За спиной чернеет Прорва, сапоги уходят в ил.

Эй, ватага, скальте морды — час кровавый наступил!

Мы всадили колья в берег, грудью втиснулись в щиты,

Кто речным волкам не верил — нынче ляжет у воды.

Бес лежал на мокрой земле, вдавив приклад самострела в плечо. Пальцы, вцепившиеся в дерево, свело судорогой.

Снизу, из лощины, тянуло кислым дымом, конским потом, запахом немытых тел, страха и нечистот. Бугристые шрамы от кандалов на запястьях напоминали об этом запахе. Четыре года на весле принесли эти рубцы да мёртвого Стёпку на дне реки.

Обычно Бес держал эту память на самом дне, под замком, но сейчас замок сорвало. Внизу, за кострами степняков, чернел деревянный загон для невольников. От одного взгляда на него фантомная цепь снова стянула лодыжки, а в груди поднялась такая черная ярость, что застучало в висках.

Его колотило. Бес до крови прикусил губу, злясь на эту дрожь. Не время. Совсем не время.

Он за старшего на этом гребне. Кормчий выбрал его, а не Волка или Лыко. И Бес знал почему. Ярик вытащил его из преисподней, дал свободу, самострел и право на месть. Кормчий посмотрел на него своими бездонными глазами и коротко бросил: «Ты пойдёшь, друже. Ты справишься» — в этих словах звучала вера, а не приказ. Подвести его было страшнее, чем снова надеть колодки.

План был прост, словно вырубленный топором. Ждать, пока Гнус кинет горшок и табун снесет лагерь. Ждать, пока ошалевшая степь бросится к воде прямо на щиты ватаги. А потом Кормчий швырнет свой горшок в самую гущу давки.

И только после этого огненного цветка Бес должен скомандовать залп.

«Если вы стрельнёте раньше, они поймут, что бьют с высоты, — звучал в голове спокойный голос Кормчего. — Развернутся и полезут на холм. Пятнадцать против сотни в рукопашной — это смерть для вас и конец для нас. Терпи, Бес. Жди горшок».

Бес лежал на мокрой хвое, жевал горечь во рту и терпел.

Рядом тяжело дышали Радимовы лучники. Юсуф лежал неподвижно, но его пальцы на тетиве ходили ходуном. Соседний русич так вцепился в лук, что тот аж поскрипывал. Их тоже трясло от злобы и ожидания крови.

Бес скосил на них глаза и понял: если он сейчас даст слабину — они поплывут. Вспылят, пальнут раньше времени, и тогда вся ватага внизу ляжет. Сегодня он для них — якорь.

Бес закрыл глаза. Вдохнул запах сырой хвои, вытесняя вонь невольничьего загона. Медленно выдохнул. Фантомные кандалы разомкнулись, ярость свернулась в тугой ком.

Он открыл глаза. В них больше не было пламени. Только холодная ярость.

— Слушать сюда, — процедил Бес так тихо, что слова едва шелестели над землей. — Мы сейчас — камни. Нас нет. Кто спустит тетиву до того, как Кормчий кинет огонь, — получит мой болт в затылок. Поняли меня?

Юсуф сглотнул и коротко кивнул. Русич замер.

Бес снова положил палец на рычаг и уставился в темноту лощины. Там, внизу, Кормчий прямо сейчас готовился к высадке, держа в руках жизни полусотни человек. Ярик не дрогнет.

И Бес тоже не дрогнет. Пусть только рванет горшок.

Всё началось резко.

С дальнего края лощины ударил взрыв, и в следующий миг в небо рванулся столб багрового пламени, высветивший верхушки сосен и нижнее брюхо облаков. Грохот пришёл следом, прокатился по низине, ударил в склоны и хлестнул по ушам.

Триста лошадей, секунду назад стоявших в полусне, сорвались разом. Тёмная масса вздрогнула, распалась на сотни тел и хлынула на лагерь, как вода из прорванной плотины. Эта лавина понеслась, сминая шатры, костры и спящих людей.

Очаги разлетелись первыми. Горящие угли градом осыпали сухой войлок, и огонь занялся мгновенно. Выстроенные полукругом телеги вспыхнули, как хворост. Через минуту лощина превратилась в ревущую печь, в которой метались искаженные тени коней и людей.

Бес смотрел в этот ад, не мигая.

Степняки выскакивали из шатров прямо под копыта. Бес видел, как один вынырнул из темноты, попытался выхватить саблю и тут же исчез под конскими тушами — просто стерся, будто его не было. Другой успел отпрыгнуть, но вторая лошадь сбила его с ног, а третья с хрустом прошла прямо по груди.

Вопли стояли такие, что у Беса заломило зубы, но он вслушивался, разделяя крики и треск дерева, потому что ждал звуков со стороны воды. Оттуда, где Ярик.

Глядя на мясорубку внизу, Бес на секунду вспомнил того тощего, страшного пацана. Сейчас этот же пацан спокойно и расчётливо управляет смертью сотен людей, как заправский палач. Ватага считала Кормчего везучим, каторжане шептались про колдовство, но Бес знал правду. Ярик просто брал на себя ту грязь, от которой отворачивались другие. И для Беса всё было предельно просто: Кормчий снял с него кандалы. За это Бес будет убивать любого, на кого Ярик укажет пальцем.

Сквозь гул пожара снизу, от невидимой кромки воды, донесся ритмичный стук. Так бьют обухами по толстому дереву.

Мужики вбивали колья в берег.

Началось.

Бес до хруста в пальцах стиснул ложе самострела и замер. Сейчас не его время. Его время придёт, когда Кормчий кинет свой огонь в толпу. А до того — жрать землю и не дышать.

Рядом заворочался Юсуф, невольно приподнимая голову, чтобы разглядеть бойню. Бес молча положил ладонь ему на затылок и вдавил лицом обратно в сырую хвою.

— Лежи. Рано, — одними губами выдохнул он.

Юсуф подчинился. Лежали все пятнадцать мужиков на гребне холма, невидимые во тьме, как призраки. Ждали.

Внизу, из дыма к спасительной воде побежали первые степняки. Бес не видел самой стены, но услышал, как сквозь шум прорвался сухой, хлесткий треск самострелов. Ярик запустил свою мельницу.

Бес лежал, смотрел на огонь и ждал горшок.

Бой внизу шёл тяжело.

Бес видел не всё — дым и темнота скрадывали детали, — но слышал достаточно. Сухой треск самострелов шёл ровно, залп за залпом, и между ними — короткие вопли, хрипы и удары, с которыми тела падали в мокрый песок. Степняки вываливались из дыма и ложились перед стеной, один за другим.

Потом наступило затишье. Самострелы замолчали. Бес напрягся, до боли вслушиваясь. Снизу послышались резкие гортанные команды, удары древками копий по спинам. Властный, хрплый голос бил по остальным, сколачивая степняков обратно в строй.

— Строятся, — прошептал Юсуф рядом. Он тоже всё понял.

— Знаю, — процедил Бес. — Лежи.

Из дыма вышел строй — тёмная ровная линия, ощетинившаяся железом, которая двинулась к воде мерным шагом. Они шли молча, прикрываясь щитами. По этому злому молчанию Бес понял — паника кончилась, эти идут убивать.

На полпути строй остановился. Прозвучала команда. Луки поднялись вверх. Тетивы натянулись. Стрелы ушли в небо чёрным роем и обрушились на стену щитов. Стук, треск, летящая щепа, но деревянный гуляй-город выстоял.

Ещё команда. Послышался лязг железа и строй рванул вперёд, на штурм.

Самострелы внизу ударили. Передний ряд степняков посыпался, но задние перешагнули через трупы и побежали дальше.

Удар.

Бес почувствовал его всем телом этот грохот, с которым люди врезались в стену. Доски надсадно скрипнули. Снизу понеслись яростные крики, хрипы, лязг сабель об оковки. Рогатины били, самострелы щёлкали, но степняки давили массой. По звукам Бес понимал — там, внизу, сейчас очень тяжело. Смертельно тяжело.

Он пытался разглядеть в этой копошащейся мясорубке своих. Искал Бурилома, Волка, Клеща, но видел только мешанину теней, и отличить ушкуйника от степняка было невозможно. Только белые повязки на руках иногда мелькали во тьме, когда багровые отсветы пожара падали на берег.

А потом снизу донеслось пение. Бес не сразу понял, что это. Хриплый голос, срывающийся на рык, вколачивал слова в ночной воздух. Слова были грубые, злые и под их такт снова начали ровно щёлкать самострелы.

Кормчий пел, задавая ритм своей кровавой мельнице. Мужики подхватывали, и залпы пошли ровнее, слаженнее.

— Ногу в стремя — тянем жилу!!! — доносилось снизу сквозь лязг и хрипы.

— Стальным зубом — прямо в рыло!!!

Бес до скрипа стиснул челюсти. Мышцы гудели от напряжения, каждая жила в теле требовала вскочить, слететь вниз по склону и врубиться в эту кашу, помочь своим, потому что своим было плохо. Он слышал это по скрежету упоров, ползущих по мокрой земле, по надсадному рёву Силы, по мату Бурилома. Стену продавливали к воде.

Рядом с Бесом молодой русич задышал часто и рвано. Бес покосился — парень лежал на боку, вцепившись в лук. Глаза у него были безумные, губы тряслись.

— Наши, — прошептал русич. — Наших давят. Надо…

— Лежать, — отрезал Бес.

— Там Кузнец! Там Сила! Они…

— Лежать, я сказал.

Парень не услышал. Или услышал, но тело уже не подчинялось разуму. Он конвульсивно дёрнулся, вставая на колено. Рука потянулась к колчану, рот раскрылся для боевого клича. Бес понял: сейчас он заорёт, пустит стрелу, степняки увидят засаду, развернутся и полезут наверх.

Бес бросился на него без раздумий.

Всем телом, не щадя, сбил парня с колена и с размаху вдавил лицом в сырую хвою. Лук отлетел в сторону. Парень дёрнулся, пытаясь вывернуться, но Бес навалился на него всем весом и жёстко сдавил ему горло предплечьем, перекрывая воздух.

— Сдохнуть хочешь⁈ — прошипел Бес прямо ему в ухо. — Завалить всех хочешь⁈ Там Кормчий стоит! И пока он не кинет огонь — мы лежим и жрём землю! Терпи, сука! Терпи!!!

Парень обмяк. Тело под Бесом перестало дёргаться, и из-под предплечья донёсся тихий скулёж, как у пса, которого рвет с цепи, но ошейник не пускает. Бес продержал его так ещё десяток ударов сердца, убедился, что истерика сбита, и откатился на свою позицию.

Руки ходили ходуном. Бес подобрал самострел, лёг обратно на землю и вдавил приклад в плечо.

Внизу стена трещала. Кормчий пел. Мужики хрипели считалочку сквозь сжатые зубы.

— Речка спишет приговор!!!

Бес лежал и ждал. Один горшок — и он откроет для степняков ворота в смерть.

Ну давай, Кормчий. Давай.

Стену давили уже так, что Бес слышал, как трещат доски. Не скрипят, а именно трещат, с тем звуком, от которого деревенеет загривок, потому что после треска идёт хруст, а после хруста — пролом, и тогда степняки хлынут в дыру, и всё кончится.

Песня внизу захлёбывалась. Ярик ещё пел, но голос его хрипел и срывался, и мужики подхватывали через раз, задыхаясь. Самострелы щёлкали реже. Рогатины ещё работали, но удары шли тяжелее, будто мужикам за стеной не хватало сил на замах.

Бес видел сверху, как степняки набились перед щитами в одну кучу. Передние упирались в стену, задние давили на передних, и вся эта масса шевелилась и рычала.

Набились словно рыбы в вершу.

Бес перестал дышать.

Внизу Ярик перестал петь. Эта тишина после хриплой считалочки повисла над берегом короткой передышкой.

Из-за деревянной стены поднялась рука. В ней было что-то круглое, и от него бежал рыжий огонёк, рассыпая искры. Рука описала дугу и отпустила. Горшок полетел над стеной, перевернулся в воздухе и канул в копошащуюся массу перед щитами, провалился между тел, будто его проглотили.

Рвануло так, что Беса вжало в землю.

Вспышка на миг выбелила лощину от берега до склона. Тех степняков, кто стоял ближе всего, просто разметало, швырнув в стороны. Ударная волна хлестнула вверх по склону, обдав лицо сухим жаром. Сырая хвоя вокруг зашипела от прилетевших искр.

Оглушённые, залитые чужой кровью степняки шатались, мотали головами, кто-то выл, зажимая разорванное лицо, кто-то полз. Но большинство стояло, потому что среди них был сотник. Бес отлично видел его сверху — здоровый мужик в добротной кольчуге, в шишаке с конским хвостом. Вокруг него сплотились пятеро в тяжелой броне, личная охрана. Сотник яростно орал и бил древком копья тех, кто пытался пятиться, разворачивая бегущих обратно к стене. Пока он стоял на ногах, толпа держалась.

И тут дрожь предвкушения ушла. Руки легли на самострел спокойно. Пальцы нашли рычаг, и мир сузился до предела: цель, болт и десять саженей ночного воздуха между ними.

Бес поднялся во весь рост. Пятнадцать мужиков на гребне разом вскинули головы, увидев его силуэт на фоне багрового неба.

— За наших! — рявкнул Бес. — Работаем!!!

Он вскинул самострел и поймал в прицел сотника. Тот стоял вполоборота, конский хвост на шишаке мотался из стороны в сторону. Шея над воротником кольчуги была открыта, будто специально подставленная под выстрел.

Тетива сухо хлестнула.

Болт вошёл сотнику ровно в шею. Тот выронил копьё, судорожно схватился за пробитое горло обеими руками, замер на одно долгое мгновение и рухнул лицом в грязь. Конский хвост упал в кровавую лужу.

Рядом легла его охрана. Первый залп с холма снес лучших бойцов, которые держали строй вокруг командира. Охрана посыпалась, и строй, который она скрепляла, рухнул вместе с ней.

Степняки завыли. Это был уже не боевой клич, а животный вой людей, которые потеряли вожака и оказались в капкане. Толпа, зажатая между стеной щитов и холмом, закрутилась на месте, как отара овец, в которую ворвался волк.

— Крюк на тетиву!!! Заряжай!!! — заорал Бес.

Вдел сапог в стальное стремя, наклонился, зацепил тетиву поясным крюком, рванулся вверх всем телом. Тетива встала на зацеп с сухим щелчком. Болт в желоб. Вскинул, поймал мечущуюся тень внизу, спустил. Кто-то упал, Бес даже не смотрел кто. Стремя, крюк, рывок, болт, выстрел. Рядом Юсуф работал луком, натягивая и спуская одним плавным движением. Стрелы уходили вниз так часто, что казалось, южанин стреляет без перерыва.

Из-за стены щитов вылетел второй горшок.

Бес увидел рыжую дугу на фоне чёрного неба. Горшок упал левее, туда, где степняки сбились кучкой, пытаясь уйти вдоль берега. Взрыв швырнул тела в воду, река вскипела от осколков. Те, кто устоял на ногах, в панике метнулись прочь от берега — обратно, прямо под болты с холма. Пятеро легли сразу, остальные шарахнулись к стене, и там им в лица ударили рогатины. Мужики за щитами всё ещё рычали свою считалочку и били самострелами.

Бес стрелял. Стремя, крюк, рывок, болт. Кожа на пальцах стёрлась до мяса, на деревянном ложе оставались бурые мазки его собственной крови, но он не чувствовал боли. За четыре года на веслах вся боль выгорела дотла. Осталась только ледяная пустота, которую он сейчас жадно заполнял чужой кровью. Выстрел. Ещё один шаг к свободе. Выстрел. Это за Стёпку, пошедшего на дно с камнем на шее. Выстрел. Это за шрамы на запястьях. Бес просто делал ту работу, ради которой выжил.

Молодой русич, которого Бес недавно давил лицом в грязь, стоял на колене рядом, скалился в безумной ухмылке, судорожно вдыхая воздух через стиснутые зубы, и отправлял стрелы вниз одну за другой, потому что ненависть — лучший прицел.

Четвёртый горшок.

Последний. Из-за стены его швырнули с такой силой, что он улетел дальше предыдущих и грохнул в самой середине того, что осталось от степного отряда. Взрыв поднял столб земли и тел. Камыш у воды лёг от ударной волны.

Те, кто ещё стоял на ногах, сломались и побежали кто куда — в спасительный дым, в холодную воду, вдоль берега. Они бросали оружие, роняли щиты, спотыкались о мёртвых товарищей. Десяток. Может, полтора — всё, что осталось от сотни рубак.

Бес хладнокровно стрелял бегущим в спины. Болты догоняли степняков в темноте, пробивали доспехи. Один из врагов попытался вскарабкаться вверх по склону, цепляясь голыми руками за корни. Три болта с холма ударили его в грудь одновременно, и он молча покатился вниз, ломая сухой кустарник.

Потом стрелять стало не в кого.

Те, кто успел убежать, растворились в едком дыму. Остальные лежали на изрытом берегу. Некоторые ещё ползали и тихо стонали, но никто больше не пытался встать.

Бес медленно опустил самострел. Руки налились свинцом, плечи горели, содранные ладони саднили.

Внизу, за стеной из побитых стрелами щитов, стояла звенящая тишина. Мёртвые лежат. Живые стоят и не могут поверить, что до сих пор дышат.

Бес сплюнул горькую слюну и посмотрел на своих. Пятнадцать стрелков стояли на гребне. На грязных, закопченных лицах не было радости, только усталость людей, которые закончили свою работу.

— Зарядить болты, — скомандовал Бес. — Идём вниз. Добивать.

Дым ещё стелился по лощине, а Бурилом уже орал.

— Собраться! Щиты в руки, строем вперёд! Добиваем!

Мужики похватали щиты. Бой ещё не окончен, хоть и ноги тряслись, руки горели, а горло было сорвано в мясо. Сомкнули ряды, двинулись от стены вверх по берегу. Шли плечо к плечу, а каждый из врагов, кто шевелился на земле, получал своё.

С холма скатился Бес со своими. Пятнадцать мужиков пристроились к строю на ходу, и Бес оказался рядом с Бурилом. В левой руке у него болтался шишак с обгорелым конским хвостом.

— О, засада пожаловала! — крикнул Клещ, всаживая рогатину в хрипящего степняка на земле. — А мы думали, вы там наверху уснули! Что-то стреляли слабенько. Ждали пока мы всю работу сделаем?

— Угу, дрыхли, — огрызнулся Бес, перешагивая через тело. — Пока вы тут за досочками прятались, мы сотника снимали. Видишь подарок? — он тряхнул шишаком. — Одним болтом, в шею и готов, паскуда.

— Одним? — Бурилом покосился.

— Одним. Остальные пять — в его охрану. Стояли вокруг него кучкой, как бараны. Пришлось всех разом, а то бы разбежались.

— Ну и правильно, — Бурилом перешагнул через конскую тушу. — Шесть болтов на сотника с охраной — цена честная. Микула с Дубиной порадуются.

— А кто внизу горшки кидал? — спросил Сивый, шагавший в строю. — Я со склона видел — четыре штуки, один за другим. Красиво летели, как огненные птицы.

— Кормчий кидал, кто ж ещё, — буркнул Клещ. — Он тут у нас за главного огнемёта. Встал за стеной и метал, а мы рядом молились, чтоб нам на голову не уронил.

— В следующий раз уроню, а то кто-то больно много шутит, — сказал я с ухмылкой.

— Во, вот так и живи с ним в отряде. Чуть что так угрозы! У меня, между прочим, волосы на затылке опалило!

— У тебя на затылке и так ничего не росло, — резонно заметил Бугай.

Мужики заржали, хриплым, рваным смехом с привкусом дыма и крови, но от него делалось легче, потому что когда мужики ржут после боя — значит, живы, значит, вытянули и можно дышать спокойно.

Строй катился к лагерю, добивая раненых. Между делом ватага переговаривалась, и разговор этот был такой, какой бывает только после боя — бестолковый, весёлый и злой одновременно.

— Бурилом, а ты видел, как Сила щит держал? — крикнул Лыко. — Они втроём на него навалились, а он стоит, как бык на ярмарке, только кряхтит!

— Я не кряхтел, — пробасил Сила, шагавший в заднем ряду. — Я дышал.

— Ты так дышал, что у меня за спиной доски трещали!

— Доски трещали от степняков, а не от меня.

— Ну-ну. А кто ревел так, что у меня в ушах до сих пор звенит?

— Это боевой клич, — сказал Сила с достоинством.

— Боевой клич! У нас Бурилом тише орёт!

— Бурилом вообще не орал, — заметил Кузнец. — Молча стоял.

— Я не молча, — возразил Бурилом. — Я матерился. Но тихо, чтобы Кормчий не слышал, а то горшки летающие это такое дело… и вы бы поосторожнее.

Я хмыкнул. Бурилом покосился на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, чего я раньше не замечал.

Строй дошёл до края лагеря. Вернее, до того, что от лагеря осталось. Шатры лежали кучами обгорелого, дымящегося войлока. Телеги стояли голыми скелетами. Земля была чёрная от сажи, и на ней лежали мёртвые — конские туши вперемешку со степняками. Ходить приходилось осторожно.

— Так, братцы, — Бурилом остановил строй. — Лагерь надо прочесать. По двое расходимся, смотрим каждый шатёр, каждую яму. Кто живой из степняков — добиваем. За спиной никого нельзя оставлять. Добычу видите — кричите и место подмечайте, чтобы потом не искать. Пошли.

Ватага разошлась по пепелищу. Вскоре из разных концов лагеря понеслось:

— Тут мешки с овсом! Два, целые, не горелые!

— Сундук окованый, тяжеленный!

— Телега уцелела! С мешками!

— Братцы, тут целый шатёр с барахлом и оружием! Богатенький кто-то жил!

Бурилом стоял посреди пепелища, слушал, кивал. Волк рядом считал, загибая пальцы.

— Богато жили, псы, — сказал Волк. — Серебро будет, к бабке не ходи.

— Будет, — согласился Бурилом. — Но сначала полон. Там люди ждут.

Он посмотрел на меня.

— Идём, Кормчий. Дело не сделано.

К загону шли через пепелище. Колья стояли криво, верёвки провисли — табун вывернул половину из земли. Люди внутри сидели тихо, сбившись в кучу, и смотрели на нас из-за кольев. Они видели мужиков в бусурманских кольчугах, с саблями и топорами, перемазанных кровью. Для них мы были очередной бедой.

Мы подошли ближе. Женщина у края загона прижала к себе ребёнка и отвернулась, пряча лицо. Мужик в колодке попятился, насколько позволяло дерево на шее.

И тут из задних рядов донёсся стариковский, надтреснутый голос.

— Эй! Это кто там⁈ Русичи⁈

Седой костлявый мужик, с разбитым лицом, поднялся на ноги и щурился в нашу сторону, вытягивая шею из колодки.

— Русичи или нет⁈ Отвечайте, ироды, пока я тут с ума не сошёл!

— Свои!!! — гаркнул Бурилом так, что народ вздрогнул. — Русичи! За вами пришли! Уж мог бы и опознать, старый!

Седой мужик смотрел на Бурилома, открывая и закрывая рот. Рядом с ним поднялась молодая женщина, с запёкшейся кровью на лбу, и спросила срывающимся голосом:

— Правда, что ли?

— Правда, девка, — Бурилом шагнул к кольям. — Видишь повязки на руках? Белые? Это наши. Все, кто с белой тряпкой, — свои. Степняков больше нет. Кончились степняки.

Женщина посмотрела на белые повязки и молча заплакала, только плечи затряслись. Рядом с ней заплакала вторая и плач пошёл по загону, как ветер по траве.

— Радим, — позвал Бурилом. — Иди к ним.

Радим перешагнул через повалённый кол.

— Я такой же, как вы, — сказал он. — Полгода на вёслах. Эти мужики вытащили меня. Теперь за вами пришли. Кончилось всё. Слышите? Кончилось.

Седой мужик повернулся к остальным пленным и сказал:

— Видите? Свои. Не врут. Свои пришли.

Загон зашевелился, будто народ оттаивал, все еще не веря в случившееся. Кто-то встал, потянулся к верёвкам. Дети выглядывали из-за материнских спин. Седой мужик попытался шагнуть к нам и не смог, потому что колодка тянула к земле, а ноги затекли.

— Топоры! — крикнул Радим. — Колодки рубите!

Кузнец подошёл к седому, примерился обухом и ударил. Замок хрустнул, колодка раскрылась. Мужик вытянул шею, потрогал её руками и засмеялся, и заплакал одновременно. Сила начал крушить замки на цепях.

— Давай, Сила, давай, — приговаривал Радим рядом с ним, дожидаясь своей очереди. — Бей, родной.

Лыко рубил верёвки. Клещ с Бугаём поднимали тех, кто не мог встать, волокли в сторону, усаживали.

— Бурилом, — позвал я. — Надо организоваться. Половина мужиков пусть полон разбирает, поит, кормит чем есть. Вторая половина — лагерь обирает. Жратву, воду, одежду — всё к берегу стаскивать надо. Потом разберёмся, как их забирать.

Бурилом посмотрел на меня, хмыкнул:

— Все неприятностей ждешь, Ярик?— Жду, Атаман. Мы на дороге их стоим, сам понимаешь. А ну кто на огонек заглянет пока возимся?

— Верно. Волк! Бери десяток. Сначала дозоры поставь, а потом шерстите лагерь! Всё, что целое — к воде! Радим, ты с остальными на людях! Воду, еду тащите! Кто не ходит — на руках несите!

Мужики разделились. Одни пошли обратно на пепелище — шерстить уцелевшие шатры, вскрывать сундуки. Другие остались у загона.

Радим ходил среди пленных. Присаживался, заглядывал в глаза, трогал за плечо. Кому-то подавал ковш с водой.

Дело закипело. Бывшие пленники потихоньку приходили в себя. Те, у кого силы были, стали помогать нашим бойцам обихаживать остальных.

Бес стоял в стороне, привалившись к обгорелому колу. Смотрел на людей, которых расковывали.

— Ярик, — сказал он тихо, когда я проходил мимо. — Оно того стоило.

— Знаю, Бес.

— Хорошо.

Я прикинул расклад в голове и решил, что надо все же поискать одного болтуна, который наверняка не успел к Щукарю уйти. Ну вот чуял я, что не ушёл этот засранец. Не знаю уж почему.

— Бес. Рыжий. Пошли.

— Куда? — спросил Бес.

— Гнуса искать. Кажется мне, что где-то здесь этот засранец.

Бес посмотрел на меня. Рыжий поднялся с мешка, на котором сидел, подхватил самострел. Мы пошли через пепелище к дальнему краю лощины, туда, где стоял табун.

Земля была перепахана копытами в сплошное месиво. Табун проошелся тут знатно и не один раз. Гнус свое сделал.

— Вон место выбито в земле, видите? — Бес остановился у пятака, перерытого взрывом горшка. — Вот сюда Гнус кинул. Прямо в середину.

Вокруг места взрыва лежали конские туши, побитые железом. Земля обгорела и ещё дымилась.

— Гнус! — крикнул я. — Гнус, ты где⁈

Тишина. Потрескивание углей. Фырканье лошади где-то в стороне.

— Гнус!!!

Ничего.

Бес посмотрел на меня. В его взгляде я уловил мысль, что Гнус не откликнется, потому что откликаться некому. На пару мгновений Бес точно подумал, что балагур лежит где-то тут, в грязи, затоптанный конями, и мы его найдём, когда будет уже поздно.

— Он живучий, — сказал я. — Так что не хороните раньше времени. Может, к Щукарю ушёл, а мне только кажется. Давай искать.

Пошли дальше, перешагивая через туши, заглядывая в ямы и канавы. Рыжий шёл молча и внимательно смотрел под ноги.

— Гнус!!! — заорал Бес. — Отзовись, трепло!!!

И тут из-под огромной туши, лежавшей в сточной ложбине у коновязи, донеслось:

— … мать вашу… сюда… задыхаюсь…

Сказано это было глухим голосом, словно Гнус на себе непомерный вес держал.

— Здесь! — Бес кинулся к туше.

Туша принадлежала степняку. Это был здоровенный мужик, широкий, как бочка, в засаленном халате. Он лежал навзничь, раскинув руки, и с проломленным затылком. Похоже кони его потоптали. Из-под его бока торчала рука, которая шевелила пальцами и пыталась отпихнуть тушу.

— Вытащите меня… отсюда… — хрипел Гнус из-под мертвеца. — Эта свинья… на меня рухнула… не могу… дышать…

— Берёмся, — сказал Бес.

Мы втроём ухватились за халат пастуха и потянули. Тяжёлый, зараза, оказался — пудов восемь мёртвого мяса. Рыжий упёрся ногой в землю и дёрнул со всей силы. Туша съехала в сторону с чавканьем, и под ней показался Гнус.

Выглядел он так, что Бес хмыкнул, а Рыжий — Рыжий! — прикрыл рот рукой, потому что иначе бы засмеялся.

Гнус лежал, перемазанный грязью и навозом с головы до ног. Морда в саже, рубаха в клочья, на левом плече кровь — рукав разорван и под ним длинеый порез, от локтя до запястья. Но глаза нашего дурика горели куражом, и когда мы стащили с него мертвеца, Гнус сел, сплюнул грязь изо рта и сказал:

— Долго же вы, мужики. Я тут чуть не задохнулся под этим боровом.

— Ты как? — я присел рядом. — Рука?

— Рука — ерунда. Полоснул меня. Я от взрыва в канаву нырнул, а этот боров, — Гнус ткнул ногой в мертвеца, — Увидел меня, заорал и прибежал. Ну я его в пузо приложил, а он, паскуда, на меня сверху упал и лежит. Я под ним все это время провалялся, пока вы степняков гоняли. Чуть кишки мне не выдавил, боров жирный.

— Все время, — повторил Бес. — Ты там удобно устроился? Может, подушку принести надо было?

— Подушку! Ты бы полежал под таким быком! Он воняет, как… — Гнус замолчал, подбирая слово, — как всё, чем я за вечер перемазался, вместе взятое.

— А ты и так не цветами пахнешь, — заметил Бес.

— Я конским навозом пахну, потому что полз по нему на брюхе через весь лагерь. Между прочим, ради вас полз, неблагодарные вы скоты.

Рыжий протянул ему руку. Гнус ухватился и поднялся. Покачнулся, но устоял. Посмотрел на свою порезанную руку, пошевелил пальцами.

— Обработать и перевязать надо, — сказал я.

— Потом. Скажи лучше, как там? Получилось?

— Получилось, Гнус. Табун лагерь снёс, благодаря тебе. Ну а мы уж степняков раскатали.

— А полон?

— Освобождаем. Под сотню душ там.

Гнус посмотрел на меня. Потом на Беса и на Рыжего. Лицо у него было чумазое, рубаха в клочьях, по руке текла кровь, но он вдруг широко заулыбался, как улыбался всегда, от уха до уха.

— Значит, не зря я в навозе валялся, — сказал он.

— Не зря, — подтвердил Бес и хлопнул его по загривку, так, что Гнус качнулся. — Живой, чертяка. Дело сделал.

Рыжий ничего не сказал. Шагнул к Гнусу и обнял, одной рукой, как обнимал перед уходом. Гнус обнял в ответ и уткнулся лбом ему в плечо. Постоял так мгновение, потом отстранился и сказал:

— Ладно, хватит телячьих нежностей. У вас жрать есть? Я голодный, как три волка.

— Пошли, — сказал я. — Накормим. Заслужил.

Мы пошли обратно через пепелище. Гнус шёл, прихрамывая, но шёл сам, и по дороге трепался без умолку — рассказывал, как полз, как лошадь на него смотрела, как фитиль поджигал и руки тряслись. Бес шёл рядом, слушал, и не говорил «заткнись», как обычно, потому что сейчас Гнусов треп был лучше любой музыки.

У загона нас встретил Бурилом. Увидел Гнуса, оглядел его с головы до ног и спросил:

— Живой, герой?

— Живой, Атаман.

— Руку покажи.

Гнус показал. Бурилом посмотрел на порез, потрогал пальцем край раны.

— До кости не дошло. Заживёт. Дарьин отвар есть?

— Есть, на «Нави», — сказал я.

— Тащите и перевяжите этого героя, пока он кровью не изошёл. А ты, — Бурилом ткнул пальцем в Гнуса, — отмойся для начала в реке, а потом жрать иди и сиди, не мельтеши. Своё дело ты сделал.

— Атаман, — Гнус помялся. — А мне доля за горшок положена? Отдельная?

— Доля ему! — Бурилом хмыкнул. — Доля тебе положена такая же, как всем.

— А за борова?

— За какого борова?

— Я пастуха приложил. Он на меня потом упал и чуть не задавил. Это считается?

— Считается, — хохотнул Бурилом. — Отсыпем тебе богатств, болтун. Иди ешь, и молодец Гнус. Выручил всех, — он похлопал Гнуса по плечу.

Гнус ухмыльнулся и пошёл искать еду. По дороге обернулся и крикнул:

— Бес! А что, серьёзно подушку не принесёте?

— Иди уже, — буркнул Бес, но я видел, что он улыбается. Впервые за эту ночь.

К нам подошёл Волк, на ходу вытирая окровавленное лезвие о подол разорванного степного кафтана. Он оглядел пепелище, шумно вздохнул и сплюнул под ноги.

— Атаман, — Волк повернулся к Бурилому, кивнув на горы тел. — С трупами-то что делать? Сожжём от греха подальше или в землю зарывать начнём? Работы тут уйма — коней дохлых штук тридцать, да и степняков куча. Если по уму делать, мы тут до следующей ночи лопатами махать будем.

Бурилом насупился, почесал затылок и хмуро посмотрел на поле.

— Ямы копать будем, — вмешался я.

Волк удовлетворенно кивнул. Бурилом посмотрелн, на меня с подозрением

— А вот закапывать их не надо, — добавил я спокойно.

Бурилом так и замер с открытым ртом. Волк вытаращился на меня, словно я только что заговорил по-степному. По притихшей лощине пополз шепоток. Мужики у загона разом перестали работать и обернулись в нашу сторону.

Никто не проронил ни слова. Все просто смотрели на меня в повисшей тишине, ожидая, что я отшучусь.

Я молча обвел взглядом лагерь, а затем посмотрел на притихших бойцов.

— Они нам и после смерти послужат.

Бойцы думали, что я прикажу копать могилы. Ошиблись.

— Три ямы, — сказал я, обводя рукой ровное место за лагерем, подальше от воды. — Вот тут, тут и тут. Глубиной в рост человека, шириной в пять шагов. Стенки делайте ровные, а дно плоское.

— Три могилы на двести мертвяков? — Клещ почесал затылок. — Кормчий, они туда не влезут.

— Это не могилы.

— А что тогда, если не могилы?

— Увидишь. Копай.

Клещ пожал плечами и полез за лопатой. За ним Бугай, Хмарь, Ворон и ещё десяток мужиков. Земля тут была мягкая, песчаная, и копалось легко. Пока одни рыли, другие стаскивали к ямам то, что я велел, — и вот тут начались вопросы.

— Кормчий, — Лыко остановился с конским навозом в ведре и посмотрел на меня так, будто я попросил его съесть лягушку. — Ты серьёзно?

— Серьёзно. Навоз в яму кидай и побольше, не жалей.

— Навоз. В яму. Ну, ладно. А это зачем? — он кивнул на кучу золы от костров, которую Сивый сгребал в мешок.

— Зола туда же, поверх навоза. Потом слой земли. Потом мертвечину.

Лыко поставил ведро на землю и уставился на меня.

— Кормчий. Ты хочешь мертвяков в навоз закопать? С золой?

— Хочу. И не просто закопать. Сверху ещё солому, потом опять землю, потом опять навоз. Слоями надо уложить. Как пирог.

— Пирог, — повторил Лыко. — Из мертвяков и навоза. Ярик, тебя по башке не огрели? Атаман! Что это за баловство⁈

— Хватит Бурилома звать. Через год-два эта яма даст нам селитру. Из селитры мы сделаем громовую смесь. Горшки кончились, Лыко. Новые делать не из чего. Придется в город идти, но постоянно туда не находишься. Вот эти ямы дадут нам хорошую селитру, на годы вперёд. Но только если заложить правильно и следить.

На берегу стало тихо. Мужики, которые копали и таскали навоз, вытаращились на меня.

— Из мертвяков — громовую смесь? — спросил Бурилом, подошедший послушать.

— Из мертвяков, навоза, золы и времени. Земля переварит мясо и кости, смешает с золой. Через год на стенках ямы вырастет белый налёт. Это и есть селитра. Соскребаем, вывариваем, сушим, смешиваем — и вот тебе громовая смесь.

— Ты это откуда знаешь? — спросил Волк, прищурившись.

— Знаю, — ответил я, и больше объяснять не стал.

Бурилом посмотрел на ямы, потом на кучи мертвяков. Покачал головой.

— Ну ты и голова, Кормчий. Ладно, братцы, слыхали? Делайте, как сказано. Навоз, зола, мертвечина, солома, слоями. И не ленитесь, от этих ям наша будущая сила зависит.

Работа закипела заново. Мужики таскали, и теперь таскали с пониманием, потому что одно дело закапывать трупы, чтоб не воняли, и другое — закладывать оружие на будущее.

— Одежду снимайте! — крикнул я. — Всё снимайте! У нас сотня людей без одежды сидит, им каждая тряпка нужна!

Мужики принялись раздевать мёртвых. Дело мерзкое, но нужное, поэтому делали его без брезгливости, потому что сами ещё вчера ходили в обносках и знали цену каждой рубахе. Радим поставил своих мужиков в цепочку — одни стаскивали одежду, другие складывали в кучи по степени пригодности.

Женщины из полона пришли помогать. Они не могли сидеть без дела, когда вокруг кипела работа, и женский привычный уклад брал своё — одна начала перебирать и сортировать одежду, другие взялись полоскать рубахи. Остальные помогали мужикам варить нехитрую еду. В общем, пошло дело.

Седой мужик, которого первым расковали, ходил среди бывших пленников и распоряжался, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Мужики, кто на ногах — туда, землю таскать! Бабоньки, посмотрите вещи и берите кому что надо. Верно Атаман? — Бурилом кивнул. — Ребятня, воду носите!

— Ты кто такой, дед? — спросил его Бурилом.

— Мирон я. Староста бывший, из Ольховки. Пока ноги держат — буду помогать, Атаман.

— Помогай, Мирон. Людей много. Всеми сразу я командовать не могу.

Пока мужики копали и таскали, а женщины стирали и варили, я отвёл Бурилома в сторону.

— Атаман, ещё две ямы нужны. Удобрения будем делать. Навоз, трава, объедки, зола — всё в кучу сбрасываем, засыпаем землёй и оставляем. К следующей весне будет чёрная жирная земля, лучше любого чернозёма. Огороды поднимать, хлеб растить.

Бурилом посмотрел на меня с удивлением.

— Кормчий. Ты сейчас мне говоришь, что из конского дерьма и мертвяков можно и громовую смесь сделать, и хлеб вырастить?

— Из разных ям, Атаман. Из одних — громовую смесь, из других — удобрение. Но да, из дерьма и мертвяков.

— Чудные вещи ты знаешь, Ярик. Ладно, сейчас скажу парням.

Он ушёл, качая головой, и я слышал, как он бормочет себе под нос что-то про Чернобога и его наймита, который из навоза делает чудеса.

Вскоре он вернулся, а к нам подошёл Волк. В руке у него была палочка, на которой он делал зарубки ножом.

— Атаман, я тут посчитал, что мужики натаскали. Слушай. Серебра немного, но есть — в сундуке у сотника нашли. Сабель хороших три десятка, луков столько же, копий без счёту. Овса четыре мешка, мяса вяленого два тюка. Шкуры, войлок, верёвки. Халаты, стёганки — на полон хватит одеть. И ещё нашли кое-что занятное.

— Что?

— Бочонок с мёдом. Умыкнули у кого-то.

— Мёд — это хорошо. Мёд — это лекарство, сладость и обмен.

— Вот и я так подумал. Ну что, «Навь» готовить? Людей перевозить пора, пока светло.

— Погоди. Народ сначала соберем, поговорим.

Вскоре ямы мы подготовили и накрыли. Бывшие пленники немного отмылись, пришли в себя. Мы дружно поели.

Теперь Бурилом решил слово сказать. Он залез на уцелевшую телегу, стоявшую посреди пепелища, и оглядел бывших пленников.

— Люди. Я Бурилом, Атаман этой ватаги, которая вас вытащила. Степняков больше нет, их лагерь вы видите сами. Это первое, и главное — вы свободны.

Он обвёл взглядом лица. Женщины смотрели на него снизу вверх, прижимая детей. Мужики слушали молча.

— Второе. Идти вам некуда. Деревни ваши пожгли. Если пойдёте назад — возвращаться не к чему. Все равно жизнь сызнова надо начинать. Если пойдёте в степь — поймают и посадят обратно в колодки, так что дорога у вас одна, и она с нами.

Мирон стоял в первом ряду и кивал. Другие мужики из полона поглядывали на него, потому что старосте верили.

— Мы строим новое место, — продолжил Бурилом. — Такое, куда степняки не доберутся и княжьи псы носа не сунут. Кто хочет жить — пойдёт с нами. Будем вместе рубить избы, поднимать огороды, ставить стены. Мужики будут пахать и воевать, бабы вести хозяйство, ребятня учиться делу. Не рабами или холопами вас зову, а свободными людьми. Кто работает — тот ест. Кто воюет — тот получает долю. Закон один на всех, и спрос один на всех.

Он помолчал.

— Кто не хочет — неволить не стану. Скажи, и иди куда глаза глядят. Припасов дадим на дорогу, одёжку дадим. Но помочь больше нечем, и что с вами будет в степи — ваше дело.

Ветер шевелил обгорелый войлок на земле. Где-то в стороне фыркала лошадь, одна из тех, что мужики уже поймали.

Мирон откашлялся и шагнул вперёд.

— Атаман. Людей моих половину угнали, половину в землю положили. Мне идти некуда, и моим людям некуда. Ты говоришь — лес, река, земля. Мне больше и не надо. Топор держать умею, землю пахать умею. Пойду с тобой.

Он повернулся к пленным.

— Бабоньки, мужики. Я за себя сказал. Кто со мной — шагайте вперёд. Кто не хочет — ваше дело, неволить никто не станет.

Первой шагнула та молодая женщина с разбитым лбом, которая спрашивала Бурилома «правда, что ли?». Шагнула, встала рядом с Мироном. За ней потянулись и остальные.

Через пару ударов сердца все стояли у телеги. Ни один не остался.

Бурилом посмотрел на них сверху.

— Добро. Значит, вместе. Тогда слушайте. Сейчас собираем лагерь — всё, что целое, всё, что пригодится. Одёжку, еду, оружие, шкуры, верёвки — всё тащите к берегу. Потом грузимся и уходим. Бабы с детьми поедут первыми. Мужики помогают грузить. Мирон, ты за старшего над своими, раздавай дела.

— Сделаем, Атаман, — Мирон кивнул и развернулся к людям. — Ну, слыхали? Бабы — вещи собирайте, кто что найдёт, тащите к воде! Мужики — к ватажникам, помогайте, чего стоите! Ребятня — ищите все полезное и тоже волоките к воде. В хозяйстве все пригодится!

Народ задвигался. Не бойко — люди были измотаны до последнего, — но задвигался, и в этом движении затеплилась жизнь. Женщины потянулись к кучам одежды, которые Радимовы мужики стаскивали с мертвецов. Разбирали, собирали в скарб, и никого не смущало, что одежда с мёртвых, потому что живым она нужнее.

Мужики из полона пошли помогать ватажникам. Кто покрепче — таскал мешки к берегу. Кто послабее — собирал по лагерю верёвки, шкуры, котлы и прочее барахло.

— Ну что, Кормчий, — сказал Бурилом, не оборачиваясь. — Вот теперь готовь лодью. Первый рейс — бабы с малыми.

— Сделаем, Атаман.

Я пошёл к берегу, где стояла «Навь», и по дороге думал о том, что ватага наша только что выросла втрое, и что кормить, одевать и защищать эту ораву будет во сто крат сложнее, чем разнести степной лагерь. Но это были хорошие мысли. Правильные.

У берега кипела работа. «Навь» столкнули в воду, а вокруг неё суетились мужики, перетаскивая мешки, тюки и свёрнутые шкуры.

Гнус сидел на борту с перевязанной рукой и руководил.

— Левее клади, левее! Ты мне всю корму завалишь, а мне там сидеть! Бугай, мешок не бросай, а ставь! Это овёс, а не камни!

— Гнус, — сказал Бес, таскавший тюки мимо. — Ты ранен. Сиди и молчи.

— Я ранен в руку, а не в язык. Язык у меня в полном порядке.

— К сожалению, — буркнул Бес.

— Бес, ты несправедлив. Я горшок кинул, лагерь разнёс, борова приложил, под тушей провалялся, руку мне порезали, а ты мне даже ничего не скажешь.

— Молодец, Гнус. Заткнись.

— Вот, другое дело. Рыжий, а ты что скажешь?

Рыжий, проходивший мимо с двумя котлами в руках, посмотрел на Гнуса и молча поставил один котёл ему на колени.

— Это что? — Гнус уставился на котёл.

— Чисти, — сказал Рыжий.

— Чисти! Я герой, а мне котлы чистить⁈

— Герой с одной рукой, — заметил Бес. — Как раз котёл почистить сможешь. Саблей-то махать тебе пока нечем.

Гнус обиженно засопел, но взял тряпку и начал оттирать нагар, потому что сидеть без дела и правда не мог, а спорить с Бесом было бесполезно.

Я забрался на свое место.

— Сколько возьмём за раз? — спросил меня Бес.

— Двадцать — двадцать пять, если без перегруза. Ещё десяток иужиков на вёслах. Четыре ходки, может, пять надо будет сделать и это без лошадей.

— Лошадей отдельно. Попробуй засунь коня на «Навь» вместе с людьми, — буркнул Лыко.

— Я бы не пробовал, — согласился Бес.

Со стороны степи донеслись весёлые крики. Я обернулся. По краю лощины, по выгоревшей траве, бежала ребятня из полона, мальчишки лет десяти-двенадцати, босые, в рваных рубахах. Бежали они не просто так, а за лошадью. Степная мохнатая кобыла трусила перед ними, нервно косясь, и мальчишки гнали её к оврагу, раскинув руки, крича и улюлюкая.

— Глянь, — сказал Гнус, отставив котёл. — Мелкие коней ловят.

— Ага, — Бес остановился. — И ведь ловят, засранцы. Смотри, к оврагу теснят.

Кобыла метнулась влево, но оттуда выскочил чумазый пацан и замахал руками. Кобыла шарахнулась обратно. Справа ещё двое. Загоняли грамотно, полукругом, как загоняют скотину те, кто вырос рядом с ней. Кобыла затрусила к оврагу, где её уже ждал Кузнец, который стоял с верёвкой наготове. Накинул петлю на шею, подтянул и погладил по морде, успокаивая.

Мальчишки заорали от восторга и побежали искать следующую.

— Шустрые какие, — Гнус покачал головой. — Им бы не коней ловить, а в ватагу. Через пару лет из них такие волки вырастут, что нам мало не покажется.

— Через пару лет посмотрим, — сказал я. — А пока пусть коней ловят. Каждая лошадь на вес золота.

— Точно. На коне пахать можно, возить можно, в дозор ходить опять же. А если что — и в котёл пойдёт.

— Гнус, мы пока лошадей есть не будем.

— Почему? Степняки едят.

— Мы не степняки.

— Речники, которые из навоза громовую смесь делают, — Гнус хмыкнул. — Ярик, ты уверен, что мы ещё речники? Мы скоро целый город построим, если так пойдёт.

— Может, и построим, — сказал я и пошёл готовить ладью к отплытию, потому что солнце уже стояло высоко, а до торговца людей еще возить и возить.

К полудню поймали десяток лошадей. Ребятня загоняла, мужики ловили. Их привязали к коновязи, уцелевшей на краю лагеря, и Мирон приставил к ним двоих своих мужиков.

— Ну что, Кормчий, — Бурилом подошёл к берегу, где я заканчивал укладку. — Готов?

— Готов, Атаман. Первая ходка — женщины с малыми и раненые. Бес, и Рыжий со мной.

— А я? — спросил Гнус с борта.

— А ты котёл чистишь, — сказал Бес.

— Я с вами поеду!

— Гнус, у тебя рука порезана. Грести не сможешь, места занимаешь как двое, и трепаться будешь за четверых.

— Это нечестно.

— Это справедливо. Сиди и жди. На втором ходе заберём.

Гнус открыл рот, закрыл и уселся обратно на борт с таким видом, будто его предали все друзья разом.

Женщины с детьми подходили к «Нави». Мужики помогали им забраться через борт. Лыко подхватил малого ребёнка, пока мать перелезала, и держал его на руках, как горшок с кашей, далеко от себя, словно боясь уронить.

— Ты его к себе прижми, олух, — сказала ему женщина, уже стоя на палубе. — Он не кусается.

— Он мокрый, — сказал Лыко.

— А ты грязный. Давай сюда.

Она забрала и села на банку, качая малого.

Загрузили двадцать две души. Женщины сидели на банках, на мешках, на палубе, дети на коленях. Раненые лежали вдоль борта. Тесно, но терпимо.

— Отчаливай, — сказал Бурилом.

Я встал на потесь. Мужики толкнули «Навь», вёсла легли на воду, и лодья пошла к старице, где нас ждали Щукарь и Карасик.

Корабль мы увидели не сразу, замаскировали его так, что даже я, знавший, где он стоит, чуть не проскользил мимо камышового островка и только по Дару нащупал борт, скрытый под ветками.

— Щукарь! — крикнул я. — Принимай гостей!

С палубы донеслось шуршание, потом треск, и из-за веток вылезла Щукарева голова с соломинкой в бороде.

— Кто орёт⁈ Какие гости⁈ Я тут всю ночь не спал, каждый шорох слушал, чуть не поседел, а вы… — он осёкся, увидев, кого я везу.

Женщины и дети на палубе «Нави» смотрели на старика. Щукарь осмотрел на их, и лицо его медленно поменялось, а соломинка в бороде задрожала.

— Это… откуда? — спросил он тихо.

— Из полона, дед. Степняков мы раскатали. Сотня душ считай у них была. Сейчас грузить будем.

Щукарь стоял и молчал, и молчание его длилось так долго, что я подумал — старик слова забыл. Потом он утёр лицо рукавом, шмыгнул носом, развернулся к палубе и заорал:

— Карасик! Подъём! Люди едут! Принимать будем!

Из-за мачты выковылял перевязанный Карасик. Увидел баб с детьми на «Нави» и замер.

— Это… наши?

— Наши, малой, наши! Чего стоишь⁈ Помогай!

Карасик захромал к борту. Я заметил как он кусает губы, потому что каждый шаг отдавался в исполосованной спине, но идет. Когда первая женщина перебиралась с «Нави» на палубу учана, Карасик подал ей руку и помог, а та посмотрела на худого парнишку с перемотанной спиной и сказала:

— Благодарствую, сынок.

— Не за что, — ответил Карасик. Голос у него дрогнул.

Щукарь командовал размещением с яростью человека, у которого на палубе бардак, а бардака он терпеть не может.

— Бабы с малыми — на корму! Раненых — к борту, на тюки! Не толпитесь, не толпитесь, места хватит! Карасик, присмотри с той стороны!

Люди рассаживались на палубе торговца, и огромный корабль, который до этого стоял пустой в своей камышовой маскировке, начинал наполняться звуками, которых на этой палубе не было никогда. Потому что корабль этот строили не для жизни, а для торговли рабами.

Одна из молодых женщин огляделась и сказала соседке:

— Большой какой корабль. Тут изба поместится.

— Две избы, — ответила соседка. — И двор.

— А кто тут хозяин?

— Мы тут хозяева, — сказал Щукарь, проходя мимо с охапкой тряпок. — Был бусурманский, а стал наш. Обживайтесь, бабоньки, теперь это ваш дом. Пока. А там местечко найдем подходящее. Карасик, с тряпками вот помоги.

— Иду, дед, иду! — Карасик заковылял к припасам.

Я развернул «Навь» обратно.

— Давайте братцы, нам еще четыре ходки точно делать.

Обратный путь по протоке шёл быстрее, потому что «Навь» была пустая и лёгкая.

Во вторую ходку везли мужиков из полона, тех, кто послабее, и стариков. Третий — остальные мужики и подростки. Гнуса забрали на втором, и он всю дорогу рассказывал, как полз через навоз и грязь. Люди слушали, раскрыв рты, а Лыко пытался его заткнуть, но Гнус был неостановим.

— И вот лежу я, значит, под этим боровом, — вещал он, сидя на мешке с перевязанной рукой. — А он на мне, как гора. Воняет, давит, и я думаю — вот она, смерть моя. Не от сабли или стрелы, а от жирного пастуха, который на меня упал. Красивая смерть, нечего сказать.

— А ты что? — спросила молодая девчонка, которая не уместилась на первой ходке.

— А что я? Лежал и ждал, пока мои придут. Они и пришли. Кормчий, Бес и Рыжий. Стащили с меня эту тушу и говорят — может, тебе подушку принести? Вот такие у нас мужики. Золотые люди, но чёрствые.

— Чёрствый тут только ты, — проворчал Щукарь с кормы, когда мы подплыли к борту. — Весь корабль провоняешь своим навозом.

— Дед, это запах победы!

— Победа! Отмойся нормально, герой, от тебя комары шарахаются!

Четвёртый рейс — самый тяжёлый оказался. Лошадей грузили по сходням, привязывая к мачте. Кони нервничали и «Навь» качалась так, что Бес матерился сквозь зубы. Одна кобыла попыталась прыгнуть за борт. Лыко повис на верёвке, удерживая её, а Клещ схватил за морду и сунул ей в зубы кусок хлеба.

— Вот так, милая, — сказал Клещ. — Жуй и не дёргайся. Мы тебя не обидим.

— Клещ коней уговаривает, — заметил Бес. — Может, ему и женщин так уговаривать? Хлебом в зубы, и порядок.

— Женщины сложнее, — заржал Клещ. — Им одного хлеба мало.

На пятом рейсе везли добро — мешки, тюки, сундук сотника, бочонок с мёдом, оружие. И последних мужиков из ватаги, которые оставались охранять лагерь, пока шла погрузка.

Когда «Навь» в последний раз ткнулась носом в борт торговца, солнце уже клонилось к закату. Он и струг были полны народа. На палубе, в надстройках, на тюках и мешках — везде сидели люди.

Щукарь стоял на корме и оглядывал свой корабль с выражением человека, который вышел утром из дому и обнаружил, что за ночь в нём поселилась целая деревня.

— Кормчий, — сказал он, когда я поднялся на палубу. — Ты мне из боевого корабля табор устроил. Тут бабы, дети, кони, мешки, и ещё этот балабол, — он кивнул на Гнуса, который рассказывал ребятне про борова уже в третий раз. — Как мы это все повезем?

— Справимся, дед. Я на большом, а ты следом на струге.

— Куда деваться, — Щукарь вздохнул. — Но это не значит, что мне это нравится.

Он ушёл проверять снасти, бормоча себе под нос, что когда он был молодой, корабли возили товар, а не целые деревни, и что мир сошёл с ума, и что если ему на старости лет придётся ещё и коров перевозить, он точно уйдёт в бортники.

Я стоял на корме и смотрел на палубу. Полторы сотни душ. Ватага, каторжане, бывший полон. Мужики, бабы, дети, старики. Десяток лошадей.

И впереди путь к новому Гнезду.

Но это завтра. А сегодня — каша, вяленое мясо, мёд и тишина.

— Разумею я, Кормчий, что нам нужно на лодье сначало место найти, — Бурилом встал рядом и посмотрел на наш флот, — а потом уже всю эту ораву туда тащить.

— Так и сделаем, но уже завтра. Отдохнуть надо.

— Дело, — буркнул рядом Волк. — Ох и завертелось все, Ярик. Мы, будто, до тебя и не жили вовсе. Что ни день, то новое веселье.

— То ли еще будет, Волк, — я хлопнул его по плечу и улыбнулся. — Есть у меня одна мыслишка…

Утро началось с каши и детского визга.

Женщины кашеварили в трёх котлах на палубе, и запах каши мешался с запахом дыма и реки. От этого запаха хотелось жить, потому что когда пахнет едой — значит, всё не так уж плохо.

Ребятня носилась между банками, лазила по канатам, свешивалась через борт, и вообще вела себя так, как ведёт себя ребятня, которую держали в загоне и вдруг выпустили на волю.

Щукарь первое время пытался гонять их от снастей, но потом сообразил, что гонять бесполезно — они возвращались, как пчелы на мёд. Тогда старик сменил тактику. Собрал вокруг себя десяток мальчишек, присел на корточки и сказал:

— Значит, так, мелкота. Видите канаты на палубе? Видите. Каждый канат должен лежать кольцом, вот так, — он показал, свернув конец аккуратной бухтой. — Кто свернёт лучше всех — тот будет моим помощником на корабле. А помощник на корабле — это вам не просто так, это должность. Понятно?

Мальчишки вытаращились на него. Один, рыжий, лет восьми, с ободранными коленками, спросил:

— А что помощник делает?

— Помощник следит за снастями, подаёт инструмент и знает, где что лежит. Без помощника ни один кормчий не выйдет в плаванье. Ну что, кто первый?

Через пару мгновений десяток мальчишек ползали по палубе, сворачивая канаты, и соревновались, у кого бухта ровнее. Щукарь с хитрой улыбкой ходил между ними, поправлял, показывал, как настоящий мастер. Он быстро и другие рутинные обязанности превратил для них в веселую игру. Ребятня была занята и все были довольны, кроме одной девчонки лет шести, которая тоже хотела сворачивать, но канат был толще её руки.

— А ты, — Щукарь посмотрел на неё, — будешь считать, сколько бухт готово. Считать умеешь?

— Умею! До десяти!

— До десяти хватит. Считай и мне докладывай.

Девчонка просияла и побежала считать.

Я стоял у мачты и смотрел на эту веселую возню. Рядом стоял Бурилом, и мы оба улыбались, потому что Щукарь, который мог починить любой корабль и отругать любого мужика, оказался ещё и нянькой, и притом нянькой неплохой.

— Атаман, — сказал я. — Надо место искать. Тащить весь караван вслепую, с бабами и детьми — дурное дело. У меня есть мысль.

— Говори.

— Когда мы по руслу вниз спускались, я приметил одну излучину. Выше по течению и довольно далеко отсюда. Река там крутой изгиб делает, почти замыкается в петлю, а внутри петли берег стоит высокий и обрывистый. Мы тогда мимо прошли, и я место запомнил. Там еще и родник есть и вода глубокая у подножия обрыва.

— Родник — это дело, — Бурилом перестал жевать мясо, которое держал в руке. — А наверху что?

— Не знаю. Надо ногами пройти и посмотреть. Но место хорошее. С трёх сторон вода и обрыв, с четвёртой перешеек. Ставим стену на перешейке, копаем ров, и нас оттуда не выковырять. Сядем на излучине — будем всю протоку держать.

Бурилом задумался. Повертел кусок мяса в руке, сунул в рот, прожевал. Потом повернулся к Радиму, который сидел на банке неподалёку и слушал.

— Радим, слышал?

— Слышал, Атаман.

— Остаёшься за старшего. Мирон тебе в помощь, он мужик толковый, людей в руках держит. Дозоры не снимать, от кораблей никого не отпускать. Мы на «Нави» сходим вверх, проверим место Кормчего. К вечеру вернёмся.

— Сделаю, — Радим кивнул. — Сколько людей берёте?

— Двадцать. Почти всю ватагу. Если место хорошее, надо сразу прикинуть, что рубить, что копать, сколько леса. А вам тут столько бойцов ни к чему, место глухое, да и степняков мы вычистили.

— Понял, Атаман. Только оставьте нам пару самострелов, на всякий случай.

— Оставим. Бес! Волк! Собирайте мужиков, на «Навь» грузимся!

Вскоре «Навь» отвалила от борта торговца. Двадцать мужиков на банках, Бурилом на носу, Волк рядом с ним. Бес и Рыжий на ближних вёслах. Гнус увязался тоже, хоть и с перевязанной рукой, и Бес попытался его ссадить, но Гнус сказал:

— Бес, я левой гребу, правая отдыхает. Мне на месте сидеть тошно, бабы кашей закормили, и мне тоже хочется полезным быть.

— Полезным, — повторил Бес. — Ты полезен, когда молчишь.

— Я на разведке молчать буду. Обещаю.

— Ты вчера тоже обещал.

— Вчера не считается, вчера был бой. Сегодня разведка, тут тишина нужна. Я понимаю.

Бес посмотрел на меня. Я кивнул — пусть едет. Бес вздохнул, и Гнус остался, довольный, как мальчишка, которого взяли на рыбалку со взрослыми.

Вышли из старицы в рукав, и русло приняло нас широкой, тёмной водой. Течение здесь было серьёзное и мощное, с глубинной силой, которую чувствуешь потесью. Река давила на руль ровно и упрямо. Берега стояли далеко друг от друга и «Навь» на этой воде казалась маленькой.

— Правый берег держим, — сказал я. — Там струя слабее, под берегом обратное течение поможет.

Мужики налегли. Лес по берегам стоял стеной — сосны, дубы, старые ели. Ветви свешивались в воду, и тени от них ложились на реку тёмными пятнами. Тишина стояла такая, что было слышно, как дятел долбит где-то далеко в лесу.

— Добрая река, — сказал Бурилом, оглядывая берега. — Рыбная, по виду. И лес по берегам строевой, Щукарь еще в тот раз подметил. Сосна прямая, дуб здоровый. Избы из такого рубить — одно удовольствие.

— Если наверху земля хорошая, — Лыко поднял голову от весла. — Нам пахать надо, Атаман. Полтораста ртов одной рыбой не прокормишь.

— Если родник бьёт из склона, земля там есть, — ответил я. — Вода через камень не пойдёт, ей нужна глина и почва.

— Кормчий зря не скажет, — Бурилом посмотрел на Лыко. — Если говорит — приметил, значит, приметил.

— Кормчий у нас воду чует как Брага выпивку, — добавил Гнус, и тут же получил от Беса локтём в бок.

— Ты обещал молчать.

— Это было доброе пожелание, а не болтовня!

— Для тебя всё — болтовня. Греби давай.

Гнус засопел и налёг на весло здоровой рукой.

Русло петляло. Река делала широкие, плавные повороты, и с каждым поворотом лес по берегам становился гуще. Следов человека нам не попадалось, зато видели звериные водопои, где глина была истоптана копытами лосей и оленей.

— Тут зверья, наверное, пропасть, — заметил Волк, разглядывая берег. — Следов по обоим берегам — как на ярмарке. Лось, олень, кабан. Охотиться можно, не уходя далеко.

— И медведь, — добавил Рыжий, кивнув на содранную кору на стволе ели у самой воды. — Свежая метка и высоко. Здоровый, зараза.

— Медведь — это мясо и шкура, — сказал Волк. — Если с умом подойти.

— Медведь — это медведь, — возразил Бурилом. — С ним без ума лучше вообще не подходить. Но ты прав, зверья тут хватает. Голодать не будем.

Течение менялось. Я чувствовал через потесь, как струя начинает забирать влево, огибая что-то большое впереди. Глубина росла, и левый берег начал полниматься. Из пологого, заросшего становился крутым, каменистым.

— Скоро, — сказал я. — Смотрите правый берег.

Гнуса к тому времени сменили на весле. Рука у него разболелась, повязка набухла бурым. Бес молча ткнул его в плечо и кивнул на корму. Гнус поупирался для вида, но пересел и устроился рядом со мной, привалившись к борту.

Сидел тихо, что для Гнуса — плохой знак. Потом всё же не выдержал.

— Ярик, а ты чего такой задумчивый? Сидишь, молчишь, лицо каменное. О чём думаешь?

— Об Устье думаю.

— Об Устье? — Гнус оживился. — Это где вы с Бесом, Волком и Атаманом были? Вы ж мне рассказывали, как там местные вас чуть не прирезали.

— Рассказывали. Не чуть, а в полный рост пытались. Торгаши сдали нас местным, те и навалились. Мы тогда еле ушли.

— А ещё вы там Грека нашли. Которому ты секрет очистки отдал. Он что, действительно честный мужик? Среди торгашей?

— Честный. Я ему секрет, он мне грязную селитру, сколько унесём. Уговор был без обмана, и Грек не обманул. Если жив ещё — сидит в своей лавке и на нашем рецепте серебро считает.

— К чему ты это, Кормчий?

— К тому, Гнус, что горшки у нас кончились. Громовая смесь кончилась. Яму мы заложили, да толку от неё ждать год, а может два. А нам сырьё нужно прямо сейчас. Серу и селитру в лесу не сыщешь.

Волк на носу услышал разговор и повернул голову. Бес на банке тоже повернулся, и Бурилом, стоявший рядом с Волком, посмотрел на меня через всю палубу.

— Ты хочешь обратно в Устье сходить, Кормчий? — спросил Волк, прищурившись.

— Хочу. К Греку за сырьём. Он теперь на нашем секрете должен был подняться. Пора запас сделать впрок. Но не только за селитрой хочу сходить.

— А за чем ещё? — спросил Бурилом.

— За должком. Помнишь Хромого, Атаман? Мы тогда им только зубы обломали да сбежали. Я им долгов прощать не собираюсь. Если мы тут собираемся хозяевами жить, надо, чтоб на всей реке знали — кто на нас руку поднял, тот без руки остался.

Бес на банке дёрнул щекой. Он помнил Устье лучше всех, потому что вырос там. А ещё помнил, как уходили дворами и переулками, которые Бес знал с детства.

— Тогда нас четверо было, — сказал Бес, не оборачиваясь. — И мы бежали как крысы по сточной канаве.

— Тогда — четверо. Теперь полсотни в кольчугах и с самострелами. Другой разговор будет.

На палубе стало тихо. Мужики на вёслах услышали и зло улыбались. В их глазах читалось предвкушение, потому что я говорил не о налёте, а о воздаянии. Те, кто бежал, как крысы, вернутся волками, и тем, кто их гнал, мало не покажется.

Волк усмехнулся и ухмылка эта была красноречивее любых слов.

— Верно говоришь, Ярик. Я тогда тоже себе зарубку сделал, что вернусь обязательно. Значит и ты так думаешь, — он окинул взглядом ватагу. — Сходим и спросим за все.

— Сначала обоснуемся, — сказал Бурилом. Голос его был вкрадчивый, как всегда, когда Атаман думал на три шага вперёд. — Сначала стены, крыша, люди на месте. Ну а потом сходим в Устье, поговорим с торгашами. По-нашему поговорим.

— По-нашему — это как? — спросил Гнус.

— Ты узнаешь, — сказал Бурилом. — Когда время придёт.

— Не люблю, когда ты так говоришь, Атаман. Каждый раз, когда ты так говоришь, мне потом приходится в навозе ползать или под мертвяком лежать.

— Зато живой, — заметил Бес.

— Зато живой, — согласился Гнус. — Но однажды моё везение кончится, и тогда…

— Тогда Кормчий за тобой на тот свет сходит и обратно приволочёт, — оборвал Бес. — Он обещал, помнишь?

Гнус посмотрел на меня и заткнулся, ну а я широко улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Не дрейфь, друг. У нас дальняя дорога.

— Да я че, я ничего, — заулыбался он.

Русло петляло. Левый берег поднимался всё выше. Деревья цеплялись корнями за крутой склон. Течение забирало вправо, огибая берег.

— Вот она, — сказал я тихо.

Мужики подняли головы.

Река делала крутой изгиб, почти петлю. Внутри петли вздымался высокий, обрывистый берег, с отвесными берегами, поросшими сверху лесом. Мыс выдавался в реку, как нос огромного корабля. Снизу, с воды, он казался неприступным — саженей десять отвесной стены, а наверху сосны и небо.

Бурилом поднялся на носу и долго смотрел на эту стену.

— Ну ни хрена ж себе, — сказал он наконец.

«Навь» обогнула мыс по широкой дуге. Я вёл её Даром вдоль обрыва, щупая дно. Здесь было глубоко, чисто, ни камня, ни коряги. Течение у подножия стены шло ровное и сильное. Любой корабль пройдёт прямо под этим обрывом, как под крепостной стеной. Деться ему будет некуда — река прижимает к отвесному берегу.

Волк смотрел на обрыв снизу вверх и молчал. По тому, как он щурится и поглаживает ложе самострела, я понял, что он уже прикидывает расстояние, сколько стрелков можно поставить наверху и сколько людей они положат, прежде чем кто-нибудь сообразит, откуда бьют.

— Хороший берег, — сказал он наконец.

Обрыв тянулся долго. Потом высота начала понижаться и стена постепенно превратилась в крутой склон, а потом в пологий, заросший ельником. Наконец берег опустился к воде, и перед нами открылась тихая заводь с песчаным дном, защищённая от течения самим мысом.

— Вот тут и причалим, — сказал Бурилом с носа. — Хорошая бухточка. «Навь» тут как за стеной стоять будет.

Нос мягко въехал в песок. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Бурилом сразу двинулся вверх по берегу, туда, откуда начинался мыс.

Наверх поднимались через лес. Земля здесь была мягкая и пружинила под ногами. От неё пахло прелым листом и грибами. Звериных троп было много. Местная живность протоптала здесь целые дорожки

— Зверья тут, как люда на ярмарке, — заметил Волк, разглядывая свежий след лося на тропе.

— Охота будет знатная, — кивнул Бурилом. — Доброе место.

— Ярик наш, как орёл. Мы пока тут по сторонам глазели он и место присмотрел, — протянул Гнус, который плёлся позади, прижимая перевязанную руку к груди.

— Ярик хочет хорошо жить и не иметь под боком всяких жадных князей с их мытарями, — ответил я в шутку.

Волк, шедший первым, уже оценивал перешеек по-своему.

— Тут ров прокопать от края до края, — сказал он Бурилому, — поставить частокол, и с этой стороны мыс не взять. Лес валим, из него же стену рубим. Перешеек узкий, много леса не нужно.

— Дело говоришь, — Бурилом кивнул. — А с воды надо лазы посмотреть.

— Да там кошка не залезет. Слишком круто.

— Кошка не залезет, — согласился Бурилом. — А человек?

— Если найдёт, где лезть, — получит камень на голову. Нам наверху только дозор поставить, и любого, кто на стену полезет, снимем ещё на середине.

Наконец, мы вышли на мыс и я улыбнулся — мы нашли то что нужно.

Ровное и широкое плато лежало перед нами, заросшее высокой травой, в которой проглядывала чёрная жирная земля. Редкие сосны стояли по краям и между ними было столько места, что хватило бы на десятки изб с огородами и выгонами. Направо плато обрывалось той самой стеной, которую мы видели снизу, с воды, и за обрывом блестела река.

А прямо перед нами, из-под замшелого валуна, бил родник. Вода шла по камню тонкой прозрачной струёй, собиралась в неглубокую чашу, выбитую в глине и из чаши ручейком уходила вниз, к реке.

Рыжий подошёл к роднику, присел, набрал воды в ладони и попил. Посмотрел на меня и кивнул.

Бурилом стоял на краю плато и медленно поворачивался, оглядывая всё вокруг. Долго оглядывал, не торопясь, прикидывал как мы тут селиться будем.

— Ну, Кормчий, — сказал он наконец, радостным голосом. — Ты и правда место нашёл. Отличное место! Даже получше нашего Гнезда будет.

— Не хуже точно, — усмехнулся я. — Ну и вид смотри какой.

Мужики разошлись по плато, высматривая все что интересно каждому.

Волк сразу ушёл к краю обрыва и долго стоял там, глядя вниз на реку. Потом пошёл вдоль кромки, считая шаги. Уже прикидывал, где поставить дозорных, откуда бить по воде, какие подходы просматриваются, какие нет.

Лыко с Рубцом ковыряли землю.

— Кормчий, подь сюда! — крикнул Лыко. — Глянь, какая земля!

Я подошёл. Лыко держал на ладони ком чёрной рассыпчатой земли, жирной, влажной, пахнущей прелым листом и жизнью.

— По пояс чернозём идёт, — сказал он. Голос у него был удивлённый. — Под ним глина, так что воду удержит. Тут хоть репу сажай, хоть рожь. Вырастет всё, земля добрая.

— Земли на всех хватит? — спросил Бурилом.

— С запасом, Атаман. Тут столько места, что хоть два поля распахивай. Было бы кому пахать.

— Кому пахать — найдём. У нас белоручек нет.

Рыжий тем временем ходил по краю леса и осматривал деревья. Вернулся и сказал:

— Лес хороший. Я уже наметил места для Щукаря, где избы рубить можно сразу.

— Десяток больших изб срубим, — сказал Бурилом, прикидывая в уме расселение, — Семьи вместе поселим, по несколько в избу. Потом начнем и остальные избы рубить на все семьи.

— Верно, — кивнул Лыко. — И огороды надо сразу начинать пока весна. Успеем еще посеять все, что нужно. До холодов надо встать крепко.

Гнус бродил по плато отдельно от всех, заглядывая за каждый куст, и наконец подошёл к нам с видом человека, который обнаружил кое-что важное.

— Братцы. Тут черемша. Целые заросли, по краю леса. И грибов — ступить некуда. Это я к тому, что пока огороды поднимем, с голоду не сдохнем. Лес накормит.

— Гнус дело говорит, — удивился Бес.

— Я всегда дело говорю. Вы просто не слушаете.

— Потому что между делом у тебя три короба чуши.

— Это не чушь, это наблюдения.

— Решено. Тут и встанем, — сказал Атаман.

Мужики загомонили, но Бурилом поднял руку, гомон стих.

— Кормчий. Ты место нашёл, тебе и назвать.

Я стоял на краю обрыва, смотрел на реку и молчал. Ветер шевелил траву на плато, внизу блестело русло, и мыс вдавался в неё, как нос корабля. В голове всплыл рассказ из прошлой жизни про город на высоком берегу, который поставили речники, самые отчаянные из всех, кто ходил по рекам. Город, который никому не кланялся. Ни князьям, ни татарам, ни чёрту лысому. Оттуда речники держали всю реку. И звали этот город Хлынов.

— Хлынов, — сказал я.

— Хлынов? — переспросил Бурилом. — Что за Хлынов?

— Слышал когда-то про город. Стоял на высоком берегу, над рекой, как вот этот мыс. Речники его поставили, такие же, как мы. Никому не кланялись, ни княжьих грамот не признавали, ни чужой власти. Сами себе хозяева были. Сидели на круче и всю реку держали. Никто их оттуда выбить не мог.

— Сказка? — спросил Бес.

— Может, и сказка. А может, и нет. Какая разница? Мне нравится, как звучит.

Бурилом покатал слово на языке.

— Хлынов, — повторил он. — Крепко. Коротко. Хорошее имя для крепости.

— Хлынов, — попробовал Волк и кивнул.

Бес промолчал, но по лицу было видно — принял. Рыжий кивнул. Гнус открыл рот, и Бес посмотрел на него, и Гнус закрыл рот и тоже кивнул.

— Значит, Хлынов, — сказал Бурилом и оглядел мужиков. — Запоминайте, братцы. Хлынов. Наш дом. А теперь возвращаемся за кораблями.

«Навь» вернулась к старице засветло, и ещё с воды я увидел Радима, который стоял на носу торговца и вглядывается в протоку.

— Нашли⁈ — крикнул он.

— Нашли! — гаркнул Бурилом. — Снимаемся!

Одного слова хватило. Лагерь, который два дня обживался на месте, начал сворачиваться.

Щукарь тут же взял дело в свои руки. Он стоял на корме торговца и оглядывал палубу хозяйским глазом, прикидывая, что куда переложить, потому что корабль был загружен до упора ещё с прошлого дня, и тащить его вверх по руслу в таком виде — верная гибель.

— Перегружаемся! — скомандовал старик. — «Навь» пришла пустая, струг полупустой. Раскидываем вес на три корабля, чтобы ни один не черпанул. Мужики, слушай мою команду…

Мужики получили задачи и работа закипела. Таскали тюки по сходням с борта на борт, перекидывали мешки, распределяли людей. Щукарь управлял всем этим плавучим муравейником.

Провозились долго. Солнце перевалило через четверть неба, пока Щукарь не обошёл все три корабля, проверяя, как сидит корпус, и кивнул.

— Теперь можно. Торговец загружен, но терпимо. Струг — в самый раз. «Навь» могла бы ещё взять, но ей парусом работать, так что пусть.

Оставались лошади. Десяток коней пасся на поляне у старицы, привязанный к деревьям длинными верёвками.

Вести коней на корабли — дело мерзкое. Конь по натуре на доски идти не хочет, под копытами качается, пахнет водой, и конская башка этого не принимает. Кузнец, который с лошадьми управлялся лучше других, взялся за дело. Обвязывал каждому коню морду тряпкой, чтобы тот не видел воду, и вёл по сходням.

Привязывали к банкам, на нос и на корму, подальше от парусов, чтобы снасти не перепутали.

Погрузка была в разгаре, когда встал вопрос, которого я ждал.

— Кормчий, — Бурилом подошёл ко мне, вытирая пот со лба. — Торговца ты поведешь. На «Нави» — Щукарь. А струг? Кто поведёт?

Я уже знал ответ. Думал об этом, пока мы шли обратно от мыса и подобрал идеального кандидата и этим кандидатом будет Гнус. Он поднялся с самого дна ватаги потому что ходил с нами и на Городец флот жечь и здесь он с горшком табун шуганул, но этого мало. Нужно закрепить его статус. Беса и Рыжего уважали, а вот Гнус был все еще в шаткой позиции из-за своего балагурства. Ну и ему на пользу будет. Больше ответственности — больше серьёзности.

— Гнус, — сказал я.

Бурилом посмотрел на меня с удивлением. У него даже бровь дёернулась, но он промолчал, ожидая объяснений.

— Струг пойдёт за торговцем, след в след. Я впереди, а Гнус за мной повторяет. Грести он не может — у него одна рука, а потесью ему сильно ворочать не надо, река сама поведёт, если знать, куда встать. Его дело — держать нос на мою корму и командовать гребцами. Орать Гнус умеет, ты сам знаешь.

— Умеет, — согласился Бурилом. — Но орать и вести корабль — разные вещи.

— Он справится. И после этого похода ни один мужик не скажет, что Гнус — просто трепло. Трепло кораблей не водит.

Бурилом подумал, покатал мысль, как камешек во рту. Потом кивнул.

— Ладно. Но если он утопит мне струг…

— Не утопит, Атаман.

Гнус, когда услышал, побледнел так, что рыжие веснушки проступили, как брызги на белом полотне.

— Ярик, — шёпотом сказал он, что для Гнуса означало крайнюю степень потрясения. — Ты это серьёзно?

— Серьёзно.

— У меня одна рука рабочая. Одна. Я утоплю всех, кто на этом корыте окажется.

— Не утопишь. Потесь тебе крутить не надо. Ты идёшь за мной, нос на мою корму. Я поворачиваю — ты поворачиваешь. Я встаю — ты командуешь табанить. Твоя забота — ритм гребцам и строй. Больше ничего.

— Больше ничего! Это корабль, Ярик!

— Не трясись, Гнус. Справишься.

Гнус смотрел на меня, и в глазах у него мешались и страх и восхищение от того что Кормчий ему доверил такую сложную задачу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно, Кормчий. Но если я утону — имей в виду, я тебя и с того света достану.

— Договорились, — сказал я. — Иди на потесь.

Гнус пошёл к стругу. Спину держал прямо, и шёл не так, как обычно, а ровно и молча. Мужики притихли, потому что Гнус на потеси — это было что-то новое, и новое это ещё нужно было переварить.

Оставался парус. Против течения на вёслах пойдут все, кто может грести, — ушкуйники, каторжане, мужики из полона. Свободных рук на торговце не будет, а ветер ловить надо, потому что без паруса против течения мы будем идти до ночи.

Я подозвал ребятню. Мальчишки подбежали гурьбой.

— Дело есть, мужики. На торговце парус ставить будем. Мне нужны помощники, которые по команде тянут канат. Разом, дружно. Потянете?

— Потянем, Кормчий!

— Когда крикну «тяни» — тянете. Когда крикну «крепи» — наматываете, как Щукарь учил. Кто выдержит — будет называться юнгой. Юнга — это молодой речник. Ещё не гребец, но уже не мальчишка.

Их главарь расправил плечи и задрал подбородок. Остальные вытянулись следом.

— Мы готовы, Кормчий.

— Тогда занимай посты! — шуточно рявкнул я. — Покажем этой реке где раки зимуют!

Мальцы прыснули к мачте, разбирая канаты.

Три корабля стояли в старице, осевшие под грузом, и выглядели не как боевой флот, а как цыганский табор на воде. Торговец просел так, что Щукарь, глядя на него с «Нави», покачал головой и обережный знак сотворил.

— Выдержит, дед, — крикнул я ему.

— Выдержит, — проворчал Щукарь. — Но мне за него больно.

Вышли из старицы на русло и течение тут же ударило, разворачивая посудину. Мужики на вёслах налегли и корабль пошёл вперёд, продавливая воду.

Я пустил Дар. Река легла передо мной живой картой — дно, струи, водовороты. По центру стрежень пёр так, что никакие вёсла бы не одолели с таким перегрузом, но под берегами, вода закручивалась в обратки. Это были узкие попутные дорожки, невидимые с поверхности.

— Левее! — скомандовал я. — К берегу, под обрыв!

Торговец скользнул под берег, и обратка подхватила его, потащила вперёд, помогая вёслам. Корабль пошёл легче. Мужики на банках почувствовали разницу и заработали ровнее.

— Гнус! За мной! Нос на корму!

— Держу!!! — донеслось сзади. — Мужики, навались!!! Не отставай!!!

И струг пошёл следом, повторяя каждый поворот. Гнус с перепугу орал так, что голос разносился над рекой, и от этого ора даже на моём корабле гребли быстрее.

— Парус! Тяни!!!

Мальчишки вцепились в канат и потянули, всей гурьбой, упираясь босыми ногами в палубу. Парус развернулся, поймал ветер, наполнился. Учан прибавил ходу.

— Крепи!!!

Главарь первым намотал канат на утку, остальные подхватили. Парус встал туго и тянул корабль вперёд вместе с обраткой и вёслами.

Флот шёл вверх по течению. Учан впереди, струг за ним, «Навь» замыкающей. Я вёл караван Даром по обраткам, перекидывая от берега к берегу, ловя каждую попутную струю. Мужики работали ровно, без надрыва, потому что река помогала тем, кто умел её слушать.

Гнус входил во вкус. Команды пошли чётче, голос стал увереннее. Сруг держался за мной ровно, не рыская. На одном из поворотов Гнус так ладно повторил мой манёвр, что Бес, гребший рядом, обернулся и посмотрел на него с удивлением, а удивление у Беса — это высшая похвала.

Щукарь замыкал строй на «Нави» и молчал и это тоже было красноречивее слов, потому что когда старый корабельщик молчит, глядя на чужую работу, — значит, работа ему нравится.

Табор плыл вверх по реке. К новому дому. К Хлынову.

До мыса добрались к закату.

Когда русло сделало знакомый изгиб и слева поднялся обрыв, на корабле затихли разговоры. Народ таращился на эту природную крепость.

— Боги лесные, — прошептала одна из девчонок. — Это тут что ли жить будем?

— Тут. Это новый дом, девка, — сказал Бурилом с носа. — Твой новый дом.

Корабль обогнул мыс по широкой дуге, и мы вошли в тихую заводь, снижая ход. Вода тут стояла спокойная, течение обходило мыс стороной.

— Причаливай! — скомандовал Бурилом.

Корабль мягко въехал в песок. За ним Гнус причалил так ровно, что Щукарь, подходивший на «Нави» следом, крякнул от удивления, но ничего не сказал. «Навь» встала третьей, бок о бок с остальными.

Мужики попрыгали на берег и начали помогать остальным.

Лошадей свели по сходням. Кони, почуяв твёрдую землю под копытами, встряхнулись, зафыркали и потянулись к траве. Мальчишки тут же разобрали поводья и повели коней к ручью, который стекал с мыса к заводи.

Потом люди начали подниматься наверх.

Первым на плато вышел Мирон. Он выбрался на край, выпрямился, посмотрел вперёд — и замер.

Люди рядом замирали тоже, разглядывая плато. Одна из женщин опустилась на колени прямо в траву и принялась изучать землю/

— Добрая земля, — сказал она тихо, ни к кому не обращаясь. — Ох, добрая. Хорошо родить будет.

Рядом с ней женщина постарше, с грубым обветренным лицом, посмотрела на землю у себя под ногами, потом на родник, и сказала:

— Капуста тут пойдёт. И репа. И лён, если семена достать.

— Достанем, — сказал Мирон. — Всё достанем. Теперь время есть.

Мужики из полона стояли кучкой и молча оглядывались. По их лицам было видно, как до них доходит, что они, наконец, пришли туда, откуда не нужно бежать. Стены из камня и глины с трёх сторон, лес с четвёртой, вода, земля, небо. Место, где можно поставить дом, распахать огород, родить детей и не ждать, что ночью придут с саблями.

Я стоял на краю плато и смотрел на эту сотню душ, которые ещё три дня назад сидели в загоне, а сейчас стояли на чёрной земле под открытым небом, и плакали, потому что свободному человеку плакать не стыдно.

Радим подошёл ко мне и встал рядом, а потом тихо сказал:

— Хорошее место ты нашёл, Кормчий. Доброе.

— Доброе, Радим.

Бурилом дал людям отдышаться ровно столько, сколько нужно, чтобы слёзы высохли и ноги перестали трястись. Потом вышел вперёд, на середину плато, туда, где все его видели.

— Люди! Слушать сюда! Нарадовались — хватит! Место есть, а крыши над головой — нету! Еды тоже осталось немного! Всё это нужно добыть, и добыть сегодня, потому что ночевать под открытым небом с детьми и стариками — не дело! Кто умеет работать — работает! Кто не умеет — учится! Лишних рук не бывает!

Людской гомон стих. Полторы сотни душ стояли на плато и смотрели на нашего Атамана, который стоял перед ними и говорил так, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Первое дело — жратва! — продолжал Бурилом. — Припасов у нас на два дня, а ртов полтораста! Кто охотник и в лесу ходить умеет — ко мне! Живо!

Вышли семеро. Пятеро каторжан и двое мужиков из полона.

— Берите луки, делайте силки. Рогатины есть, верёвки есть. Зверья тут полно. Когда идти — смотрите сами, но мясо нужно добыть.

Жилистый мужик из полона кивнул.

— Атаман, я из Ольховки, много лет в лесу промышлял. Тут зверья столько, что камнем кинь — попадёшь. К утру мясо будет.

— Вот и славно. Бери людей и иди.

Охотники разобрали оружие и ушли в лес.

— Второе! — Бурилом повернулся к женщинам. — Бабоньки! И ребятня! Гнус, где Гнус?

— Тут я, Атаман! — Гнус протолкался из задних рядов.

— Ты говорил, тут черемша и грибы?

— Говорил. Вон там, по краю леса, целые заросли. И грибов — ступить некуда.

— Бабоньки, слыхали? Берите корзины, вёдра, что есть, и в лес. Ребятню с собой, пусть помогают. Далеко не ходить, на крик слышно чтоб было. Понятно?

— Понятно, Атаман, — ответила та самая женщина с обветренным лицом, которая про капусту говорила. — Чай, не впервой по лесу ходить. Девки, собирайтесь!

Женщины зашевелились и отправились к кораблям за корзинами и ведрами. Ребятня вокруг них крутилась. Через малое время пёстрая толпа потянулась к краю леса, и оттуда вскоре донеслись голоса, детский смех и ауканье.

— Третье! — Бурилом оглядел оставшихся. — Мирон! Где Мирон?

Старый староста вышел вперёд, всё ещё разминая в пальцах комок чернозёма.

— Тут, Атаман.

— Дед, ты всю жизнь на земле прожил. Избы ставить умеешь, дворы резать. Бери оставшихся. Походи, разметь, где что встанет. Где улица пойдёт, где дворы, загон для скотины и костры для общей готовки. Сегодня изб не поставим, но шалаши и землянки надо закладывать. Люди ночевать будут под крышей, пусть и из лапника.

Мирон степенно кивнул. Старик ждал этих слов от атамана. Он всю жизнь командовал деревней и вот снова — земля под ногами. Жизнь нужно строить заново. Он это умел. Может, лучше всех тут.

— Сделаю, Атаман. Только мне колышки нужны и топоры. И мужиков крепких, лес валить.

— Топоры есть, мужики есть. Бери, кого скажешь. Волк! Выдели Мирону потребное!

Волк кивнул и пошёл раздавать приказы.

Мирон взял троих мужиков и начал обходить плато, с хозяйским прищуром. Старик приседал, щупал землю, смотрел, откуда дует ветер, куда уходит вода от родника, где солнце встаёт и где садится. Останавливался, втыкал в землю колышек, шёл дальше.

— Вот тут пойдёт улица, — говорил Мирон, проводя рукой. — От родника к обрыву, чтоб вода рядом была и ветер вдоль, а не поперёк. Дворы по обе стороны, по три сажени между домами, не меньше, чтоб если пожар — не перекинулось. Загон для скотины — вон там, на краю, чтоб навоз по ветру от изб уносило, а не на них. Костровое место — тут, посредине, на виду у всех. Яму помойную — туда, подальше от родника, чтоб не загадить воду.

Мужики кивали и вбивали колышки.

Вскоре народ потянулся из леса, неся полные корзины. За это время мы выгрузили нужную часть припасов с кораблей. Тут же развели огонь, поставили котлы, и запах варева потянулся по плато.

Мужики рубили лапник для шалашей. Работали споро, без понуканий, потому что каждый понимал — до темноты нужно поставить крышу над головами. Шалаши росли вдоль размеченной Мироном улицы, один за другим. Хлипкие, но ничего не поделаешь. Новую жизнь нужно с чего-то начинать.

Хлынов пускал первые корни.

Вечером у главного костра собрались все наши.

Бурилом сидел на бревне, положив топор поперёк колен. Рядом Волк, привалившись к пню. Бес сидел на корточках и смотрел в огонь. Рыжий стоял чуть в стороне, как всегда. Я сел напротив Бурилома, по другую сторону костра. Гнус пристроился рядом со мной, держа перевязанную руку на коленях.

Щукарь пришёл последним, принёс котелок с грибной похлёбкой и поставил у огня.

— Ешьте, пока горячее. Бабы наварили, грех не попробовать.

Мужики разобрать ложки. Похлёбка была жиденькая, но горячая и пахла грибами. После целого дня на вёслах и ногах она казалась лучше любого пира.

Бурилом хлебнул, утёр усы и заговорил.

— Место заложили. Мирон разметил, шалаши стоят. Завтра работы ещё больше, но это Мирон с Щукарем потянут. У нас другая забота.

Он обвёл взглядом лица вокруг костра.

— В Гнездо пора возвращаться. Наших забирать и старый ушкуй. Ещё припасы, инструмент, всё, что мы нажили нужно забрать и привести сюда. Чем быстрее, тем лучше, потому что Гнездо далеко, дорога неспокойная, а там люди ждут и не знают, живы мы или нет.

— Дарья небось с ума сходит, — заметил Волк. — Мы сколько дней назад ушли? Она же считает каждый день.

— Считает, — согласился Бурилом. — Потому и тянуть нельзя.

— На чём идём? — спросил Бес.

— На «Нави», — сказал Бурилом. — Торговец и струг остаются тут. Они нам здесь нужны — и как защита, и как склады. «Навь» пойдёт налегке, пустая.

— Разгрузить полностью? — спросил Щукарь, нахмурившись.

— Полностью. Вытащить всё, кроме еды на дорогу. На обратном пути в неё нужно впихнуть толпу народа с припасами и инструментом. Каждый лишний мешок — это место, которого не хватит для человека.

Щукарь кивнул.

— Кормчий, — Бурилом посмотрел на меня. — Сколько народу на вёсла надо, как думаешь?

— Если ветер хоть немного боковой будет — пойду под парусами, змейкой. Тут силы сбережем и гребцов меньше надо будет.

— А обратно? — прищурился Атаман.

— Обратно — вниз по течению река сама понесёт. Но обратно-то пойдут два корабля — «Навь» и наш старый ушкуй. Вниз по течению он пойдёт нормально, но рулить надо, и гребцы нужны. Им как с «Навью» не попрыгаешь.

— Значит, людей надо на два экипажа, — Бурилом задумался, загибая пальцы. — На «Нави» шестнадцать вёсел, на старом ушкуе тоже мужики понадобятся. Всех бойцов я отсюда забрать не могу, Хлынов голым останется.

— Все и не нужны, — успокоил я его. — По течению же пойдём. Хватит и половины гребцов, посадим через банку, чтоб только ход подправлять. Главное — загребные крепкие, чтоб ритм держали. Да и в Гнезде наши мужики заждались. Их на весла и посадим в обратный путь.

Бурилом помолчал, прикидывая в уме расклад.

— Добро. Беру двадцать крепких мужиков. Волк, ты со мной. Клещ и Бугай — загребными, темп задавать и полтора десятка лучших гребцов, чтоб на обратном пути хватило раскидать на две команды по десятку.

— Атаман, — Гнус подал голос. — Я тоже иду.

— Ты ранен.

— Рука заживает. Левой гребу не хуже любого, а на обратном пути кому-то надо второй корабль вести. Я, между прочим, сегодня струг довёл и ничего не утопил.

Бурилом посмотрел на Гнуса. Потом на меня. Я кивнул.

— Ладно, — сказал Атаман. — Но если делов наделяешь — сядешь на банку и будешь грести одной, как обещал.

— Договорились, Атаман.

— Значит, решено, — Бурилом встал с бревна. — Завтра на рассвете отчаливаем. Сегодня — спать. Мужики, кто идёт со мной, готовьтесь. Радим за охрану отвечает Мирон и Щукарь за стройку.

— Терема не поставим, — сказал Мирон, который сидел у соседнего костра и всё слышал. — Но землянки выроем. И баню.

— Баню? — Бурилом обернулся.

— А как же? Люди нормально не мылись. Баня — первое дело после крыши. Без бани народ болеть начнёт, а болезнь в тесноте — хуже пожара.

— Дед, — сказал Бурилом. — Ты мне нравишься. Ставь свою баню.

— Поставлю, Атаман. Не впервой.

Мужики разошлись. Костры горели по всему плато, и дым от них поднимался в тёмное небо. Снизу, с реки, Хлынов, наверное, выглядел как горсть рыжих огоньков на вершине чёрной скалы.

Я лежал на нави под навесом и думал о Гнезде. О Дарье, которая считает дни. И о Зое.

О Зое я думал дольше всего и заснул с этой мыслью. Мысль была тёплая, но сон был короткий, потому что на рассвете Бурилом пнул меня сапогом в подошву и сказал:

— Подъём, Кормчий. Поехали за нашими.

«Навь» отвалила от берега, когда солнце ещё не показалось из-за леса, а только подкрасило небо над деревьями розовым и серым. Наверху, на плато, уже дымились костры. Стук топоров разносился над рекой.

Двадцать мужиков сидели на банках. Бурилом, как всегда, стоял на носу. Волк рядом. Бес и Рыжий на ближних местах. Гнус на корме, рядом со мной. Разгруженная, пустая «Навь» ходко шла вверх по руслу к Прорве, а потом к Гнезду.

Три паруса ловили утренний ветер, и река была моя.

Мы шли за нашими. Домой.

Ветер дул прямо в лоб. Такой ветер, от которого любой кормчий плюнет и посадит мужиков на вёсла, потому что против такого ветра не пойдёшь. Любой кормчий, но не я.

— Крыло ставь! Носовой поднимай! Шверц правый в воду!

Мужики знали, что делать — не в первый раз так ходили. Бес и Рыжий рванули канат, и косой парус пополз вверх по мачте и тут же захлопал на ветру. На носу Клещ с Лыко растянули носовой. Треугольник ткани встал над водорезом.

— Оттяжки выбрать! Плотнее!

Бугай потянул канат, и крыло перестало хлопать, наполнилось, изогнулось дугой. «Навь» накренилась на левый борт, а правый шверц, опущенный в воду, вцепился в течение, не давая лодье уйти боком.

— Держи!

«Навь» упруго рванулась вперёд, словно птица, поймавшая восходящий поток. Нос врезался в волну, брызги полетели через борт, кто-то выругался, и Гнус заржал, потому что его окатило с головы до пояса.

Я вёл «Навь» круто к ветру. Крыло работало на пределе, каждый порыв отдавался в потеси дрожью, которую я чувствовал ладонями. Берег приближался. Я считал вздохи до поворота.

— Готовь перекладку! Шверц правый вверх, левый в воду! По команде!

Бес положил руку на канат правого шверца. Рыжий — на левый.

— Поворот!!!

«Навь» пошла через ветер. Нос качнулся вправо, крыло захлопало, потеряв ветер, и лодья на мгновение повисла на месте. Мужики рванули оттяжки. Бес выдернул правый шверц, Рыжий утопил левый. Крыло перелетело на другой борт, рея прошла над головами.

— Оттяжки!!! Плотнее!!!

Крыло наполнилось с другого борта. «Навь» накренилась вправо, левый шверц впился в воду, и лодья рванулась по новому направлению, разрезая волну. Брызги полетели с другой стороны, и теперь окатило Лыко, который с чувством выругался.

— Кормчий, предупреждать надо!

— Я предупредил. «Поворот» — это и есть предупреждение.

— Вода не слышала твоего предупреждения!

Мужики заржали, подтрунивая над товарищем. Смех мешался с плеском волн и хлопаньем парусины. «Навь» шла змейкой вверх по руслу, от берега к берегу.

Бурилом стоял на носу и смотрел, как река проносится мимо. Он не понимал, как это работает, но видел, что работает.

— Кормчий, — сказал он после третьего поворота. — На вёслах вообще идти собираешься? Или так и будешь ветром? Мужики скоро жиром заплывут от такой ленности!

— Атаман, да тут бы поднабрать хоть чуть! — заржал Ворон.

— Пока ветер есть — ветром, Атаман, — ответил я. — Не будем мужиков мучить.

— Мучить не надо, но объясни мне одну вещь — как тряпка на палке может тащить корабль против ветра? Это ж не бык, который попутный ловит. Эта штука ветру в лоб стоит, а корабль идёт вперёд. Как?

— Крыло режет ветер, как нож режет дерево. Не напрямую, а под углом. Ветер обтекает парус, давит на него сбоку, и сила эта толкает лодью не назад, а вбок. А шверц не даёт лодье уйти боком, и она идёт вперёд. Три угла, Атаман. Угол крыла, угол шверца, угол руля. Если все три правильные — ветер работает на тебя, даже когда дует в лоб.

— Три угла, — повторил Бурилом. — А если один неправильный?

— Тогда ты плывёшь боком, как бревно или стоишь на месте и хлопаешь парусом, как дурак.

— Значит, не всякий кормчий так сможет.

— Не всякий. Нужно чувствовать ветер и воду одновременно. Но научиться можно.

Волк молчал и щурился на паруса. Через десяток перекладок повернулся ко мне.

— Кормчий, а второй ушкуй можно так же перестроить?

— Можно, Волчара. Перестроим обязательно, — оскалился я.

Волк кивнул и замолчал, но по его лицу было видно как за прищуренными глазами складывается новая тактика боя, засады и новые манёвры.

С каждым поворотом мужики на оттяжках работали слаженнее. Бес выдёргивал и утапливал шверц одним точным рывком. Рыжий зеркалил с другого борта. Крыло перекладывалось легко, без рывков, и паруса хлопали только на мгновение, а потом снова наполнялись и тянули.

Гнус сидел на корме рядом со мной, мокрый от брызг, и молчал. Глаза у него были круглые.

— Ярик. Это колдовство.

— Это три угла, Гнус. Ветер, парус, шверц.

— Три угла. У тебя всё просто. Горшки — просто. Стена из щитов — просто. Теперь на эдакой дуре идти против ветра — просто. Ярик, у нормальных людей это не просто.

Я промолчал. Для меня это действительно было просто.

Прорва встретила нас привычным грохотом.

Места пошли знакомые. Вон Кривая Губа, в которую мы загоняли сомов-людоедов. Берег, на котором Марфа командовала разделкой туш. Вроде это и было недавно, а кажется так давно.

— Дозор, — тихо сказал Волк с носа и кивнул на левый берег.

Среди деревьев мелькнуло быстрое движение, словно белка или зверёк какой. Потом ещё, но уже правее. Лесные нас заметили раньше, чем мы их.

На берегу появился молодой, поджарый парень в волчьей безрукавке поверх домотканой рубахи, с коротким луком в руке. Сорока. Я узнал его по повадке — быстрый, настороженный, как птица, в честь которой его назвали.

Он узнал «Навь» издалека. Опустил лук и поднял руку, открытой ладонью.

— Свои! — крикнул я.

— Вижу, что свои, Кормчий! — Сорока ухмыльнулся. — «Навь» ни с чем не спутаешь, такого чуда на всей реке больше нет! Живы, значит?

— Живы. Подходи ближе, поговорим.

Я подвёл «Навь» к берегу, и Сорока спустился к воде. Из леса за ним вышли ещё двое.

— Корч здоров? — спросил Бурилом с носа.

— Здоров, Атаман. Ворчит, как всегда, но здоров. Марфа тоже, и Жила, и все наши. У вас-то как? Мы слышали грохот на юге, ночью, дня три назад. Корч велел дозоры усилить, думали — война.

— Война и была, — сказал Бурилом. — Степняков мы вырезали. Лагерь разнесли горшками Кормчего. Две сотни сабель было, ни одной не осталось.

Сорока присвистнул и посмотрел на меня с тем суеверным уважением, к которому я так и не привык.

— Две сотни? Горшками?

— Горшками, самострелами и стеной из щитов, — поправил я. — Не одними горшками. Мужики кровью заплатили за эту победу.

— Ну и ну, — Сорока покачал головой. — А грохот тот, значит, ваши горшки были? Мы думали — гром с ясного неба. Корч сказал — нет, это Кормчий балует. Угадал, старый чёрт.

Бурилом хмыкнул.

— Передай Корчу — мы место нашли на излучине ниже по руслу. Осели там, строимся. Как договаривались после охоты на сомов — мы теперь соседи. Если дело будет, пусть заплывает. И мы к нему наведаемся, когда обживёмся.

— Передам, Атаман. Корч обрадуется. Он про вас часто вспоминает. Особенно про горшки и про то, как сомов глушили. Жила до сих пор ту историю у костра рассказывает, каждый вечер новые подробности приплетает, скоро там под сотню сомов будет и пару леших впридачу.

— Жила не меняется, — усмехнулся я.

— Не меняется. Мирон бы дал ему по шее за враньё, да Мирона нет уже, земля ему пухом. А без Мирона Жилу некому осадить, вот он и заливает.

— Ладно, Сорока, — я наклонился с борта. — Передавай всем поклон от нас, а мы дальше пошли. Пора наших перевозить.

— Лёгкой дороги вам! — крикнул Сорока. — Возвращайтесь!

Ближе к полудню русло сузилось, берега расступились, и впереди открылась широкая вода. Мы вышли на основное русло. После нашего рукава, где мы не встретили ни души, большая река казалась другим миром.

Я держал «Навь» на попутном ветре, и лодья шла ходко, разрезая течение.

Мы как раз проходили изгиб, когда Волк на носу вскинул руку.

— Встречный корабль! Купчишка, кажется!

Я привстал на потеси. По реке, вниз по течению, навстречу нам нёсся купеческий струг. Нёсся — не то слово. Летел, как ошпаренный. Гребцы рвали воду так, будто за ними гнался чёрт. Струг промчался мимо «Нави» в тридцати шагах. Рулевой на корме нам даже не удивился. Только глянул коротко и продолжил командовать.

— Чего это он? — спросил Гнус.

— Убегает, — сказал Волк. — От кого-то.

Бурилом нахмурился. Купец, который несётся вниз по течению — это купец, которого кто-то напугал до усрачки. На спокойной реке такого не бывает.

— Дальше идём, — сказал Бурилом. — Смотреть в оба.

«Навь» шла вперёд. За следующей излучиной река расширилась, и на чистой воде, шагах в трёхстах, я увидел две посудины. Одна — рыбацкая лодья. Вторая — лёгкая лодка, пришвартованная к её борту. В лодке сидели трое мужиков в броне. На борту висели щиты незнакомого окраса — зелёные с чёрной полосой.

Один из дружинников стоял на борту рыбацкой лодьи, широко расставив ноги, и тыкал рыбаку пальцем в лицо. Второй ворошил что-то на настиле.

Бурилом нахмурился.

— Атаман, — сказал Волк с носа. Голос у него был злой и весёлый, с тем хищным звоном, который появлялся у Волка перед дракой. — Надо бы показать этим красавцам, что на вольной реке рыбаков не доят. А то повадятся, потом не отучишь.

— Щиты не наши, — заметил Бес. — Князя Глеба щиты, но могу и ошибаться.

— Тем более, — Волк оскалился. — Чужие на нашей реке хозяйничают. Непорядок.

Бурилом посмотрел на Волка и перевел взгляд на меня.

— Кормчий. Зайди так, чтобы не ушли.

— Сделаю, Атаман.

Я положил потесь и поймал ветер. Крыло хлопнуло, «Навь» накренилась и пошла наперерез, отрезая лодке дружинников путь к открытой воде.

Дружинники заметили нас поздно. Тот, который стоял на борту лодьи, обернулся, увидел летящую на них «Навь» и заорал своим. Пятеро бросились к лодке, похватали оружие, подняли щиты.

Поздновато.

«Навь» встала между ними и рекой. Двадцать мужиков в кольчугах на палубе скалились, приготовившись к бою. Десять самострелов смотрели им прямо в рожи.

— Бросай железо, паскудники! — рявкнул Бурилом. — Руки на виду или всех сейчас на голову укоротим!

Старший дружинник — рослый, рыжебородый, в добротной кольчуге с медными бляхами — посмотрел на самострелы, пересчитал мужиков на «Нави» и сообразил быстро. Он медленно положил топор и щит на дно лодки. Остальные сделали то же самое.

— Вот так, — сказал Бурилом. — Умные мужики. Волк, забирай.

Волк перепрыгнул на рыбацкую лодью первым. За ним Клещ, Бугай, Бес. Рыжебородый стоял на коленях и когда Волк протянул руку к его кольчуге, дружинник дёрнулся и прохрипел:

— Не трожь! Это княжья кольчуга! За неё ответишь!

Волк не убрал руку. Наоборот, ухватил кольчугу за ворот и дёрнул вверх так, что рыжебородый мотнулся, как тряпичная кукла.

— Была княжья, — сказал Волк ему в лицо. — Стала наша. Снимай сам или я сниму вместе с кожей. Считаю до трёх. Раз.

— Ты за это…

— Два.

Рыжебородый стянул кольчугу. Бросил на палубу. Лицо у него было белое от ярости.

Остальные четверо задёргались. Один попробовал встать — Клещ надавил ему на плечо с такой силой, что мужика вжало обратно в доски. Другой сунулся к ножу, который не успели забрать, — Бугай наступил ему на руку сапогом и буркнул:

— Тихо, малой. Пальцы пригодятся. Грести же чем-то надо.

Раздевали быстро, деловито. Один из дружинников, совсем молодой, вцепился в свой шлем обеими руками и не отдавал:

— Батькин шлем! Не отдам!

Бес присел перед ним и посмотрел в глаза.

— Батька твой жив?

— Жив.

— Вот и радуйся. Шлем — железо, железо новое скуют. А голову новую не приделают. Но так и быть, не стану шлем забирать.

Когда с доспехами было покончено, остались сапоги. Рыжебородый, сидевший в одном исподнем, понял, к чему идёт, и побагровел.

— Сапоги не отдам! Это уже не война, а грабёж!

— Он и есть, — согласился Волк. — Вы грабежом и занимаетесь. В сапогах плавать неудобно, а вам сейчас плыть.

— Куда плыть⁈

— На берег. Вон он, — Волк махнул рукой в сторону дикого берега, заросшего буреломом. — Полсотни саженей. Доплывёте, мужики здоровые. А не доплывёте — ну, значит, не судьба.

— Ты что, рехнулся⁈ — рыжебородый вскочил на ноги. — Мы люди князя Глеба!!! Глеб за нас…

— Глеб за вас что? — Бурилом подошёл к борту «Нави» и посмотрел вниз на рыжебородого. — Войско пришлёт? На кого? На пустую реку? Нас тут нет, нас никто не видел, а вы пятеро голых мужиков, которые расскажут князю, что их на реке раздели. Князь вам за такой позор знаешь что сделает?

Рыжебородый задохнулся от злости.

Бес поднялся и хлопнул его по плечу.

— Ты вот что. Доплывёшь до берега, обсохнешь и топай к своему Глебу. Привет ему передай от вольной ватаги. И скажи — если его псы на нашей реке ещё раз мужиков тронут, мы его с нашим Кормчим познакомим. А Кормчий у нас злющий и изобретательный страшно. Вам места не хватит на реке, если его разозлите.

На палубе «Нави» загоготали. Клещ ржал, хлопая себя по коленям. Бугай хохотал басом. Даже Волк ухмыльнулся, а Волк ухмылялся редко.

— Кормчий… — пробормотал рыжебородый, и по его лицу было видно, что он не понимает, о чём речь, но чувствует, что ничего хорошего за этим словом не стоит.

— Прыгай, — сказал Волк. — Водичка тёплая.

Рыжебородый посмотрел на воду. Посмотрел на берег. Потом глянул на десять самострелов, направленных ему в спину. Стиснул зубы, перелез через борт и прыгнул. За ним второй, третий. Молодой, у которому Бес оставил шлем, прыгнул последним и поплыл по-собачьи, загребая руками и отфыркиваясь.

— Ничего, доплывут, — сказал Гнус, свесившись через борт и наблюдая, как пятеро мужиков барахтаются в воде. — Здоровые лбы, полсотни саженей для них не расстояние. А вот потом, босиком по бурелому — вот это будет приключение.

Лодку дружинников Клещ с Бугаём прорубили топорами. Четыре удара в днище. Посудина осела, черпанула бортом и пошла на дно. Без лодки рыжебородый и его люди будут топать по лесу голые и босые, и до своих доберутся не раньше чем через седмицу. Рыбакам лодку тоже оставлять нельзя. Княжьи люди её потом узнают — всех повесят.

Рыбак сидел на корме своей лодьи и смотрел на нас, открывая и закрывая рот.

— Эй, отец, — я махнул рукой. — Дышишь?

Рыбак посмотрел на меня снизу вверх. Рядом с ним стоял мальчишка, вцепившийся отцу в рукав.

— Дышу, — сказал рыбак хрипло. — Благодарствую, мужики. Они бы нас утопили, если б не вы. Уже грозились.

— За что трясли? — спросил Бурилом.

— За рыбу. Мыт, говорят, не уплочен. Какой мыт⁈ Отродясь тут мыта не было! Мы тут рыбачим с дедовских времён, никому не платили, кроме Изяславовых, да и тем раз в год, по осени. А эти налетели, говорят — новый порядок, теперь всё по-другому. Каждую лодку трясут, рыбу забирают, серебро, если есть. Кто не платит — тому борт рубят и на дно пускают.

— Давно это?

— С пол седмицы. Может, чуть больше.

— А Изяславовы куда делись? — спросил Волк, прищурившись. — Раньше тут его люди ходили. Он же торговый путь держал.

Рыбак посмотрел на нас и глаза у него стали большими.

— Так вы что, не слыхали⁈

— Мы издалека пришли, отец. Долго тут не жили. Рассказывай.

— Изяславу конец! — рыбак перекрестился. — Кто-то ему весь флот спалил в Городце! Адским огнём, говорят! Ночью подобрались и пожгли! Ладьи, ушкуи, лодки — всё дотла! Изяслав сейчас без кораблей сидит в остроге, зализывает раны. Дружина при нём, но на воду выйти не на чем. И тут Глеб из Залесска почуял, что река пустая, и спустил своих вниз. Они теперь тут новые хозяева, порядки свои устанавливают.

На палубе «Нави» стояла тишина. Мужики смотрели друг на друга, и на их лицах медленно расползалось понимание. Бес дёрнул щекой и уставился в воду. Клещ кашлянул. Бугай почесал затылок. Гнус открыл рот, и Бес, не оборачиваясь, процедил:

— Рот закрой.

Гнус закрыл. Потому что «кто-то спалил флот в Городце адским огнём» — это были мы, и хвастаться этим перед незнакомым рыбаком не стоило.

— Сколько их тут, Глебовых? — спросил я.

— Этих пятеро было, которых вы раздели. Но это мелочь, дозорные. Основная сила ходит выше. Лодок десять, может, больше. По реке шастают туда-сюда, берега проверяют, причалы под себя берут. Купцов обкладывают данью. Кто не платит — тем худо.

— Десять лодок, — повторил Волк. — По пять-шесть мужиков в каждой. Полсотни клинков.

— Может, и больше, — рыбак пожал плечами. — Я не считал, мне считать некогда, я рыбу ловлю. Вернее, ловил, пока эти не повадились.

— Отец, — я наклонился с борта. — Выше по реке, к развилкам, где старые заводи — там тоже Глебовы шарятся?

Рыбак посмотрел на меня настороженно.

— А вам туда зачем?

— Надо, отец.

— Ну, мужики… — рыбак почесал затылок. — Я бы не совался. Те, которых вы искупали — это так… Ближе к развилкам ходит ихний десятник, Кривой Хвост его кличут. У того три лодки и мужики посерьёзнее. Этих голыми руками не возьмёшь.

— Мы и не голыми руками, — заметил Бес.

— Так-то оно так, — рыбак покосился на самострелы. — Ваше дело, воины, — сказал он наконец. — Моё дело вас предупредить. А дальше — с Богом.

— Благодарствую, отец, — Бурилом кивнул ему. — Рыбачь спокойно.

Рыбак кивнул, перекрестил нас на дорогу и оттолкнулся веслом от борта «Нави». Мальчишка его помахал нам рукой, и «Навь» пошла дальше.

Когда рыбацкая лодья осталась за поворотом, мужики все разом загомонили, как прорвало.

— Это ж мы Изяславу флот пожгли! — Клещ аж привстал на банке. — Мы! А теперь из-за этого Глеб полез!

— Тише, — оборвал Бурилом. — Мы пожгли, мы и разберёмся. Кормчий, идём дальше. Посмотрим на этих Глебовых… если попадутся.

Я положил потесь и поймал ветер. Крыло наполнилось, «Навь» накренилась и рванулась вперёд, вверх по течению, туда, где на нашей реке хозяйничал чужой десятник с тремя лодками.

За нами, на диком берегу, пятеро голых дружинников выбирались из воды и ругались на чем свет стоит.

Горлышко я узнал по Дару раньше, чем увидел глазами. Знакомое дно и камни, узкий проход между двумя каменными зубами, торчащими из воды. Мы почти дома.

На скале над проходом стоял дозорный. Он увидел знакомые паруса и обводы, которые ни с чем не спутаешь, и схватил колотушку. Звонкий удар металлического била разнёсся над водой и ушёл к острову.

— Мужики-и! — заорал дозорный. — Вернулись! С возвращением, братцы! Мы заждались вас! Как вышло⁈

— Очень хорошо, Морось! — заорал Волк. — Все расскажем!

Мы шли, и я думал о том, что Дарья сейчас услышала било, отставила котёл и вытерла руки о передник, а Дубина бросил свою вечную строгальню. Микула, наверное, выскочил из кузни, а Зоя уже стоит на причале, смотрит на воду и ждёт.

«Навь» обогнула последний мыс, и остров открылся. На причале уже стояла вся толпа. Мужики радостно скалились, женщины махали, а детвора верещала и носилась по берегу.

— Э-гегей! — заорал Гнус. — Не ждали нас⁈

— Ах тыж, рыжий паразит! — крикнула Дарья. — Ждали, ещё как ждали!

Я бросил канат. Дубина поймал, захлестнул на столб и посмотрел на Бурилома.

— Живой, Атаман.

— Живой, Игнат. И ребята все целые, ни одного не потеряли.

Дубина кивнул и расплылся в радостной улыбке.

— Долго ходили. Старого ворчуна где потеряли? Да и половины мужиков нету.

— Мужики на новом месте обживаются. Мы за вами вернулись, — Бурилом соскочил на настил и хлопнул Дубину по плечу.

Мужики полезли через борт на причал, и началось то, что всегда бывает, когда свои возвращаются к своим. Люди обнимались, делились рассказами и радовались встрече.

Микула подошёл ко мне, оглядел с ног до головы, задержался взглядом на куяке, который сам мне сшил.

— Куяк мой как? Держит?

— Держит, Микула. Копьем меня ткнули даже не пробило.

— Ещё бы пробило. Я его из двойной кожи шил, с пластинами. Для того и делал, чтобы держал.

— Слушай, Микула, мы с похода железа привезли столько, что тебе надолго хватит. Не сюда, правда, а на новое место, там лежит. Степные сабли, кольчуги, шлемы. И с обормотов одних по дороге добра хорошо так сняли.

— Что за обормоты? — нахмурился Микула.

— Атаман расскажет. Там дело серьёзное, Микула. Потому и торопимся.

Пахом протиснулся между мужиками и тронул меня за рукав.

— Кормчий, а горшки мои как? Все целые дошли?

— Все дошли, Пахом. Ни один не треснул. И все пригодились.

— Правда? Все использовали?

— До последнего.

Пахом расцвёл. То, что его работа не подвела, было для него важнее любого серебра.

— Мне бы новую глину показать тебе, Кормчий. Нашёл тут, на северном берегу. Белая, жирная, стенки из неё тоньше можно делать.

— Придётся искать новую уже на новом месте, Пахом. Снимаемся не сегодня — завтра.

Дарья вышла из-за мужиков, как всегда — прямая, неторопливая, с охапкой чистых рушников в руках. Подошла к Бурилому первому, протянула. Атаман взял, утёр лицо.

— Благодарствую, Дарья.

— На здоровье, Атаман. Похудел. Кормили вас там или на подножном корму жили?

— Кормили, Дарья, но не так, как ты.

— Ещё бы так. Так, как я, никто на этой реке не кормит.

Волку подала следом. Тот кивнул молча, утёрся.

Гнус, стоявший третьим, расплылся в улыбке и шагнул к ней, раскинув руки для объятия.

— Дарья! Свет мой! Соскучился, как собака! Дай обниму!

Дарья посмотрела на него сверху вниз, оценила перевязанную руку, грязную рубаху, чумазое лицо и выставила вперёд ладонь.

— Стой, где стоишь. В прошлый раз ты ко мне лез чёрный, как печной бес, а теперь лезешь бурый, как кабан из лужи. Рушник дам. Обнимать не дам. Сначала в баню.

— Дарья, я ранен! Мне сочувствие положено!

— Сочувствие тебе положено, когда помоешься, а пока от тебя конским навозом несёт за три сажени. На, держи, — она сунула ему рушник. — И не вздумай им сморкаться.

— Она меня не любит, — Гнус обернулся к Бесу. — Видишь? Мужик с похода пришёл, руку ему порезали, под мертвяком лежал, а она мне рушником в рожу тычет и в баню гонит.

— Она тебя любит, — сказал Бес, забирая свой рушник у Дарьи. — Просто выражает это через половник.

— Через половник я тебе, Бес, тоже выражу, если не помоешься, — Дарья посмотрела на него. — Ты не лучше пахнешь.

— Я пахну потом и рекой, Дарья. Это честный запах.

— Честный, — Дарья хмыкнула. — Иди, честный, утрись вон.

Ко мне она подошла после Беса. Остановилась, посмотрела, и подала рушник иначе, чем остальным. Протянула на двух руках с поклоном и глядя в глаза.

— С возвращением, Кормчий.

— Благодарю, Дарья.

— Ты мне мужиков вернул целыми. Всех до единого. За это отдельная благодарность. Вечером накормлю, как полагается. А пока утрись и отдышись, на тебе лица нет.

— Лицо на месте, Дарья. Просто устал.

— Устал, — она покачала головой. — Вы все устали, а признаёте это, только когда падаете. Мужики.

Она повернулась и передала женщинам, чтобы раздавали остальные рушники, а я стоял с чистым льном в руках, который пах ромашкой, и прижимал его к лицу. После недели крови, дыма и навоза этот запах был как глоток родниковой воды для человека, который шёл по пустыне.

За Дарьей, чуть в стороне стояла Зоя и смотрела на меня. По тому как она держала руки, я понял, что эту неделю ей было страшнее, чем мне.

Мы посмотрели друг на друга на мгновение, не больше, но в этом мгновении уместилось всё — и неделя ожидания, и страх, и облегчение, и то, для чего слов не придумали.

Я кивнул ей. Она ответила слабой, сдержанной улыбкой, но в глазах плескалось столько затаённого тепла, что у меня на миг защемило в груди. Гнус, конечно же, это заметил. Для дурака он всегда был слишком глазастым. Он ткнул Беса локтем в бок и хихикнул. Бес только хмыкнул и, не глядя, отвесил балагуру увесистый подзатыльник, отчего тот обиженно засопел и потёр затылок.

— Ватага! — раскатистый рык Бурилома ударил по ушам, перекрывая шум реки и скрип снастей.

Атаман забрался на полено, возвышаясь над толпой. Берег мгновенно стих. Люди только сейчас начали в полной мере осознавать, откуда мы пришли.

Бурилом обвёл притихшее Гнездо горящим взглядом.

— Слушайте, что скажу! Мы прошли Прорву!

Над берегом повисла такая мёртвая тишина, что стало слышно, как плещется вода под килями. Ватажники вытаращились на Атамана, боясь даже вздохнуть. Пройти Чёртову Прорву — это не поле перейти. Никому не удавалось вырваться оттуда живым, а мы стояли здесь.

— И мы там не одни были! — продолжил Бурилом. — Лесных встретили! Крепкие люди, соседушки наши будущие. Вместе с ними мы реку чистили. Тридцать Сомов на берег вытянули! Тридцать тварей, что годами людей жрали!

Толпа ахнула. По рядам прокатился шепоток, кто-то торопливо сотворил обережный знак. Гнус гордо выпятил грудь, всем своим видом подтверждая каждое слово.

— Но мы на этом не встали! — голос Атамана набирал силу. — Пошли на юг, за Прорву! И взяли бусурманский караван! Сундук серебра, масло, заморские специи, шёлк!

Мужики на берегу жадно загудели.

— И новых людей мы с собой забрали! — в его голосе зазвенела сталь. — Больше двадцати душ рабов с вёсел сняли! Теперь они вольные!

Гудение переросло восторженный рёв, но Бурилом снова вскинул обе руки, требуя тишины. И когда берег замер, выдал главное:

— Два корабля ещё взяли. Пошли место искать для нового дома… и на степной разъезд налетели. Двести сабель было.

Женщины испуганно охнули, кто-то в страхе прикрыл рот рукой. Двести степняков — это верная смерть для любой речной вольницы. Бурилом выдержал паузу и хищно оскалился.

— Мы их всех положили. Все двести псов остались лежать на земле. Мы отбили у них полон — под сотню душ, которых они в степь волокли. Теперь нас — почти две сотни душ!

Взрыв, последовавший за этими словами, оглушил. Люди орали, потому что такой поход, если вдуматься, в летописи записывать надо.

Бурилом переждал бурю.

— Место мы нашли, ватага, — голос его стал тише. — На высоком яру, на излучине. Обрывы с трёх сторон, чистый родник, чёрная земля да строевой лес. Мы уходим туда. И зовётся это место — Хлынов.

— Хлынов? — переспросил Дубина, пробуя незнакомое слово на вкус. Плотник стоял в первых рядах.

— Кормчий так назвал, — Бурилом кивнул в мою сторону. — Говорит, так звался в старину город вольных речников, который ни перед кем шапку не ломал.

Дубина пожевал губами, обвёл взглядом бойцов.

— Хлынов… Крепко звучит. Как обухом по дубу. Лучше, чем Гнездо.

Дарья выступила вперёд. Лицо у неё было строгое, но глаза подозрительно блестели.

— Когда уходим, Атаман?

— Завтра на рассвете.

Дарья посмотрела на Бурилома. Потом обвела прощальным взглядом причал, крыши изб, утоптанную землю Гнезда, которое они вместе обживали. Завтра всё это придётся оставить лесу.

— Девки, тесто ставьте! — тут же распорядилась она. — Лепёшек напечём, рыбы нажарим. Мужики с похода, их кормить надо по-человечески, а не сухарями! Зоя, брагу тащи!

Бурилом нахмурился.

— Дарья.

— Что, Атаман?

— Это что за пир ты собралась устроить?

— Мужики с похода пришли, Атаман. Полагается встретить, накормить, напоить. Обычай.

— Обычай подождёт, — Бурилом подошёл ближе и заговорил. — Брагу убрать. Тесто не ставить. Поели по-быстрому, чем есть, и собираться. Нам тут задерживаться нельзя.

Дарья выпрямилась, и глаза у неё стали жёсткими.

— Атаман, ты только что сказал — завтра на рассвете. У нас целый вечер и ночь. Мужиков покормить…

— Дарья, послушай меня, — Бурилом оглянулся, убедился, что дети далеко, и заговорил ещё тише. — На реке передел. Пока мы по степи воевали, князь Глеб из Залесска спустил своих псов вниз по течению. Изяславу флот сожгли, он без кораблей, и Глеб полез на пустое место. Его дружинники уже на воде. Мы по дороге сюда пятерых встретили, раздели и искупали. Но это мелочь, дозорные. Выше по реке ходит их десятник с тремя лодками, а за ним основные силы. Они шарятся по протокам, суют нос в каждую щель, обкладывают всех мытом. Если найдут Гнездо…

Он не договорил, но и не нужно было. Дарья посмотрела на него, и лицо у неё изменилось. Она, наконец, поняла, что времени нет. Совсем.

— Поняла, Атаман. Теперь поняла, — сказала она. — Брагу убираю.

Она повернулась к женщинам. Те уже слышали, и по их лицам было видно, что праздник кончился, не начавшись.

— Всё, девки. Праздновать не будем. Похлёбку варите из того, что есть, быстро поели и за работу. Котлы чистим и грузим. Кто хныкать начнёт — половником огрею.

Никто не хныкал. Женщины в Гнезде были из тех, кто привык к тому, что жизнь может перевернуться в одно мгновение. И если она переворачивается, нужно не плакать, а хвататься за узлы.

— Дубина! — крикнул Бурилом. — Игнат, ко мне!

Дубина подошёл, мрачный и насупленный, потому что уже догадывался, к чему дело.

— Что за Глеб, Атаман? Ты при народе не договорил.

— Князь из Залесска. Пока Изяслав силён был, сидел тихо, а теперь Изяславу флот спалили, и Глеб решил, что река его. Пустил дружинников вниз, они обкладывают всех данью. Рыбаков трясут, купцов.

— А мы им что? — спросил Дубина. — Мы ж в протоке, в стороне от русла. Нас тут отродясь никто не находил.

— Пока не находил, Игнат. Нам тут оставаться нельзя. Бойцов мало. если зажмут — не отобьёмся.

— Понял, — Дубина стиснул топорище. — Значит, сейчас собираемся и чтоб к утру всё было готово.

— Вот так, Игнат. Вот так.

Дубина развернулся и пошёл к избам.

— Мужики! — загремел его голос. — Хватит ряшки скалить! Из изб тащите всё — инструмент, железо, припасы! Сначала самое важное, потом все остальное, что уместится. Шевелитесь, мужики!

Гнездо преобразилось. Из изб поволокли тюки, свёрнутые шкуры, связки инструмента. Микула со своим подмастерьем выносил из кузни все что мог. Мы с парнями ему помогали. Напоследок он грустно посмотрел на кузню.

— Новую поставим, Микула, — сказал я, проходя мимо. — На новом месте камня хватает.

— Поставим, — Микула вздохнул. — Но эту жалко.

Пахом уже отволок свой гончарный круг и нехитрые пожитки.

Работали до темноты. Потом при факелах. Таскали и грузили. Старый ушкуй и «Навь» принимали тюк за тюком. Палубы обрастали грузом, и корабли садились все глубже в воду.

К полуночи Гнездо опустело. Избы-то стояли, но жизнь из него вытекла, как вытекает вода из опрокинутого ковша. Осталась скорлупа. Стены без людей.

Среди суеты и беготни я улучил момент.

Мостки на дальнем конце острова стояли пустые — сюда никто не ходил, потому что тут не было ни причала, ни лодок, только старые доски над водой, заросшие мхом, и ивы, свесившие ветви до самой воды. Тихое место, скрытое от глаз. Мы с Зоей знали о нём, потому что находить такие места — это то, чему учишься первым делом, когда живёшь среди толпы на острове и хочешь побыть вдвоём.

Она пришла через пару мгновений после меня. Села рядом, свесив ноги над водой, и мы мгновение сидели молча. Слушали, как плещется вода под мостками и как далеко, у причала, Дубина орёт на мужиков.

Потом Зоя придвинулась ближе, и я обнял её, а она уткнулась лицом мне в плечо. Мы сидели так, и ничего не говорили, потому что после недели, когда каждую ночь засыпаешь с мыслью «увижу ли», молчание говорит лучше слов.

— Я боялась, — сказала она наконец. — Каждый день боялась. Било молчит, вестей нет. Дарья ходит с каменным лицом, виду не подаёт, а я видела, как у неё руки трясутся, когда она думает, что никто не смотрит.

— Всё обошлось, Зоя. Все живые вернулись.

— Я каждый вечер выходила на причал и стояла, слушала воду. Думала, может, услышу вёсла. Не слышала. Только ветер да лягушки.

Я прижал её крепче. Тёмная коса пахла дымом и хлебом.

— Расскажи, — попросила она, подняв голову. — Что там было. Только по-настоящему, а не как Бурилом.

— По-настоящему?

— По-настоящему. Для меня расскажи.

Я рассказал про степной лагерь и загон с людьми в колодках. Про стену из щитов, которую мы строили в овраге, и про то, как Щукарь ворчал на каждый гвоздь. Про ночь перед боем, когда каждый думал о своём.

Про Гнуса. Как он вызвался идти к табуну один, потому что посчитал и понял, что он нужнее там, чем за стеной.

— Он герой, — сказала Зоя тихо.

— Он Гнус, — ответил я. — Герой, балагур и зануда в одном лице. Но да, в ту ночь он сделал больше, чем вся ватага.

— А ты?

— А я стоял за стеной и кидал горшки. Ничего особенного.

Зоя отстранилась и посмотрела на меня. В её синих глазах было то выражение, от которого мне всегда делалось тепло на душе.

— Дарья говорит, что без тебя они бы все погибли, — сказала Зоя. — И мужики то же говорят. Даже Дубина, а ты знаешь, каково ему хорошее слово из себя вытянуть.

— Дубина преувеличивает.

— Дубина никогда не преувеличивает. Он скорее недоскажет, чем прибавит. Если Дубина сказал, что ты их вытащил, значит, ты их вытащил.

Я промолчал, потому что спорить с Зоей было бесполезно.

Она снова прижалась ко мне и некоторое время молчала, глядя на воду.

— Мне жалко Гнездо, Ярик. Я знаю, что надо уходить, и я пойду, но мне жалко. Тут был дом. Мы занавески повесили из того холста, который ты привёз. И ленты мои, шёлковые, помнишь? Я их к окну привязала, они на ветру так красиво шевелились.

— Ленты забери, — сказал я.

— Уже забрала. Первым делом. Даже раньше, чем котлы.

Я усмехнулся.

— Зоя. Послушай. Новое место лучше этого. Я не утешаю, правду говорю. Тут остров, вода кругом, деваться некуда. А там — простор. Плато на высоком берегу, обрывы с трёх сторон, никто не заберётся. Дубина с Микулой поставят избы такие, что в Гнезде и не снились. И печку новую сложим, и полы будут, и занавески. А ленты ты к новому окну привяжешь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она повернула голову и посмотрела на меня так близко, что я видел, как отражаются факелы в её глазах. Два крошечных рыжих огонька в синей глубине. Подняла руку и кончиками пальцев тронула мою щеку, как трогала перед уходом на Прорву. Только тогда её рука была ледяной от страха, а сейчас тёплой.

— Возвращайся всегда, Ярик, — сказала она. — Обещай мне это тоже.

— Обещаю.

Из деревни послышался голос Дарьи:

— Зоя! Где тебя леший носит⁈

Зоя вздохнула, отстранилась и встала. Посмотрела на меня сверху вниз, и улыбнулась.

— Иду, тётка! — крикнула она и побежала бесшумно по траве, как умела только она.

Я сидел на мостках и смотрел ей вслед. Потом встал, одёрнул рубаху и пошёл обратно, к причалу, потому что обещания нужно выполнять, а для этого нужно сначала увезти всех отсюда, потом дойти до Хлынова, потом поставить стены и печки, и потом привязать к новому окну шёлковые ленты.

Много работы. Но ленты будут. Я обещал.

Ужин накрыли прямо на берегу. Сели на мешки и свёрнутые шкуры, расставили котлы прямо на земле, и ели похлёбку из того, что осталось, черпая по очереди. Хлеба не было — тесто не ставили. Зато Дарья нажарила рыбы. Рыба была горячая, жирная, с хрустящей коркой. После недели на вяленом мясе и сухарях она казалась лучшей едой на свете.

Странный получился вечер. Не праздничный и не горький, а такой, какой бывает, когда всё решено и осталось только сделать дело. Делать тоже будет тяжело, но это завтра, а сегодня — последний вечер в месте, которое было домом.

Женщины сидели кучкой и тихо переговаривались. Некоторые поглядывали на избы. Дети угомонились и спали на тюках, намаявшись за день. Мужики жевали рыбу и молчали.

Бурилом доел, вытер руки, встал.

— Ватага. Последнее скажу и отпущу спать.

Люди подняли головы.

— Я вижу что жалко изб и труда, который вложили. Понимаю. Сам строил. Но послушайте, что скажу. Гнездо было хорошим местом, но оно было нычкой. Дырой, где мы прятались от княжьих и от степных, и надеялись, что нас не найдут. А Хлынов — это другое место, в котором не прячутся, а живут. Детей растят, землю пашут, избы ставят на века, а не на сезон. Там каждый из вас будет знать, что за его спиной — стена, а не кусты, через которые в любую ночь может пролезть чужой.

Он помолчал.

— Гнездо мы оставляем. Хлынов — не оставим. Хлынов будет стоять, пока стоим мы. Поняли?

Дубина сказал из темноты:

— Поняли, Атаман. Покажи мне этот твой Хлынов, а избы я поставлю такие, что внуки спасибо скажут.

— И кузню, — добавил Микула.

— И кузню, Микула. И поварню, — Бурилом посмотрел на Дарью.

— И баню, — сказала Дарья. — Без бани не жизнь.

— И баню, — согласился Бурилом. — Всё будет. А теперь спать. Подъём до рассвета.

Люди стали расходиться по избам, чтобы провести последнюю ночь в старом доме.

Мы сидели на причале вчетвером. Гнус, Бес, Рыжий и я. Вдали, у костра, ещё слышались голоса, но тут было тихо, только вода плескала о сваи.

Гнус сидел, привалившись к столбу, и баюкал перевязанную руку. Молчал, что для него редкость, а потом заговорил.

— Знаете, братцы, а мне Гнездо не жалко. Вообще ни капли.

— Чего так? — спросил Бес.

— А чего жалеть? Я тут на самом дне сидел. Пока батька названый жив был — терпел, при нём меня не трогали. А как его убили в набеге, так и понеслось. Пинки, зуботычины, жрал что останется. Банку его удержал, и то чудом. Шавка подзаборная, вот кем я тут был. Я обиды не держу. Все впроголодь жили, а тут я еще нахлебником. Зима лютая была последняя. думали, всей деревней загнемся.

Он помолчал, разглядывая свою перевязанную руку.

— А сейчас времена другие пошли, сытые. Бурилом меня по имени называет, а не «эй, ты». Я не знаю, какой там Хлынов, но хуже, чем тут, мне точно не будет. Так что пусть горит это Гнездо синим пламенем, мне на него плевать.

— Не горит, — заметил Бес. — Мы его не поджигаем. Просто бросаем.

— Ну и бросаем. Тем более плевать.

Повисла недолгая тишина и тут подал голос Рыжий.

Рыжий говорил так редко, что каждый раз, когда он открывал рот, остальные замирали, потому что если Рыжий решил сказать — значит, дело серьёзное.

— А я свой дом помню, — сказал он, глядя на чёрную воду. — Батя мой на севере струги шил. Справно жили. Изба, двор, мастерская. Мамка пироги пекла. Братья мне помогали стружку убирать из мастерской, а я им за это вырезал деревянных коней.

Он замолчал. Мы ждали.

— Потом пришли княжьи люди. Сказали — верфь и лес теперь ихние, а мы им по гроб должны. Батя за топор взялся.

Рыжий помолчал, а потом договорил, без выражения. Так говорят о том, что болит так сильно, что голос отказывается это показывать:

— Сгорел в избе вместе с братьями и мамкой. Я один в лес ушёл. Долго скитался и ни к кому не прибивался. Думал — сдохну где-нибудь под ёлкой, и леший со мной. А потом сюда попал.

Он посмотрел на нас. На Гнуса, на Беса, на меня. И сказал то, чего я от Рыжего не слышал никогда:

— Не хочу вас терять. Прикипел.

Бес молча положил ему руку на плечо. Гнус шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что смотрит на воду.

Я смотрел на них. На Гнуса, которого пинали все, кому не лень. На беглого раба Беса, у которого брата выкинули за борт. На Рыжего, у которого княжьи люди сожгли семью. Три парня и у каждого за спиной — пепелище. И каждый из них пошёл за мной, потому что больше идти было не за кем.

— Братцы, слушайте. Мы своё построим и ни одна княжья мразь у нас это не отберёт. Мы этим высокородным ублюдкам ещё так утрём носы, что кровью умоются. Скоро нас каждая собака на реке будет знать и стороной обходить.

Я посмотрел на каждого из них и зло улыбнулся.

Мужики увидели мою улыбку и тоска, которая стояла в глазах Рыжего, ушла. Блеск в глазах Гнуса стал азартным. Бес убрал руку с плеча Рыжего и сжал топорище.

— За Хлынов, — сказал Бес.

— За Хлынов, — повторил Гнус.

Рыжий ничего не сказал. Просто кивнул.

Мы сидели вчетвером на причале. Ночь стояла тёплая, и вода плескала о сваи, а впереди разворачивалась наша дорога.

Отчаливали до рассвета.

Небо едва посерело, туман стоял над водой, и в этом тумане Гнездо словно растворялось как мираж, которого никогда не существовало. Избы расплывались, причал таял, и только дозорная вышка на скале торчала, как последний зуб в старой челюсти.

На причале стояла Дарья и смотрела, как мужики отвязывают концы. Рядом Зоя, Пахом, Микула. Женщины с детьми уже сидели на ушкуях, среди тюков и мешков, укрытые шкурами от утренней сырости. Дети спали. Женщины не спали, но молчали, потому что прощаться с домом лучше молча.

Дубина стоял на корме ушкуя и смотрел на остров. Долго смотрел, не говоря ни слова. Потом отвернулся и сказал:

— Ну, пошли, ребята. В добрый путь.

Два корабля отвалили от причала. «Навь» первой, ушкуй за ней. Прошли бухту, горловину, вышли на воду. Гнездо осталось за поворотом, и когда последняя крыша скрылась за деревьями, с кораблей донёсся тихий всхлип, но Дарья негромко сказала:

— Хватит, девки. Не оглядывайтесь. Вперёд смотрите.

Я стоял на потеси и вёл «Навь» вниз по течению. Знакомые берега проплывали мимо.

— Кормчий, — Бурилом стоял на носу и смотрел вперёд. — Ты ведь не потащишь нас через Зубы?

— Я что, совсем рехнулся, Атаман? С такой осадкой через Зубы только похороны играть.

— С тобой никогда не знаешь, — Бурилом хмыкнул. — Ты иной раз такое выкинешь, что у меня седых волос прибавляется. Вон Волк не даст соврать.

— Верно, — буркнул Волк. — Я всегда готовлюсь к твоим вывертам.

— Через Зубы не пойдём, — повторил я. — Пойдём старицей, как после купца возвращались. Помнишь?

— Помню, — Бурилом кивнул. — Заросшая, кривая, коряги через одну. Но пройти можно.

— Пройти можно. Вход за поваленной ивой, если она ещё стоит.

Ива стояла. Вернее, почти лежала, как и прежде, перегородив горловину полузатопленным стволом. «Навь» обошла её, а за ивой открылась широкая и тихая старица, с тёмной стоячей водой и берегами, заросшими камышом.

Широкая-то широкая, но очень грязная. Я помнил это по прошлому разу, когда мы тащились тут возвращаясь после набега. С тех пор лучше не стало. Топляки торчали из воды, как зубы гнилого забора. Кусты свисали с берегов, и ветви волочились по воде, цепляясь за всё, что проходило мимо.

Места для кораблей хватало. Развернуться можно, вёслами махать можно, но идти на вёслах — мучение, потому что через каждые десять гребков приходилось останавливаться, обходить очередной топляк, протискиваться между полузатопленными стволами, отталкиваться вёслами от коряг. Ход получался рваный и дёрганый. Мужики, которые в прошлый раз тащились тут, помнили это и скрипели зубами.

— Кормчий, — крикнул Клещ, глядя на очередной топляк. — Опять эта каторга! Я в прошлый раз зарёкся сюда соваться!

— Зарёкся, а сунулся, — буркнул Бугай, вздёрнув весло, которое зацепилось за утопленную ветку.

— Потому что Кормчий другой дороги не знает!

— Другая дорога через Зубы, — заметил Волк. — Хочешь через Зубы?

— Нет. Не хочу. Но и тут подыхать не хочу.

На ушкуе было не легче. Гнус вёл его за «Навью». Мужики на вёслах ругались вполголоса, но ничего не поделаешь.

Промучившись некоторое время, я понял, что нужно что-нибудь срочно выдумать. Мы теряем время и силы, а ползём как черепахи.

Я смотрел на верхушки деревьев. Ветер шевелил кроны, и шевелил крепко, — наверху, над лесом, тянуло хорошо. А внизу, над водой, ветра почти не было, потому что берега и деревья загораживали. Но крыло на «Нави» стоит высоко, а так как мачта у нас высокая верхний угол аккурат ветерок то и зацепит… можно поробовать.

— Суши вёсла, — сказал я.

Мужики посмотрели на меня.

— Бес, Рыжий. Канат на корме, в бухте. Доставайте.

— Что задумал, Кормчий? — спросил Бурилом.

— Парус поставим. Крыло поймает ветер над деревьями. Внизу сопротивления почти нет, вода стоячая. Привяжем ушкуй к корме, «Навь» его потащит, а Гнус будет только рулить.

— А топляки?

— Топляки на мне. Буду обводить, Гнус за мной повторяет. Ход будет ровный, не то что эти рывки на вёслах. Гребцам передышка и дело пойдёт быстрее.

Бурилом посмотрел на верхушки деревьев, на мачту, прикинул.

— Пробуем, — кивнул он. — Хуже, чем на вёслах, не будет.

Канат привязали к корме «Нави», другой конец перекинули на ушкуй. Дубина принял и закрепил на носу.

— Гнус! — крикнул я. — Двадцать саженей между нами! На поворотах буду сбрасывать ход, чтобы не дёрнуло! Твоё дело — точь в точь за мной повторять!

— Понял, Кормчий!

— Крыло ставь!

Парус пополз вверх, прошёл мимо крон, и верхний край зацепил ветер. Ветер наполнил его сразу и «Навь» дёрнулась вперёд. Канат натянулся. Корму потянуло назад — тяжесть гружёного ушкуя легла на канат.

Мгновение «Навь» стояла, упираясь. Потом крыло нашло правильный угол, тяга пересилила, и оба корабля пошли вперёд. Медленно, но даже хорошо что медленно. Так мне легче будет принять решение, если что-то пойдёт не так.

— Идём! — крикнул Гнус. — Тянет!

— Ни хрена себе, — Клещ отложил весло и смотрел на канат. — Парус тянет оба корабля через эту кашу. Кормчий, как ты додумался?

— Ветер наверху сильнее, чем кажется, а внизу течения нет. Вот и тянет.

— А коряги?

— Коряги я обойду.

— А если канат…

— Клещ, — сказал Бес. — Положи весло и радуйся, что не гребёшь.

Клещ положил весло и стал радоваться.

Два корабля шли по старице, и «Навь» вела, обходя топляки и полузатопленные стволы, а ушкуй тянулся следом, повторяя каждый поворот. Гнус на корме пообвыкся и правил потесью спокойно, без суеты.

— Кормчий, — сказал Бурилом тихо. — Каждый раз думаю, что ты уже всё показал и каждый раз ошибаюсь.

— Нужда, Бурилом, она такая. Когда надо — придумаешь.

— Нужда у всех, Ярик. Придумываешь ты один.

Я промолчал и повёл караван дальше через старицу.

Первый день тянулся, как смола по дереву. «Навь» шла под крылом, ушкуй полз на канате. Ход был ровный, но медленный, потому что каждые сто саженей приходилось сбрасывать парус, обходить очередной топляк или полузатопленный ствол, и снова ставить, и снова ловить ветер, и снова тянуть. К вечеру прошли столько, сколько на чистой воде прошли бы за пятую часть дня.

Заночевали у берега, привязав оба корабля к старым ивам. Костров не разводили — Бурилом запретил, чтобы дым не поднимался над лесом. Ели всухомятку, вяленое мясо и сухари. Женщины на ушкуе кормили детей в темноте, а дети капризничали, потому что каша, приготовленная до отплытия, без огня — не каша, а холодное месиво, которое не хочется жевать.

— Дарья, ну хоть маленький костерок, — попросил кто-то из них.

— Атаман сказал — нельзя, значит, нельзя, — отрезала Дарья. — Жуй, что дают, и не ной. Вон мужики жуют, и ничего.

— Мужики привыкшие.

— А ты привыкай. Тут тебе не изба с печкой.

Гнус сидел на банке «Нави» рядом с Бесом и Рыжим, баюкал перевязанную руку и молчал. Потом сказал негромко:

— Чую я два дня, братцы, в этом болоте ковыряться будем, а на реке сейчас Глебовы шарятся и порядки свои наводят. Пока мы тут по корягам ползаем, они, может, уже и к нашей штанине подобрались.

— Не каркай, — буркнул Бес.

— Я не каркаю. Я считаю. Мы от рыбака узнали, что у Глеба десять лодок на воде. Значит, про нас уже знают. Голые мужики уже поди до своих добрались и рассказали.

— Голые мужики по бурелому босиком доберутся не раньше, чем через седмицу, — сказал Волк из темноты. Он лежал на корме, закинув руки за голову, и казался спокойным, но я знал, что Волк не спит и думает о том же, о чём думал Гнус. — Если вообще доберутся. Лес тут злой.

— А если их другой дозор подобрал? — не унимался Гнус. — Один из тех, что по реке ходят? Подобрали, расспросили, доложили. И Глеб уже знает, что на его воде ватага объявилась, которая мужиков раздевает и лодки топит.

— Гнус, — сказал Бурилом из темноты. — Я это всё понимаю не хуже тебя. Кормчий понимает, и Волк. Но старица — единственная дорога, чтобы не утопиться. Ползём, как можем.

— Я не спорю, Атаман. Я просто…

— Переживаешь. Все нервничают. Ложись и спи, завтра силы пригодятся.

Гнус замолчал и лёг, но я слышал, как он ещё долго ворочался.

Второй день был хуже первого.

Ветер стих к утру, и крыло повисло на мачте, как мокрая тряпка. Пришлось садиться на вёсла. «Навь» шла своим ходом, ушкуй отвязали от каната. Топляков стало больше, повороты круче. На одном из них ушкуй сел брюхом на затопленный ствол и застрял.

— Навались! — орал Гнус с кормы. — Раскачивай! Бабы, все на правый борт! Кренить будем!

Женщины перешли, ушкуй накренился, мы дёрнули, днище заскрежетало по дереву и соскользнуло. Пошли дальше.

К полудню Бурилом стал молчаливым и хмурым, что для Атамана означало крайнюю степень тревоги. Он сидел на носу и смотрел вперёд. Почти два дня мы тут карячимся на глухой воде, в стороне от всего, пока на реке передел и Глебовы обживаются. Каждый потерянный день может стоить жизни и ничего нельзя сделать, только ползти.

После полудня ветер вернулся. Я тут же скомандовал поставить крыло. Ушкуй снова привязали на буксир, и дело пошло ровнее, но время было потеряно, и вернуть его уже нельзя.

К середине второго дня деревья по берегам начали расступаться. Вода стала светлее, течение появилось, и я почувствовал Даром, как старица расширяется, углубляется и выпрямляется, уходя к устью.

— Скоро закончится каторга, — сказал я. — Выходим на русло.

— Наконец-то, — выдохнул Клещ.

Бурилом поднялся на носу и посмотрел вперёд. Лицо у него было серое от усталости и тревоги.

— Кормчий. Когда выйдем — не высовываемся. Встаём в устье и смотрим. Если на русле чисто — идём. Если нет — ждём.

— Понял, Атаман.

Старица сделала последний поворот, и впереди, за редкими деревьями, блеснула широкая вода. Вот мы и дошли.

Я остановил «Навь» в устье старицы, за деревьями, где нас не было видно с воды. Ушкуй встал за нами. Мужики замерли на банках и смотрели на русло.

Оно лежало вдалеке широкое и спокойное. После почти двух дней в зелёном тоннеле этот простор казался чужим.

— Тихо вроде, — сказал Клещ, вытягивая шею.

— Тихо — не значит пусто, — ответил Волк. — Сиди.

Течение несло мелкий мусор и ничего больше. Я уже хотел дать команду выходить, когда Бес поднял руку.

— Слышите?

Я прислушался и различил далёкий, ритмичный плеск.

— Ложись, — бросил Волк. Все пригнулись на банках, хотя под деревьями нас и так не было видно.

Плеск нарастал. Из-за нижней излучины показался парус. Потом вся посудина с пятью парами вёсел, которые мерно ходили вверх-вниз. На борту сидели мужики в кольчугах. На носу висел знакомый зелёный щит с чёрной полосой.

— Глебовы, — прошептал Бес.

Они шли вверх по течению. Дозорный на носу стоял и оглядывал берега.

— Сколько их? — шепнул Бурилом.

— Десять, может, двенадцать, — Волк считал по головам.

Лодья проходила мимо устья. Между нами было саженей сто. Деревья на берегу нас закрывали, но если дозорный повернёт голову чуть левее и вглядится в тень под ветвями…

Дозорный повернул голову. Посмотрел в нашу сторону. Я перестал дышать. Бес медленно положил руку на самострел.

Наконец, дозорный отвернулся и уселся на банку. Пронесло. Лодья прошла мимо и ушла вверх по течению. Вёсла мелькали всё дальше, пока не растворились за излучиной.

Мужики выдохнули. Кто-то на ушкуе тихо выругался.

— Вот тебе и тихо, — сказал Клещ.

— Патруль, — Волк смотрел вслед ушедшей лодье. — Они уже тут как у себя дома ходят.

— Атаман, — подал голос Дубина с ушкуя. — Может, темноты дождёмся? Ночью не заметят.

— Ночи ждать полдня, — Бурилом покачал головой. — Мы и так время потеряли на старице. Пока этот дозор ушёл вверх, нам нужно проскочить вниз до штанины. Если повезёт, разойдёмся и не встретимся.

— А если не повезёт? — спросил Волк.

— Если не повезёт — у нас самострелы. Отобьёмся. Но лучше не встречаться, потому что с бабами и детьми на борту драка — последнее дело.

— Кормчий, — Бурилом повернулся ко мне. — Сколько до штанины?

— На стрежне течение быстрое. Если ветер поможет, до входа в штанину дойдём к вечеру.

— Идём, — решил Бурилом. — Выходим на стрежень. Мужики, вёсла наготове.

— Крыло ставь! Бык поднимай! Носовой тоже! — скомандовал я громким шёпотом.

Мужики рванули оттяжки. Косой парус пополз вверх и наполнился. Следом развернулся бык, который ловил попутный ветер всей своей широкой грудью. «Навь» рванулась из устья старицы на открытую воду так, что буксирный канат натянулся и загудел, волоча ушкуй как на привязи.

— Гнус! — крикнул я. — Держишь корму! Нос на мою потесь, как в прошлый раз!

— Держу, Кормчий! — донеслось с ушкуя. Гнус стоял на потеси и по голосу я слышал, что он уже не боится. За время в старице, когда ушкуй шёл на буксире и нужно было только рулить, Гнус привык к обводам и кораблю.

Течение подхватило оба корабля и понесло вниз. Ветер дул в корму, бык раздулся пузырём, крыло тянуло. «Навь» летела по стрежню так, что вода шипела под днищем. Ушкуй на канате шёл следом, и Гнус правил ровно, держа нос точно на мою корму.

Бурилом стоял на носу и смотрел вперёд. Волк рядом, с самострелом на коленях. Бес и Рыжий на ближних банках, оружие под рукой. Мужики сидели готовые к чему угодно.

Но река была пустая. Солнце перевалило за полдень, ветер тянул ровно, и мы летели вниз по открытому руслу.

До штанины на Прорву оставалось совсем немного, когда русло сделало резкий поворот.

Я вёл «Навь» по внутренней стороне излучины, где течение шло ровнее. Ветер бил в корму, раздувая паруса.

Мы вылетели из-за поворота и я увидел две княжеские лодьи, которые стояли поперёк реки, перегородив стрежень. Между лодьями суетились мужики на мелких лодках, вытягивая из воды толстый канат, чтобы связать корабли и закрыть проход.

Свободный зазор ещё оставался, саженей пятнадцать чистой воды, но мужики яростно гребли навстречу друг другу, стягивая петлю.

— Вот же погань, — выдохнул Волк.

На ближней лодье заорал дозорный. Дружинники побросали работу, похватали щиты и луки.

— Табань!!! — заорал Бурилом, срывая голос. — Вёсла на воду!!! Разворот!!!

Я смотрел на заставу и понимал, что не успеем мы уйти, да и уходить нельзя.

— Табань!!! Разворот!!!

Голос Бурилома сорвался на хрип, мужики рванули вёсла кто куда. На кораблях завизжали женщины, заплакали дети. Гнус на потеси орал что-то.

Течение несло оба корабля вперёд и ладьи с зелёными щитами росли впереди так быстро, что казалось — не мы летим на них, а они летят на нас.

Моя голова работала быстро как никогда. Развернуться нельзя. На такой скорости течение подхватит борт, поставит оба корабля поперёк русла, и лучники на ладьях получат мишень, по которой не промахнётся даже слепой. А на палубах сидят женщины с детьми и прикрыть их нечем.

Уйти назад тоже нельзя, потому что если мы каким-то чудом выгребем против стрежня, зазор закроют, поставят запань и река будет перекрыта навсегда, и Хлынов останется за этой стеной. Чтобы до него добраться придется бросать корабли, почти весь скарб и идти пешком по лесу, где такой обоз просто лёгкая добыча.

Назад — медленная гибель. Вперёд — быстрая. Или жизнь, если хватит наглости и везения.

— Прямой курс держим! — заорал я, и голос мой перекрыл весь шум на воде. — Идём на таран! Всем лечь на настил между мешков! Щиты на нос! Самострелы к бою!

На палубе повисло то страшное мгновение тишины, которое бывает, когда человек слышит приказ и не верит, что это по-настоящему. Бойцы вытаращились на меня в немом изумлении.

— Слыхали Кормчего⁈ — Волк рявкнул, не дав тишине продержаться и вздох — Щиты на нос!!! Бабам лечь!!! Шевелись, пока живые!!!

Волк не думал и не оглядывался на Бурилома. Он просто сделал то, что делает хороший десятник, когда кормчий отдаёт приказ на воде, — повторил, подкрепив авторитетом, и ватага подчинилась его голосу моментально.

Клещ и Бугай подхватили щиты и побежали на нос, вывешивая их на планширь. Помогут они или нет я не знаю, но пусть примут на себя удар, а там посмотрим. Бес с Рыжим схватили самострелы за ними остальные ватажники. Они бросились их заряжать и занимать места вдоль борта.

Женщины с визгом повалились на палубу между тюками, заползая под мешки, под свёрнутые шкуры, прижимая к себе детей и закрывая им головы руками. Какая-то девчонка заревела в голос, и мать зажала ей рот ладонью, потому что сейчас любой звук — лишний.

Бурилом стоял на носу и смотрел на меня. Лицо его было белое, челюсть стиснута. Я видел, как внутри него сцепились гордость и разум. Борьба длилась один вздох, не больше, но разум победил.

— Слушать Кормчего!!! — заревел Бурилом, и рёв его прокатился по обоим кораблям. — Делай, что говорит!!!

На вражеских ладьях тоже кричали. Гридни видели, что мы не разворачиваемся и два гружёных корабля на полном ходу летят прямо на них. От этого зрелища у кого-то сдали нервы, потому что с правой ладьи мужик сиганул за борт, а за ним второй. Командир на корме орал, размахивая руками — пытаясь удержать остальных.

— Канат отцепляй! — крикнул я. — Ушкуй отвязывай!

Бес рубанул топором по толстой верёвке. Она лопнула, и ушкуй, освобождённый от привязи, пошёл своим ходом.

— Гнус! — крикнул я ошалевшему другу. — Как ударим — бери левее! В корму мне не лезь!

— Понял! — донеслось с ушкуя. В голосе Гнуса слышался страх, но вел он корабль крепко, потому что трусы на потеси не стоят, а Гнус, при всей своей болтовне, трусом не был.

С ладей полетели первые стрелы. Одна воткнулась в воду справа, подняв фонтанчик. Вторая прошла над головами со злым свистом. Третья ударила в щит на носу и осталась торчать. Враги мажут, потому что мы летим слишком быстро. Стрелять по цели, которая несётся прямо на тебя, — не то же самое, что бить по стоячей мишени.

Одна из маленьких лодок, на которой тянули верёвки, оказалась прямо на пути. Мужики на ней бросили канат и кинулись грести в сторону, но уйти они не успели. В последний момент прыгнули в разные стороны и нос «Нави» с хрустом ударил по лодчонке. Она с громким треском разлетелась на куски.

До столкновения осталось немного. Я чуть довернул корабль и заорал:

— По левой ладье! Самострелы, бей!

Бойцы слаженно дали залп по лучникам, которые целились в нас с палубы. Хлестко щёлкнуло и лучники на левой ладье посыпались на палубу и в воду, а оставшиеся попрятались за щитами.

Правая ладья заслонила горизонт. Зелёные щиты на планшире блестели в закатном солнце, а за щитами метались лица дружинников, перекошенные ужасом.

Считанные сажени открытой воды стремительно исчезали. Вражеские дружинники, которые со страху не прыгнули за борт, вцепились в планширь.

Дощатый борт заслонил небо. В последний миг я навалился грудью на потесь и дёрнул руль до упора.

«Навь» вильнула. Нос ушёл влево, мгновение… и форштевень с хрустом ударил по касательной во вражеский борт.

Что-то громко хрустнуло, затрещало. Вывешенные на нашем носу щиты мгновенно разлетелись в щепу. Чудовищный рывок швырнул меня животом на рукоять потеси. Мужиков смело с банок на настил. На палубе истошно завизжали бабы.

Но наш корабль выдержал. Инерция перегруженной «Нави» сработала как гигантский таран. Правую лодью с диким скрежетом отшвырнуло в сторону. Княжьи дружинники посыпались на палубу. Наш правый борт с жутким звуком проскрежетал по чужому планширю, в щепки ломая выставленные вёсла и сметая щиты, и оттолкнул корабль.

От удара «Навь» резко потеряла ход.

И в этот миг слева по чистой воде проскочил старый ушкуй с убранными вёслами. Гнус, орущий ругательства, чудом увёл тяжелое судно от столкновения с нашей кормой, впритирку проскользнув в образовавшуюся брешь.

— Канат на нос ушкуя! — заорал я во всю мощь.

Бес подскочил с палубы и швырнул конец. Летящая верёвка ударилась о палубу ушкуя. Дубина подхватили накинул на форштевень. «Навь» пошла вреред, корпус дёрнулся, с хрустом натягивая спасительный канат.

Сзади закричали. Очухавшиеся враги на левом корабле попытались поднять луки.

— Бей!!!

Наши бойцы повскакивали с мест и дали залп в упор. Болты снесли двух лучников, остальные в ужасе попадали обратно.

Стрежень и ветер тащили нас прочь. Смертельная застава стремительно отдалялась. Одинокая вражеская стрела бессильно клюнула воду далеко за кормой. Вскоре лесистый поворот закрыл нас плотной стеной, отрезая чужие крики.

Мы прорвались.

Наступило мгновение тишины, когда ещё не верится что получилось.

Потом палубу «Нави» разорвало криком. Мужики повскакивали с банок и орали, потрясая оружием. Клещ схватил Бугая за плечи и тряс. Оба ржали, как безумные. Лыко колотил веслом по борту и выл что-то нечленораздельное. На ушкуе за кормой творилось то же самое — мужики вопили, женщины плакали, дети визжали от восторга. Гнус на потеси орал громче всех, потому что Гнус всегда орал громче всех, а сейчас у него был повод.

Волк подлетел ко мне. Схватил за плечи и тряхнул так, что голова мотнулась.

— Ах ты везучий сукин сын! — заорал он мне в лицо. Глаза у него горели тем бешеным весельем, которое бывает у Волка только после боя. — Ты это видел⁈ Ты видел, как они посыпались⁈ Кормчий, ты больной на всю голову, и я тебя за это уважаю!

— Волк, отпусти, — сказал я. — Плечи оторвёшь.

— Плечи! У тебя плечи из железа, как и башка! — Волк тряхнул ещё раз и отпустил, потом развернулся к мужикам, и заорал: — Ватага! Видали⁈ Вот так мы ходим! На таран, через запань, и хрен кто нас остановит!

Мужики взревели в ответ. Бес стоял у борта, и лицо у него было отрешённое, но улыбка светилась от уха до уха и руки тряслись от адреналина. Рыжий стоял рядом и улыбался, проверяя самострел.

С ушкуя донёсся голос Гнуса:

— Ярик! Ярик, ты живой⁈

— Живой!

— А я⁈

— И ты живой, Гнус!

— Точно⁈ Потому что мне кажется, я помер и просто ещё не заметил!

На обоих кораблях заржали. Смех этот был рваный, истеричный, такой бывает, когда смеёшься не потому что смешно, а потому что живой, и это само по себе настолько смешно, что остановиться невозможно.

Я стоял на потеси и медленно переводил дыхание. Грудь болела от удара о потесь, но я не морщился, потому что мужики смотрели и Зоя тоже смотрела и улыбалась.

Течение несло нас вниз. Запань осталась далеко за кормой, за поворотом. Вокруг была чистая вода.

Мужики понемногу успокаивались. Крики перешли в разговоры, разговоры — в гомон.

— Ты видел, как он потесь дёрнул⁈ — Клещ тряс Лыко за рукав. — В последний миг! Я думал — всё, лоб в лоб пойдём, уже батьку покойного вспоминать начал! А он раз — и по краешку! Как ножом по кости!

— А как ладью-то отшвырнуло! — Лыко размахивал руками. — Крутанулась, как щепка! Мужики с неё попадали, как горох!

— А Гнус! Гнус на ушкуе довернул и проскочил! Одной рукой!

— Гнус — красавец! Не ожидал от балабола!

— Балабол, а корабль довёл!

На ушкуе сзади тоже гомонили. Гнус рассказывал, как он довернул потесь. Рассказ этот с каждым разом обрастал подробностями. Через десяток пересказов Гнус, наверное, будет утверждать, что управлял ушкуем зубами, а не рукой.

Только Бурилом молчал.

Атаман сидел на носу «Нави», на том самом месте, где стоял, когда кричал «табань». Сидел неподвижно, опустив руки на колени, и смотрел на воду. Лицо у него было хмурое. Атмаман явно думал о чем-то тяжелом.

Волк, проходя мимо, посмотрел на Атамана и не стал подходить. Бес тоже посмотрел и отвернулся. Мужики, один за другим, замечали, что Бурилом молчит, и гомон на палубе постепенно стихал. Молчание Атамана после такого боя давило на всех.

Я знал, о чём он думает. Он думает о том, что произошло на палубе, когда он крикнул «табань», а я крикнул «на таран». Ватага послушала меня, а не его и Волк подхватил мой приказ, а не его. Его власть только что дала трещину.

Бурилом не глуп. Он понимает, что я был прав. Разворот погубил бы всех. Но понимать — одно, а принять — другое. Атаман сидел на носу и принимал, потому что лёгких решений на реке не бывает.

Течение несло нас к штанине, а впереди ждал Хлынов.

В штанину вошли еще засветло, и на душе полегчало, потому что штанина — это своя вода.

Ветер дул попутный, течение помогало, и корабли шли ходко. Мужики отдыхали на банках, женщины мазали синяки и ссадины всем кто их получил. На палубе стоял тот спокойный гомон, который бывает после пережитого страха, когда опасность позади и можно дышать.

Гнус перебрался с ушкуя на «Навь», оставив потесь Дубине. Подсел ко мне на корму и завёлся, потому что Гнус не мог молчать долго. Ему срочно нужно было обсудить со мной хоть что — нибудь.

— Ярик, а лесные-то узнают что мы пойдём, как думаешь? Мы ж мимо пойдём. Корч нас не встретит?

— Может, и встретит. У них дозоры по всей Прорве стоят.

— Хорошие мужики, лесные. Помнишь, как мы сомов глушили? Корч тогда на берегу стоял с таким лицом, будто ему Навьи пляску устроили. А Жила потом у костра рассказывал, как он одного сома за хвост тянул, и с каждым разом сом у него длиннее становился. К утру там уже не сом был, а змей.

— Жила всегда привирает.

— Жила не привирает, а украшает. Это разные вещи. Без Жилы у костра скучно, а со мной и с Жилой — праздник. Мы бы с ним вдвоём такие истории сочинили, что внуки бы слушали.

— Бес бы вас обоих утопил.

— Бес не ценит хорошую былину, — Гнус вздохнул. — Ему бы всё коротко да по делу. Скучный человек. Надёжный, но скучный.

Бес, сидевший через банку, даже не обернулся. Только хмыкнул.

Прорва встретила нас знакомым шумом.

Когда мы протискивались через наш ход, на берегу показался человек. Я узнал Корча по фигуре раньше, чем разглядел лицо. Он стоял, опираясь на рогатину, как стоит старый хозяин на пороге своего дома, глядя на гостей.

Рядом с ним приплясывал Сорока.

— Корч! — крикнул я с потеси.

— Кормчий, Атаман, — Корч кивнул. Он стоял и смотрел, как два корабля проходят мимо. — Назад идёте. С народом.

— Назад. Прорвались.

— Вижу. Борт ободран. Дрались?

— Дрались, Корч. На русле запань ставят. Княжьи, из Залесска. Мы через неё тараном прошли.

Корч помолчал, разглядывая содранный борт «Нави», торчащие из носа обломки щитов, усталые лица мужиков на банках. Потом посмотрел на ушкуй за кормой, на баб и детей на его палубе.

— Своих везёте.

— Своих. Всё Гнездо забрали. Идём в Хлынов.

— Хлынов, — Корч попробовал слово. — Это новое место ваше? На излучине?

— Оно. Сорока тебе рассказывал?

— Рассказывал. Говорит, обрывы, родник, перешеек. Крепкое место.

— Крепкое. Заходи в гости, Корч. Покажу.

— Может, и зайду. Когда обживётесь.

Сорока помахал нам рукой. Гнус помахал в ответ обеими руками, забыв про перевязанную, и тут же скривился от боли.

— Сорока! — крикнул он. — Жиле привет передай! Скажи, что Гнус теперь корабль водит! Одной рукой! Пусть попробует переплюнуть!

— Передам! — Сорока заржал. — Жила не поверит!

— Пусть не верит! Я ему лично расскажу, когда приплыву!

— Ты ему расскажешь, он тебе расскажет, и вы оба будете врать до утра, — сказал Бес, не оборачиваясь.

— Мы не врём. Мы украшаем.

Прорва осталась за кормой. Штанина снова приняла нас, и дальше был знакомый путь — излучины, мысы, обратки, которые я уже знал наизусть. Солнце падало за горизонт. Ветер слабел, пришлось садиться на вёсла. Мужики гребли молча, потому что устали за день так, что даже Гнус замолчал.

К Хлынову подошли поздно. Мыс выступил из темноты знакомым силуэтом, обрывы чернели на фоне закатного неба, и наверху, на плато, мерцали огни костров.

— Дома, — тихо сказал Гнус.

Корабли ткнулись в песок. На берегу уже ждал Радим с мужиками — услышали вёсла, вышли встречать.

— Все целые? — спросил Радим, оглядывая нас.

— Все, — ответил Бурилом.

Мужики полезли на берег. Женщинам помогали выбраться, детей передавали на руках. Дарья ступила на песок, огляделась в сумерках, посмотрела на обрыв наверху, на огни костров. Повернулась к Зое.

— Ну, дочка. Вот и приехали.

Зоя стояла на берегу и смотрела вверх, на мыс. Лицо у неё в отсвете далёких костров было серьёзное.

— Красиво тут, — сказала она.

— Красиво, — согласилась Дарья. — А завтра будет тяжело. Пойдём наверх, девки, устраиваться.

Женщины с детьми потянулись по тропе на плато. Мужики помогали, несли тюки, вели за руку стариков. Наверху их встретили Мироновы люди.

На берегу остались только ватажники. Они стояли у кораблей и ждали, потому что чувствовали — что-то будет.

Бурилом обвёл взглядом каждого. От этого взгляда мужики притихли.

— Ватага, — сказал Бурилом. — Все остаёмся. Разговор будет.

Он помолчал.

— В круг.

— Рыжий, позови Щукаря и остальных, — скомандовал Бурилом. — Радима с его ребятами не нужно. Нечего ему слушать о чем говорить станем.

Рыжий кивнул и убежал. Вскоре с заросшего чёрным лесом яра показались спускающиеся десяток мужиков нашей ватаги — те, кто оставался сторожить Хлынов. Впереди неспешно шагал старый Щукарь.

Они несли с собой факелы. Рваный, тревожно пляшущий свет от них выхватывал из темноты крутой склон и кромку неспокойной воды. Контраст между ними и нами резал глаз: они спускались отдохнувшими, полными сил береговыми хозяевами, в то время как мы выглядели, словно загнанная до полусмерти стая речных псов.

Щукарь сразу подошел к форштевню «Нави». Старик поднял факел повыше, осветив изодранный правый борт, где зияла полоса содранного до самого нутра дерева. Пламя выхватило погнутую железную оковку носа.

Мастер не проронил ни слова. Он лишь провел узловатым пальцем по глубокой борозде в древесине, задумчиво перекатил во рту травинку и сплюнул под ноги. Щукарь понял всё без лишних рассказов. Он опытный плотник, ему хватило одного взгляда, чтобы оценить бешеную скорость, чудовищную массу перегруженного судна и разрушительную силу скользящего удара.

Свежие мужики подходили всё ближе, смешиваясь с нами на узкой полоске берега. Они уже собирались приветствовать нас, но воздух над рекой внезапно потяжелел, приобретая плотность грозовой тучи.

— Все стоять.

Голос Бурилома прозвучал негромко, но властно.

— Ватага. В круг. Вече будет.

Сходка собиралась прямо здесь, на холодной кромке воды, под трескучим светом факелов. Толпа медленно сомкнулась. В ночной тишине тревожно зазвенели кольчуги и зашуршала кожа доспехов.

Бурилом вышел на середину импровизированного Круга. Он был измотан ничуть не меньше моего, но сейчас его огромная туша возвышалась над толпой непоколебимым монолитом, а лицо казалось грубым и злым. Давящий взгляд Атамана исподлобья медленно обвел собравшихся, пока не уперся прямо в меня.

— Сегодня на стрежне, — Бурилом намеренно выдержал долгую паузу, чтобы каждое слово впечаталось в повисшую тишину, — Кормчий сломал мое слово. Поперек приказа пошел.

Я выпрямился, игнорируя тупую боль под ребрами — след от жесткого удара о рукоять потеси. Голова, несмотря на чудовищную усталость, работала холодно и предельно ясно. Я незаметно окинул взглядом кольцо людей.

Вот переминается с ноги на ногу вымотанный Дубина, который по старой привычке встал поближе к плечу Атамана. Вот недоуменно хмурится Микула, силясь понять суть конфликта. Он был не один такой. Вся ватага недоумённо переглядывалась, силясь понять, какая шлея попала Бурилому под хвост.

В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Бурилом устраивает показательную порку, чтобы продемонстрировать им непререкаемость своей власти. Он доказывает, что порядок в ватаге не рухнул, что его слово — по-прежнему закон, а спрос за любое неподчинение будет жестоким. Хлынов, который еще только предстояло построить, уже требовал железной дисциплины. Скорее всего, на у е у него что-то еще, но это я узнаю скоро.

Поняв эту игру, я только внутренне усмехнулся. Поиграем.

— Что скажешь, щенок? — голос Бурилома набирал угрожающую мощь, заполняя собой всё пространство между рекой и обрывом. — Главным себя возомнил? Ты баб и детей в такую мясорубку повел, что у меня жилы стынут. Риск взял дурной, бешеный! Повезло нам сегодня. Проскочили. А влети мы прямо в борт? Ты об этом думал, когда на таран шел, или только гордыня твоя ослепленная рулила⁈

Толпа замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Только факелы продолжали яростно трещать на ветру, роняя шипящие огненные капли на мокрый песок.

И тут вперед неожиданно подался Волк. Он был вымотан не меньше остальных, но сейчас в его резком движении сквозила готовность к прыжку.

— Погоди, Атаман, — бросил он, сузив глаза. — Чего ты на него вызверился? Прошли же чисто…

— Я не с тебя спрашиваю, волчара! — рявкнул Бурилом так, что пламя ближайших факелов, казалось, испуганно шатнулось в сторону. — Не лезь поперек, когда Атаман говорит!

Волк стиснул челюсти. Его ноздри хищно раздулись, пальцы инстинктивно дернулись к поясу, но он всё же пересилил себя и отступил на полшага назад.

Я сделал уверенный шаг вперед, и неровный свет выхватил мое лицо.

— Я оправдываться не собираюсь.

Бурилом угрожающе подался вперед, и я увидел, как его мощная шея стремительно наливается багровой кровью гнева.

— Мне твои мысли понятны, Атаман, — спокойно продолжил я, не отводя взгляда от его горящих глаз. — Да только я полез в этот капкан не от юношеской дурости. Я как раз лучше остальных помнил про баб и детей. Кинь мы весла, начни табанить изо всех сил — нас бы неминуемо снесло. Течение поставило бы обе лодьи лагом, подставив борта. Княжьи дружинники накрыли бы нас стрелами прямо по открытым палубам. Расстреляли бы как уток. Сколько наших людей там бы легло за эти мгновения?

Я перевел дух, чувствуя, как ватага жадно ловит каждое мое слово. Ни единого шороха не доносилось из Круга.

— Допустим, чудом выгребли бы назад. Что дальше? — я начал наступать. — Корабли пришлось бы бросать. Вместе с ними запасы, инструмент и другое барахло, потому что на горбу это не утащить. А потом идти пешком через лес с малыми детьми и стариками. Без крыши над головой ночевать, а ночи-то сейчас ещё прохладные. Княжьи не дураки, они пустили бы конных нам вдогонку. Степные стервятники почуяли бы легкую добычу. Кто из нас дошел бы до этого яра живым?

Сделав короткую паузу, я чуть сбавил тон, демонстрируя, что не пытаюсь унизить его перед людьми.

— Я тебя искренне уважаю, Бурилом. Ты сильный и мудрый вожак. Но на воде легких путей нет, там каждая ошибка — смерть. Я поступил так, как должен был поступить Кормчий.

Звенящая тишина повисла над ночным берегом, готовая в любую секунду обратиться непоправимой бедой.

И тут в центр Круга прыгнул Волк. Его рука вызывающе легла на кожаный пояс, в опасной близости от рукояти топора.

— Погоди, Атаман, — откровенная угроза лязгнула в хриплом голосе Волка. — Скажу как есть, перед всеми. Если решил на Кормчем отыграться за свою злость и гордость — я тебе не дам.

Мужики, стоящие с факелами, нервно переглянулись.

— Он свое право на место делом доказал, — рубил Волк, сверля злым взглядом Бурилома. — Что там могло бы случиться — то бабкины сказки для трусов. Итог есть только один. Мы живы. Жрем от пуза. Взяли чистое серебро и тащим богатую добычу. И если ты за то что он нас вытащил хочешь ему башку снести, то мой десяток прямо сейчас встанет за него.

Я уловил синхронное движение краем глаза. За широкой спиной Волка угрюмо и решительно сдвинулись Лыко, Брага, Сивый, Рубец и остальные. В их сузившихся глазах читалась ясная готовность убивать.

Бес, стоящий чуть слева от меня, беззвучно сместился на полшага. Его рука неуловимым движением скользнула на рукоять ножа, открывая себе дорогу для броска прямо в горло Атаману. А напротив него огромный Дубина с рыком перехватил длинное древко своего топора.

Одно неосторожное, резкое слово, одно лишнее движение — и мы начнем остервенело резать друг друга прямо здесь. Хлынов захлебнется в собственной крови в первый же день своего существования.

И только старый Щукарь даже не моргнул. Седой мастер отрешенно стоял с самого краю, безразлично перекатывая свою травинку, и оценивающе нас разглядывал.

Бурилом исподлобья обвел взглядом замерший Круг. Он посмотрел на ощетинившегося Волка, бросил внимательный взгляд на изготовившегося к броску Беса, оценил хмурую готовность Дубины.

Затем Атаман запрокинул голову. И заржал рыком матёрого, уверенного в своих силах медведя. Смех звонко перекатывался по пустому берегу. Атаман вдоволь отсмеялся, смахнул несуществующую слезу и с силой провел широкой ладонью по лицу, стирая остатки веселья.

— Чудны дела творятся на этой реке, — Бурилом укоризненно покачал головой. — Еще вчера этот наглый щенок поперек горла тебе стоял, Волк. А сегодня ты из-за него на своего законного Атамана зубы скалишь.

Взгляд Бурилома в одно мгновение стал по-настоящему грозным.

— Убери руку с топора, волчара. Никто его резать не собирается. Начни Кормчий передо мной сейчас сопли жевать, оправдываться или своей гордыней давить — я бы ему хребет сломал прямо на этом песке, и никто бы не пискнул. Но я вижу — не дурак он и трясся не за свою шкуру, а за ватагу. Мы тут все о людях печемся, просто каждый привык смотреть со своего шестка.

Атаман сделал широкий шаг ко мне, нависая своей необъятной грудью и полностью заслоняя свет чадящих факелов.

— Зубы у тебя прорезались, Кормчий. Это хорошо, это правильно. На стрежне мне испуганный щенок не нужен, мне там настоящий волк нужен. Людей ты спас, не поспоришь — твоя правда.

Бурилом круто развернулся к притихшей толпе, расправляя огромные плечи, словно сбрасывая невидимый груз. Теперь перед нами стоял не лесной разбойник, а настоящий военачальник.

— Глеб нам этот дерзкий таран не спустит. Княжьи псы придут по нашему следу. Если мы хотим выжить — лесные порядки пора забыть навсегда. Хлынову нужен Хозяин, а селению крепкий щит. Землю я забираю себе.

Его голос загремел над ночной рекой.

— К первым морозам здесь встанет такая твердыня, об которую сам князь свой хребет сломает. Это моя вотчина. Любой, кто решит остаться на берегу — забудет про былую волю. Здесь будет только один закон. Мой топор.

Дубина и Микула переглянулись, после чего с уважением кивнули. Они безропотно принимали этот суровый закон, потому что признавали истинного Хозяина.

— А ты, Кормчий… — Бурилом ткнул в мою грудь толстым пальцем. — Берешь воду и флот. Забирай наши лодьи. Режь княжьи патрули. Топи купеческие караваны. Тащи сюда добычу. На воде ты — полноправный царь и бог. Никто из моих береговых мужиков на палубе тебе больше указкой не станет. В том числе и я.

Он шагнул вплотную ко мне и понизил голос до угрожающего рыка.

— Но крепко запомни, Ярик. Если твои дерзкие игры на реке притащат к моим воротам войско, которое Хлынов не сможет отбить — я лично сверну тебе шею и повешу сушиться на мачте твоей же ободранной «Нави». Ты понял меня?

Я усмехнулся и кивнул. Договор был скреплен.

Затем Бурилом перевел взгляд на замершего Волка.

— А тебе, волчара, за высоким частоколом быстро тошно станет. Ты взвоешь бревна таскать да глину месить. Не плотник ты по жизни. Ты мясник.

Волк криво ухмыльнулся, и его зубы блеснули в рваном свете огня.

— Твоя правда, Атаман. Моё дело вражеские глотки рвать, а не мирные избы рубить.

— Значит, собирай свою дружину. Бери самых лихих, кому на спокойном берегу тошно дышится. Кормчий будет выводить вас на жирные цели, а вы будете брать их. Тащите в Хлынов чужое золото. Тащите крепкую сталь.

Глаза Волка алчно вспыхнули. Опасный хищник получил долгожданную волю и возможность собрать свою собственную стаю убийц.

Ватага дрогнула, и началось брожение. Это был осознанный, честный выбор мужского ремесла. К Бурилому молча отходили самые основательные мужики. Те, чьи руки скучали по топору строителя и кто готов был стать надежным защитником будущих стен. Микула уверенно встал слева от Атамана, а могучий Дубина привычно занял свое место справа, образуя несокрушимую живую стену.

К Волку решительно шагнули молодые, горячие парни, жадные до быстрой славы, чужой крови и легкой добычи. Клещ лихо сплюнул на песок и встал за спиной ухмыляющегося десятника. Бугай молча, предвкушающе хрустнул костяшками пальцев и примкнул к ним. Бес, так и не издав ни звука, скользнул за мою спину.

Гнус, морщась и бережно потирая перевязанную тряпицей руку, радостно двинулсяв мою сторону.

— Без меня на потеси вы в первой же мелководной протоке всем скопом сгниете, — проворчал он, занимая место по левую руку. Сзади встал Рыжий.

Я внимательно смотрел на тех, кто сегодня выбрал воду. Это были самые лихие сорвиголовы всей ватаги. Теперь именно мне предстоит решать куда вести их по воде и где брать добычу.

Бурилом шагнул ко мне навстречу и протянул свою широкую ладонь. Я подался вперед и крепко сжал ее. Волк, не раздумывая ни мгновения, с размаху ударил по нашим сцепленным рукам сверху, замыкая этот нерушимый тройственный союз.

Невыносимое напряжение, державшее всех за горло, наконец-то лопнуло. Ватага шумно, в едином порыве выдохнула.

Я огляделся по сторонам, окидывая собравшийся Круг взглядом.

Вокруг стояли люди с безмерно усталыми, посеревшими от истощения лицами. На их плечах нелепо висели чужие кольчуги и кожаные панцири, а в лагере бесполезно лежало серебро в сундуке и другая добыча. «Гордые победители.» Самопровозглашенные владыки рек и бескрайних Земель. Я честно терпел этот фарс, но пора заканчивать, иначе после таких дележек мы ничего не построим.

— Дюже серьезные вы мужики, — вдруг громко и отчетливо произнес я.

Облегченный гомон мгновенно оборвался. Глаза непонимающе уставились на меня. Я обвёл взглядом эту толпу и рассмеялся.

— Дюже серьезные вы для тех, кто прямо сейчас в кусты гадить побежит, потому что нормальный сортир у нас на яру еще не построен.

Волк поперхнулся ночным воздухом, закашлявшись. Невозмутимый Дубина ошарашенно хлопнул глазами, а челюсть Микулы медленно поползла вниз.

— Вы тут власть так гордо поделили, поскалились друг на друга, — я сокрушенно покачал головой, уже не в силах сдерживать широкую, искреннюю усмешку. — А по делу посмотрите на нас — мы же просто толпа грязных оборванцев на голом песке. Кольчуги у половины до самых колен висят или пузо еле прикрывают. Серебра целую гору набрали, да только даже жмени соли здесь на него не купишь, даже если очень захочешь. Нам еще баржу строить надо. Орудия защитные на обрыве собирать. И только я один здесь знаю, как это сделать так, чтобы оно не развалилось. Так что рычать друг на друга — рычите, дело ваше. Но братскую дружбу забывать нельзя. Если мы сейчас каждый одеяло на себя сдуру потянем — к первой же зиме одно название от Хлынова и останется. Такое мое честное мнение.

Гнус не выдержал первым. Он прыснул прямо в зажатый кулак, пытаясь сохранить остатки серьезности.

Следом за ним Волк издал странный лающий звук, откинув голову назад.

А еще через мгновение весь ночной Круг просто взорвался.

Сумасшедший, искренний, громовой смех разорвал давящую тишину. Здоровые мужики ржали как лошади, сгибаясь пополам и опираясь друг на друга. Они сбрасывали дикое напряжение, которое накопилось за этот бесконечный, безумный день. Так звучал смех тех, кто выжил всем смертям назло.

Бурилом заржал раскатистым басом, от которого затряслась его необъятная грудь. Атаман шагнул ко мне, сгреб в свои медвежьи объятия и стиснул с такой искренней силой, что мои ушибленные о потесь ребра жалобно хрустнули.

— Ох и щенок! — пробасил раскрасневшийся Бурилом прямо сквозь раскатистый смех, сдавив меня еще сильнее. — Ох, не ошибся я в тебе, Кормчий! Значит, не зря весь этот разговор затеял! Молодец!

Я, задыхаясь в его стальной хватке, изо всех сил хлопал его по широченной спине и смеялся вместе со всеми, не пытаясь сдерживать эмоции.

Этот дикий, свободный смех летел над темной речной водой, смешиваясь с вечным шумом неутомимого стрежня, и бесследно растворялся в бескрайнем лесу.

Сегодня Хлынов обрел своих истинных хозяев.

Нормально спать я не мог. Тело просило сна отчаянно, но ушибленные рёбра ныли при каждом вздохе. Стоило повернуться на бок, как тупая боль вспыхивала от грудины до хребта, вынуждая стискивать зубы и замирать на спине.

В шалаше пахло хвоей и сырой землёй. Гнус храпел справа с таким самозабвенным присвистом, будто он превратился в сурка с берестяной дудкой. Перевязанная рука покоилась на груди, чумазое лицо было довольным даже во сне, и я подумал, что Гнусу наверняка снится какая-нибудь байка, в которой он один побеждает трёх медведей и потом рассказывает об этом до утра. Бес лежал слева, и его я не слышал вообще. Он спал так, будто его вообще нет. Словно мертвец.

А за тонкой стенкой из лапника просыпался лагерь.

Звуки вплывали один за другим — надсадный стариковский кашель, сонное ворчание, тихий плач ребёнка и материнский шёпот, от которого плач затих. Потянуло дымком. Где-то уже развели первый костёр. Стук ложки о край котла донёсся откуда-то из-за деревьев. На перешейке уже стучал одинокий топор — кто-то из мужиков поднялся затемно, не дожидаясь команды.

Я слушал эти звуки и думал.

Две сотни душ на яру. Шалаши из лапника вместо домов, костры вместо печей, запасов — на месяц, если растягивать. Если строить так, как строили повсюду в это время, то есть на руках и спинах, мужики сорвут хребты за первый месяц. А женщины за второй надорвутся на воде, потому что таскать полные вёдра вверх по крутому склону несколько раз на дню — это каторга.

Я подумал о Зое и представил её на тропе. Согнувшуюся под тяжестью вёдер, задыхающуюся, с мокрыми волосами прилипшими ко лбу. Тонкие, дрожащие руки, синие глаза, в которых вместо нежности — та привычная усталость, к которой здесь привыкают с детства и считают нормой. От этой картинки внутри сжалось так, что рёбра показались пустяком.

Не будет этого. Не для того мы шли сюда новую жизнь начинать.

Мысли цеплялись одна за другую, сначала лениво, вяло, а потом быстрее, наскакивая друг на друга и перебивая одно другое.

Рычаг и кабестан… лошадь по кругу, бадья вверх по склону… Желоба из распиленных брёвен, уклон три пальца на сажень, не больше… Сталь со степных сабель, Микула умеет отпуск, я же его сам учил… Бригады — одни валят, другие шкурят, третьи рубят чаши по шаблону… Бочки на столбах, чёрные от сажи…

Обрывки идей из моего времени крутились, сталкивались и разлетались, а потом вдруг замерли и сложились в единую картину. В голове щёлкнуло и я увидел всю картину, от родника до последнего сруба, от первой борозды до последнего гвоздя.

Я перелез через Гнуса. Тот промычал что-то про борова, перевернулся и захрапел громче прежнего. Выбрался из шалаша и встал в предрассветном холоде. Над рекой стелился туман, мокрый лапник блестел от росы. Первый вдох прочистил голову так, будто плеснули в лицо родниковой водой.

Пора будить мужиков, а то спят они как на курорте ей-богу. Мне одному мучиться что-ли?

Щукарев шалаш стоял на отшибе, под старой сосной, и от остальных отличался тем, что был сделан правильно — лапник уложен плотно, ровными рядами, и даже подобие двери имелось. Щукарь строил себе жильё так же, как строил корабли, — на совесть, потому что по-другому не умел.

Я откинул эту дверь и тронул старика за плечо. Щукарь дёрнулся, как ужаленный, замахал руками в темноте и зашипел спросонья таким свирепым голосом, будто на него напал медведь:

— Нет! Изыди! Даже не проси! Четыре паруса я тебе из веток вязать не буду!

— Дед, выдыхай, — я прижал его обратно на лапник, чтобы не снёс шалаш. — Никаких парусов. Дело сухопутное. Вылезай к главному костру.

Щукарь сел, продирая глаза, и уставился на меня мутным спросонья взглядом.

— Сухопутное? Это ещё что за новости? Ты же водяной, Кормчий. С каких пор тебя суша интересует?

— С тех пор, как на этой суше под двести ртов кормить надо. Вылезай, дед. Расскажу.

— Расскажет он, — Щукарь ворча полез из-под тулупа. — Среди ночи поднял, душегуб. Последние нервы мне на верёвки извёл, теперь и сон отнимает…

Ворчание его продолжалось, пока я шёл к следующему шалашу, и доносилось всё тише, но не прекращалось, потому что Щукарь мог ворчать бесконечно, это у него работало, как дыхание.

Бурилом спал у большого кострища, завернувшись в медвежью шкуру так, что наружу торчал только нос. Храп стоял такой, что ближние шалаши, казалось, подрагивали. Я чуть толкнул его сапогом в бок. Храп не сбился, даже ритм не поменялся.

— Атаман, я же вижу, что не спишь. Слышно, как ты дыхание держишь. Вылезай, дело на вес серебра.

Храп мгновенно оборвался. Из-под шкуры донёсся тяжёлый вздох человека, которому хорошо лежалось, а его подняли, когда он этого совсем не хотел. Край меха откинулся, и хмурая физиономия Бурилома уставилась на меня снизу вверх с таким выражением, с каким медведь смотрит на собаку, которая его разбудила.

— Кормчий. Если окажется, что ты меня до рассвета поднял ради пустяка, я тебя с яра купаться скину. В одежде.

— Не пустяк, Атаман. Когда услышишь — сам скажешь, что надо было раньше будить.

— Раньше! — Бурилом сел, потирая лицо. — Куда раньше, солнце ещё не встало. Ладно, иди к костру, сейчас приду.

Радим спал у соседнего кострища. Я ещё только потянулся к его плечу, а его глаза уже были открыты. Радим сел, кутаясь в стеганку, и посмотрел на меня настороженно, с тем особым уважением, которое не спутаешь ни с чем.

— Звал, Кормчий? — голос его был хриплый со сна.

— Звал. Поднимайся, Радим. Дело есть. Жду у костра.

Радим кивнул и молча потянулся за обувкой, не переспрашивая. Он понимал что если я бужу так рано до рассвета, значит, причина есть, и причина серьёзная.

Мирон спал под навесом, где деревенские жались друг к другу, как щенята в холодную ночь. Я тронул его за плечо, и староста подскочил так, что чуть не сбил жерди навеса. Закрутил головой с выпученными от ужаса глазами.

— Беда⁈ Пожар⁈ Степные пришли⁈

— Хуже, Мирон, — я положил ему руку на плечо, удерживая на месте. — Прогресс пришёл. Натягивай порты и топай к главному костру. Будем решать, как ватаге с голоду не сдохнуть и спины не переломать.

— Прогресс? — Мирон заморгал. — Это что за зверь?

— Узнаешь. Приходи.

Мирон полез из-под навеса, путаясь в накидке и бормоча, что в его Ольховке по ночам людей будили только когда горело или когда степные налетали, а тут, видать, свои порядки, к которым ещё привыкать надо.

У главного костра, едва тлевшего в предрассветных сумерках, собралась картина, от которой любой сторонний человек решил бы, что попал в лесной вертеп для умалишённых. Огромный Бурилом, завёрнутый в медвежью шкуру, зевал так, что хрустела челюсть. Рядом злой Щукарь кутался в тулуп и сверлил меня взглядом, в котором читалось обещание мести за украденный сон. Мирон ёжился от утреннего холода и поглядывал на остальных с опаской новичка, попавшего в незнакомую компанию. Радим сидел чуть поодаль и молчал, сосредоточенно разглядывая угли.

Бурилом зевнул в последний раз, хрустнул шеей и посмотрел на меня.

— Ну? Собрал. Вещай, ранняя пташка. Оправдывай своё право остаться сухим.

Я поднял прутик с земли, присел на корточки у костра и начал чертить на влажной земле. Четыре пары глаз уставились на линии, которые ложились в рассветной полутьме.

— Мужики, — сказал я, улыбаясь этой компании хмурых хищников. — Я придумал, как нам не угробить спины на брёвнах, спасти женщинам здоровье и вспахать целину до заморозков.

Я начал с отхожих мест. В прямом смысле.

— Первое дело, братцы. Если мы продолжим гадить где попало и пить из ручья, через месяц половина ляжет. Я не шучу. Видали, как в деревнях от поветрия целые семьи вымирают? — последнее я добавил для красного словца. Сам я такого не видел, но почитал изрядно про это время.

Мирон, до этого клевавший носом, вскинулся.

— Видал, Кормчий. Ещё как видал. У нас в Ольховке пятнадцать лет назад от дурной воды треть села полегла за одно лето. Детей первых косило.

— Вот. Значит, так. Делаем запруду на ручье, вот тут, — я ткнул прутиком в землю. — Выше запруды берём только питьевую воду. Ниже — стирка, скотина, всё остальное. Сортиры роем вот тут, ниже по течению, по ветру от лагеря, чтоб вонь относило. Ямы пересыпаем золой из костров. Зола убивает заразу.

— Учить нас ещё будет, как нужду справлять, — буркнул Щукарь, кутаясь в тулуп. — Половину из сказанного мы и так знали, и сделать собирались…

— Половину, но не все, так что буду, дед. Потому что мне некогда тебя хоронить, если ты напьёшься из лужи, в которую кто-то нагадил выше по склону.

Щукарь открыл рот, закрыл и промолчал, потому что крыть было нечем.

— Мирон, это на тебе, — сказал Бурилом. — Возьми мужиков, размечай. Запруда, сортиры, зола.

— Сделаю, Атаман. Мы и так собирались такое делать, но Ярик получше предложил.

— Дальше, — я начертил на земле круг и от него линию вниз, к реке. — Вода. Сейчас женщины берут воду из ручья. На нужды хватает, но когда вы поле распашете откуда воду на полив брать?

— А ведь верно, — нахмурился Мирон. — Ручей маленький он пересохнет моментом, а то и вовсе зацветет. С реки придется таскать.

Мужики посмотрели в сторону яра и крякнули, представив путь, который пройдёет эта вода до верха.

— Вот и я так подумал, — буркнул я. — Подъём крутой, вёдра тяжёлые. Через седмицу такой работы у нас половина женщины, которым и придется эту воду таскать, сляжет с надорванными спинами.

— Это правда, — Бурилом нахмурился. — Я утром видел, как Дарья тащила. Она здоровая баба, и то еле дошла. Тогда нужно делать ворот с выносом над водой и вёдрами прямо из реки черпать.

Мужики согласно закивали.

— Можно и так, но я придумал получше, — я ухмыльнулся. — Значит, делаем ворот. Помните, как на реке ушкуй из ила тянули? Так вот, ставим на краю яра вертикальный ворот, запрягаем лошадь. Лошадь ходит по кругу, канат наматывается. К канату привязана бадья. Бадья ползёт вверх по склону, наверху опрокидывается в деревянный короб. Из короба вода идёт по желобам прямо к огородам и к стройке, а также к избам. Пить её нельзя, но мыться и стирать можно. Желоба — это распиленные пополам брёвна, выдолбленные изнутри. Понял, Дубина? — подошедший Дубина задумчиво кивнул, уже прикидывая в голове как делать. — Уклон надо сделать небольшой, чтобы вода не разгонялась.

Бурилом смотрел на чертёж на земле, и я видел, как у него в голове складывается картинка — лошадь, ворот, канат, бадья, короб, желоба. Простая механика, ничего сверхъестественного, но во время, где люди надрываются вёдрами, это было чудо.

— А лошади потянут? — спросил Мирон.

— Одна лошадь спокойно тянет бадью с водой вверх по склону. У нас десяток коней, можно менять. Лошадь работает полдня, потом отдыхает. Бадья ходит вверх-вниз без остановки. Воды хватит и для стройки, и для огородов, и для бань.

— Для бань? — Щукарь оживился. Слово «баня» действовало на старика, как слово «серебро» на Волка.

— Для бань. И ещё кое-что. Баню постоянно топить это хлопотно. Есть задумка лучше. Ставим столбы, на них — бочки. Бочки вымазываем чёрной сажей. Вода в бочках за день греется на солнце. Вечером мужики пришли со стройки — помылись. Женщины — помылись. Не баня, но тёплая вода каждый вечер. Грязь — это болезнь, а болезнь в тесноте…

— Хуже пожара, мы поняли, Кормчий, — Бурилом усмехнулся. — Ты это уже говорил.

— Повторю ещё раз.

Мимо шла Дарья к костру с котлом, остановилась, прислушалась. Поставила котёл на землю и подошла ближе.

— Это что вы тут рисуете?

— Как воду поднимать для полива и помывки, Дарья, — сказал я. — Воду на горбу таскать больше не придётся. Лошадь будет тянуть.

Дарья посмотрела на чертёж. Потом на Бурилома.

— Атаман, — сказала она таким голосом, от которого Бурилом непроизвольно выпрямился. — Если вы эту штуку не поставите, я вас всех сырой крупой кормить буду. Сухари и репа, пока не сделаете.

— Дарья, мы ещё не доспорили…

— Доспорите после. Эту хреновину, чтобы сегодня начали.

Она подобрала котёл и ушла, и по тому, как она решительно шла было ясно, что это не просьба, а ультиматум.

— Слыхал, Атаман? — Щукарь хмыкнул. — Дарья сказала — сегодня. Значит, сегодня.

— Придётся делать, — буркнул Бурилом и косо на меня посмотрел.

— Дальше, — я начертил на земле новую линию. — Земля. Целину пахать надо, иначе зиму не переживём. Соха целину не возьмёт, тут корни, дёрн, камни. Нужен плуг с железной штукой. Как ее…

— Лемехом? — подсказал Микула. — Было бы хорошо, да железа на такое нет.

— Из чего лемех ковать? — спросил Радим. Он все время слушал молча и очень внимательно, и это был его первый вопрос.

— Из трофейного оружия.

Мужики переглянулись и вытаращились на меня.

— Из оружия? — медленно спросил Бурилом.

— Ага, из трофейного. Микула сделает, да Микула? — кузнец кивнул и покосился на Атамана. Явно не верил, что тот отдаст хорошее оружие.

Радим аж привстал.

— Это же добыча, Кормчий. Мужики кровью за них платили. Ватажники не отдадут.

Бурилом посмотрел на Радима тяжёлым взглядом.

— А зимой они саблю грызть будут, Радим? Или снег жрать? Оружия у нас хватит, а пахать нечем. Делаем плуг.

— Делаем, — подтвердил Микула и растянул рот в улыбке.

Мирон сидел и моргал. Губы у него подрагивали, и я не сразу понял, что старик чуть не плачет. Настоящий плуг с лемехом. Для мужика, который всю жизнь ковырял землю деревянной сохой, это было как для Щукаря — новый корабль.

— Последнее, — я повернулся к Щукарю. — Дед, слушай. Строить будем не как раньше, когда каждый мужик сам себе дровосек, сам плотник и возчик. Бегает от делянки к стройке и обратно, меняя топор на скобель, и нигде не успевает. Делим людей на бригады. Одни только валят. Другие только шкурят. Третьи рубят чаши, и рубят по одному виду, чтобы каждая чаша подходила к любому венцу. Каждый делает одно дело, делает его хорошо и не мечется.

Щукарь слушал сначала с недовольством. Ему не нравилось, что его учит ремеслу желторотик. Но я и не учил, я просто взял правильную организацию и предложил этому старому ворчуну.

Потом в нём все же проснулся интерес, потом тот особый огонёк в глазах, который загорается у мастера, когда он слышит правильную мысль.

— Один размер для чаш, говоришь? — переспросил он. — Один на все срубы?

— Один. Сам знаешь как сделать лучше, тут я лезть не буду. Зато это будет быстро.

— Это я могу, — Щукарь забыл про тулуп и про украденный сон. — Лекало надо из дуба, чтобы не стиралось. По нему углём обводить. За полдня, Кормчий, сделаю такое лекало, что любой дурак по нему срубит.

— Ну, Кормчий, — сказал Бурилом, когда я замолчал. — За такое и впрямь стоило до рассвета будить. Сухим останешься.

— Щедро, Атаман.

— Не привыкай. Ну что, мужики? Вопросы есть?

Вопросов не было. Вернее, вопросов было столько, что никто не знал, с какого начать, поэтому все молчали и смотрели на чертёж на земле.

Щукарь уже вскочил и рыскал по лагерю в поисках подходящего обрубка для лекала. Мирон побежал прикидывать, где ставить ворот. Дарья уже пилила Бугая и Клеща, чтобы ставили столбы для бочек. Те не спорили, потому что с Дарьей не спорят.

К тому времени, когда солнце поднялось над деревьями, Хлынов уже гудел. Стучали топоры на делянке. Мирон размечал колышками места. Щукарь сидел на бревне и яростно тесал лекало, бормоча себе под нос. Дело пошло.

Я стоял на краю яра, смотрел на этот управляемый хаос и понимал, что на берегу я больше не нужен. Ключи от стройки передал, искру зажёг. Да и толку от меня на берегу?

Внизу, на воде, покачивалась «Навь». Она ждала, и я чувствовал это так же ясно, как чувствовал Дар. Вода звала, а дело, которое ждало на воде, было не менее важным, чем стройка на берегу.

Я повернулся и увидел Волка.

Десятник стоял поодаль, прислонившись к сосне, и задумчиво крутил в пальцах нож. Он смотрел на строительную суету с тем лёгким прищуром хищника, которому предложили заняться прополкой грядок.

— Что, друже, смотришь на них и думаешь — заскучаешь тут бревна таскать?

Волк криво ухмыльнулся и спрятал нож.

— Уже заскучал, Кормчий. Стою я и думаю, на кой-мне это всё, если руки чешутся совсем по другому делу.

— Да, у береговых своя война, — я кивнул вниз, на реку, где на волнах покачивалась «Навь». — А ты собирай парней.

Волк посмотрел на меня, и прищур его из скучающего стал внимательным.

— Куда идём?

— В Устье. У нас там к местным лиходеям счёты остались. Они поди думают, что мы про них забыли. Пора напомнить, а заодно кое-что у Грека забрать.

Волк молчал мгновение. Потом расплылся в улыбке.

— Когда отчаливаем?

— Сейчас посидим, придумаем как нам через княжьих пройти.

Волк оттолкнулся от сосны и пошёл к своим. Впереди ждало Устье, и счёты — дело, которое нельзя откладывать.

Мы сидели на краю обрыва, свесив ноги над рекой, и смотрели, как рассветная серость медленно ползёт по воде. Внизу шумел стрежень, и звук этот поднимался вверх, как гул из глубокого колодца. Волк сидел крайним справа и швырял мелкие камешки вниз, провожая каждый взглядом до самой воды.

Бес, Гнус, Лыко, Брага. Все здесь. Рыжий чуть позади, привалился к сосне и молчал, как обычно.

— Расклад такой, — Волк кинул очередной камешек и повернулся к нам. — В Устье просто так не зайти. После того как мы запань тараном прошли, Глеб, наверное, на ушах стоит. На реке дозоры поставил через каждую излучину. Мытные заставы будут шерстить всё, что плывёт. Нас будут искать и любой корабль, который покажется подозрительным, досматривать до последней доски.

— Хреново, — сказал Лыко, почёсывая подбородок.

— Хреново, — согласился Волк. — У кого есть мысли, как пройти, выкладывайте. Потому что у меня пусто.

Лыко подался вперёд, глаза его блеснули.

— А если ночью? Забьёмся в камыши, переждём до темноты. Вёсла тряпками обмотаем, проскользнём по-тихому. Вы так на Изяславовых ходили.

— Ага, проскользнёшь, — Бес покачал головой. — На Изяслава — это когда мы на маленькой лодочке шли вшестером, а у них десяток дозорных на всю реку стоял. И то два раза чуть не попались. А сейчас, после нашего тарана, они, скорее всего, по берегам костры жгут каждые полверсты. Секреты с факелами на каждом мысу поставили. Заметят на воде тень — расстреляют из луков, даже разглядывать не станут. Сначала стрелы, потом вопросы.

Лыко сдулся и замолчал. Брага, здоровый рыжебородый мужик из Волковых, откашлялся.

— А если ложное дно? Навалим сверху рыбы, бревён, мусора какого. Под ним ляжем. Пусть досматривают, пусть нос воротят от вони. Кто полезет копаться?

— Стража сейчас будет злая и нервная, — Волк усмехнулся без веселья. — Они подозрительный груз копьями протыкают до самого днища. Хочешь княжье копьё в бочину получить, пока под рыбой лежишь?

Брага представил и передумал.

— Тогда пешком, — Волк сам предложил, хотя по голосу слышно было, что вариант ему не нравится. — Прячем лодью выше по течению, идём лесом. Входим в Устье через малые ворота, как нищие бродяги. Тихо, без оружия и по одному.

— Мы идём груз продавать и за припасами, — сказал я. — На горбу это не утащить. И потом, посмотри на наши рожи. Какие из нас нищие бродяги? Стража на воротах нас повяжет моментом.

Волк сплюнул с обрыва и промолчал. Вариант «через лес» рассыпался, как и все предыдущие.

Повисла тишина. Стрежень шумел внизу, ветер тянул с реки. Мужики сидели на краю обрыва, и у каждого на лице читалась упрямая досада людей, которые знают, куда надо идти, но не видят дороги.

Я молчал и думал. В голове вертелось что-то, какая-то мысль, дерзкая и наглая, прямо на краю сознания, как рыба, которую видишь в воде, но не можешь поймать рукой. Что-то связанное с трофеями, с сундуками, с тем, как устроена жизнь на реке, где серебро открывает любые ворота. Мысль мелькала, ускользала, и от этого злость поднималась ещё сильнее, потому что я чувствовал — решение рядом, вот оно, протяни руку, а рука хватает воздух.

Волк швырнул ещё один камешек с обрыва и проводил его взглядом. Бес сидел неподвижно, уставившись на воду. Лыко ковырял трещину в камне. Брага чесал рыжую бороду.

Гнус не выдержал первым.

— Эх, хорошо торгашам живётся, — он с досадой сплюнул с обрыва и завистливо протянул. — Вот какому-нибудь Касиму сейчас благодать. Пузо толстое выпятил, в шелка замотался, морду надменную состроил, мытникам серебром звякнул — и плывёт себе в Устье, как хозяин жизни. Его ж ни одна княжья собака шмонать не станет. Кланяются да пропускают, ещё и дорогу уступают. А мы тут сидим, думаем, как бы не сдохнуть в грязи.

Мужики мрачно хмыкнули над чужим богатством, которого не видать.

— Завидуй молча, — огрызнулся Волк. — Тебя мамка барином не родила.

— Не родила, — Гнус вздохнул. — Мамка меня в канаву родила, и с тех пор я из неё вылезти не могу. Вот скажи, Волк, чем Касим лучше меня? Тем что у него пузо шире и грамоты с печатями? Дай мне халат да печать — я тоже мимо любой заставы проплыву, ещё и руку для поцелуя протяну.

— Да любого из нас в халат заверни, все равно как ободранные крысы смотреться будем, — сказал Лыко, и мужики заржали.

Я замер.

Мысль, которая крутилась на краю сознания всё утро, вдруг перестала крутиться и встала на место. Касим. Грамоты. Печати. Халат. Толстое пузо и надменная морда. Мытники, которые кланяются и пропускают.

Смех мужиков стих. Они увидели моё лицо и замолчали, один за другим.

— О, — протянул вдруг Рубец. — Так Кормчий смотрит, когда в голове у него складывается что-то такое, от чего потом всем будет весело, страшно или и то и другое сразу.

— Гнус, — сказал я тихо, не отрывая от него глаз. — Повтори. Про Касима. Про то, как его пропускают.

— Ну… Касим. Пузо, шелка, грамоты с печатями. Мытникам серебром звякнул — и плывёт. Никто не трогает.

— Вот именно, — сказал я. — Никто не трогает, потому что у него грамоты с печатями, богатый груз и охрана, которая выглядит как верная гридь, а не как лесная шваль. Мытари бумаге и серебру верят больше, чем своим глазам.

Я выдержал паузу, глядя на их хмурые лица, и выдал:

— Мы пойдём в Устье. В открытую. На Касимовом струге и под его флагом. Пройдём мытников, звякнем серебром и поплывём дальше, а они нам вслед ещё и шапки снимут.

Над обрывом повисла звенящая тишина.

Камешек, который Волк вертел в пальцах, выпал и стукнулся о землю. Десятник медленно повернул ко мне лицо. В его глазах читалось неподдельное охреневание.

— Ты… умом помутился, Кормчий? — хрипло выдохнул он. — Прямо в пасть к княжьим псам⁈ Нас же там на первом досмотре враз признают и на реях вздёрнут!

— Да нас даже досматривать не станут! Мы ж на упырей болотных похожи! — Лыко аж вскочил на ноги, забыв про край обрыва. Он схватился за свою грязную рванину. — Ты на нас посмотри! Кольчуги висят как мешки, тряпьё в крови и саже, бороды до пупа, несет от нас как от стаи дохлых барсуков! Бани-то нету. Какой мытник в здравом уме поверит, что мы — купеческая стража⁈ Нас с берега из луков положат!

Я спокойно выслушал этот взрыв негодования и ухмыльнулся.

— Верно говоришь, Лыко. В таком виде вас только в канаву бросать. Значит, сорвём с себя упырей и станем людьми.

Я поднялся, стряхивая хвою с портов.

— Кольчуги, что с Касимовых дружинников сняли, тащим к Микуле. Пусть берёт клещи, подгоняет по фигуре, чтоб броня сидела как влитая, а не болталась. Шишаки оттереть песком до блеска. И главное… — я выразительно посмотрел на заросшего Лыко. — Мы моемся. Бороды ровняем, кого надо — бреем наголо. Тряпок богатых в Касимовых сундуках и с охранников его на целую ватагу хватит, нарядим всех. Купеческая охрана должна выглядеть дорого, чтобы у стражи даже мысли не возникло наши сундуки трясти.

Лыко уставился на меня дикими глазами, словно я только что приказал ему сожрать собственный топор.

— Побриться⁈ — взвыл он. — Кормчий, я бороду три года не трогал! Да меня бабы свои не узнают! Мы чай не девки дворовые, ради красы рядиться⁈

— Не ради красы, дубина, — жёстко отрезал я. — А ради того, чтобы твоя пустая башка осталась на плечах. Справный мужик в чистом и с грамотой — это уважаемый страж. Грязный мужик с грамотой — это тать, которого ждёт осиновый кол. Разница в одной помывке и ножницах. Понял?

Лыко сглотнул, не найдя, что ответить.

— Бес, скажи, что он белены объелся! — он с надеждой повернулся к нему.

Но Бес молчал. Он смотрел на меня своим немигающим, цепким взглядом, потому что уже прокрутил план в голове, взвесил риски и не нашёл в нём дыр.

— Это безумие, — наконец тихо произнёс Бес и вдруг жутко оскалился. — Наглое, верное безумие. И именно поэтому оно сработает. Грамоты настоящие, товар тоже. Мытарь сверяет бумагу, а если добрая броня и сытые лица бумагу подтверждают — он кланяется и берёт пошлину. Никто не ждёт, что тати придут к мытарям сами, да ещё и в шелках. Кормчий прав.

Волк с силой провёл огромной ладонью по лицу, словно стирая остатки сна и шока. Я видел, как в его взгляде сомнение уступает место тому бешеному азарту, который всегда загорался перед хорошей сечей.

— Ладно, Кормчий… — протянул десятник, криво ухмыляясь. — Допустим, мы отскребём грязь. Допустим, нарядимся и станем блестеть ярче княжьего зада. Но кто из нас будет купцом? Кому мытарь в глаза смотреть будет, когда грамоту проверять станет? Ни у кого из нас морды торгашеской нет.

Я посмотрел на Гнуса. Гнус посмотрел на меня и по его лицу медленно поползло понимание, от которого он побледнел.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет. Даже не думай, Кормчий. Я не…

— Об этом в следующей части, — я усмехнулся и повернулся к мужикам. — Сначала решим главное. Мы идём?

— Идём, — сказал Волк.

— Идём, — кивнул Бес.

Остальные переглянулись и кивнули, потому что план был дерзкий, наглый и безумный, а других планов не было.

Рыжий широко, во весь рот ухмыльнулся, что для Рыжего было редкостью, и пихнул Гнуса локтём.

— Ну раз мы теперь знатная стража, то Гнус у нас, стало быть, самим Касимом будет. Вон у него харя какая «откормленная» — в самый раз для торгаша.

Обрыв взорвался хохотом. Лыко заржал, запрокинув голову. Брага хлопал себя по коленям. Волк скалился, глядя на Гнуса. Даже Бес дёрнул уголком рта.

Гнус побагровел и замахал здоровой рукой.

— Да идите вы в пень! Какой из меня Касим⁈ Рука на перевязи, морда тощая! Касим — купчина бусурманский, здоровый, а я…

— А ты — Касим, — сказал я.

Смех оборвался. Мужики посмотрели на меня.

— Рыжий дело говорит. Гнус, слушай. Рука на перевязи помехой не станет. ЭТо наоборот хорошая легенда. На караван напали лихие, большой корабль повредили, стрелой зацепили. Купец ранен, лежит под навесом, стонет, на мытарей смотрит как на грязь. Они к нему с вопросами, а ты морщишься и отворачиваешься. Богатые торгаши так и делают — для них стражник не человек, а назойливая муха. Чем меньше говоришь, тем лучше, а говорить с мытарями будет Бес.

Бес кивнул.

— Бес — приказчик, доверенное лицо купца, — продолжил я. — Хозяин ранен, делами ведает приказчик. Грамоты предъявит, серебро за проход отсчитает, на вопросы ответит. Гнус лежит и стонет.

— А если мытарь мимо приказчика полезет? — спросил Волк. — К самому купцу?

— Тогда Гнус простонет что-нибудь невнятное, махнёт рукой и отвернётся. Раненый купец имеет право быть грубым.

Гнус сглотнул. Посмотрел на перевязанную руку.

— Ладно, Кормчий. Буду Касимом, но если меня повесят — я тебе с того света буду каждую ночь байки рассказывать. Без перерыва. Всю вечность.

— Страшнее кары не придумаешь, — согласился я.

Пока уточняли детали плана, Лыко притащил из лагеря узел с Касимовыми вещами. Тюк развязали, вытряхнули на камни.

Сверху лёг необъятный шёлковый халат, расшитый золотой нитью. За ним — широкий пояс с серебряными бляхами, пара мягких сапог с загнутыми носами.

— Ну, — оскалился Волк, пихнув Гнуса в спину. — Примеряй давай, Касим.

Гнус уставился на узел с шелками так, словно оттуда сейчас гадюка выпрыгнет. Сплюнул с досады, стянул здоровой рукой свою драную, провонявшую потом рубаху и, кряхтя, полез в ханский шёлк.

Халат сел на него криво и повис мешком — Гнус был тощий, как весенний волк, а Касим — купчина в три обхвата. Широченные рукава скрыли руки целиком, подол поволокся по земле. Гнус стоял на краю яра, хлопая глазами, нелепый и жалкий, как огородное пугало, которое спьяну нарядили в боярские одежды.

Над обрывом грянул такой хохот, что с ближайших сосен иголки посыпались. Мужики ржали в голос, сгибаясь пополам. Лыко хлопнулся на землю и засучил ногами, завывая от восторга. Волк упёрся руками в колени, сотрясаясь от хриплого смеха, а Брага просто выл, утирая слёзы.

— Ой, не могу! — сипел Лыко, хватаясь за живот. — Чистый бай! Только почему рожа такая постная, будто он не вино жрал, а уксуса хлебнул⁈

Я не смеялся, а прищурился, глядя на Гнуса. Мысленно подложил ему под халат десяток рубах для солидного пуза. Надел на тонкие пальцы перстни. Намотал на голову чалму, скрывая лопоухость. Подвёл глаза сажей. Посадил под навес на корме, в тень, с перевязанной рукой и капризной, недовольной миной…

Сойдёт.

— С тряпками под пузом и перстнями — будет то что надо, — громко сказал я, обрывая хохот. — Грамоты Касимовы у нас на руках, печати при нас. Это наш главный щит. Но есть одна загвоздка.

Смех разом стих. Мужики насторожились.

— Какая? — подобрался Волк, мигом растеряв всё веселье.

Я обвёл тяжёлым взглядом их заросшие рожи, драное тряпьё, всклокоченные бороды, в которых застряла хвоя, и руки, чёрные от многодневной копоти.

— Стража не поверит справной купеческой гриди, от которой несёт лесом и кислятиной за версту. Вы сейчас выглядите как упыри, которых из могилы выкопали, а обратно закопать забыли. Думали, похихикаете над Гнусом и всё, забуду я про вас? Не выйдет.

Мужики замерли, напрягшись, словно почуяли засаду.

— Так что спускайтесь в лагерь и тащите к кострам котлы с водой, — я плотоядно ухмыльнулся, глядя на их вытянувшиеся лица. — Будем делать из вас людей.

— Так вам и надо! — припечатал Гнус. — Я какую попало охрану не потерплю! Ишь, выискались тут насмешники. Маститого купца рожами своими грязными позорить!

Зою я нашёл у поварни. Она помогала Дарье выкручивать после стирки порты. Когда я подошёл, Зоя обернулась с той быстрой настороженностью, с какой оборачивалась всегда, заслышав мои шаги, — будто ждала и пугалась этого одновременно.

— Зоя, — сказал я, останавливаясь рядом. — Надо, чтобы ты меня постригла.

Она замерла. Мокрая ткань выскользнула из её онемевших пальцев и шлёпнулась обратно в таз. Зоя посмотрела на меня, потом перевела растерянный взгляд на Дарью.

— Тебя? Постричь?

— Меня. И потом ещё двадцать мужиков.

— Двадцать⁈ — она сглотнула, вытирая мокрые руки о передник.

— Двадцать. Но начнём с меня. Найди ножницы, попроси Микулу подточить, чтоб не жевали волос и нож спроси самый острый. Волосню с лица убирать будем.

Зоя стояла и хлопала глазами. Одно дело — штопать Кормчего в полутьме, когда никто не видит, и совсем другое — встать перед всей ватагой с ножом у его горла. Руки у неё мелко задрожали.

Я шагнул ближе и перехватил её запястье.

— Не дрейфь, — сказал я тихо, глядя ей прямо в глаза. — Руки у тебя верные, я знаю. Зашиваешь ты не хуже лекаря, значит, и с ножом справишься. Сделаешь всё как надо.

Она судорожно выдохнула, кивнула, высвободила руку и пошла к кузне — уже не бегом, а быстрым, сосредоточенным шагом.

Дарья молча подняла брошенный Зоей край мокрых портов, с силой выкрутила, так что вода ручьём ливанула на землю, и перебросила через верёвку.

— Мужики котлы греют, — сказала она, не глядя на меня. — Теперь волосы резать. Шкуры свои решили отскрести. К чему готовитесь, Кормчий? В Устье так просто не пустят, хоть с мытой шеей, хоть с грязной.

— Пустят, Дарья. Если мы туда не как лесные тати придём.

Она наконец повернулась. Прищурилась, вытирая лицо тыльной стороной предплечья.

— А как кто?

— Как личная гридь купца Касима. Нарядим мужиков в дорогое, отмоем, железо на них начистим. Мытарь на заставе увидит сытую, богатую охрану, увидит печать — и пропустит. А на грязных оборванцев он сразу дружину натравит.

Дарья долго смотрела на меня. В её глазах читалось понимание того, по какому тонкому льду я собираюсь провести ватагу.

— Прямо в волчью пасть, — сказала она. — В шелках да с грамотами. А если мытарь присмотрится? У нас же половина взятых кафтанов в кровище да рубленые. Под шелками дыру не спрячешь.

— А вот это уже вас, женщины, просить будем, — я улыбнулся. — Заштопать так, чтоб ни одна княжья собака не придралась. Справитесь?

Дарья поджала губы, сурово кивнула и потянулась за следующей мокрой рубахой.

— Тряпки мы заштопаем, Кормчий. Ты главное сделай так, чтоб мне потом мужиков зашивать не пришлось, когда они из Устья вернутся.

— Вернёмся целые. Обещаю.

— Обещает он… — проворчала она себе под нос, с остервенением выкручивая ткань. — Каждый раз обещает, а у меня каждый раз седых волос прибавляется. Иди уж, купеческая морда. Ждёт тебя твоя вода.

Я усмехнулся и пошёл к реке.

Мужики стаскивали кипяток к заводи за камнями. Дарья выдала им ведёрко щёлока — мутной, желтоватой жижи, от которой резко разило мокрой золой. Вместе с щёлоком все наши двадцать рыл потянулись за камни.

Бухтели все. Не потому что мытьё — диковина, а потому что мытьё без бани — это совсем не то. В Гнезде баня по-чёрному с каменкой и вениками стояла у воды. Топили её жарко и после неё ты выходил как заново рождённый. А тут — котёл с водой, ледяной речной сквозняк и едкая зола. Разница, как между наваристой ухой и сырой рыбиной с ладони.

Когда в дело пошёл щёлок и жёсткие пучки сухого камыша вместо мочалок, бухтение сменилось шипением. Щёлок не пенился — он ложился на кожу склизкой, жгучей плёнкой, безжалостно разъедая въевшийся пот и многодневную копоть.

— Эх, баньку бы сейчас… — Лыко сдавленно крякнул, остервенело сдирая с себя грязь. — С парком, с веничком берёзовым. А тут стоишь голый на ветру, как дурак, и шкуру с себя скребёшь.

— Баньку ему, — буркнул Волк. Он драил широкую грудь куском грубой холстины так, словно хотел добраться до костей. — Дубина баню ещё не поставил. Скребись чем есть.

— Волк, а ты спину потри, там у тебя между лопаток полоса грязная. Сам не достанешь.

— Сам достану.

— Не достанешь, руки коротки. Давай помогу.

— Тронешь — убью.

— Ну и ходи грязный.

Гнус мылся одной рукой и непрерывно ругался, не останавливаясь как ручей журчит. Клещ взялся ему помогать, и Гнус сорвался на визг, потому что здоровяк Клещ драил его спину так, будто очищал днище струга.

— Тише ты, медведь! У меня кожа, а не доска!

— Терпи. Касимы с грязными шеями не ходят.

Щёлок яростно впивался в свежие боевые ссадины. Я зачерпнул едкой воды и щедро плеснул себе на плечи. Рядом Рыжий молча мылил плечо, на котором наливался чернотой здоровенный кровоподтёк от удара о борт при таране.

— Бес, а ты чего тихий такой? — спросил Брага, отплёвываясь от попавшей в рот зольной воды.

— Моюсь.

— И всё?

— И всё. Моюсь, и не ору. Попробуй, может, понравится.

— Суровый ты мужик, Бес.

— Скоро ещё и чистый буду.

Вскоре на берег вылезли двадцать красных, как варёные раки, злых и продрогших мужиков. Кожа у всех горела и скрипела от чистоты. Расселись сохнуть на солнце, и Лыко с тоской посмотрел в сторону только начавшейся стройки.

— Кормчий, когда вернёмся из Устья — первым делом баню ставим. Я тебе вместо Дубины сам срублю, только чтоб больше вот так, на ветру, не стоять.

— Договорились, Лыко.

У костров нас ждали Зоя и Микула.

Зоя сидела на чурбаке, разложив на коленях чистую тряпицу, а на ней — ножницы, которые Микула подточил до бритвенной остроты, и нож с тонким лезвием. Увидев двадцать голых по пояс мужиков, красных и злых, она нервно сглотнула, но инструмент из рук не выпустила.

Микула стоял рядом, скрестив чёрные от вечной копоти руки на груди. Он смотрел на отмытую ватагу с таким выражением, с каким кузнец смотрит на что-то непонятное и потому подозрительное.

— Вы чего задумали, обормоты? — спросил он, переводя взгляд с одного красного лица на другое. — К смерти готовитесь, что ли, раз намылись?

— К жизни, Микула, — Волк подсел к костру и вытянул ноги, подставляя их теплу. — Мы в Устье идём. Под видом Касимовой охраны.

Микула помолчал, переваривая.

— Под видом охраны, — повторил он медленно. — Вот этих вот, — он ткнул пальцем в Лыко, который сидел мокрый и несчастный, — за дорогую гридь выдавать будете?

— Для того и моемся. И потому тебе работа есть. Кольчуги трофейные, те, что с Касимовых сняли, надо подогнать, чтобы сидели как влитые, а не болтались, как на чучеле. Справная охрана — это когда железо на мужике играет, а не гремит.

Микула покачал головой.

— Во сумасшедшие, — сказал он без злости, скорее с уважением признавая чужую дерзость. — Ладно. Пошли вашу сбрую смотреть.

Он развернулся и пошёл к навесу, где лежало трофейное железо. Волк поднялся и зашагал следом.

— Ну, мужики, — сказал я оставшимся. — Пока Микула железом занимается, мы займёмся головами. Кто первый?

Мужики переглянулись и промолчали, потому что стричься перед всей ватагой, да ещё девке доверить нож у горла, — это для многих было страшнее стрежня.

Тогда я сел на чурбак перед Зоей.

— Начнём с меня.

Зоя встала за моей спиной, и я почувствовал, как её пальцы коснулись волос. Они дрожали.

— Спокойно, — сказал я, не оборачиваясь. — Бока снимай полностью. Макушку оставь, там на хвост хватит. Начинай с правого виска.

Мужики обступили нас кольцом. Они смотрели молча с настороженным любопытством. Так наверное смотрят на лекаря, который режет рану, — хочется и отвернуться, и глаз не отвести.

Зоя подняла ножницы. Первый щелчок был робким и осторожным. Прядь упала на землю. Второй щелчок чуть увереннее. Третий — ровнее.

— Молодец, вот так. Короче бери, — сказал я. — Не жалей. На висках ничего не должно остаться.

Ножницы защёлкали быстрее. Зоя входила в ритм и смелела. Волосы сыпались на плечи и голова легчала с каждым щелчком.

Когда виски стали голые, Зоя взяла нож. Пальцы ещё подрагивали, но уже от сосредоточенности. Она натянула кожу на виске, как я показал, и повела лезвие вверх, снимая щетину до синевы. Нож шёл ровно, без зарезов. Микула наточил его так, что волос срезался от одного прикосновения.

— Хорошо, — сказал я, когда она закончила бока. — Теперь лицо. Всё снимай, полностью.

Бороды у меня толком не было — молод ещё для окладистой, только жёсткая двухнедельная щетина отросла. Зоя намазала мне щёки щёлоком и осторожно повела ножом от уха к подбородку, задерживая дыхание на каждом движении. Лезвие скользило по коже, оставляя за собой чистую, гладкую полосу.

Когда с лицом закончила, обошла меня кругом, проверяя работу. Сняла пропущенный клочок за ухом. Подровняла хвост на макушке, стянула его шнурком. Отступила на шаг.

И на обрыве стало тихо.

Мужики смотрели на меня и удивленно молчали. Лыко открыл рот и забыл закрыть. Брага присвистнул. Даже Бес чуть приподнял бровь, что для Беса означало крайнюю степень впечатления.

Я провёл ладонью по голому виску, по гладкой щеке. Ощущалось непривычно и легко. Голова будто стала вдвое легче, и ветер с реки холодил кожу там, где раньше лежали волосы.

— Ну? — спросил я.

— Ни хрена себе, Кормчий, — Лыко разглядывал меня, наклоняя голову то влево, то вправо, как собака, которая увидела что-то новое. — Ты ж на другого человека стал похож. На северного наёмника. Из тех, что за серебро города берут.

— В том и смысл, Лыко.

— А я думал, ты просто для красы.

— Для красы я бы ленточку в хвост вплёл, а это — чтобы мытарь на заставе посмотрел и вопросов задавать не захотел. Справная гридь так стрижётся, чтобы шлем на голый висок садился плотно и волосы в бою на рожу не лезли. Мытарь это знает и увидит воина, а не лесного бродягу.

Лыко смотрел на меня ещё мгновение. Потом встал, подошёл к чурбаку, сел и повернулся к Зое.

— Ну что, рукодельница, давай. Скреби меня. Голову полностью, а то я плешивый, бороду ровняй. Раз Кормчий сказал — значит, надо.

Зоя посмотрела на меня. Я кивнул. Она подняла ножницы, и на этот раз руки у неё не дрожали.

После Лыко сел Брага. После Браги — Хмарь. Потом Ворон, потом Клещ, вернувшийся от Микулы. Мужики усаживались на чурбак один за другим. Зоя стригла, брила, ровняла, и с каждым следующим руки её становились увереннее. К пятому мужику она уже не задерживала дыхание, к десятому — работала быстро и ловко, как работает мастер, нашедший своё дело.

Мужики, дождавшись очереди, трогали голые виски, проводили ладонями по гладким щекам и не узнавали друг друга. Лыко полностью лысый и с короткой бородкой стал похож на варвара. Брага без космов превратился из лешего в широкоплечего рубаку с квадратной челюстью. Хмарь помолодел лет на десять.

— Зоя, у тебя руки золотые, — сказал Клещ, ощупывая свою голову. — То-то кормчий на тебя запал. Благодарстую, девица! — расплылся в улыбке он.

Зоя кинула на меня взгляд и порозовела, ну а я просто улыбался.

— Она нас сделала красавцами, — Гнус вертелся, пытаясь разглядеть себя в отражении в котелке с водой. — Бес, глянь, я же просто жених! Хоть на смотрины иди!

— Ты Касим, — напомнил Бес. — Касимы на смотрины не ходят. Они себе жён покупают.

— Тоже неплохо.

Зоя молчала и прятала улыбку, но по тому, как алели её щёки, было видно, что похвала ей дороже любого серебра

Мешки с тряпьём притащили от навеса и на свет полезло Касимово добро. Точнее не Касимого, а его мертвой гриди, ну и запасов у него немного имелось. Мужики обступили барахло и притихли, потому что такое тряпьё большинство из них видело только на чужих плечах.

— Разбирай, — сказал я. — Кому что по размеру. Примеряйте.

Они полезли в сундуки с азартом, с каким лезут в добычу после набега, только вместо серебра хватали рубахи и кафтаны. Лыко натянул бусурманскую рубаху из тонкого льна и провёл рукой по ткани с таким лицом, будто погладил кошку. Брага влез в суконный кафтан и расправил плечи.

— Мужики, — сказал Гнус, оглядывая честную компанию. — А мы ничего так. Прямо боярские дети.

— Боярские дети не воняют щёлоком, — заметил Бес. Он стоял в стороне и смотрел на мужиков спокойным оценивающим взглядом.

Потом подошёл к Лыко, развернул его за плечо и ткнул пальцем в спину.

— Это что?

Лыко скосил глаза, пытаясь заглянуть себе за плечо. На спине кафтана зияла рваная дыра и вокруг неё расплывалось бурое, засохшее пятно.

— А у Браги воротник гляньте, — добавил Бес, не повышая голоса. — Бурый до середины. И у Хмаря на рукаве. Странноватая купеческая охрана, да?

Хмарь поднял рукав, увидел пятно и скривился. Веселье сдулось, как парус без ветра.

— Значит, берём щёлок, — сказал я, — тащим тряпки к реке и стираем. Трёте, бьёте о камни, полощете. Пока не станут как новые. Дырки женщины зашьют, Дарью я уже попросил, но отстирать — наше дело.

— Кормчий, — Лыко посмотрел на меня с тоской. — Мы же воины. Нас стирать не учили.

— Сегодня научитесь. Бей о камни, три щёлоком, полощи. Если женщина справляется, то и ты справишься, или ты слабее бабы?

Лыко стиснул челюсть, подхватил свой кафтан и потопал к реке. За ним потянулись остальные. Зрелище это было такое, что Дарья, наблюдавшая от поварни, прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться, — двадцать стриженых, красных, злых мужиков шли к воде с тряпьём в руках и выглядели так, будто их отправили на самое страшное задание в жизни. Если бы не дело, которое я предложил, они бы в жизни не согласились.

С берега вскоре донеслись звуки ожесточённого хлопанья мокрой ткани о камни, плеск воды и ругань.

— Лыко, ты не стираешь, ты тряпку убиваешь!

— А как ещё⁈ Оно не отходит!

— Щёлоком замочи сначала, потом три! Бабы так делают!

— Откуда ты знаешь, как бабы делают⁈

— У меня мамка была, в отличие от тебя!

— Гнус, ты одной рукой полощешь? Давай помогу!

— Отстань, Клещ! После твоей помощи у меня кожи на спине не осталось, я тебе тряпки не доверю!

Я сидел рядом и тоже стирал, и впервые за долгое время мне было по-настоящему смешно, потому что жизнь иногда подкидывает такое, чего не придумает ни один сказитель, — двадцать головорезов, от которых стража разбегается, стоят по колено в воде и стирают бельё, ругаясь на всю реку.

Тряпки сохли у костров на жердях. Летнее солнце справилось быстро. Женщины забрали кафтаны ещё влажными, зашили каждую дыру так, что найти шов можно было, только если знать, где искать.

Ну а к вечеру парни оделись. Принарядились, можно сказать.

Лыко затянул пояс поверх тёмного кафтана, и его скуластое лицо над дорогим воротником стало неузнаваемым. Он стал как настоящий наёмник, из тех, что стоят за спиной богатого человека. Брага в чистой льняной рубахе выглядел так, будто вчера охранял ханский караван, а не стирал тряпки на камнях. Клещ с Бугаём влезли в подогнанные Микулой кольчуги, надраили шишаки до слепящего блеска и встали рядом похожие на два здоровенных быка, от которых мытарь шарахнется и вопросов задавать не станет.

Бес надел тёмный кафтан, простой пояс, сапоги. На нём это сидело так, будто чистая одежда — его привычное состояние, а лесная грязь была случайностью.

— Мужики, — Лыко оглядел товарищей. — Мы ведь и правда на гридь похожи. На настоящую.

— Потому что вы и есть настоящая гридь, — сказал Волк. Десятник стоял чуть в стороне в кольчуге, которую Микула посадил ему по плечам как вторую кожу. Волк всегда выглядел опасным, но сейчас он выглядел опасным и дорогим, а это совсем другое дело.

К кострам начали подтягиваться женщины, разглядывая эдаких молодцов. Останавливались, смотрели, шептались, прикрывали рты ладонями.

Дарья вышла и замерла. Оглядела строй с головы до ног. Потом ещё раз, уже медленнее.

— Ну дела, — сказала она.

Из-за её спины выглянула Зоя. Посмотрела на мужиков и остановила взгляд на мне. Я стоял среди своих в чистом кафтане и подмигнул девчонке, весело улыбаясь. Она засмеялась и отвела взгляд.

Бурилом пришёл со стройки. Рубаха его была в опилках, руки в смоле, борода всклокочена. Увидел ватагу и нахмурился.

— Вы чего тут, на смотрины вырядились?

— Ничего ты не понимаешь, атаман! — Дарья развернулась к нему так, что Атаман даже опешил. — Глянь, какие орлы! Хоть посмотреть приятно, не то что на вас, леших! Ты когда бороду последний раз ровнял? В ней уже воробьи гнездиться могут!

Бурилом посмотрел на Дарью, на хихикающих женщин, скалящуюся ватагу и благоразумно промолчал.

Я с весельем смотрел как мужчины расправляют плечи. Женское внимание всегда делает с мужчиной то, чего не делает ни серебро, ни меч.

И тут из-под навеса вылез Гнус.

Необъятный шёлковый халат, расшитый золотой нитью, сидел на нём ладно, потому что под халатом были свёрнутые тряпки, превратившие тощего Гнуса в пузатого купчину. На голове чалма, намотанная хоть и криво, но внушительно. Лицо подведено сажей, как у бусурман. От этого Гнусовы глаза казались хитрыми и колючими. На пальцах здоровой руки — два перстня с камнями. Больная рука покоилась на перевязи из дорогого шёлка.

Гнус задрал подбородок, прищурился, окинул мужиков ленивым надменным взглядом и процедил:

— Ну что, стража? Чего застыли? Готовы служить своему господину?

Мгновение тишины. Потом Лыко крякнул. Брага хрюкнул. Клещ зажал рот кулаком. И тут прорвало всех — ватага заржала так, что с ближней сосны сорвалась ворона.

Я смотрел на Гнуса и видел настоящего южного купца. Раненого, капризного, которому все вокруг должны и которого нельзя трогать. Тряпье под халатом давало нужный объём, а надменный прищур Гнус держал так, будто всю жизнь этому учился.

Сойдёт. Ещё как сойдёт.

Я обвёл взглядом свой отряд. Ни один мытарь на реке не заподозрит в них лесных ушкуйников, потому что выглядели они как справная купеческая гридь при раненом хозяине.

Я посмотрел на реку, где у берега покачивался трофейный струг с Касимовым флагом на мачте.

— Отлично вышло. Ждем когда Микула доделает кольчуги, грузим товар и выходим.

Привет, ребята. С завтрашнего дня и до конца тома главы будут выходить через день. Мне нужно немного выдохнуть и спланировать историю дальше. Спасибо вам за понимание;)

Следующим утром я сидел на бревне у обрыва и никак не мог отпустить мысль, которая грызла меня со вчерашнего вечера.

Мы пойдём в Устье под Касимовым именем, пройдём мытарей, закупим всё, что нужно Хлынову, и вернёмся. Хорошо. А потом? Касим мёртв, и рано или поздно кто-нибудь об этом узнает, потому что торговый люд болтлив, а река не умеет хранить тайны. Когда это случится, Касимовы грамоты превратятся в приговор для любого, кто с ними попадётся.

Один рейд под чужим именем у нас может и получится, если повезёт. Дальше — всё, ход закрыт.

А остатки серебра и шёлка? А другой товар, который мы возьмем на юге? Всё это добро, которому радуются мужики, будет лежать в Хлынове мёртвым грузом. В деревнях продавать такой товар бесполезно. Там таких денег отродясь не было. Менять тоже бесполезно. Шёлк это вообще отдельная песня. Он стоит огромных денег. Мы будем сидеть на яру, богатые и голодные, как пёс, который стережёт кость, но не может её сгрызть.

Как из этого вылезать — я не знал, и от незнания злился, потому что привык, что голова моя даёт ответы, а тут голова молчала, как пустой колодец, в который орёшь и слышишь только собственное эхо.

Рядом, у самой воды, сидел на корточках Карасик. Пацан прибился ко мне и с тех пор держался рядом, словно щенок возле того, кто первый его накормил. Семьи нет, а один он кому нужен? Тем более спина после плети у него ещё не до конца зажила. Среди здоровых мужиков, которые ворочали брёвна и тесали срубы, он чувствовал себя лишним. Никто ему этого не говорил, но Карасик и без слов всё понимал, и от этого старался быть нужным — подай, принеси, подержи. Так и вышло, что я забрал его под свою опеку. Кормил хорошо, учил, ну и поручал мелкие дела, с которыми он мог справиться.

Сейчас он остервенело тёр свою рубаху щёлоком. Тонкие руки покраснели до локтей, но пацан не сдавался. Скрёб и скрёб, потому что пятно не отходило, а Карасик был из тех упрямых, кто не отступает, пока дело не сделано, даже если дело — бурое пятно на ветхой рубахе.

Я посмотрел на его красные руки и на мутный щёлок, стекающий с ткани. Вспомнил, как вчера мы скреблись этой дрянью. Клещ тогда выл, что глаза разъело, а Лыко просто шипел сквозь стиснутые зубы.

Да уж. Было бы у нас нормальное мыло, горя бы не знали.

Я выпрямился на бревне так резко, что Карасик вздрогнул и обернулся.

Можно же попробовать его сварить. А как?

Жир и щёлок дают мыло это я знал из своей прошлой жизни, воспоминания о которой сейчас лежали на дне памяти, как затонувший топор. Я стиснул виски ладонями и закрыл глаза.

Первым всплыло видео. Бородатый мужик на канале про выживание сидел у костра и варил мыло. Он топил жир, заливал щёлоком и мешал всё это добро, морщась от вони. На выходе у него получилась бурая, склизкая жижа, которую он назвал мыльный клей. Ей можно отмыть руки, но она расползалась между пальцами.

Значит, жир плюс щёлок — это только половина дела. Как из этой жижи сделать твёрдый брусок? Я сидел, пытаясь нащупать нужный осколок памяти, и тут вспомнил свою бабушку.

Воспоминание пришло вместе с запахом печного дыма и кислого теста. Моя бабушка презирала покупное мыло. Так вот для бани, после забоя свиньи, она варила настоящее мыло из обрезков и нутряного сала. Добавляла туда травы и многое другое для нежности и запаха, а потом…

Что же она потом туда бросала? Ведь помнил же, но как назло именно сейчас вспомнить не могу.

Она ведь даже мне об этом говорила, многозначительно поднимая палец. Я прокрутил в голове все воспоминания с ней. Жир, щелок, мешать, травы и… да чтоб тебя, пакость!

Что мы имеем? Вода с жиром. Как сделать так чтобы мыло всплыло наверх, отделившись от воды?

Нужно изменить саму воду. Сделать её тяжелее и плотнее, чтобы она сама вытолкнула мыльную гущу наверх. А чем в деревне утяжеляют воду? Что забирает в себя влагу?

В памяти вдруг ярко мелькнула картинка: бабуля зачерпывает из деревянной бадьи горсть белых кристаллов и щедро швыряет прямо в кипящее варево.

Высаливание. Бабушка произносила это слово так, будто делилась великой деревенской тайной.

Соль же! Елки-палки! Вот чего не хватало. Вот что превращает жижу в твёрдый кусок.

Я открыл глаза. Солнце уже поднялось над яром, где стучали топоры строителей. Карасик сидел у воды, остервенело скрёб свою рубаху и поглядывал на меня с явной тревогой. Кормчий, который долго сидит с закрытыми глазами и молчит, пугал его больше, чем Кормчий, раздающий приказы.

— Карасик, — сказал я, поднимаясь. — Достирывай рубаху и пошли химичить.

— Куда?

— К Дарье. За котелком.

Пацан выжал рубаху, вытер красные от щёлока руки о штаны и побежал следом.

Дарья стояла у костра и мешала кашу в большом котле. Когда я подошёл, она смерила меня таким взглядом, каким хозяйка смотрит на кота, подозрительно трущегося у стола.

— Чего тебе, Кормчий?

— Котелок нужен, Дарья.

— Зачем тебе мой котелок?

— Мы с Карасиком варить будем одну важную штуку, — я потрепал мальчишку по голове, а тот сразу приосанился. — Если получится — тебе первой покажу, сама потом благодарить будешь.

— Благодарностей он захотел, — Дарья хмыкнула. — Бери вон тот, с отбитым краем. Только смотри, Кормчий, если прожжёшь мне дно — я с тебя за него три шкуры спущу.

— Не прожгу. И сала мне дай. Кусок нутряного, старого, какое не жалко.

— Сала ему! У меня каждый кусок на счету, а он сало переводить вздумал!

Она посмотрела на меня, потом на Карасика, который спрятался за мою спину, стараясь слиться с воздухом. Вздохнула, ушла под навес и вынесла кусок пожелтевшего нутряного жира. Запах от него шёл такой, что сразу было ясно — в кашу это уже не положишь, ну а нам то, что надо.

— Верни котелок чистым, — бросила она вслед.

— Всенепременно верну, — ответил я, топая к краю яра.

— Обязательно помоем, тётка Дарья! — пискнул Карасик.

Мы устроились на самом краю яра, подальше от шалашей, потому что я отлично понимал, какую вонь обещает этот процесс. Развели небольшой костёр из сухих дров, чтобы жар шёл ровный, без копоти. Я порезал сало мелкими кусками и бросил на дно, а Карасик следил за огнём, подкидывая щепу. Он смотрел на меня с тем жадным, восторженным любопытством, с каким пацаны смотрят на взрослых, делающих что-то запретное.

— Кормчий, а что мы делаем?

— Мыло варим. То, чем руки моют. Не щёлок, от которого у тебя ладони горят, а мыло, которое пенится и кожу не сжигает.

Карасик посмотрел на свои ссадины, потом на котелок, в котором с тихим шипением плавилось сало, и промолчал, но по глазам было видно: сама мысль о вещи, которая моет и не причиняет боли, казалась ему чистым волшебством.

Когда жир растопился, я залил внутрь ведёрко крепкого щёлока. Варево зашипело. Я взял длинную палку и начал медленно мешать.

— Держи, — я передал палку Карасику. — Мешай не торопясь, но без остановки. Круг за кругом. Бросишь — пригорит и всё пропадёт. Как устанешь — обязательно скажи и я тебя сменю.

Карасик перехватил палку обеими руками. Лицо у него стало торжественным и серьёзным, будто ему доверили держать знамя отряда.

— Молодец, правильно делаешь, — похвалил я его, когда парень освоился. — Мыловаром станешь — будешь уважаемым в гнезде.

Карасик надулся от гордости за своё дело.

Вонь началась быстро.

Сначала потянуло тяжёлым жирным духом, потом запах стал острее, пока не превратился в тошнотворное, режущее ноздри зловоние. Карасик позеленел, начал дышать ртом, отворачиваясь от дыма, но палку из рук не выпустил. Я забрал её сам, потому что пацан и так продержался дольше любого взрослого.

Ядовитый дух пополз по яру, и Хлынов ответил почти сразу.

Лыко, тесавший бревно неподалёку, воткнул топор в колоду, принюхался и заорал на весь берег:

— Кормчий! Вы там дохлого медведя в щёлоке вывариваете⁈ Мы ж тут передохнем все раньше, чем нас князь Глеб достанет!

— Терпи, Лыко! — крикнул я, не отрываясь от котла. — Зато потом будешь чистый и румяный, как девка на выданье!

— Да я лучше паршивым псом помру, чем от этой вони! — Лыко картинно зажал нос рукавом. — У меня аж глаза режет! Вы туда обмотки Дубины кинули, признавайся⁈

— Хуже! Твою совесть вывариваем! Посмотри, сколько грязи всплыло!

Мужики на стройке грохнули со смеху. Лыко тоже хмыкнул, но отступать не собирался:

— Карасик! Беги оттуда, малой! Он из тебя сейчас упыря лесного сделает!

Карасик, зелёный, как весенний лист, но донельзя гордый своей миссией, только громко шмыгнул носом:

— Я Кормчему помогаю! Мы благородное дело делаем!

— Ну помогай, помогай, — заржал Лыко. — Как сдохнешь от благородства — мы тебя в этом же котелке и похороним, чтоб два раза не копать!

Какая-то женщина с ребёнком, шедшая к роднику, испуганно охнула, услышав про покойников, и почти бегом припустила в обход, зажимая нос.

Даже Рыжий, обычно не замечавший ничего, прошёл мимо нашего костра. Остановился. Втянул воздух и нахмурился.

— Знавал я одного деда, — мрачно бросил он. — Он похожее зелье варил. От духов.

— И как, помогало? — просипел Карасик.

— Помогало. Свои же и прирезали, чтоб воздух не портил.

Рыжий выразительно покачал головой и молча свернул в сторону, а Лыко захохотал так, что чуть не свалился с бревна.

— Кормчий… — сдавленно выдохнул Карасик, зажимая нос рукавом. — Оно точно должно так вонять?

— Точно. Это жир со щёлоком реакцию дают. Воняет — значит, дело идёт.

— Тогда у нас всё очень идёт, — Карасик сглотнул. — Хоть вешайся.

Бурая жижа в котле медленно густела, меняя цвет на грязно-серый. Палка ходила всё тяжелее, и по этому плотному, вязкому сопротивлению я чувствовал — химия работает.

Гнус появился когда вонь стояла такая, что к нашему костру не подходил уже никто, даже самые любопытные.

Он вынырнул из-за деревьев, зажимая нос перевязанной рукой, и остановился в десяти шагах, оценивая обстановку. Котелок на огне, бурое варево, я с палкой, зелёный Карасик на подхвате.

— Кормчий, — сказал Гнус гнусаво, потому что дышал через рот. — Вы тут дерьмо лешего варите? Или что похуже?

— Мыло, Гнус.

— Мыло⁈ — Гнус убрал руку от носа, принюхался, скривился и тут же зажал обратно. — Мыло, я слышал, чудо бусурманское, которое богатеи берут. Говорят, оно пахнет приятно. Это вот это — мыло⁈

— Будет приятно, когда доварится. Пока терпи.

Гнус подошёл ближе, заглянул в котелок, отпрянул от пара и сел на камень, устроившись так, чтобы ветер относил вонь в другую сторону.

— И зачем тебе мыло, Кормчий? Нет, я понимаю — помыться, постираться, бабам радость. Но ради этого стоило полдня вонять на весь яр?

— Стоило, Гнус. Мыло — это не просто помыться. Его можно продать. Не бешеные деньги, конечно, но на хлеб хватит. Женщины за него душу продадут, купцы для бани берут, бояре для жён покупают. Товар лёгкий, понятный каждому, и спрос на него не кончается, потому что мыло — вещь, которая расходуется. Купил, извёл, пришёл за новым. Конечно, с басурман мы взяли столько, сколько мылом в жизни не заработаешь, но монетка к монетке, друже.

Гнус слушал, наклонив голову, и я видел, как за его глазами работает та быстрая хитрая голова, которую большинство людей не замечало за болтовнёй.

Я помешивал варево и говорил, больше для себя, чем для него, потому что мысль, которая с утра крутилась на краю сознания, наконец начала обретать форму.

— Мыло можно варить в лесу. Сало, зола, соль — всё под рукой. Любой человек сварит, если показать. А продавать…

Я замер с палкой в руке, потому что наткнулся наконец на то, что искал.

Если у нас есть товар, который можно варить в лесу и продавать в городе, то нам не нужны Касимовы грамоты. Нам нужна своя грамота, с которой можно ходить в Устье открыто, не прячась за чужое имя.

Мы обычные лесные мыловары, которые варят мыло из сала и золы и возят его в город на продажу. Кто заподозрит в мыловарах речных хищников?

— Кормчий, — Гнус смотрел на меня, и глаза у него горели. — Ты сейчас думаешь о том же, о чём думаю я?

— Смотря о чём ты думаешь.

— О том, что если у нас есть мыло, то нам не надо каждый раз рисковать башкой под чужим именем. Мы варим, грузим на струг, плывём в Устье как честные купцы. Мытарь видит мыло, видит грамоту, берёт пошлину и машет рукой — проходи. А что у нас под мылом в трюме лежит — ему знать необязательно.

— Именно, Гнус. Именно.

— Так, а грамоту-то кто выдаст? Самим нарисовать? Мытарь фальшивку учует за версту.

— Грек, — сказал я. — Грек выдаст. У него связи в Устье по всем концам. Он нам за долю чистую грамоту справит, и не поморщится, потому что Грек умеет считать. Мыло — это деньги, а деньги — это то, ради чего Грек готов на многое.

Гнус потёр подбородок здоровой рукой.

— Через Грека, говоришь. А самим торговать и не надо тогда, верно? Грек за долю сам всё продаст. У него лавка, покупатели, связи. Мы ему мыло отдаём, он его сбывает, а нам — чистое серебро и никаких вопросов.

— Вот, — я ткнул палкой в воздух. — Вот теперь ты понял. Грек делает нам грамоту. Мы варим мыло в лесу, грузим на струг, плывём в Устье как мыловары. Сбываем через Грека мыло — это наша вывеска, а под вывеской тихо спускаем всё остальное, что возьмём на караванах.

Гнус смотрел на меня, и рот у него медленно растягивался в ту широкую, хитрую, восторженную ухмылку, которая появлялась на его лице только тогда, когда Гнус видел что-то по-настоящему красивое. Например, замысел, от дерзости которого захватывает дух.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Это самая наглая вещь, которую я слышал в жизни. И я тебе точно говорю — это сработает.

— Сработает, — согласился я.

Мы посмотрели друг на друга, и тут Карасик, про которого мы оба забыли, подал голос от костра:

— Кормчий, оно тут булькает сильно. Мешать?

— Мешай, Карасик. Мешай и не останавливайся. Ты сейчас варишь не мыло. Ты варишь наше будущее.

Пацан кивнул с таким серьёзным лицом, будто понял каждое слово. Может, и понял. Карасик был из тех, кто понимает больше, чем показывает.

Через время вода в котле сильно выкипела, и варево стало вязким. Оно уже не булькало, а ухало, лениво выплёвывая сизые пузыри. Карасик, провонявший насквозь так, что к нему впору было мух приманивать, давно перестал жаловаться. Он мешал жижу с тупым упрямством человека, который привык терпеть.

— Всё, Карасик, тормози, — скомандовал я, забирая у него палку. — Дуй к Дарье. Скажи, Кормчий просит соли три хорошие мужские горсти, пусть не жмётся.

Пацан сорвался с места так, будто ждал этих слов весь день. Вернулся быстро, бережно неся в подоле рубахи соль.

Я зачерпнул горсть кристаллов, бросил прямо в кипящую жижу и начал быстро перемешивать.

Варево мгновенно отозвалось: зашипело, пошло мелкой пеной, а через несколько ударов сердца прямо на глазах начало расслаиваться. Тёмная, грязная вода вдруг отсеклась, потяжелела и ушла на дно, а на поверхность густыми хлопьями стала всплывать плотная желтоватая масса.

Сработало. Спасибо тебе, бабушка. Кто б подумал, что твоя наука пригодится вот так.

— Работает, Кормчий… — завороженно прошептал Карасик, забыв про вонь и нависая над самым краем.

— Ещё как работает. Беги за Дарьей. Зою позови. И Бурилома найди, скажи — Кормчий просит подойти. Представление начинается.

Пока пацан бегал, я сдвинул котелок с огня, зачерпнул ложкой верхний слой и выложил на плоский камень остывать. Масса на глазах схватывалась, превращаясь из жижи в упругий, тёплый кусок.

Первой пришла Зоя. Осторожно принюхалась, сморщила нос, но подошла ближе. За ней чеканила шаг Дарья, на ходу вытирая руки о передник. Бурилом подтянулся следом. Гнус материализовался откуда-то сбоку и уселся на чурбак, приготовившись смотреть.

— Ну, чего звал? — Бурилом хмуро оглядел нас. — И чем вы тут весь день воняли, алхимики хреновы? Вон, Лыко до сих пор плюётся.

Вместо ответа я взял с камня остывший мыльный комок. Подошёл к ведёрку с водой, щедро плеснул на руки и принялся растирать кусок между ладонями.

Пена пошла не сразу, но вскоре выступила густо. Настоящая мыльная пена, от которой въевшаяся лесная грязь и сажа сходили с кожи так легко, будто их смывало не водой, а магией. Я сполоснул руки и показал. Чистые. Аж скрипят.

— Это что такое? — Зоя неверяще шагнула ближе.

— Мыло, — ответил я. — Из старого сала, золы и соли.

Дарья молча вытянула руку. Я отщипнул кусок и положил ей на ладонь.

Стряпуха плеснула воды и начала тереть. Когда меж её красных, огрубевших от постоянной готовки и стирки пальцев полезла густая белая пена, Дарья замерла. Она стояла и смотрела на свои руки так, будто видела их впервые. На её лице отразилось такое сложное чувство, что Бурилом перестал хмуриться и удивлённо уставился на неё.

Зоя тоже протянула ладошки. Взяла маленький кусочек, намылила осторожно, смыла пену, потрогала чистую кожу и подняла на меня сияющие глаза.

Бурилом кашлянул.

— А ну, дай-ка.

Огромная медвежья лапа Атамана, чёрная от копоти, покрылась пеной. Бурилом с силой потёр ладони. Грязь собралась мгновенно.

— Хм, — рокотнул Бурилом. Потёр ещё. Сполоснул руки. Осмотрел чистые мозоли. — Хм.

— Это не просто мыло, Атаман, — сказал я, глядя ему в глаза. — Перед тобой наш новый товар. И это наша купеческая маска, с которой мы сможем ходить через княжьи заставы без Касимовых грамот. Но об этом вечером поговорим.

Бурилом ещё раз посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки.

— Вечером. Добро.

— Дарья, — я повернулся к стряпухе. — Как время будет нужно травы собирать. Женщинам скажи. Мяту, чабрец, ромашку — всё, что найдёте душистого. Вы и так собираете на отвары, но нужно побольше. Будем добавлять отвары в котлы, чтобы мыло пахло лесом и травами, а не старым салом.

Дарья посмотрела на мыльный комок, оставшийся у неё в пальцах. Потом перевела взгляд на меня. Губы её дрогнули, складываясь во что-то непривычное.

— Зоя, — скомандовала она так решительно, что Карасик вытянулся по стойке смирно. — Чего стоишь? Мята у ручья, чабрец за перешейком. Бери корзины, живо. И Дубину крикни, пусть бадью новую под щёлок сколотит!

Гнус, сидевший на чурбаке, хмыкнул и покачал головой:

— Кормчий… Дарья сейчас улыбалась. Я за три года ни разу не видел, чтоб она так улыбалась. Ты ей, кажись, смысл жизни подарил.

Я обернулся к котелку. Карасик стоял рядом и улыбался так, что лицо светилось. Я подошёл и потрепал его по волосам.

— Молодец, Карасик. Сегодня ты заработал себе ремесло. Будешь у нас первым подмастерьем.

Пацан расплылся в улыбке еще сильнее.

Вечером под навесом из лапника собрались все, кого я позвал. Бурилом сел на толстый чурбак у самого огня, по правую руку от него пристроился Волк, дальше Микула с Дубиной. Дарья пришла последней, вытерла руки о передник и встала за спинами, как стояла всегда, будто и не на совет пришла, а так, мимо проходила. Бес сидел на корточках в тени. Гнус устроился рядом со мной и ёрзал от нетерпения, как пацан перед делёжкой добычи.

Я дождался, пока угомонятся, и положил на плоский камень перед костром серый брусок.

— Вот, — сказал я. — Смотрите все. Это наш пропуск через любую заставу на реке.

Волк наклонился, взял брусок двумя пальцами, понюхал. Хмыкнул.

— Мыло твоё вонючее. Видели уже. Бабы уже пищат от радости, — он бросил кусок обратно на камень. — Кормчий, ты нас зачем собрал? Хвалиться, что грязь отмывается?

— Затем, Волк, что Касимовы грамоты — это удавка. Сейчас она лежит свободно, а затянется в один день. Купец мёртвый, река болтливая. Кто-нибудь в Устье спросит, отчего Касим перестал с власть имущими связь поддерживать, хотя сам уже приплывал на торг. Почему он рабов не купил? И всё, приплыли. Один раз мы с ними в Устье сходим и все. Второй раз с этими грамотами нас вздёрнут.

— Так не ходить в Устье, — пожал плечами Волк. — Брать на воде, как брали.

— И сидеть на серебре, как старый пёс на кости, — подал голос Гнус. — Вроде кость, а грызть-то нечем! Ты шёлк куда понесёшь? Лешему продашь? У нас добра немеряно, а купить на него в лесу можно только шишек.

Волк глянул на Гнуса так, что другой бы заткнулся. Гнус не заткнулся, только подобрал ноги.

— Говори, Кормчий, — Бурилом подкинул в огонь полено. — До конца говори.

Я присел у камня, чтобы видеть все лица разом.

— Я договорюсь и Грек справит нам настоящую купеческую грамоту, с печатью. Лесная артель мыловаров — варим мыло и возим в город на продажу. Мытарь на заставе открывает мешки, а там мыло. Он берёт пошлину с товара, машет рукой — и мы проходим. А что под мылом лежит, на самом дне, того мытарь не ищет. Кто станет рыться в грузе? Никто сроду не рылся.

— А Грек твой нас не сдаст? — Микула почесал бороду чёрными пальцами. — Грамота — это его голова на кону рядом с нашими.

— Потому и не сдаст. Грек считать умеет лучше любого мытаря. Мы ему мыло — он его сбывает через свою лавку за долю. Если захочет, мы ему и южный товар дадим. Он и его сбывает, за долю пожирнее. Сдаст нас — потеряет реку, которая несёт ему серебро сама.

Дубина крякнул, поскрёб затылок.

— Это что ж выходит. Мы вроде как тати, а вроде как честные мужики с грамотой?

— Выходит так. Снаружи — артель. Внутри — ватага. Вывеска мыльная, а товар с бусурман взятый.

Под навесом стало тихо. Полено в костре стрельнуло, рассыпав искры. Я видел, как мужики ворочают эту мысль, примеряясь, с какого конца брать. Не привыкли они так. Грабить — понятно. Прятаться тоже понятно. А вот ходить у князя под носом с его же печатью, кланяться мытарю, платить пошлину со своего разбоя — такое в их головах укладывалось со скрипом.

Первым уложил Волк. Он поднял глаза на меня, и в них появилось то выражение, с каким он когда-то разглядывал первый самострел.

— Хитро, — сказал он нехотя. — Подло даже. Мне нравится. Только запомни, Кормчий: я мылом торговать не стану. Я при этом мыле — охрана.

— Как это не станешь? — нарочито удивился я, слегка провоцируя волчару. — А мы под тебя это дело хотели. Ну все, мужики, сворачиваемся. Волк в торгаши не хочет…

Народ заулыбался. Подошедший Лыко крякнул и сунул Волку локтем в бок.

— На тебя Гнус плохо влияет, — Волк хмыкнул, а Гнус возмущенно вытаращился на него. — Я понял, что и ты им торговать не собираешься. Варить для отвода глаз и все?

— А больше ничего не нужно. Если что, торговать Гнус будет, у него рожа подходящая.

— Чего это у меня рожа? — вскинулся Гнус.

— Хитрая, — сказал Бес из тени. Мужики заржали, Гнус надулся, но по глазам было видно — доволен.

Бурилом поднял ладонь, смех стих.

— Я услышал, — сказал он. Помолчал, глядя на брусок у огня. — Складно выходит. Чужое имя бросаем, своё заводим. Грамота, мыло, Грек. Добро, Кормчий. Быть по сему, — он перевёл взгляд на меня, и взгляд этот был как палец, упёртый в грудь. — Тогда договоримся так. В Устье под Касимом вы идёте первый и последний раз. Выжать из этого имени всё до последнего — и похоронить. Понял меня? Даже если Грек не согласится — больше рисковать не станем.

— Затем и собрал, Атаман. Теперь давайте решать, что закупаем.

Микула с Дубиной разом подались вперёд, и я понял, что списки у обоих готовы давно — ещё с того дня, как застучали топоры на яру.

— Стало быть, так, — Бурилом упёрся ладонями в колени. — Весь общак не потащим. Это первое, об этом даже спора не будет. Серебро ляжет в схрон. В лари сложим рубленого ровно на закуп, сверху прикинем на пошлину, на взятки. Из товара берём масло оливковое, часть, не всё. И шёлку штуку.

— Шёлк-то зачем продавать? — нахмурился Дубина. — Жалко. Добро ведь какое.

— А его и не продавать, — усмехнулся я. — Шёлк — это смазка. Где грамота скрипит, там отрез шёлка подсунешь — и заскользило. Тиуну поклониться, писарю глаза прикрыть. Такой кусок в нужные руки откроет ворота шире, чем куны.

Дубина покивал, хотя по лицу было видно — отдавать такую красоту на подмазку чьих-то ладоней ему жалко до зубовного скрежета.

— Теперь слушаю мастеров, — сказал я, беря в руки кусок коры и уголёк. — Микула, начинай. Что берём?

Кузнец ждал этого вопроса, как сухая земля дождя. Он даже привстал.

— Крицу сырую не брать, — отрезал он. — Пусть ею мытари давятся. В крице половина веса — шлак, я из неё неделю буду дрянь выколачивать. Брать готовое полосовое железо. Прутья, полосы — мне с ними работа сразу сладится. Уклад брать обязательно, сколько дадут или сколько увезти сможете. Без уклада я вам ни лезвия наварить, ни топора справного сделать не смогу. И цветного металла — свинца, меди. Свинец на грузила, на заливку. Медь на клёпку и котлы.

— Сколько железа? — спросил Бурилом.

— Сколько струг свезёт, столько и мало, — Микула развёл чёрными ручищами. — Атаман, у нас на яру целая деревня встаёт. Каждому срубу — скобы, петли, гвозди. Каждому мужику — топор. Железо в лесу не растёт.

— Запишем — берём с запасом, — сказал я. — Дубина, твоё слово.

— Пилы, — выдохнул он так, будто это слово держал за пазухой год. — Двуручные, две. Нет, три. Кормчий, ты пойми, мы брёвна топорами пластаем, это ж слёзы, а не работа. С пилами я тебе хоромы поставлю к холодам. Ещё скобели, тесла, буравы разные — большой, малый. Долота. У меня инструмента — топор да горе. Для Гнезда хватало, а сейчас строить целый город велено.

— Город не город, а баню первой, — вставил Волк. Мужики хмыкнули.

— К железу и дереву добавляю от себя, — сказал я. — Лемеха для плугов. Хоть мы сабли и отдали Микуле, но он пока сделает лемеха время уйдет. Так что лучше купить. Ещё косы надо, серпы и прочее.

— Верно мыслишь, — пробасил Бурилом. — Дарья. Твой черёд.

Дарья шагнула из-за спин к огню.

— Семена, — начала она, загибая палец. — Ячмень, овёс, пшеницы сколько-то, хоть горсть. Репы на семена, капусты, луку, чесноку. Это два. Лён и конопля — это три. Мужики вон порты последние донашивают, а ткани столько нет на всех. Пока тем что со степняков добыли перебьемся, но на будущее надо. Ну и ткани купите, если получится.

— И скотину, — добавил я. — Тут думаем вместе. Коров не берём даже не заикайтесь.

— Это почему? — удивился Дубина. — Молоко ж. Детишкам.

— Потому что корова на струге — это смерть. Она же дурная, на волне дёрнется — перевернёт нас вместе с железом твоим. Да и сено ей на зиму где? Луга не кошены.

— Берём коз. Коза молоко даст, веса в ней никакого, жрёт чё попало. Свиней берём — поросятами. И птицу: кур, может, гусей, — перечислил подошедший староста Мирон.

— Козы так козы, — Дарья кивнула, по лицу было видно — сама бы корову не взяла. — Тогда уж к птице проса на первое время.

— Ага, пишу, — согласился я и накарябал на куске коры.

— От себя добавляю последнее, — сказал Бурилом. — Жернова каменные, пеньку, смолу в бочках. Смолы много надо на лодки, на крыши. Всё, кажется. Ну, что, утверждаем?

Бурилом обвёл глазами совет. Микула кивнул. Дубина кивнул. Дарья поджала губы — это у неё тоже значило «да».

— Утверждено, — сказал Бурилом и поднялся, разминая спину. — Завтра с рассветом — отплытие. Идут: Кормчий за старшего, при нём Бес, Гнус — купцом, Рыжий. Волк с парнями. Кормчий, — он посмотрел на меня поверх костра, и огонь снизу делал его лицо чужим. — Серебра везёте — годовой добычей пахнет. Привези назад людей. Серебро наживём.

— Приведу всех, Атаман.

— Тогда спать. Подъём затемно.

Совет начал расходиться. Гнус, проходя мимо, наклонился к моему уху:

— Кормчий, а перстни Касимовы мне снова надевать? Я уже прям прикипел к ним душой.

— Надевай. Только не вздумай прикипеть насовсем — перстни общаковые.

— Эх. Всю жизнь так: только привыкнешь к хорошему — а оно общаковое…

Встали затемно, как велел Атаман. Над рекой ещё висел туман, когда на берегу началась погрузка. Мужики таскали масло, прятали серебро, погрузили свёрток шёлка.

К рассвету ватагу было не узнать. Все надели чистые кафтаны и начищенное железо. Клещ с Бугаём встали у сходней в кольчугах, как два идола, хоть молись на них. Гнус вышел из шалаша уже в халате с чалмой, прошёлся по берегу ленивой купеческой походкой, поморщился на туман — вживался в роль.

Дарья перехватила меня у сходней. Сунула в руки свёрток, от которого пахло вяленым мясом.

— Бери. В дороге не до готовки. И список мой не потеряй, варщик, а то знаю я вас — железа накупите, а про семена забудете.

— Кора с твоим списком у меня на груди лежит, рядом с сердцем.

— Балабол, — сказала Дарья, но уголок рта у неё дрогнул.

Зоя стояла за тёткой, как всегда — на полшага в тени. Дождалась, пока Дарья отойдёт распекать Гнуса за криво намотанную чалму, и подошла. В руках она теребила уголок платка.

— Я тебе ворот подшила на запасной рубахе, — сказала она тихо. — Там нитка крепкая.

— Знаю я твои крепкие нитки, — улыбнулся я. — Благодарю, Зоя. Себе-то заказать ничего не хочешь? Серебра везём — на твою долю хватит. Говори, привезу.

Она подняла глаза, подумала. Я ждал что попросит ленту или бусы, может, платок цветной. Что там девки заказывают.

— Иглы, — сказала Зоя. — Хорошие, тонкие. Ты тот раз привозил, но нас много стало. И ножниц бы малых, мои-то теперь людей стричь пошли. Нитей хороших, раны шить.

Я смотрел на неё и молчал. Просил девку заказать подарок, а она заказала инструмент. Иглы — чтобы нас одевать. Нити — чтобы нас штопать, когда привезём дырки в шкурах.

— Будут тебе иглы, — сказал я. — Самые лучшие, какие найду.

— И вернись, — добавила она совсем тихо, глядя куда-то мне в ключицу. — Целым.

— Куда я денусь. Меня тут две женщины ждут, обе грозные.

Зоя фыркнула, прикрыла рот ладошкой и отступила к матери. А я повернулся искать Карасика. Долго искать не пришлось. Пацан стоял у самых сходней и смотрел на струг таким взглядом, каким голодный смотрит на чужой каравай. Я подошёл, положил руку ему на плечо. Карасик вздрогнул.

— Кормчий, а может…

— Нет.

— Я же лёгкий! Я места не займу, я на носу могу…

— Карасик. Слушай наказ, — я развернул его к себе и присел, чтобы глаза были вровень. — На тебе всё мыловарное дело остаётся. Мыло вчерашнее нарежешь брусками, ровно, по локтю мерь. Сложишь под навес сушиться, рядком, чтоб ветром обдувало. С бабами заложите новую партию: золу пусть готовят, щёлок настаивают, сала у Дарьи спросишь — она знает, какое дать. Вернусь — проверю каждый брусок. Понял?

— Понял… — пацан шмыгнул носом.

— Не слышу.

— Понял, Кормчий! — Карасик выпрямился. — Нарезать, сушить, новую закладывать.

— Ты теперь старший мыловар Хлынова. Первый человек в новом ремесле. Когда купцы будут наше мыло нахваливать — это твоя работа в нём будет, с самого первого котла. А в Устье ты ещё сходишь, слово даю. Только в следующий раз, со своей грамотой.

Карасик кивнул. Слишком быстро кивнул и слишком легко — я ещё подумал мельком, что вчера он канючил полвечера, а тут раз — и смирился. Но тут с берега заорал Волк, что вода уходит и кого мы ждём, туман или второго пришествия, и мысль смыло.

— Всё, беги. Дело ждёт.

Карасик сорвался с места и исчез за деревьями. Я поднялся на струг последним, кивнул Бурилому на берегу. Атаман стоял, скрестив руки, рядом — Дарья, Зоя, Микула, Дубина, женщины с детишками. Весь Хлынов вышел провожать.

— Вёсла на воду! — скомандовал я.

Струг отвалил от берега. Вёсла ударили вразнобой, потом поймали ритм, и берег с машущими женщинами пополз назад. «Навь» осталась в протоке — две голые мачты торчали над ивняком, как кресты. Смотреть на них было тоскливо. Но в Устье на таком звере не покажешься. Туда идут на скромном струге, под скромным флагом мёртвого купца.

Из протоки выбрались на основное русло, и река развернулась во всю ширь. Туман сходил клочьями. Я встал к потеси — вода привычно отозвалась, развернула в голове карту: дно чистое, стрежень слева.

— Господин Касим, — окликнул Лыко, налегая на весло. — А правда, что у тебя дома три жены?

— Четыре, — лениво отозвался Гнус с кормы. Он возлежал на тюках, как и положено раненому богачу. — И все четыре по мне плачут. Греби давай, невольник, не отвлекайся.

— Это кто невольник⁈

— Все вы тут мои невольники. Я вас купил оптом, недорого. По серебряному за рыло.

— Гнус, я тебя сейчас за борт скину, — пообещал Лыко. — Будешь там своим жёнам махать.

— Не Гнус, а господин Касим. Учи роль, а то на заставе всех нас погубишь.

Мужики посмеивались, но с гребли не сбивались. Шутки шутками, а каждый понимал, куда идём. Чужая вода впереди, чужие заставы, и от того, как ляжет день, зависит вся затея с грамотой. Бес сидел на носу молча, смотрел вперёд.

Волк устроился на скамье у борта и от безделья скользил взглядом по палубе. Он осматривал берега, потом груз: лари с серебром под кормовым настилом, бочонок масла, мешки с припасом у борта. Взгляд его прошёл по мешкам, ушёл дальше к берегу.

И вернулся.

Волк нахмурился. Медленно встал, не сводя глаз с кучи у борта, где лежали мешки с сухарями. Я проследил его взгляд от потеси — и сначала не понял, что его зацепило. Мешки как мешки.

Потом крайний мешок чуть-чуть шевельнулся.

Самую малость — так шевелится груз на волне. Только волны не было, вода шла гладкая, как стол.

— А ну погодь, — сказал Волк в тишину, и мужики сами собой стали табанить. — Это чего у нас мешок с сухарями шевелится и сопит?

Он подошёл, примерился и ткнул мешок носком сапога. Мешок ойкнул.

— Ну-ка, ну-ка…

Волк ухватил мешок за горловину, дёрнул узел и вытряхнул содержимое на палубу.

Содержимое шлёпнулось на доски, охнуло и село. Содержимым оказался Карасик — чумазый, в сухарной крошке с головы до пят, с прилипшей к волосам рогожной трухой. Он заморгал на свет, как совёнок, которого вытащили из дупла, и тут же насупился, готовясь к худшему.

Худшего не случилось. Случилось хуже — ватага молчала. Мужики переглядывались, и по их лицам ползли ухмылки. Лыко подался вперёд на весле, чтоб лучше видеть. Гнус привстал на своих тюках.

— Ну чего, Кормчий, — Волк лениво разглядывал пацана сверху вниз, как кот мышь, с которой ещё не решил, что делать. — Какие распоряжения? Рыбам скормим? Или пусть сам до берега гребёт, пока вода тёплая?

— Вода ледяная, — заметил Бес с носа.

— Тем быстрее догребёт.

Карасик вскочил, попятился и вцепился в мачту обеими руками — попробуй оторви.

— Не поплыву! — голос дал петуха, но пацан упрямо задрал подбородок. — Спина у меня зажила! Чего мне в Хлынове сидеть, с бабами золу мешать? Я лёгкий, я полезный, я… я вон в мешке просидел и не пикнул!

— Сопел ты, как ёж, — сказал Волк. — На всю палубу.

— Это сухари сопели!

Мужики грохнули. Даже Рыжий хмыкнул — а это, считай, овация. Я держал потесь и смотрел на это представление, прикидывая расклад. Возвращаться — потерять полдня. Высадить на берег — пацан пойдёт лесом следом, с него станется. Везти с собой…

Я перевёл взгляд с Карасика на Гнуса. Гнус возлежал в халате, потный, важный, с веером из лопуха в здоровой руке — сам себе обмахивал рожу. И тут картинка сложилась сама. Я придумал как действовать дальше.

— Тихо, — сказал я, и смешки осели. — Карасик, иди сюда.

Пацан отлепился от мачты и подошёл, втянув голову в плечи. Я оглядел его — чумазый, тощий, глаза горят.

— Наказ мой ты нарушил. Это запомним, разговор будет. А пока слушай новый. Скажи мне — у богатого южного купца, у настоящего, может ли не быть при себе личного невольника?

Карасик хлопнул глазами.

— Не… не может?

— Не может, — подтвердил я. — Стыдоба это, а не купец. Гнусу нашему как раз помощника в ногах не хватает. Будешь сидеть у господина Касима в ногах, лопухом махать, глаза в палубу — и трястись от страха. Невольники у бусурман пуганые. Справишься?

Карасик переводил взгляд с меня на Гнуса. Потом до него дошло — его не выбрасывают, а берут в дело, — и лицо у пацана засветилось так, что хоть лучину жги.

— Справлюсь, Кормчий! Я трястись знаешь как умею!

— Вот и проверим. Господин Касим, принимай пополнение.

Гнус смерил Карасика взглядом, поморщился, как настоящий купчина при виде сомнительного товара, и поманил пальцем с перстнем.

— Иди сюда, неслух. Лопух держать умеешь? Махать будешь вот так, — он показал, — плавно, с почтением. И не дай тебе боги зевнуть при господине.

— Слушаюсь, господин Касим! — Карасик плюхнулся у тюков и заработал лопухом с таким рвением, что с Гнуса чуть чалму не сдуло.

— Тише, дурень! Плавно, я сказал! Эх, никудышного раба мне всучили, верните деньги…

Волк смотрел на это, качая головой. Потом сел на свою скамью и бросил мне через палубу:

— Кормчий, у тебя любая дырка в плане затыкается людьми, которые в неё сами лезут. Учил бы других, что ли.

— Тут не учёба, Волк. Тут талан, — отозвался Бес с носа, не оборачиваясь.

Я скомандовал грести, и струг пошёл дальше. Карасик махал лопухом, Гнус капризничал, мужики скалились. А я смотрел на воду впереди и думал, что разговор про нарушенный наказ всё-таки будет. Потом. Когда вернёмся.

К полудню, когда мы вышли из нашей штанины, река стала меняться. Сначала по берегам потянулись покосы, потом замелькали рыбацкие мостки, а после за поворотом открылся широкое русло. Мы прошли по нему вверх совсем немного и вода ожила.

Лодок сегодня было — как уток по осени. Рыбаки тянули сети у отмелей, вдоль стрежня ползла гружёная барка под серым парусом, навстречу ей шёл плот с лесом, на плоту лаяла собака. От берега к берегу сновали долблёнки. После нашего глухого русла от этой толчеи рябило в глазах.

— Ишь, шевелится, — сказал Лыко, оглядываясь. — Живая река.

— Богатая река, — поправил Волк. — Глебова.

Дар развернул картину шире, чем глаза: десятки корпусов давили воду на всём русле, а среди них чётко считывались два хищных силуэта, которые рывками ходили поперёк общего движения. Так среди сонной рыбы ходит щука.

— Справа по носу, у дальнего берега, — сказал я негромко. — Патруль. И второй за барками, ближе к нам.

Мужики, не сговариваясь, посмотрели куда сказано. Первый патрульный струг как раз прижимал к отмели рыбацкую лодку. С патруля что-то орали. Рыбак в драной рубахе суетливо поднимал со дна корзины и показывал. Стражник перегнулся через борт, вытряхнул одну корзину прямо в свою лодку, отобрал, значит. Рыбак замахал руками — и тут же схлопотал веслом поперёк горба, да так, что звук долетел до нас через всю воду. Сел на дно своей лодки и больше не махал.

— Хозяева, — процедил Бес. В одно слово он уложил столько, что добавлять не пришлось.

— Мыт дерут со всех подряд, — Волк щурился на патруль с холодным интересом, как смотрят на чужой строй перед сечей. — Глянь, даже с долблёнок берут, суки. С зелени мыт, с горшков мыт. Жирно живёт князь Глеб.

— Кормчий, может и Глебом займемся потом? — спросил вдруг Рыжий.

— Жирно живёт его десятник, — сказал я. — Половина того, что они тут трясут, до князя не доплывает, к рукам прилипнет. Нам это на пользу. Жадному глаза серебром закрыть проще, чем честному. А займемся мы им обязательно, но потом.

Впереди, за поаоротом, уже виднелась наспех построенная застава с вышкой на мысу. Там тёрлись три патрульных струга. Мимо неё не проскочишь, русло простреливается всё. Да мы и не собирались проскакивать. Мы собирались пройти в ворота, как ходят честные люди.

— Так, ватага, — сказал я, привлекая вниание. — Слушай порядок. С этого мгновения вы — Касимова гридь. Рты закрыли, на патруль не пялиться, рожи скучные. Вы это видели сто раз, вам платят не за любопытство. Лыко — твоё дело весло. Клещ, Бугай — встать у мачты, стоять столбами, надувать щёки. Волк…

— Знаю, — Волк уже поднимался, оправляя кольчугу. — Старший охраны при грузе. Стою у ларей, смотрю на всех, как на грязь.

— У тебя выйдет. Гнус!

— Господин Касим изволят почивать, — гнусаво отозвался Гнус, устраиваясь на тюках поудобнее. Он поправил чалму, разложил полы халата, утвердил перевязанную руку на груди — и на глазах из нашего болтуна вылепился скучающий южный богач, которому весь этот север поперёк горла. — Карасик! Лопух!

Карасик заработал лопухом. Лицо у него сделалось забитое, плечи свелись — пацан вживался в долю невольника так, что у меня на миг сердце царапнуло. Он это вспоминал, а не играл.

— Бес, — я кивнул на нос. — Говоришь ты. Толмач и приказчик при господине. Грамоты у тебя, пошлину считаешь ты. Я при тебе молчу, я охрана.

Бес прошёл на нос, встал, перебросил через плечо суму с грамотами. Спокойный, чистый, с прямой спиной — приказчик как приказчик, хоть сейчас в лавку.

— Сколько даём, если полезут в груз? — спросил он буднично.

— Пошлину — честно. Сверху — горсть. Не сыпь сразу, дай ему самому дожать. Жадный должен думать, что это он нас доит, а не мы его кормим. Иначе не отвяжется.

— Понял.

Второй патрульный струг тем временем оторвался от барки, которую тряс, и пошёл широкой дугой — наперерез нам. На носу его стоял мужик в добром шлеме и махал рукой: к берегу, мол, табань.

— Начинается, — выдохнул Лыко.

— Спокойно, — сказал я. — Табань помалу. Улыбаться не надо, бояться не надо. Мы тут — самые скучные люди на реке.

Патрульный струг умело подвалил к борту, и глухо стукнулся досками. С него перекинули крюк, подтянулись. Первым через борт перелез десятник — кряжистый мужик с рыжеватой бородой, в добром шлеме, с глазами быстрыми и цепкими, как у менялы. За ним двое стражников, эти попроще: сапоги грязные, морды скучающие, у одного на поясе кистень.

Десятник встал посреди палубы по-хозяйски, упёр кулаки в бока и оглядел струг от носа до кормы. Взгляд его прошёлся по Клещу с Бугаём у мачты, споткнулся о Волка, стоящего над ларями со скрещёнными руками, скользнул по Гнусу на тюках. На Гнусе задержался.

— Чьи будете? — спросил десятник.

— Купца Касима люди, — Бес шагнул навстречу, поклонился ровно настолько, насколько кланяется приказчик стражнику: уважительно, но без подобострастия. — Идём в Устье, на торг. Вот грамоты, господин десятник, изволь.

Он развернул суму, подал свитки. Десятник взял, развернул первый, повёл по строчкам взглядом — и я по этому взгляду понял, что грамоте он обучен через слово, но печать знает крепко. Печать он рассмотрел внимательно, поскрёб ногтем, посмотрел на просвет.

— Касим, — сказал он. — Слыхал. Бусурманин который. А чего сам не кажется?

— Господин хворает, — Бес скорбно понизил голос. — Рука у него. Лихие люди напали до глотки. Насилу отбились а ему руку стрелой зацепило. Болями мучается.

Десятник посмотрел на Гнуса. Гнус как раз страдал: полулежал на тюках, прикрыв глаза, и держал перевязанную руку так бережно, будто в ней яйцо. Карасик мелко махал лопухом над господином, втянув голову в плечи.

— Хворает, — повторил десятник без особой веры. Он прошёл по палубе, пнул носком тюк, заглянул под рогожу. — А везёте чего?

— Масло везем, специи, припас дорожный, — перечислял Бес, загибая пальцы. — Идём за товаром, не с товаром. Господин закупаться будет в Устье.

— Угу, — десятник дошёл до кормового настила, под которым лежали лари. Остановился. Я стоял в трёх шагах, смотрел сквозь него скучным взглядом наёмника, которому платят за день, а не за рвение, и чувствовал, как за моей спиной у Волка тихо звенит натянутая жила. — А тут чего?

— Казна дорожная, — сказал Бес. — На закуп.

— Открывай.

Палуба не шелохнулась, но воздух на ней стал плотнее. Бес выдержал крохотную паузу — не испуганную, а как бы усталую, — и обернулся к Гнусу с полупоклоном:

— Господин, дозволишь казну показать?

Гнус медленно открыл глаза, словно его оторвали от важного страдания. Посмотрел на десятника мутным взглядом, скривился и пролопотал что-то гортанное, злое, со взвизгом в конце. У меня аж ухо зацепило, до того по-настоящему вышло. Карасик от господского гнева затрясся и замахал лопухом вдвое чаще.

— Чего он? — насторожился десятник.

— Гневается, — перевёл Бес со вздохом. — Говорит: на каждой заставе казну открываю, скоро каждая собака на реке будет знать, с чем Касим ходит. Говорит: лихих людей потом мне же князь ловить будет?.. Прости, господин десятник, хворь его злым сделала. Покажем, конечно.

Бес сам откинул крышку ближнего ларя. Сверху лежало рубленое серебро — ровно столько, сколько положено купцу на закуп, мы с вечера так и складывали: казна сверху, остальное ниже, под двойным дном, под мылом. Десятник навис над ларём. В глазах у него отразилось серебро, и глаза эти заметно потеплели.

— Пошлина с прохода, — сказал он, выпрямляясь. — С судна, с людей по головам, с казны провозной…

Он перечислял, загибая пальцы, и насчитал, по моим прикидкам, в полтора раза против честного. Бес слушал, кивал, потом присел у ларя и стал степенно и вслух отсчитывать. Отсчитал честную пошлину. Десятник смотрел на кучку с лёгким разочарованием человека, ждавшего большего.

— Маловато выходит, — начал он. — За досмотр ещё положено…

— А это, — Бес, не дав ему развернуться, отсчитал сверху ещё горсть, завязал в тряпицу и вложил десятнику в ладонь, понизив голос до доверительного, — от господина лично. За то, что службу несёшь справно. Господин уважает, когда на реке порядок. Он этой дорогой теперь часто ходить будет — добрых людей запоминает.

Тряпица исчезла за пазухой так быстро, будто её и не было. Десятник разом подобрел лицом, свернул грамоты, вернул Бесу и даже Гнусу кивнул почти ласково:

— Пусть выздоравливает господин. Вы же в Устье заходить будете? — Бес кивнул. — Лекарь в Устье есть добрый, у Рыбных ворот спросите… Эй! — это уже своим. — Отчаливаем!

Стражники перелезли обратно. Крюк сняли. Патрульный струг отвалил и пошёл дальше — выискивать на плёсе следующую жертву.

Бес стоял на носу и смотрел ему вслед с лицом приказчика, у которого день как день. Только пальцы на суме с грамотами разжались не сразу.

Патруль отошёл на перестрел, и палуба выдохнула. У Лыко разжались плечи, Клещ перестал изображать идола и почесался, а Гнус сел на тюках и стянул бы чалму, если б я не рявкнул держать роль.

— Кормчий, — Лыко оглянулся на удаляющийся патруль. — А ведь сожрали. С потрохами сожрали, даже не поморщились.

— Жадный сожрёт что угодно, если сверху серебром присыпать, — сказал Волк. Он отлип от ларей и сел, но бдительность не ослабил. — Бес. Складно врал. Где выучился?

— Жизнь учила, — Бес убрал суму под скамью. — Половина дела — Гнус сделал. Я уж думал, переиграет, а он в самый раз взвизгнул.

— Это не я, — Гнус важно поправил перевязь. — Это господин Касим. Я б так не сумел.

Карасик у его ног наконец опустил лопух и поглядел на меня — заслужил, мол? Я кивнул пацану. Заслужил. Трясся он на совесть.

А река пошла дальше, и пошли дни.

Устье — это не город за поворотом, до него от наших проток воды было на добрых три дня хода, да ещё и против течения. Шли от света до света: на вёслах по тихому, под парусом, где ветер давал. Ночевали на островах, выставляя дозор, костёр жгли малый, в яме. Дважды нас ещё останавливали — раз на заставе у Кривого мыса, раз просто наглый патруль посреди реки. И оба раза повторялось одно: грамоты, хворый господин, гортанная ругань, тряпица сверху. К третьему разу ватага играла спектакль уже без меня — каждый знал своё слово. Гнус вошёл во вкус до того, что начал капризничать и вне роли: то вода ему тёплая, то Карасик машет без души.

Река с каждым днём становилась шире и многолюднее. Встречные барки шли уже вереницами. По берегам пошли деревни — не наши пуганые выселки в две избы, а справные, с мостками и лодками у каждого двора. Чужая земля, сытая. Мужики смотрели на неё с берегов наших ночёвок молча, и я знал, о чём они молчат: у нас на яру — три по пол сруба и те без крыш.

— Ничего, — сказал как-то вечером Рыжий, ни к кому не обращаясь. — И у нас так будет.

Никто не ответил, но в угли в ту ночь смотрели долго.

На восьмой день, после полудня, ветер принёс новый запах. Дёготь, дым, рыба — много рыбы, свежей и вяленой разом, — а под всем этим тот особый дух большого жилья, который не спутаешь ни с чем. Карасик первым задрал нос, принюхиваясь.

— Кормчий, чем пахнет?

— Городом, Карасик.

Струг обогнул лесистый мыс — и Устье открылось всё разом.

Оно лежало на правом берегу, в излучине. Десятки мачт качались у пристаней, как камыш, — струги, барки, насады, тяжёлые ладьи с задранными носами. Над мачтами орали чайки, кружась тучей, как мошкара. Дальше громоздился город: серые крыши вперемешку с соломой, дымы из труб, частокол по гребню холма, над частоколом — маковка церкви. У воды копошился люд, и даже отсюда, с реки, было слышно ровное гудение, какое издаёт только большой торг. В прошлый раз мы заходили с гнилой протоки тайно и всего этого не видели, а посмотреть было на что.

Ватага бросила грести. Лыко присвистнул. Клещ с Бугаём смотрели, раскрыв рты, как дети. Да чего там — у меня самого, видавшего порты покрупнее на два мира, что-то ёкнуло.

— Вот оно, значит, какое, — тихо сказал Карасик.

— Рты закрыть, — скомандовал я, перекладывая потесь. — Вы это видели сто раз, гридь. Лыко, вёсла на воду. Правим к дальним пристаням, где барки стоят, — туда, где люднее. В толпе самое тихое место. Гнус — страдать. Карасик — махать.

Струг ожил, выровнялся и пошёл к лесу мачт. Первый рубеж был позади. Теперь предстояло найти в этом муравейнике одного хитрого человека.

Лавку Грека.

Струг втиснулся в портовую толкучку, и река кончилась. Началась давка.

Лодки стояли тут борт к борту. Тёрлись досками, скрипели, ползали туда-сюда. Хозяева переругивались через головы: кто кого не пускает, кто лезет без очереди. Я вёл струг сквозь эту кашу малым ходом, как сквозь битый лёд: где щель — туда нос, где затёрло — стой, жди, пока разойдутся. Руки сами помнили работу, хоть лёд тут был не лёд, а чужие борта.

— Табаним помалу. Держим на тот насад с бочками. За ним просвет.

Мужики молча работали веслами. Гнус полулежал на тюках хворым Касимом и обмахивался лопухом, но глаза держал прикрытыми — берёг роль. Карасик у его ног притих и давил пацанячье любопытство, только нос задирал, ловя городские запахи.

Я дождался, пока ближняя долблёнка отвалит, и заговорил вполголоса:

— Братцы, ко мне поближе. Рожи не вытягивать. Слушайте как будем действовать.

Волк подобрался к корме будто невзначай — поправить кольчугу, глянуть за борт. Бес уже стоял рядом. Гнус приоткрыл один глаз.

— На торг сразу не суёмся, — сказал я. — Серебром светить не будем. Пусть говорят, что южанин богатый приплыл, а видят пусть мало. Сперва снимаем двор. Оседаем там без суеты. День-другой слушаем город — что почём, у кого что лежит, кто чем дышит. Скупать товар будем тихо, частями, через разных людей. Чтоб никто не сложил, сколько взяли и куда повезли.

— Долго, — буркнул Волк. Он мерил берег неприязненным взглядом. — Зашли, взяли что надо, ушли. Зачем хвост распускать?

— Зашли, взяли, ушли — это в прошлый раз было, — сказал я. — Помнишь, чем кончилось? Нас в том переулке чуть на ремни не пустили.

— Так мы им за то ещё должны, — Волк оскалился. — Я не забыл.

— И они не забыли, — Бес обернулся, и веселья в нём поубавилось разом. — Кормчий верно говорит, Волк. Всякая торговая шваль, что под Зубом ходит, рожи наши помнит. Сунемся открыто, начнем скупать всё быстро и много — к вечеру весь торг зашепчет, что лесные тати воротились. А оттуда и до самого Зуба слушок доползёт.

— Потому и делаем всё тихо, — я переложил потесь, обходя плот с лесом. — Зуба брать надо грамотно. Продумать всё. Только не сегодня, пока у нас лари серебром набиты. Сперва дело, после — счёты.

Гнус подал голос из-под полуприкрытых век, не меняя страдальческой рожи:

— А я, значит, опять в этой бабьей тряпке преть буду?

— Будешь, — подтвердил я. — На пристани ты Касим, хворый и важный. Сойдём, запрёмся за тыном — снимай тряпку и отдыхай. Заслужил.

— Слава речным богам, — выдохнул Гнус с таким чувством, что чуть лопух не выронил.

— А к Греку, — голос я сбавил ещё на пол тона, — пойдём сегодня. Узким кругом пойдём, чтобы лишних взглядов не привлекать. Кого беру — скажу на дворе. На такое дело толпа без надобности.

Карасик дёрнулся, набрал было воздуху — вопрос так и распирал пацана. Я скосил на него глаз, и он осёкся, проглотил своё «а я?» обратно. Учится, молодец.

— Так, слушай команду, — сказал я в полный голос: разговор был окончен. — Правь во-он туда, где барки купеческие жмутся. Где гуще народ.

— В гуще нас и не разглядят, — кивнул Бес.

— На то и расчёт.

Струг повело к пристаням. Я перехватил потесь поудобнее, выискивая, к какому мостку приткнуться, чтоб не на самом виду, но и не в глухом углу, где чужаков первым делом и щупают. Народ на причалах кишел — грузчики, приказчики, женщины с корзинами, мужики рабочие. Над всем этим висел ровный гул, какой держится только над большим торгом, да крик чаек, дерущихся за рыбьи потроха.

Где-то там, в каменной верхотуре за крышами, сидел над своими корчагами безумный дед. Ждал, поди, того лесного бродягу с куриным яйцом. Вот и дождался.

— Причаливаем, — бросил я. — Бес, мыт готовь. Гнус — страдай красиво.

К мосткам мы приткнулись с краю. Лыко завёл конец на столб, притянул. Струг ткнулся бортом в почернелые сваи и замер.

Я сошёл первым, как охране и положено. Под подошвой колыхнулись склизкие доски. Воняло тут так, что с непривычки вышибало слезу. Карасик ступил следом, сморщился и зажал нос ладонью.

— Дыши ртом, — обронил я вполголоса. — И руку убери. Невольнику смрад не помеха.

Пацан руку опустил. Кривился, но терпел.

Не успели мы и половину выгрузить, как переваливаясь уткой по мосткам, прикатил толстый мытарь, в добром кафтане, с навощённой дощечкой и писалом за ухом. За ним плёлся малый с сумой для серебра. Мытарь оглядел струг, прищурился на осадку, пожевал губами.

— Чьи? Откуда? Надолго встали?

— Купца Касима люди, — Бес поклонился ровно настолько, чтобы показать вежливость, не ниже. — С низовьев пришли, за товаром. Постоим, пока господин закупается.

— Постоите — платите. — Мытарь зацарапал писалом по воску. — Стояночное с судна. С головы по людям. — Он повёл подбородком, считая нас глазами, и споткнулся о Карасика. — А энтот чей будет? Раб? С живого товара особый мыт.

Гнус, не подымаясь с тюков, прогнусавил что-то гортанное и сварливое, со знакомым уже взвизгом на конце. Карасик от господского рыка втянул голову и затрясся вдвое усерднее.

— Господин гневается, — со вздохом перевёл Бес. — Говорит: где это видано, мыт с пащенка драть, который и серебрушки не стоит. Говорит: в полдень я тут полгорода кормить буду на закупе, а у меня за дитятю серебро тянут?

Мытарь глянул на хворого богача, на перстень у того на пальце, на скучного Волка, что стоял над ларями скалой, и в толстой его башке щёлкнуло: с этих сегодня капнет крупно, лучше не злить по мелочи.

— Ну, дитё не считаю, — пошёл он на попятную. — С судна да с людей давай.

Бес отсчитал стояночное. Сверху еще чуть отсыпал, не дав мытарю и рта раскрыть про «досмотр».

— Это господин жалует. Чтоб струг наш никто чужой не тревожил, пока стоит.

Серебро кануло за пазуху, как камень в воду. Мытарь разом подобрел, черкнул бирку, сунул Бесу.

— Стойте с миром. Покажете на выходе. — И покатил дальше, к соседней барке.

— Жирный, — буркнул Волк ему вслед, взваливая ларь на плечо. — Такого только режь да топи, серебром лопнет.

— Да уж это точно, — сказал я. — Бери добро. Уходим с воды.

Лари и тюки мы взвалили на себя сами. Чужим грузчикам касаться нашего добра было нельзя — под двойным дном ларей лежало то, за что на любом торгу глотку режут. Гридь и понесла. Бес впереди дорогу показывал. Гнуса вели под локоток, как и подобает хворому господину, а Карасик семенил у его ноги с лопухом, хоть махать на ходу было и незачем, но для виду.

Мы прошли посад и Устье обступило нас со всех сторон.

После Гнезда, после наших трёх полусрубов без крыш, город валил с ног своим размахом. Дома стояли на каменных основаниях, в два этажа, с резными гульбищами поверху. Народу — не протолкнуться. Орали торговцы, нахваливая товар, грохотали телеги. Пахло уже не портом с запахом рыбы, а печёным хлебом, кожей, пряным дымом из харчевен, и над всем этим плыл несмолкаемый гвалт.

Клещ шёл, задрав голову. Рот у него был удивлённо приоткрыт. Бугай зыркал по сторонам. Карасик и вовсе обомлел от крупного города. Глазищи в пол-лица вылупил, забыв и про лопух, и про роль.

— Рты закрыть, — процедил я, не оборачиваясь. — Гридь. Вы это сто раз видали.

Челюсти сомкнулись. Спины выпрямились. Я видел, чего им это стоит, — но они держали строй, и со стороны мы шли не разинями деревенскими, а дорогой и опасной свитой при богатом южанине, которой весь этот гомон давно поперёк горла. На нас косились, но дорогу уступали. Здоровенный Волк с топором да Бесова прямая спина приказчика говорили сами за себя.

Сам-то я портов повидал — таких, рядом с которыми всё Устье в кошель сложить можно. Но и у меня, чего греха таить, шевельнулось что-то под рёбрами от этого живого, сыто орущего города. Слишком долго мы жили зверями в лесу.

Бес вёл уверенно, ныряя из улицы в улицу, прочь от пристанской вони и сутолоки. Дома пошли справнее, заборы выше. Наконец он придержал шаг у крепких ворот в высоком частоколе и кивнул на них через плечо.

— Вон оно. Двор Третьяка. Мужик мутный, но за серебро язык проглотит, и сделает вид, что нас не видал. Тут и встанем.

Бес стукнул в калитку несколько раз с перерывами. Явно условным сигналом. За тыном брехнул и смолк пёс. Скрипнуло оконце, кто-то долго пялился в щель, потом загремел засов.

Впустил нас сам хозяин. Гладкий, кругленький, в опрятном кафтане, с лицом таким сахарно-радушным, что после него хотелось пересчитать на руке пальцы. Он скользнул взглядом по «Касиму», по ларям, по Гриди в кольчугах. Взгляд его сделался хитрым.

А потом взгляд его наткнулся на Беса и сахар на роже подтаял.

— Бес… — выговорил он тихонько. — Свят-свят. Сказывали ж, тебя на Городце… того.

— Сказывали, — Бес осклабился. — А я вот он. Земля сырая не приняла, выплюнула. Здоров будь, Третьяк. Дело к тебе.

Хозяин сглотнул, оглянулся на ворота — не видал ли кто, — и поспешно их притворил.

— Дело так дело, — забормотал он, снова натягивая улыбку. — Заходите, заходите, чего на пороге-то…

Сговорились быстро. Двор Третьяк держал для заезжих гостей — потому и клети крепкие, и забор в рост, и пёс злой. Бес запросил весь двор себе, без чужого постоя, да чтоб хозяин с домочадцами на эти дни перебрался на другой свой двор и сюда дорогу забыл. Третьяк было заломил цену, помянул и риск, и убытки. Про доброе имя тоже не забыл, но Бес отсыпал ему рубленого серебра и доброе имя отошло в сторонку. Им сыт не будешь. Хозяин смёл серебро в рукав, покланялся, шепнул, где колодец да где дрова, и увёл своих со двора, не оглядываясь. Уж этот точно нас не видел.

Калитка за ним затворилась. Волк опустил тяжёлый засов в скобы.

И двор стал наш.

Я выпрямил спину. Скучная рожа наёмника сползла сама собой — за высоким забором играть было не перед кем.

— Лари в дальнюю комнату, — велел я. — Ту, что без оконца. Туда же товар. Подоприте дверь и кого-то на охрану поставить надо.

— Так, в караул, — взял слово Волк. — Клещ, Бугай — к воротам и вдоль тына, по очереди. Лыко — на чердак, глянь оттуда округу. Дозор не спать, по двору не шастать. Чужой ткнётся — не пускать. Своих, кроме нас, тут нет. Поняли?

— Поняли, Волк, — за всех отозвался Клещ.

— Со двора не выходить. Совсем. Кто за калитку нос высунет — самолично шкуру спущу. Город не наш, потому и светиться нечего.

Пока мужики растаскивались по местам, Гнус уже воевал со своим тряпьём. Размотал чалму, швырнул её на тюк, как дохлую гадюку, содрал потный халат и остался в исподнем. Тощий, бледный, но счастливый до слёз.

— Всё! — выдохнул он, блаженно почёсывая бока. — Кончился господин Касим. Помер, лихоманка его забери. Дайте человеку квасу.

— Касим тебе ещё пригодится, — осадил я. — Тряпьё выстирай да просуши. Назад тем же порядком пойдём.

— Да выстираю, выстираю… — Гнус уже шарил по дому в поисках жбана. — Кормчий, а вы куда теперь? К деду своему бешеному?

— К нему. — Я повернулся к своим. — Волк. Бес. Со мной. Идём на разговор.

Волк коротко кивнул, скинул кольчугу на лавку — в Каменный конец гриднем не пойдёшь, там купеческая стража, а не речная пьянь, лишний раз глаз мозолить ни к чему. Натянул простой кафтан, топор сунул под полу. Бес уже стоял у калитки, готовый ко всему.

Я сходил к нашим запасам, взял небольшой узелок и сунул за пазуху. Бруски лежали в нём, обёрнутые в чистую холстину, — наше с Карасиком варево, в дорогу прихваченное.

И тут под локтем нарисовался сам Карасик.

— Кормчий, а я? — Глаза горели, лопух он уже бросил. — Я с вами! Мыло-то наше, я его сам варил, со щёлоком возился, руки до сих пор саднят! Мне ж интересно, чего дед скажет…

— Стой, — я положил ему руку на плечо, не дав разбежаться. — Это тебе не ярмарка. Мы идём к человеку серьёзному, опасному, и за ним стоят люди ещё опаснее. Там не до нянек. Понял?

Лицо у пацана вытянулось.

— Так я ж не нянька, я…

— Твоя работа на сегодня сделана, и сделана хорошо, — оборвал я. — А теперь новая у тебя задача. Сядешь у калитки, к щели прильнёшь и будешь смотреть на улицу в оба. Углядишь чужого, что у двора крутится — ори дурниной на весь двор. Это дело важнее лопуха. Доверю тебе спину всей ватаги. Потянешь?

Карасик пошмыгал носом, переваривая. Обида боролась в нём с гордостью, и гордость одолела — спину доверили все-таки, а не золу мешать оставили.

— Потяну, — буркнул он. И всё же не утерпел: — А мыло-то покажешь? По правде?

— Покажу, — я качнул узелком. — И скажу, чьё варево. Слово даю. Дед оценит — твоя в том доля обязательно будет.

Пацан просиял, метнулся к калитке и прилип к щели так, будто там медовые пряники раздавали.

Я обвёл двор взглядом.

— Бес, открывай и пошли к деду.

Засов мягко вышел из скоб. Мы выскользнули за калитку по одному, и она затворилась за нами. Улица приняла троих неприметных людей — высокого мрачного мужика, поджарого приказчика с лёгким шагом да молодого в простом кафтане, что молча держался посерёдке.

Город сомкнулся вокруг. Впереди, за крышами, серым горбом подымался Каменный конец.

Каменный конец встретил нас тишиной и порядком. После гвалта на пристани тут было почти спокойно. Вокруг возвышались добротные дома и высокие заборы. Улицы были мощеные камнем. Жил здесь народ при деньгах, а деньги шума не любят. Пару раз навстречу попалась стража — крепкие молодцы при оружии, что мерили прохожих цепким взглядом. Бес тут же сгорбился, опустил глаза, прикинулся приказчиком при деле. Нас пропустили.

Дом Грека я узнал издали.

Та же старая башня тёмного камня, тот же забор с железными шипами поверху. За забором надсадно забрехали псы. Я задрал голову к трубе. На этот раз, дым из неё валил уже не жёлтый и едкий, что в прошлый раз слёзы вышибал, а белёсый и чистый.

— Дед не промах. Все правильно сделал, — сказал я тихо. — Не жжёт больше. Делает, как я показал.

— Кому показал? — не понял Волк. — А, ты про то как желтизну чистить…

— Ну да. Впрочем, сейчас увидишь.

Бес стукнул в калитку. Долго не открывали — только псы заходились лаем. Потом отъехало оконце, и в щель уставился заспанный глаз.

— Чего надо? — просипел служка недовольно. — Хозяин никого не принимает. Занятой он, хворый. Идите, идите…

Спорить я не стал. Подался ближе к щели и сказал:

— Беги к хозяину. Передай слово в слово: пришёл человек с куриным яйцом. Запомнил? Человек с куриным яйцом. И поторопись. Замешкается — снова получит булыжник в окно.

Глаз моргнул. Что-то в нём дрогнуло — не то узнал, не то струхнул. Оконце захлопнулось, по двору зашлёпали торопливые шаги.

Ждали недолго.

За тыном что-то грохнуло, потом раздался топот, потом ругань в три колена. Засовы залязгали один за другим. Калитка распахнулась.

На пороге стоял Грек. Всё такой же — всклокоченный, тощий, в прожжённом фартуке, с безумными глазами на сморщенном, как печёное яблоко, лице. Только песта в руках на этот раз не было. Он уставился на меня, и щербатый рот расползся в ухмылке.

— А-а-а! — каркнул он. — Явился! Лесной алхимик, чтоб тебя… Я уж думал, сгинул ты где-нибудь. Заходи, чего встал. И этих своих волоки внутрь, покуда вся улица пялиться не начала.

Костлявая пятерня сцапала меня за рукав и втащила во двор. Волк с Бесом шагнули следом. Грек сам захлопнул калитку, задвинул засовы. Псы было кинулись — но осели на брюхо от одного его окрика.

— Ну и смрад у тебя, дед, — Волк повёл носом и сморщился. — Как в выгребной яме.

— Не нравится — стой на ветерке, — огрызнулся Грек, не оборачиваясь. — А мне этот смрад серебром пахнет. Идём, идём!

Он потащил меня к знакомой приземистой пристройке у подножия башни. Внутри было всё то же пекло и чад, но кое-что переменилось. Прибрано стало. Бурые мешки с трухой по-прежнему горбились в углах, зато у дальней стены теперь выстроились ряды глиняных корчаг. К ним Грек и кинулся, как скупец к сундуку.

— Гляди! — Он запустил руку в корчагу, зачерпнул полную горсть. — Гляди, бесёнок, чего у меня делается!

На ладони лежала белая, искристая соль. Чистая, как первый снег. Ровно такая, какую я ему тогда и пообещал.

— Твоим способом! — Кристаллы сыпались у него сквозь пальцы. — Белок куриный, как ты сказал. Сворачивается, всю дрянь в себя тянет, снимаешь шапку — а под ней чистота. Я теперь по десять раз на дню варю, и всякая варка белая! — Он понизил голос, и в глазах заплясала жадность. — Княжьи лекари в очередь стоят. Бояре платят, не торгуясь. Я и серебро считать бросил — горстями меряю.

— Рад за тебя, — сказал я.

— Рад он! Да я тебя до смерти помнить буду, с того яйца у меня жизнь настоящая и пошла…

— Вот про долг и потолкуем, — оборвал я. — Секрет я тебе отдал считай даром. Теперь твой черёд отрабатывать.

Старик разом стих. Прищурился, и жадность в глазах сменилась опаской.

— Чего тебе надо?

Я вытащил из-за пазухи узелок. Развернул холстину прямо на грязном столе, среди колб, и выложил брусок.

Грек глянул на него так, будто я ему жабу подкинул. Потом любопытство пересилило. Он взял брусок, повертел, поднёс к крючковатому носу, понюхал. Поскрёб ногтем, растёр крупицу между пальцами. Плюнул на ладонь, чиркнул мылом, размылил.

Пена пошла хорошая. Старик замер.

— Хм, — буркнул он. — Хм-м.

Понюхал ещё раз, потёр пальцы.

— Жир выварен дочиста, — пробормотал он уже не мне, а себе под нос, как все мастера, что говорят сами с собой. — С солью бит. Щёлок мягкий, кожу не дерёт. И травой пахнет, не салом. — Он вскинул на меня глаза. В них снова закипал интерес. — Это не та серая дрянь, что на торгу. Это барское мыло. Княжеское. Кто варил?

— Мы с помощником варили, — сказал я. — Из лесных краёв.

Грек оглядел брусок ещё раз. Теперь он оценивал брусок как товар, в котором чует прибыль. Сунул было за пазуху, спохватился, выложил обратно.

— Нет, — мотнул он головой. — Не тут. Об таком деле в этой вони не говорят. — Он ткнул пальцем вверх, в сторону башни. — Идём наверх, лесной. Там и вино найдётся, и потолковать можно по-людски.

Дед развернулся к двери и поманил костлявой рукой.

— Идём. Обсудим, чьё это мыло — и почём оно мне станет.

Грек повёл нас не обратно во двор, а внутрь самой башни. За мощной дверью я готовился увидеть ещё одну вонючую нору — а вместо того будто шагнул в боярские палаты.

Тут было тепло и сухо. На полу лежали дорогущие ковры южной работы — по таким и боярин в грязных сапогах ступить побоится. Вдоль стен тянулись полки со склянками, свитками да связками сухих кореньев. В углу стоял сундук. На столе ждали кувшин, серебряные кубки, блюдо с орехами и сушёным виноградом. Пахло тут не серой, а воском, вином и травами.

Старый безумец из вонючей варни жил наверху, как теневой князь.

— Чего вылупились? — Грек довольно осклабился, поймав наши взгляды. — Думали, дед в дерьме копается, в дерьме и спит? Я, может, единственный человек на всё Устье, кто моется каждый божий день. — Он плюхнулся в кресло, застеленное медвежьей шкурой, и махнул нам на лавки. — Садитесь, чего столбами стоять. Вина налью. Доброе вино, не та кислятина, что тут всякий смерд хлещет.

Он сам щедро разлил по кубкам. Даже через край на ковёр плеснул и не поморщился. Сунул кубок мне, потом Бесу. А Волку, оглядев того с ног до головы, протянул с особой ухмылкой:

— Держи, детина. Только не дави, он серебряный — дороже твоей башки выйдет.

Волк хмыкнул, но кубок взял.

— Ну, — Грек поднял свой, — за то, чтоб черти нас прибрали попозже да в очередь. — Отхлебнул, причмокнул, утёр губы тылом ладони. — А теперь говори, лесной. Чего удумал на самом деле? Вижу же — не мыло ты сюда продавать тащился через пол реки. Мыло — это наживка. Показывай крючок.

Я отпил. Вино и впрямь было доброе — мягкое, тёплое. Я в этом мире вино вообще не пил никогда, а брагу в рот не брал. Я никогда не пил, чтобы напиться.

— Верно глядишь, — сказал я. — Слушай, дед. С нынешнего дня мы — лесная мыловаренная артель. Варим мыло, возим в Устье, торгуем. Честным промыслом живем и нужна нам на это настоящая грамота с печатью, чтоб ни один мытарь носа не подточил. Такую грамоту ты нам и справишь — у тебя, я гляжу, и бояре в очереди стоят, и лекари княжьи. Связи есть.

— Грамоту, — повторил Грек, катая вино во рту. — С печатью. Дальше.

— Дальше ты делаешься нашим скупщиком. Всё мыло, что привезём, идёт через твои руки. Ты ставишь цену на торгу, мы берём свою долю. Тебе — барыш да чистые руки. Нам — место в городе и бумага, которой можно махнуть страже под носом.

Грек слушал, прихлёбывая, а потом вдруг замер с кубком у рта. Глаза его сузились, и в них завозилась хитреца.

Он медленно опустил кубок на стол.

— Артель, — протянул он. — Мыловаренная. Грамотка, чтоб по реке ходить чин чином, и никто не цеплялся… — И вдруг хохотнул, будто кашлянул. — Ох, шельмец. Ох, лесной, шельмец ты эдакий.

Он подался вперёд, тыча в меня узловатым пальцем.

— А я-то всё гадал, старый дурак. Кто Изяславу флот пожёг? А? Под самым Городцом, ночью — весь причал на воздух, струги в щепки, дружина в воду пузыри пускать. Весь город об том месяц гудел, всех собак перебрали. А я слушал да помалкивал, потому как знал одну вещицу, которой больше никто не знал.

Он откинулся в кресле и развёл руками, будто фокус на торгу показал.

— Соль-то на тот огонь вы у меня брали. Вот этими руками вам её отсыпал. — Он пошевелил пальцами. — А мешать огонь так, чтоб струги горели, на всей реке умеет один человек. Тот самый, что и соль очистить может. Бесёнок один лесной, который мне в котёл яйцо кинул. И этот самый бесёнок заявляется опять — и просит грамотку, чтоб по реке свободно ходить. С мылом. — Грек оскалил зубы. — Да насрать мне на твоё мыло, доброе оно или худое. Мыло — ширма, а за ширмой у тебя трюм. И в том трюме, ставлю эту башню против дохлой веверицы, лежит не одно мыло. Раз вы княжьи корабли палите — стало быть, и купеческие караваны щиплете. Южное добро, стало быть, сбывать хотите.

Он замолчал и обвёл нас троих весёлым, безумным взглядом.

Я молчал и улыбался. Старик сам всё разложил, так даже проще. За плечом у меня застыл Волк, и рука его поползла было к полам кафтана. Я чуть качнул головой. Не надо.

Грек поймал движение и зашёлся дребезжащим смехом, утирая слезящийся глаз.

— Да убери ты своего кобеля, лесной! — выдавил он сквозь смех. — Думаешь, я вас закладывать побегу? Я? Да я сорок лет на ядах сижу да на краденом серебре! У меня в подполе такое припрятано, что меня самого на кол сажать — и то десяти раз мало. Мне на вас донести — всё одно что себе глотку перехватить. — Он снова ткнул в меня пальцем. — Не сдавать я тебя хочу, дурья башка. Я с тобой в долю хочу.

Он перегнулся через стол, и жадность загорелась в его глазах жарким огнём.

— Грамоту справлю — это раз, с печатью да с подписью, у меня писарь в управе с руки ест. Мыло возьму всё, цену дам честную — это два. А южное барахло, что с караванов снимаете, несите ко мне втихую. Сбуду даже глазом не моргнёте. Нехрен вам с ним по городу светится. Не той вы породы, чтобы без проблем всё сбыть. У меня руки дотянутся туда, куда вам, лесным, в жизни не влезть.

Он плюнул было на ладонь, чтоб скрепить уговор. И вдруг отдёрнул руку.

— Только вот что. — Веселье разом ушло с его лица. — Прежде чем по рукам бить, есть у меня одна заноза. Коли вы и впрямь те волки, что Изяслава не убоялись, — может, вы мне её и выдерете.

Он поднялся, прошёлся по покоям и встал у окна-бойницы, глядя вниз, на свой чистый двор и дымящую трубу варни.

— Разбогател я с твоей соли крепко. А богатство — оно вонючее, на его запах гнус слетается. Сидят тут на торгу ребятки. Держат пристань и вообще всё, что движется и серебром звенит. Кто не платит — того поутру рыбы у мостков обгладывают. Покуда я с солью воевал — меня не трогали, а как соль в гору пошла, учуяли. Обложили данью. «Налог на спокойствие», ишь ты. Чтоб лавку не спалили да самого в реку не снесли. Дерут каждую седмицу, и всё больше. Скоро в башню ко мне переедут, а меня в подпол к ядам сунут.

— А к страже чего не идёшь? — спросил Бес, хотя по лицу видно было: спрашивает для порядку, ответ и сам знает.

— К страже! — Грек сплюнул. — Стража с их же руки кормится. Да приди я к страже — они первым делом ко мне с обыском нагрянут, а у меня в подполе отравы на три княжества да серебра на три виселицы. Нет уж. Мне со стражей дружить — что с волком в обнимку спать.

— А кличут этих ребяток как? — спросил я.

Грек обернулся, удивлённый тоном.

— Зуб над ними старший. Слыхали, может? Был ещё косой один, помельче, — да тот сгинул куда-то по весне, как в воду канул. А Зуб остался и пёс при нём ходит бешеный, морда вся в рубцах, нос на сторону…

Бес присвистнул сквозь зубы. Переглянулся со мной, потом с Волком.

Имя повисло в тёплом воздухе покоев.

— Это он, — тихо проговорил Бес, не сводя с меня глаз. — Тот самый, из тупика. Зубов цепной пёс, что нас тогда резать собрался. Я ту морду из тыщи узнаю.

Волк злобно хмыкнул.

Грек переводил безумный взгляд с одного на другого, и до него потихоньку доходило.

— Так у вас… — он крякнул, — у вас с Зубом уже свои счёты?

— Кровные, дед, — сказал я.

— Ха! — Грек хлопнул себя по ляжкам и зашёлся дребезжащим смехом. — Ха-ха! Вот это сладилось! Я-то думал, вас уговаривать придётся, серебром заманивать, а у вас уж и так на Зуба зуб! — Он утёр слезящийся глаз, довольный собой. — Так чего ж мы сидим? Вас трое, да наверняка ещё свора. Пойдите ночью да зарежьте гадину в подворотне, как он вас хотел. И мне покой, и вам отрада. Я ж за то и плачу!

Я не спешил отвечать. Покатал вино в кубке, поглядел на дрожащий огонёк лучины.

Зарезать Зуба — это просто, заманчиво и глупо.

— Не пойдёт, — сказал я.

Грек осёкся на полуслове.

— Это как — не пойдёт? Забоялся, что ли?

— Думаю. И ты подумай, дед, коли голова не только соль варить годится. Скажи мне вот что: кто Зуба поставил? Кто над ним?

— Дык сам и поднялся. Шваль портовая, сбил ватажку, забрал торг…

— Шваль портовая город за глотку не берёт, — оборвал я. — Шваль кошели режет да пьяных в канаве обирает, а чтоб всю пристань подмять, чтоб стража в сторону глядела и купцов топить без спросу — тут сила нужна другая. За Зубом стоит кто-то большой и чистенький.

Волк медленно кивнул, и в лице у него проступило понимание.

— Тут ведь не князь сидит, — сказал он. — Тут вече. Город сам собой владеет. Лучшие люди — старшины торговые да бояре — садятся и рядят. Решают кому торговать, кому мыт сбирать, кого казнить.

— Вот, — я подался вперёд. — А теперь думай, дед. Кому в том совете тесно? Кому власти мало? Кто хочет не свою долю, а весь стол под себя загрести?

Грек медленно опустил кубок. Безумное веселье в глазах сменилось острым осознанием.

— Свят-свят, — пробормотал он. — Думаешь… кто-то из совета? Из старшин?

— Из совета или около него. Кому-то наверху стало мало. В открытую боярин город не возьмёт — свои же заклюют, на то и вече, чтоб один над всеми не задрался. Вот он и завёл себе пса. Сам сидит в шелках, руки чистые, а пёс по городу ходит — дань трясёт, неугодных топит, страх сеет. Год-другой, и весь торг под Зубом, а Зуб — под хозяином. И вече уже не вече будет, а одна боярская воля.

Грек внимательно смотрел на меня. Потом прищурился так, что глаза совсем утонули в морщинах.

— Слышь, лесной. А ты часом не из благородных будешь? Уж больно гладко про вече да про бояр поёшь. Будто сам в том совете сиживал да власть на зуб пробовал. Ты или батька твой. Бродяга так не мыслит. Бродяга думает, как до завтра дотянуть да брюхо набить.

Я выдержал его взгляд.

— Где сиживал — там меня давно нет, — сказал я спокойно. — А власть, дед, она как река. Сверху гладь, а под гладью — течения. Кто течения читать умеет, тот и не тонет. Я умею. Откуда — не твоя забота.

Грек хмыкнул, но допытываться не стал. Видать, смекнул: меньше знаешь — крепче спишь.

За моим плечом шевельнулся Волк. Лицо у него сделалось странное — будто он услыхал давно забытый говор.

— Дело Кормчий говорит, — буркнул он нехотя. — У отца моего сосед-боярин так же вот соседей через своих холопов выживал, а сам белее снега ходил. Я уж и забыл, как оно делается. Отвык в лесу-то.

Он зыркнул на меня, словно сболтнул лишку, и захлопнулся.

— Значит так. — Я поставил кубок. — Резать Зуба не пойдём. Пока. Сперва вызнаем, чей он пёс, и хозяина возьмём за горло так, чтоб не отвертелся. А для этого, дед, ты мне нужен.

— Чего делать-то? — Грек подобрался.

— Ты тут всех знаешь. Найди мне самых злых купцов — кого этот «налог» допёк до печёнок. Только не последних людишек, а с весом, чтоб слово их на торгу вес имело. Собери тихо, в укромном месте, где чужого глаза нет. Я приду и кое-что им предложу.

— А сам-то сладишь? — прищурился Грек. — С купцами рядиться — не рыбу тягать.

— Слажу. Твоё дело — собрать. Как сговоришься с ними о месте — пришлёшь мне посыльного. Пусть скажет одно слово: «Товар собран, покупатели ждут». Я пойму.

Грек пожевал губами, прикидывая.

— Злых да весомых найду, — кивнул он наконец. — Есть такие. Не закадыки мои, но знакомцы добрые. Зуб им печёнку так проел, что они за его голову мать родную заложат. За день соберу. — Он плюнул на ладонь и сунул мне. — Ну, теперь-то по рукам, лесной? Грамоту справлю, мыло возьму, Зуба сообща уберём. По рукам?

Я стиснул костлявую пятерню.

— По рукам, Грек.

— Вот и ладно! — Он расцвёл. — А пока — пойдём, мыло твоё ещё разок понюхаю да про цену сговоримся. Барское оно, барское… только ты не думай, что я за барское втридорога отвалю.

Сторговались мы не вдруг. Дед оказался дотошным, как все, кто из грязи в князи лезет, но договорились и остались друг другом довольны.

Когда мы выбрались за калитку, день уже к обеду шел.

— Ну и дед, — Волк сплюнул, оглянувшись на ворота. — Бешеный, а хваткий.

— Хваткий — это хорошо, — сказал я. — С такими дела иметь легче.

Мы двинулись вниз ко двору Третьяка. Бес травил вполголоса какую-то байку, Волк лениво отругивался, а я слушал вполуха и думал о своём. План уже складывался в голове, кусок за куском, но собирать его дальше одному не стоит. Дома ждала ватага. Пусть подумают вместе со мной.

Двор Третьяка встретил нас тишиной да дымком от летней печи. Солнце перевалило за полдень, тени во дворе укоротились.

У калитки дозором стоял Карасик. Завидев нас в щель, он чуть не своротил засов, торопясь открыть.

— Кормчий! — зашептал он. — Тихо всё. Раза три прохожие мимо шли, один пьяненький у тына помочился да дальше побрёл. Чужих не было, я в оба глядел, вот те крест!

— Молодец, — я потрепал его по вихрам. — Гляди и дальше. К ужину сменим.

Карасик просиял и снова прилип к щели, гордый, как воевода на стене.

Клещ маячил у ворот, Бугай мерил шагами забор, Лыко с чердака озирал крыши.

Гнус сыскался под навесом. Он сидел на чурбаке, прихлёбывал квас из жбана и грелся на солнце, как разомлевший кот.

— Ну как? — встрепенулся он. — Сладилось с дедом?

— Сладилось. Сзывай людей, — сказал я. — Кроме караула. Разговор есть.

Собрались скоро. Расселись кто на чём. Я встал так, чтоб видеть всех.

— Дело такое, — начал я. — Грек не дурак, раскусил нас. Только не струсил, а в долю набился. Грамоту справит, мыло возьмёт и товар наш сбывать станет. Это первое. А второе — работёнку нам интересную Грек подкинул.

Я выложил им про Зуба. Про вече, про тайного хозяина, что чужими руками метит подмять совет и весь город под себя загрести. Мужики слушали, хмурились. По лицам видно было — половина не понимает.

Первым не стерпел Бугай. Он наморщил лоб так, что брови сползлись в одну.

— Погоди, Кормчий. Не пойму чего-то. — Он поскрёб в затылке. — Зуб — вот он, тут. Тот самый, что вас в тупике резать ладился. Мы за то кровь должны? Так чего мудрить-то? Зашли ночью, тихонько ему голову набок — и вся недолга. За каждого нашего поквитались. А ты про купцов каких-то, про бояр…

— И верно Бугай говорит, — обрадовался Клещ, что не один такой. — Зарежем гадину да домой. Чего нам ихние городские свары? Пускай сами своего боярина грызут.

Волк, сидевший на ларе, криво усмехнулся.

— Я б и сам с радостью, — сказал он, и в голосе прорезалась тоска по простому делу. — Видит Велес, давно руки так не чесались, как на эту рожу рубцеватую. Зашёл бы да зарезал, не поморщился. — Он помолчал. — Только Кормчий дело говорит, лбы. Тут хитрее надо.

Клещ с Бугаём вылупились на него — Волк, и вдруг за хитрость?

— Слушайте, — сказал я. — Зарезать Зуба — дело одной ночи. А дальше что? Хозяин поплачет да заведёт нового пса. Таких зубов на любой пристани пруд пруди, только свистни. Мы порежем десяток шестёрок и будем резать, покуда самих не положат. А город как стоял под боярином, так и устоит.

Я оглядел их.

— А теперь смотрите, что выйдет, если с умом делать. Мы не пса режем — мы хозяина из седла вышибаем. Да ещё и его голову поднесём тем самым купцам да старшинам, кого он давил. Знаете, что получится? Все лучшие торговые люди будут нас в долгу, а ещё нужные знакомцы по всему торгу. Это сила за спиной — придём в другой раз, и нас встретят на пороге поклоном да чаркой. Мы в местный круг войдём. Только по-своему.

— Это как у отца моего бывало, — Волк подбирал слова, копаясь в чём-то давнем, забытом. — Боярин сильному соседу не враг. Боярин сильному соседу нужен. Окажи ему услугу — он тебе вдесятеро вернёт, как час придёт. И не серебром даже — словом, заступой, местом поближе к князю. — Он скривился. — Я по молодости думал, сила всё решает. Батя тогда говорил: дурак ты, сила это слуга. Хозяин — это кто кому должен. — Волк сплюнул. — Долго до меня не доходило. В лесу и вовсе отвык. А Кормчий, видишь, помнит.

Бес хохотнул.

— Ну ты, Волчара, даёшь! Боярский сын прорезался. — Он повернулся ко мне, и веселья поубавилось. — А по делу — Кормчий верно говорит. Я в Устье полжизни тёрся и скажу так — тут серебро да слово сильней топора. Зарежь мы Зуба — нас, чужаков лесных, первыми и затравят. А замолвят за нас старшины словечко — да режь хоть весь город, никто не пикнет.

Бугай переваривал долго. Потом лоб у него разгладился.

— То есть… мы и Зуба порешим, и нам за то ещё спасибо скажут? Серебром, и почётом?

— Если с умом, — кивнул я. — И не Зуба порешим, хотя его тоже, а того, кто над ним. Зуб — это так, по пути.

— Хитро, — уважительно протянул Клещ. — Это ж надо эдак вывернуть.

Молчавший в углу Рыжий буркнул одно слово:

— Дело.

Гнус заёрзал.

— Оно складно, — протянул он озабоченно. — Только бояре и старшины — не нашего поля ягода. Обведут вокруг пальца, как пить дать. Заберут, чего добудем, да нас же и сдадут. Городские, они скользкие…

— Потому и думаю наперёд, Гнус, — сказал я. — Чтоб не обвели. Голову хозяина поднесём им не за «спасибо», а так, чтоб они без нас и шагу ступить не смели. На тот же крючок их посадим, на каком они нынче сами висят.

— А как? — Бугай снова наморщил лоб. — Как ты хозяина вычислишь, коли он чистенький? И за горло как ухватишь?

Я оглядел свою команду. Лень и сомнение слетели, в глазах зажёгся азарт. Вот теперь они были готовы не только слушать, но и думать.

— А это, мужики, — я опустился на чурбак, — мы сейчас все вместе и придумаем. Голов у нас много вот план и разработаем.

Я подобрал с пола щепку и расчистил пятачок земли.

— Гляди сюда. Вот торг. — Я чиркнул кривую черту. — Вот пристань. Вот Каменный конец, где богачи сидят. А вот тут, — я ткнул щепкой в пустое место, — сидит хозяин. Кто — не знаем. Как его на свет вытащить? Думайте вслух. Любую дурь говорите — из дури можно полезное почерпнуть.

Молчали недолго.

— Зуба схватить, — пробасил Бугай. — Да потрясти как следует. Он и выложит, чей он пёс.

— Не выложит, — мотнул головой Бес. — Зуб хозяина пуще смерти боится. Руку ему отрежешь — он другой перекрестится да промолчит. Эти псы знают, что хозяин и с того света достанет. Да и брать Зуба в открытую — это сразу война.

— Тогда следить за ним, — не сдавался Бугай. — Он же наверняка к хозяину своему ходит.

— Зуб к хозяину своими ногами не потащится, не дурак, — усмехнулся Волк. — У них всё через людей делается, чтоб следов не было. Год проходишь — ничего не выследишь.

Бугай засопел и умолк.

— Ладно, за Зубом не пойдём, — сказал я. — Думайте дальше. В таком деле всегда есть одна вещь, что вечно движется и всегда к хозяину тянется. Что это?

Тишина. Мужики хмурились. И тут Бес медленно выпрямился.

— Серебро, — сказал он. — Дань. Зуб с купцов дерёт, со складов, с пристани. Серебро рекой течёт и куда-то же оно стекается.

— Вот, — я указал на него щепкой. — Дальше, Бес. Ты город знаешь. Куда стекается?

Бес поскрёб подбородок.

— Должно быть место, где дань складывают да считают. Воровская казна. У всяких татей такое есть. Туда сборщики серебро и сносят.

— А из казны куда? — Я обвёл их взглядом. — Зуб не себе одному гребёт. Хозяину доля идёт. Кто её наверх носит?

— Наверх несут чистую, считанную, — подал голос Волк. Было видно, что копается он в своём давнем прошлом. — У батюшки моего тиун был, всё хозяйство вёл, серебро по счёту принимал. Сам боярин рук в казну не совал — на то дьяк есть. — Он прищурился. — И тут так же. Зуб — мужичьё, ему серебро считать невместно. Есть при нём человечек грамотный. Сочтёт дань, хозяйскую долю отделит да наверх и снесёт.

— Дьяк, — кивнул я. — Вот он-то нам и нужен. А теперь самое сладкое. Откуда хозяин знает, что Зуб его не обкрадывает? Что вся дань до него дошла, а не осела у пса в кармане?

Молчание. Потом подал голос Лыко — до того он сидел, ковыряя ногтем лавку, и помалкивал.

— Записывать должны, — сказал он негромко. — Иначе никак. Хозяин не дурак на слово верить. Должна быть книга. Кто дал, сколько дал, сколько наверх ушло.

— Вот она, петля, — сказал я и ухмыльнулся. — Счётная книга. В ней рукой хозяйского дьяка записано чьё серебро, сколько, кому наверх. Это доказательство, от которого не отбрешешься. Добудем книгу и имя того, кому дьяк долю носит, — и хозяин у нас в кулаке. Со всеми потрохами.

Мужики зашевелились, переглядываясь. До них доходило.

— Так книгу-то как добыть? — Бугай снова наморщил лоб. — В казну, что ль, лезть?

— В казну не полезем, там нас и положат. Даже если нет, то хозяин на дно заляжет, — сказал я. — Книгу несёт дьяк. Вот дьяка и возьмём. — Я снова взял щепку. — Слушайте по порядку и поправляйте, если что не так.

Я повёл щепкой по земле.

— Перво-наперво надо приманить сборщиков. Выманить так, чтоб они сами привели нас к казне. На что клюнет такая шваль?

— На серебро, — фыркнул Бес. — На жирного гостя, что мошной трясёт.

— Верно. Значит нам нужен жирный гость. Богатый чужак, что приплыл на торг и сорит серебром, как дурак. Сборщики на такого слетятся, как мухи на падаль, — мыт запросят, а мы за ними и пойдём.

Я остановил взгляд на Гнусе. Тот всё понял раньше, чем я рот раскрыл, и лицо у него вытянулось.

— Не-е-е, — Гнус замотал головой. — Опять я? Кормчий, я ж только-только эту проклятую тряпку скинул!

— Опять ты. Касим у нас один. И вот тут, мужики, слушайте внимательно. — Я повысил голос. — На приманку идёт только Касим и пара охранников. Беса, меня и Волка — не светим. Нас Зубовы псы в лицо видели, рожи наши помнят. Поняли?

— Уразумели, — нестройно отозвались мужики.

Гнус тяжко вздохнул, смиряясь со своей участью.

— И крепкого кого со мной, — буркнул он. — Не одному ж деньгами сорить.

— Бугая возьмёшь, — решил я. — Стой при нём дубом, гляди грозно. С виду охрана при господине, а на деле — выдернешь Гнуса из свалки, если что пойдёт не так.

Бугай приосанился, довольный.

— Теперь хвост, — продолжил я. — Сборщики возьмут с Касима дань — и пойдут к себе. Кто-то должен сесть им на пятки и довести до самой казны. Кто сможет так проводить, чтоб ветка не хрустнула?

— Я могу, — буркнул Рыжий из угла.

— И я подсоблю, — вызвался Лыко. — Глаз у меня острый.

— Добро. Рыжий, Лыко — за сборщиками. Только в городе не лес, тут переулок на переулок, заплутать — раз плюнуть. — Я повернулся к Бесу. — Вот ты их и поведёшь. Сам на свет не лезь, рожу твою знают, но держи всё под надзором.

— Сделаю, — кивнул Бес. — Я Устье и впотьмах пройду.

— Дальше, — Волк подобрался, чуя своё дело. — Казну сыскали, дьяка приметили. Как брать будешь?

— А вот это твоя забота. Дьяк выйдет и понесёт долю наверх. Вот тут его и возьмём. Мешок на голову, в подворотню — и нет человека. Только запомни, Волк, и всем вбей: дьяка брать живым и целым.

Волк поморщился.

— А ну заорёт? Сподручней по темечку, чтоб не трепыхался.

— По темечку перестараешься — и заместо языка нам труп достанется, — отрезал я. — А труп имени не назовёт. Нужен живой и при памяти. Рот заткнуть — да. Скрутить — да. Убить — нет.

— Как скажешь, — нехотя уступил Волк.

— А дальше? — спросил Бес. — Пытать его станем?

— Пытать не будем, незачем. — Я усмехнулся. — Подумайте, кто таков этот дьяк. Человек подневольный. Чужое серебро носит за страх да за малую долю. Своей шкурой за хозяйское добро отвечает, а сам с того крохи имеет. Любит он хозяина? Да ни в жизнь. Боится — это да. Вот мы тот страх и перекупим. Скрутим, отведём в тихое место и без всякого железа потолкуем по-доброму. Скажем: вот тебе жизнь. Вот тебе кошель серебра — из твоей же сумы, чужого нам не надо. Вот тебе конь да дорога вон из города, покуда хозяин не хватился. А взамен — книгу и имя. И всё.

Бес расплылся в ухмылке.

— И продаст, — сказал он с уважением. — Как пить дать продаст. Я таких знаю. Им своя шкура дороже всех бояр на свете. Дай ему серебро да щель, куда уползти, — он тебе хозяина и сдаст.

— На то и расчёт.

Я выпрямился, оглядел расчищенный пятачок земли с кривыми схемами, оглядел мужиков. План сложился.

— Значит, так, — подвёл я. — Ждём весточки от Грека про купцов. Придёт — пойду сговариваться. А там и наживку в воду бросим. Готовьте снасть, мужики. Рыбалка будет знатная.

День тянулся медленно.

Гнус сидел в стороне мрачнее тучи. Разглаживал на коленях ненавистный халат и бубнил под нос, что лучше б его сразу утопили, чем снова в эту бабью рухлядь наряжать.

Я сидел на ларе и в который раз прокручивал в голове разговор с купцами. Надо войти к чужим, осторожным, битым жизнью людям и за один присест убедить их, что я не разбойник, пришедший их грабить, а тот, кто снимет с них Зуба. Купцы — народ пуганый. Один кривой шаг или лишнее слово — и они либо кликнут стражу, либо вежливо выпроводят, а сами побегут к хозяину выслуживаться.

Я прокручивал в голове весь разговор. Где надавить, где смолчать, чем подсластить, чем припугнуть. К чему они придут, если повести так. И к чему — если иначе.

Солнце садилось.

От калитки донёсся голос Карасика.

— Кормчий! Поди сюда.

Я подошёл. Карасик отлип от щели, обернулся, и глаза у него горели.

— Там мальчишка какой-то. Тебя спрашивает. Я шум не поднял — вижу, мелкий совсем. Правильно?

— Правильно, — я потрепал его по вихрам. — Молодец, что не всполошился. Голова на плечах. Впускай.

Карасик порозовел от похвалы, отодвинул засов и приоткрыл калитку.

На пороге переминался чумазый мальчишка лет десяти в драной рубахе. Уличный, из тех, что за медяк сбегают куда пошлёшь. Он шмыгнул носом, оглядел меня снизу вверх.

— Ты, что ли, тот самый? К которому от деда с башни?

— Я. Говори.

Мальчишка набрал воздуху и выпалил, явно выучив наизусть:

— Велено передать слово в слово. Товар собран. В подвалах у старой пристани. Покупатели ждут.

Сказал — и замер, не зная, чего ждать.

Я дал ему несколько серебрушек. Мальчишка поймал на лету, цапнув, как галчонок.

— Прибегай, если работёнка нужна будет, — сказал я ему, придержав за плечо.

Тот заулыбался, сжал деньги в ладошке, кивнул и скрылся в сумерках — только пятки засверкали.

Я вернулся во двор. Мужики уже всё поняли по моему лицу и повставали с мест.

— Ну что, Кормчий? — спросил Волк.

— Грек собрал купцов. Ждут. — Я одёрнул кафтан, проверил, на месте ли нож под полой. — Всё, мужики. Снасть готова, план есть. Осталось продать его местным кошелькам.

Волк ухмыльнулся, подхватил с лавки простой кафтан. Бес был уже на ногах.

— А если не купят? — подал голос Гнус из своего угла.

— Купят, — сказал я. — Я им несу то, чего им никто ещё не предлагал. Голову их врага и покой в придачу. От такого не отказываются.

Волк повернулся к остальным.

— Двор держать. Со двора ни шагу. Вернёмся за полночь, может, позже. Карасик — не спать.

— Не засну! — звонко отозвался пацан от калитки.

Мы вышли втроём — я, Волк и Бес.

Пора торговать.

Волк шёл третьим.

Впереди скользил Бес, бесшумный, как тень. Посередине шагал Кормчий. Волк замыкал — по старой привычке прикрывал спину — и смотрел в эту спину уже которую сотню шагов.

Ночное Устье текло мимо тёмными подворотнями. Волк по наёмничьей выучке подмечал всё разом: где подворотня, откуда сподручно ударить, где собака на цепи, где тын пониже, чтоб уйти через чужой двор. Рука сама держалась поближе к топору под полой. Город чужой и злой, расслабляться нельзя.

Только мысли его были не о городе, а о спине впереди.

Ещё совсем недавно этот самый Кормчий был не Кормчим, а приблудой — тощим щенком, которого Волк своими руками примотал к форштевню, чтоб река взяла своё. Балласт. Лишний рот.

Как давно это было и вроде совсем недавно.

А ведь Волк метил на главаря и метил всерьёз. Бурилом был стар нутром, хоть и телом медведь. Стал осторожен, как всякий, кто долго прожил. Атаман водил их щипать купчишек по мелочи да трястись над каждой головой. Волк же всегда хотел больше. Ему нужна была земля. Вотчина своя. Имя, которое отняли у него по праву младшего сына, выкинув из боярского терема в эту речную грязь с одним топором да злостью.

Он бы свалил Бурилома. Дай срок — свалил бы.

Но не срослось, потому что щенок начал приносить такое, против чего не попрёшь.

Волк загибал пальцы в уме.

Самострелы. Не те деревянные дорогущие хреновины, а со стальными дугами, что бьют кольчугу, как шило — бычий пузырь. С ними десяток ватажников стоил сотни.

Ушкуй сделал двухмачтовый, с косыми парусами да с парусом на носу, который Кормчий и за мачту не считал. Ещё диковинные доски-шверты приладил по бортам. Лодка получилась, что плюёт встречному ветру в рожу и прёт против него. Волк своими глазами видел, как речники на берегу крестились, глядя на них. Громовая смесь еще. От Изяслава их два раза спас.

Южный караван взяли под наёмной охраной. Кормчий вывел на него нагло из засады, а они добили по команде, не потеряв никого. Два струга и торговец полный гриди. Добычи набрали на три боярских терема.

Против такого не попрёшь. Дурак тот, кто рубит руку, что золотом сыплет. А Волк дураком не был. Покуда щенок приносит победы — пусть делает. Волк рядом постоит, у самого огня, и своё урвёт. Землю возьмёт и имя.

Так он думал

А нынче в клети что-то в нём надломилось.

Он прокручивал тот совет снова и снова. Как сидели они, орали, спорили, перебивали. Как Бес выдал про серебро да воровскую казну. Сам Волк вспомнил отцовского тиуна и вывел про дьяка, а Лыко обронил про книгу. Потом они все гурьбой, своими головами, сложили хитрющий план — поймать дьяка, добыть записи, взять боярина за горло.

Своими головами. Так им казалось.

А Волк, прокручивая, вдруг увидел иное.

Кормчий не спорил с ними и ничего при них не выдумывал. Ярик только задавал вопросы один за другим, и каждый вопрос вёл туда, куда ему надо. Будто пастух гонит стадо в нужные ворота, а скотине мнится, что она сама туда бредёт.

Он всё знал наперёд. С самого начала, ещё у Грека, а может, и раньше. Знал — и не сказал. Подвёл их к своей же мысли так ловко, что каждый дурак, хоть Бугай, хоть Клещ, поверил, будто сам всё измыслил.

Волк сбился с шагу.

Так не делают атаманы. Атаман орёт, бьёт кулаком по столу, гонит силой. Атаман — первый среди равных, оттого и грызётся вечно за своё место.

Как сделал Ярик делают князья. Князь стоит над свалкой и двигает людьми, как куклами на нитках, а люди и ниток не чуют.

И тут Волка пробило вопросом, от которого по хребту дёрнуло холодом.

Откуда?

Откуда щенок с реки знает такое? Самострелы со сталью — это ум. Лодка против ветра — это ум. Но боярские игры? Как читать вече, как стравить старшин и взять богатого человека за невидимое горло одним словом? Этому на воде не выучишься. Этому учат сызмальства за спиной у отца, который сам так живёт.

Волк смотрел в тёмную спину впереди и впервые задавал себе вопрос, который раньше и в голову не приходил.

Кто ты такой, Кормчий?

Кто твой отец? Чьих ты кровей? Какой терем тебя выкормил, прежде чем выплюнуть на эту реку — как когда-то выплюнул самого Волка?

Ответа не было. Кормчий шёл впереди и впервые за всё время Волк глядел на него не как на полезного щенка к которому прикипел.

Он прикидывал можно ли за ним идти.

Кто такой Ярик, он не знал, но знал теперь твёрдо, что он не приблуда и не атаман. В этом человеке текла кровь тех, кто рождён повелевать и Волк — безземельный боярский сын, вышвырнутый со своего места под солнцем, — вдруг понял, что нашёл себе господина.

От этой мысли стало не горько, как он ожидал.

Стало спокойно.

— Пришли, — обронил Бес впереди и остановился у тёмного спуска в подвал.

У самого спуска Ярик вскинул руку, и Волк с Бесом встали.

Тёмный лаз уходил вниз, под старый лабаз у пристани. Снизу тянуло сыростью, речной гнилью да чадом факелов. Где-то там, в подвале, ждал Грек со своими купцами.

Кормчий не пошёл туда сразу. Он обернулся, и в полумраке Волк увидел его собранное, жёсткое лицо без тени волнения.

— Слушайте, пока не спустились, — сказал он негромко и быстро. — Там сидят сытые коты. Богатые, пуганые и злые. Поклонимся им — они об нас ноги вытрут да страже и сдадут. Значит, входим не просителями, а хозяевами. Говорить буду я — дерзко, и бить буду по живому. Ваше дело не мешать и пугать.

Он перевёл взгляд на Волка.

— Ты волчара. Как только кто из них раскроет пасть — шагни вперёд, руку на топор и гляди так, будто уже примеряешься, с какого бока его рубить. Одним взглядом дави, чтоб у него поджилки тряслись. Бьёшь только тогда, когда я кивну. Не раньше. Понял?

Волк кивнул.

— Бес. — Ярик повернулся к парню. — Ты встанешь у двери, спиной к выходу. Закроешь им дорогу наружу, чтоб чуяли, что уйти не дадут. Руки сложи, ухмыляйся. Гляди на них так, будто наперёд знаешь, сколько каждый наворовал и в какой канаве мы его прикопаем если что. И ни слова за весь разговор. Молчащий пугает сильнее орущего.

— Чего ж тут не понять, — Бес ощерился. — Молчать да рожи корчить — оно мне завсегда в радость.

Кормчий коротко кивнул и снова отвернулся к спуску, а Волк стоял и чувствовал, как у него в голове со скрипом проворачиваются мысли.

Он понял, что делает Кормчий.

Тот не к торгу готовился. Он рядил их, как скомороший вожак рядит свою ватажку перед игрищем на ярмарке. Ты будешь медведем, ты — чёртом, а ты бей в бубен. Каждому — своё место и слово. А сам Ярик — не игрок в этом игрище. Он тот, кто его ставит.

Волк глубоко вдохнул сырой воздух и опустил руку на топорище.

— Пошли, — обронил Кормчий и шагнул в темноту.

Они спустились.

Подвал был низкий и сырой. По стенам коптили факелы, бросая рыжие пятна на мокрый камень. Посередине стоял стол, а за ним сидели купцы. Все в добром сукне, при перстнях. Мягкие, отъевшиеся, у каждого брюхо наперёд хозяина идёт. Оружия не видно, охраны при них нет — стало быть, на Грека понадеялись да на тайну места.

Сам Грек сидел сбоку, развалившись на лавке, и вид имел до того довольный, будто пришёл не на опасный сговор, а на даровое представление. Поймав взгляд Волка, дед ему подмигнул.

Они заняли места как уговорено. Бес скользнул к двери, привалился спиной, скрестил руки и растянул губы в ухмылке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошель. Волк прошёл за спину Кормчему и встал горой, заполнив собой пол подвала. Положил ладонь на топор и обвёл купцов медленным взглядом.

В подвале повисло напряжение.

Ярик вышел вперёд. Спокойный, в простом кафтане посреди всего этого сукна и серебра.

Первым не выдержал самый дородный из троих — краснолицый, с проседью в бороде, с цепким и злым взглядом.

— Ты кого привёл, старый хрыч? — рявкнул он, глядя на Грека. — Ты мне серьёзных людей сулил, наёмников. А это что? Лесная рвань, тати болотные! Да эти трое Зуба испугаются раньше, чем он за топор возьмётся. Я из-за этого ночью под пристань полез?

Волк не стал ждать кивка.

Он сделал один шаг вперёд, навис над столом и над краснолицым. Рука легла на топор, чтоб все видели, и уже прикидывал как станет его убивать.

Купец поперхнулся на полуслове. Краснота сползла с его лица, оставив серость. Он отшатнулся на лавке, и слова застряли у него в глотке.

В подвале стало очень тихо.

Ярик не ответил сразу. Он дал тишине повисеть ещё немного — на один вдох дольше, чем краснолицый мог вынести. А потом снял с рукава невидимую пылинку, будто на плечах у него было не сукно за медяк, а княжье одеяние с горностаем. Выдвинул стул. Сел. И только тогда поднял глаза.

— Сядь, — сказал он горлопану. — И не кричи. Громче всех кричишь, потому что тебе страшнее всех. Вон у тебя на пальце светлая полоска — там перстень был. На прошлой седмице был, нынче нет. Заложил? — Ярик чуть подался вперёд. — А орёшь, чтоб за криком не углядели, как руки трясутся.

Краснолицый сунул руку под стол да поздно.

Ярик перевёл взгляд на второго.

— Потеешь? Вроде не душно тут и прохладно. Страшно тебе? С того утра, как Зубовы псы зашли к тебе в лавку и назвали цену. С тех пор и не сохнешь.

Тот сглотнул.

Тощий, с лисьим лицом, в разговор не лез. Он был единственный, кто молчал. На него Ярик глянул последним.

— А ты считаешь. Сидишь и прикидываешь не выйдет ли дешевле продать нас Зубу сегодня же, чем с нами связываться. — Он помолчал. — Не выйдет. Я посчитал раньше тебя.

Лисьемордый поднял глаза.

Ярик откинулся на стуле и оглядел всех троих.

— Рты закройте, господа. С открытыми вы похожи на ту рыбу, которой вас ещё не скормили.

Никто и слова не нашёл в ответ.

— Вы звали меня убить Зуба. Не стану. Зуб — это хвост. Отрубишь — голова отрастит новый. А головы, что вами правит и Зуба направляет, вы и в лицо не видели. Носите ей серебро каждый вечер и не знаете даже, кому кланяетесь. — Он усмехнулся одним углом рта. — Зато я знаю.

В подвале перестали дышать.

— Топор — это для мясника, — голос его упал почти до шёпота. — Размахнулся, кровищи по локоть, а виноватого не сыскать, и тебя же на кол посадят. Я не топор вам принесу, а одно имя и доказательства такие, от которых не отбрешешься. Их хватит, чтоб перерезать ему горло и не пролить ни капли. Резать голову будете сами. В совете, по закону — как и подобает знатным людям. — Он поднялся. — Зуба со сворой заберём себе. С ним у нас свои счёты.

Волк навидался, как ломают людей. Видел, как Бурилом одним взглядом гасил бунт. Волк и сам вгонял в дрожь матёрых рубак. Но чтоб так — не тронув пальцем и голоса не подняв. Тремя горстями слов уложить троих тёртых торгашей на лопатки, будто сопляков, — такого он не видал.

Ярик не просил и не торговался. Он сидел в их тайном подвале и держал всех за глотку крепче, чем Волк держал бы топором.

Краснолицый облизнул губы и выдавил, уже без капли спеси:

— Чего ты хочешь за это, лесной? За доказательства, что хозяина Зуба свалят.

Ярик не ответил сразу.

Краснолицый ждал, тяжело дыша. Пот тёк у него по вискам, и он отёр лицо рукавом дорогого кафтана, даже не заметив, что мажет сукно.

— Сколько? — выдавил он наконец. — Говори цену, лесной. Чего хочешь за это имя? Серебра? Долю с пристани? Проход без мыта по всей реке? Назови — столкуемся.

В голосе у него была уже не спесь, а надежда и Волк понял, что купцу полегчало. Цена — это понятный разговор. Торговаться он умеет, серебро у него есть. Дай ему заплатить — и страшный гость обратится в обычного, с которым ударили по рукам и разошлись.

Ярик посмотрел на купца, как смотрят на дитя, что суёт тебе горсть камушков, приняв их за деньги.

— Убери серебро, — сказал он. — И склады свои убери, и проход. Ничего этого мне не надо. По товару я уже сговорился, с кем надо. Мне хватит.

Краснолицый запнулся. Надежда в его глазах дрогнула. Человек, что не берёт платы, страшнее того, кто дерёт три шкуры, — потому что непонятно, чем его кормить и чем от него откупиться.

— Тогда… чего? — пробормотал он.

Ярик отступил от стола на шаг. Будто разговор был кончен и сделка решена, а потом негромко обронил:

— Вы мне будете должны.

Тишина.

— Когда-нибудь я приду. Может, через год, может, завтра поутру. Попрошу об услуге и вы её окажете. Сделаете то, что мне будет нужно. — Он обвёл их взглядом. — Вот и вся цена.

В подвале стало так тихо, что слышно было, как капает вода со свода.

Купцы переглянулись. До них медленно доходило, что просил Кормчий. Тёртые, прожжённые барыги сразу уловили суть — открытый долг страшнее любой цены. Цену заплатил — и свободен. А долг без цены — это удавка, которую можно затянуть когда угодно и насколько угодно.

В углу довольно захихикал Грек. Он один тут веселился — сидел, обхватив колено, и глядел на купцов, как кот на трёх мышей разом.

— Соглашайтесь, голубчики, — каркнул он. — Я бы на вашем месте давно согласился. Этот своё всё одно возьмёт. Так уж лучше по-доброму.

Выбора у них не было, и они это знали. Нож Зуба уже стоял у горла, и протянутая из тьмы рука была единственной, за которую можно ухватиться.

Краснолицый сглотнул и хрипло выдавил:

— Только при условии, что не будет урона нашему делу, нашим семьям и нашей чести.

— Я не настолько жесток, — Ярик улыбнулся такой улыбкой, что Волк бы ей не поверил.

— Тогда по рукам, — троицу чуть отпустило.

Ярик кивнул, словно купил воз репы, а не души трёх богатейших людей города. Развернулся и пошёл к выходу.

Бес у двери молча отступил. Волк двинулся следом.

Он-то думал, что повидал всё. Наёмник берёт плату серебром — отслужил и волен. Тать берёт силой — пришёл, отнял, ушёл. Так был устроен мир, который Волк знал. А этот человек не взял серебра и силой ничего не отнял. Он взял в кабалу богатых людей Устья одними словами «вы будете мне должны». И они согласились, потому что деваться некуда. Никто им не принесет голову врага на блюде.

Двор Третьяка просыпался неохотно, в сером речном тумане.

Бес с Клещом вернулись с раннего торга, едва над крышами посветлело. Притащили полную рогожу горячих калачей, копчёной рыбы, пучок зелёного лука и квасу. Свалили всё на лавку под навесом, и двор сразу налился духом печёного хлеба.

Ватага навалилась на еду без церемоний. Калачи рвали руками, рыбу делили ножом, лук хрустел на зубах.

Я пил квас и смотрел на своих. Волк в третий раз пробовал пальцем лезвие топора, хотя точил его с вечера. Бугай ел слишком жадно, как перед дальней дорогой. Лыко крутил в пальцах нож да косился на ворота.

Перед делом всегда так. Я знал это, потому что и сам нервничал.

Тишину сломал Гнус. Он поднялся с лавки, держа халат на вытянутой руке, будто дохлую крысу.

— Опять в эту парилку лезть, — вздохнул он.

— Лезь-лезь, Касим, — Бес ухмыльнулся. — Тебе идёт. Богатый, важный, рожа кислая — вылитый купчина.

— Рожа кислая, потому что в этом тряпье преть. — Гнус через голову натянул халат, завозился с поясом. — Вам хорошо, в портках бегать, а я тут как сом в коптильне.

— Зато при серебре, — встрял Клещ с набитым ртом. — Швыряй чужое да капризничай. Кому война, а кому мать родна.

Гнус намотал чалму криво, набок. Карасик прыснул.

— Дай помогу. — Пацан вскочил, перемотал чалму ровно, уже навострился за дорогу. — Вот. Теперь господин как господин.

— Учись, неслух, — Гнус приосанился, мигом войдя в роль. — Может, и из тебя купец выйдет. Лет через сто.

Бугай отложил недоеденный калач, встал, повёл плечами. В спине хрустнуло. Покрутил руками, будто примеряясь, кого сегодня придётся выдёргивать из свалки.

— Моё дело простое, — пробасил он. — Стой да гляди грозно. Это я умею.

— Грозно гляди, а руки придержи, — сказал я. — Тебе сегодня не рубиться, а только пугать.

Я допил квас, поставил кружку. Двор притих и повернулся ко мне.

— Слушайте последнее. Гнус с Бугаём — на торг, шуметь, чтоб сборщики Зуба сами сбежались. Рыжий, Лыко — за сборщиками идёте до самого их логова. Бес ведёт. Волк со мной, а остальным быть наготове. — Я обвёл их взглядом. — Друг от друга поодаль держитесь, а не кучей. На меня не оглядываться, глазами своих не выискивать. Каждый знает своё дело.

Кивнули.

— И главное. — Я выждал. — Сегодня без трупов. Кого надо — оглушить, связать, оттащить в сторону, но не убивать, пока я команду не дам. Один лишний покойник — и весь город встанет на дыбы, а нам тут ещё дела делать. Ясно?

— Ясно, Кормчий, — ответил за всех Волк.

Я поднялся. Под рёбрами привычно похолодело — как перед заходом в узкую протоку, где ошибиться можно только раз. Сегодня нужно сделать все точно и вовремя, без ошибок. Один промах — и вместо книги мы повезём домой собственные головы. Если повезём.

Карасик топтался рядом, заглядывал в глаза. Я знал, чего он ждёт, и сказал раньше, чем он попросился:

— Ты на воротах. Как вчера.

Лицо у пацана вытянулось.

— Опять⁈

— Опять. Двор без глаза не оставлю. Это не в наказание, Карасик. Я тебе доверяю охрану. — Я положил ему руку на плечо. — Чужой подойдёт — свистнешь. Беда — орёшь. На тебе сегодня весь наш дом. Потянешь?

Пацан засопел, но кивнул.

— По местам, — сказал я.

Двор пришёл в движение. Гнус, кряхтя, оправил халат и сделался важным. Бугай навис над ним горой. Бес сунул нож за пазуху, подмигнул Карасику. Волк закинул топор под полу кафтана.

Началось.

Я сидел в харчевне у самого края торга, над кружкой остывающего сбитня. Место выбрал с умом: отсюда весь меховой ряд лежал передо мной как на ладони, а сам я терялся в полумраке, как один из десятка мужиков, что с рассвета греют брюхо горячим питьём.

Волк стоял поодаль, у лотка с горшками. Привалился к столбу, ковырял в зубах щепкой, глядел в никуда. Натурально скучающий бездельник, каких на торгу пруд пруди. Только я знал, что под этой ленью он держит глазами весь ряд.

Касим выкатился на торг шумно, как и было задумано.

Гнус играл с лихвой. Он важно плыл вдоль лавок, отдуваясь и обмахиваясь платком, а Бугай возвышался за его спиной глыбой и раздвигал толпу могучей грудью. Касим тыкал перстом то в один лоток, то в другой, гортанно лопотал, коверкал слова, словно заморский гость, которому весь этот север не по нраву.

У мехового ряда он встал. Купец почуял богатого дурака и подсунул ему лучшую связку соболей.

Касим повертел мех, понюхал, скривился.

— Плёхой мех! — заголосил он на весь ряд. — Моль ел! Я дома такой собака под лавка бросал! Ты мне порченое суёшь, борода?

— Да ты что, господин! — взвился купец. — Первейший соболь, к самому князю такой идёт!

— Кньязь? — Касим фыркнул. — Твой князь у меня дома ворота сторожил бы! Давай хороший, не жалься!

Я отхлебнул сбитня, пряча усмешку. Гнус разошёлся не на шутку. Сбавить бы ему — а то переиграет, и какой-нибудь приметливый мужик задумается, отчего южанин бранится по-нашему складно, а товар хвалит коряво. Но толпа только посмеивалась да глазела на дармовое представление.

Касим швырнул на прилавок горсть серебра — больше, чем стоила связка, — забрал соболей, сдачи не взял. Купец расплылся в улыбке. По торгу побежал шепоток: приплыл богатый бусурман, сорит серебром, как дурак на поминках.

Этот шепоток мне и был нужен, так что долго ждать не пришлось.

От дальнего конца ряда отделились трое и неспешно двинули к нашим. Эдак вразвалочку перли. Сразу видно хозяева. Кожаные стёганки, дубинки у пояса, сытые рожи. Толпа перед ними расступалась сама, лотошники отводили глаза. Зубовы псы показались.

Я отставил кружку. Под ложечкой подобралось.

Передний — кряжистый, с приплюснутым носом — встал перед Касимом и лениво похлопал дубинкой по ладони.

— Здорово, гость дорогой. С прибытием. — Говорил он ласково, и от этой ласки несло бедой. — Торгуешь, значит. А мыт платил?

— Какой мыт? — Касим вскинул брови. — Я в порт мыт платил! Дважды!

— То городской, а это наш. Особый. За спокойствие. — Псина оскалился. — Торг — место лихое, народишко тёмный. Обчистят гостя, а то и нож под ребро сунут. А с нашим мытом ходи спокойно. Никто не тронет.

Бугай за спиной Касима подобрался, рука поползла к поясу. Я стиснул кружку, но Бугай вспомнил наказ, руку убрал и остался стоять глыбой. Сборщик скользнул по нему взглядом, прикинул, хмыкнул — мордоворот при богатом купце дело обычное, не его забота.

— Гра-абят! — заверещал Касим, картинно хватаясь за грудь. — Среди бела дня грабят! Где стража?

— Стража? — Двое за спиной переднего заржали. — Зови, зови. Прибежит — с тебя ж первого и стрясёт, да побольше нашего.

Касим пыхтел, краснел, тянул время, торговался, божился чужими богами. Но в конце концов, как и положено пуганому богачу, полез за пазуху и отсыпал в подставленную ладонь жирный кусок серебра.

Передний взвесил серебро, кивнул довольно.

— Вот и сговорились. Торгуй на здоровье, гость. Тронет кто — нас спроси. — Он сунул добычу за пазуху, и троица двинулась дальше вдоль ряда, к следующей лавке.

Я выдохнул.

Наживку заглотили вместе с крючком. Теперь главное не упустить, куда они это серебро понесут.

Я скользнул взглядом по толпе. Где-то там, в этой каше, уже двигались двое моих — готовые сесть псам на хвост.

Псы пошли вдоль ряда, а из толпы за ними выскользнули Рыжий и Лыко. Я и не приметил, откуда они взялись, будто из воздуха соткались. Рыжий пристроился шагах в двадцати позади, зевнул, перехватил под мышкой пустую корзину. Он играл мужика с торга, что бредёт себе домой. Лыко забрал в сторону, по другому краю ряда, на одной высоте с псами.

Я поднялся, бросил монету за сбитень. Поймал взгляд Волка, качнул головой — пошли.

Бес возник рядом, как из-под земли.

— За мной, поодаль, — шепнул он и нырнул в боковую улочку.

Мы шли не за псами, а в стороне, проулком вдоль торгового ряда. Бес вёл уверенно. На углах притормаживал, ловил что-то взглядом поверх крыш да заборов, снова сворачивал. Я приглядывался и не сразу понял, на что он смотрит.

Оказалось на Рыжего.

Рыжий, бредя за сборщиками, нет-нет да подавал знаки. То поправит шапку, значит псы свернули вправо. Переложит корзину из руки в руку — прямо пошли. Лыко с другого края дублировал, чтоб Бес не упустил, если Рыжего заслонит толпа. А Бес по этим знакам вёл нас то дворами, то проулками — так, что мы ни разу не вышли псам на глаза и ни на шаг не отстали.

Я шёл и ловил под рёбрами странное тепло. Раньше в ватаге все вразнобой жили и это чувствовалось, а теперь стали одной командой.

Я согнал с лица улыбку. Рано радоваться.

Город менялся под ногами. Проулки полезли вверх, к холму. Заборы поднялись, дома пошли справнее, под подошвой легла мостовая вместо чавкающей грязи. Мы подбирались к Каменному концу.

У старого лабаза, вросшего в склон на самой границе, псы встали.

Бес придержал нас за углом. Я выглянул.

Подворье стояло особняком за высоким забором с заострённым верхом. Массивные ворота располагались прямо посередине. У ворот топтались двое, и сразу было понятно, что не торговая шваль, а крепкие лбы с дубинами. Они зыркали по сторонам, цепко осматривая улицы. Перед нами был бывший склад, а может, ростовщичий двор — не разберёшь.

Передний сборщик кивнул охране, стукнул в ворота условным перебором. Калитка приоткрылась, его оглядели, впустили. Следом скользнули двое.

Судя по предосторожностям, именно сюда стекалась казна с торга. Не ошиблись мы.

Мы отошли в проулок за лабазом и забились в тесный угол. Рыжий с Лыко возникли рядом бесшумно.

— Нашли, — выдохнул Лыко. — Логово ихнее.

— Логово сборщиков, — поправил я. — Не Зуба. Сам он сюда не ходит, ему незачем. — Я перевёл дух и прикинул, как пристроить каждого. Времени будет в обрез. — Слушайте. Рыжий, Лыко — на вас новое дело. Как только псы выйдут, двор этот бросайте, тут мы сами досидим. Идите искать самого Зуба. Узнайте где живёт и где вся свора в кучу сходится. Найдёте — сразу к нам. К ночи мне про него всё знать надо.

— А вы? — спросил Рыжий.

— А мы тут. Дождёмся, кто из этого двора с серебром наверх пойдёт. — Я кивнул на лабаз. — Дьяка ждём.

Рыжий кивнул, и они с Лыко растворились в проулках так же тихо, как пришли.

Волк глянул на меня искоса.

— К ночи, говоришь. Спешим, выходит?

— Спешим, — сказал я. — Бес, ищи, откуда двор виден, а нас — нет. Сядем, подождём гостя.

Бес отыскал нам нору — пустой амбар через проулок от логова. Мы влезли на чердак по гнилой лестнице, зарылись в сухую солому под самой кровлей. Сквозь щели в почерневших досках открывался весь двор: ворота, два сторожа и кусок забора. Внизу можно было пройти в трёх шагах от нас и не учуять.

Пахло старым зерном, пылью и мышами. Волк улёгся у одной щели, Бес у другой. Я лёг между ними, подгрёб соломы под локти и стал смотреть на ворота.

И ждать.

Время в засаде тянется не так, как в деле. В драке оно летит, моргнуть не успеешь, а в ожидании ползёт, густое, как смола на холоде. Солнце перевалило за полдень, поползло к закату. Тени во дворе вытянулись. Сторожа сменились — пришли двое других, таких же хмурых. Дважды стучали в ворота, кого-то впускали, кого-то выпускали. Дьяка всё не было.

Я лежал, смотрел на ворота и в сотый раз прогонял в голове всё дело.

Дело висело на тонком.

Возьмём дьяка — и часы пошли. Дьяк к хозяину с серебром и книгой не вернётся. К утру боярин хватится: где мой человек, где моё серебро, где записи? И поймёт, что дьяка и книгу увели.

А книга или записи — это считай удавка, если в чужие руки попала. За такое боярин не то что город — мать родную спалит, лишь бы вернуть.

Значит, у нас одна ночь. К рассвету надо успеть и книгу передать купцам в руки, чтоб боярину её было уже не отнять, и Зуба со сворой — под нож пустить, чтоб хозяин остался без клыков. Тогда к утру он проснётся голым. И пускай хватается за голову — кусать-то уже нечем.

А если не успеем? Если Рыжий с Лыко к ночи Зуба не сыщут? Тогда хреново. Дьяка взяли, шум подняли — а добить не успели. Боярин спустит на нас всю свору, и будем мы по чужому городу метаться, как зайцы, с записями за пазухой да с ножом, что вот-вот войдёт в спину.

Я поймал себя на том, что грызу соломину. Сплюнул.

Скверно было ещё и оттого, что тут я слепой. На воде почуял бы всё за версту — где дно или где струг. Тут приходится головой работать да чужими глазами. Глазами Рыжего, что где-то сейчас крадётся за Зубом. Глазами Волка под боком.

Привыкай, капитан. Не всё на свете вода.

Солнце уже зацепило крыши, когда ворота скрипнули снова.

Я толкнул Волка локтем, но он и так уже смотрел.

Из ворот вышел человек, какого в таком логове и не ждёшь. Дорогое сукно, холёные руки, бледное лицо. Явно из тех, что живут над книгами, а не на ветру. Подбородок он держал высоко, будто выходил из боярских палат, а не из воровской норы. К груди прижимал тяжёлую суму и держал её, как мать держит дитя. Сзади шли двое крепких охранников.

Вот он наш пассажир.

Он повернул в гору и отправился к Каменному концу.

— Вот он, — шепнул я Волку и Бесу. — Наш. Берём тихо.

Мы обошли дьяка спереди.

Бес знал тут каждую щель. Пока дьяк со своими шёл в гору по людной улице, мы нырнули в проходной двор, проскочили дворами, перемахнули низкий заборчик и вынырнули впереди — в пустом переулке между двух высоких заборов. Каменный конец уже накрыли сумерки. Лучшего места для дела не сыскать.

Залегли. Волк в нишу у ворот, Бес за поленницу, я в тень за углом.

Послышались шаги. Сперва дробные, лёгкие это дьяк. За ними тяжелее — охрана. Они вошли в переулок, не чуя беды: дьяк впереди, прижав суму, двое сзади, вразвалку.

Я дал им пройти до середины и махнул.

Дальше всё прошло в несколько ударов сердца.

Волк выступил из ниши за спиной заднего и без замаха опустил обух ему под затылок. Тот сложился, как мешок, даже не охнув. Второй только начал оборачиваться — Бес уже висел у него на плече. Рукоять ножа коротко мелькнула и ударила в висок. Охранник осел в грязь рядом с первым.

Пара мгновений и двое лежали, будто прилегли поспать.

А я шагнул к дьяку.

Он успел открыть рот, но я впечатал его спиной в каменный забор и сунул кулаком в «солнышко». Дьяк выпучил глаза и согнулся, а я другой рукой рванул суму. Ремень лопнул. Сума осталась у меня.

Дьяк обмяк, мелко затрясся под моей рукой. Глаза вылезли из орбит, заметались — с меня на лежащих охранников, обратно на меня. Он ждал ножа в брюхо. По глазам было видно: он уже хоронил себя.

— Не ори, — сказал я тихо. — Незачем. Резать тебя не буду.

Он не поверил. Да и кто бы поверил на его месте.

Я открыл суму. Внутри тускло блеснуло серебро, а сверху лежала книга в коже, с потёртыми углами. Я вынул её, сунул за пазуху. Потом запустил руку в серебро, зачерпнул две полные горсти, протянул дьяку.

— Держи. Твоё.

Он уставился на серебро, ошарашенный происходящим.

— Слушай и запоминай. — Я говорил ровно, негромко. — Вот тебе жизнь. Вот серебро. Бери, выходи из Устья с первым же обозом и беги, куда глаза глядят. Хоть на полночь, хоть к бусурманам. Чем дальше — тем дольше проживёшь. А взамен скажешь мне одно. Чьё это серебро? Кому ты книгу носишь?

Дьяк сглотнул, облизал губы.

— Меня… меня убьют, — выдавил он шёпотом. — Скажу — убьют.

— Не скажешь — убью я, прямо сейчас, — обронил я буднично. — А скажешь — успеешь убежать. И вот ещё, дьяче. К хозяину тебе теперь дороги нет. Книга у меня. Стало быть, ты его уже продал — просто пока молчишь. Так молчи где-нибудь подальше.

Я смотрел, как он ломается.

Дьяк зажмурился. Губы у него затряслись.

— Ставр, — выдохнул он. — Боярин Ставр. Серебро его и записи ему ношу.

Я слыхал это имя. Его поминали среди первых людей города — среди тех, кто в вече садится на переднюю лавку.

Дьяк ждал, зажмурившись и дыша через раз.

Я сунул серебро ему за пазуху сам, раз уж он не брал. Похлопал по щеке, легонько, как треплют по морде смирную лошадь.

— Умница. Живи. Беги и быстро. Скоро некому тебя будет преследовать. Недолго твоему хозяину осталось.

Упрашивать его не пришлось. Он кое-как поднялся, прижал ладонью звякнувшее за пазухой серебро и канул в тёмный проулок. Только его и видели.

Я взвесил суму в руке — серебра в ней ещё хватало. Книга грела грудь.

Волк отёр обух о штанину поверженного, выпрямился.

— Имя есть. Книга есть. — Он глянул на меня. — Что теперь?

Я посмотрел на темнеющее небо. Ночь подступала, а с ней — наши часы. Где-то в этом городе Рыжий с Лыко вынюхивали Зубово логово. К утру боярин Ставр проснётся и хватится своих записей. А до утра нам надо успеть всё.

— Теперь? — Я застегнул кафтан поверх книги. — Теперь идём к Зубу. Этой же ночью.

К Греку мы пришли в потёмках. От Рыжего уже прибегал Ворон. Сказал, что район, где Зуб сидит, определили. Осталось место найти.

Дед открыл сам, едва Бес стукнул условным сигналом в ворота. Глянул на наши рожи, на грязь, на чужую кровь на рукаве Волка и осклабился во весь щербатый рот.

— Сладилось? — Он втянул нас в калитку, заозирался на пустую улицу. — По мордам вижу — сладилось.

Наверху, в тёплых покоях, я выложил на стол книгу.

Грек уставился на неё, как кот на сметану, но в руки не сразу взял — сперва вытер ладони о фартук, будто к святыне тянулся. Раскрыл, полистал. Губы у него зашевелились над строчками.

— Записи… — выдохнул он. — Кто платил, сколько, кому наверх. Всё тут. Боги речные… — Он вскинул на меня дикие глаза. — А имя? Имя есть?

— Ставр, — сказал я. — Боярин Ставр. Его серебро, ему и носили.

Грек крякнул, будто его под дых саданули. Потом нехорошо захихикал.

— Ставр… Ах ты ж. Я под ним полжизни гнулся. — Он прихлопнул книгу ладонью, прижал к груди, как Касим суму. — Ну, лесной. Не соврал. Принёс. Я уж, грешным делом, думал — наобещаешь с три короба да сгинешь.

— Я слово держу. Теперь твой черёд. Книга твоя. Бери и иди к своим купцам. Пусть точат ножи к утреннему вече. Поутру боярин сядет в последний раз на свою лавку — а вы ему эту книгу в рожу.

— А вы?

— А мы пошли резать пса. Нынче ночью.

Грек облизнулся, прижал книгу крепче.

— Зуба, значит. Давно пора. — Он вдруг прищурился, поскрёб щетину. — Только шумно будет, лесной, а на шум стража прибежит.

— Вот про стражу и спрошу. — Я сел напротив. — Кто тут десятником у старой пристани? Кого подмазать, чтоб ослеп на ночь?

Грек замотал головой, хохотнул.

— Этого не подмажешь. Ратшей его кличут. Серебра не берёт. Совсем.

— Совсем?

— Совсем. Прочих-то подкармливают, а этот морду воротит. Чудной мужик, потому что честный. — Дед сплюнул. — Зуба ненавидит люто, тот ему там всё загадил. А сделать ничего не может: руки коротки, за псом боярин. Вот и грызёт себя который год. — Грек прищурился хитро. — Так что серебром к нему не суйся. В морду швырнёт да в железа закуёт. С другого боку заходи.

— С какого?

— А это ты сам придумаешь, голова. — Дед хлопнул меня по плечу костлявой пятернёй. — Ратшу на пристаней всякий укажет. Найди да поговори. Только по уму.

Я кивнул и поднялся. Зацепка стоила того.

Мы вышли в ночь. У калитки нас ждали Рыжий с Лыко. Усталые лица, грязь на сапогах по колено. Но Рыжий, едва я вышел, мотнул головой: нашли.

— Логово, Кормчий, — он, как всегда, говорил коротко. — Корчма на сваях, у самой воды, у старых причалов. «Бочка» прозывается. Зуб там сидит почитай каждую ночь. Гуляют наши тати.

— Сколько их?

— Десятка два, может, чуть больше. — Лыко повёл плечом. — Пьют, орут. Веселятся, твари.

— Подходы?

— Спереди дверь, у двери двое с дубьём. Сама корчма на сваях, задом над водой висит. — Рыжий помолчал. — Крепко сидят. В лоб полезешь — половину на крыльце положат.

Я слушал и складывал картину. Корчма над водой. Зуб гуляет всю ночь. Двое на дверях. Двадцать пьяных против двадцати трезвых.

Если с умом — перемелем.

— Добро, — сказал я. — Домой. По дороге сыщем одного честного человека.

К старым причалам мы вышли втроём — я, Волк да Бес, — а остальных оставили в тени поодаль, потому что олпой к страже соваться, только людей зря пугать.

Десятская стояла у самой воды, приземистая изба под драной кровлей. Свет из затянутого пузырём оконца ложился жёлтым пятном на мокрые мостки. У крыльца тлел костерок, возле него грелись двое дозорных.

Бес пошёл первым. Он умел с такими разговаривать.

— Доброй ночи, служивые, — окликнул он издали, чтоб не пугать резким подходом. — К десятнику вашему дело, к Ратше.

Один дозорный нехотя поднялся, оглядел нас по очереди, задержал взгляд на Волке — тот и в тени смотрелся зверем.

— Чего по ночам шастаете? — проворчал он. — Ночь, она для сна, а не для дел.

— Наши дела как раз ночью и делаются, — усмехнулся Бес, ничуть не сбившись. — Остальное, служивый, не моя печаль и не твоя, а Ратшина и нашего вожака. Кликни его, да и вся недолга. Не глянется ему слово — мы и уйдём, тихонько, как пришли.

Дозорный пожевал губами, сплюнул, мотнул напарнику головой — мол, гляди за ними в оба — и нырнул в избу.

Ратша вышел скоро. Он оказался кряжистым мужиком в стёганке. Борода торчала клочьями с проседью, он встал на крыльце и оглядел нас сверху, будто прикидывал что мы за товар и стоим ли запрошенного.

— Ну? — сказал он наконец. — Кто такие да с чем пожаловали? Тебя, Бес, я где-то видал, морда знакомая.

— Мало ли где, — развёл руками Бес. — Город большой, народу прорва, всех не упомнишь.

— Город большой, да память у меня цепкая, — хмыкнул Ратша и сошёл с крыльца. — Говорите, чего надо, только покороче. Мне ещё посты обходить.

Я шагнул вперёд, оглядел его с головы до ног и себя рассмотреть дал.

— Слыхал я, неспокойно у вас тут стало, у старых причалов, — начал я, заходя издали. — Гуляет кто-то больно вольно. Купцов трясут, лодки топят, по ночам честному человеку и не пройти. А десятник при том, выходит, и не у дел. Как же так, Ратша? Берег вроде твой, а порядка на нём нет.

Укол я бросил с умыслом и смотрел теперь на его лицо. Купленный Зубом служака сейчас бы набычился да прикрикнул — кто ты таков мою службу судить, — потому что виноватый всегда первым делом огрызается.

Ратша не огрызнулся. Лицо у него потемнело, под бородой заходили желваки, но злость в глазах была обращена не на меня — она прошла сквозь меня и ушла туда, к далёким огням «Бочки», что мигали над чёрной водой.

— Берег мой, — выговорил он сухо, — да руки на нём связаны. Оно ведь как бывает, чужой: видишь гниду посреди двора, а наступить не моги, потому как сверху не велено. — Он криво усмехнулся, а в его усмешке было больше горечи, чем злобы. — Ты, часом, не жаловаться ли пришёл? На обиду какую от лихих людей? Так это не ко мне. Я нынче десятник без власти, сторож при чужом сундуке, и помочь тебе ничем не помогу.

Грек не соврал. Этого не купили, а скрутили и держат за горло.

Я подступил ближе и сбавил голос так, чтоб у костра не разобрали ни слова.

— А кабы развязали тебе руки? — сказал я негромко. — Что б ты тогда сказал?

— Это ты о чём? — Он глянул остро прямо в глаза.

— Да о том самом. — Я держал его взгляд и не отпускал. — Положим, проснулся ты завтра поутру, вышел на свой берег — а там тишина. И той гниды, что давить нельзя, тоже больше нет на свете. Прибралась за ночь сама — спьяну, в драке, мало ли как у гулящих людей выходит. Сцепились по хмельному делу, схватились за ножи, наутро вся изба в крови. Темна вода в реке. С кого тут спрашивать?

Ратша молчал, смотрел на меня и я видел, что он всё понял. Не дурак мужик, схватил с полуслова.

— Многие так-то хотели, — заговорил он неторопливо, но напряжённо. — Прибрать эту гниду многие хотели, чужой. Только всех, кто хотел, после из реки баграми вытаскивали. А знаешь почему? Потому что за гнидой стена стоит, высокая да крепкая. Уберёшь пса — хозяин назавтра нового заведёт, а тебя самого со свету сживёт. Так что не тишина у меня настанет, а большая кровь, и мне же её потом расхлёбывать.

— Стены не будет, — сказал я.

— Это как так — не будет? — Он нахмурился.

— А вот так, что не станет той стены. — Я придвинулся вплотную и заговорил совсем тихо, для него одного. — Хозяина твоего пса я знаю, Ратша. Знаю, кто там наверху серебро гребёт, кому Зуб дань в книжицу записывает. И книжица та нынче уже не у Зуба за пазухой, а в надёжных руках. Поутру её вынесут на вече и развернут при всём честном народе, прямо боярину в бороду. — Я выждал, дал тишине повисеть: — Боярину Ставру.

Имя ударило его, как обух. Ратша дёрнулся, будто за шиворот плеснули кипятку, торопливо оглянулся на дозорных, а потом сгрёб меня за грудки, рванул к себе и зашипел в лицо:

— Ты что городишь, тать⁈ Ставр⁈ Да понимаешь ли ты, на кого замахнулся, щенок?

— Понимаю, — ответил я спокойно, не делая попытки вырваться. — Получше тебя понимаю, оттого и пришёл. Я не пса твоего бить собрался, Ратша, я хозяина мы снимаем с людьми, которых он обирает. Пёс сегодня ночью сгинет. Хозяин — завтра на вече. К полудню не останется у старых причалов ни Зуба, ни той руки, что держала его за загривок. — Я чуть улыбнулся ему в перекошенное лицо. — Вот тебе и развязали руки.

Он медленно разжал кулаки, отпустил меня, отступил на шаг и уставился так, будто заново меня разглядывал, прикидывая, не морок ли я, не бес ли в человечьем обличье.

— А я-то тебе на что? — спросил он севшим голосом. — Коли всё у тебя так гладко расписано, моя печаль в чём?

Вот тут я и подвёл его к делу.

— А печаль твоя в том, Ратша, чтоб этой ночью на старые причалы не ступила ни одна лишняя нога. Встань по границе своей земли намертво, со всем десятком, и держи причалы на запоре. Кто чужой полезет — заворачивай любого, хоть купца, хоть стражника. А если с других концов на шум сбегутся, на крик да на возню, — ты их встретишь первым и отошлёшь восвояси. Дело, мол, десятниково, сами разбираемся, нечего лезть, куда не зовут. Твоё слово тут закон, тебе и веры больше всех.

Ратша слушал, и видно было, как у него в голове всё укладывается. Он-то поначалу, видать, ждал, что я попрошу его попросту убраться, очистить берег, — а так выходило куда хитрее.

— Ишь ты, — пробормотал он не без уважения. — Не пустой причал, а под крепкой охраной. Оно и верно: пустой-то берег чужой дозор как раз и насторожит — отчего, мол, никто не стережёт? А коли я тут на законном месте стою, так всё чин чином, спите спокойно. — Он прищурился. — А серебро, стало быть, ты мне сейчас и посыплешь? За труды? Все суют, такой уж порядок.

— Не посыплю, — сказал я.

Он вскинул бровь, не поверив сразу.

— Это отчего же? Все суют.

— Грек предупредил, что ты не из таких. Чего ж тебя зря срамить да злить под руку. — Я пожал плечами. — Я тебя, Ратша, не покупаю. Я тебе помогаю старый должок отдать, который ты сам сколько лет отдать рвался, да всё не мог.

Что-то в нём от этих слов дрогнуло и обмякло. Он отвернулся к воде, постоял молча, глядя, как чёрная река лижет сваи, а после повернулся обратно — решился.

— Ладно, — сказал он. — Будет тебе на причалах стена. Чужого не пропущу, набежавших отважу. — И, помолчав, шагнул ближе, понизил голос до шёпота. — А раз уж ты не пса, а всю породу решил под корень извести, дам тебе совет. Дверь в «Бочке» одна, спереди, через неё все и ходят. Только полезешь ты в ту дверь — Зуб тебе под ноги скользнёт и уйдёт, я его, кота, знаю. Под дальним столом, в углу, откидная доска в полу, а под ней лаз — прямо в воду, под сваи. Он той норой не раз утекал, чуть только жареным запахнет. Я за этой дырой который год приглядываю, да руки коротки. — Усмешка вышла у него хищной. — Хочешь взять наверняка, чтоб не выскользнул, — посади под сваи кого потолковее. Высунет нос из норы — там его и приголубят.

Последний кусок встал на место.

— Вот за это благодарность тебе особая, Ратша, — сказал я искренне. — Про лаз я не знал, а это, считай, полдела.

— Теперь знаешь. — Он отступил. — Одно только держи в уме, уговор такой: без огня мне тут. Корчма на сваях стоит, чуть подпали — и весь причал займётся, а тут чужого добра на гривны. Ножом работайте, по-сухому.

— Без огня, — пообещал я. — Моё слово.

Я уж повернулся уходить, да на полушаге задержался, достал кошель и отсыпал на ладонь горсть серебра, протянул ему. Ратша, едва увидел серебро, разом окаменел лицом.

— Я тебе толком сказал — не возьму, — процедил он, и голос стал как лёд на полынье. — Аль ты глухой?

— Это не тебе, Ратша, и не за дозоры твои, — сказал я, не пряча руки. — Это ребятам твоим. Будут они нынче всю ночь на ветру торчать, караулить да чужих заворачивать, пока тут дело правится. Намёрзнутся до костей. Так пусть хоть браги после купят да косточки погреют. От меня им, по-доброму. Гостинец.

Ратша опустил взгляд на серебро в моей ладони. Он думал над ним долго, взвешивая, та ли это мзда, только завёрнутая поласковее, или и впрямь честный мужицкий подарок. Всё же решил, что подарок.

— На брагу, — сказал он, ссыпая серебро в поясной кошель. — Ребятам. Это приму, не побрезгую. А благодарить тебя, чужой, я стану поутру — как пса твоего вынесут с «Бочки» вперёд ногами.

Он повернулся, зашагал к избе, а у самого порога приостановился и бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Эй. Имени твоего не спрашиваю, оно мне без надобности, но ежели всё выйдет, как ты тут наговорил, — добрый из тебя тать. Редкий по нынешним временам.

И дверь за ним затворилась.

Я вернулся в тень, где ждали Волк с Бесом. Волк слов наших не слыхал, видел только, как Ратша хватал меня за грудки, оттого и встретил недобрым взглядом.

— Ну? Сладилось — или мне его тут по-тихому прикопать? — буркнул он.

— Сладилось, и лучше, чем я думал, — ответил я. — Берег нынче наш с потрохами. Ни одна чужая душа на причалы не ступит. Ратша со своими горло запрут и любопытных завернут. И ещё одно. — Я понизил голос. — Под «Бочкой», под самым полом, у Зуба потайной лаз припрятан, прямо в воду уходит. Через него он и шмыгает, когда за хвост прихватывают.

Волк не сразу понял, к чему я веду, а как понял — растянул губы в недоброй ухмылке.

— Стало быть, сядем мы с тобой в лодку под те самые сваи да подождём, покуда крыса сама к нам в зубы прыгнет.

— Так и сядем, — кивнул я. — Встретим дорогого гостя.

— Люблю, когда крысе бежать некуда, — хмыкнул Волк, и в темноте блеснули его зубы. — Веди, Кормчий. Пора поднимать ватагу.

На постоялый двор мы вернулись за полночь.

В нашей горнице было не продохнуть. Два десятка мужиков набились в тесную комнату, расселись по лавкам да по полу. Бес запалил пару лучин, и неровный свет выхватил из темноты хмурые лица. Слух про дело уже прошёл по своим, и теперь ватага ждала одного только слова — куда, на кого, когда.

Я оглядел их и поймал себя на странном чувстве. Ещё ранней весной это была банда горлопанов, где каждый сам за себя, чуть что не по нему — сразу за нож. А теперь передо мной сидел отряд.

— Слушайте сюда, — начал я негромко, и в горнице стихло даже сопение. — Сегодня ночью валим Зуба со всей его сворой, да так чтоб ни один не уполз. — Я выждал. — Сидит он у старых причалов, в корчме на сваях, «Бочкой» называется. Пьют там, гуляют. Десятка два их, может, чуть больше. И все пьяные в дым — а это нам на руку.

— Двадцать на двадцать, — подал голос Лыко из угла, поигрывая ножом. — Ровно, Кормчий. Только драка с пьяным — она ж как с медведем: вроде неуклюжий, а зацепит лапой — и голова с плеч.

— Драки не будет, — отрезал я. — Будет бойня. Драться я с ними не нанимался.

Кто-то одобрительно хмыкнул в темноте.

— Слушайте, как пойдём. — Я присел на корточки и принялся рисовать угольком на полу. — Дверь в «Бочке» одна, спереди, у двери двое сторожей с дубьём. С них и начнём. Рыжий, Ворон — вы оба загодя залезете на крышу соседнего лабаза. Как дам знак — снимаете обоих разом, чтоб ни вскрика, ни шороха. Сумеете?

Рыжий только кивнул — он слов зря не тратил. А Ворон оскалился.

— Кормчий, да я им в глаз положу, не то что в грудь.

— В грудь клади, — сказал я. — В глаз будешь на торгу хвалиться. Как сторожа лягут — бьём в дверь, и тут уж медлить нельзя ни вздоха. Бугай, ты первый, со щитом. За тобой Клещ, тоже со щитом. Встанете в дверях клином, плечо к плечу. Держите проход щитами. Пьянь кинется грудью — а перед ней стена, не пройти, не оттолкнуть. А из-за ваших спин и через окна бьют стрелки.

Я обвёл взглядом своих самострельщиков.

— У нас восемь самострелов. Встанете и бьёте поверх плеча, в самую кучу. Ударили разом — присели, перезаряжай. Они и за ножи схватиться не успеют, а половина уже на полу. Как на вас ломиться перестанут, аккуратно заходите. Щиты впереди стрелки сзади лупят тех кто прячется.

— А ну как они не в дверь, а врассыпную? — спросил кто-то из задних. — В окна сиганут, через зад?

— Окна там у двери. — Я качнул головой. — Бежать некуда кроме люка в полу, но там уже наша работа.

И тут я подвёл к главному.

— Зад у корчмы висит над водой и есть там, под полом, потайной лаз — Зуб через него уходит, когда дело пахнет жареным. Думает, про ту нору никто на свете не знает. — Я усмехнулся. — А мы знаем. Как припрёт его — нырнёт он в свою дыру, а под сваями, прямо у лаза, в лодке буду сидеть я с Волком и еще с одним. — Волк, привалившийся к стене, лениво крутанул топор в руке. — Так что выпустим зверя — да прямиком в западню. Бес!

— Тут я, — отозвался Бес.

— Бери троих, обойдите корчму понизу, с тыла. Глядите за сваями да за берегом — мало ли кто из них в воду плюхнется не там, где мы ждём. Кто вынырнет — встречайте. Чтоб ни одна гнида на берег живой не выползла.

Бес кивнул, без обычной своей ухмылки.

— И последнее. — Я выпрямился. — У причалов стоит десятник со своими людьми — это на эту ночь наши, чужих они завернут, нас пропустят. Лезть к ним без нужды не смейте, под ногами не путайтесь. А чтоб с ними была связь…

У самой двери пристроился Карасик и не сводил с меня глаз — боялся, видимо, что про него забудут и не дадут дела.

— Карасик. — Я кивнул ему. Пацан вскинулся, будто его кипятком ошпарили. — Тебе поручаю важное дело. Будешь при мне связным.

— Я? — Он привстал.

— Ты. Сядешь на бережку, поодаль от свалки. Гляди в оба. Чуть что не так — чужие набегут, заваруха пойдёт не туда — летишь со всех ног и докладываешь десятнику.

— А чего ж я не с ватагой? — буркнул он, насупившись. — Не в корчму? Я ж не трус.

— Знаю, что не трус, — сказал я прямо, без всякого сюсюканья, потому что мальчишку этим только обидишь. — Оттого и не пущу тебя в ту резню. В корчме будет тесно от железа, там и взрослые лягут, кто зазеваться. А связной — это тебе не подачка, Карасик. Связной — глаза и ноги всего дела. Всего учесть невозможно, а если Зубовы кто не в корчме подойдут? Да мало ли как дело пойти может. Понял? Я тебе спину доверяю.

Он посмотрел на меня — и насупленность сошла с лица. Выпрямился, кивнул совсем по-взрослому.

— Понял, Кормчий. Не подведу.

— Знаю, что не подведёшь.

Я обвёл их всех взглядом.

— Как придем на место вяжите себе белые шёлковые ленты как против степняков вязали, чтобы своих не зашибить. Зуба и всю его свору бьём поголовно, кто не наш — тот не жилец. Огня не жечь — десятник предупредил, да и сами на тех сваях изжаримся. — Я выпрямился во весь рост. — Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда оружие под полы — и пятёрками, врозь, к причалам, чтоб со стороны не банда шла, а так, припозднились мужики. Бугай, твоя пятёрка первой. Пошли.

Волк подошёл, встал рядом, поигрывая топором, и глядел, как ватага утекает в ночь.

— Складно мы их выучили, Кормчий, — сказал он негромко. — Год назад они б за такое дело передрались, кто первым в дверь полезет. А нынче — как один кулак.

— Кулак и есть, — сказал я. — Осталось ударить.

Мы вышли в ночь последними.

Под сваи мы завели лодку без единого всплеска.

Волк греб с кормы, я подгребал с носа, и мы вдвоём, едва шевеля вёслами, протолкнули узкий челн в чёрный лес свай под брюхом «Бочки». Тут было тесно и сыро, пахло гнилью, тиной, старым деревом. Над головой, в полусажени, нависал настил корчмы, и сквозь щели меж половиц сочился вниз мутный свет да сыпалась труха.

А над настилом гуляли. Топот, рёв, нестройная песня, грохот кулака по столу — вся «Бочка» ходила ходуном над нашими головами. Каждый удар пьяной пляски отдавался в сваях дрожью. Зуб со сворой веселился, не чуя, что веселится в последний раз.

Лаз я нашёл сразу. В дальнем углу настила, прямо над водой, темнел квадрат потайной доски, пригнанной хитро, заподлицо. Туда я и подвёл лодку, под самую дыру, замер. Волк сидел напротив. В темноте я различал только блеск его глаз да светлую полосу топорища поперёк колен. Ждать он не умел — порода не та.

— Ну что, начинаем? — выдохнул он чуть слышно.

— Давай, командуй, — шепнул я.

Он оскалился, набрал воздуху и ухнул филином. Над водой такой крик дело обычное, на него никто из пьяных и ухом не поведёт.

Сперва ничего не изменилось, а потом тишина наверху лопнула.

Хряснула дверь и вынеслась внутрь с треском, будто корчму саданули тараном. Песня оборвалась на полуслове. И тут же наверху защёлкали самострелы.

И «Бочка» взвыла в два десятка глоток. Послышалась хриплая брань, кто-то помянул бога; завизжали тонко, по-бабьи, но визг оборвался на полуноте. Сверху трещало, чавкало и что-то опрокидывалось. На доски, прямо над нашими головами, падали тела.

Я считал и прикидывал как идёт бой. Вот один лёг у двери. У дальней стены нескольких свалили кучей. Теперь хлопки самострелов слышались постоянно.

— Собрались! — заорал кто-то наверху. — Надо вырваться их не так много! Руби!

Толпа рванула в сторону двери, ударила в щиты. Я услышал рык Бугая и смачные удары. Кто-то с воплем покатился по полу. Самострелы работали без перерыва. Хлопок — вопль. Хлопок — удар в пол.

— Не прорвёмся! — заорал кто-то.— Пощады!

Волк подался вперёд, ноздри раздулись, пальцы стиснули топорище до белизны. Он не видел ничего, но слышал, и кровь в нём играла.

— Слышишь, Кормчий? — шепнул он, и в шёпоте дрожало торжество. — Поют наши гусли. Ах, хорошо поют.

— Поют, — отозвался я. — Ты слушай, а руку держи на топоре. Скоро и нам запоют.

Наверху редело. Вой дробился, гас по одному — крик, ещё крик, и тишина на их месте. Топот сползал в кучу, к дальней стене, в угол. Удары стали глуше, значит сошлись накоротке. С каждым ударом становилось всё тише.

Вдруг по доскам, над самыми нашими головами, прозвучал топот и направлялся он в наш угол.

— Идёт, — выдохнул я и поднял самострел, повёл дугой вверх, на чёрный квадрат доски. Пальцы легли на рычаг.

Волк перехватил топорище поудобнее.

Над головой заскрежетало. Потайная доска дрогнула, поддалась, пошла вверх — и в чёрную щель плеснуло светом. Я поймал на острие болта тёмный проём и затаил дыхание.

Люк открылся. Зуб лез в дыру спиной к нам и явно спешил, нашаривая ногами опору, чтоб тихо сползти в воду и уйти под сваи. Он спустил ноги, повис на руках. И только тогда, глянув вниз, увидел нас.

Зуб застыл, повиснув в проёме, как туша на крюке. Глаза выкатились, побелели от страха.

— Не туда прыгнул, Зуб, — сказал я тихо. — Спускайся, давай. Убьем не больно.

Зуб поверил или сделал вид, что поверил, — выбора у него всё одно не было.

Он сполз в дыру, нашарил ногой дно челна, перенёс вес. Лодка качнулась под грузным телом. Я держал его на острие болта и ждал, раздумывая, что он будет делать дальше.

В этот момент он рванул.

Рука нырнула за пояс, выдернула короткий тесак — для тесной поножовщины самое то. Зуб, почти без замаха, ударил снизу, метя мне в живот, и в тот же миг толкнулся ногами к борту, чтоб через меня уйти под сваи.

Не вышло, потому что Волк взял его раньше.

Волчара молнией перехватил руку с тесаком у запястья, вывернул — сухо хрустнуло. Тесак стукнул о дно. Зуб взвыл, но крик тут же оборвался. Волк коротким движением впечатал его лицом в доски, навалился сверху коленом меж лопаток, заломил здоровую руку к затылку. Челн заходил ходуном, чёрная вода плеснула через борт.

Зуб дёрнулся раз, другой — без толку. Под Волком он лежал, как лещ под жерновом, только сипел да пускал кровавые пузыри в грязную лужу на дне лодки.

Я так и не встал с места. Опустил самострел — нужды в нём больше не было, — положил поперёк колен и смотрел сверху на эту тушу, что держала в страхе целый берег, а теперь распласталась у моих ног, придавленная одним человеком.

Наверху затихало. Реже хлопали тетивы. Брань и вой сменились стонами, потом и стоны пошли на убыль — ватага без спешки дочищала «Бочку». Скоро станет совсем тихо.

— Куда ж ты так заторопился, Зуб, — сказал я. — Гостей не дождался.

Волк чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтоб пленник мог дышать и говорить. Зуб повернул голову набок, мазнул по мне диким взглядом из кровавой каши, что осталась от лица.

— Псы… — выхрипел он. — Вы хоть знаете…

— Знаем, — оборвал я. — Всё знаем. Оттого и пришли.

Я кивнул Волку. Тот понял без слов — вздёрнул Зуба за шиворот, посадил на колени, лицом ко мне. Сломанная рука висела плетью.

— Поговорим, — сказал я.

Дышал он тяжело, с присвистом, но глаза уже прояснились — хмель вышибло болью. Теперь он прикидывал, нельзя ли ещё как-нибудь выкрутиться.

— Серебро где? — спросил я.

— Какое серебро? — Он сплюнул кровь на доски и осклабился. — Нету у меня ничего, пёс. Всё в дело идёт, всё проедено.

— Проедено, — повторил я. — Ну-ну.

Я кивнул Волку. Тот без замаха ткнул обухом в сломанную руку. Зуб взвыл, выгнулся, едва не опрокинул челн, и Волк придавил его обратно к доскам.

— Не дури, Зуб, — сказал я, когда он закончил стенать. — Не за тем спрашиваю, чтоб ты мне тут песни пел. Этакий человек без заначки не живёт. Ты ж не голь перекатная — ты целый берег под собой держал. Где прячешь?

— Подавись, — выдохнул он сквозь зубы. — Ничего не скажу.

Сидела в нём ещё дурная, упрямая злость, что у загнанного зверя держится дольше всякого разума. Ну, его воля.

Я глянул на Волка. Тот понял без слов — взял Зуба за шиворот, сунул лицом за борт, в чёрную воду. Подержал немного. Зуб забился, замолотил здоровой рукой по борту, пустил пузыри. Волк выждал, сколько счёл нужным, и выдернул его назад. Зуб хватал ртом воздух, кашлял, тряс мокрой головой.

— Холодна водица, — сказал я ему. — А на дне ещё холоднее, и лежать там долго. Вся твоя свора нынче туда пойдёт, и ты за ней следом. Это уж решено, тут не переиначишь. — Я подался ближе. — А вот целым ты ляжешь или по кускам — это пока ещё в твоей воле. Хочешь, чтоб Волк тебя по пальцу разнимал, не спеша? Дело твоё. Серебро-то я всё равно отыщу, мне торопиться некуда. А тебе?

Он молчал, глядел на воду, и я видел, как из него по капле уходит та злая дурь. Понял наконец: не выторгует ничего. Ни жизни, ни малой передышки. Ему осталось одно — выбрать, легко ему помирать или тяжко.

— У третьей сваи от угла, — выговорил он наконец. — Лодка притопленная. Под рогожей, камнями привалена. Там всё.

— Сам топил?

— Сам. — Он криво усмехнулся разбитым ртом. — Держал на чёрный день. Чтоб, как прижмёт, серебро забрать — и вниз по реке, налегке, покуда не хватились. — Усмешка сползла с его рожи. — Вот и прижало.

Я бы и сам так сделал на его месте — держал бы лодчонку наготове, подальше от глаз. К ней он и рвался, когда сверху припекло. Да не добежал самой малости.

— Бес! — позвал я негромко.

Из темноты, от свай, отозвался Бес — он там со своими караулил, чтоб никто не ушёл по воде.

— Тут я.

— Третья свая от угла. Лодка под рогожей. Достань, глянь, что внутри.

Заплескало, завозилось. Бес копался недолго.

— Есть тут что-то! — долетело из темноты. — Тяжёлое, зараза… Мешок! Звенит, Кормчий!

— Тащи к нам.

Зуб проводил голос глазами и весь как-то опал. Сидел на коленях в чужой лодке, со сломанной рукой, и глядел в темноту, куда уносили последнее, ради чего ему ещё стоило барахтаться.

Я дал ему помолчать, а после спросил то, ради чего, по правде, и затеял всю эту возню, а не ткнул его болтом ещё там, в дыре.

— Боярин Ставр тебя держал?

Я ждал, что он испугается. Имя боярина — это последнее, на что у такого, как Зуб, ломается воля. Одно дело свой брат тать, и совсем другое — сила, что над всем городом стоит. Я думал, он либо станет божиться, что не знает никакого Ставра, либо, наоборот, вцепится в это имя, как в соломину. Мол, тронете меня, боярин с вас шкуру спустит.

А он засмеялся.

Сперва тихо заухал, одним нутром. Потом затрясся, и кровь пошла пузырями на разбитых губах. Потом заржал громче, уже в голос, булькая и захлёбываясь, мотая мокрой головой. Смех его был дурной и нехороший — так смеётся человек, которому уже всё одно и который напоследок узнал что-то такое, чего ты ещё не знаешь.

Волк нахмурился, перехватил топор. Я поднял ладонь — погоди.

— Чего развеселился? — спросил я без интереса.

— Да тебя жалко, пёс. — Зуб отдышался, сплюнул сгусток, глянул на меня весело. — Думаешь, Зуба загрыз — и в главные вышел? Думаешь, Ставра свалишь и сам тут сядешь, берегом править?

— Может, и думаю.

— Дурак ты. — Он покачал головой, будто и впрямь жалел. — Ставр… да что Ставр. Ставр — кошель на ножках, не более. Думаешь, он сам по себе? Над ним такие сидят, что тебе и не снилось. Он перед ними на цырлах ходит, как я перед тобой нынче.

Занятно. Картинка, которую я себе сложил, вдруг оказалась куда меньше настоящей. Я-то метил в боярина, как в вершину, а вершина, выходит, и не вершина вовсе. Что-то такое я предполагал.

— Кто над ним? — спросил я сухо.

Зуб опять осклабился, и в его окровавленном оскале было торжество — последнее, что у него осталось.

— А вот этого не скажу. — Он ласково растягивал слова. — Помру, а тебе радости не дам. Сам узнаешь, пёс. Скоро узнаешь. — Он подался ближе, насколько пустил Волк, и зашептал, давясь смешком: — Вы не пса нынче убили. Вы в берлогу к медведю влезли и там насрали. Считай, что уже нету вас. Ни тебя, ни ватажки твоей, ни деревеньки, откуда ты вылез. Всех под корень изведут.

Он откинулся, довольный, и захрипел смехом снова.

Я хмыкнул. Имени он не дал — может, и сам толком не знал, кто там, наверху, за спиной у Ставра. Пёс редко видит хозяина своего хозяина. Но то что сила за боярином стоит, и сила немалая, — это не выдумка предсмертная. Тут он явно не врал.

Значит, Ставр — не конец цепочки. Ставр лишь звено. А куда цепочка тянется и за какой край мы дёрнули, я ещё пока не знаю. Но дёрнули, видать, крепко.

Волк глядел на меня, ждал. Он шёпота не разобрал, а смех Зуба ему не понравился.

— Чего он лыбится, Кормчий? — буркнул Волк. — Чего плетёт?

— Пугает, — сказал я. — Говорит, за Ставром кто-то покрупнее.

— Кто?

— Не говорит. — Я не сводил глаз с Зуба. — Помереть хочет красиво, со страшной тайной за пазухой.

Зуб хохотнул было опять — да поперхнулся. Веселье его выходило вместе с силами.

Тянуть из него больше нечего. Имени не даст — назло, из последней своей злой радости. А пугать пуганого мне теперь без надобности. Что надо, я услышал. До остального дознаюсь сам.

— Наговорился? — спросил я тихо.

Зуб поднял на меня глаза. В них уже не было смеха.

Он ждал, что я задёргаюсь.

Это по глазам было видно — бросил свою отраву и теперь смотрел, как она на меня сработает. Ждал, что я начну допытываться — кто, мол, кто над Ставром, назови. Или что струхну, отступлю, прикажу своим уходить, пока не поздно. Ему только это и осталось — увидеть напоследок, как чужой страх корёжит победителя. Маленькая радость для того, кому через минуту в воду.

Я не доставил ему этой радости.

— Может, и медведь, — сказал я спокойно. — Может, и проснётся. Тогда и поглядим, у кого зубы крепче. Ты до того дня не доживёшь, так что не нужно тебе за нас печалиться.

Усмешка на разбитом лице дрогнула и сползла. Не того он ждал.

Я повернулся к Волку.

— Твой он, — сказал я просто. — Пора должок за переулок отдать.

Я этот долг отдавать не хотел сам — не из брезгливости, а просто незачем мне его кровь на руках, когда есть кому и без меня поработать. А Волку — в самый раз. Ему такое не в тягость, а в радость.

— Помню, — сказал Волк.

Он поднялся в лодке и перехватил топор поудобнее. Зуб вскинул на него глаза. Что-то хотел сказать, рот открыл — то ли проклясть, то ли всё ж таки взмолиться напоследок.

Не успел.

Волк ударил сверху вниз и всё кончилось. Зуб ткнулся лицом в дно лодки и затих. По доскам пошла тёмная лужа, смешалась с той водой, что он плеснул за борт, когда барахтался.

В лодке стало тихо. Только река шептала под сваями да наверху, в корчме, ещё возилась ватага.

Волк постоял над ним, потом сплюнул в воду.

— Долго ты ему жить дал, — проворчал он, обтирая топор о Зубову же рубаху. — Я б ещё там, в дыре, его уделал.

— Там бы он молчал, — сказал я. — А так — серебро отдал да про медведя своего напел. Мёртвый Зуб мне ничего бы не рассказал.

— Медведь твой, — Волк хмыкнул. — Брехня предсмертная. Со страху чего не наплетёшь.

— Может, и брехня. — Я не стал спорить, хотя сам так не думал, но Волку пока незачем забивать этим голову. Медведь, если он есть, придёт не завтра, а до завтра нам ещё надо вынести отсюда добычу, прибрать концы и уйти, пока город спит.

Зуба надо было спрятать. Не бросать же его тут, в лодке.

— Камень привяжи, — сказал я. — К ногам. И за борт его, под сваи. Пускай тут и ляжет, где сидел.

Волк сыскал в челне обрывок сети, примотал к Зубовым ногам пару камней потяжелее, которыми Зуб свою заначку притопил. Интересная вышла с этими камнями история. Потом приподнял тело за плечи, перевалил через борт. Чёрная вода приняла Зуба без всплеска. Булькнула, разошлась кругами и сомкнулась. Он ушёл вниз, в темноту, и не стало на реке больше никакого Зуба. Был пёс, что держал берег в страхе, — и нет его. Как и не было.

— Вот и весь сказ, — сказал Волк, глядя на расходящиеся круги. — Конец псу.

— Конец, — согласился я. — Пошли наверх. Поглядим, как там наши, да будем выбираться.

Наверх мы поднялись через тот же лаз.

Я выбрался первым, следом, кряхтя, влез Волк. В нос ударило кровью, пролитой брагой и тем тяжёлым духом, что стоит над всякой свежей бойней. Лучины ещё горели по стенам, и в их неровном свете я увидел дело рук своих.

Тела лежали так, как я и рисовал в голове пока мы сидели под полом. Кучей у двери, где их встретили щиты, и вдоль стен, куда расшвыряло остальных. Кто упал с болтом в груди, кто с проломленной головой. Довершали разгром опрокинутые лавки, разбитая посуда, лужи браги пополам с кровью. Зубова свора, что ещё час назад горланила тут песни, теперь упокоилась навсегда.

А мои стояли живые.

Я обвёл их глазами, пересчитал и будто гирю с сердца снял. Бугай тёр сбитые в кровь костяшки. У Клеща щит был иссечён ножами, а сам Клещ — целёхонек. Брага перевязывал руку лоскутом, Лыко держался за ушибленный бок, у Ворона над бровью набухала ссадина.

— Все целы? — спросил я негромко.

— Все, Кормчий, — отозвался Лыко с уважением в голосе. — Двоих поцарапали, и тех несильно. А ихних — всех положили. Ни один не ушёл.

— Не ушёл, — подтвердил я, а про себя добавил: один пробовал. Да не туда прыгнул.

Наш отряд становился всё более умелым и опасным, да и хорошая броня сыграла. Маловато только нас. Надо бы над этим потом подумать…

— Добычу собираем, — велел я, не давая им расслабиться. — Что путное есть — серебро, оружие доброе, припас — в мешки. Барахло не трогать, нам с собой возы не таскать.

Мешок с серебром Зуба я развязал, глянул мельком. Негусто. Горсть монет, несколько гривенных обломков, перстенёк, пара серёг — снятых, видать, с кого-то не по доброй воле. Невелика казна для того, кто держал берег. Оно и понятно, пёс жил с того, что хозяин с руки бросит. Жирные куски шли наверх, Ставру, а Зубу — кости да объедки.

Я завязал мешок. Невелика, а всё ж добыча. Самое главное сейчас было не серебро. Я этой ночью подтвердил имя Ставра, да узнал что над Ставром ещё кто-то есть.

Управились скоро. Мешки за плечи, тела оставили лежать как лежат. Лучины я велел погасить — не ровён час, займётся сухое дерево. В темноте «Бочка» стала просто чёрным сараем на сваях, каких по реке сотни. Мало ли что там, внутри. Ночью никто и не сунется.

Дверь, что Бугай высадил, мы приладили на место как могли — привалили, чтоб с виду стояла. Случайный глаз скользнёт и не зацепится, а к утру, когда найдут, так пускай находят. Перепились лихие люди, сцепились да и вырезали друг друга. Темна вода. Спросить не с кого.

Вышли порознь, как и пришли. Пятёрками уходили в разные проулки, чтоб не валить толпой. Я уходил последним, с Волком и Бесом.

Старые причалы спали. Туман натянуло с реки, он лёг по мосткам, и в нём тонули чёрные склады и скрывалась за спиной мёртвая корчма. Где-то брехнула собака и смолкла.

У выхода с причалов стоял Ратша, опершись на копьё, неподвижный, как столб. Он отвёл свой десяток, как и обещал, а сам встал тут — последним заслоном, чтоб ни одна лишняя душа не сунулась на причалы, пока мы делаем дело. Всё слышал, надо думать, но не двинулся.

Я поравнявшись с ним. Мы глядели друг на друга в темноте.

— Дело сделано, — сказал я тихо.

Ратша помолчал. Потом кивнул. Не было в этом кивке ни радости, ни торжества. Он только выдохнул, потому что с него, наконец, сняли давящую ношу.

— Доброе дело сделали. Паскуда эта житья людям не давала. Последнее обирала, девки молодые пропадали. Ступай, — обронил он так же тихо и, когда я уже двинулся мимо, добавил в спину: — Поутру гляну.

Я не ответил. Да он ответа и не ждал.

Я шагнул в туман, и темнота старых причалов сомкнулась за мной, как та вода над Зубом.

Светало, когда мы вернулись на двор Третьяка.

Ночь ещё держалась по углам, в тенях под навесами, но небо над частоколом уже посерело, и первые петухи драли глотки по соседним дворам. Мы вваливались по двое, по трое, как уговорено, и сходились в большой комнате. От мужиков валил пар. Несло потом, рекой, чужой кровью, что засохла на рукавах коркой.

Спать никто не думал. Кровь в ещё кипела после ночного дела, и они переговаривались все вместе, перебивая друг друга, заново проживая бойню — кто кого, да как Бугай дверь снёс, да как Зубовы вылетали под болты.

Я велел затопить баньку, что лепилась у Третьяка в углу двора. Грязь смыть, кровь отмыть — чтоб днём по городу ходили не мясники с гулянки, а тихие торговые гости. Мужики потянулись париться по очереди. Отмокали и заново перевязывали ссадины. Их было немного, тех ссадин. Я ещё раз пересчитал своих, всех до единого, и только тогда, наконец, выдохнул. Все целы.

Когда отмылись, я вытряхнул на стол добычу.

Серебро звякнуло о доски. Зубова заначка показалась на свет — горсть монет, обломки гривен, перстни, серьги. Сверху легло то, что собрали в самой «Бочке»: хорошие ножи, пара кошелей с поясов. Невелика гора, но для ватаги, что год назад щипала купеческие лодчонки по мелочи, и это был хороший куш.

Дулил я при всех, как заведено. Правило это свято, потому что добычу таить нельзя, иначе свара может начаться. Долю в общак закинул — на чёрный день. Потом долю каждому в руки раздал. Карасику тоже дал и пацан заулыбался счастливо, вертя в руках свой новый нож. Слова поперёк не сказал никто. Мой помощник честно бегал к страже и вернулся вместе с нами.

— За Кормчего! — гаркнул кто-то, и они весело подхватили, выкрикивая вразнбой.

Их можно понять. Это была первая по-настоящему большая победа в городе. Мы вырезали того, кто этот город под собой держал. Вошли и вышли, не потеряв ни одного. Им было чему радоваться.

Сам я не радовался. Мозги кипели, просчитывая варианты. У меня в ушах всё стоял тот предсмертный Зубов смех и слова его кололи как заноза под ногтем: не пса вы убили, лесные. В берлогу влезли.

Будь это пустая брехня загнанного человека, я бы её отбросил, как Волк отбросил. Но я слишком долго ходил среди людей, которые врут, чтоб не отличить ложь от правды на слух. Зуб не врал, а радовался. Радоваться перед смертью человек может только тому, что забирает врага с собой, пусть и не своей рукой. Он знал что-то, чего не знал я. И это что-то теперь не давало мне покоя.

Серебро на столе, враг на дне реки, свои все живы, но спина у меня холодела, будто кто-то большой и невидимый уже глядел на нас из темноты — оттуда, куда я ещё и заглянуть не успел.

Но это всё лирика. Нужно идти и узнавать — чем кончилось утреннее вече, как лёг Ставр, кто и как его валил. Праздник подождёт, потому что работа ещё не сделана.

Я поднялся. Хохот примолк, на меня обернулись.

— Гуляйте, — сказал я. — Заслужили. Но в меру. К полудню чтоб все были трезвы и при оружии. Может статься, понадобитесь. — Я кивнул Волку. — За старшего ты. Двор не покидать, наружу поодиночке не соваться, чужих не пускать. Я в город.

— Один? — Волк поднялся следом, нахмурился. — Дай хоть Беса.

— Один. Беса тоже тут оставь, при тебе. — Я накинул простой кафтан, неприметный. — К Греку схожу, разнюхаю, чем утро обернулось для боярина.

Волк глядел на меня, и я видел, что чует он то же, что и я, только нутром.

— Ты чего смурной, Кормчий? — спросил он тише, чтоб остальные не слышали. — Пса завалили, серебро взяли. Чего ещё-то?

— Может, и ничего. — Я не стал пугать его раньше срока. — Вернусь — скажу. Стереги двор.

Я вышел во двор, в серое холодное утро. За спиной снова загомонили — ватага возвращалась к веселью. Пускай. Им сейчас можно.

А мне надо к Греку.

Грека я застал на ногах.

Он открыл сам, без обычной опаски, — даже не глянул в щель, кто там. Распахнул дверь и стоял на пороге, сияя, как медный таз на солнце. Лицо красное, глаза блестят, борода всклокочена. Видать, не ложился вовсе.

— Пришёл! — Он сграбастал меня за рукав, втянул внутрь, захлопнул дверь. — А я ждал, ждал тебя, лесной! Думал, не утерпишь, прибежишь за вестями. Ну, проходи, проходи наверх!

В верхней горнице было натоплено и пахло вином. На столе стоял кувшин, две кружки, нарезанный хлеб с сыром. Грек, не спросясь, плеснул в обе кружки до краёв, одну сунул мне.

— Пей! — Он поднял свою. — Нынче пить надо, нынче такой день, что грех не выпить! Победили, слышишь? Победили мы, лесной!

Я взял кружку, но пить не стал. Держал в руке и глядел на старика.

— Рассказывай.

— Да ты пей сперва!

— Рассказывай, Грек.

Он отмахнулся — пей не пей, ему лишь бы выговориться. Опрокинул свою кружку разом, утёр бороду рукавом и пошёл сыпать словами, расхаживая по горнице, не в силах устоять на месте.

— Случилось, всё случилось, как ты задумал! Даже лучше! — Он размахивал руками. — Поутру собралось вече, на площади, у церкви. Народу — тьма. И Завид с купцами своими вышли вперёд, как уговорено, и книгу вынесли. Прямо на середину, при всём народе. Завид и зачитал так громко, чтоб все слыхали. Вот, мол, люди добрые, гляньте, чьей рукой да чьим серебром мздоимство по городу творится. И давай по строчкам — кому платили, сколько, за что. А там, в книге-то, всё прописано. Не отвертеться.

Он остановился, перевёл дух, налил себе ещё.

— И как дошло до Ставрова имени… — Грек захихикал, затряс головой. — Видел бы ты его, лесной! Стоял боярин в переднем ряду, важный такой, а как назвали его — побелел весь, аж позеленел. Вскинулся, закричал: ложь, мол, поклёп, книга поддельная, враги извести хотят! Да куда там. Поздно. Вече уже взревело.

— Взревело, — повторил я.

— Ещё как! — Грек хлопнул себя по ляжкам. — Народ-то его, Ставра, давно не любил — он не одного по миру пустил. А тут им и доказательство в руки, чёрным по белому. Стали кричать. Долой, мол, гнать его, лишить слова! И ведь добились! Тут же, на месте, отняли у него слово на вече. Привилегии торговые — побоку. А к вечеру, сказывают, и двор его закроют, по описи всё перепишут. Конец боярину! Всё, лесной. Был Ставр — и нет Ставра. — Он торжествующе поднял кружку. — Снесли мы эту скалу. Вдвоём, считай. Ты да я.

Он стоял посреди горницы, раскрасневшийся, счастливый, и ждал, что я подниму свою кружку ему навстречу.

А я не поднял.

Я слушал его — и чем дальше слушал, тем больше понимал, что слишком ровно всё прошло. Слишком быстро пала скала, которую сносить надо было бы куда дольше и куда тяжелее.

Боярин не репа на грядке, чтоб его одним рывком из земли выдрать. У боярина корни. Родня, должники, прихвостни, своя свора крикунов на том же вече. Такого с одного захода не валят. За такого вступаются, тянут, мутят воду, требуют суда, разбирательства, выжидают в конце концов. А тут — поутру вынесли книгу, и к вечеру уже двор опечатан.

Слишком гладко.

— Грек, — сказал я, ставя нетронутую кружку на стол. — Сядь и расскажи ещё раз. Только теперь не про то, как ты рад, а про то, как всё было. По порядку, без пляски.

Улыбка на лице у старика дрогнула.

Грек неохотно сел на край лавки, всё ещё с остатком улыбки на губах — будто надеялся, что я брошу свою хмурь и всё-таки выпью с ним.

— Чего тебе ещё рассказать, лесной? — Он развёл руками. — Сказал же — повалили боярина. Чего ты ищешь, где не теряли?

— Сам пока не знаю, — ответил я честно. — Оттого и спрашиваю. Ты мне про радость не пой, ты мне ещё раз все подробно расскажи. Кто где стоял, кто что кричал. Все мелочи припомни до последней. Вот Завид вышел, книгу зачитал. А Ставр? Как он держался поначалу, до того, как имя его назвали?

Грек поскрёб бороду, припоминая.

— Да как… важно держался. Стоял в переднем ряду, со своими, руки в боки. Поначалу-то и в ус не дул. Слушал, как Завид по строчкам читает, и усмехался даже — пускай, мол, тявкает шавка торговая. Уверен был в себе боярин. Крепко уверен.

— А когда имя назвали?

— Вот тут его и проняло. — Грек оживился. — Побелел, я ж говорю. Закричал про поклёп, про подделку.

— И что свои? Те, с кем он в переднем ряду стоял, руки в боки? — Я подался вперёд. — Они за него вступились?

Грек открыл рот. И закрыл. Задумался впервые за наш разговор.

— Свои-то… — протянул он медленно. — А свои-то, знаешь… молчали. Стояли рядышком да молчали.

— Молчали, — повторил я. — Боярина, с которым они вместе пришли, при всём народе грязью мажут — а они молчат. Дальше.

Старик уже не улыбался. Он напрягся, заворошил в памяти, и видно было, как ему самому делается не по себе от того, что он выкапывает.

— А дальше… дальше, погоди-ка. — Он потёр лоб. — Дальше ведь не Завид его добивал. Завид-то своё откричал и стих. А как Ставр забился, заоправдывался — тут другие голоса пошли. Громче всех, лесной, орали-то… не купчишки наши. Бояре орали. Из переднего ряда. Те самые, что с ним же рядом и стояли.

— Что орали?

— Да то и орали. Долой, мол. Гнать со стыдом. Слова лишить. — Грек поднял на меня глаза, и в них уже не было хмеля. — Я-то, дурак, обрадовался. Вон, мол, как навалились, всем миром. А оно… — Он осёкся.

— А оно вон как, — закончил я за него.

Я встал, прошёлся из угла в угол. В голове складывалась мозайка, и картинка выходила скверная.

— Смотри, Грек, что получается. — Я говорил негромко, раскладывая ему ситуацию. — Ставр был силён. Сам же говоришь — важный, уверенный, со своими пришёл. У такого человека на вече должна быть опора. Должники, что ему обязаны. Родня. Те, кого он кормил, кому ход давал. Свора, что за него глотку рвать станет, чуть что. Так?

— Так, — выдавил старик.

— А вышло наоборот. Своя же свора его и затоптала. Те, кто рядом стоял, кто заодно с ним кормился, — они первыми и заорали против него громче остальных. — Я остановился над ним. — Не вступился за боярина никто из больших. Время не тянули, не потребовали суда. Враз сдали. Будто только того и ждали, чтоб от него избавиться.

Грек глядел на меня снизу вверх, и улыбки на лице у него не осталось вовсе.

— И вот чего я в толк не возьму, — сказал я тихо. — Почему? Почему сильного боярина свои же сдали в один день, без боя? Что за спешка такая — оттолкнуть его, отречься, поскорей закопать?

В горнице стало тихо. Где-то за стеной капала вода. Грек сидел, открыв рот, и я видел, как в нём проворачивается то же колесо, что уже провернулось во мне.

— Думай, Грек, — сказал я. — Ты тут полжизни прожил, ты их всех знаешь. Почему свои сдали Ставра?

Грек думал долго. Я не торопил — пусть сам дойдёт, своим умом.

Он сидел, шевелил губами, перебирал что-то в памяти. И вдруг я увидел, как меняется его лицо. Хмельная одурь сползла с его лица и на нем появилось понимание.

— Постой, — выговорил он медленно. — Постой-ка, лесной. Ты к чему клонишь? Что они… что бояре нарочно его сдали?

— Я ничего не клоню. Я спрашиваю. — Я сел напротив. — А ты отвечай, ты умный. Вот свалили вы со Завидом боярина книгой. В книге той что? Кто Ставру носил да сколько. Так?

— Так.

— А теперь думай дальше. Если по той книге начать копать всерьёз — кто платил, кому платил, куда серебро шло дальше, наверх, — что выкопаешь?

Грек побледнел.

— Что ниточка-то… — прошептал он. — Ниточка не на одном Ставре кончается. Тянется дальше.

— Вот. — Я кивнул. — Книга вскрыла гниль и всякий, кто в той гнили замазан, понял, если начнут трясти Ставра — вытрясут и его. Боярин-то засветился, на нём теперь клеймо. Держаться за него — значит самому под клеймо лезть. Вот они и не стали держаться за него, а наоборот заорали громче всех. Отсекли его от себя при всём народе. Боялись, как бы зараза с него на них не перекинулась.

— Отрубили руку… — Грек смотрел в стол. — Чтоб всё тело спасти.

— Отрубили руку, чтоб тело спасти, — повторил я. — Сами, своей рукой, поскорей, пока никто не разобрался, что рука-то с телом одна.

Старик сидел, обхватив себя за плечи. Хмель из него вышел весь, без остатка.

А я вытащил последнее. То, что носил в себе с ночи.

— Теперь слушай, чего я тебе не сказал, Грек. Про Зуба. — Я понизил голос. — Когда мы его прижали, перед самым концом, он не молил и не каялся. Он смеялся. И знаешь, что сказал? Что не пса мы убили, а в берлогу влезли да медведю на загривок наступили. И что скоро всех нас не станет.

Грек поднял на меня глаза.

— Я ему тогда не поверил до конца, — сказал я. — Думал, пугает напоследок, со зла. А теперь, как поглядел, что на вече произошло… — Я качнул головой. — Складывается одно к одному, Грек. Зуб говорил про того же, про кого молчит вече.

— Господи, — выдохнул старик.

— Ставр был не хозяин, — сказал я. — Ставр был при хозяине кошелём. Серебро через него текло — собирал внизу, отдавал наверх. А наверху сидят те, кого никто не видит и не называет. Они его и сдали, потому что засветился. Стал виден. А им видными быть нельзя.

Грек сидел на лавке, ссутулившись. Маленький старичок, постаревший разом на десяток лет. Ещё недавно он плясал тут, размахивал кружкой, кричал, что мы снесли скалу и стали королями города.

А теперь до него доходило, что мы своротили не всю скалу, а всего лишь один камешек с её подножия.

— Так это что ж… — Грек поднял голову, и голос у него сел. — Это что ж выходит, лесной? Мы не победили?

— Победили, — сказал я. — Зуба убрали, Ставра свалили. Это победа и её не отнять. — Я выдержал паузу. — Только мы думали, что бьём по голове, а отрубили палец. И тот, чей это был палец, теперь про нас знает.

Грек сидел убитый, и надо было его делом занять, пока он со страху не наделал глупостей.

— Не раскисай, — сказал я. — Раскисать после будем, если доживём. Сейчас думать надо. Вот мы со Завидом скалу ковырнули — а кто перед той скалой теперь на виду торчит? Кого медведь, как проснётся, первым увидит?

Грек поднял голову, заморгал.

— Завида… — выговорил он. — Купцов. Они ж книгу выносили, при всём народе.

— Их, — кивнул я. — А ещё?

Старик глядел на меня, не понимая.

— Тебя, Грек, — сказал я прямо. — И меня. Подумай сам. Кто книгу Завиду дал? Ты. Через чьи руки она прошла? Через твои. А ты с кем водишься в открытую, кого в башню к себе пускаешь? Меня, Волка, Беса. Нас на том подвальном торгу твои купцы видели в лицо. — Я подался ближе. — Тряхни сейчас любого из тех купцов покрепче — что он выложит?

Грек побледнел ещё пуще, хотя бледнеть, казалось, уже некуда.

— Всё выложит, — прошептал он. — Всё, что видел. И вас, и меня.

— Всё, — подтвердил я. — Купец — он не воин. Он торгаш, у него вся храбрость до первого калёного железа. Прижмут его в тёмном углу, покажут нож — и он не то что нас, он мать родную сдаст. Те, кто за Ставром стоят нас не знает, в глаза не видел. Зато видел купцов, что нынче на вече глотку драли. Дёрнет за этот хвост — и вытянет всю ватагу.

Я встал, прошёлся по горнице.

— Вот где у нас дыра, Грек. Завид и его пузатые дружки — это наш след, по которому до нас дойдут. Пока они живы и болтливы, мы все на ниточке висим.

— Что ж делать? — Старик стиснул руки. — Бежать? Уходить из города?

— Бежать поздно, да и незачем. — Я остановился над ним. — След не обрубишь — людей-то не убьёшь, они нам самим нужны. Значит, след надо взять под охрану.

Грек глядел непонимающе.

— Слушай и запоминай, передашь Завиду слово в слово. — Я заговорил раздельно, чтоб старик ухватил каждое слово. — С нынешнего дня Завид и все его дружки, кто на вече книгой махал, по одному никуда не ходят. К каждому я приставлю своих людей. Будут при них неотлучно, днём и ночью.

— Охрану? — Грек заморгал. — К купцам?

— Охрану. Только не им в радость, а нам для спокойствия. — Я невесело усмехнулся. — Пока мой человек при купце — купца не утащат в тёмный угол и не вытрясут из него всё о нас. Если отойдёт купец без моего человека хоть на сто шагов — тут его и возьмут. И всё, мы покойники. Так что пускай терпят опеку.

Грек медленно кивал, доходило до него.

— И ещё, — продолжил я. — Скажи Завиду: пускай он и дружки его кафтаны свои нарядные снимут, а под них наденут кольчуги и носят, не снимая, пока я не велю.

— Кольчуги? — Грек вытаращился. — Купцам? Да где ж они их возьмут?

— Купят. — Я пожал плечами. — Чай, не нищие, разбогатели на наших делах. Серебро есть — пускай раскошелятся на железо. На торгу брони полно, было б на что брать. Не разорятся.

— Да их же на смех подымут — купец в кольчуге!

— Пускай поднимают. — Я качнул головой. — Над живым посмеются. Мёртвому уже всё одно. Нож в спину, Грек, кольчуга держит, а насмешка — нет. Так им и скажи.

Старик сидел, переваривал, ну а я добавил последнее.

— И вот что им ещё передай, Завиду и всем. Чтоб не думали, будто я их шкуры берегу по доброте. — Я наклонился к Греку, поглядел в глаза. — Я их берегу, потому что они могут нас сдать. Если сдадут меня — лягут со мной рядом, я об том позабочусь. Так что жить теперь будут по моим правилам. И ты тоже, Грек.

Грек глядел на меня снизу вверх, и челюсть у него потихоньку отвисала.

Утром он думал, что нанял лесных головорезов — этаких диких мужиков с топорами, на разовое грязное дело. Дело сделали и разошлись. Да только вышло иначе. Он не работников нанял, а влез в одну упряжку с человеком, который теперь по-хозяйски, сажает их всех на короткий повод — и его, старого, и важных городских купцов, — чтобы вести войну, какой никто из них и не затевал. С теми, кого вслух называть боятся.

Не на то он рассчитывал. Точно не на то.

Я поднялся.

— Не кисни, Грек, — сказал я, хлопнув старика по плечу. — Хотели бы вас бросить, уже бы отчаливали. Пока меня держишься — выживешь. Я в этих делах кое-что смыслю. Передай Завиду всё, как сказал. К обеду пришлю людей.

И вышел, оставив алхимика сидеть с открытым ртом посреди натопленной горницы, над недопитым кувшином.

Торг в Устье ревел с самого рассвета.

Я стоял в стороне, у крайних рядов, и глядел, как работает то, что мы затеяли. Важный и надутый, как индюк Гнус в чалме и полосатом халате восседал под навесом на стульчике. Хворого южного гостя он играл славно — сидел, обмахивался, цедил слова сквозь зубы, а Бес при нём вертелся приказчиком, толмачил, рядился и бил по рукам. Я к торгу не лез. Моё дело было стоять да приглядывать, чтоб всё шло по уму.

А шло оно по списку, что я написал ещё в Хлынове, у костра, и держал теперь в голове, пункт за пунктом. Не за бархатом мы пришли в Устье, не за шелками. За тем, чего в лесу не сыщешь и своими руками не скуёшь.

Главное в наших покупках было железо.

Бес торговал его у оружейного ряда, и торговалось оно тяжело. Железо на Руси — не репа, его пудами не гребут. Каждая полоса — это чьи-то недели у горна, угар да пот и скудный выход из руды. Оттого и цена кусачая. Купец, что держал ряд, отдавал товар со скрипом, взвешивал и ломил за гривенку столько, что у Беса вытягивалось лицо. Они рядились до хрипоты. Гнус под чалмой важно кивал — дозволяю, мол, бери.

Я глядел и считал в уме. Гора серебра Касима таяла на глазах, оседая у нас железом. Но иначе было нельзя. В Хлынове из этой полосы выйдут самострелы новые, жала для болтов, скобы, оковка — всё, что сильно улучшает жизнь.

Да, можно бы обходиться деревом и не тратить серебро на дорогое железо, но у нас мало времени до зимы это раз, а второе — мы не затем головами рискуем, чтобы на серебре сидеть и ни на что его не тратить. Хлынов должен жить хорошо, я так решил.

Уклад я велел брать особо. Сталь — не чета простому железу, она дороже втрое, и её мало. Микула, провожая нас, наказывал так: бери, Кормчий, уклад в брусках, не крицу сырую. Из бруска я тебе топор наварю, что сосну с маху берёт, а из крицы одна морока да потраченное время. Я наказ помнил. Бес выторговал десяток брусков и я сам их осмотрел, сам уложил в особый мешок. Настоящее богатство. За такие бруски иной мужик год бы спину гнул.

Инструмент брали уже по Дубининому наказу. Пилы продольные, двуручные, — без них Дубина грозился доски до самой зимы топором тесать. Скобели, тёсла, долота, буравы. Я добавил от себя зубила, клинья железные брёвна колоть да точильные камни — большой круг и оселки помельче. Без точила весь этот инструмент за неделю затупится.

— Лемеха гляди не забудь, — бросил я Бесу. — И серпы, косы — десятка по два. Весна на носу, а пахать да косить нечем.

Большие, медные котлы я выбирал сам — на общий котёл, полсотни ртов накормить, — и под мыловарню нужно было. Без котла мыла не сваришь, а мыло — наша личина и наш товар. Я простучал каждый котёл костяшками, послушал, нет ли трещины, и взял три самых больших. Дорого вышло, ну а медь везде дорогая, но без котлов всё дело встанет.

Еще мы взяли веревок. Из моей головы не выходила наша баржа и будущие баллисты, а значит и веревки в дело пойдут.

Живность тоже пока не трогали. Кур там, коз, свиней брать сейчас — последнее дело. Скотину возьмём после, перед самым отходом, в один день — загнали и отчалили.

И на струг мы пока вообще ничего не носили. Это я решил сразу.

Струг стоял у причала пустой, без нормальной охраны. Свали на него гору железа да меди — и что? Отвернёшься, а половину уже умыкнули. Причал чужой, ночью тут всякий шастает, на серебро да на железо охотников полон город. Нет уж.

Весь товар мы таскали в дом Третьяка.

Двор его мы сняли целиком, с домом и клетями, и платили щедро, чтоб Третьяк не любопытничал да язык за зубами держал. Вот туда, за крепкие ворота, под замок и сносили всё — мешок за мешком.

К полудню половина списка была закрыта.

Я стоял у Третьякова двора, глядел, как мужики заносят в клеть последние мешки, и думал не о товаре. Товар — дело наживное. Думал я о том, что увязли мы тут крепче, чем хотелось бы.

Уйти бы сейчас — догрузить струг да вниз по реке, покуда не очухался Глеб. Да только некуда нам уходить. Не с руки. Грек с купцами теперь повязаны с нами одной верёвкой: это они валили Ставра, это их медведь припомнит первыми. Бросим город — Грека с купцами вырежут в неделю, а с ними сгорит и грамота, без которой нам реки не видать. Останемся живы, да навек чужаками без хода в город.

Нет, бежать нельзя. Дело надо доводить до конца. Пока не поймём, что за сила встала за Ставром, и не решим, как с ней быть, — мы из Устья не ходоки.

Оттого мне и было неспокойно.

Стражник притёрся ко мне у хлебного ряда.

Я приглядывал за тем, как Брага с Вороном тащат к Третьякову двору котёл, и не сразу его приметил — стражник как стражник, в стёганке, при копье, каких на торгу десяток. Он встал рядом, у лотка, будто выбирал, и, не глядя на меня, заговорил тихо, одними губами.

— Не оборачивайся, тать. Слушай.

Голос был знакомый. Я скосил глаза — и узнал его. Это был один из Ратшиных, с причалов, что в ту ночь стоял у костра, когда мы приходили к десятнику.

— Слушаю.

— Ратша велел передать. — Стражник говорил быстро, не поднимая глаз от лотка. — Уходите. Нынче же, сей же час, бросайте всё да уходите. Заваруха пошла. Хозяева взбеленились.

— Какие хозяева?

— Сам знаешь какие. — Он поправил пояс, пальцы у него подрагивали. — Те, что выше бояр. Они, видать, смекнули, что неспроста всё в одну ночь прошло. Что рука чья-то. — Он сглотнул. — Подняли своих. Дружины боярские по городу пустили. Нашу стражу оттёрли, велели не лезть. Сами теперь рыщут.

Холодок прошёл у меня между лопаток. Вот то самое, чего я ждал с утра, чего нутром чуял за всем этим гладким везеньем.

— Кого ищут? — спросил я.

— Вас. — Стражник наконец глянул на меня. — Не вас именно, лиц-то не знают. Ищут тех, кто резал. Умелых бойцов, короче, а не голытьбу с ножами. Понимаешь? Ищут силу. А ваша охрана… — Он мотнул головой чуть заметно в сторону, где маячил Бугай с Волком. — Больно она у вас крепкая для мирных гостей. Сталью звенит. На неё первым делом и глянут.

— Город закрывают?

— Закрывают. К воротам гридней ставят, к причалам тоже. — Он слегка стукнул копьем о землю. — Всё. Сказал, что велено. Ратша вам долг отдал, мы в расчёте. Дальше сами. И вот тебе мой совет, лесной: грузитесь да бегите, покуда река открыта. Скоро поздно будет.

Он кивнул мне и растворился в гомоне торга.

Я стоял и думал.

Бежать. Складно стражник пел, да только не по нам та песня. Бежать — это не наш путь, не для того мы сюда шли. Полсписка не куплено — это раз. Грамоты от Грека нет — это два. А и было бы всё куплено — я бы всё одно не побежал, поджав хвост, бросив старика на расправу. Грека я не сдам. Не для того ночью кровь лили, чтоб теперь, чуть запахло палёным, кинуться наутёк.

Нет уж. Раз обложили — будем грызться.

Злость — она бодрит лучше браги. Подняли, значит, своих псов. Город закрывают. Ищут силу. Ну-ну. Поглядим, паскуды, чья возьмёт.

Только сперва надо понять, насколько туго затянули петлю.

Я поднял глаза и обвёл взглядом торг, а он переменился, покуда я торговал железо.

Я понял это не сразу — глаз привык за утро к одной картине, а её подменили. Обычной городской стражи, что с утра топталась у рядов больше не было. Её убрали, а на её место, меж возов и лотков, потекли другие.

Серьезные парни. Сытые, кряжистые, в добрых кольчугах. Шеломы начищены, топоры у поясов. Сразу видно ухоженное оружие, что в деле бывало не раз. Они шли по торгу не спеша, по-хозяйски, и толпа сама раздавалась перед ними, жалась к лоткам.

Боярские дружины, про которые шептал стражник.

Я стоял и глядел из-под бровей, как они работают. А работали они умело, не наобум. Двое-трое цеплялись к группам — где сбилось мужичьё покрепче, где блеснуло железо или говор чужой послышался. Заглядывали под полы кафтанов — нет ли оружия. Хватали за плечо, разворачивали, задавали вопросы. Купчишку какого-то притиснули к возу и шарили по поясу. Тот лепетал, тряс грамотами, кланялся. Его отпустили и пошли дальше.

Они искали, прочёсывали торг частым гребнем — и гребень тот неумолимо полз в нашу сторону.

Я скользнул взглядом по своим и внутренне напрягся.

Бугай торчал над толпой на голову, медведь медведем, и рядом с ним Клещ — такой же кабан. Волк стоял чуть поодаль, и страшный его топор был хоть и под полой, да выпирал так, что слепой углядит. Лыко, Ворон, Брага — все при оружии и с той повадкой, что выдаёт бойца за версту.

Стражник не соврал: на этакую охрану глянут первым делом. Богатый южный гость — это пускай, а вот десяток матёрых бойцов при нём, в одной куче, да ещё и в железе, — это для тех, кто ищет ночных умельцев, первая и сладкая зацепка.

Надо растащить эту кучу, пока она не бросилась в глаза.

Я отлепился от лотка и двинулся вразвалку к своим — не спеша, как ходит хозяйский человек по своим делам. Поравнялся с Волком, не глядя на него, бросил тихо, сквозь зубы:

— Не сбивайтесь в кучу. Разойдитесь по двое, по трое. Оружие глубже под полы и мордами не зыркайте — мы мирные, скучные. Касима грузим, и весь сказ.

Волк не дрогнул лицом, только зыркнул коротко и буркнул в ответ:

— Гридни.

— Гридни, — подтвердил я. — Боярские. Ищут нас. Передай по цепочке — держать личину, не дёргаться. Кто схватится за железо — всех нас подставит.

— Понял. — Волк отвалил в сторону, ленивым шагом, и пошёл меж мужиков, мимоходом роняя им словцо-другое. Куча на глазах редела, растекалась — двое к возу, трое к лотку, будто и не вместе они вовсе.

Я перевёл дух. Пока так.

Гнуса я отыскал глазами — он всё восседал под навесом, обмахивался, важничал, и Бес торчал при нём. Хорошо. Касим на месте, при деле. К нему и тянуть всё внимание нужно.

Я двинулся туда, к навесу, а краем глаза всё держал гридней — как они идут, ряд за рядом, всё ближе. Полтораста шагов, и доберутся до нас.

Успеть бы догрузить да оторваться. Может, и проскочим, хотя я в это не верил.

Не проскочили.

Последнюю партию бочонков со смолой да связку кож мужики катили к Третьякову двору, когда дорогу им заступили.

Десяток гридней вырос будто из-под земли. Только что шли вдоль рядов, прочёсывали — и вдруг слаженно перетекли наперерез, отрезали дорогу к воротам. Встали стеной.

Гнус-Касим, что шёл впереди, важничая, едва не ткнулся в них пузом. Осёкся, попятился. Бес тут же возник у его плеча.

Я подошёл сбоку и встал так, чтоб видеть всех — и гридней, и своих. Своих я приметил краем глаза: рассыпались, как велено, да только подобрались. Волк замер у воза, и рука его уже лежала на топоре. Бугай развернулся плечом. Ворон бочком сместился за спины гридням.

Старший у гридней шагнул вперёд.

Я его сразу вычислил — по повадке. Матёрый. Не молодой задира, что лезет грудью, а битый волк, из тех, кто командует и кому привычно подчиняются. Он не спеша оглядел нас. Гнуса в чалме, Беса, потом скользнул по охране, по Бугаю, по Волку. Взгляд у него был оценивающий, нехороший. Он видел то же, что увидел бы я на его месте: больно крепкая дружина для мирного купчишки.

— Богатый гость, — проговорил он наконец, с ленцой и с той спесью, что даётся службой при больших людях. — И охрана у тебя справная. Сталью звенит за версту.

Он сделал ещё шаг. Положил руку на топор.

— А нынче ночью в городе лихие люди резали честной народ. Целую корчму вырезали, со всеми, кто там был. Умельцы, видать. Не голытьба.

Он перевёл глаза на меня. Потом на Волка и задержался на Волке — на его выпирающем под полой топоре. Он почуял готовность убивать, что от Волка перла, как жар от горна.

— Сдаётся мне, надо бы вас проверить, гости южные, — сказал старший. — И струг ваш досмотреть. — Уголок рта у него дёрнулся. — Кто такие? Кому служите?

Тишина повисла на один удар сердца.

Я скосил глаза на Волка. Он на меня. Я видел, как напряглась его рука под полой, как поплыл по лицу тот знакомый зимний холодок, что находил на него перед дракой. Один мой кивок — он рубанёт первым, и пойдёт потеха.

Гнус под чалмой побледнел.

Десяток гридней. Полный торг народу и боярский пёс, что глядит мне в глаза и ждёт ответа.

От того, что я отвечу в следующий миг, зависело, плеснёт ли сейчас на этот людный торг кровь.

Конец.

Следующий том по ссылке: https://author.today/reader/613768

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.