже музыка и та напоминала мне о моем несчастье…

Шофер привез нас к парикмахерше. Вернуться за нами он должен был через три часа. Когда наступила моя очередь, парикмахерша попыталась угадать, кто же будущая невеста.

— Это вы? — спросила она у моей спутницы.

— Я бы с удовольствием, но невеста — маленькая Самия, а я занимаюсь ее подготовкой.

— Сколько тебе лет? — обратилась парикмахерша ко мне.

— Шестнадцать, мадам.

— А на вид будто четырнадцать! Тебе точно шестнадцать? Мне бы хотелось уточнить это у твоей матери, чтобы быть уверенной! — сказала она, глядя на меня так, словно я была раненым животным. — Какую прическу ты желаешь? У тебя великолепные волосы, было бы очень жалко их стричь.

Она обращалась со мной как с ребенком, настолько трудно ей было увидеть во мне будущую супругу.

— Не имею ни малейшего понятия, мадам, делайте прическу, какую хотите.

Очень понятливая, парикмахерша не стала настаивать. Она подняла мои волосы и сотворила из них огромный клубок, в два раза крупнее моей головы. Затем наступила очередь специалистки по макияжу; я попросила сделать его как можно незаметнее, потому что все время плачу.

Рассеянно выслушав от этих женщин пожелания счастья, я села в машину.

Шофер встретил меня улыбкой:

— Как ты прекрасна, девочка моя! Да хранит тебя Всевышний!

Всю обратную дорогу — слишком короткую для меня — я молчала. Как бы мне хотелось, чтобы мы ехали вечно.

— Мужайся, дорогая! Не унывай! — сказал шофер, ласково пожимая мне руку.

У него были слезы на глазах, и его забота растрогала меня.

Я не могла задерживаться: невеста никогда не должна останавливаться на пороге.

Все женщины, находящиеся в доме, включая мою мать, поспешили навстречу, чтобы разглядеть меня с головы до ног. Они восторгались и поздравляли мою мать, пребывая в полнейшей эйфории.

— Господи, как красива наша Самия! Как красива ваша дочь!

Мать рассматривала меня с гордостью. Как только мы с ней остались одни, она снова заговорила:

— Смотри, как ты изменилась. Как ты хороша! Самое подходящее время, чтобы быть красивой: теперь ты еще больше понравишься своему мужу! Когда я выходила замуж, у меня не было всего того, что сегодня есть у тебя. Радуйся, дочь моя! Меньше чем через час ты будешь уже не мадемуазель Шарифф, а мадам Адиб.

После того как мать ушла, я снова разрыдалась. Я все сильнее нервничала, так как страшилась встречи со своим будущим супругом. Что я могла ему сказать? О чем вообще могут говорить двое незнакомцев, которые скоро поженятся? Единственные мужчины, с которыми я когда-либо беседовала, были мои братья или ровесники моего отца.

Мне сообщили, что скоро придет человек, которому я должна буду подтвердить свое согласие на замужество, после чего мне нужно будет подписать соответствующий документ. В его присутствии мое лицо должно оставаться закрытым. В течение десяти минут я слышала голоса, читающие Коран, затем наступила полная тишина. Готовилось что-то важное.

Вдруг кто-то постучал в дверь. Я накрылась покрывалом, как мне было велено. Дверь отворилась, вошел личный врач и он же лучший друг моего отца.

— Здравствуй, моя девочка! Приоткрой покрывало, я хочу видеть твои прекрасные глаза.

Я подняла покрывало.

— Твой отец назначил меня главным свидетелем, обязанным подтвердить твое согласие перед тем, как передать Абделю. Ты согласна, девочка моя?

— Разве я выгляжу согласной, дядя Али? — Я печально посмотрела на него. — Вы думаете, что я довольна тем, что они сделали?

— Что ты хочешь этим сказать? Означает ли это, что ты не согласна, девочка моя?

Я кивнула.

— Почему же ты позволила родителям поступить так, если не согласна? — настаивал он.

— Пожалуйста, дядя Али, сжальтесь надо мной! Не дайте им насильно выдать меня замуж. Я думаю о том, чтобы покончить с собой, лишь бы избежать этих испытаний, даже если рядом не будет никого, чтобы меня оплакать.

— Что я скажу твоему отцу? Лучше, если я схожу за ним.

Понимая, что должна как можно скорее согласиться, иначе мне не избежать отцовского гнева, я остановила дядю Али.

— Но, Самия, я не могу допустить, чтобы ты подчинилась против своей воли. Я не хочу быть соучастником твоей жертвы, даже не попытавшись ее предотвратить. Не беспокойся, девочка, сейчас я сделаю все, что в моих силах, чтобы уладить недоразумение. — С этими словами он вышел из комнаты.

Я заплакала, мне было страшно. Боясь гнева отца, я сожалела о сказанном и упрекала себя за то, что испортила родителям такой важный для них день. Наконец, испустив проклятия в свой адрес, я изо всех сил ударила себя по лицу.

Послышались шаги отца. Теперь я не осмеливалась даже дышать. Когда он открыл дверь, глаза его были полны ненависти. В ужасе я закрыла лицо руками.

— Если бы сейчас здесь не было гостей, я бы с радостью перерезал тебе горло и выпил бы твою кровь, проклятая девчонка! — с яростью начал он. — Ты не моя кровь! Не моя дочь! Ты — сатанинское отродье! Значит, ты будешь отравлять мне жизнь до самого последнего дня, проведенного в моем доме? Тебя послал сам нечистый, разве не так? А теперь ты заткнешься и послушно выйдешь замуж. И я навсегда избавлюсь от тебя. Даже если тебя будут рвать собаки, я не стану вмешиваться, чтобы тебя спасти. Поняла?

— Да, отец, я очень жалею, что так поступила.

— Можешь оставить крокодиловы слезы при себе, меня они ни капли не трогают. — Хлопнув дверью, он вышел.

Я плакала и никак не могла остановиться. Дядя Али попросил свою жену Кариму прийти и успокоить меня. Увидев мои слезы, та заплакала вместе со мной.

— Что они с тобой сделали?! Не беспокойся, я буду с тобой до самой последней минуты.

Тетя Карима рассказала мне, что за дядю Али ее тоже выдали против воли, но со временем она научилась его любить. Добрая женщина утешала меня, говоря, что и мне может повезти, как в свое время ей.

— Подожди меня. Я поишу кого-нибудь, кто бы подправил твой макияж: он немного размазался от слез.

Мне подновили макияж и помогли надеть свадебное платье. А потом я вышла из комнаты, которая больше не была моей, — навсегда покидая свой маленький кокон, где ощущала себя в безопасности. Какой бы мрачной ни была моя жизнь в этом доме, больше не чувствовать себя его частью было еще тяжелее. Судя по всему, никто и не догадывался, в каком сильном смятении находится моя душа. Я немного задержалась, чтобы бросить последний взгляд вокруг и запечатлеть образ дома в своей памяти.

Женщины толкали друг друга, чтобы увидеть меня, я же в это время искала глазами мать и, не обнаружив ее, пошла дальше.

— Давай же, моя девочка. Спускайся поскорее, — поторопила тетя Карима.

Мне накрыли лицо плотным покрывалом, которое нельзя было снимать, пока я не окажусь в автомобиле. Лицо невесты, чтобы защититься от дурного глаза, должно оставаться закрытым до самого зала свадебных торжеств. Мать была уверена в существовании сглаза: когда в доме случалось что-то плохое, причиной этому неизменно был дурной глаз кого-то из недоброжелателей, завидующих нашему богатству. А так как сегодня был особенно важный день, этой напасти следовало избегать во что бы то ни стало.

Согласно алжирским традициям, отец должен поднять руку над входной дверью дома. Невеста пересекает порог, проходя под вытянутой рукой отца, который целует свою дочь в последний раз. Этот обряд обеспечивает последующую защиту невесты.

Когда я проходила под рукой отца, тот не стал меня целовать, а вместо этого прошипел на ухо:

— Ты не заслуживаешь даже того, чтобы я сказал тебе «прощай»!

Уже в который раз слезы навернулись мне на глаза.

Машина невесты была великолепна: роскошный черный автомобиль моего отца, украшенный лентами и множеством белых цветов. Фарид, только что получивший водительские права, очень серьезно отнесся к своей роли шофера. Вместе с другими женщинами я быстро заняла место в машине. Меня временно освободили от плотного покрывала, под которым я задыхалась, оставив лишь легкую белую фату, составляющую комплект с платьем.

Последние три дня брат меня не видел. Он приветливо улыбнулся мне, но я была не в состоянии ответить. Тетя Карима взяла мою руку и сочувственно сжала ее.

— Мы прибыли! — торжественно объявил Фарид.

Покрывало вернули на место, после чего меня отвели в зал, заказанный для свадебного торжества. Стоял ужасающий зной, поэтому я как можно скорее избавилась от своего громоздкого «футляра».

Гости заполнили зал, заиграла музыка. Тетя Карима спросила меня, как я себя чувствую.

— Как приговоренная к смерти перед казнью, — слабым голосом отозвалась я.

— Не говори так, моя девочка! Не нужно говорить о несчастье в день свадьбы.

Меня усадили в высокое кресло, стоящее на возвышении, — отсюда все могли меня видеть — и дали коробочку, в которой лежало кольцо. Я взяла ее, не зная, что с ней делать. Мне объяснили, что я должна достать кольцо и надеть его на палец мужу сразу после того, как он наденет кольцо мне. От одной мысли, что предстоит сделать это у всех на глазах, я разнервничалась.

Возгласы «ю-ю-ю» сделались пронзительными и очень настойчивыми. Все присутствующие повернулись в сторону входящего в зал моего будущего мужа. Я воспользовалась случаем, чтобы получше рассмотреть его. Среднего роста, широкоплечий, довольно плотный. Сильный человек, в этом можно было не сомневаться. Темноволосый, с темно-карими глазами, он с гордостью носил густые черные усы.

Жених подошел к пустому креслу, стоявшему рядом с моим. Чтобы не встречаться с ним взглядом, я опустила глаза.

— Пришло время загладить вину, Самия. Веди себя так, чтобы мы с отцом могли гордиться тобой, — прошептала мне мать, прежде чем отойти.

Жених был рядом со мной. На какое-то мгновение мне показалось, что я сейчас потеряю сознание, но я смогла взять себя в руки. В это время певица щедро осыпала меня восхвалениями, а публика аплодировала.

Пришло время пройтись перед гостями, демонстрируя подготовленные матерью двенадцать платьев. Распорядительница отвела меня в предназначенную для переодевания комнату, а потом начался показ. Я снимала одно платье, шествовала к своему месту, где сидела минут пять, после чего снова уходила. Шла, чтобы надеть следующее платье, и возвращалась… Мне было не особенно приятно так расхаживать, но это давало возможность хоть что-то делать и находиться подальше от будущего супруга.

После двенадцатого платья я снова надела свадебное. Или, скорее, одежду смертника. Расплывшись в улыбке, мать дала понять Абделю, что пора обменяться кольцами. Тот повернулся ко мне и попросил дать руку. Это был первый раз, когда он заговорил со мной. Все взгляды были прикованы к нам. Я пыталась найти среди них хоть один сочувствующий. Мать сделала мне знак быть внимательной к тому, что происходит, но я продолжала шарить глазами. Печально глядя на меня, тетя Карима указала мне на свой палец. Я поняла, что наступила моя очередь. Взяв кольцо, я выронила его, а Абдель подобрал. Я осторожно взяла кольцо и, несмотря на то что руки у меня тряслись, на этот раз проделала все как положено. Никогда ранее я не притрагивалась к руке мужчины, который не являлся моим родственником. Это было впечатляюще!

Когда обмен кольцами завершился, я почувствовала кратковременное облегчение. Но роковой момент неотвратимо приближался. Около восьми вечера певцы завели прощальную песню, и Абдель повел меня к выходу. Тетя Карима подошла ко мне:

— Я здесь, Самия, не беспокойся. Я провожу тебя до дома твоего дяди, где пройдет ваша брачная ночь.

Я попросила тетю накинуть на меня покрывало: очень хотелось плакать, но так, чтобы никто не видел. Этот кусок ткани давал хоть одно преимущество — скрывал от всего мира.

Тетя Карима подвела меня к автомобилю, предназначенному для женщин…

Передышка, увы, оказалась короткой. Пока мы с тетей разговаривали, Абдель прокрался в дом и, как только она ушла, возник передо мной — бесшумно, словно опытный хищник.

Он швырнул меня на пол, я оказалась на животе. Всем своим весом Абдель навалился мне на спину, а затем, резко развернув, сорвал с меня ночную рубашку. Он был в ярости и больше не обращал внимания ни на мой плач, ни на мольбы.

— Теперь ты моя, и я не хочу, чтобы меня считали бессильным. Я слышал, о чем говорили вы с тетей? Сейчас я вам покажу, что я настоящий мужчина? Прямо сейчас, не откладывая! Вот так твои родители узнают, кто я! И поверь, меня крайне возбуждает мысль, что я могу делать с дочкой своего начальника все, что хочу!

Муж был полон решимости. Я едва успела подложить под себя рубашку, как он вонзил в меня пенис, будто кинжал. От боли я потеряла сознание. Придя в себя, я обнаружила, что лежу на полу, прикрытая тонкой простыней. Тетя с гордостью, словно военный трофей, держала мою ночную рубашку, обильно запятнанную кровью.

— Браво, моя девочка! Я прямо сейчас отнесу это доказательство твоей матери, чтобы она могла показать его толпе, которая только того и ждет. Ты почтила свою семью, Самия! Мы все гордимся тобой. А теперь отдыхай, ты это вполне заслужила. Поздравляю, ты стала женщиной, и я желаю вам с мужем много детей, а особенно прекрасных мальчиков!

Мне было больно, и я хотела есть. Тетя принесла и поставила рядом со мной чашку кофе с круассаном, но у меня не было сил взять еду. Мне хотелось лечь в кровать, но чтобы рядом не было Абделя. Чувствуя себя раненой, оскверненной, униженной, я страшилась его возвращения.

Впоследствии я узнала, что мать станцевала перед гостями танец спасенной чести. И танцевала его до тех пор, пока не упала в изнеможении.

Мои первые семь месяцев беременности были отмечены постоянным насилием и побоями всякий раз, если я отваживалась возражать.

На восьмом месяце Абдель своим жестоким обращением спровоцировал у меня маточное кровотечение, и меня отправили в роддом. Во время осмотра доктор спросила о возможных причинах кровотечения. Пришлось соврать, что оно началось после того, как я, оступившись, упала с лестницы.

У меня болел низ живота и по-прежнему шла кровь. Роды могли начаться задолго до положенного срока.

Непроизвольно я позвала на помощь мать, и в ту же минуту муж позвонил ей. Мать вылетела в Париж на следующее утро, первым же рейсом.

В то время как схватки усиливались, Абдель покинул меня и ушел домой, сказав медсестре, что у него разболелась голова, и попросив позвонить, когда все закончится.

Я должна была родить, оставшись в больнице без близких. Акушерка и медсестра уверяли меня, что все идет хорошо. Они, как могли, помогали мне, но это не восполнило отсутствие хоть кого-то из моих родных. Я кричала и от боли, и от горя.

Вконец обессилев, я стала умолять медсестру позвонить моей тете. Двадцать минут спустя та вошла в палату и была очень рада мне помочь.

— Девочка моя! Знаю, как тебе сейчас плохо. Я тоже прошла через это! Когда накатывает боль, дыши глубже! Можешь изо всех сил укусить носовой платок, это принесет тебе облегчение. Думай о своем муже и о родителях, которые будут гордиться тобой, когда ты им подаришь чудесного маленького мальчика!

— Хватит говорить мне о чудесном мальчике… Тетя, мучаюсь-то сейчас я! Боже, помоги мне!

Схватки продолжались семнадцать часов. Семнадцать бесконечных и мучительных для меня часов. В конце семидесятых годов двадцатого века использование эпидуральной[9] анестезии было исключительным явлением; в каждой больнице на этот счет существовали свои правила. Я рожала естественным образом. Мне было всего семнадцать лет, и я была абсолютно вымотана и деморализована.

Когда показалась головка, акушерка попросила мою тетю выйти.

— Надеюсь, ты не зря перенесла все эти страдания и у тебя родится прекрасный мальчик, — сказала та, думая, что эти слова придадут мне бодрости.

В нужные моменты акушерка давала мне команды тужиться. Моя вагина, оказавшаяся слишком узкой для головы ребенка, была полностью разорвана, как снаружи, так и внутри. Такое, по словам акушерки, наложившей мне очень много швов, происходило с роженицами довольно часто.

Мой ребенок был красивым мальчиком с темными волосиками и глазами; немного худеньким, так как родился на месяц раньше срока. На несколько минут я взяла его на руки и дала грудь. Он был таким крохотным, таким славным! Затем моего малыша поместили в инкубатор, где ему предстояло пробыть несколько дней, но приносили, когда наступало время кормления.

С радостным «ю-ю-ю» в палату вошла тетя. Поздравив меня, она взяла на себя труд сообщить хорошую новость моей матери: родился такой долгожданный мальчик!

Моего мужа тетя тоже уже предупредила. По ее словам, тот был очень рад рождению здорового сына.

Вскоре супруг и сам появился у меня в палате.

— Как себя чувствуешь? — спокойно спросил он.

— Хорошо, но немного неудобно из-за швов.

Он пришел в ярость:

— Ты, должно быть, нарочно это устроила, чтобы тебе их наложили! Больше не хочешь, чтобы я к тебе прикасался, ведь так? Вот увидишь, это тебе даром не пройдет! Где мой сын?

— В соседней палате, в инкубаторе.

— Почему? Он болен? — обеспокоился Абдель.

— Нет, он не болен, просто немного слабенький, потому что родился преждевременно.

— Ты даже здесь облажалась — не смогла родить здорового ребенка, как всякая нормальная женщина! Сама вся залатанная, так еще и ребенок слабый! Моя мать произвела на свет шестерых здоровых детей, твоя — семерых. И ни у одной из них не было швов, лишавших мужа его законного права! Чего мне от тебя еще ждать?! — заговорил он, постепенно повышая голос.

Услышав шум, в палату вошла медсестра. Бросив на моего мужа настороженный взгляд, она спросила, все ли в порядке. Абдель с презрением уставился на меня, желая запугать. Я ответила, что причин для беспокойства нет.

— Если возникнет необходимость, не стесняйтесь, зовите, — улыбнулась она мне, прежде чем выйти.

Муж угрожающе сверкнул глазами.

— Ты можешь ей рассказать, что отказываешься спать со мной и именно поэтому мне приходится применять силу, чтобы взять то, что принадлежит мне по праву. Сама увидишь, сработает ли это в твою пользу. Вряд ли твой отец будет гордиться тобой, когда узнает о таких жалобах. А он узнает: не забывай, твоя мать прилетает через несколько часов! — проговорив это, он пошел посмотреть на своего сына.

Я же воспользовалась передышкой, чтобы подремать.

Повидав новорожденного, Абдель и моя тетя пришли попрощаться со мной.

— Всевышний добр, девочка моя, — защебетала тетя, — раз послал нам мальчика! Бог услышал наши молитвы! Завтра мы с твоей матерью придем навестить тебя. Без сомнения, ей не терпится увидеть внука. Корми его хорошенько, чтобы он стал таким же сильным, как его отец и дед!

Наступил вечер, и я, совершенно вымотанная, уснула. Накормленный и переодетый Амир тоже спал, сжав кулачки. Но как только муж растянулся рядом со мной, именно в это мгновение малыш расплакался без всякой видимой причины.

— Вставай! — рявкнул Абдель. — Поторопись, пока он всех не перебудил!

Я взяла сына на руки, но он не успокаивался. Я снова дала ему грудь и проверила, не намочил ли он пеленку, — бесполезно, малыш все равно не замолкал. Тогда я пошла на кухню, чтобы приготовить ему бутылочку с соской, так как моя мать уже успела приучить его сосать рожок в перерывах между кормлениями. Муж последовал за мной. Закрыв дверь кухни, он ударил меня по лицу с такой силой, что я упала на пол.

— Ребенок плачет, потому что знает: у него плохая мать, которая не умеет за ним ухаживать! Ты вообще ни на что не способна: ни позаботиться о ребенке, ни удовлетворить потребности мужа. В конце концов, зачем ты вообще нужна в этом доме? Усложнять мне жизнь? Та женщина, у которой это получится, еще на свет не родилась! А ту, которая это сделает, я убью! Продолжай так себя вести, и это будешь ты. Я в состоянии тебя убить. Впрочем, ни для кого это не будет потерей!

Он принялся колотить меня ногами по лицу и по животу. Я звала на помощь мать, но та была слишком далеко, чтобы услышать. Боль раздирала мое тело, я кричала.

Абдель сделался как буйно помешанный. Он больше ничего не видел и бил все сильнее. Он потащил меня в спальню и бросил на кровать; я уже была в полубессознательном состоянии. Слыша, как надрывается от плача мой сын, я повторяла себе, что должна выжить ради него, что я не должна терять сознание, так как нужна ему. Мне казалось, что малыш слышит мои мысли: его крики становились все пронзительнее… Будто сквозь пелену я чувствовала, как Абдель сдирает с меня пижамные штаны.

— Ты моя, и я имею право на то, что принадлежит мне.

Затем сознание покинуло меня…

Однажды утром, накрывая на стол к завтраку, я увидела чек на имя мужа, подписанный моим отцом. Сумма в нем была значительной. За три месяца это был уже третий увиденный мною чек, причем на одну и ту же сумму. Я попросила мужа объяснить, что это означает.

— Знак благодарности, — неопределенно ответил Абдель.

— Благодарности за что?

— Во-первых, за то, что я избавил его от тяжкой обузы, взяв на себя ответственность за тебя, а во-вторых, они довольны, что получили опеку над Амиром.

— Если я правильно понимаю, мой отец платит тебе за то, что ты женился на мне и отдал им нашего сына? — обиженно переспросила я.

— Точно! Можешь же быть умной, когда захочешь.

— И сколько времени они будут тебе платить? А если я умру, сумму уменьшат вдвое?

— Не говори о несчастье! Вот в этом и есть твоя беда: не выносишь, когда все хорошо. Ищешь неприятностей на свою голову, а если продолжишь в том же духе, то скоро найдешь! — крикнул он, чтобы положить конец разговору.

Конечно, я прозрачно намекнула на его постоянные угрозы убить меня. Абдель часто говорил: «Убью тебя, потом сбегу в Алжир. А твоим родителям скажу, что сделал это, чтобы отомстить за свою честь, потому что у тебя был любовник».

Я знала, что мой муж вполне способен на такое, более того: ему бы поверили. Он унижал и оскорблял меня на глазах у всех, а затем лгал таким образом, чтобы перед другими выглядеть правым. Я жила в постоянном ужасе, не в силах что-либо изменить.

Вот уже несколько дней я все время чувствовала себя усталой и постоянно спала. Амина предположила, что я, скорее всего, беременна.

— Тебе следует сходить к врачу, ну а я позволю себе поздравить тебя заранее! — весело произнесла она.

— Амина, я не знаю, что и подумать! Конечно, я была бы рада узнать, что жду ребенка, но в то же время боюсь этого. Мне страшно, что весь тот кошмар повторится.

— Я желаю тебе дочку, чтобы ты могла дать ей всю любовь, которой лишили тебя, — мудро сказала моя подруга.

Всем сердцем я желала дочку, рискуя навлечь на себя осуждение семьи. На этот раз я думала о себе. Моя дочь никого не заинтересует и поэтому останется со мной. Я клялась, что она никогда не испытает того, что выпало на мою долю.

Доктор подтвердил: у меня беременность сроком четыре недели. Тем же вечером я сообщила эту новость Абделю.

— Надеюсь, что опять будет мальчик: мне начинает не хватать моего сына. Ясно одно: на этот раз я оставлю его себе, сколько бы денег мне ни предложили.

— Если тебе так не хватает сына, почему бы тебе его не вернуть?

— Нечего тебе говорить, что я должен делать, а чего не должен. У меня было две веские причины согласиться на эту сделку. Во-первых, очень солидная сумма; часть ее я отсылаю своей матери, а на остальное мы наслаждаемся жизнью. Ну а вторая причина — ты недостаточно созрела, чтобы воспитывать сына. В любом случае я могу наделать столько мальчишек, сколько захочу!

Он даже представить себе не мог, чего стоит выносить и родить ребенка!

— Кто тебе сказал, что будет мальчик?

— Потому что я это знаю, и всё тут! Родить девчонку, такую же испорченную, как ты сама, не в твоих интересах. Не хочу испытать то, что из-за тебя пришлось пережить твоему отцу.

В глубине души я знала, что у меня будет дочка. Чем больше становился срок беременности, тем сильнее меня тянуло покупать одежки на девочку, которые я сразу прятала, чтобы не вызвать у мужа приступов гнева.

Абдель захотел сопровождать меня на ультразвуковое обследование. Он сказал, что хочет «увидеть своего сына и убедиться, что все идет хорошо».

В назначенный день я опасалась, как бы муж не вышел из себя прямо в кабинете врача, увидев, что должна родиться девочка. Абдель был крайне взволнован, будто школьник, ожидающий результата важного экзамена. Я улеглась на смотровую кушетку.

— У вас уже есть сын, не так ли? — с улыбкой спросил врач. — Вторым вашим ребенком будет очаровательная девочка, такая же красивая, как ее мама!

Услышав новость, муж, ни слова не говоря, вышел из кабинета.

— Похоже, ваш муж не особенно доволен результатом…

А вот я была довольна, даже зная, какую цену мне придется за это заплатить, едва вернувшись домой.

Муж уехал из больницы, не дождавшись меня. Ничего хорошего это не предвещало. Я позвонила матери, чтобы объяснить ситуацию и поделиться своими страхами. Та, едва выслушав меня, сказала, что я напрасно беспокою ее своими безумными фантазиями, к тому же у меня всегда была склонность делать из мухи слона.

— Возвращайся домой и скажи мужу, что врачи не могут этого знать. Одному Всевышнему известно, что за ребенок находится в утробе матери. Скажи ему, что мне приснилось, что у тебя будет второй мальчик.

— Как там Амир, мама?

После долгого молчания она ответила, что он все лучше и лучше сидит на стульчике и ест с большим аппетитом. Матери не нравилось, что я расспрашиваю ее о своем сыне, но она не решалась мне полностью это запретить.

Я все меньше и меньше принадлежала к их семейному кругу. Самия была далеко, при муже, и теперь, когда они заполучили моего сына, мои звонки раздражали ее. Страдаю я или, наоборот, — счастлива, для них это не имело никакого значения.

Домой я вернулась на такси. Вошла на цыпочках, чтобы проскользнуть незамеченной. Но Абдель ждал меня. Будто голодный медведь гризли, он пожирал меня ненавидящим взглядом. Я поспешила рассказать ему сон моей матери. Но не успела я закончить, как удар кулака швырнул меня на пол. Муж бил меня ногами по животу, крича, что не хочет такую же мелкую сучку, как я, тем более что он сомневается, что это его ребенок. Затем он потащил меня за волосы в спальню, чтобы там изнасиловать.

Эта беременность до самых родов состояла из эпизодов насилия, следовавших один за другим. Мать приехала на несколько дней помочь мне, но без Амира, якобы не желая того беспокоить. До последней минуты она надеялась, что я произведу на свет второго мальчика.

Бог решил ответить на мои молитвы. После семнадцати часов мучений я родила крохотную прекрасную девочку. Я была единственным человеком, кто любовался новорожденной, и все равно радовалась: никто ее у меня не заберет! Я собиралась защищать ее от всех и любить так, как хотела бы, чтобы любили меня. Пусть моей дочери не придется страдать так же, как мне!

Заглянув ко мне вместе с Абделем, мать принялась внимательно разглядывать мою дочку.

— И все страдания ради вот этого?! — со злобой заявила она. — У твоей малышки ангельское личико. Думаю, очень скоро Всевышний призовет ее к себе.

— Мама, Всевышний мне ее дал и, конечно, не заберет обратно. Он милосерден и знает, как я хотела дочку, чтобы любить ее и лелеять.

— Увидишь, какой это ад — растить девочку. Худшее из наказаний, которые Всевышний может ниспослать нам.

— Моя дочь не наказание, а скорее награда. Я была терпелива, и наконец мое желание сбылось.

Удивленная таким ответом, мать повернулась к моему мужу.

— Абдель, слышишь, как твоя жена говорит с матерью? Это ты ее научил так отвечать?

— Твоя дочь забыла о том воспитании, которое получила, это надо будет исправить. Я не учил ее так отвечать матери, скорее наоборот. Думаю, госпожа Самия слишком расправила крылышки с тех пор, как поселилась во Франции.

— Послушай меня хорошенько, Самия, — сказала мать. — Где бы ты ни жила — в Алжире или во Франции, — для нас это ничего не меняет. Мне достаточно сказать лишь словечко твоему отцу, и сама увидишь, что будет! Никто не станет тебя оплакивать, даже твои дети…

Мать вернулась в Алжир, не дождавшись моей выписки из больницы. У меня не было маленького мальчика, которого она могла бы увезти с собой.

Проведя в больнице пять дней, я с тяжелым сердцем выписалась оттуда: возвращаться домой не хотелось. Мне было страшно предстать перед мужем с дочерью. Другие пары выглядели такими счастливыми, покидая больницу с малышками, а вот я все бы отдала, лишь бы остаться тут подольше. Только здесь я чувствовала себя в безопасности.

Тогда я считала себя единственной женщиной, живущей в постоянных мучениях. Я не знала, что такому же насилию подвергаются и другие…

— Надеюсь, у тебя нет швов.

— Всего несколько, намного меньше, чем во время первой беременности.

— Ты, должно быть, это нарочно делаешь. Тебя это устраивает, ведь так? А мне как быть? Может быть, найти себе любовницу? Я правоверный мусульманин и боюсь божьего гнева, поэтому хочу избежать этого греха.

Я знала, что муж удовлетворяет свои потребности с другими женщинами, и с легкостью принимала такое положение дел. Меня бы даже обрадовало, если бы он, встретив кого-нибудь из них, дал бы мне спать спокойно. Я ничего не стала отвечать на его слова.

Когда мы приехали домой, муж оставил меня с ребенком и пакетами, которые мне пришлось перенести один за другим.

Мы получили оплаченные моим отцом билеты на самолет — для меня и моих дочерей. Я разрывалась между желанием снова увидеть родных и страхом перед тем, что может нас там ждать.

Едва ли не с рождения мне приходилось дорого платить за все хорошее, что со мной происходило. В каждой приятной новости для меня уже скрывалась плохая. Жизнь заставила меня остерегаться счастья. Но в этом случае я считала, что игра стоит свеч: путешествие давало мне возможность избежать непрекращаюшихся домогательств Абделя, а также увидеться с сыном.

С нетерпением ожидая дня отъезда, я безропотно выполняла желания мужа из страха, как бы тот не изменил своего решения. Мать часто мне повторяла, что женщина должна слушаться мужа, если хочет получить благословение родителей. Такую цену нужно было заплатить за маленький кусочек счастья. Я чувствовала себя ребенком, которому обещали подарок за хорошее поведение.

И вот этот день настал. Я была готова. Муж предупредил меня, что не согласен долго оставаться в одиночестве. Он позволял мне отсутствовать пятнадцать дней, и любая задержка обойдется мне очень дорого. Я дала ему слово вернуться вовремя. Выполнить такое обещание родители мне помогут — в этом можно было не сомневаться.

После двухчасового перелета наш самолет приземлился в аэропорту Алжира. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить, как сильно здесь все изменилось. Стало гораздо больше женщин в покрывалах; теперь они кутались в них на иранский манер, пряча лицо под большим темным куском ткани. Мужчины одевались как афганцы: в длинные белые или цветные рубахи поверх широких шаровар того же цвета или, реже, контрастного оттенка. Темная куртка с короткими рукавами дополняла наряд истинного мусульманина. Большинство мужчин носило бороды.

Что же произошло в моей стране с тех пор, как я уехала, то есть со времени моей свадьбы?

Меня встречал старший брат, но я едва узнала его в новых алжирских одеяниях, а ведь когда-то он одевался по последней моде. Его сопровождал мой двоюродный брат, с которым мы вместе росли. Я была счастлива снова его увидеть и протянула ему навстречу руку, но он отказался ее взять. По его словам, правоверный мужчина никогда не должен прикасаться к руке женщины, ибо она представляет собой дьявольское искушение. Если бы он это сделал, то отошел бы от пути Аллаха.

— Но ты же мне брат! Не вижу, чем это может прогневить Бога!

— Самия, ты отступаешь от слов Аллаха! — с оскорбленным видом воскликнул мой родной брат. — Даже живя во Франции, ты не должна забывать нашу веру и должна следовать пути, предначертанному для правоверной мусульманки. Тебе тоже нужно будет переодеться, если хочешь избежать плохой реакции нашего отца.

Я могла понять, что изменился мой отец, но чтобы мой старший брат? Раньше он был за равноправие полов и любил веселиться. Как он смог отказаться от своей жизнерадостности? А мой двоюродный брат, которого я знаю с раннего детства, теперь отказывается дать мне руку под тем предлогом, что я дьявольское искушение. Все это не укладывалось в голове…

Правильно ли я поступила, приехав в Алжир? Я гнала от себя этот вопрос, потому что очень хотела снова увидеться со своим сыном.

Едва войдя в дом, Нора помчалась вверх по лестнице. Я будто снова увидела себя — чуть старше, чем она сейчас, на той же самой лестнице. И уже несчастную. Бедная я бедная! Сейчас, какой бы сложной ни оказалась ситуация, я взрослая и приспособлена переносить страдания лучше, чем та одинокая обездоленная маленькая девочка, которой я тогда была.

Дочка бросилась в объятия своего старшего брата. Похоже, они были рады, что наконец познакомились. Затем Амир подошел ко мне. Я смутилась при виде этого красивого мальчика с темными волосами и гордой осанкой.

— Здравствуй, Самия, — сказал он.

Слышать, как сын называет меня по имени, было обидно.

— Не Самия, мой дорогой, а мама!

— Как это мама? — вмешалась моя мать. — Мамой называют ту, которая все время заботится о ребенке, разве нет?

— Здравствуй, мама, — поспешила сказать я, чтобы положить конец спору в присутствии сына.

— Здравствуй, дочка! Как прошел перелет?

— Девочки были взволнованны, они не привыкли путешествовать.

— Ничего удивительного, ведь характером они пошли в мать, — усмехнулась она, пытаясь подлить масла в огонь. — Когда Амир несколько месяцев назад путешествовал по Италии, он все время оставался спокойным. И правда, мальчики более спокойные, сообразительные и ответственные, чем девочки.

Бесспорно, ее суждение казалось мне несправедливым, но было не время начинать сражение, тем более что я находилась на ее территории, где оно было бы проиграно заранее.

Затем к нам присоединилась моя младшая сестра Амаль. Ей уже исполнилось двенадцать лет, и я с трудом ее узнала. В глазах девочки, как я смогла разглядеть, уже появился отблеск страдания.

Когда она родилась, я спросила у матери, что означает ее имя.

— Оно означает «надежда». Я дала его именно в надежде, что у меня больше не будет девочек.

Такой ответ ошеломил меня.

Я поцеловала сестру, пытаясь вдохнуть в нее всю свою любовь: я чувствовала, как она в ней нуждается. Мне не терпелось узнать, как она здесь живет. Сестра сразу же согласилась, что я буду спать в ее комнате.

Настало время пойти поприветствовать отца. Он постарел, черты его лица заострились; я его помнила совсем другим.

— Здравствуй, отец!

— Здравствуй, Самия, — сухо ответил он.

Я присела рядом, надеясь, что он уделит мне немного внимания. Как всегда, он смотрел телевизор.

— Чего ты тут сидишь? Тебе нужно денег?

— Мне ничего не нужно, отец. Мне хотелось бы знать, все ли у тебя хорошо…

— О моем здоровье не беспокойся. Чем дальше от меня ты и твой муж и чем меньше я о вас слышу, тем лучше я себя чувствую.

Я не настаивала, поняв, что малейшее сближение с ним для меня невозможно. Когда я уже поднималась, отец велел мне задержаться.

— Надеюсь, ты совершаешь молитвы пять раз вдень[11] и слушаешься мужа.

Я не совершала молитв, но признаться в этом не осмелилась.

— Как и положено хорошей жене, я слушаю своего мужа и делаю все, что он приказывает.

— Это хорошо. Ты сейчас в Алжире и в моем доме, поэтому одеваться должна будешь соответственно. Когда ты во Франции, я не вмешиваюсь, но здесь я отвечаю за тебя перед Всевышним. Выходя из дома, ты должна будешь закрывать лицо.

Согласно кивнув, я поскорее направилась в кухню, опасаясь, как бы он во второй раз не заговорил о молитвах.

Там, увидев Амира, обнимающего младшую сестренку, я почувствовала, как у меня стало тепло на сердце. Я села на свое прежнее место за большим столом, что сразу же погрузило меня в воспоминания.

В этом доме я познала много печали, но все это было более терпимо, чем то, что я переживала теперь с мужем. Жизнь вдали от Абделя казалась мне легче и спокойнее. Какой бы никчемной и нечистой ни считали меня родители, я, по крайней мере, могла мирно спать до утра.

Унижения и насилие, которым подвергал меня Абдель, были мне очень тягостны. Мать повторяла, что он требует того, что положено ему по праву, и если бы я была умной, то оказалась бы в выигрыше, позволяя ему все это. Отчасти она была права, но мое тело само, вопреки моей воле, пыталось отторгнуть мужа, едва он касался меня. Я не любила Абделя, а он требовал секса днем и ночью.

Я не имела права уснуть первой и должна была просыпаться раньше него. Мне надлежало догадываться, когда господин пожелает заняться любовью, и находиться в его распоряжении. Если бы я вела себя так, то заслужила бы статус хорошей, послушной жены и место на небесах. Без сомнения, согласившись, чтобы муж вытирал об меня ноги, я попаду прямиком в рай. Мне же не хотелось, чтобы об меня вытирали ноги — ни муж, ни родители, ни кто бы то ни было!

Я мечтала обладать сильным характером, но мое положение точнее всего определялось следующим изречением: видит око, да зуб неймет. Я много размышляла, но мало действовала, так как сделать могла очень немногое.

Вечером сестра рассказала мне, как она живет. Она была не особенно счастлива. Но, судя по всему, к ней родители относились гораздо терпимее, о чем я не замедлила ей сказать. Сестра имела право приглашать к себе подруг, мне это было абсолютно запрещено.

— Даже если ты в чем-то с ними не согласна, ты должна выкинуть это из головы и научиться соответствовать их требованиям. Иначе ты рискуешь нажить себе еще больше неприятностей, — говорила я — старшая сестра-реалистка, не желающая, чтобы жизнь младшей стала еще тяжелее.

Как хорошая мусульманка, а также ради своего спокойствия, на остаток своих накоплений я купила мужу роскошную машину, которую тот назвал машиной своей мечты. Вместе с остальным багажом ее погрузили на паром.

Наше плавание продолжалось двадцать четыре часа. Чем больше времени проходило, тем сильнее охватывал меня страх. Перед дочерьми я притворялась, будто новая жизнь меня радует, но…

Я смотрела, как девочки играют на палубе, когда ко мне подошла молодая женщина.

— Здравствуйте, меня зовут Амира, я еду в Алжир, чтобы провести там отпуск. Говорят, его территория охвачена огнем и залита кровью и что стоимость жизни возросла вдвое. Да пребудет Всевышний с нашими братьями и сестрами в Алжире! Определенно, надо быть смелой, чтобы выдерживать такую жизнь…

— Здравствуйте, Амира, меня зовут Самия, и вскоре я познаю эту жизнь на своем опыте. Если представится случай, смогу вам рассказать, как у меня это получилось.

— Вы останетесь в Алжире? — удивленно переспросила молодая женщина.

— Так и есть, Амира. Муж решил вернуться на родину, и должна вам признаться, что еду с ним против своей воли.

— Против своей воли? Объясните мне! В наше время людей не заставляют делать то, чего они не хотят, — с уверенностью заметила она.

— У меня жестокий муж, а отец еще хуже. Я живу в постоянном ужасе. Мою жизнь контролируют с самого рождения.

— Если вас так контролируют во Франции, то в Алжире будет в тысячу раз хуже. Пока это еще возможно, возвращайтесь с дочерьми во Францию. В Алжире женщину можно убить, и никто за это не будет отвечать. Во Франции власти могут прийти нам на помощь, но не в Алжире!

Я не понимала, что ситуация стала такой угрожающей. Как обеспечить безопасность дочерей? Что теперь делать? Меньше чем через час мы будем на месте. Теперь я понимаю, как глупо поступила, подчинившись решению родственников, и чувствую себя такой беспомощной и одинокой рядом с ними…

Я заплакала. Эта молодая женщина открыла мне глаза на впечатляющие масштабы моей глупости. Я хотела вернуть все назад, но была поймана в ловушку. Как я сожалела, что плыла по течению… Боже, какой наивной и слабой я была по сравнению с родственниками! Согласившись ступить на алжирскую землю, я становилась ответственной за все, что может произойти с моими дочерьми.

— Самия, оставьте мне ваши координаты! Когда после отпуска я вернусь во Францию, посмотрю, что можно сделать для вас и ваших дочерей. Ваша история возмущает меня. А пока что желаю вам много мужества. Помоги вам Бог!

Амира подарила мне проблеск надежды: если что-то пойдет не так, она сможет нам помочь. Я дала ей координаты родителей, так как не знала своего нового адреса, который хотела сообщить ей как можно скорее. Амира тепло распрощалась со мной, я чувствовала, что моя история не оставила ее равнодушной.

Отступать было слишком поздно. Все, что я могла, — это двигаться вперед, стараясь делать это как можно осторожнее.

Муж повсюду меня искал: приближалось время прибытия.

— Можешь еще день понаслаждаться своими одежками, — иронично заметил он. — Очень скоро ты скажешь «прощай» своим джинсам и симпатичным коротким платьицам.

Ничего не скажешь, хорошее начало! Добро пожаловать в Алжир — землю ислама, мира и веротерпимости!

Я уважаю свою религию — ислам: она простая и терпимая, что заслуживает всяческого почтения. Но я порицаю тех, кто искажает и перетолковывает часть стихов Корана, которые касаются женщин. Бедные, бедные мусульманские женщины!

Паром причалил, и наш автомобиль выехал наружу. Абдель был горд, что везет нас: он считал себя очень важной персоной. Первым делом мы отправились к моим родителям.

Мелисса поспешила поскорее увидеть бабушку и старшего брата, мы с Норой тащились позади. Абдель заметил, что мы двигаемся без особого желания.

— Не очень-то уютно себя чувствуешь, так? — спросил он, проявив свою обычную проницательность. — Вот ты и в стране правоверных, управляемой по истинным законам ислама. Отныне тебе придется следить за своим поведением и особенно за своим языком. Бойкий язык может повлечь за собой много неприятностей.

Мы с Норой поднялись по лестнице, держась за руки. Я улыбалась ей, чтобы приободрить и успокоиться самой. Нора улыбалась мне в ответ, но я знала, что за ее улыбкой скрывается глубокая печаль.

Заметив нас, мать сделала над собой усилие, изобразив дежурную улыбку. Я вежливо поздоровалась.

Затем я нежно обняла своего старшего сына — пятнадцатилетнего юношу, красивого и послушного. Он уже достиг того возраста, когда можно иметь свое мнение. С гордостью продемонстрировав мне свою комнату, он пригласил меня присесть. Но что с ним такое?

— Самия, я принял решение, — твердо заявил он. — Я не пойду жить к тебе в ваш новый дом. Предпочитаю на всю жизнь остаться с мамой Вардой!

— Послушай, Амир! Твоя мама — я, а Варда — это моя мама, а твоя бабушка, — в который раз напомнила ему я.

— Нет, Самия! Мать — это та, что растила с самого рождения, а не та, что всего-навсего выносила в животе. Ты мать моих сестер, и я ничего к тебе не чувствую.

Меня поставили перед совершившимся фактом: моему сыну промыли мозги. Он думал, что сразу после рождения я оставила его на попечении своей матери, и не хотел слышать мою версию событий. Не успев сказать ни единого слова, я была уже дискредитирована в его глазах.

— Амир, я никогда не заставлю тебя делать то, что тебе не хочется. В моем доме всегда будет комната для тебя; если ты захочешь туда прийти, всегда будешь там у себя дома. Знай, что я люблю тебя так же сильно, как и твоих сестер.

С чувством сожаления я оставила его, чтобы присоединиться к остальным в гостиной. Мать посмотрела на меня инквизиторским взглядом, но я не собиралась отчитываться перед ней. Затем я увидела, как Амир что-то прошептал ей на ухо, а она поцеловала его. Мать могла гордиться: она оказалась хорошей учительницей, а он хорошо усвоил уроки послушного сына.

В его сердце больше не было места для меня. Для сына я была всего лишь женщиной — такой, как множество других, ничего больше. Отныне нас связывало только одно: его любовь к сестрам.

В это время муж беседовал с моим отцом в другой комнате. Мне было интересно увидеть новый дом и хотелось отдохнуть после путешествия. Когда их разговор был закончен, Абдель позвал меня, чтобы прояснить некоторые моменты. Должно быть, происходило что-то важное. Чтобы мне разрешили присутствовать на обсуждении — такое уже само по себе было исключением. Я ожидала самого худшего. Прежде чем продолжить свою речь, отец внимательно посмотрел на меня.

— Самия, говорю тебе в присутствии твоего мужа, так как он должен слышать, что именно я требую от тебя. Он будет следить, чтобы ты выполняла все, что я говорю. Забудь про свои нынешние одежды! Я хочу, чтобы отныне ты носила хиджаб[12]. Твои дочери больше не будут носить ни облегающую одежду, ни короткие платья. Свои задницы пускай прячут под длинными рубашками. Я хочу, чтобы ты воспитала дочерей в соответствии с нашими нравами, традициями и в почтении к религии. Если не послушаешься, — продолжил он, — закон разрешает твоему мужу и мне наказать тебя, и никто за тебя не вступится. Вы больше не во Франции! Если тебе понадобятся разъяснения, мы — рядом, чтобы направить тебя.

Я стояла, разинув рот, пока эти слова потихоньку доходили до меня. Несмотря на весь мой внутренний протест, пришлось подчиниться. Ловушка становилась реальной. В этом замке я стала пожизненной пленницей без надежды когда-нибудь сбежать. В этой стране — в моей стране — мне и моим дочерям невозможно жить свободно и в мире.

После этого неприятного вступления Абдель отвез нас в новый дом, находящийся в районе, который охранялся военными: терроризм поднимал голову. Дом в колониальном стиле выглядел просто потрясающе. В нем были вся мыслимая роскошь и уют, но сами стены ясно давали понять, что отныне мне придется жить в золотой клетке.

Я уже знала, что родственники непримиримо настроены по отношению ко мне. Чем больше дней проходило, тем сильнее я осознавала их жестокость. В их глазах я была той, что по своему неразумию ищет плохого и ведущего в ад. Мой муж, наоборот, был для них набожным и желающим спасти меня от ада и Страшного суда. Мои родители дали Абделю полную власть наставлять меня на путь истинный: с их точки зрения, я этого заслуживала вне зависимости от ситуации и даже сама на это напрашивалась. Если бы мужу не удалось привести меня к повиновению, мы отправились бы в ад вдвоем. Я — потому что заслужила это, а он — за то, что помешал мне совершать ошибки.

И Абдель пользовался любым предлогом, чтобы злоупотребить своей властью надо мной. Однажды ночью он проснулся около четырех утра, взял меня за груди и выкинул из кровати. В результате я получила травму — трещину в ребре и несколько следующих дней очень болела грудь. Муж обвинил меня в том, что я уснула, не выполнив свой супружеский долг. Абдель сделался особенно жестоким. Каждый вечер он возвращался домой нетрезвым, бил и насиловал меня. Стоило мне услышать, как ключ поворачивается в замке, как мне сразу же начинало казаться, что на свою территорию вернулся голодный волк. Каждый день я молила Всевышнего, чтобы мужа задержал патруль или убила шальная пуля. Я дошла до того, что начала представлять себе, как в дом приходят военные, чтобы известить о смерти Абделя.

Мы панически боялись его. Я была на пределе, мои дочери тоже от этого страдали. Мне больше не удавалось скрывать от них его постоянные нападения. Дочери пытались прийти мне на помощь и поэтому больше не могли спокойно спать. Ночью они вставали, делая вид, что идут в ванную, расположенную рядом с нашей спальней. Услышав звуки ударов и мой плач, они вмешивались, делая все возможное, чтобы успокоить отца.

День ото дня мое положение становилось все серьезнее; я предупредила мать, что моя жизнь в опасности. Однажды ночью Абдель связал меня и заклеил рот скотчем, чтобы помешать кричать. Увидев его взгляд, полный ненависти, я решила, что настал мой последний час.

— Я тебя сейчас убью, тварь! Твои ублюдки не смогут ни услышать тебя, ни прийти, чтобы мне помешать. Надеюсь, в конце концов ты поймешь, что я твой хозяин и что командую здесь я!

Совершив насилие, он избивал меня, пока не устал.

— Ты хорошо поняла урок? — наконец властно спросил он, сорвав с моего рта скотч.

— Я все поняла. Пожалуйста, развяжи меня, мне нужно в туалет…

Он последовал за мной. Я быстро свернула к комнате девочек. Когда я уже собиралась войти, он схватил меня за волосы и рванул назад. Единственное, что я успела, ударить ногой в дверь. Дочери, разбуженные шумом, вскочили с кроватей, бросились на Абделя и опрокинули его на спину. Затем они втащили меня в комнату и заперлись.

— Откройте, ублюдки! — в бешенстве кричал их отец. — Вы, все трое, совершаете самую серьезную ошибку в своей жизни! Вы прямиком попадете в ад! А я помогу вам отправиться туда пораньше. Сейчас я оболью дом бензином и подожгу. Вы сгорите все вместе! Я умываю руки перед Богом и людьми. Я не несу ответственность перед Всевышним за ваше неповиновение. Порождение нечистого к нему и отправится!

— Нора, дай мне выйти, он может исполнить свою угрозу. Я боюсь за вас обеих.

— Нет, мама, тебе надо остаться здесь! Ничего он не сделает. Это всего лишь пустые слова. Ты не одна, здесь мы, и он не имеет права нападать на нас, иначе ему придется за это ответить. К тому же поблизости полно военных, которые смогут нам помочь. Будь ты одна, он смог бы придумать историю о бесчестье, но мы здесь — твои свидетели. Никто не покинет этой комнаты.

Я гордилась своей дочерью. Она была такой храброй! А я-то считала ее своей точной копией. Как хорошо, что это оказалось не так! Я обнаружила в ней сильную женщину, способную превозмочь свой страх, чтобы противостоять безумию отца и дать ему отпор. Все то, что я не могла сделать сама!

Ночь прошла, но Абдель так и не привел свою угрозу в исполнение. Нора не ошиблась. Ранним утром она осторожно выскользнула из комнаты, чтобы убедиться, что отца в доме нет.

— Путь свободен, мама, ты можешь выйти. Мы одни.

Родители были в путешествии, поэтому я рассказала всю эту историю старшему брату. С его стороны не последовало никакой помощи. По его мнению, я вывела мужа из себя, поэтому сама во всем виновата.

Кто мог бы мне помочь? Я не хотела, чтобы Абдель возвращался домой. Я его боялась и больше не хотела его видеть. Дочери были со мной солидарны.

Взвесив все за и против, я решила подать жалобу в полицию и попросить о защите.

Надев хиджаб и взяв с собой дочерей, я направилась в ближайший комиссариат полиции.

— Господин инспектор, я хотела бы подать жалобу, — скромно произнесла я.

Я не была уверена, что приняла самое удачное решение, но наши жизни подвергались опасности, поэтому мне все равно следовало попытаться.

— Еще одна! — насмешливо воскликнул полицейский. — И что сделал вам муж? Избил?

— Да, избил и изнасиловал. А затем угрожал сжечь нас живьем.

— Мадам, это всего лишь угрозы, пустые слова, чтобы напугать вас. По сравнению с теми проблемами, которые сейчас у нас в стране, это сущие пустяки. Если нам придется арестовывать всех алжирских мужей, которые бьют своих жен, в тюрьме окажется все мужское население страны.

Говоря, он не сводил с меня насмешливого взгляда.

— Не думаю, чтобы все мужчины били своих жен, — покачала я головой. — Мы пришли к вам, полагая, что ваша задача — защищать нас. Наша жизнь находится в опасности.

— Вы считаете, что ваш муж террорист? — спросил он, на этот раз более серьезным тоном.

— Он придерживается фундаменталистских взглядов, но не думаю, чтобы он был террористом.

— Ладно. Вопрос исчерпан, мадам. Возвращайтесь к себе и сами улаживайте свои семейные разногласия. И напоследок маленький совет: в следующий раз, когда будете надевать хиджаб, делайте это правильно, чтобы не было видно волос. Будьте достойны хиджаба, который носите, либо не надевайте его вовсе.

Я не привыкла носить хиджаб, поэтому он немного соскользнул, открыв волосы. Поправив его, я не смогла удержаться от вопроса:

— Значит, чтобы вмешаться, вам нужно сначала услышать, что муж убил жену?

— Если он вас убьет, попросите кого-то из ваших дочерей обратиться к нам, — заносчивым тоном ответил полицейский.

Я окончательно убедилась, что на их помощь мне нечего и надеяться.

Слабый лучик надежды угас. Я снова чувствовала себя приговоренной. Идя по улице, я замечала, насколько сильно все изменилось. Прохожие глазели на нас, понимая, что мы не местные, а эмигранты, чужаки с неподобающим образом мыслей.

Когда мы проходили мимо, бородатые мужчины в афганской одежде что-то тихонько говорили друг другу. Слыша: «Франция», «эмигрантки», я все меньше и меньше чувствовала себя своей в родной стране.

Слава богу, еще остались мужчины, одевающиеся по-западному, но их образ мыслей, скорее всего, был таким же, как у их соотечественников, одетых иначе.

Мы ускорили шаг. Вернувшись домой, я сняла хиджаб, и мы вместе принялись размышлять, отыскивая новое решение проблемы.

— А если нам втроем уехать из этой страны, что ты об этом думаешь? — предложила Нора. — Я больше не хочу здесь оставаться.

— Прекрасная мысль, но как ее осуществить?

— Возьмем с собой только самое необходимое, чтобы двигаться побыстрее. У тебя есть наши паспорта и достаточно денег, чтобы купить билеты, и… прощай Алжир! Сама рассуди, мама, это наилучшее решение.

— Согласна. Попробуем пойти ва-банк! Я звоню, чтобы зарезервировать нам места на самолет, на первый же завтрашний рейс до Парижа.

— Мама, а если сегодня вечером он снова возьмется за свое? — как бы между прочим спросила Мелисса. — И устроит пожар, когда мы будем спать? Я боюсь!

— Ничего не бойся, дорогая! Этим вечером я буду очень предупредительной и сделаю все, что он захочет. А завтра утром, как только он уйдет на работу, мы закончим приготовления и улетим.

Дочери придавали мне мужества бросить все — и чем раньше, тем лучше. Единственное, что отныне было для меня важно, это свобода. Я чувствовала, что готова рискнуть жизнью.

Я заказала три места на завтрашнее утро, на одиннадцатичасовой рейс. Наши планы воплощались в жизнь.

Весь день мы со страхом и тревогой ждали возвращения Абделя. Он пришел будто завоеватель, его красные глаза внушали страх. Ему нравилось производить на нас впечатление, таким образом он демонстрировал свою власть над нами.

— Самия, иди в спальню, мне нужно с тобой поговорить. А вы, девочки, ждите здесь. Мы с мамой должны уладить важные дела.

Тон Абделя не допускал ни малейших возражений. Впрочем, у меня не было никакого желания спорить, я лишь молча молилась.

— Послушай, — торжественно заговорил он. — Я хочу, чтобы ты пошла к нотариусу и переписала этот дом на мое имя. Я не знаю ни одного мужчины, который жил бы у жены. И я не из тех, кто будет долго с этим мириться!

Абдель давал мне превосходный повод заставить его ждать до следующего дня. Более того, в первый раз в жизни рядом с ним я чувствовала себя значимой. Он вежливо просил меня отдать ему дом, чтобы чувствовать себя здесь полным хозяином по примеру других мужчин. Прежде чем ответить, я сделала глубокий вдох.

— Я не говорю «нет», но хотела бы подождать возвращения родителей, чтобы спросить их согласия. Вспомни, этот дом подарил мне отец.

— Ты права, следует их подождать. Но ты действительно согласна со мной?

— Конечно, все, что принадлежит женщине, — принадлежит ее мужу, — ответила я со всей возможной искренностью.

Он остался доволен моим ответом, немного удивившись открытости, которую я вдруг проявила.

— Ты права, — ответил он, удовлетворенно кивнув. — Все, что принадлежит тебе, — мое. В глубине души ты хорошая супруга, я больше не жалею, что женился на тебе.

С этими словами мой муж вышел из комнаты. Вот так я открыла в себе артистический талант! Присоединившись к девочкам, которым не терпелось узнать, что произошло, я рассказала им о моем соглашении с Абделем касательно дома. Нора была возмущена: вместо того чтобы извиниться за свое недавнее поведение, отец только и думает, что о материальных благах.

— Ладно, девочки, давайте лучше поговорим о нашем плане. Собирайте вещи: не больше двух предметов, пижаму и туалетные принадлежности.

— Я бы лучше взяла Балу, своего медвежонка, — заявила Мелисса.

Внезапно мне вспомнилось, как мать вырвала у меня из рук Лапочку, и я почувствовала, как меня охватывает глубокая грусть.

— Конечно, моя милая… Мы не уедем без Балу, об этом и речи быть не может!

Услышав, как к кухне подходит муж, я жестом предупредила девочек и сменила тему:

— Завтра начинаются занятия в школе. Вам, конечно, не терпится пойти учиться в новой стране? Как и во Франции, вас будут готовить к будущей жизни, научат любви к Богу, а также хорошим манерам, знать которые должны все девочки.

— Я хочу гордиться вами! Мне хотелось бы слышать, как люди говорят, указывая на вас: «Эти хорошо воспитанные девочки — дочери господина Абделя Адиба», — добавил их отец.

Сколько раз мне когда-то повторяли эти же самые слова! Каким ударом было слышать, как их произносят снова, на этот раз моим дочерям. Нет, я не хотела, чтобы история повторилась! Мой план бегства должен осуществиться. Мы с дочерьми должны покинуть эту проклятую страну. К черту семейную честь, страх перед отцом и мужем! К черту всю эту страну! Меня больше ничего не пугало.

С надеждой мы разошлись по своим комнатам, чтобы постараться уснуть, несмотря на волнение. Муж был настолько доволен тем, что получит мой дом, что этой ночью даже не приставал ко мне.

На следующее утро Нора разбудила меня:

— Мама, вставай! Он ушел.

На лице ее сияла широкая улыбка. Придя на кухню, я увидела на столе уже приготовленный завтрак. Какой приятный сюрприз!

— Спасибо, девочки! Это чтобы отпраздновать наш отъезд?

— Нет, мама, нашу будущую победу, если Богу будет угодно!

— Нора, не будем праздновать победу заранее. Будем молить Всевышнего, чтобы помог осуществить наши намерения.

После завтрака мы сложили в одну сумку все, что решили взять с собой, а затем такси доставило нас в аэропорт.

Приехав, мы встали в очередь на таможне.

— Мадам, пожалуйста, покажите ваши документы, — усталым голосом попросил таможенник.

Просмотрев наши документы, он с серьезным видом пристально посмотрел на меня. Я едва не упала в обморок.

— Мадам, пожалуйста, покажите разрешение на выезд девочек из страны, подписанное их отцом.

— У меня его нет: их отец во Франции. Наши каникулы закончились, и мы возвращаемся к нему.

— Нам необходимо разрешение, подписанное отцом девочек. Вы можете попросить вашего мужа направить нам его через консульство.

Боже мой! Как я могла забыть! Мелисса, которую я держала на руках, расплакалась и прижалась ко мне.

— Не плачь, Мелисса, — грустно произнесла Нора. — Нам это не поможет. Теперь мы должны искать другой выход.

Мелисса расплакалась еще сильнее. Ничего не могло ее успокоить. Нора обнимала сестру, а я пыталась сообразить, что делать.

Именно в этот момент нас и заметил один из таможенников. Признаться, не обратить на нас внимание было трудновато! Подойдя к нам, он украдкой проговорил:

— Мадам, вот мой номер телефона. Позвоните мне, я могу кое-что для вас сделать. А теперь не говорите со мной: нельзя, чтобы нас заметили. Жду вашего звонка завтра утром.

Он снова отошел. Мы сразу же вернулись домой на такси так, чтобы никто ничего не заметил.

Вещи были разложены по местам, все следы нашего неудачного побега старательно уничтожены за исключением телефонного номера. Хорошо ли я поступаю, собираясь встретиться с этим человеком? Я рискую своей репутацией… Что же делать? Но сейчас бесполезно ломать голову: мне надо подождать, чтобы выяснить все поконкретней.

Муж вернулся домой в плохом настроении. Оно у него было совершенно непредсказуемым и могло измениться в любую секунду, как дождь, полившийся с безоблачного неба. Никогда невозможно было знать наверняка, чего от него ожидать.

— Когда я возвращался домой, меня чуть не застрелили, — взволнованно сообщил он.

— Расскажи мне.

— Я ехал на машине и заметил военный кордон. Уже собрался затормозить, но в последнюю минуту понял, что это не военные, а террористы. Проскочил на полной скорости как ненормальный. Они стреляли по машине, но не попали. Уверяю тебя, я был на волосок от смерти. Здесь и правда становится слишком опасно.

— Чтобы оказаться в безопасности, нам достаточно вернуться во Францию.

— Хочешь вернуться во Францию, да? Снова получить свободу и жить как француженки, забыв веру и свои корни? И речи быть не может! Мы останемся здесь на всю жизнь! В любом случае преступников скоро переловят, вера победит терроризм, и мы сможем спокойно жить в своей стране по законам ислама.

Все было яснее ясного: муж решил остаться в Алжире. Тем хуже для него: мы с дочерьми решили по-другому. Я была готова на все, лишь бы обрести свободу.

Когда мы ложились спать. Абдель снова спросил меня, согласна ли я отдать ему дом. Я напомнила, что мы должны подождать возвращения моих родителей, а затем уступила его прихотям. Мне не хотелось, чтобы следы его жестокого обращения привлекли внимание таможенников. Единственное, что занимало мои мысли, это завтрашний телефонный разговор.

Сразу же, как только муж ушел на работу, я позвонила таможеннику.

— Здравствуйте! Вы меня помните?

— Конечно. Вам нужна моя помощь, чтобы покинуть страну?

— Безусловно! Любой ценой!

— В таком случае договорились! За двадцать тысяч французских франков я могу оформить вам поддельное разрешение на вывоз ваших дочерей из страны.

— Согласна. Когда? И где?

— Сегодня, если это возможно. Дадите мне эту сумму в кафе на улице Одэн на углу. Можете встретиться там со мной в два часа дня?

— Меня это устраивает. Когда я получу свое разрешение?

— Я передам деньги комиссару полиции, который оформит документ. Вы получите его через два дня.

— Большое спасибо, месье. Я буду с деньгами в кафе к двум часам дня.

Сообщив обо всем дочерям, я попросила их сопровождать меня на встречу. Это было огромным риском — согласиться встретиться с незнакомцем в кафе. Я подвергала свою жизнь опасности.

Перед выходом я надела хиджаб. На этот раз я была довольна, что он на мне. Затем мы с дочками сели в такси. Таможенник ждал нас за столиком в кафе, покуривая сигарету.

— Не хочу задерживаться. Мне необходимо знать, будет ли разрешение, которое вы мне достанете, действительно соответствовать всем требованиям. Я хочу иметь гарантию, что смогу вместе с обеими дочерьми выехать из страны.

— Не беспокойтесь! Я не в первый раз делаю такие документы. Назовите мне имена и даты рождения дочерей, координаты вашего мужа, и все будет улажено за пару дней.

Я сообщила ему необходимые сведения. В следующий понедельник мне предстояло позвонить ему, чтобы узнать, где можно будет забрать поддельный документ.

— Я вам доверяю. В любом случае другого выхода у меня нет. Вы — моя последняя надежда.

Я отдала ему двадцать тысяч французских франков — почти всю сумму, которую собиралась взять с собой во Францию. Но, даже оставшись почти без денег, я не отказалась бы от своего плана: наша свобода была бесценна. Я заберу с собой все драгоценности, чтобы было на что потом жить.

Гордые своим поступком, мы с легким сердцем вернулись домой. На всякий случай я напомнила дочерям, что радоваться еще слишком рано.

Мои родители уже вернулись, поэтому Абдель хотел, чтобы я как можно скорее пошла к ним и поговорила о дарственной на дом. Я не могла больше тянуть с исполнением своего обещания. В противном случае я рисковала вызвать подозрения или гнев мужа. Родители ждали меня на следующий день с утра.

Едва надев хиджаб, я сразу же почувствовала, как мне не хватает воздуха. То же ощущение у меня было, едва я оказывалась рядом с матерью: у нее был дар душить меня. Она всегда находила слова, ранящие меня в самое сердце.

— Все ли хорошо у вашей милой парочки? — иронично поинтересовалась она сладким голосом. — Хочешь рассказать нам еще о каких-то несчастьях, чтобы вызвать к себе жалость?

— Нет. Меня послал Абдель, чтобы посоветоваться с вами по поводу моего дома.

— Твоего или вашего дома? — перебила она, не дав мне времени объяснить.

— Это и есть причина моего сегодняшнего посещения. Он хочет, чтобы я переписала дом на него, сделала ему дарственную.

— Это с чего бы вдруг? Ты его чем-то огорчила? Он не чувствует себя там хозяином? Если так, твой отец будет недоволен.

— Мама, я не сделала ничего плохого. Три дня назад он сказал мне переписать дом на его имя и с тех пор требует этого ежедневно. Я настояла на том, чтобы спросить вашего мнения. Что вы об этом думаете?

— Ответь ему, что дом принадлежит вам обоим и какой-то там клочок бумаги ничего не меняет. Ты должна устроить все так, чтобы Абдель чувствовал себя там хозяином, иначе отец очень строго с тебя спросит.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сами объяснили ему это. Если это попытаюсь сделать я, он может разнервничаться и выйти из себя. И будет способен на самые ужасные поступки.

— Прекрати свое нытье! Абдель прекрасный муж и отец семейства. Он хорошо обращается с дочерьми и, кстати, ни разу не упрекнул тебя, что ты подарила ему их, а не сыновей. Любой на его месте так бы и поступил. Тебе очень повезло с ним, пойми это наконец! Но ты же не в состоянии признать, что Всевышний дарует тебе такие блага. Успокой своего мужа! Скажи ему, что все, что принадлежит тебе, принадлежит и ему тоже! Хорошая, праведная мусульманка не владеет ничем; она сама принадлежит мужу.

Что же нам, мусульманским женщинам, остается? Ничего! Только глаза, чтобы плакать…

Я вернулась домой. Сердце у меня сжималось при одной мысли, что придется передать мужу мой разговор с матерью.

Войдя, я смогла наконец освободиться от покрывала — просто невыносимого при жаре в сорок пять градусов. Как воспримет все это Абдель? Я очень боялась, так как знала, на что он способен. Звук ключа, который поворачивается в замочной скважине, возвестил о его приходе. Наступил критический момент.

— Самия, я хочу поговорить с тобой наедине и без твоих охранников, — приказал он вместо приветствия.

Он толкнул меня в спальню. Я поняла: что-то произошло, и забилась в угол, как маленькая перепуганная девочка.

— Я знаю, что твои родители отказали мне в дарственной на дом. Неужели они воображают, что я столько лет терпел тебя только за красивые глаза? Слушай меня, грязная шлюха! Если ты оставишь дом себе, я с тобой разведусь. Я брошу тебя к порогу родительского дома, и ты там будешь как высохшая дохлятина в пустыне. Если ты подаришь мне дом, я останусь с тобой, а послушаешь их, так мразь вернется к мрази!

Стоило мне услышать эти слова, как кровь прилила к лицу. Я вскочила на ноги. В первый раз я чувствовала себя сильной и способной свернуть горы. Я могла дать отпор своему мужу!

— Я не мразь, и мои родители — тоже! — заявила я, глядя ему прямо в глаза. — Если ты хочешь уйти, — на здоровье, скатертью дорога! Лучшего, чем развод с тобой, и желать невозможно.

Глаза его налились кровью, он ударил меня так сильно, что я оказалась на полу. Он схватил меня за горло, его руки сжимались, сжимались… Я отбивалась, не в силах позвать на помощь. Я задыхалась и чувствовала, что силы покидают меня. Внезапно открылась дверь. Нора бросилась на отца, чтобы оттащить его от меня, но ее усилий оказалось недостаточно. Тогда она убежала на кухню и вернулась с огромным ножом в руках.

— Вставай! Или я убью тебя! — крикнула она сквозь слезы очень решительным тоном.

Абдель разжал руки. Я кашляла и задыхалась. Мне было трудно восстановить дыхание. Не было сил даже пошевелиться.

— Слушай меня в последний раз, — произнес он голосом, переполненным злобы. — Я больше не в состоянии тебя контролировать. А твоих дочерей и того меньше. Ты исчадие Сатаны, и мой долг — оставить тебя. Но перед этим я должен очиститься! Ты в течение стольких лет заставляла меня думать, будто я отец твоих двух ублюдков. Я снимаю с себя всю ответственность за них и трижды отрекаюсь от тебя. Ты отвергнута, отвергнута, отвергнута! С этого мгновения ты мне больше не жена! Ты мне больше не принадлежишь. Более того, если хочешь получить свободу официально, ты и твое семейство должны выплатить мне компенсацию за все испорченные годы, в течение которых я заботился о тебе.

В мусульманских странах, когда муж хочет избавиться от жены, ему достаточно лишь трижды отречься от нее. Тогда она будет считаться разведенной, и с того мгновения за нее никто не несет ответственность.

В мгновение ока Абдель запихнул в большой рюкзак свою одежду, личные вещи, деньги, драгоценности — короче говоря, все ценное, что только смог найти в доме. Перед выходом он в последний раз посмотрел на Нору и злобно прошептал:

— Ты и твоя сестра мне больше не дочери, вы — два ублюдка!

Он уже собирался выйти, но Нора удержала его за рукав.

— Я горжусь тем, что я не твоя дочь! Уж лучше быть ублюдком! Уверена, что Мелисса думает точно так же! — выкрикнула она, плача от ярости.

Абдель вышел, и я от всего сердца понадеялась, что больше его не увижу.

Нора успокоила меня и помогла собраться с силами. Вся моя смелость улетучилась. Меня мучил стыд. Отвергнутая женщина в моей стране — женщина конченая. Она больше никому не принадлежит и поэтому будто не существует.

Собравшись с мыслями, я позвонила родителям, чтобы рассказать о своем злоключении. Те сразу же поспешили к нам.

Отец был потрясен и очень зол на меня. Он приказал девочкам выйти из кухни, так как не хотел, чтобы они слышали наш разговор.

— В семье Шарифф развод невозможен! Я не хочу, чтобы из-за твоих ошибок мои седины были покрыты позором! Я не хочу, чтобы ты позорила семью! Ты пойдешь к Абделю и попросишь его вернуться. Если надо, отдашь ему дом. Я хочу, чтобы он принял вас всех назад.

— Он назвал нас мразью, в том числе и вас. Я больше не хочу отдавать ему дом. Днем раньше, днем позже он все равно нас бросит: он не любит своих дочерей и считает их ублюдками!

— Никогда не бывает дыма без огня, — заметил отец. — Может быть, он знает что-то, чего не знаем мы. Если это так, мы зарежем тебя, и твоя кровь очистит атмосферу! Куда пошел Абдель?

— Не знаю, отец. Может быть, к родителям.

— Я позвоню ему и улажу эту историю. Будь уверена, ты проведешь с этим мужчиной всю жизнь, в горе и в радости.

Снова честь семьи Шарифф. А точнее, честь господина Шариффа. Но в первый раз в жизни я решила больше не подчиняться их решению. Я не позволю им решать все за меня! Задача будет непростой, риска стало еще больше, но я готова. В то же время мне нельзя допустить, чтобы родители, которые ушли очень рассерженными, догадались о моих мыслях. В очередной раз их отношение разочаровало и ранило меня.

Своей решимостью я поделилась с дочерьми.

— Я полностью с тобой согласна, мама, — сказала Нора, — тем более что завтра у тебя будет разрешение на выезд. Мы сможем покинуть и эту страну, и эту семью: отныне они станут лишь частью ночных кошмаров, которые забываются при свете дня.

— Нора, я тоже от всей души на это надеюсь.

С нетерпением я ожидала завтрашнего дня. Время поджимало. Нам нужно было уехать до того, как мой муж согласится вернуться. Я не хотела больше его видеть! Мне хотелось освободиться от всех унижений, перенесенных за пятнадцать лет жизни. Я не могла больше вытерпеть ни одного.

На следующий день у дочек начинались занятия в школе. Тем лучше для них! Школа отвлечет их от ежедневных невзгод и даст каждой свою собственную жизнь. Сразу после полудня я постаралась связаться с таможенником. После нескольких неудачных попыток трубку наконец подняли.

— Добрый день, мадам, как дела? — любезно поинтересовался он.

— Будут лучше, когда у меня в руках окажется разрешение на выезд.

— На самом деле, мадам, я не смог его получить. Комиссар не хочет рисковать своим местом за двадцать тысяч франков. Он требует больше.

— Как же так? Больше! Вы же сами назвали цену! Я не могу заплатить вам больше. Муж, когда уходил из дома, забрал с собой все оставшиеся деньги.

— Попросите у своего отца, он богатый человек.

— Не могу, мы в ссоре. Если я попрошу его о помощи, он догадается, что я собираюсь сделать.

— Повторяю: если вы хотите получить свой документ, придется доплатить.

— Я вам уже дала двадцать тысяч франков. Мы должны покинуть страну как можно скорее. Пожалуйста, помогите нам!

— Комиссар хочет больше, мадам! Найдите деньги, и через два дня у вас будет документ, — снова пообещал мой собеседник.

— В таком случае верните мне деньги! Мне они понадобятся. если когда-нибудь удастся уйти из дома.

— Не смешите меня, мадам, я вам ничего не должен. Эти деньги — компенсация господину комиссару за его беспокойство.

— Вы смеете говорить о беспокойстве комиссара, в то время как тот ничего не сделал? Я хочу получить назад свои деньги, иначе…

— Иначе что, мадам? Вы мне угрожаете? Но я могу вас изобличить, — принялся таможенник в свою очередь пугать меня. — Если вы попытаетесь хоть что-то предпринять против меня, я сообщу о намерении покинуть страну вашему отцу и вашему мужу.

Сказав это, он повесил трубку. Какой же я была наивной! Дать такую сумму безо всяких гарантий. Какую глупость я совершила…

Я снова оказалась в начальной точке своего плана, но без единой монеты в кармане. Вот-вот вернется муж, и жизнь потечет как раньше…

В это мгновение раздался телефонный звонок. То, что я услышала, оказалось удивительней некуда.

— Какой стыд! — сказал мой отец вместо приветствия. — Твой муж ставит меня перед недопустимым выбором. За то, чтобы вернуться, он хочет сумму в десять миллионов алжирских динаров. Если я откажусь, он заберет дочерей, а ты вернешься ко мне одна. Я не хочу платить ему столько, сколько он требует, и не хочу, чтобы ты возвращалась ко мне. Я в полном тупике. Если хочешь и дальше житье дочерьми, улаживай свои семейные отношения сама. О том, чтобы я дал ему денег, и речи быть не может! Найди какой-нибудь другой способ договориться.

Не дав мне времени ответить, он бросил трубку. Передо мной снова оказалась неразрешимая задача. Я не хотела, чтобы вернулся муж. и не хотела, чтобы меня разлучили с дочерьми. Как выбраться из этой передряги? У меня больше не было денег, чтобы покинуть страну. Сидя на уроках, девочки, наверное, думают, что документ, на который возлагалось столько надежд, уже у меня. Но реальность превосходила самые худшие предположения.

К тому времени как дочери вернулись из школы, я еще не оправилась от потрясения. Нора стразу же это заметила. Рассказав им, что недавно произошло, я изложила свои намерения.

— Я никогда не соглашусь расстаться с вами. Лучше умереть.

— Мы тоже хотим остаться с тобой. Не сдавайся, мама! Это твоя жизнь. Я хочу, чтобы все это прекратилось, — приободрила меня старшая дочка.

— Нора, на этот раз я окончательно решилась!

Эти слова успокоили ее и придали мне мужества противостоять дальнейшим проблемам.

— Я больше не хочу, чтобы мне навязывали что бы то ни было, даже если расплатой за это будет моя жизнь. Я хочу развестись и оставить вас при себе. Хочу, чтобы мы все вместе жили спокойно, без постоянных ограничений и контроля. Я не позволю уничтожать себя. Мне больше тридцати лет, и я достаточна взрослая, чтобы никому ничего не быть должной.

— Ты всегда можешь рассчитывать на нас. Правда, Мелисса?

— Конечно, — ответила та. — Но, мама, я боюсь, что с тобой что-то случится и мне придется жить у отца…

— Милая, я буду очень осторожна. Никому не удастся нас разлучить!

Мы отправились спать. Я попробовала уснуть, но мне не давала покоя одна мысль: сможет ли мой отец отдать моих дочерей Абделю?

На следующий вечер отец позвонил мне. Ситуация менялась с каждым часом. Абдель по-прежнему требовал десять миллионов динаров за свое возвращение к нам. Но теперь, не получив этих денег, он уже не хотел брать к себе дочерей, так как якобы сомневался, что это его дети.

— И что мне теперь делать с вами тремя?! — прокричал отец. — Я не могу содержать вас до конца своих дней. Думаю, уж лучше заплатить ему сколько хочет.

— Мы не будем вам в тягость! — принялась уверять его я. — Я сама буду заниматься дочерьми и никоим образом не брошу тень на вашу репутацию. Вы не пожалеете, что оказали нам доверие.

— Нет! Ни за что на свете! Что подумают люди, если моя дочь будет одна воспитывать детей?! Что я больше не уважаю правил нашей веры? Уж лучше убить вас всех троих, чем согласиться на такое унижение!

— Несмотря на все свое уважение к вам, должна сказать: даже если вы заплатите ему требуемое, не может быть и речи, чтобы я вернулась и дальше жила с ним. Не забывайте, отец, он трижды отрекся от меня. Согласно законам ислама, я ему больше не жена.

— Вот, значит, как ты мне теперь отвечаешь! Мадам все берет в свои руки, — саркастически произнес он. — Что о твоем решении думают дочери?

— Они хотят остаться со мной, с отцом они очень несчастны.

— Хорошо же! Не желаю больше тратить время на тебя и твоих дочерей, — заявил отец, давая понять, что разговор окончен. — Я больше не в состоянии содержать тебя до конца своих дней. Я выдал тебя замуж в шестнадцать лет вовсе не для того, чтобы через семнадцать лет ты снова вернулась ко мне. Я не обязан нести за тебя ответственность, а за твоих дочерей — тем более. Ты больше не часть моих обязанностей, и я не в том возрасте, чтобы начинать все сначала.

— Я не хочу быть обузой для вас, но Абдель, перед тем как уйти, трижды отрекся от меня. Перед Всевышним я ему больше не жена. Даже одна я в состоянии достойно воспитать своих дочерей; вы будете нами гордиться! Позвольте мне вместе с дочерьми жить в вашем доме. Я готова работать, если нужно.

Голос отца становился все более напряженным.

— Никому не говори, что муж отверг тебя. Повторяю: в семье Шарифф не разводятся. Мы с твоей матерью уезжаем отдыхать в наш дом в Испании. Пока мы будем там, ты уладишь свои отношения с мужем. Мне нужно, чтобы к нашему возвращению дело было сделано. Это все, что я сейчас хочу тебе сказать.

Переговоры были закончены.

Убедить отца мне не удалось, но я смогла защитить свою точку зрения, что наполняло меня гордостью. Раньше я подчинилась бы его словам, но теперь они не имели надо мной прежней власти. Начав отстаивать себя перед родственниками, я определила для себя цель — выйти из тюрьмы, где была заперта с самого рождения. Я была полна решимости изыскать средства и покинуть страну вместе с дочерьми. Мне хотелось, чтобы они смогли жить как свободные женщины, без жестокости и насилия.

Итак, родители уехали отдыхать в Испанию. До их возвращения у меня оставалось время, чтобы найти выход.

В те времена в Алжире на одинокую женщину с двумя девочками, которую не сопровождал мужчина, показывали пальцем. Когда мы проходили по улице, все перешептывались:

— Это она, это она!

Наше положение было довольно опасным.

— Дверь все еще открыта? — однажды спросил молодой мужчина, обменявшись смешками с приятелем.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать… — отозвалась я.

— Проход свободен? Я могу запросто прийти к тебе в гости, раз здесь нет мужчины, который бы набросился на меня, чтобы защитить свою честь.

— Предупреждаю: по соседству живут четверо моих братьев. Не советую приближаться ни ко мне, ни к моим дочерям.

Я знала, что не он один так думает. В Алжире мужчины не воспринимают женщину, которая живет без мужа. Одинокая — значит доступная и заслуживает того, чтобы на нее показывали пальцем.

Мы выходили из дома с крайней осторожностью. Вся страна кишела террористами. Они разыскивали молодых женщин, а особенно девственниц. Я больше не позволяла Норе и Мелиссе выходить одним: на улицах Алжира все время похищали молодых девушек. Одним, без защиты, было очень опасно.

Дверь резко отворилась. У меня перехватило дыхание: на мгновение показалось, что пришел мой последний час. Появился отец — будто ужасающее чудовище.

— Подойди, дочь греха! Ты развратничала, твой отец осквернен, и теперь все надо мной смеются. Из-за тебя моя честь запятнана навсегда. Еще не развелась, а уже гуляешь по побережью с военным. И даже осмеливаешься взять с собой этих маленьких шлюшек, своих дочерей. Ты где находишься? Думаешь, что еще во Франции, где женщины при всех делают что хотят? Если забыла, напоминаю: ты в Алжире — исламской стране со своими обычаями и традициями. И мы здесь уважаем нашу религию! Сейчас я убью тебя и очищусь твоей кровью.

Он бросился на меня, но Нора успела встать между нами. Отшвырнув внучку к стене, он схватил меня за руку и потянул вверх. Мелисса вцепилась в мое платье. Он сильно ударил ее по руке. Отпустив меня, Мелисса в испуге присела на пол, обхватив себя руками. Тем временем отец припечатал меня к полу, поставив ногу на живот, и начал снимать ремень. Он не в первый раз бил меня ремнем, но никогда раньше я не видела в его глазах столько ярости. Я чувствовала, что он не в состоянии себя контролировать, и поэтому дрожала от страха, думая, что пришел мой последний час.

Он принялся меня избивать. Удары сыпались безостановочно и неумолимо, как если бы отец был не в силах остановиться. Казалось, вместо того чтобы умерить гнев, они разжигали его еще больше. Вскоре к ударам ремнем добавились удары ногой, которые отец наносил вслепую, куда только мог достать. Некоторое время спустя я уже не чувствовала боли.

В комнату вошла мать.

— Не утруждай себя, дорогой. Она не стоит того, чтобы ты пачкался об нее. Ее братья будут рады тебя подменить, они только и ждут своей очереди, чтобы отомстить за честь семьи. Пойдем со мной и оставим их обмениваться друг с дружкой своей мерзостью.

Попытавшись затащить меня на матрас, Нора увидела, что я ни на что не реагирую. Я была без сознания.

— Воды! — изо всех сил закричала она. — Скорее? Маме плохо!

В комнату вошел Амир и, даже не взглянув в мою сторону, протянул сестре бутылку воды.

— Как тебе только не стыдно! — презрительно бросила ему Нора.

— Это тебе должно быть стыдно. Наша семья опозорена!

— Иди отсюда, предатель! Ты мне больше не брат и я не хочу тебя видеть!

Почувствовав воду на лице, я очнулась. Нора обняла меня и принялась легонько укачивать, будто она была матерью, а я ее ребенком.

— Через несколько дней все изменится к лучшему. Не беспокойся, мама, скоро Хусейн придет нам на помощь.

У меня болело все, что только может болеть, голова просто раскалывалась. Я вспомнила, какой удар получила последним, — ногой по голове.

Что же с нами происходит? Я продолжала разглядывать потолок, позволив мыслям бродить как попало. Когда я была маленькой, мать посылала меня сюда за продуктами, разложенными в шкафах. А сегодня я здесь — пленница, вместе со своими дочерьми. Мне было трудно поверить в реальность происходящего, настолько она была ужасной.

Родственники решили устроить нам тяжелую жизнь, чтобы наказать. Они считали, что я являюсь источником бесчестья. Но разве мнение других людей оправдывает такое жестокое обращение с нами? Разве любить — это преступление? Мои мысли улетали к Хусейну, который отныне стал нашей единственной надеждой на спасение.

Тем же вечером мать, неожиданно появившись на пороге, объявила правила, которым мы должны будем следовать.

— Ты хотела уничтожить нас, но у тебя ничего не получилось. Мы заставим тебя заплатить за все, что ты сотворила! — произнесла она с яростью и презрением в голосе. — Отныне вы навсегда останетесь в этой комнате. Выходить будете только в туалет. Чтобы справить свои нужды, вам надо будет постучать в дверь, и кто-нибудь вас проводит. Мыться вы не будете: вы грязны, такими и останетесь. В положенное время Амир будет приносить вам еду — одну тарелку на всех. Для того чтобы выйти отсюда, вам нужно всего лишь позвонить главе семьи и дать ему то, что он требует. Тогда вместе с ним вы и уйдете отсюда. О том, чтобы вы, девочки, ходили в школу, не может быть и речи. Каждый день вы будете смотреть, как ваша мать получает заслуженное! Если вы хотите избежать этого, попытайтесь уговорить ее позвонить вашему отцу, чтобы пришел за вами.

Сказав все это, мать исчезла так же быстро, как и появилась.

У меня не укладывалось в голове: неужели родители могут причинять столько зла своему ребенку, не испытывая при этом ни чувства вины, ни капли угрызений совести?! Даже будь я настолько скверной, как они утверждают, все равно такого я не заслуживала.

Отсутствие родительской любви и постоянное плохое обращение могли толкнуть меня на самоубийство или в пучину безумия, но дочки привязывали меня к жизни. Они были моим лучиком надежды, моим компасом. И они не позволяли мне сдаться. До последнего дыхания я несу ответственность за них. Если со мной произойдет несчастье, что будет с ними? Они нуждались во мне, а я нуждалась в них. О том, чтобы позволить людям, которых я отныне не считала своими родственниками, уничтожить меня, не могло быть и речи. Ради своих дочерей мне следовало воспрянуть духом и стать сильной как никогда!

Через несколько часов в полном молчании Амир внес тарелку с едой и бутылку воды, после чего постарался уйти как можно скорее. Мы бросились к тарелке так, словно не ели несколько дней.

— Мама, я вот о чем подумала, — сказала Мелисса. — Я поем первой, Нора второй, а потом ты. Они могли подмешать в еду снотворное, чтобы, когда мы уснем, унести нас с Норой и отдать папе. Я не хочу рисковать, не хочу, чтобы нас разлучили. Хочу, чтобы мы всегда оставались вместе, — закончила она сквозь рыдания.

— Возможно, она права. Лучше быть осторожными, — согласилась Нора.

— Хорошо, девочки. Я поем последней, но постарайтесь оставить мне поменьше…

Мы рассмеялись. Эти несколько мгновений разрядили обстановку, позволив нам хоть ненадолго забыть о своих невзгодах. Придется ли мне заплатить за них? Счастье давалось мне по капле и каждый раз приходилось за него расплачиваться…

В тот день я поклялась вытащить дочерей из порочного круга несчастий. С самого рождения они следовали за матерью в ее горестях и трудностях. И все же девочки не заслужили того, чтобы разделить со мной такую мрачную и печальную участь. А прямо сейчас им следовало находиться в школе, а не быть пленницами в этой жуткой каморке. Я была взрослым человеком, ответственным за их жизнь, по крайней мере частично. И мне нужно было устроить так. чтобы этот кошмар наконец прекратился. Поэтому я и обещала дочкам, что мы начнем новую жизнь в другом месте, подальше от этого безжалостного мира.

Но как за это взяться мне — беззащитной женщине без возможностей, денег и поддержки? Мне, всю жизнь повиновавшейся и ничего не решающей, было необходимо окрепнуть духом и самой принимать решения. Я была полна отваги сделать все, чтобы вытащить нас отсюда, но пока еще продолжала сомневаться, что в состоянии сделать это.

Время шло, мы лежали, вытянувшись на матрасах. Тарелка с едой позволяла нам отличить утро от дня, а походы в туалет были единственной возможностью увидеть дневной свет, если был день, а не ночь.

Два или три дня спустя, когда мы с Норой разговаривали, а Мелисса спала, в замкё повернулся ключ. Час был неурочный, явно что-то готовилось. Мы насторожились. Дверь открылась, вошли родители. В руках у них были какие-то предметы, о назначении которых я не могла догадаться, тем более на таком расстоянии.

Бросив на меня испуганный взгляд, Нора села поближе ко мне, так, чтобы перед пришедшими мы выступали единым фронтом.

— Я слышала, как вы недавно смеялись. Теперь шутки закончились. Переходим к серьезным вещам, — сухо объявила мать. — Самия, подойди и опустись на колени. С этим надо заканчивать.

Нора встала между бабушкой и мной.

— Если вы хотите сделать моей матери что-то плохое — только через мой труп! — воскликнула она.

Внезапно проснулась Мелисса. Увидев дедушку и бабушку, она бросилась ко мне, со слезами крича во все горло:

— Оставьте нас в покое! Однажды Всевышний накажет вас за все зло, которое вы нам причинили. Пожалуйста, оставьте нас в покое!

Мы с девочками не знали, каковы намерения моих родителей, но, судя по всему, ничего хорошего ждать не приходилось. На то, чтобы сохранить мою физическую неприкосновенность, нечего было и надеяться. Я вся сотрясалась от нервных спазмов.

Мать неумолимо приближалась. Оттолкнув девочек в противоположный угол комнаты, она схватила меня и швырнула к ногам отца:

— Сиди и не шевелись!

— Отведите меня в другое место, заклинаю вас. Делайте со мной что хотите, но нельзя, чтобы мои дети присутствовали при этом, — со слезами просила я.

Девочки кричали и плакали, заклиная остановиться. Нора предлагала им себя вместо меня. Мелисса умоляла деда, но тот будто ничего не слышал.

Больше всего я не хотела вмешательства дочерей: нельзя, чтобы потом взялись за них. Поэтому я просила их оставаться на местах. Какое же наказание мне приготовили? Вот тогда я и разглядела, что отец держит ножницы и опасную бритву, а мать — флакончик с темной жидкостью. Значит, отец решил привести в исполнение свою угрозу — зарезать меня? Неужели они осмелятся сделать это на глазаху детей? Нет, только не это! Не перед девочкам и! Меня охватила паника. Стоя перед отцом на коленях, я жалобно твердила:

— Если пришел мой последний час, умоляю пощадить моих дочерей и дать мне время подготовиться.

Мать насмешливо ответила:

— Пока что до этого не дошло! Мы всего-навсего хотим лишить тебя возможности соблазнять других мужчин. Забудь о своих роскошных волосах, которыми ты так гордилась и которые помогали тебе нравиться мужчинам. Опусти голову, тебя сейчас обреют!

— Остановитесь, остановитесь… — рыдали девочки.

— Вы двое, уймитесь! — рявкнула мать.

— Не плачьте, дорогие, успокойтесь. В конце концов, это всего лишь волосы, это не так уж важно! — безостановочно повторяла я.

Мать обеими руками взяла меня за голову, крепко зажав, словно в тисках. Невозможно было даже пошевелиться. Все, что я могла, — это менять направление взгляда и плакать горькими слезами, слыша клацанье ножниц в руках отца и видя, как падают на пол одна прядь за другой. Длинные черные волосы всегда были моей гордостью; я знала, как причесывать их, чтобы выглядеть привлекательнее. Они были частью меня — моей личности и моей истории. Чем больше становилась куча волос на полу, тем сильнее я чувствовала себя униженной и ограбленной. Слыша, как плачут мои девочки, я знала, что они понимают меня, ведь они тоже были женщинами, хоть и маленькими.

Закончив работать ножницами, отец полностью обрил меня опасной бритвой, которую принес с собой. Не особенно умея обращаться с ней, он в нескольких местах порезал кожу — под хоровой плач нас троих.

Я уже собиралась встать, но мать, удержав меня, выплеснула на мою свежевыбритую голову жидкость бутылки. Мне показалось, что кожа воспламенилась! Жжение было настолько нестерпимым, что я взвыла от боли.

Я чувствовала что голова у меня вот-вот взорвется! Родители отказались сделать хоть что-то, чтобы помочь мне. Перед тем как выйти, мать удосужилась пояснить:

— Отныне ты больше не соблазнишь ни одного мужчины, волосы у тебя не отрастут никогда. Насчет ожога можешь не переживать — он исчезнет через несколько часов.

Нора и Мелисса дули мне на голову, чтобы облегчить страдания.

— Мама, у тебя голова вся красная… Мне так больно за тебя, — с сочувствием сказала Нора.

— Об этом не волнуйся, мне уже не так больно. Главное, что мы вместе, живые и здоровые…

Я чувствовала себя оскверненной: родители предали меня в присутствии дочерей. Мне было трудно поверить в реальность произошедшего. В голове не укладывалось, что мои родители способны на такую низость, такую жестокость. Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь ночным кошмаром, который исчезнет, едва я проснусь! Но боль была настолько реальной, что я не могла позволить себе такой самообман.

Спала я в ту ночь плохо: никак не удавалось найти удобное положение для головы, а постанывающую во сне младшую дочь, судя по всему, мучили кошмары.

На следующее утро я проснулась оттого, что Мелисса осторожно гладила меня по голове. Дочь протянула мне платочек, который обычно носила на шее и который перед выходом из дома положила в школьный рюкзак.

— Большое спасибо, моя малышка! Сегодня мне уже лучше, голову больше не жжет. Благодаря твоему платочку я смогу спрятать свою кошмарную лысину.

— Что бы они ни сделали, они все равно не победят нас, — добавила Нора.

— Нет, моя милая, у них это не получится. Мы найдем способ убежать, обещаю тебе.

Прошло много дней и ночей. Родители продолжали бить и унижать меня, повторяя моим дочкам:

— Если хотите, чтобы вашу мать пощадили, потребуйте, чтобы она вместе с вами вернулась к вашему отцу. А нет — так никакой пощады!

Я неустанно напоминала девочкам, что надо быть терпеливыми, что я обязательно найду способ выбраться на свободу. Нора держалась, но силы Мелиссы были на исходе. Она скучала по конфетам и школе, ей было необходимо двигаться! Чтобы утешить ее, мы играли в «путешествие понарошку» — ходили друг за дружкой вокруг стола, представляя себе места, которые якобы посещаем.

Я постоянно заботилась, чтобы девочкам было хорошо, пыталась их развлечь, но часто не могла придумать ничего нового.

Мы были нетребовательными. Чтобы чувствовать себя лучше, нам было бы достаточно подышать свежим воздухом и всего несколько минут полюбоваться ясным небом.

Дочери поражали меня: чем больше дней проходило, тем мужественнее и решительнее они становились. Я восхищалась, видя, как девочки не опускают руки и не объявляют моим родителям о капитуляции. Я была тронута их сплоченностью. Все трое, мы были вместе как пальцы Одной руки.

Часто я думала о Хусейне, который обещал не оставить нас. Где же он был все это время?

Следующий день была пятница, выходной, и я думала, что мы сможем отдохнуть и прийти в себя. Но не тут-то было!

Утром мой отец через одного из своих сыновей прислал мне предупреждение.

— Вот что передал твой отец: если он еще раз увидит, что к тебе вошел мужчина старше пяти лет, он тебя убьет.

— Но здесь не было никаких мужчин!

— К тебе приходил один из соседей, — напомнил брат.

— Верно! Сосед, который пришел помочь нам с мебелью, которую вы разобрали. Он всего лишь оказал мне услугу.

— Услуга или нет, ни один мужчина не должен переступать порог этого дома. Смотри, иначе пожалеешь!

Брат ушел с таким же отчужденным видом, с каким и появился.

Я не двигалась вперед, я отступала… Я теряла всякую надежду когда-нибудь выбраться из этого дерьма!

Подошло время обеда, Мелисса хотела есть. Соседок не было, Хусейна послали в командировку. Смотря телевизор, Мелисса отвлеклась, но к пятнадцати часам ни о чем другом, кроме еды, уже не могла думать и заплакала. Наше обоняние улавливало сладковатый запах тушеного блюда, просочившийся с улицы, но мне больше не хватало смелости еще раз идти выпрашивать еду.

— Теперь моя очередь, — заявила Нора. — Надо помочь младшей сестренке.

Решительным шагом дочь направилась в сторону источника заманчивого аромата. Через несколько минут она вернулась, улыбаясь до ушей и неся огромное блюдо кускуса. Не заставляя себя упрашивать, Мелисса, привлеченная дразнящим запахом, вышла ей навстречу.

— Спокойно, Мелисса. Мы съедим только половину, остальное вечером. Так будет разумнее.

Девочки поели досыта, я же позаботилась о том, чтобы как можно больше оставить на вечер. Ужиная остатками кускуса, мы радовались своей предусмотрительности.

Теперь мы с девочками узнали, что значит голодать. Как же я опустилась… Мне никогда и в голову не приходило, что настанет день, когда мои дочери будут нуждаться в пище. Плохая же я мать, раз не в состоянии удовлетворить основные потребности своих детей! Я не контролировала ситуацию, а наблюдала за ней, не в силах ничего сделать…

На следующее утро я познакомилась с женщиной, угостившей нас кускусом; та побаловала нас лепешками с маслом и кофе с молоком. При виде подноса с едой Мелисса поспешила к нему так, словно не ела целый месяц. Такое поведение, которое я замечала уже не впервые, начинало меня беспокоить.

Я от всего сердца поблагодарила женщину. Какое великодушие и доброта! Послав ее нам, Всевышний дал понять, что заботится о нас…

В тот же день, когда мы смотрели телевизор, я услышала, как на улице кричит какой-то мужчина. Я узнала голос старшего брата, который обращался ко всем, кто хотел бы его услышать:

— Слушайте меня, соседи Самии — той, что перед богом и людьми мне больше не сестра! Эта женщина — исчадие зла! Не кормите больше ни ее, ни ее дочерей. Если вы и дальше будете помогать этой нечистой, настанет день, когда она ляжет в постель с вашими мужьями! Она не заслуживает ни вашего уважения, ни вашей жалости. Отойдите с ее дороги, и Всевышний воздаст вам за это! Любой волен убить ее, чтобы очиститься самому и одновременно очистить нас. Того, кто это сделает, ее кровь приведет прямо в рай.

Несколько соседей, особенно мужчины, окружили его, внимательно слушая. Можно было только догадываться, что за мерзости он обо мне придумывал. Мы перебрались в комнату подальше, чтобы не слышать этих оскорбительных слов.

Итак, я становилась добычей для каждого, кто был не прочь обеспечить себе место в раю. Меня могли убить, чтобы услужить моим родственникам или чтобы очиститься, пребывая в убеждении, что я грязное, злонамеренное создание. Я была ходячей гарантией для тех, кому было в чем упрекнуть себя перед Всевышним.

Теперь я была живой мишенью, поэтому мне ни в коем случае не следовало ни выходить из дома, ни оставаться одной… Но нам была необходима помощь. Той же ночью меня посетила идея, к осуществлению которой я приступила с самого утра.

Нора оставалась дома — у нее был день самоподготовки. Отведя Мелиссу в школу, я отправилась к лучшему другу отца — человеку, которому всегда доверяла. Может быть, он заступится за нас перед моим отцом и убедит того дать нам немного денег на жизнь. Внимательно выслушав мою историю, мужчина обещал подумать и в ближайшее время связаться со мной… Я не знала, будет ли какой-нибудь прок от моего поступка, но, по крайней мере, хоть какая-то попытка.

Я поспешила домой, чтобы рассказать об этом Норе, но… в доме меня ждал неприятный сюрприз. Нора была на грани истерики.

— Что происходит? Это Абдель, да? Он звонил! Рассказывай скорее!

Я видела, что Нора вся напряжена, но при этом ее губы кривились в некоем подобии улыбки. Я не понимала, что означает такое выражение лица.

— Говори же! Что происходит? — потребовала я.

— Не беспокойся, мама, он больше никогда не будет нам угрожать! Теперь ты можешь больше не волноваться. Скоро он свяжется с тобой и назовет дату встречи по поводу развода.

Я была ошарашена и просто не верила своим ушам' Я не знала, что и подумать. Возможно ли. чтобы Абдель поменял мнение? Внезапно Нора обняла меня и крепко прижала к себе.

— Нора, пожалуйста, расскажи мне все, не держи меня в неведении! — настаивала я.

— Отныне он оставит нас в покое. Теперь мы избавимся от него навсегда. А сейчас я вместе с тобой иду встречать Мелиссу из школы. — С этими словами она следом за мной направилась к двери.

Но что же все-таки произошло? Что заставило Абделя так внезапно изменить свое отношение? Могло ли это каким-то образом быть связано с тем разговором, который недавно произошел у нас с Норой? Мне так хотелось, чтобы он согласился на развод, но теперь я не могла поверить, что это и в самом деле случится.

На следующее утро — было еще очень рано — Малика принесла нам завтрак. Я была очень рада ее видеть и одновременно с этим немного удивлена, что она пришла после всех гнусностей, которые брат наговорил про меня. Я осторожно спросила ее об этом.

— Мне все рассказала соседка, живущая с другой стороны, — как ни в чем не бывало ответила Малика. — Люди здесь любят сплетничать и злословить, а особенно о нас, бедных женщинах. Я вдова и поэтому не боюсь, что ты ляжешь в постель с моим мужем.

И мы обе дружно рассмеялись. Такого со мной не случалось уже очень давно.

— Знаю, как тяжело может быть одинокой женщине, окруженной властными тупоголовыми самцами. Я всегда буду на твоей стороне: ни один из твоих родственников, ни вообще кто бы то ни было не сможет меня переубедить.

Вечером позвонил Хусейн. Я вперемежку рассказала ему о согласии Абделя на развод, об ужасных словах брата и о том, что я сходила к другу отца.

— Самое важно сейчас — это заняться разводом. Чем быстрее ты его получишь, тем раньше я смогу поселиться с вами и защищать вас.

— Надеюсь, что Абдель сдержит слово и все необходимые формальности пройдут быстро. Если теперь со мной случится несчастье, что станет с моими девочками? — Эта мысль приводила меня в ужас. — Ты нужен мне, Хусейн!

В следующую пятницу Хусейн отвез меня в мэрию, чтобы совершить гражданскую регистрацию брака, но служащий отказался это делать.

— Мадам, вас должен сопровождать отец или у вас должно быть письменное разрешение на брак с его подписью.

— Это еще почему? — удивился Хусейн. — Ей больше тридцати лет, и она официально разведена.

— Женщина не может сама себя представлять, будь ей хоть шестьдесят! Мадам, чтобы вас поженить, необходимо присутствие вашего отца. Идите и возвращайтесь вместе с ним. — С самым безразличным видом служащий мэрии продолжил читать газету.

Хусейн взял меня за руку.

— Пошли, а то я начинаю терять терпение, — возмущенно произнес он. — Давай уйдем из этого проклятого места.

Этот закон препятствовал самостоятельности женщин, при этом затрагивая также и мужчин. Хусейн не мог жениться на той, кого любил. Теперь он понимал, в каком тяжелом положении находятся алжирские женщины. Даже немолодая женщина не может принимать самостоятельные решения. Родилась женщиной — значит, всю жизнь будешь сталкиваться с ограничениями.

— Что же нам делать? — удрученно спросил Хусейн.

— Среди твоих знакомых есть высокопоставленный государственный служащий, который смог бы нас поженить вместо сотрудника мэрии?

— Точно! У меня есть друг, который работает в мэрии небольшого городка. Это в сотне километров отсюда. Да хоть бы и еще дальше! Туда мы и направимся.

— Если надо, хоть за границу, — с улыбкой добавила я.

— Чтобы жениться на тебе, хоть в Индию! — провозгласил Хусейн, подхватывая игру.

Друг Хусейна ответил, что сможет официально зарегистрировать наш брак, и добавил, что будет ждать нас завтра.

Ради такого случая Мелисса и Нора сопровождали нас. Всю дорогу мы пребывали в праздничном настроении.

Вот так совершенно официально я стала мадам Рафик. Этот брак не просто наполнял меня счастьем: с точки зрения закона я снова имела право на существование, как и мои дочери.

Но ясное голубое небо не могло долго оставаться чистым: на горизонте начали появляться тучи. Вскоре возникли трудности, и меня это ни капли не удивляло. Я по-прежнему была проклята своими родными и не сомневалась, что все так и останется, по крайней мере пока я живу в этой стране в окружении фанатиков.

Снова начались телефонные звонки с угрозами, на этот раз голоса были незнакомые. Вот несколько примеров:

«Грязная шлюха, ты отреклась от своей семьи. Ты изгнала чистого мужчину, чтобы заменить его нечистым. Ты будешь навеки проклята! Мы еще доберемся до тебя и твоих дочерей! А предатель, который женился на тебе, пусть тоже поостережется»;

«Ты сдохнешь, проклятая! Мы зарежем тебя, а затем выпьем твою кровь. Она нас и приведет в рай»;

«Мы убьем тебя! Благодаря нам эта страна будет очищена от таких нечистых женщин, как ты с дочерьми. А перед тем как убить твоих дочерей, мы как следует позабавимся с ними в горах! Они так молоды и красивы!»

Звонившие откровенно насмехались. Я вешала трубку, но звонки продолжались и продолжались. Много раз мы меняли телефонный номер: результат был кратковременным, а затем звонки возобновлялись с новой силой.

У власти в Алжире находился радикальный фундаментализм. Раньше ислам позволял женщинам работать; например, многие из них стали парикмахерами. Теперь же они больше не имели права на профессиональную деятельность. Однажды вечером в телевизионных новостях показали сюжет о парикмахерше, зарезанной террористами, — в нарушение их запрета она не стала закрывать свой салон. Рот убитой был зашит колючей проволокой. Таким способом террористы хотели сообщить женщинам, что с ними будет, если они вздумают открывать рот, то есть возражать. От чудовищных, наводящих ужас кадров у нас мороз пробегал по коже.

Эта страна больше не была моей; я все серьезней думала о том, чтобы уехать отсюда вместе с дочками. Стоило кому-то из них выйти за дверь, я просто не находила себе места. Спокойно себя чувствовать могла лишь тогда, когда обе были дома.

На следующий день после той новости я получила очередной звонок с угрозами:

— Ну как, хорошая передача была вчера вечером?

Этот голос я слышала впервые.

— Я вас не боюсь и буду плевать на вас до конца своих дней!

— Не боишься? Рот открываешь? А знаешь, что случается с такими разговорчивыми? Им сшивают челюсти колючей проволокой, а потом перерезают горло.

В ужасе я бросила трубку. Все больше и больше я начинала принимать угрозы всерьез, в отличие от Хусейна. Для него это были лишь пустые слова, не представляющие никакой опасности. Он советовал мне сразу же класть трубку и не обращать на них внимания.

Несмотря на поддержку и заверения мужа, я жила с постоянным чувством неуверенности в завтрашнем дне. Каждый раз, когда Нора выходила из дома, меня охватывала тревога.

Однажды вечером Хусейн приехал забрать Нору из школы, но на обычном месте ее не оказалось. Директор известила, что моя дочь уже много раз отсутствовала на занятиях. Прочесывая улицы в поисках, Хусейн заметил Нору в компании подружек. Привезя ее домой, он сообщил мне о создавшейся ситуации.

Чтобы Нора, всегда такая серьезная, прогуливала школу да еще тайком, в то время как повсюду опасности?! Какая безответственность! Я не понимала такого поведения и тем более не одобряла его. Нора должна была мне все объяснить.

— О чем ты думаешь?! — вспылила я. — Почему так поступаешь? Я рискую, отправляя тебя в школу. Хусейн отвозит тебя, чтобы обеспечить безопасность, а ты валяешь дурака с подругами! Назови мне хоть одну вескую причину, оправдывающую такое поведение. Я с ума схожу, ожидая тебя из школы! Давай же, я слушаю.

— Мама, это сильнее меня! Прогуливать школу — единственный способ встретиться с моими новыми алжирскими подругами. Мне необходима свобода, и я люблю развлекаться! Может быть, ты этого не замечаешь, но мне не столько лет, сколько тебе. У тебя есть муж, вы любите друг друга, а у меня его нет, и я чувствую себя одинокой… — Переведя дыхание, Нора вызывающе посмотрела на меня и продолжила резким голосом, постепенно повышая тон: — Это ты виновата, что я застряла в Алжире, а мне так хочется быть во Франции с подругами. А ты со своими надуманными страхами держишь меня взаперти как пленницу.

Эти нападки, которые происходили уже не в первый раз, привели меня в ярость: я перестала контролировать себя. Как часто бывает под воздействием гнева, слова вылетали у меня изо рта раньше, чем я успевала подумать.

— Ты скрытничаешь со мной, и я больше не могу тебе доверять. Ты пропускаешь школу, и я не знаю, куда ты ходишь! Я больше не могу теряться в догадках, не случилось ли с тобой несчастья. Если ты считаешь мои страхи надуманными, может быть, твой отец будет с тобой более лоялен. И уж конечно, он предоставит тебе свободу, которой ты так жаждешь! Сейчас наведу справки, и можешь отправляться жить к нему.

Внезапно Нора расплакалась. Теперь в ее криках слышались нотки отчаяния. Но я, еще находясь во власти гнева, была глуха к ним.

— Нет, мама! Не отправляй меня к нему, иначе я покончу с собой! Не хочу снова терпеть то, что он творил со мной все эти годы…

— Он творил это не с тобой, а со мной, Нора! Не забывай! — возразила я, еще не понимая, что она имеет в виду.

— Мама, от него страдала не ты одна! — с отчаянием воскликнула Нора. — Не тебя насиловал родной отец в течение стольких лет!

Мой гнев моментально исчез. Я была шокирована и потрясена тем, что только что услышала! Как же так: все это происходило буквально у меня под носом, а я ни о чем не догадывалась?! Я знала, что Абдель чудовище, но даже представить себе не могла, что до такой степени. В том, что дочь говорит правду, я не усомнилась ни на мгновение. Я буквально умирала от жалости к ней. Лучше бы я была на ее месте, чтобы избавить ее от этого зверства, оставляющего неизгладимые следы.

Обняв Нору, я прижала ее к себе, прямо к сердцу. Некоторое время мы так и сидели обнявшись, а затем я попросила рассказать мне все.

Абдель творил над ней насилие долгие годы — с пятилетнего возраста и пока мы с ним не расстались; тогда ей исполнилось тринадцать. Речь Норы была прерывистой, еле слышной, ее голос срывался от сдерживаемых эмоций. Как больно было слышать этот голос маленькой, насмерть перепуганной девочки…

Нора поделилась со мной своими тревогами, страхами, не забыв о страданиях и особенно о своей беспомощности. Абдель угрожал ей, что убьет меня, если она мне расскажет. Все эти годы она прятала свой постыдный секрет, чтобы не доставлять мне еще больших страданий. Долгое время она чувствовала себя виноватой, сама толком не зная почему. Мне стало чуть легче, когда я услышала, что теперь всю вину она возлагает на отца. Он дошел до того, что внушал ей, будто все благоразумные и послушные дочки обязаны делать это со своими отцами, чтобы заслужить их любовь.

И она все еще чувствует себя оскверненной, ей неприятно, когда подруги говорят о своих возлюбленных. Очень долго ей снились кошмары, но постепенно они прекратились.

Какой стыд! Мою дочку восемь лет насиловали под моей крышей, а я ничего не видела, ни о чем не подозревала! Какой же недостойной матерью я была! Нора защитила меня, а ее разве кто-нибудь защитил? Сосредоточившись на своих проблемах, я не знала, какие непристойности ей приходилось терпеть.

Насилие по отношению к жене — такое, даже не принимая, я могла понять, объяснив влиянием культурной среды, но насиловать родную дочь, невинного ребенка — преступление, которое не искупить никаким наказанием!

Мое чувство вины превратилось в неистовый гнев против этого омерзительного извращенного существа в мужском обличье. Если бы Абдель сейчас был передо мной, я бы своими руками убила его за все, что столько лет он творил с моей дочерью. Как бы мне хотелось, чтобы это чудовище никогда не рождалось на свет, чтобы оно умерло сию же минуту! Я жаждала отомстить ему за дочь, а заодно и за себя.

Моя бедная маленькая Нора! Мне понадобилось время, чтобы понять: за внешностью сильной, зрелой и рассудительной девушки прячется чувствительный ребенок, страдающий от душевной раны.

Воспользовавшись случаем, Нора сообщила, что развод получен благодаря сделке, которую она заключила с отцом. В тот памятный вечер, когда они поговорили по телефону, Нора пригрозила, что изобличит его как насильника, если он не согласится дать разводи навсегда исчезнуть из нашей жизни.

Я была абсолютно ошеломлена всеми этими откровениями. Столько долгих лет моя маленькая девочка держала в секрете омерзительные поступки своего отца! Она молча страдала в одиночестве. Я заставила Нору пообещать, что в дальнейшем она будет приходить ко мне со всеми своими трудностями. Повторяла, что всегда буду рядом, чтобы помочь ей найти решение любой проблемы и защитить. Да, моя жизнь полна трудностей, но ей больше не нужно меня защищать: я взрослая и у меня больше жизненного опыта.

Внимательно выслушав, Нора наградила меня счастливой улыбкой и бросилась на шею. Это слегка сглазило мое чувство вины за то, что я плохая мать, виноватая в том, что произошло с дочерью.

Как же все исправить? Я не могла стереть зло, которое ей причинили. Все, что было в моих силах, — это сгладить его. В тот вечер я решила быть внимательнее к дочери — к ее потребностям, к ее чувствам. Отодвинув в сторону созданный ею образ сильной девушки, я буду заботиться о маленькой, чувствительной девочке, которая так долго страдала в одиночку.

Освободившись от своей тайны, Нора теперь выглядела более спокойной и веселой. Она больше не прогуливала занятия в школе, а я старалась меньше тревожиться, когда она выходила из дома. Отчим был к ней внимателен. Когда позволяла служба, он провожал ее в школу и после занятий — домой. Похоже, Нора доверяла моему новому мужу.

Примерно тогда же я заметила у себя уже знакомые признаки: тошнота, усталость, сонливость. Определенно, я снова забеременела. Хусейн был счастлив оттого, что впервые станет отцом, мне же хотелось, чтобы такое со мной случилось в последний раз.

Знакомая гинеколог сделала мне УЗИ.

— Дорогая Самия, — с улыбкой объявила она, — у тебя двойная причина для радости. Ты произведешь на свет мальчиков-близнецов!

— Ты уверена? — Я была шокирована.

Хусейн очень гордился своим будущим двойным отцовством.

— Отец сразу двух сыновей! — ликовал он. — Благодаря тебе я могу ходить перед родными и друзьями с высоко поднятой головой! Спасибо тебе, Самия!

Решительно, все мужчины-алжирцы думают одинаково. Первенец мужского пола — честь для мужчины. Когда мы до этого говорили о будущих детях, Хусейн заверил меня, что хочет двоих — и мальчика, и девочку. А я-то думала, что он не такой, как другие мужчины этой страны.

Обе мои дочки были счастливы, узнав эту новость, однако Нора поделилась со мной своими опасениями:

— Как бежать из страны с двумя младенцами на руках? Теперь все усложняется!

— Так и есть, но даже до моей беременности покинуть страну было уже нелегким делом. С младенцами или нет, проблемы остаются теми же самыми. Мы найдем решение и, обещаю, рано или поздно уедем отсюда!

Я постаралась, чтобы мой ответ звучал как можно увереннее, в глубине души понимая, что Нора права. Мне и самой было трудно представить себе, как я путешествую по свету с четырьмя детьми, двое из которых грудные младенцы. Я поступила так, как всегда делала, сталкиваясь с неразрешимой проблемой: постаралась об этом не думать. Когда надо будет, тогда и разберусь. Всему свое время.

Дни сменяли друг друга, но опасность по-прежнему оставалась. Нередко, возвращаясь из школы одна — Хусейн не всегда мог отвезти ее, — Нора замечала, что ее преследуют. После каждого такого случая она по несколько дней отсиживалась дома. Не признав такую причину отсутствия на уроках уважительной, мою дочь исключили из школы.

С одной стороны, меня огорчало, что она не может продолжать учебу, но с другой — насколько же мне было спокойнее знать, что она рядом! Возможно, я рассуждала эгоистично, но безопасность превыше всего. Мелисса же продолжала ходить в свою школу, расположенную всего в нескольких десятках метров от дома. Из окна мне было хорошо видно всех, кто входит и выходит оттуда.

Французскую таможню мы прошли без осложнений. На выходе из аэропорта Нора встала на колени и поцеловала землю. Этим торжественным поступком она выражала переполнявшие ее чувства: смесь радости, надежды и благодарности к той стране, что принимала нас.

— Мама, мы наконец свободны! — воскликнула Нора, поднявшись на ноги. — Я уже потеряла надежду, что когда-нибудь сюда вернусь… — На ее лице сияла улыбка, а из глаз катились счастливые слезы.

Такси доставило нас в красивую уютную гостиницу в пригороде Парижа. В первый вечер цена не имела для меня значения: я хотела, чтобы для детей переход к новой жизни был приятным.

Жить сегодняшним днем — вот какой был у меня тогда девиз выживания.

Трое младших забавлялись, бегая и играя в прятки в смежных комнатах, которые я сняла. Мальчики придумали себе тысячу водяных игр в ванне с пеной, а их сестры в это время вышли что-нибудь купить кужину и снова открыть для себя родную страну.

Это беззаботное состояние не могло продолжаться долго. Я знала, что завтрашний день принесет новые проблемы: как накормить шесть ртов и как обеспечить нам крышу над головой. Делить свое беспокойство с дочерьми и портить им радость я не собиралась. Я хотела выполнить данное им обещание, что во Франции наша жизнь будет лучше. Мне было важно сохранить уверенность: я приняла решение, наилучшее для моих детей.

Девочки вернулись, и мы сели ужинать. Увидев радостные лица детей, я снова обрела мужество противостоять трудностям предстоящих дней.

Завтра с утра мы пойдем просить о поддержке в организацию, где занимаются помощью тем, кто попал в трудную ситуацию. Приняв это решение, я смогла уснуть спокойно.

Завтра будет новый день.

В Центре социальной помощи нам пришлось ждать своей очереди… После того как мы провели там уже час, близнецы начали вести себя довольно шумно, а Захария стал похныкивать. Я почувствовала облегчение, когда подошла наша очередь.

Инспектор социальной службы приняла нас в небольшом безликом кабинете, который от присутствия моих пятерых детей сделался тесным.

— Они все с вами?

— Да, мадам, они все — мои дети.

— Эта взрослая девушка тоже? — спросила женщина, удивленно разглядывая Нору.

— Да, и она тоже.

— Было бы хорошо, если бы хотя бы трое из вас вышли в коридор, — холодно произнесла она.

Мелисса с близнецами покинули кабинет.

— Итак, что я могу для вас сделать?

Я описана нашу ситуацию. Инспектор очень внимательно выслушала меня. Разволновавшись, она спросила, есть ли у меня во Франции родственники.

— Да, но будет лучше, если они ничего обо мне не будут знать. От этого зависит наша безопасность. Те, от кого мы сбежали, смогут найти нас и начать преследовать.

— Понимаю. Но вам же нужно где-то жить…

— Я не могу ни с кем здесь общаться: ни с родственниками, ни даже с подругами. Хочу любой ценой сделать так, чтобы нас не нашли.

— Ваша старшая дочь совершеннолетняя?

Я кивнула, ощутив легкий укол в сердце.

— В таком случае вам придется разделиться. Ее поселят в Центре молодежи, — продолжила инспектор, разглядывая Нору.

— Я не хочу покидать своих родных! — горячо заговорила Нора, готовая расплакаться. — Никто не разлучит меня с сестрой и младшими братьями!

— Таков порядок, мадемуазель. Вы молодая и совершеннолетняя, ваше место со сверстниками.

— Я отказываюсь! Мое место с семьей! Пожалуйста, разрешите нам остаться вместе. Я не для того приехала сюда, чтобы меня с ними разлучили, — уверенным тоном возразила Нора.

Сотрудница социальной службы не понимала, почему Нора так к этому отнеслась. Обычно девушки предпочитают семье общество сверстников, а Нора была совсем другой. Семья была ее спасательным кругом, гарантом безопасности.

Быстро переговорив по телефону с коллегой, хозяйка кабинета повернулась к Норе.

— Я побеседовала с ответственным сотрудником Центра молодежи. Он понимает, что ты недавно пережила, и не возражает, чтобы ты осталась с родственниками. Если передумаешь, всегда сможешь ему позвонить. Трое ближайших суток вы поживете в гостинице, у вас будут талоны на питание в ресторанах, выбранных нашей службой.

— Где находится эта гостиница?

— В пригороде Парижа. Не роскошная, но это всего на три дня, о дальнейшем мы вам сообщим.

Через три дня, выехав из гостиницы, мы должны будем снова посетить социальную службу.

Гостиница оставляла желать лучшего. Стены с облезлой краской, все в трещинах. Все вокруг завалено мусором, окна настолько грязные, что едва пропускали солнечные лучи. Мальчики не решались туда войти.

— Что это за место? Мы здесь жить не будем! — громко выражали свое отвращение Нора и Мелисса.

— Девочки, всего три дня. У нас нет выбора. Так все же лучше, чем на улице…

С этими словами я отважно приблизилась к стойке администратора, за которой сидел мужчина, выглядевший крайне отталкивающе: из жилета выпирало толстое брюхо, лицо было покрыто щетиной, а руки сверху донизу — татуировками.

— Это вы та самая женщина с пятью детьми, которую прислала социальная служба? — хрипло спросил он вместо приветствия.

— Да, месье, это я, а вот мои пятеро детей.

— Мадам, должен вас предупредить. Место здесь для детей не особенно подходящее. Сам удивляюсь, с чего бы социальная служба направила вас сюда. Будьте очень внимательны, а на ночь как следует запирайте дверь.

Все это не внушало никакого доверия. Я позвонила в социальную службу.

— Мадам, это единственное место, где вас согласились принять с пятью детьми, — пояснила сотрудница. — На ближайшие трое суток постарайтесь получше устроиться там, а я за это время подышу что-нибудь другое, более подходящее для вашей семьи.

Я была разочарована: моим детям придется находиться в опасном и нездоровом месте. Но нам ничего не оставалось, как постараться пережить это наилучшим образом.

Для нас были зарезервированы две комнаты — на третьем и четвертом этажах. Комната на третьем этаже была в ужасающем состоянии: рваные занавески, колченогий столик, матрасы в пятнах. Пару минут посмотрев на все это, мы поспешили снова закрыть дверь.

Комната на четвертом этаже была более просторной, с двумя большими кроватями, одна из которых была ощутимо наклонена влево, и еще грязнее предыдущей. Близнецы тут же окрестили эту гостиницу «Отель „Какашка“»; каждый раз, называя ее так, они неудержимо хохотали.

Провести ночь вместе в более просторной комнате показалось нам лучшим способом обеспечить себе безопасность. Элиас спал очень беспокойно, а я всю ночь даже не сомкнула глаз, карауля малейший шум, доносившийся из коридора.

Девочки вместе с Захарией улеглись на кровати-горке; в течение ночи Мелисса трижды оказывалась на полу. Проснувшись, обе они жаловались на боли в спине и шее.

Следующие два дня не сулили ничего хорошего. Мальчики хотели покинуть «Отель „Какашку“» и вернуться домой. А ведь наша жизнь во Франции только начиналась! Их несчастный вид обескураживал меня и лишал сил. В противоположность братьям, девочки продолжали подбадривать меня, не давая усомниться в том, что я приняла правильное решение.

Мы брали мальчиков на прогулку, чтобы хоть чем-нибудь заполнить время и отвлечь их. Но возвращение в гостиницу всегда было тягостным.

— Мама, мы хотим обратно в Алжир, к папе.

Такая просьба буквально разрывала мне сердце. Я по очереди поднимала их на руки, объясняя, почему нам нужно остаться здесь, и обещала, что через две ночи мы уйдем отсюда в другое место, где будет намного лучше.

Райан всякий раз спрашивал:

— Мама, у нас будет дом?

Что на это ответить? Без сомнения, Райан не мог не чувствовать, какое смятение он вызывает у меня этим вопросом. Что же с нами будет?

И я отвечала ему чистую правду:

— Рано или поздно у нас будет место, которое мы будем считать своим домом. Мы никого не будем бояться и счастливо заживем там все вместе.

На второй вечер кто-то постучал в дверь и тихо попросил открыть. Посмотрев друг на друга, мы не двинулись с места. О том, чтобы открыть, не могло быть и речи! Кто-то, стоящий за дверью, долго упрашивал и в конце концов ушел. Разумеется, следующей ночью я не сомкнула глаз, настолько была потрясена этим происшествием.

Наше пребывание в гостинице — три дня огорчений для младших детей, три ночи неудобства для старших и три ночи ужаса для меня — наконец закончилось.

Я позвонила нашему инспектору социальной службы, но, к своему большому удивлению, узнала, что до завтрашнего дня та в отпуске. Я объяснила женщине, взявшей трубку, что не знаю, куда идти со своими детьми, а их у меня пятеро.

— К сожалению, я не в курсе вашего дела, — ответила она. — Я бы посоветовала вам связаться со Службой экстренной медицинской помощи, чтобы найти место, где переночевать. А завтра снова позвоните своему куратору.

И как сообщить все это детям?

В тот день дождь лил как из ведра. У Захарии поднялась температура, а Элиас кашлял — у него и так была астма. Мокрые и уставшие, мы тащились по улице с чемоданами. Служба экстренной медицинской помощи могла приехать за нами только поздно вечером. Целый день мы оказались предоставлены сами себе и без талонов на питание.

Ресторан «Макдоналдс» послужил нам прибежищем. Вот спасибо! Не прошло и двух часов, как младшие снова запросились домой. Захария, у которого температура поднималась все выше, весь день проспал в коляске.

Служба экстренной медицинской помощи должна была забрать нас на остановке автобуса. И вот наконец перед остановкой затормозил большой белый фургон. Когда мы садились туда, все, кто ждал автобуса, с удивлением таращились на нас.

— Не смотрите на нас так! — обратилась я к ним. — У вас есть место, куда пойти, а нам сейчас негде голову приклонить!

Нас встретили двое обаятельных молодых людей, один из которых был медбратом, и по очереди осмотрели. Захарией из-за его температуры занимались особенно долго и тщательно. После этого медбрат задал вопрос, который буквально висел у него на кончике языка:

— Почему такие люди, как вы, оказались в нашем фургоне?

Я кратко пересказала этим обходительным господам нашу грустную историю. Им никогда раньше не приходилось слышать ничего подобного. Выдав нам лекарства для Захарии, они посоветовали позвонить им, если ночью малышу станет хуже.

Растрогавшись нашей историей, медбрат дал мне специальный код доступа, с помощью которого можно было быстрее вызвать фургон. Также медбрат пообещал поговорить о нашем положении с компетентными людьми.

Служба экстренной медицинской помощи не была идеальным решением, но благодаря ей мы получили хоть какую-то помощь. И мне было на кого рассчитывать в случае крайней необходимости.

Фургон остановился перед относительно чистой гостиницей. Нам выдали талоны на питание и пожелали удачи.

Комнаты были крохотными, поэтому на ночь мы разделились. Близнецы остались со мной, а Захария, температура у которого спала, провел ночь со старшими сестрами. Совершенно вымотанные, мы крепко уснули. Место было безопасным, и мне больше не нужно было караулить, прислушиваясь, что происходит в коридоре.

Мы с Норой нашли работу на неполный день: она — официанткой в ресторане, а я — санитаркой в больнице. Сменяя друг друга, мы по очереди оставались с младшими. Наших заработков едва хватало, чтобы скромно питаться.

Моя работа по обслуживанию пациентов была ответственной. Я ухаживала за инвалидами и больными преклонного возраста. В одиночку мне приходилось перетаскивать их с кровати на инвалидное кресло и обратно, мыть и помогать отправлять естественные потребности. Будучи хрупкого телосложения, я уставала от тяжелой физической работы и чувствовала себя совершенно разбитой. Однако я упорствовала в своих усилиях, надеясь, что работа — моя и Норы — даст нам возможность подать заявку на жилье.

К сожалению, мне пришлось столкнуться с очевидным: для французского правительства наша ситуация была далеко не приоритетной задачей. Мы не являлись чем-то требующим срочного решения. Я была постоялицей гостиницы — одинокой женщиной, на иждивении которой находилось четверо детей. Мои дети давно забыли, что такое горячая домашняя еда. У них имелось у каждого свое спальное место, но негде было играть, ни в номерах, ни тем более за их пределами.

В школе у Мелиссы сразу начались трудности. Она делала домашние задания за маленьким столиком, рядом с братьями, играющими в шумные игры. Как-то раз учительница французского сделала Мелиссе замечание за небрежно выполненное домашнее задание. Моей дочери пришлось объяснить педагогу нашу ситуацию. Та так расчувствовалась, что сообщила обо всем директору, и тот предоставил Мелиссе бесплатное питание в школьной столовой.

Несколько человек из нашего окружения — с моей работы и с работы дочери, — а также члены ассоциаций, с которыми я связалась, поддерживали перед городскими властями мою просьбу о предоставлении жилья. Но все мы понимали, что ждать придется очень долго.

Дни следовали один за другим, а младшие дети, лишенные возможности двигаться, становились все более беспокойными. Хозяин гостиницы ругался, потому что мальчишки слишком много шумели в комнатах и в коридорах. Прислушиваясь к замечаниям, я ужесточила дисциплину, но потом, поставив себя на место сыновей, отменила все строгости. Невозможно трех маленьких детей — двоих четырехлетних и одного восемнадцати месяцев от роду — на целый день запереть в гостиничном номере с телевизором в качестве единственного развлечения.

Завтраки, обеды и ужины в общественных местах тоже требовали соблюдения приличий. Есть издержки поведения, которые можно терпеть дома, но никак не на людях. Чтобы избежать недовольства окружающих, мне случалось покупать консервы, греть их в умывальнике под струей горячей воды и кормить ими, едва теплыми, детей. Единственное, к чему я так и не привыкла, это к холодному молоку по утрам.

Сколько же еще нам придется выносить такую жизнь? Об этом было известно только Всевышнему…

Однажды утром я почувствовала ужасную боль внизу живота. К моему ужасу, у меня началось сильное кровотечение. Мелисса проводила меня в больницу, а Нора осталась с младшими братьями. Врач диагностировал опухоль матки; единственное, что может помочь в таких случаях, это срочная гистерэктомия[13]. Операция была назначена на завтрашнее утро, поэтому мне пришлось остаться в больнице.

Мелисса вернулась в гостиницу. Дочки были единственными, на кого я могла рассчитывать: только они могли позаботиться о мальчиках. И снова я почувствовала, как тяжела ноша единственного родителя. Меня преследовал страх: вдруг я не проснусь после наркоза? Кто же тогда позаботится о моих детях? Нора, при всей своей отваге, была слишком молода, чтобы взять на себя эту ответственность.

Доктор посоветовал мне позвонить ей, чтобы успокоиться. Он оказался прав: Нора взяла с меня обещание не переживать, сосредоточиться на своем выздоровлении, а повседневные заботы передоверить ей.

Когда на следующее утро я проснулась, сердце у меня сжималось от тревоги. Страх перед операцией усилил мои обычные переживания. Вот уже десять месяцев мы жили в гостинице. Дети плохо питались и худели буквально на глазах, особенно Элиас, который и раньше был самым худеньким из братьев. Я видела все в черном цвете и была не в силах сосредоточиться на своем здоровье. В голове крутилось множество мрачных мыслей. Я представляла себе, как хозяин гостиницы ругает мальчиков, как учительница близнецов называет ненормальным явлением, что дети считают своим домом гостиницу…

Перед тем как дать наркоз, анестезиолог поинтересовался, как у меня настроение. Мне хотелось покончить с этим как можно скорее, поэтому я поторопила его. Перед тем как потерять связь с окружающей действительностью, я представила себе, как дети играют, сидя на кровати.

Часть меня отделилась от тела и парила над операционным столом. Совершенно отчетливо я различала суетившихся в операционном зале врача и медсестер. В какой-то момент я услышала, как главный из врачей воскликнул:

— Скорее, мы ее теряем!

Все собрались вокруг меня. Хирургические инструменты быстро передавались из рук в руки.

Пока персонал лихорадочно суетился, перед глазами у меня проходили картины моей жизни. Я снова видела себя маленькой девочкой в доме родителей, от которых я слишком часто слышала обидные слова. Амина — вот приятный сюрприз! — появилась, чтобы сразу же исчезнуть. За ней в беспорядке последовали образы мужчин — моего отца, Абделя и Хусейна, вперемежку с террористами. Я смотрела фильм своей жизни, который в ускоренном режиме прокручивался у меня перед глазами.

Голос врача вернул меня к происходящему в операционной:

— Ей трудно дышать. У нее легкие почти не работают. Срочно в реанимацию!

На короткое мгновение я почувствовала боль в груди, но не могла об этом сообщить.

Пока меня на полной скорости перевозили в реанимационную палату, я наблюдала за всем этим со стороны Я понимала, что нахожусь в коме и что положение кри тическое. Кто-то из персонала сказал, что надо предупредить мою дочь и моих родственников.

Чуть позже я почувствовала присутствие Норы, но была не в состоянии общаться с ней. Мне так хотелось утешить ее… Слыша, как она плачет рядом, я по-прежнему оставалась бессильной.

Увидев, что мое состояние не улучшается, доктор настоял, чтобы Нора связалась с моими родственниками. Может быть, он был и прав. Учитывая серьезность ситуации, Нора надеялась на поддержку с их стороны.

— Здравствуй, бабушка! Это Нора, — сказала она, услышав в трубке знакомый голос.

Последовало долгое молчание, а потом:

— Нора? Кто это?

— Твоя внучка, дочь Самии, — продолжила моя девочка голосом, прерывающимся от рыданий.

— У меня нет ни дочки, ни внучки.

— Есть! У тебя есть дочь, бабушка. Мама лежит в больнице, и ей так плохо, что она может умереть. Если это случится, нам придется самим заботиться о себе и оставаться в гостиничном номере, который находится в неблагополучном районе. Что с нами будет?

Нора подумала, что моя мать осознала серьезность ситуации — та подробно выспросила о моем состоянии и попросила назвать адрес гостиницы, где находятся дети, — и предоставила ей всю информацию.

Моего нового друга звали Редван, и он тоже был алжирцем. Он дал мне номер своего мобильника и сказал, что в случае необходимости я могу ему позвонить и всегда могу рассчитывать на его поддержку — безо всяких условий.

В гостиницу я с детьми вернулась в состоянии, близком к эйфории. Я снова обрела надежду. В подходящий момент Всевышний отправил мне своего посланца. Даже еще ничего не решив, я чувствовала, что время освобождения приближается.

Это было 10 сентября 2001 года, за день до нападения террористов на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке.

Тем же вечером в разговоре со старшими девочками я предложила обсудить идею насчет эмиграции.

Мелисса отреагировала довольно резко. По ее словам, я не думаю ни о ее благе, ни о стабильности ее жизни. Более того: я ставлю ее перед проблемами, неизвестными до недавнего времени. Я поняла, что причина такой реакции — неуверенность в себе и страх перед переменами, которые я ей предлагала.

Нора же, напротив, сочла эту идею гениальной.

— Вау! Я так давно мечтала поехать в Канаду! — воскликнула она. — Я готова на все, лишь бы это удалось. Может быть, там мы заживем лучше, чем здесь? Это будет нелегко, но, возможно, имеет смысл попробовать.

— Не будем радоваться раньше времени. Мне нужно разузнать насчет виз в канадском посольстве. А сейчас идем спать и дадим нашему проекту дозреть. Завтра будет новый день.

Кто бы мог подумать, насколько пророческими окажутся мои слова. На следующий день — 11 сентября 2001 года — Мелисса с близнецами были в школе, Захария — в детских яслях, а мы с Норой — в маленьком ресторанчике при гостинице, где за чашкой кофе обсуждали получение виз и что нужно для этого сделать. Мы очень надеялись, что в Канаде нас хорошо примут.

Вдруг Нора едва не уронила чашку. Расширенными глазами она неотрывно смотрела на экран телевизора, стоящий в углу ресторана. Удивление на ее лице сменилось ужасом. В свою очередь я тоже посмотрела на экран.

Как и большинству присутствующих, мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать: реальность превосходит всякий вымысел. Обе башни Всемирного торгового центра Нью-Йорка рушились на глазах… Жизнь вдруг стала непонятной и страшной.

— Мама, это ужасно! Но за что?! — воскликнула Нора, громко высказав то, что думали все остальные.

Поняв, что экстремизм и терроризм подняли голову, как никогда раньше, я была ошеломлена и потрясена. Как далеко может зайти человеческое безумие? Невинные люди умирали прямо у нас на глазах, и никто не мог прийти им на помощь!

Внезапно я подумала, что этот ужас сейчас снова закроет едва приоткрывшуюся дверь к свободе, нашей свободе. Теперь получить канадскую визу будет невозможно. До этого ужасного события что-то предпринять тоже было бы трудно, но теперь это станет практически неосуществимо. Неужели Всевышний снова против нас?

Все так же контролируя каждый свой вздох, мы подошли к Мелиссе, которая ждала нас в самом мрачном настроении. Увидев, что мы приближаемся к ней все вместе, Мелисса глубоко вздохнула с облегчением.

— Дети, вот что нам остается сделать. Сначала мы заберем свои вещи. Затем, как посоветовал нам Редван, наведем справки насчет процедуры подачи ходатайства о предоставлении убежища.

Редван нам сказал, что вновь прибывшие могут получить все необходимые сведения прямо в аэропорту, воспользовавшись телефоном, предусмотренным специально для таких случаев.

После того как мы получили багаж, наше внимание привлек телефонный аппарат необычной формы. На видном месте красовалась надпись: «Если вы хотите задать какой-нибудь вопрос, сделайте это здесь». Я набрала номер, и через несколько секунд мне ответил мужской голос:

— Здравствуйте, чем могу вам помочь?

— Я с детьми приехала из Франции по поддельным документам. Я хотела бы легализовать свое пребывание здесь, что мне нужно для этого сделать?

— В понедельник утром вам надо будет явиться с детьми в миграционный центр Квебека. Там знают, что делать. Добро пожаловать в Квебек и удачи, мадам.

Добро пожаловать в Квебек! Вы и представить себе не можете, как тепло у меня стало на сердце от этих простых слов. Какое счастье, что где-то тебя рады приветствовать!

Наконец-то мы оказались там, куда так надеялись попасть. Путешествие завершилось, мы достигли своей цели.

Выйдя из аэропорта, я почувствовала, что дрожу: здесь было прохладнее, чем в Париже. Мы все застегнули куртки.

Я сделала глубокий вдох, впитывая в себя новые запахи, — запахи этой страны.

— Какое приключение, дети! Я люблю вас! Браво, Элиас! Ты наш герой!

— Игра уже закончилась? Теперь мы может называться настоящими именами? — спросил Райан.

— Да, мой хороший! Мы можем сказать прощай Валентину, Сэмми и Сильвану. Они помогли нам попасть в Канаду.

Вечером Мелисса купила в одном из круглосуточных продуктовых магазинчиков немного сыра, хлеба и бананов. У меня не было ни малейшего представления о стоимости жизни в Монреале.

— Мне кажется, двухсот долларов нам хватит ненадолго, — буркнула она, вернувшись.

— Почему ты так говоришь? Ты предполагаешь, что жизнь здесь дорогая?

— Я не сравниваю с теми ценами, которые были в Париже, но теперь у нас меньше денег, чем раньше.

Мелисса уже успела найти себе новый повод для беспокойства. В тот день я так сильно гордилась нашим достижением, что финансовые проблемы казались мне совершенно пустяковыми.

— Не беспокойся, Мелисса. Все скоро уладится, вот увидишь.

Несмотря на усталость, заснули мы довольно поздно. Может быть, причина была в разнице часовых поясов? Безусловно. Или это потому, что мы еще не могли отойти от волнения? Разумеется. Или не давало уснуть удовольствие оттого, что мы находимся в спокойном уютном домике? И это тоже. Короче говоря, у нас были все возможные причины бодрствовать.

Через два дня, утром в понедельник, мы явились в миграционную службу. После того как мы заполнили бланки ходатайства о предоставлении убежища, нам дали целый список адресов для временного проживания.

Следующим шагом было отправиться в ЦМСКО — Центр местных служб коммунального обслуживания[14], чтобы воспользоваться всеми видами поддержки, которые предоставляются новоприбывшим. Сотрудница социальной службы велела нам заполнить новые бланки, на этот раз на получение медицинской страховки и помощи от государства. Чтобы обеспечить нас на первое время, нам выдали купоны, которые можно обменивать на продукты. Ежедневная сумма составляла десять долларов. Мне пришлось проявить немало изобретательности и находчивости, чтобы на такие деньги прокормить свое семейство. Но по сравнению с теми проблемами, которые нам уже удалось решить, эта была незначительной.

Дни пролетали быстро, и, как нам казалось, даже чересчур. Приближался конец месяца. Я обратилась к своему куратору из ЦМСКО и попросила совета. Та дала мне адрес организации и телефон сотрудницы по имени Иза, которая содействует людям в поисках жилья. Возможно, мне она тоже поможет, тем более что я еще не получаю пособия.

Туда меня сопровождала Мелисса. Иза любезно встретила нас. После того как я кратко описала ей свою ситуацию, она начала задавать уточняющие вопросы:

— Когда вы должны освободить квартиру?

— Послезавтра.

— Хорошо, значит, нужно действовать быстро. Когда вы должны в первый раз получить пособие от государства?

— Думаю, через неделю или дней десять.

— Насколько я поняла, получать помощь в вашей семье будут двое; ваша старшая дочь совершеннолетняя, ведь так?

— Да, совершенно верно.

Иза позвонила своей подруге Натали, которая работала в Женском кризисном центре в Лашине — городе, расположенном к западу от Монреаля. Она кратко изложила ей нашу ситуацию и описала наши потребности следующим образом:

Этой семье из шести человек нужно временное пристанище, пока взрослые не начнут получать пособие и не смогут снимать жилье самостоятельно.

Я слышала, как Иза приводит доводы в нашу пользу, но партия не казалась мне выигранной заранее. Внезапно ее лицо просветлело, она подняла два пальца, сделав знак «виктория», победа! Поблагодарив подругу, она сообщила мне всю необходимую информацию о нашем новом жилище:

— Натали работает в центре, который служит убежищем для женщин, подвергающихся побоям, и их детям. Приближается Рождество, и у вас есть дети, поэтому у нее не хватило духа отказать вам. И, кстати, она спросила у меня, сколько лет детям. Возможно, для того, чтобы сделать им рождественские подарки.

И тут внезапно, безо всяких предисловий, вспыхнул гнев Мелиссы. Вскочив на ноги, она громко заговорила, обращаясь ко мне:

— Я не поеду ни в какой центр! Я больше никогда не хочу жить в приюте или в гостинице! Мама, твои усилия ни к чему не привели. Мы возвращаемся туда же, откуда и начали! Я хочу вернуться домой, в Алжир! Хочу жить в своем доме и спать в своей кровати! И больше никаких центров! Не могу больше! — И она разразилась неудержимыми рыданиями.

Обняв ее, я не разжимала рук, пока дочь не успокоилась и не смогла вернуть себе присутствие духа. После этого я спокойно объяснила ей, что женский центр не имеет ничего общего с приютом для бездомных. Сейчас это самое лучшее место, которое Иза смогла найти для нас. Я напомнила Мелиссе, что это временный вариант и скоро все уладится.

Не знаю, что смогло успокоить ее гнев: мои слова или моя нежность, но постепенно Мелисса перестала плакать. Бедная девочка, такая хрупкая и чересчур растерянная для всех этих переездов, Мелисса даже нашла в себе силы поблагодарить Изу за все, что та для нас сделала.

Иза дала мне адрес центра. На следующий день его сотрудники перевезут наш багаж, но мы сами должны будем добраться до места общественным транспортом.

Вернувшись в дуплекс, я догадывалась, что близнецы будут далеко не в восторге от завтрашнего переезда. Я постаралась объяснить им, что этот центр совсем не такой, как тот, во Франции. Увы! Близнецы расплакались, а глядя на них, разревелся и Захария. Сыновья отказывались уходить из дуплекса, где им так понравилось. За долгое время это было самое уютное место из всех, где им довелось побывать. Им так нравилось сидеть в кухне на полу и смотреть, как я готовлю домашние — мамины блюда. Как же им, должно быть, не хватало такой жизни все это время!

Наконец вся семья пришла к согласию, что, пока у нас не будет своей квартиры, придется какое-то время пожить в женском центре. Никто не проявлял по этому поводу энтузиазма, но смирились все, даже Мелисса.

На следующий день мы поднялись очень рано, чтобы сделать уборку и вернуть квартиру такой же чистой, какой получили. У нас имелось всего десять долларов, не считая денег на проезд, поэтому я оставила на столе букет цветов и записку со словами благодарности и координатами центра, чтобы в случае необходимости нас можно было найти.

Чуть позже за нашими вещами явился посыльный из центра. Благодаря ему мы узнали, каким транспортом сможем добраться до места назначения. Ключ я оставила на условленном месте, как мы и договаривались с водителем такси. Затем, словно кочевники, мы отправились в путь… Несколько дней передышки, и мы снова уходим. Перестанем ли мы когда-нибудь переезжать с одного места на другое? Я успокаивала детей, говоря, что это обязательно произойдет, но сама не была в этом уверена. В то же время я лелеяла надежду все же отыскать место, где все мы будем жить спокойно и счастливо.

Со временем я научилась жить одним днем, не ожидая чудес, принимая то, что мне дается, и сохраняя веру в лучшее завтра. Каждый день я благодарила небеса, не дающие мне пасть еще ниже. Наши многочисленные скитания позволили мне больше ценить маленькие радости, которые иногда появляются, и, что самое главное, научили меня доверять жизни.

После многочисленных пересадок с автобуса на метро и с метро на автобус мы продолжили путь пешком. До центра было еще далеко, и, в довершение всех наших невзгод, шел снег, как в первый день нашего пребывания в Квебеке. Дул ветер, а наши куртки не были предназначены для таких укусов холода. Каждая из нас укрывала кого-то из мальчиков от ветра и снега. Наша первая встреча со снегопадом оказалась не особенно приятной. Младшие продрогли и уже теряли терпение.

Мы мужественно двигались вперед, зная — там, куда мы идем, нас ждут. Оказавшись на месте, мы вошли, не заставляя себя упрашивать: мы совершенно заледенели. Нас встретила симпатичная молодая блондинка.

— Дети, заходите скорее и грейтесь. Меня зовут Жозе. Добро пожаловать!

В свою очередь, я тоже представила ей каждого из нас.

— Должно быть, вы очень утомлены. Сейчас я покажу вам вашу комнату, а потом и остальные помещения центра.

В противоположность другим местам, где нам довелось побывать, за исключением дуплекса, нам здесь сразу понравилось. Особенно хороша была комната, которую нам выделили, — просторная, чистая, оформленная со вкусом. Работники центра позаботились о том, чтобы здесь было как можно уютнее. В углу, где было устроено нечто вроде игровой, разложены игрушки, соответствующие возрасту мальчиков. Здесь царила теплая и приятная атмосфера.

Дети сразу же почувствовали себя как дома, за исключением Мелиссы, которая держалась в стороне.

В центре проживало много женщин разных национальностей, каждая со своими детьми. С первого взгляда они показались мне милыми и дружелюбными. Так получилось, что впоследствии я сблизилась с женщиной из Пакистана и местной — из Квебека.

В тот вечер мы ели пиццу, приготовленную подопечными центра. Выяснилось, что каждая здешняя обитательница в свою очередь должна заниматься хозяйством и готовить еду на всех. Это было здорово!

Через несколько дней мы познакомились с директором и другими сотрудницами центра. Каждая из них была очень милой и окружала нас добротой и заботой. Особенно комфортно мне было с двумя из них — Франс и Каролиной. Мы почувствовали друг в друге родственные души.

Меню составлялось с учетом пожеланий детей, поэтому они ели с аппетитом, ничего не оставляя на тарелках.

Одно случайное событие изменило отношение Мелиссы к окружающим людям. Однажды вечером Хлоя — очень милая сотрудница, которая редко появлялась в центре, предложила Мелиссе станцевать с ней балади[15]. Поскольку танцевать моя дочь просто обожает, они вместе протанцевали под арабскую музыку целый час.

Рождество и Новый год мы отпраздновали в своей новой большой семье. Дети давно не были такими счастливыми. Каждый получил подарок, тщательно выбранный специально для него. Я была крайне растрогана таким вниманием: подарки в нашей жизни случались крайне редко.

И вот наконец-то мы с Норой начали получать пособие от правительства Квебека. Шаг за шагом наша семья выбиралась из бедности.

По окончании январских каникул Мелисса с близнецами были записаны в учебное заведение с указанием адреса нашего центра. Близнецы пошли в детский сад, а их сестра — в среднюю школу.

Я чувствовала, что оживаю. Наша жизнь потихоньку устраивалась и становилась все более похожей на нормальную. Дети ходили в школу, я занималась повседневными делами центра.

Всю предыдущую жизнь я находилась в среде, где материальным ценностям придавалось первоочередное значение. Для большинства людей кажется естественным всегда желать лучшего и большего. Но когда у тебя нет ничего, твое сердце может прочувствовать истинную ценность каждого поступка, каждого знака внимания и каждой маленькой радости, которая тебе дается. Мое пребывание в центре научило меня ценить общечеловеческие ценности и взаимовыручку. Я, когда-то так жаждавшая теплоты и привязанности от родителей, наконец получила желаемое, правда, таким образом, который раньше и представить себе не могла.

Конечно, Женский кризисный центр был временным пристанищем, и теперь, когда мы стали получать пособие, пришла пора искать новое жилье. Мы хотели найти что-нибудь достаточно просторное для нашей семьи и, разумеется, такое, чтобы оказалось нам по средствам. Район не имел значения.

После нескольких дней поисков мне удалось подписать договор и снять очаровательную квартиру. Но почти сразу же ее владелец позвонил мне и сказал, что разрывает наш договор, потому что предоставляет эту квартиру своей дочери. С одной стороны, я была расстроена, но с другой — рада возможности еще немного пожить в центре.

От мысли, что придется покинуть наш гостеприимный приют и оказаться в новом незнакомом месте одной с детьми и без поддержки, я начинала паниковать и сомневаться в своих силах.

Поиски продолжались. Это было нелегким занятием: хозяева квартир не горели желанием сдавать жилье одинокой женщине без работы и с пятью детьми.

В бесплодных поисках прошло несколько недель, а потом директор центра неожиданно предложила отличный вариант.

— На верхнем этаже есть квартира, которую мы сдаем женщинам, временно нуждающимся в жилье. Таким, как ты. Она достаточно просторная и к тому же полностью обставлена. Тебе не придется ничего покупать, а арендная плата весьма умеренная. Ты будешь чувствовать себя не такой одинокой, а при необходимости мы по-прежнему будем вам помогать. Правда, снимать эту квартиру ты сможешь не дольше одиннадцати месяцев. Ну как, согласна?

Возможность остаться здесь еще на одиннадцать месяцев? Я не верила своим ушам. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! У такого варианта было множество преимуществ: детям не придется менять школу и у нас появится свое жилье… К тому же я по-прежнему останусь рядом со своими ангелами-хранителями. Идеальный вариант снова вернуться к своей роли матери.

Мы договорились, что я перееду на новое место после дня рождения Заха.

Захарии исполнялось два года. На праздник, устроенный по этому случаю, собрались все сотрудники и обитатели центра. Окруженный воздушными шариками, до отвала накормленный пирожными и получивший целую гору подарков, мой малыш был настоящим королем. В тот день я видела на лицах тех, кто помогает другим, столько же счастья, сколько на лицах тех, кто является предметом их преданной заботы.

На следующий день после дня рождения Захарии эти добросердечные женщины помогли мне обустроиться в новом жилище.

— В качестве подарка на новоселье я выбрала самые красивые мягкие игрушки, чтобы дети действительно чувствовали себя здесь дома, — со слезами на глазах призналась Франс.

Квартира была замечательной и удобной, и к тому же там имелись посуда и постельные принадлежности. Теперь необходимость искать жилье отсрочилась, и мы могли наслаждаться заслуженной передышкой.

Дети буквально излучали здоровье, несмотря на здешний холод, к которому мы с трудом приспосабливались. За пределами дома мы мерзли, но внутри не страдали ни от холода, ни от голода. Мы чувствовали себя дома.

Нора теперь работала в кафетерии колледжа. Она была счастлива, что зарабатывает, и собиралась вернуться к учебе, как только представится возможность.

Дни следовали один за другим, жизнь каждого из нас упорядочивалась.

Мелисса рассказывала свои школьные новости, а Нора с удовольствием перечисляла мне студентов, с которыми общалась во время работы. Элиас говорил о своих маленьких приятелях, а Райан становился неразговорчивым, когда речь заходила об Анне-Мари — учительнице, в которую он был влюблен. Мой малыш собирался жениться на ней, когда вырастет, и стать ее принцем.

Я же проводила дни дома с Захом. Из-за холода мы мало гуляли, и дни казались мне бесконечными. Раз в неделю я беседовала с Каролиной — сотрудницей центра; раз в две недели встречалась со своим куратором из Службы социальной помощи, женщиной, которая помогала иммигрантам налаживать взаимоотношения с властями. На какое-то время эти встречи придавали мне мужества, но, увы, мало убеждали в правильности моих действий.

Во время последней беседы куратор, заметив мою подавленность, дала мне разумный совет: встретиться с психологом, который избавит меня от депрессии, а заодно даст справку о моем психическом состоянии для предоставления в суд, в который было подано мое ходатайство о предоставлении канадского убежища. Прежде чем вынести решение, судья, наряду с другими документами, должен рассмотреть отчет о моем психическом состоянии.

Чем больше я привязывалась к Монреалю и Квебеку, тем с большим страхом ожидала решения канадских властей. Мне здесь так нравилось, что я и мысли не допускала уехать отсюда. Стоило мне подумать, что результат всех наших усилий может рассыпаться подобно карточному домику, как я буквально теряла почву под ногами. На возвращение во Францию сил уже не оставалось.

Мой адвокат, госпожа Вентурелли, предупредила, что за право стать гражданами Канады придется побороться. По ее мнению, у меня было не так уж много шансов, ведь мы прибыли из Парижа, где жизнь вполне благополучна.

Мне необходима была срочная психологическая поддержка. И поэтому, когда мой куратор сообщила, что ей удалось договориться о консультациях с психологом одной из больниц Монреаля, я с готовностью согласилась.

Впервые в жизни мне предстояла встреча с психологом, мадам Перрон. С самого начала я почувствовала себя комфортно с этой дамой — она внушала мне доверие. Понемногу я рассказала ей всю свою жизнь — горести и разочарования, переживания и страхи — как прошлые, так и нынешние. Психолог внимательно слушала, и в ее глазах горел огонек понимания. Благодаря нашим беседам я чувствовала, как возрождаются мои внутренние силы, которые слишком долго находились в угнетенном состоянии — сперва моими родителями, а потом и первым мужем. Я избавлялась от страхов, тянувшихся за мной из Алжира. В меня вливалась энергия, способная преодолеть любые препятствия.

Постепенно я обретала уверенность в себе и доверие к тем, кто поддерживал меня: к моему куратору из социальной службы, моему адвокату и сотрудницам Женского кризисного центра. Также я могла рассчитывать на дополнительную поддержку мадам Перрон, пообещавшей дать положительную характеристику для судьи, который будет рассматривать мое ходатайство. «Я очень хочу помочь тебе», — повторяла психолог.

Жить сегодняшним днем стало моим правилом и принципом выживания. Им я делилась с обеими дочерьми, чтобы они не так переживали и наслаждались теми радостями, которые предоставляет жизнь.

Близнецам иногда еще случалось вспоминать о бородатых злодеях, которые в Алжире хотели их убить. Тогда мальчики снова говорили о своем страхе. Я внимательно слушала сыновей, чтобы таким образом помочь им изгнать отрицательные эмоции. Кроме того, им не хотелось возвращаться в приюты и гостиницы Парижа, в том числе в «Отель „Какашка“», одно название которого вызывало общий безудержный смех. Близнецы мечтали остаться здесь и стать канадцами.

Заказным письмом меня известили, что слушание в суде по нашему ходатайству состоится 10 октября. А я только начала спокойно спать по ночам! В тот же день я сообщила детям эту новость. Дочери ожидали вызова на слушание, осознавая всю важность предстоящего события, а близнецы отреагировали, толком не понимая, что происходит.

— Почему судья хочет нас видеть? Чтобы задать нам вопросы? — спросил Элиас, всегда выступавший первым.

— Мой хороший, ему надо знать, почему нам необходимо остаться в Канаде.

— Но нам не нужно ничего ему объяснять, мы и так уже канадцы. Мы здесь у себя дома! — убежденно заявил Элиас.

— Мы встретимся с этим господином только один раз. И должны будем убедить его, что нам нужно остаться здесь, в Канаде, где мы в безопасности и где нам хорошо и уютно.

— Мама, а если он не захочет, чтобы мы остались, он вернет нас во Францию, в гостиницу? Или в Алжир, к папе?

Мне было больно слышать, как дрожит у него голос.

— Не беспокойся, мой дорогой. Судья согласится, чтобы мы остались. Сегодня утром мне это поведал мой ангел-хранитель.

Однажды вечером, видя, какая я грустная и подавленная, Мелисса предложила мне совместную прогулку по центру Монреаля. Сперва я сочла эту затею глупой, но потом передумала: терять мне нечего, и отчего бы не развлечься, как это делают квебекские женщины? Если нам откажут в предоставлении убежища, я хотя бы раз полюбуюсь на ночную жизнь прекрасного города Монреаля.

Чтобы позволить мне это маленькое вечернее приключение, Нора вызвалась посидеть с братьями. Улыбнувшись и поняв друг друга без слов, мы с Мелиссой надели самые лучшие платья и тщательно наложили макияж. Как давно мы не были такими красивыми! Я волновалась, будто девочка-подросток, которая впервые отправляется развлекаться.

Перед тем как выйти, я решила в последний раз взглянуть на себя в зеркало. И застыла, изумленно открыв рот. Передо мной стояла совершенно незнакомая женщина — молодая, красивая, полная жизни и соблазнительная. Я улыбнулась своему отражению: как же мне было хорошо!

Подружка рассказала Мелиссе про арабскую дискотеку, куда мы и направились. Весь вечер мы протанцевали под мелодии и ритмы моей бывшей родины. Танцуя, я пела под музыку и без передышки подпрыгивала на месте. Музыка вела меня, и я полностью погрузилась в свои ощущения. Все мои заботы исчезли. Поначалу Мелисса была удивлена, что я так танцую, а затем последовала моему примеру, двигаясь в том же ритме.

В первом часу ночи, усталые, но довольные, мы вышли на свежий воздух и отправились гулять куда глаза глядят. Улицы были одновременно спокойными и оживленными. Несколько более или менее спешащих прохожих, парочка влюбленных, идущих, держась за руки, группа шумных подростков… Посреди ночи я была здесь, с ними, и мне было хорошо. Я чувствовала себя в безопасности и, что самое главное, свободной!

Проходя по невероятно широкому бульвару, я остановилась, чтобы посмотреть на несколько фантастически высоких небоскребов с освещенными окнами, выделяющимися на фоне черного неба. Какое счастье находиться ночью на улице и при этом никого не бояться! Знать, что тебе не нужно подчиняться мужчине, который присматривает за тобой, и отчитываться перед отцом, братьями или мужем. Просто находиться здесь, не опасаясь, что кто-нибудь заговорит о бесчестье или не одобрит твое поведение.

Я чувствовала себя свободной. Такой свободной, что хотелось кричать об этом на весь мир: «Посмотрите на меня! Я иду по улице ночью и на мне красивое платье!»

В Монреале ходить в красивом платье не являлось преступлением, это было нормальным явлением. Я и сейчас будто вижу себя со стороны: полная счастья, я порхаю посреди улицы. Первый раз в жизни я чувствовала себя одновременно и красивой, и свободной.

— Мама, не стой на проезжей части. Тебя может сбить машина, — сказала Мелисса, потянув меня за руку.

— Если и собьет, то я умру счастливой!

— Не говори такого… И никогда не опускай руки. Все в конце концов уладится. Ты заметила, что я повторяю тебе твои же собственные слова, которые так часто говорила мне ты? Не сдавайся, ты очень нужна нам.

Я храню просто волшебное воспоминание о том памятном вечере. Обычная прогулка с дочерью дала мне возможность вкусить свободу, которая вот-вот наступит. Проделав такой долгий путь, я не ошиблась.

Я стремилась к этой цели, направляющей меня в течение стольких лет к свободе. Это бесценное право, к которому должны получить доступ представительницы всех культур.

Понимают ли женщины, живущие в свободных странах, как им повезло? Нет, не думаю: чтобы понять истинную ценность свободы, нужно сначала ее лишиться.

На несколько часов мне удалось забыть о невзгодах и прогнать своих демонов. В ту ночь я крепко спала, не заботясь о приближающемся тяжелом дне…

До судебного заседания оставалось три дня. Я как можно лучше подготовила детей, и они поняли, почему мы должны предстать перед господином судьей, который решит нашу судьбу. Я упорно продолжала верить, что все сложится самым удачным образом.

В последнее время я часто виделась с Каролиной. Она слушала меня и сочувствовала моей беде. Нам даже случалось вместе плакать.

— Самия, если бы я была судьей, я бы дала тебе добро без всяких условий, ты действительно этого заслуживаешь, — неустанно ободряла меня она. — Я настроена очень оптимистично и чувствую, что судья проявит к тебе благосклонность.

Каролина… какая же она хорошая! Всегда рядом, всегда со словами утешения, способными вернуть мне присутствие духа. Но эти три дня тянулись, все никак не заканчиваясь…

Накануне я спросила у мадам Вентурелли, в какой одежде мне лучше всего предстать перед судьей.

— Самия, я могу тебе посоветовать только одно — будь сама собой! Надень то, в чем чувствуешь себя уверенно. Хочу, чтобы ты сохраняла надежду. Судья хоть и строгий, но очень человечный. Твоя история никого не оставит равнодушным, и это может сработать тебе на пользу. Попробуй как следует выспаться и… до завтра!

Ночью я не могла сомкнуть глаз. Перед моим мысленным взором проходила вся моя жизнь. Снова я видела себя маленькой девочкой с родителями, братьями и сестрой, затем молодой женщиной с Абделем и Хусейном. Потом мысленно я перебрала все многочисленные невзгоды и злоключения, произошедшие после того, как мы уехали из Алжира в поисках лучшей жизни. Мне хотелось подвести итог этого жизненного периода.

Принятое мной решение приехать в Канаду было правильным. Эта благословенная земля — то самое место, которое мы так долго искали.

Я опять вспомнила всех замечательных людей, которые спасали нас, и, сама не зная почему, почувствовала, что успокаиваюсь, и наконец уснула.

Утром я поднялась первой и приготовила превосходный завтрак. Но радовались ему только мальчики. Ни я, ни дочери были не в состоянии проглотить ни куска.

Каролина вызвалась нас сопровождать. Моя подруга Соня, с которой я познакомилась в Женском центре, обещала подойти ближе к полудню. Мне было необходимо чье-то присутствие на случай, если дела примут скверный оборот. Когда пришло время идти, весь персонал центра во главе с директором вышел, чтобы пожелать нам удачи. Франс даже плакала. Моя новая семья поддерживала меня.

— Очень скоро ты станешь гражданкой Канады, вот увидишь!

Мы направились в зал для слушаний, молча и буквально умирая от страха, будто готовясь выслушать обвинительный приговор.

Встретив меня, адвокат спросила, как я себя чувствую.

— Сама не знаю, но я полна решимости разорвать замкнутый круг, в который втянула своих детей.

— Не беспокойся, мы победим, — ободрила меня Нора.

Воспользовавшись удобным случаем, мадам Вентурелли посоветовала:

— Сохраняйте спокойствие и говорите от чистого сердца. Без сомнения, судья захочет пообщаться с малышами, а у них получится его смягчить. Самия, твои дети такие трогательные…

— Чтобы его убедить, я сделаю все, что в моих силах. Я хочу выиграть нашу свободу. Хочу жить в мире и спокойствии, хочу навсегда остаться здесь со своими детьми.

— Тогда повторите судье все, что рассказывали мне, — улыбнулась адвокат и указала на идущего по коридору мужчину: — Вот, кстати, и он вместе со своей помощницей, которая тоже славится строгостью.

Странное дело, судья показался мне довольно дружелюбным, а вот его помощница производила впечатление холодного и жесткого человека. Но я решила не торопиться с выводами.

Повернувшись к девочкам — нам следовало держаться вместе, чтобы таким образом поддерживать друг друга, — я произнесла:

— Будем сохранять спокойствие, и тогда все пройдет хорошо. Судья и его помощница кажутся мне честными людьми, которые серьезно относятся к своей работе. Наша задача — убедить их, насколько нам важно остаться здесь.

Под присмотром Каролины мои сыновья бегали по коридору, совершенно не беспокоясь о том, что сейчас происходит. Тем лучше для них.

Адвокат сделала нам знак входить. Мальчики должны были оставаться с Каролиной за дверью. Если понадобится, их позовут.