— Богдаш, ну хватит тянуть в рот всякую гадость, — мягко убираю из рук внука погремушку. Где он ее только нашел? В нашей больнице, сколько себя помню, игрушек не было.

Врач, мужчина за пятьдесят с темными кустистыми бровями, задумчиво кусает ручку:

— Тянуть в рот всякую гадость — прямая обязанность ребенка. Если бы ваш мальчик этого не делал, тогда бы стоило волноваться, а так, пусть тянет, раз душа просит.

— Но не в больнице же.

— И здесь тоже, представьте себе.

Недоверчиво смотрю на доктора, у которого душа тоже кое-чего да просит, вон весь колпачок от ручки изгрызен. Поймав мой взгляд, врач поднимает брови, отчего те топорщатся как щетки.

— Не представляю. И вообще, не понимаю, откуда эта игрушка взялась! Богдан, ну не трогай, я тебя прошу, — внук бульдожьей хваткой вцепился в непонятную тарахтелку и не отдает.

Врач хмурится, но смотрит не на моего мальчика, а на меня.

— Из магазина взялась. Выбор у вас, конечно, скудный, но не могу же я без игрушек, раз мне таких мальков на прием приносят. Да, малек? — и он подмигнул Богдаше.

Понятно. Новенький. Не местный, и судя по осанке даже не военный. Тогда странно, каким ветром его занесло в наш закрытый гарнизон.

— Это все, конечно, очень интересно, но нам бы вакцину…

— Ах, вакцину… А я думал, вы так зашли, справиться о делах нового у вас человека.

— О делах я справляюсь дома. У мужа. — Сразу обозначаю свои границы. И для надежности добавляю: — Полковника Оводова.

— Понял, — врач примирительно поднимает руки: — больше не пристаю. Сражен вашим строгим взглядом и обещанием кары от полковника Оводова, кто бы это ни был. Ладно, Богдан, иди к дяде, осматривать тебя буду. Ого, какой богатырь.

Я не без гордости смотрю, как мой мальчик ловко пересел на руки доктора. Большой, сильный и бесстрашный, один в один как его папа.

Он даже не плачет, когда врач делает ему прививку — болючий укол в пухлую, сладкую ножку.

— Ты у нас боец, да, Богдаш? Будущий военный?

Непроизвольно сжимаю зубы, да так, что те скрипят. Доктор вскидывает на меня кустистую бровь и смотрит так пристально, что хочется объясниться:

— Богдан военным не будет.

— Понятно.

Он отворачивается, что-то отмечает в карточке, а у меня лицо жаром пышет и сердце заходится, как бешеное. Господи, и надо было ему такую глупость ляпнуть! Военным! Ну, нет! Хватит с меня военных! Я на своем веку и по гарнизонам помоталась, и белых рубах накрахмалила на целую роту! А сколько ночей не спала, пока ждала мужа, а потом и сына с дежурства. И думала, что вот она, непростая доля жены и матери военных. Глупая была. Не знала, что будет дальше.

А дальше был страшный для нас всех 2022 год. И звонок от Лешкиного командира — пропал без вести. Пустая фраза, которая дает такие же пустые надежды. Пропал, как будто потерялся, а раз так, то его же можно найти, верно?

Только летчики, да еще и такого класса, как мой Лешенька потеряться не могут.

И искать его тоже никто не стал.

Сглатываю подступивший ком. Слезы душат, но я оказываюсь сильнее. Хватит уже, все глаза тогда выплакала. И если бы не Наташа, Лешина девушка, и не новость о том, что она ждет малыша, то я бы, наверное, так и ушла вслед за сыном.

Так что нет, Богдан военным не будет. Кем угодно, только не им, это уж я обещаю.

— Богдан, да ты непростой мальчик. И имя редкое, и группа крови. — Слова доктора вырвали меня из оцепенения. Я еще крепче обнимаю внука и безвольно, как кукла, киваю. — Четвертая, это тебя, небось, папка наградил?

— У его отца вторая, — говорю как по написанному.

— Ну, значит от мамы подарок.

— И у Наташи вторая, — Знаю точно, потому что не раз мы с Гришей шутили, что Леша выбрал себе девушку так похожую на меня. И лицо такое же скуластое и цвет волос, и даже группа крови. Что-то нехорошее колет в груди. Этот диалог вызывает во мне тревогу. Что-то тут не так, вот только не могу понять, что?

Вот и доктор хмурится, отводит взгляд в сторону.

— Ну… Значит от других родственников досталось, — и голос у него при этом такой, что удавиться хочется.

Смотрю на Богдана, вглядываюсь в родные до боли черты — лоб, брови, нос с широкими дугами и даже глаза — все один в один как у Леши. Он же вылитый Оводов, наша порода! От Наташи ему ничего не досталось, настолько Богдан похож на Лешу и на Гришу — своего деда.

И тут я на секунду глохну.

Слепну.

И даже перестаю дышать.

Потому что точно знаю, у кого еще такая редкая группа крови. Всего три процента населения, как любил хвастать муж.

— Доктор, — голос хрипит, как у прокуренной бабки, — а скажите, если у мамы и папы вторая группа крови, то… ну, чисто теоретически, может у ребенка быть четвертая?

— На своей практике я такого не встречал.

— Понятно, — говорю, а пальцы цепляются за кофточку Богдана так крепко, будто это единственное, что держит меня здесь… Будто если отпущу, то упаду навзничь. — А если… Если у его отца четвертая отрицательная группа крови. То…

— Если у отца четвертая, — спокойно, будто маленькой объясняет врач, — а у матери вторая группа крови, то у ребенка может быть вторая, третья и четвертая. Только не первая. Чтобы это знать, не нужно быть врачом, достаточно не прогуливать биологию в школе.

— Я не прогуливала, — киваю я и мысленно добавляю: «И зря».

Потому что тогда я бы не узнала, что мой муж и моя невестка, девочка, которую я считала дочерью, совершили грех. И что все это время они врали мне. Вероломно и нагло, глядя прямо в глаза.

Богдан, разморенный от духоты больницы, зарывается носом у меня в свитере и засыпает. Мой малыш вмиг становится таким тяжелым, что у меня вдруг подгибаются ноги. Я обхватываю его и иду к выходу, а у самой в голове стучит одна мысль:

«Не выдержу. Не по силам мне ношенька».

Когда я оказываюсь в проходе, доктор окликает меня.

— Ирина, простите, не запомнил как по отчеству…

— Евгеньевна, — губы потрескались и тянут противной болью.

— Ирина Евгеньевна, мне очень жаль.

Впервые за все это время он говорит со мной нормально. Не как циничный, все повидавший эскулап, а как обычный человек. Как мужчина.

— Мне тоже, — единственное, что я могу сказать, перед тем, как за мной закрывается дверь.

Хорошо, что Богдан спит. Стараясь не скрипеть половицами, несу его в детскую. Укладываю в кроватку из дубового массива с кружевным балдахином, который я с любовью расшила к выписке из роддома его именем.

Богдан.

Ребенок, данный мне Богом в самый страшный момент. Мой смысл жизни. Спит себе и не знать не знает, что прямо сейчас у меня рушится всё, что я считала незыблемым.

Неужели, Гриша мог такое сделать? Неужели они оба могли?..

Накрываю одеяльцем. Выскальзываю из комнаты. Секунду стою в коридоре, прижавшись лбом к прохладному косяку. Пытаюсь вдохнуть, но в груди такая тяжесть, будто чугунной плитой придавило.

Господи, пусть я ошиблась! Пусть перепутала!

Отталкиваясь от стены, на ватных ногах плетусь в кабинет мужа, к книжному шкафу во всю стену. Крайний стеллаж у двери — мой. Всё разложено по полочкам, ящикам, папкам, отсортировано по годам. Гриша вечно подкалывает: «У тебя порядок, как в генштабе». А я не могу иначе. Хаос в делах — хаос в голове.

Здесь у меня самое важное: свидетельства о рождении, браке, дипломы, военные билеты, медицинские карты... У каждого члена семьи своя цветная папка: синяя — Гриши, зеленая — Лешки, белая — моя, красная — Наташи. Для Богдана тоже есть, самая тонкая — желтая.

Сажусь на кожаный диван.

Пальцы дрожат, когда перебираю плотные картонные скоросшиватели. Вот она, Лешкина карта. Тяжелая, потрепанная. Сколько раз я носила её по поликлиникам в его детстве, сколько записей вклеивала. Открываю на первой странице, там, где личные данные, нахожу строчку, где указана группа крови.

Вторая положительная.

Закрываю глаза. Открываю снова. Перечитываю: группа крови — II (+).

Бросаю Лешкину папку на стол и хватаю другую — красную. Внутри — Наташины документы по беременности. Перед глазами всплывают воспоминания: первый осмотр, бесконечные анализы, обменная карта. Я всё это проходила с ней вместе. Это давало мне силы продолжать жить. Судорожно листаю страницы, почти выдирая их из скоросшивателя.

ФИО, полис, прописка.

Группа крови: II (+). Резус-фактор: положительный. И Богдан с четвертой.

Значит, не ошиблась.

Руки бессильно падают на стол. Опустошение накатывает ледяной водой.

Значит, Оводов, который всю жизнь учил сына чести и достоинству, который за ночь поседел после новости о пропаже нашего Лешки, за его спиной спал с Наташей...

От этой картины сводит скулы.

Господи, даже думать об этом тошно! Ком подкатывает к горлу, душит, не дает вздохнуть.

А ведь я её дочерью считала. Домой к нам позвала, жить оставила. А как иначе? Она же теперь — член семьи, внука нашего носит. Поила чаем с ромашкой, чтобы матка в тонус не приходила. Утешала её, когда она плакала по ночам. Видимо, не я одна...

Идиотка.

Неужели, я такая дура? В душе вою раненым зверем.

Громкий стук входной двери бьет по ушам. Вздрагиваю. Прихожая наполняется звуками: щелчок замка, стук полки обувницы, глухие тяжёлые шаги Оводова по деревянному полу.

— Ира, ты дома?

Голос у мужа зычный, командирский. Только такой должен быть у человека его должности.

— А кормить меня вообще будут? Мужик вообще-то с работы вернулся.

Мужик… Да, Оводов, от мужика в тебе разве что только слово…

Молчу, не двигаюсь. Тело не слушается. Оно будто налито свинцом. Это не я. Обычно я хожу быстро и легко, даже когда устаю. А сейчас прибита к этому дивану, как инвалид.

Из прихожей снова раздается звон ключей, тихий щелчок замка. Следом — цоканье каблуков, шуршание пакета — Наташа тоже вернулась. Наверное, купила что-то в магазине у дома.

— А, вот ты где, — басит Гриша, заглядывая в кабинет. — Ты что тут сидишь?

Проходит.

За ним — Наташа. Впивается в меня своими темными глазами.

— Мама, вы чего такая бледная? — спрашивает тревожно. — С Богдашей всё хорошо? Уснул?

— Всё хорошо, — с трудом в этом хрипе узнаю собственный голос. — Прививку сделали. Спит.

— Ну и славно, — Гриша кидает шинель на диван, не глядя на меня. — Так что с ужином?

Смотрю на его крепкие плечи, на серый ёжик на макушке, на мощные руки, которые вели меня по жизни тридцать пять лет подряд.

Мужчина, с которыми я делила постель. Которому верила без оглядки.

Смотрю и не узнаю.

А себя не узнаю тем более.

Потому что отвечаю как робот:

— Я суп Богдану варила. На грудке.

Гриша морщится. Удивлён, видимо, что не услышал привычного: «Я мясо запекла, салат нарезала. Мойте руки, я накрою».

— На грудке? — переспрашивает хмуро. — А понажористей ничего нет?

В шаге от него удивленно моргает Наташа. Кажется, ей не по себе. Она женщина. Она что-то чувствует. Я вижу, как напрягаются её плечи под тонкой кофточкой. Как она втягивает голову, будто прячась от опасности.

Хорошо, если так. Совесть, видимо, не совсем атрофировалась.

— Давай тогда дитячий суп, раз так, — не дождавшись от меня ответа, отмахивается Оводов. — Голоден, как чёрт. — идёт к выходу, хватается за ручку двери. Бросает через плечо: — Ну, ты идешь?

И тут меня прорывает.

— У Богдана четвёртая группа крови.

— И что?

— У Лёшки вторая. И у Наташи тоже. Вторая. А у Богдана — четвертая. Как у тебя, Гриш.

Муж замирает, с громким щелчком выпустив держатель. И только это выдает в нём эмоции. Военная выправка, мать его...

Наташа тихо, сдавленно вскрикивает, хватается рукой за стену. Смотрит с ужасом то на меня, то на своего названного свёкра. Что-то в её взгляде меня цепляет. Что-то странное, неожиданное. Не получается с первого раза сформулировать, что именно. Но тут Гриша оборачивается, и картина становится целостной.

Поразительно.

Они оба выглядят искренне удивленными. Не ожидали, что я обо всём узнаю?

Как можно так натурально изображать замешательство?

Да и я сама не лучше. Как можно годами жить бок о бок с людьми и так и не узнать, какими двуличными они могут быть?

Погода — под стать буре, бушующей во мне. Мороз пробирает до костей. Хлопья снега — огромные, белые, липкие — бьют прямо в лицо, залепляют глаза. Я щурюсь, но все равно ничего не вижу дальше собственного носа.

Дрожу. В горле ком. Слава Богу, хватает выдержки не разреветься прямо тут, посреди собственного двора.

За спиной — двери моего подъезда. Впереди — снежная стена и темные, едва различимые силуэты пятиэтажек, которые тоже дрожат в этом месиве. Я знаю наш город, как свои пять пальцев. И меня в городе тоже все знают.

Но мне некуда идти.

Господи, здесь же ничего нет! Ни ресторанов, ни даже круглосуточных магазинов, где можно было бы укрыться от снега. А те два, что работали до восьми, уже закрылись.

Гостиниц нет.

Родственников — нет.

Подругами тоже не обзавелась за те пять лет, что мы тут. Да что там, пять — за всю жизнь!

Это был мой осознанный выбор. Жена офицера не может позволить себе болтовню на скамейке с соседками. Знаю я этих соседок... Скажут что-то не то, увидят что-то лишнее. А потом пойдут слухи. А где слухи, там и сплетни, зависть, пересуды.

А мужу это ни к чему. Моей семье — ни к чему.

Гарнизоны менялись один за другим. И везде я делала одно и то же: налаживала быт, ухаживала за мужем, растила сына, ходила на работу и… держала дистанцию со всем окружающим миром.

И вот к чему это привело...

Пальцы окоченели от холода. Дую на них, тру, прикладываю к щекам. Чтобы хоть как-то согреться, шагаю от одного подъезда к другому, всё дальше уходя от своего.

— Ирина Евгеньевна, ты, что ли? — слышу вдруг высокий, с надрывом, голос Нюрки — заполошной Анны Петровны из бухгалтерии, которая вечно суетится, охает, ахает и тащит на работу пирожки с капустой. Вот и сейчас идет откуда-то с пакетами в руках. — Ты чего на улице в такой мороз?! — подходит ближе, подставляя раскрасневшееся лицо под слабый фонарь. — Случилось что?

Я открываю рот. Надо же что-то сказать. Но что? Правду?

Ну, нет...

Не так. И не ей.

— Гриша на дежурстве. — Заставляю себя улыбнуться. — А Наташа с Богданом к подружке уехали, с ночевкой. Я в магазин, представляешь, вышла, ключи и телефон дома оставила. Пришла, а дверь закрыта.

Нюра смотрит на меня внимательно. Не пойму по её глазам, верит, не верит...

— Ох, ты ж... — но вопросов не задает. — Так пойдем ко мне. Переждешь.

— Не стоит, я...

— Пойдем-пойдем! — говорит она просто. — Не на улице же торчать.

Я хочу отказаться. Честно, хочу. Потому что мы с Нюрой — не подруги. Особенно с ней. Слишком она громкая, слишком бестактная, слишком... Всё в ней слишком не моё.

Но на улице минус двадцать.

И сказать «спасибо, я лучше их здесь подожду» — идиотизм.

Пальцы уже не гнутся. И губы, кажется, сейчас треснут. И этот чертов снег все никак не заканчивается!

— Спасибо, — соглашаюсь.

Прихожая у Нюры такая узкая, что мы входим по одному. Кухня — пять метров, не больше. Я вижу это сразу, потому что она не закрыла дверь. Виден стол, две табуретки, небольшой холодильник, край занавески.

— Проходи, раздевайся, — снимает пуховик, вешает на крючок.

Пытаюсь расстегнуть шубу, но пуговицы сидят в петлях, как приклеенные. Кожа на руках красная, опухшая, пальцы не слушаются. Чувствую себя беспомощной. Отвратительное ощущение.

От злости резко дергаю, и верхняя пуговица отлетает на пол.

— Черт, — выпаливаю тихо.

Нюра оборачивается, замечает.

— Давай помогу. — Наклоняется вниз, шарит рукой в темноте и протягивает мне пуговку. — Да тут ерунда совсем, пришить две минуты. Чаю попьем и починим твою шубеху. Ну, чего стоишь, иди, давай руки мыть. А я пока чайник поставлю.

И косится на дверь у стены, чтобы мне было понятнее, куда идти.

Ванная...

Здесь и слово такое неуместно. Тут так тесно, что даже узкая душевая кабинка не поместилась. Но отдаю должное, Нюра или те, кто жил в квартире до нее, нашли хорошее решение проблемы и сделали кабинку сами, огородив крохотное пространство стенкой из плитки и повесив красивую занавеску.

Нюра замечает мой взгляд и хохочет:

— Ага, пришлось колхозить душ, а то в наших домах эти умельцы сделали слив прямо над унитазом. Моешься и сразу какаешь — очень практично.

Я улыбаюсь, хотя мне не смешно.

— Зато, с такими габаритами душевой ты всегда останешься стройной.

— Ага, а не то жопой в двери застряну. Такой себе плюс. Ладно, мой лапы — и ужинать, ты там голодная, небось?

— Нет, что ты, я же только из дома.

Стараюсь не забыть собственную легенду. И хоть желудок урчит от возмущения, я не могу себе позволить объесть соседку. Несмотря на чистоту в квартире, бедность ее хозяев очень заметна.

Когда за Нюрой закрывается дверь, я наконец остаюсь одна.

Задерживаю дыхание и медленно, будто уже догадываюсь, что мне не понравится то, что увижу, поворачиваюсь к раковине. Там, прямо на уровне лица висит зеркало.

Смотрю на свое отражение. Седая прядь выбилась из пучка. Глаза красные. Нос распух.

Господи, какая старуха!

И от этой мысли мне становится смешно. Ну, да, а кто ты Ир? Старуха и есть. Кожа уже не такая гладкая и упругая. Седые волосы, и если это еще можно камуфлировать, то глаза уже не спрячешь. Грустные, с глубокими морщинами вокруг, они будто и не мои вовсе. Они будто… погасли с тех пор, как пропал мой Леша.

А теперь, когда поверх незажившей раны в меня выстрелили снова, не знаю, выстою ли, выживу ли вообще.

Гриша. И Наташа. Самые близкие люди, семья…

Стараюсь не думать об этом, действую машинально, лишь бы не упиваться собственной болью.

Открываю кран с красной пимпочкой, осторожно подставляю ладони под струю. Тут же тысячи иголок впиваются в каждую фалангу, в каждый сустав. Вода сначала ледяная, потом теплая, потом горячая. Больно. До слез. Но одновременно так хорошо, что от удовольствия я жмурюсь. Тепло поднимается от кистей выше, по запястьям, разливается по плечам.

Время словно останавливается.

Понимаю, что не хочу отсюда выходить отсюда. Не хочу возвращаться обратно. Всё, чего я сейчас хочу — просто стоять в этом тесном, пропахшем сыростью помещении и чувствовать, как оттаивают кости.

— Ирина Евгеньевна, чай готов!

Выключаю воду, вытираю руки о чужое, жесткое полотенце. Выхожу на кухню. Маленькая, да. Хотя какой она еще может быть, это же малосемейка! Здесь все — крохотное, почти кукольное.

Но несмотря на габариты, тут уютно. Видно, что хозяйка делает всё для этого. Кружевные занавески с вышивкой, скатерть в тон. Обои, правда, староваты. Да потолок уже посерел весь...

Нюра уже налила чай в пузатые кружки. На столе — тарелка с печеньем и варенье в розетке.

— Вот сюда, тут теплее, — сажает меня спиной к батарее, которая пышет жаром.

Я делаю глоток. Чай горячий, сладкий. Греет изнутри. Уже второй раз за то короткое время, что я тут, закрываю с наслаждением глаза.

Нюра молчит. И это странно. Обычно она трещит без умолку, а тут сидит, прихлебывает, и ничего не спрашивает.

— Мило тут у вас, — говорю я, чтобы нарушить тишину.

— Угу, — откладывает кружку, тянется к печеньям. Кладет одно мне, второе себе на блюдце. — Только тесновато, конечно. Вот кухонька и две спальни. Сын с женой и внучкой в одной, мы с Андрюхой в другой, живем да молимся, чтобы Таня пока не беременела. Сказку про рукавичку помнишь? Вот-вот, тоже, кажется, что здесь все скоро лопнет.

Я киваю, откусываю печенье. Мне нечего сказать.

— А мы же на расширение подавали, — продолжает Нюра и внимательно смотрит мне в глаза. — Года три назад. Помнишь? Твой муж тогда нам красный свет дал. Ну, то есть, не он, конечно, комиссия…

Она произносит это так обыденно, а у меня внутри все ухает.

Помню, конечно. Заявка их лежала у Оводова на столе с неделю. Он и так ее смотрел и эдак, а в конце не выдержал, и как оно часто бывало, обратился ко мне за помощью. Муж у Нюры — подполковник. Но пьет. Все знают, что пьет. И сын с военной службы соскочил после незначительной травмы, оформив себе чуть ли не инвалидность. Тоже все знают. А льготы получил полные. Деньги большие. Могли бы и так расшириться. Но всё промотали.

Поэтому я была против. И мужу об этом сказала. Вот их и подвинули в очереди, отдав предпочтение молодому лейтенанту с тремя детьми.

На секунду стало стыдно.

— Да ты не красней так, я поначалу злилась на тебя, а потом, забила. Подумала, что оно ж и обратно прилететь может. И вот, смотрю — прилетело. Что, и тебя тоже, матушка, жмыхнуло?

От острого пронзительного взгляда стало не по себе. Она знает… Она все знает!

— Так… Спасибо за чай и гостеприимство, но я пойду.

— Куда, Ирина Евгеньевна? — Нюра цепко хватает меня за рукав свитера. — На улицу? Так окочуришься же, а я потом виновата, да? Домой все равно сейчас не пойдешь. Да не смотри ты так! Мне и спрашивать не нужно, чтобы все понять. Ну, ничего, Ир, такая наша доля бабья. Терпеть и мучиться.

— Домой я не пойду, потому что забыла ключи, — на тупом упрямстве повторяю я.

Несколько секунд мы с Нюрой смотрим друг на друга, пока та не махнула рукой.

— Ну, как скажешь. Мне-то что. Но на улицу все равно не пущу, у меня ночевать останешься.

— Еще чего! — Я решительно вырываю свою руку из Нюриной. — Да и как мы здесь поместимся?

— Раком, боком и наскоком! — заводится в ответ соседка. — Ирина Евгеньевна, ну, давай ты хотя бы у меня дома командовать не будешь, а? Квартира пустая, не то, чего б я тебя сюда привела? Дети тоже в гости поехали, и Андрей…

— На дежурстве, — автоматически заканчиваю за Нюру, отчего она зло смеется в ответ.

— Такое дежурство называется запой.

Она хочет добавить что-то еще, но не может, а вместо этого неловко, как-то по детски жмет плечами и уходит перестилать мне кровать.

Просыпаюсь рано, когда еще нет и пяти.

Встаю, снимаю с подушек наволочки, складываю постельное стопкой, чтобы этим не занималась Нюра, и тихо, на цыпочках крадусь на кухню. Думала, что помою посуду, чтобы хоть как-то отблагодарить хозяйку, но опоздала. В тусклом свете вытяжки над плитой видно, что Нюра все убрала, перед тем как сама пошла спать.

Только на столе, на блюдце под салфеткой осталось для меня печенье. Для меня, потому что тут же, на листе бумаги, придавленным тарелкой виднеется надпись: «Позавтракай, как встанешь».

У меня сдавливает горло. Я перечитываю записку, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

Обычно это я забочусь обо всех.

Обо мне — никто.

Я не голодна, но печенье беру из благодарности. И на обратной стороне листка пишу ответное: «Спасибо».

Снег все так же валит крупными хлопьями. В свете фонарей они казажутся желтой крупой. Пшенной кашей, которую так любил Богдан, и которую я готовила ему по утрам, когда мы всей семьей собирались на завтрак.

Так было раньше. Теперь же не будет ни быстрых, суетливых, чтобы все успеть, завтраков, ни семьи, ни внука.

Его, по правде говоря, у меня никогда и не было. Потому что Богдан не внук мне.

Мальчик, который, как я думала, послан Богом, чтобы спасти меня от горя потери оказался… оказался… Господи, даже думать больно.

И о том, что же дальше, тоже.

И еще больнее — возвращаться обратно в пустую квартиру, туда, откуда съехали Оводов, Наташа и их сын.

Сын, Божечки, как же страшно это произносить вслух…

На негнущихся ногах поднимаюсь по лестнице, вставляю ключ в замочную скважину, поворачиваю тихо, почти не дыша. Дверь открывается без скрипа.

В квартире все по-прежнему. Как будто ничего не менялось. Не разуваясь, иду в нашу спальню. Гришин китель так и висит на стуле. Лекарства лежат на тумбочке. Планшет, документы, фуражка — все здесь. Понятия не имею, что Оводов делал ночью. Но я точно знаю, чего он не делал. Он не собирал вещи. Пока я лила слезы в чужую подушку, стараясь не разбудить Нюру плачем, он просто дрых.

Я выхожу из спальни в комнату, где жила Наташа с Богданом. Вот там оказывается пусто. Особенно страшно это смотрится на контрасте с тем, что было раньше. Я ведь помнила, как выглядела комната еще вчера. Детские вещи, игрушки на полу, куча фотографий, которыми Наташа украшала стены. Сейчас здесь нет ничего. Пустая комната выглядит осиротевшей. Только на ковре, прямо у ножки кровати лежит крошечный носочек. Забытый впопыхах. Белый, с синей полоской.

Я поднимаю его и прижимаю к лицу. Пахнет детским порошком, молоком, Богданом. Внутри что-то сжимается так, что я перестаю дышать. Сглатываю густую вязкую слюну. Потом открываю глаза, иду на кухню и выбрасываю носок в ведро. На дне черного пакета белая тряпочка смотрится как что-то инородное, неправильное.

«Господи, дура, — бьет в голову разрядом. — Богдан-то тут при чем?»

Наклоняюсь, достаю носок обратно, расправляю его на ладони. Возвращаюсь в спальню Наташи и прячу его в верхний ящик комода, туда, где раньше лежали вещи мальчика. Теперь ящик пуст. И это зрелище производит на меня такое страшное впечатление, что меня тошнит. Не морально. Физически. Подступает к горлу. Я упираюсь рукой в стену и замираю. Меня тошнит от этого дома. От его запахов. От его вещей. От следов некогда висевших на стенах фотографий. От самой себя. Впервые в жизни Ирину Оводову, женщину, которая всегда жила правильно и по справедливости, тошнит от самой себя!!!

Я стою так с минуту, потом заставляю себя разогнуться. Нельзя страдать, нельзя скатываться в это состояние, иначе я просто не выберусь обратно. Привычная рутина должна помочь, потому что…

Всегда помогала.

Потому что это то, что я делала в самые страшные дни, заставляя себя не думать и убеждая, что когда-нибудь станет легче.

Не стало. Просто я привыкла к постоянной, тянущей меж ребрами боли.

И сейчас тоже привыкну.

Под горячей водой я стою не меньше получаса. Меня бьет мелкий озноб, и никак не согреться, хотя из крана уже льется кипяток. Одеваюсь, подкрашиваю глаза — тщательно, как перед смотром, — и иду на работу.

Обычно меня подвозил Гриша. Сегодня я шла пешком. Снегопад закончился, и сейчас заснеженный город выглядит празднично, по-новогоднему, несмотря на то, что уже март. Я шагаю быстро, почти строевым шагом, чтобы не замерзнуть. Офис открываю первая. Даже вахтер — и тот приходит после меня.

Включаю компьютер. Почта висит красными флажками — несколько десятков писем. Комитет вдов и матерей не знал выходных. Женщины писали отовсюду. Кто-то не мог добиться положенных выплат за погибшего мужа — военкомат требовал справку за справкой, а справки терялись в кабинетах. Кто-то просил помочь с санаторием для матери-одиночки. У одной женщины, вдовы из нашего гарнизона, сгорел дом, и теперь она ютилась с двумя детьми в общежитии — нужно было подключать юристов, пробивать внеочередное жилье. Я читала и отвечала, составляла запросы, переправляла письма в военную прокуратуру. Работа кипела, и это было спасением.

Постепенно офис наполняется гомоном как растревоженный улей. Сотрудницы приходят одна за другой, здороваются, разбредаются по своим углам. Без конца кипит старый, повидавший виды, чайник со сколом на ручке. В женских коллективах все постоянно пьют чай.

Начался привычный день, полный смеха, разговоров, сплетен.

Ближе к одиннадцати, когда я уже собираюсь объявить оперативку, входная дверь хлопает, и в кабинет вваливается Нюра. Раскрасневшаяся с мороза, с неизменным пакетом, из которого пахнет пирожками. Она улыбается мне — открыто, по-свойски, — как будто мы были старыми подругами.

Вот только мы не были. И даже если, это не допускает того, что я разрешу ей наплевательски относиться к своей работе.

— Девочки, напоминаю, — говорю вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, — рабочий день начинается в девять ноль-ноль.

В кабинете становится тихо. Так тихо, что слышно, как в очередной раз щелкает кнопка чайника. Мои девочки переглядываются, и клянусь — подают друг другу знаки глазами. Мол, совсем Ирина Евгеньевна с катушек слетела.

А я не слетела. Я в своем праве. Рабочий день с девяти. И приходить нужно в девять. Всем. И Нюра — не исключение. Я ей конечно благодарна, но одно к другому не имеет отношения!

Нюра краснеет и, пробормотав что-то про пирожки, которые жарила на всех с утра пораньше, садится за свой стол. Ловлю на себе еще более неодобрительные взгляды, беру чашку и выхожу в уборную, чтобы помыть ее, а на самом деле привести себя в порядок.

Да, Ирина Евгеньевна, сдаешь. Расклеилась из-за какого-то опоздания своей подчиненной.

О том, что причина моего состояния вовсе не Нюра, которая всегда опаздывала, и не девочки, я стараюсь не думать.

Дохожу до конца коридора, когда до меня доносится шепоток за поворотом.

— Кажется, генеральша совсем с катушек слетела. Рабочий день с девяти ноль-ноль...

Кто-то передразнивает меня. Девочки хихикают.

— Ой, да хватит вам, — раздается голос Нюры. — Не трогайте уже ее.

— А давно ты у нас такая добрая? — Хохочет Лена из бухгалтерии. — Сама же первая всегда…

Что Нюра делала первая, я не слушаю. Выхожу из-за угла под оглушительное молчание этих сплетниц и, не сказав ни слова, возвращаюсь обратно к себе.

Зачем? Зачем мне что-то говорить в ответ? Оно того не стоит. Просто я в очередной раз убеждаюсь, что, может, не так уж была неправа, когда решила не заводить подруг.

Вечером ко мне подходит Нюра:

— Ирина Евгеньевна, ты это, может домой вместе пойдем? По пути же...

— Не нужно, — отвечаю я, не поднимая глаз. — Я на машине.

Нюра стоит еще пару секунд, вздыхает и уходит. За ней тянутся остальные, пока я не остаюсь совсем одна.

Возвращаюсь обратно с тяжелым сердцем. Издалека, еще с угла дома, вижу, что свет в наших окнах не горит. И это снова колышет старую боль. Темные окна. Пустая квартира. Раньше там горел свет, было тепло, ярко, весело. Теперь — ничего.

Дома все осталось по-прежнему. Даже комод. Я так и не задвинула ящик, на дне которого сиротливо лежит детский носок. Беру его в руки и замираю. Я скучаю по Богдану. Очень. Нестерпимо. Я понимаю, что он мне не внук, что в его жилах течет кровь человека, которого я сейчас ненавижу, и женщины, которая меня предала. Но я ничего не могу с собой поделать. Я люблю этого мальчика.

И как несправедливо, что судьба забрала его у меня! Нет ни его самого, ни его фотографий, игрушек, вещей. А Оводова — есть. Он весь остался здесь!

Но почему? Это ведь он виноват! Он начал! Он сотворил это с нами!

Недолго думая, я закатываю рукава. И, как есть, не переодеваясь, принимаюсь паковать вещи Гриши. Я так часто переезжала с ним… за ним… Так часто собирала чемоданы, что сейчас действую на автомате. Сложить. Убрать. Застегнуть. Перемотать скотчем. Руки работают быстро, пока голова плавает в вязком киселе из воспоминаний. Я включаю какой-то фильм, выкручиваю громкость на максимум, чтобы голоса актеров заглушили голоса у меня в голове.

Поэтому и не слышу, ни как провернулся ключ в замке, ни шагов по коридору.

Опомнилась, только когда дверь в спальню открылась.

На пороге стоит Наташа. Осунувшаяся, с темными кругами под глазами, в том же свитере, что и вчера. Она прижимает к груди сонного Богдана. Мальчик цепляется за маму пальчиками и испуганно жмется к ней, будто чувствует, что случилось что-то неладное.

— Ирина Евгеньевна, — Наташа сглатывает. Голос у нее был сиплый, сломанный. Раньше она называла меня мамой. — Я звонила, но вы не ответили. И вот... Можно мы переночуем здесь? Один раз, клянусь, и вы больше нас не увидите. Нам с Богданом совсем некуда идти.

Я молчу, но не потому что раздумываю, просто… Мне трудно и больно видеть Наташу и Богдана. Особенно его.

— Я пыталась найти гостиницу, — тихо шепчет Наташа, но нашла только на трассе, а нас не выпустили, комендантский час. Мы сможем только завтра уехать.

Богдан кивает головой в такт маминым словам, будто понимает, о чем та говорит. Разморенный, с красными от мороза щеками, он похож на советского пупса.

А еще, на моего сына.

И, конечно же, на моего мужа. То есть, своего отца.

Сглатываю, отворачиваюсь в сторону и отвечаю:

— Ты можешь переночевать у меня, только если все расскажешь…

Наташа вздрагивает, но кивает. Богдан что-то лопочет, стараясь привлечь мое внимание, но я не смотрю на него. Вернее, смотрю, но не вижу.

Ничего не вижу, кроме пелены соленых слез перед глазами.

На самом деле бы впустила Наташу с сыном и без условий. Ни за что не допустила бы, чтобы Богдан ночевал на вокзале или в дешёвом отеле на трассе, где останавливаются дальнобойщики. Но об этом я ей не скажу. Пускай думает, что свое пребывание здесь ей придется отработать честностью.

- Он спать наверное хочет, — с момента как я все узнала, не могу называть Богдана внуком, — иди, уложи, а потом вернешься и поговорим.

Наташа уходит в спальню, и я слышу, как тихо скрипит дверь, как шуршит одеяло, как она поет колыбельную, которой я ее научила. Ту самую, что я пела когда-то Леше, а потом и Богдану.

Там высоко, высоко кто-то пролил молоко,

Из сна меня что-то резко выдергивает. Кажется, опять снился кошмар...

Открываю глаза и около минуты просто смотрю в потолок, по которому скачут тени от не до конца задвинутых штор. Жду, пока сердце перестанет так бешено колотиться.

Сажусь, тру лицо ладонями. Голова тяжелая, будто свинцом налита. За окном уже светло — солнце бьет в стекло, высвечивая каждую пылинку в воздухе.

В квартире тихо.

Накидываю халат, выхожу в коридор. Дверь в комнату, где спят Наташа и Богданом, закрыта. Неужели еще спят? Наверное. Мы закончили говорить сильно за полночь, не думаю, что после такого Наташа рано встанет.

Насыпаю кофе в турку, заливаю водой, ставлю на медленный огонь. Прислоняюсь к столешнице, смотрю на коричневую поверхность и не вижу ничего. Только слышу, как шипит в турке, поднимаясь, пена. Да, кофе — то, что мне сейчас надо. Сейчас выпью, приду в себя, и тогда решу, что делать...

Из детской доносится плач.

Кажется, Богдан проснулся. Ну вот. Сейчас Наташа встанет, покормит его, переоденет, и они уйдут.

Плач становится громче, настойчивее.

— Наташа, — зову, не отворачиваясь от плиты. — Богдан плачет.

Тишина.

— Наташа! — повышаю голос. — У тебя сын плачет, сделай что-нибудь!

Ни звука.

Выключаю плиту. Иду в коридор. Останавливаюсь у двери. Богдан уже захлебывается, переходит в крик. Я прислушиваюсь: внутри — ни шороха, ни шагов, ни голоса.

Не понимаю.

— Наташа? — стучу. — Ты там спишь, что ли?

Молчание.

Толкаю дверь и снова упираюсь взглядом в пустые стены.

Богдан сидит в кроватке. Личико красное, мокрое от слез, кулачки сжаты. Он тянет ко мне ручонки и кричит. Надрывается так, что у меня сердце разрывается.

Подхожу, прижимаю к себе.

— Тш-ш-ш, маленький, тише. — качаю, глажу по спинке. — Где мама?

И тут я замечаю листок.

Он приколот к одному из гвоздей на стене. Тех, что остались от рамок. Обычный такой листочек, в клетку, вырванный, наверное, из блокнота. И на нём что-то написано Наташиным почерком — круглым и аккуратным.

Опускаю Богдана на кровать — он хватается за халат, опять начинает плакать. Приходится снова взять его на руки.

— Сейчас, маленький. Сейчас.

Срываю записку. Читаю.

«Ирина Евгеньевна, простите меня. Простите за всё. Вы были мне лучшей мамой. А Богдану — самой лучшей, самой настоящей бабушкой.

Я всегда верила, что это Лешин сын, даже не рассматривала, что может быть иначе. Если бы я допустила хоть каплю сомнения в этом, то не согласилась бы жить с Вами, а уехала из города сразу.

Теперь приходится уезжать почти через два года.

Вы уже поняли, что я сделала это сама, без Богдаши. Представляю, как вы меня осуждаете и ненавидите, еще больше, чем раньше. Но я не могу... Я не могу сейчас воспитывать ребенка. Себя-то не могу, а тут еще он.

Я уверена, что вы единственный человек, с которым наш Богдан будет счастлив.

Не ищите меня. Скажите Богдану, когда подрастет, что мама его любила. Может, когда-нибудь я вернусь и расскажу ему всё сама. Простите».

Я перечитываю еще раз. И еще несколько раз после.

Смотрю на Богдана. Он всхлипывает, прижимается ко мне мокрой щекой.

— Она ушла, представляешь! — сама не верю тому, что говорю.

Ушла!

Просто ушла и оставила ребенка. И кому? Мне? Мне!

Кладу Богдана обратно в кроватку. Бросаюсь в спальню.

Телефон. Где мой телефон?

Нахожу на тумбочке, хватаю, набираю Наташу.

«Абонент недоступен».

Еще раз.

«Абонент недоступен».

Я понимаю, что она отключила мобильник, но все равно продолжаю набирать её номер в восьмой в девятый, сотый раз.

Понимаю, что надо позвонить Грише. А что еще мне остается? Он единственный, кто может знать, где Наташа. Пальцы дрожат, когда ищу в исходящих его номер. Трубку снимает после первого гудка.

— У аппарата.

Голос у мужа спокойный, командирский. Как всегда.

— Гриша, где Наташа? — выпаливаю без приветствия.

— Не понял, Ира. Что значит — где?

— Я тебя спрашиваю! Где она?

— Ира, — голос становится жестче, — о чем ты говоришь. С какой стати я должен знать, где Наташа?

— А кто, если не ты? — шиплю. — Ты же ей не посторонний человек, а отец вашего совместного ребенка!

В трубе воцаряется тишина.

— Ира, — наконец говорит муж. — Соберись уже, я тебя не узнаю. Если Наташи нет, значит, у нее хватило мозгов уехать. Наверное, пришел ей перевод в университет, который она ждала, ты же знаешь.

— Под конец учебного года?

— Почему нет? Я давно связи свои дергал, чтобы её устроить на очное, ты ведь сама просила помочь ей. Вопрос решен? Решен! Так что не думай об этом, собирайся на работу. Я вечером вернусь, и мы серьезно поговорим. Всё совсем не так, как ты себе нафантазировала. А Наташа… Уехали и слава Богу.

Я замираю.

— Что ты сказал?

— Говорю, — в его голосе сквозит облегчение. Такое явное, что меня тошнит. — Уехали — и хорошо. Это самое правильное сейчас решение, а иначе… сплетен не оберешься.

Его проблема не в том, что он изменил и скрывал это, а в том, что это вылезло наружу. И сейчас нужно замять.

— Ира, — говорит Гриша с легким раздражением в голосе. — Что у тебя там шумит? Выключи телевизор.

Выхожу из оцепенения и прислушиваюсь — Богдан уже не плачет — он надрывается. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

— Знаешь, Гриша, — говорю медленно и четко, — лучше я выключу тебя.

Нажимаю отбой.

Муж перезванивает сразу же. Не реагирую. Отключаю звук, кладу телефон на стол. Возвращаюсь к ребенку.

Смотрю на Богдана. Он лежит, плашмя, даже не красный, побледнел весь, напуган, плач хриплый. Дышит тяжело, с присвистом.

Чужой ребенок? Ребенок мужа и любовницы? Что Я делаю, Господи?! Это же мой внук!

— Мой мальчик, — срываюсь к нему, хватаю на руки. — Мой золотой! Моя булочка.

Касаюсь губами лба — горит.

У него жар. Бог знает, где он провел предыдущую ночь. Куда его занесло с непутевой Наташей. А он после прививки…

Паника накрывает с головой. Бегу за своим градусником — детский увезли с остальными вещами. Пока измеряю, фиксируя его в объятьях, хватаю телефон — пропущенных одиннадцать, все от Гриши.

Открываю контакты, начинаю набирать номер единственной больницы в нашем городе.

Сообщаю всё быстро: нужен педиатр на дом, ребенку год и восемь, температура высокая, плачет, не успокаивается. Адрес такой-то.

Кладу трубку.

Богдан тихо постанывает, вжимается в меня. Я хожу по комнате, качаю, глажу по голове.

— Сейчас, маленький, сейчас доктор придет. Все будет хорошо. Потерпи, мой хороший.

Стук в дверь раздается через три минуты, я только успеваю достать градусник — тридцать девять, как я и думала. Иду открывать, Богдан на руках, ослабевший, вялый.

На пороге стоит и улыбается тот самый врач с кустистыми бровями.

— О, знакомые лица, — говорит и смотрит на Богдана.

— Так быстро?

— Я живу с вами на одной лестничной клетке, — он пожимает плечами. — Соседи, можно сказать. Мне передали вызов, ну и зашел, чтобы потом не возвращаться. Но могу и попозже, в обход, если желаете.

— Нет-нет, — впускаю его. — Проходите, пожалуйста, скорее.

Он проходит в коридор, снимает ботинки. Идет за мной в комнату, смотрит, как я пытаюсь с Богданом на руках застелить чистое полотенце на большую кровать, чтобы уложить его.

— Давайте-ка посмотрим, как наш герой, — он берет мальчика на руки. — Бабуля, ложку чайную несите.

Послушно семеню на кухню, хватаю маленькую ложку, возвращаюсь обратно.

— Так, открывай рот, покажи, что там... — ручкой от ложки, как шпателем орудует доктор. — Да, горло красное. Температуру мерили?

— Нет. То есть, да... Простите, я совсем растерялась и как будто все забыла. Богдан еще не болел так, мне даже спросить не у кого, что делать. Его мать уехала, и вот… — не знаю почему я так откровенна с этим мужчиной.

Он кивает, а затем поворачивается к внуку, ловко раздевает Богдана, осматривает, слушает. А сам поглядывает на меня:

— А вы, я смотрю, мировая бабушка. Все будет хорошо.

— Ну как же, — я сжимаю руки, чувствуя, как от понимания всего случившегося розовеют щеки. — Как оно может быть хорошо? Я осталась одна с ребенком. Мне его даже переодеть не во что! Наташа всё увезла. И я даже не знаю, куда, вряд ли она забрала все эти вещи с собой, но даже если… У нас даже памперсов нет!

— Вещи, — врач перебивает меня спокойно, — это самая маленькая проблема, которая должна вас сейчас беспокоить. Купите. Вы не знаете, у нас в городе есть Детский мир?

— Какой там? Только Дом Быта, — хмыкаю я. — Но там дорого, и качество ужасное. Наташа всегда заказывала все через интернет.

— Ну, раньше заказывала Наташа, теперь будете заказывать вы. А пока эти заказы придут, мальчику нужно что-то носить. — Он смотрит на меня внимательно, серьезно. — Бодики, штанишки. И подгузники нормальные, чтобы попа не прела. Знаете что? А напишите мне короткий список. Пока будете делать компресс, я сбегаю в этот ваш Бытовой Дом и всё куплю.

Я смотрю на него в изумлении.

— Как это — сбегаю? А работа?

Он хитро улыбается. И как будто даже моложе становится от этой улыбки.

— Ну, Ирина Евгеньевна, я вас умоляю. Что важнее, — говорит он, кивая на Богдана, который уже посапывает у него на руках, — спасение жизней или чтоб у этого мужичка ничего не сопрело? Ну, что вы стоите? — протягивает мне ручку из своего саквояжа. — Пишите свой список.

Переворачиваю записку, которую оставила мне Наташа и на обратной стороне начинаю по пунктам записывать:

— сироп от температуры

— подгузники

— крем для попы

— Штанишки, кофта с длинным рукавом размер 86

— Слушайте, я ведь даже не знаю, как вас зовут, — выдыхаю устало.

— Вооот, а я все думал, когда вы спросите. Итак, меня зовут Катаев Виктор Сергеевич. Для друзей — Витёк. Витюша. Можно даже Викторина.

— Виктор будет достаточно, — отвечаю и протягиваю этому странному человеку список.

Виктор уходит. Богдан убаюканный на моих руках, снова посапывает — после компресса жар немного спал, дыхание выровнялось. Катаев обещал вернуться через час с вещами и лекарством.

Оставшись одна, сажусь в кресло, укачиваю внука. Смотрю на его длинные ресницы, на пухлые губы, на ямочку на подбородке — Лешину ямочку. Богдан так похож на моего сына, что это причиняет физическую боль. Но теперь я знаю, что это не Лешины черты. Это Оводовские. Все они одинаковые — порода, которой Гриша так гордится.

И стоит мне об этом подумать, как в прихожей гремит замок.

— Ира? — голос Гриши разносится по коридору. Басит, как всегда, властно, уверенно. — Ты чего трубку не берешь?

По звукам шагов понимаю, что он проходит в гостиную, потом на кухню, в нашу спальню.

— Ира!

Наконец догадывается заглянуть в спальню. И я вижу, как его лицо вытягивается от удивления, непонимания. И напоследок — от злости. Потому что он видит на моих руках Богдана, который, по его мнению, тоже должен был уехать с матерью.

— Ты почему еще здесь? — рявкает он, даже не поздоровавшись. — И почему... — он кивает на внука, — он с тобой?

— Не ори, — говорю шепотом, — ребенка разбудишь.

Гриша кривится:

— Где Наташа?

— В смысле, ты же сам сказал, что получила место в университете. Или это очередное вранье от товарища полковника?

Гриша морщится.

· Записку написала, что не может его воспитывать — и уехала.

— Куда?

— Как куда, гастролировать с цирковой труппой, разумеется.

Муж смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая. Потом снова переводит взгляд на Богдана. В его глазах нет ни любви, ни нежности к ребенку, которого он почти два года внуком считал. Только чистое неприкрытое раздражение. И ничего больше.

— И оставила его на нас. Видал я конечно разных птиц, но таких кукушек ни разу. А ведь мне эта Наташа с самого начала не понравилась, но нет же, надо было притащить ее в дом.

— Серьезно? Гриш, ты серьезно?! Я виновата во всем этом, — неопределенно обвожу комнату взглядом. — Или все таки, есть другой человек, который эту херню сотворил?

Гриша опускается на диван напротив меня и устало закрывает лицо ладонями.

— Заварил, Ир, — доносится глухой шепот. — И готов жизнь положить, чтобы это исправить. Я пиздец перед тобой виноват. Не знаю, как ты на меня смотришь.

— С ненавистью.

— Понимаю, — соглашается он. — Но это пройдет. Я все сделаю, чтобы ты снова смогла мне доверять.

Я даже не успеваю сказать, что нет такого способа, и что после их предательства я никогда не смогу снова смотреть на мужа, как раньше, но вдруг он говорит такое, отчего мое сердце разбивается окончательно.

— Ладно, ты не волнуйся, пожалуйста. Я это все заварил, я и исправлю. Найду Наташу, а если не получится, то как-нибудь решу. Господи, скажи она раньше, я бы уже тогда все исправил!

— А что бы ты сделал, Гриш? Как исправил?

— На аборт бы её отправил, конечно же, — отвечает муж, не задумавшись ни на секунду.

И мне от этого становится так больно, что я кусаю палец свободной руки, чтобы не застонать в голос. Конечно же он отправил бы её на аборт. Само собой.

— Как смешно, Гриш, — отвечаю глухо. — Я ведь думала, до последнего думала, что ты бы сказал другое.

— Что?

— Что никогда бы с ней не переспал, например. Вот это не привело бы к последствиям, а не отправить Наташу на аборт.

— Потому что я не мечтатель, а реалист. Случилась жопа. И мне нужно разгребать ее последствия, пока ты придираешься к словам. Ты же видишь, как мне херово от всего этого!

Он говорит это громче, резче, и Богдан снова начинает нервно кряхтеть. Я начинаю мягко его покачивать, чтобы опять не расплакался. А муж смотрит на это нетерпеливо, ведь раньше в любой ситуации именно он был моим приоритетом. Но всё же не торопит, ждет, что я ему отвечу. И выглядит при этом таким несчастным, таким потерянным.

— Вижу, Гриш, — киваю, — конечно вижу.

И улыбаюсь при этом. Гриша смотрит на меня с надеждой, в глазах мелькает что-то детское, беспомощное.

— Ирочка, просто дай мне шанс. Я все сделаю, все исправлю. И мы заживём, как раньше. Как раньше, Ир. Ты же тоже этого хочешь, да?

Я так хорошо его знаю, что могу сказать, о чем он сейчас думает. Что я наконец-то смягчилась. Думает, сейчас я привычно скажу: «Ладно, проехали». И всё вернется на круги своя. Что у него получилось уладить и этот косяк. Эх, Оводов...

Смотрю на его седой ёжик, на морщины вокруг глаз. На руки, сжатые в кулаки. И чувствую, как внутри что-то с треском обрывается.

И, нет, я не даю ему шанса, я как раз хочу убедиться в том, что никаких шансов нет, и не будет.

— Ладно, — говорю тихо. — Скажи мне, как это было. Расскажи.

— Что — как?

— Всё. С самого начала. Как вы... — я запинаюсь, горло перехватывает, — как вы оказались в одной постели.

— Ир, ну зачем тебе это? — он морщится, отводит взгляд. — Только больнее будет.

— Мне уже больно, Гриш. Хуже уже вряд ли будет. Рассказывай.

Он молчит недолго. Поднимается на ноги. Потом тяжело вздыхает, проводит ладонью по лицу.

— Она пришла ко мне в кабинет. Через несколько дней после того, как все началось. Сама напросилась, и пришла. Плакала, кричала, я просто хотел, чтобы она замолчала. Я пытался её утешить. Как отец, понимаешь? Как старший товарищ. А она...

— Она что?

— Сама на меня залезла, ведьма, — он неприязненно щурит глаза. — Я как под гипнозом был, ей Богу. Может она и правда меня приворожила, не пойму. Короче, я не устоял. Чёрт, Ира, кто бы устоял? Тем более ты помнишь, в каком я был состоянии, сам не свой. Я просто не подумал. Один раз. Это было один раз!

А я слушаю всё, что он говорит таким уверенным голосом, вспоминаю, что мне накануне говорила Наташа, и с горечью понимаю, что Оводов правда так думает. Правда верит в эту версию случившегося. Что Наташа сама набросилась. Что он просто не устоял. Как будто он — пассивная жертва обстоятельств, а не взрослый мужик, который трахнул невесту своего сына.

- Один раз? — переспрашиваю, глядя в глаза.

— Один. — командным голосом отвечает муж.

— И ты хочешь, чтобы я в это поверила, да?

— Да. Потому что это правда.

— Но я тебе не верю, Гриш. Прости, конечно. Но нет. Так что собирай свои вещи и уходи отсюда.

— В смысле? Куда?

Киваю.

— В штаб.

— Ира, это даже смешно. На диване в коридоре в раскоряку спать?

— Где Наташу трахал, там и спи.

— Ира, ты меня вообще слышишь? — рявкает так громко, что внук начинает хныкать.

— Тише! Ты мне ребенка разбудишь!

— Какого, сука, ребенка? Ты понимаешь, что это не ребенок, а катастрофа?! Он всё разрушит, Ира! Мою карьеру, мою репутацию, нашу семью!

Богдан просыпается, испуганно смотрит на деда, морщит нос, губы. Я качаю его, глажу по спинке, а сама чувствую, как во мне закипает злость.

— Очнись, Гриша! — теперь кричу и я. — Разрушил всё ты! Ты, ты, подлец, я же тебе так верила, я тебя так любила, я жизнь за тебя положить была готова, на край света за тобой бы пошла! Да я и шла за тобой! Всегда шла! Всегда выбирала тебя, а не себя, и не просила ничего в ответ, а ты… ты… Боже, какой ты мудак, Гриша! Как я тебя ненавижу…

— Ирочка, я исправлю! Я все исправлю.

Оводов… плачет. Впервые в жизни мой муж, моя скала, моя глыба начинает плакать.

Никогда раньше, ни во время первого выкидыша, сложного, на поздних сроках, когда врачи не знали, выживу ли я вообще.

Ни когда впервые увидел нашего сына — Лешу.

Ни когда хоронил отца.

Ни в тот самый страшный день, когда нам пришли самые страшные в мире новости.

Никогда раньше мой муж не плакал. Сейчас же рыдает до хрипа, так что грудь ходуном ходит.

— Ир, я все исправлю, клянусь, просто дай мне шанс.

— Хорошо, — отвечаю медленно. Таким странным голосом, будто он не мой вовсе. Будто это не я говорю, а механическая кукла. — Я дам шанс, а ты дашь мне время. Гриша, мне нужно побыть с этим наедине, прожить это и тогда, тогда возможно, у нас все получится.

Вру. Но сама себе верю. Чтобы и он поверил тоже. И наконец ушел, оставив меня одну.

Точнее с Богданом, одной я уже никогда не буду.

Прижимаю к себе внука, как самое ценное в мире сокровище. И молюсь о том, чтобы Гриша просто ушел. У меня нет сил на борьбу сейчас, но я знаю, что не сдамся. Что буду сражаться со своим мужем за себя и за этого ребенка.

Оводов с сомнением смотрит на меня, но соглашается. Он медленно кивает и странно, как лунатик, пятится спиной к двери.

— Хорошо, Ирочка. Как ты скажешь. Я сделаю все, что ты скажешь, маленькая. Неделя, две недели, я потерплю. И клянусь, все будет хорошо. Я больше никогда не обижу тебя.

— Иди, Гриша, — киваю, — иди.

И не описать словами, какой я чувствую облегчение, когда закрываю за ним дверь.

Виктор прописал Богдану лечение. И заодно выписал мне больничный.

Мне оказалась нужна эта неделя, потому что я была совершенно не в состоянии вставать каждое утро и идти на работу, где надо непременно держать лицо. Чтобы ни дай Боже никто не понял, что творится у меня в душе.

Богдан быстро поправился и теперь вовсю ходит по квартире, хватает всё, что плохо лежит, и требует внимания 24 часа в сутки. Но я не жалуюсь. Самое удивительное, что я даже не думаю о том, чей он на самом деле. Гришин, Лёшин — для меня он мой внук Богдан. И мне даже легче, когда он рядом. Нет времени ни о чем думать. Например, о том, что сказал юрист по бракоразводным делам, к которому я обратилась.

Конечно, мне пришлось искать специалиста не в нашем городе, а, как у нас принято говорить, «на земле». Значит где-то за пределами гарнизона. Мне, как человеку возрастному, непонятно, как можно решать какие-то вопросы вот так, в режиме переписки, но иначе нельзя. По крайней мере, пока я не решусь рассказать о нашем разводе хоть кому-то. Хотя бы Грише.

Пока жду няню, сижу на кухне, перед ноутбуком. На экране — форма заявления о расторжении брака на Госуслугах. Все поля заполнены: наши данные, дата заключения брака, номер свидетельства.

В последний раз, вместе с колёсиком мышки, прокручиваю в голове тридцать пять лет брака: наша свадьба, выписка из роддома, первый год жизни нашего сына. Наши переезды, его погоны, мои бессонные ночи...

Вспомнить все и…

… и отпустить…

Щёлкаю мышкой, и через несколько секунд на экране появляется «Заявление принято».

А вместе с ним принято и решение, которое я ни за что не изменю, и значит, пришло время поговорить с Оводовым.

Я не делаю ничего тайком — привыкла решать все открыто. Тайны, козни — не про меня. Поэтому оставляю спящего Богдана с няней и еду в штаб.

Выйдя из автобуса, глубоко вдыхаю морозный воздух. Март в этом году выдался злым — снег и не думает таять, ветер пронизывает до костей. Я кутаюсь шубу и шагаю к военной части.

— Ирина Евгеньевна! — вахтёр на проходной вскакивает, едва меня замечает. Он молодой, совсем зелёный, но меня знает. Ещё бы — жена полковника, генеральша. — А вы к кому?

— Оводов у себя?

— Так, э-э-э, — заикается. — Никак нет.

— Я подожду.

Иду дальше по коридору, в самом конце которого спиной стоит замполит Бережной. Услышав шаги, поворачивается, видит меня и тут же расплывается в улыбке. Человек он простой, душевный, с подчиненными на «ты», но без панибратства. Мы с ним в комитете пересекались — помогает с документами иногда.

— Ирина Евгеньевна! Какими судьбами? — он останавливается, протягивает руку для пожатия. — Как там у вас карантин-то? Закончился?

Замираю.

— Карантин?

— Ветрянка же, — мнётся замполит. — Григорий Андреевич попросил не афишировать, что он здесь ночует, а то смешно же, такой грозный, а ветрянку у маленького испугался.

Бережной стоит передо мной с искренним беспокойством, а я чувствую, как внутри поднимается горькая усмешка.

— Взрослые гораздо хуже переносят болезнь, чем дети, а Григорий Андреевич не привит, так что это разумная мера. Но Богдан уже идет на поправку.

Получается, он все эти дни ночевал на работе и просто придумал историю про болезнь ребёнка, чтобы не пришлось никому объяснять, почему он не может вернуться домой. Чтобы лицо сохранить.

И ведь никто не усомнился. Все приняли за чистую монету.

— Ну и слава Богу, — выдыхает Бережной. — А то мы тут переживали. Он у нас здесь ночевал, в гостевой комнате, на диване, значит. Разве ж это отдых в его положении? В наших условиях — сами знаете. Спину сорвет, а дальше-то... Э-э-э... — машет неопределенно рукой. — А вы, собственно, по какому делу?

— По личному, Егор. Очень нужно увидеть мужа, пустишь?

Щурится удивленно:

— Так нет его, Ирина Евгеньевна. В командировке ж, второй день как убыл.

Ах, Оводов...

Я кривлю губы в усмешке.

— В Казахстан, что ли, улетел?

Бережной теперь смотрит на меня с недоумением.

— В Казахстан? Ирина Евгеньевна, вы, наверное, перепутали что-то. В Казани он. Вопросы по материально-техническому снабжению решает.

— Ах да. Ну конечно. Казань. Перепутала, Егор Вадимыч. С этой ветрянкой, понимаешь ли....

Замполит явно не улавливает сарказма. Или отлично притворяется.

— Понимаю, конечно. Плохо, когда внуки болеют.

— Плохо. — соглашаюсь. — Что ж, спасибо, что предупредил, а то у Оводова вечно все совершенно секретно.

— Такая служба, — открыто улыбается Егор.

Я уже повернулась, чтобы пойти обратно, как меня окликнули:

— Ирина Евгеньевна, может, передать надо полковнику что?

— Не нужно, — отвечаю той сдержанной улыбкой, которая приклеилась ко мне за годы в гарнизоне. — Я сама.

Выхожу на улицу, и морозный воздух бьет в лицо. Стою на крыльце штаба, смотрю на военные машины у ворот, на солдат, чистящих плац.

Ветрянка, значит... Ну, ладно.

Достаю телефон — надо позвонить няне, предупредить, что скоро буду. Набираю номер.

Тамара Петровна, соседка из третьего дома, берет трубку сразу. И тут же начинает всхлипывать.

— Тамара Петровна? — настораживаюсь. — Что случилось? Что-то с Богданом?

— Ирина Евгеньевна, — голос у няни дрожит, — А я не знаю, что с Богданом.

— Что значит — не знаете? Тамара, где Богдан?

— Забрали его у меня, — она всхлипывает громче. — Меня рассчитали. Сказали, что я больше не нужна. И велели уйти, пока вы не вернулись.

— Кто сказал?! — сердце пропускает удар.

— Ну ваш этот... — не успевает договорить.

— Тамара Петровна! — кричу в трубку.

Трубка молчит.

Связь обрывается.

Срываюсь с места, попутно вызывая такси, и несусь к дому. Сердце колотится где-то в горле. Только этого не хватало! Только не Богдан!

Гриша вернулся! Конечно, вернулся. И решил забрать ребенка. Или сделать что похуже. Я знаю Оводова — если он что задумал, просто так не отступится. И если он решил отправить сына в детдом, он найдет способ.

Полиция. Опека. Суд.

Да и адвокатов он наймет получше моих.

Высаживают меня у въезда во двор, так быстрее. Бегу вдоль нашего дома и вдруг останавливаюсь, как вкопанная.

У детской площадки, прямо на скамейке, сидит... Виктор Сергеевич. А рядом — коляска.

В коляске сидит Богдан. Живой, здоровый, розовощекий. И улыбается. А Виктор машет перед ним музыкальным рулём, который сам же и купил вместе с остальными вещами неделю назад. Что-то говорит, улыбаясь.

Подхожу ближе, не веря своим глазам. Врач поднимает голову, замечает меня и улыбается еще шире.

— Смотри, Богданчик, наша бабушка пришла! А мы вот только вышли, воздухом решили подышать. Что дома-то сидеть, если уже здоров наш богатырь?

— Что... — язык поддается с трудом. — Что происходит? Где няня? Где Тамара Петровна?

— А, эта, — Виктор отмахивается свободной рукой, второй продолжая развлекать Богдана. — Так я её отпустил.

— В каком смысле, отпустил, Виктор Сергеевич?

— Она кричала на ребенка.

У меня земля уходит из-под ног.

— Что вы такое говорите?

— А то и говорю, — брови сдвигаются к переносице, — что пришел к вам, как договаривались, после работы посмотреть, как Богдаша. И аж с первого этажа услышал крики и плач ребенка. Вы же знаете, Ирина Евгеньевна, какие у нас в домах тонкие стены. — он выдыхает с улыбкой, но я вижу, каких усилий ему это стоит. — И я ее выгнал.

— Выгнали? Как это выгнали... — руки безвольно опускаются вдоль тела.

— Вот так. Поганой, Ирина Евгеньевна, метлой.

— Прям сразу, — глупо переспрашиваю я.

— Нет, конечно. Не сразу. Сначала объяснил, что так с детьми не обращаются. И показал, как бывает страшно, когда на тебя орет, человек выше и больше, понимаете? — Голос у него спокойный, но твердый. — А потом рассчитал и выпроводил из квартиры.

— А деньги где взяли?

— На карточке, — как маленькой, объясняет врач, — мне их на карточку присылает банк, а я раздаю разным неблагонадежным тетям, типа вашей няни, вот.

Я имела ввиду совсем не это, но сейчас и не понимаю, что хотела сказать, потому что все мое внимание обращено на Богдана. Внук веселый, улыбается, тянет ручки к рулю. На щеках — румянец. Глаза блестят.

Он не плачет. Не напуган. С ним всё хорошо.

— И что мне теперь прикажете делать? — беспомощно опускаюсь на скамейку рядом с ним. — Где я теперь возьму другую няню? Я ведь никого кроме нее и не знаю, и не могу... У меня работа, у меня комитет, у меня... — голос срывается. — Мне не с кем оставить ребенка!

— Думаете, — Виктор поднимается со скамейки, поправляет куртку, — лучше та, которая кричит?

— Не лучше, — качаю головой. — Не лучше, Виктор Сергеевич. Но что мне теперь делать?

— Есть на примете одна няня, — говорит он серьезно.

— Какая?

— Хорошая, — перечисляет сосредоточенно, загибая пальцы. — Опытная. Детей любит. И главное — эта няня точно не будет кричать на ребенка. Всего на полдня, правда. Остальное время вам придется выкручиваться самой. Но вы сильная, я это уже понял. Вы точно справитесь.

Таращусь на него.

Сколько раз я это слышала? Что я сильная, справлюсь. Сильная — значит, не плачу. Сильная — значит, тяну всё на своем горбу.

А если я больше не хочу быть сильной? Если я хочу, чтобы кто-то наконец позаботился обо мне?

— Виктор Сергеевич... — начинаю, но он перебивает:

— А если не будете справляться, то я помогу.

И тут я просто не знаю, что ответить.

— Я номер дам, позвоните ей. — добавляет он через пару секунд, не дождавшись от меня реакции.

Впрочем, выбора у меня особо и нет.

— Хорошо, — сдаюсь. — Хоть скажите, как её зовут?

— Викторина Сергеевна, — говорит он, и в голосе проскальзывают смешинки.

И, конечно, сначала я не понимаю, почему.

— Что?

А потом понимаю.

— Вы... — не верю своим ушам. — Вы предлагаете себя в няни?

— Да как-то так, — он не выглядит смущенным. Скорее — довольным произведенным эффектом. — У меня, видите ли, полдня свободные пока. И дети... — он кивает на Богдана, который уже снова тянет к нему ручки, — они меня любят.

— Вы же понимаете, что это несусветная глупость?

— Разве? Он наклоняется, отстегивает ремни в коляске и берет Богдана на руки. — А я так не считаю. Пойдем, Богдашка. Покажем бабушке, как мы научились хлопать в ладоши? Давай, а ну-ка! Ла-а-адушки, ладушки!

Малыш радостно хохочет и правда начинает хлопать в такт — неуклюже, но с огромным энтузиазмом.

Я смотрю на эту картину и не знаю, как реагировать. Честно, я теряюсь. Потому что в моем мире сложно представить, чтобы суровый мужчина за пятьдесят вот так просто играл с маленьким ребенком, да еще и с чужим.

Я привыкла к другому. Гриша не подходил к сыну, пока тому не исполнился год. Дневал и ночевал на работе, только бы не слышать его плача. Гриша считал, что воспитание детей — женское дело.

А этот мужчина — абсолютно посторонний по сути человек! — предлагает себя в няни, потому что услышал крик и не смог пройти мимо.

Богдан сейчас счастливый и довольный. И Виктор — спокойный, уверенный.

— Ну что, — Катаев аккуратно перекладывает Богдана в коляску, застегивает ремни. — Завтра я приду. В восемь утра. Посижу с мальчиком, пока вы на работе. А вечером решим, что делать дальше. Договорились?

Я не умею принимать помощь. Всегда давала сама. Всегда была той, кто спасает, выручает, поддерживает. А теперь...

— Хорошо, — шепчу. — Завтра в девять.

Он кивает. И, не прощаясь, катит коляску с довольным Богданом к подъезду.

Утро в комитете встречает меня привычным гулом. Чайник кипит, клавиатуры стучат, женщины перебрасываются фразами о погоде, детях, мужьях.

Я сижу за своим столом, перемешиваю чай, листаю отчет об условиях размещения детей в летнем лагере и не вижу ни буквы. Перед глазами — вчерашний вечер. У Богдана лезет очередной зуб. Вся его зубная история сопровождается плачем, соплями, температурой. Третью ночь я не сплю, хожу по спальне и качаю своего мальчика на руках. А утром, кое-как придя в себя, иду на работу. Именно поэтому заводить детей нужно в двадцать, а не пятьдесят, мне уже физически трудно пережить все это.

И если бы не наш сосед, клянусь, я сошла бы с ума.

Каким-то образом бестактный Катаев проявляет невероятную чуткость, когда дело касается меня и моего внука. Вчера вечером, услышав плач, он пришел и забрал Богдашу. Как-то успокоил, отправил меня спать, а сам, с ребенком наперевес, приготовил «полевой» ужин. Жареная картошка, помидоры моей засолки и ножки в духовке.

Но даже несмотря на эту помощь, мне очень, очень трудно справляться самой. Каждый день — как бой, и я уже не так уверена, смогу ли победить.

А впереди еще развод, сложный, с дележкой имущества. Боже, помоги…

— Ирина Евгеньевна, вы в порядке? — голос Лены из бухгалтерии выдергивает меня из оцепенения.

Поднимаю голову. Она смотрит на меня с тревогой. Рядом замерла Галина, наша юрист, с папкой в руках. Даже Нюра, которая обычно что-то бубнит себе под нос, молчит и косится в мою сторону.

— В полном, — отвечаю автоматически. — Лена, вы принесли отчет по санаторным путевкам?

Она хмурит брови, переглядывается с Галей. И головой тихонько качает, мол, что-то здесь не так. Опускаю взгляд на свои руки — и только сейчас замечаю, что кружка моя пуста.

Молча встаю, иду к кухне.

— Ирина Евгеньевна, — Нюра вдруг преграждает мне путь. — Погодите.

— Анна Петровна, вы меня задерживаете, — звучит резче, чем хотелось бы. — У нас созвон с Москвой через десять минут, а я...

— Да в жопу ваши созвоны! — выпаливает она. — Ты на себя посмотри! Ты...

— Нюра! — шипит Лена.

— А что Нюра?! — та не сдается. — Я правду говорю! Она же на себя не похожа. Мы что, не видим, что ли?

В кабинете воцаряется тишина. Так тихо, что слышно, как за окном ветер гоняет поземку.

— Повторяю, — чувствую, как горло сдавливает спазм. — Я в порядке.

— Врешь, — Нюра подходит ближе, берет меня за руку. Ее пальцы теплые, мягкие, как в тот вечер, когда она поила меня чаем. — Врешь, Ирина Евгеньевна. И себя обманываешь, и нас. А мы ведь не чужие. Мы ж тут каждый день вместе, бок о бок. Я понимаю, вы человек закрытый, но...

Она замолкает, подбирая слова, но, видимо, не находит, потому что молчание затягивается.

А глаза у нее такие добрые. И почему-то нет в них ни любопытства, ни желания покопаться в чужой жизни, посплетничать о генеральше. Только обеспокоенность. Настоящая, искренняя.

И тут что-то во мне ломается.

— Когда мой Лёша пропал без вести в 22-м, — говорю тихо, почти шепотом, — Я думала, умру.

В кабинете тоже становится тихо. У каждой из нас есть своя личная история про тот страшный 22 год.

— А потом я узнала, что Наташа беременна. — каждое моё слово звучит, как выстрел. — И я решила, что Бог дал мне внука, чтобы я не сошла с ума от горя. Мой Богдан. Вы его видели — русый, голубоглазый, с ямочкой на подбородке. Он был моим спасением. А потом...

Голос срывается. Я заставляю себя проглотить этот колючий ком.

-...потом оказалось, что он не внук мне. Что мой муж и невестка... — не могу произнести это слово. Слишком мерзко. — Что Богдан — их. А я нянчила его, растила, любила, как родного. И теперь, представляете, Наташа уехала, пропала, от нее остались только детские вещи, записка и… ребенок. Она бросила ребёнка. Своего собственного ребёнка. И теперь он у меня. И я не знаю, что мне делать. Я не знаю, имею ли я право его любить. Имею ли я право его воспитывать. Он же не мой. А еще, девочки, я очень устала. Я такая одинокая, что иногда просто выть хочется, и выла бы, вот только стены в доме. Они тонкие, все услышат, — уже в голос рыдаю я.

Присаживаюсь на стул, прикрываю глаза. Внутри пустота. Страшная, высасывающая пустота. Потому что я впервые в жизни перед кем-то обнажила душу. Вывалила всё, что есть. И вдруг чувствую, как чьи-то руки обнимают меня за плечи. Даже не открывая глаз, узнаю Нюру. Пахнет от нее пирожками и мылом.

— А мы еще обижаемся, когда говорят, что мы, бабы — все дуры. — говорит она громко. — А кто мы, если не дуры? Всё на себе тащим, молчим, терпим. А потом ломаемся. Разве ж так можно?! Так нельзя, Ира. Человеку нужен человек. Нельзя одной.

— Ирина Евгеньевна, если с Богданом помощь какая нужна, вы только скажите, мы поможем, — Лена подходит, кладет руку мне на плечо. — Чем сможем. С ребенком посидим, с документами поможем, с продуктами. Не одни вы.

— У нас кого только не было, — Галя вытирает глаза платком. — И вдовы, и брошенные, и дети без отцов растут. Мы же всех их вытягивали. И вас вытянем.

Я смотрю на них и не верю. Пять лет в этом городе — и все пять лет держала дистанцию, считала, что мне никто не нужен. А они берут и ломают эту стену в один миг. Просто потому что я — женщина, и им — женщинам — больно смотреть на чужую боль.

— Спасибо, — шепчу. — Спасибо вам...

Впервые в жизни я отменяю созвон. Завтра. Нет там ничего важного, здесь, в кабинете, важнее. Сидим, пьем чай, говорим. Я рассказываю урывками — о Лешке, о Богдане. А они слушают и не перебивают. А потом они говорят — слушаю я. И наконец я не чувствую себя рядом с ними чужой.

Вернувшись домой, застаю Богдана в кроватке — он спит, укутанный в теплое одеяло. На кухне Виктор Сергеевич промывает бутылочку, в которой была смесь.

— Пришла уже? — улыбается. — Как дела?

— Лучше, — удивленно отвечаю и понимаю, что так и есть. — Намного лучше.

Он кивает, не спрашивая подробностей. Ставит передо мной чашку свежего чая и садится напротив. Мы пьем молча, глядя, как за окном падает снег.

Легче всего думать, что Гриша блефует. Надеяться, что он не станет свои угрозы воплощать в жизнь. Но я знаю Оводова тридцать пять лет. Он не из тех, кто бросает слова на ветер. Если сказал «ты ещё пожалеешь», значит, уже прокручивает в голове варианты.

И самый простой для него — отказаться от Богдана официально. Написать заявление, что не может и не хочет воспитывать чужого ребёнка. И тогда мальчик, у которого мать пропала, а отец не установлен, отправится в детдом.

Я не могу этого допустить.

И чем дольше я об этом думаю, тем очевиднее мне становится, что ради этого я готова впервые в жизни поступиться своими принципами.

— Вить, — говорю тихо, чтобы не разбудить внука. — У меня есть мысль. Только ты не смейся и не говори, что я сошла с ума. Просто дослушай до конца.

Мы с ним на моей кухне, пьем чай. Богдан спит.

— Слушаю, — он отставляет чашку, проводит рукой по подбородку.

За эту неделю синяк от кулака Оводова уже почти сошел, и на его скуле осталась только желтая тень, как напоминание.

— Я хочу сделать так, чтобы Богдана признали сыном Алексея. Моего сына.

— По документам?

— Да. — сама удивляюсь, с какой легкостью я это произношу. — Если Богдан — сын Леши, то я — его родная бабушка. И тогда у меня есть полное право оформить опеку, даже если Гриша откажется. Мать сбежала, отец пропал без вести. Я, как бабушка, буду иметь преимущественное право на опекунство.

Витя заинтересованно наклоняет голову, сдвигает кустистые брови.

— И, конечно, ты понимаешь, что это подлог. — щурится. — И об этом есть статья в уголовном кодексе?

Само собой, я это понимаю. А еще понимаю, что не узнаю себя — до мозга костей законопослушную Ирину Евгеньевну, которая тридцать пять лет не позволяла себе ни шагу в сторону.

— Господи, Ириша, ты ли это? — тянет с усмешкой, будто мысли мои прочитав. — Я знакомился с правильной генеральшей, а ты...

— А я теперь атаманша, Виктор Сергеевич. И за свое готова горло перегрызть.

Потому что Богдан — мой. И пусть по крови он не родной мне, но он мой по любви. По тому, сколько сил я в него вложила. По ночам без сна, по сказкам, что ему сочиняла, по прогулкам. И я не отдам его.

— Даже если посадят?

— Посадят — сяду. — говорю так, чтобы у него не осталось никаких сомнений. — Но за Богдана пойду на всё.

Делаю глубокий вдох, а потом добавляю, глядя ему прямо в глаза:

— Ты мне поможешь?

— Помогу, конечно. — не колеблется ни секунды. — Что от меня требуется?

— Подделать тест ДНК. Ты же врач. Наверняка у тебя есть связи.

— Есть, — кивает. — Как же без связей?

— Вить. Сделаешь?

— Не вопрос. — он вдруг усмехается чему-то. — Один раз сделал, еще раз сделаю.

— Что сделал?

— ДНК сделал. Прости, что без твоего ведома. Отправил в лабораторию в Москву, без имен, нигде не всплывет это. Богдан и правда сын твоего мужа.

— И зачем ты это сделал?

— Не знаю, это наверное глупо, но когда я увидел Оводова, то подумал, что он ни за что тебя не отпустит. Я бы точно не отпустил. И поэтому я хотел знать наверняка, что я прав, что это его ребенок. И чтобы ты тоже знала и… не сомневалась, что ли.

— А я и не сомневаюсь, Витя, — просто отвечаю я. — Ни в тебе, ни в своем решении. Давай тогда сделаем ещё один, — предлагаю очевидное, — но уже официальный. И чтобы там было написано то, что нам надо.

— Можем сделать. Но если честно, я не думаю, что он тебе понадобится.

— Почему же?

— Ну, насколько я знаю твоего мужа, он не захочет огласки. Когда у тебя будет на руках свидетельство, что Богдан юридически сын Леши, генетическая экспертиза уже не будет иметь такое значение. — подается ко мне, понижая голос. Лукавый взгляд теперь серьезен и сосредоточен: — Мы просто впишем Алексея в бумаги Богдана. Ты это можешь сделать, имея на руках экспертизу, которую я для тебя сделаю. Оводов добровольно не будет оспаривать документы. Это вызовет много шума, а он хочет запугать тебя и решить дело тихо. Ему и Богдан не нужен, а скандал тем более. Он промолчит — я уверен.

— Но как нам получить свидетельство? Там же не дураки работают.

— Не дураки, а полезные люди, которые тебе кое-чем обязаны, — улыбается Витя. — Можно сказать, что свидетельство утеряно, и надо восстановить. У меня есть знакомый в ЗАГСе в Ленобласти. Старый друг, я однажды всю страну на уши поднял, когда его жене был нужен диализ. Он поможет оформить повторное свидетельство о рождении.

То, с какой готовностью он все это говорит, подкупает. Впервые за эти несколько недель я чувствую, что меня немного отпускает. И как будто даже легче дышится, когда он взял часть моей ноши на свои плечи.

— Вить, я в долгу не останусь.

— Ну конечно не останешься. Я же не альтруист какой-то. — Он улыбается. Кривовато, по-мальчишески, совсем не по-докторски. — Когда всё устроится, я планирую позвать тебя на свидание.

Глава 11.

Зима наконец сдалась. Снег осел, почернел, сполз с крыш и теперь лежит только в тени, под забором, грязный и ноздреватый, в то время как по карнизам уже бьёт капель.

Я сижу на кухне, подобрав ноги под себя, и с наслаждением уплетаю макароны, которые для меня сделал Витя. Он заставляет называть это пастой, я сопротивляюсь, но только чтобы его позлить.

— Точно не будешь? — в третий раз спрашиваю у Катаева, указывая взглядом на тарелку.

Тот качает головой. Он крутит в пальцах чайную ложку, то положит, то снова возьмёт. Обычно он так не делает. Обычно он сидит уверенно, вальяжно положив руку на спинку стула, и хитро смотрит на нас с Богданом. А сейчас тихий, как на экзамене.

— Ира, — говорит он наконец, и ложка звякает о блюдце. — Меня переводят.

Я медленно киваю.

— Куда?

— Обратно в Москву.

На кухне становится тихо.

— Вить… — я отвожу взгляд.

Он ждёт.

Это неожиданно. То есть — нет, этого следовало ожидать, такие, как он, не засиживаются в гарнизонных больницах, но сейчас… Сейчас, когда всё только начало устаканиваться, когда мы только-только стали привыкать друг к другу…

— Когда? — спрашиваю, не поднимая глаз.

— Как можно скорее, но у меня есть возможность растянуть перевод до лета.

Я киваю. Просто киваю. Говорить тяжело. Горло снова сдавливает спазм.

— Конечно, надо ехать. Тем более, что ты так и не привык к нашим холодам. Просто это так неожиданно, я даже не представляю, как буду справляться без тебя.

Витя подаётся вперёд, ставит локти на стол.

— А как я без вас?

Без вас. Без меня и Богдана.

— Вить… — голос дрожит.

— Подожди, — он выставляет ладонь. — Не перебивай, я и так волнуюсь.

Он хмурится. Смотрю на его кустистые брови, которые сейчас сведены к переносице, на открытый взгляд, на сильные, с мозолями руки, на всего него, невыносимого, смешного, и такого правильного Виктора, и уже скучаю. Так сильно, что выть хочется!

— Вы с Богданом поедете со мной, так будет лучше.

Я открываю рот и тут же закрываю.

— Я понимаю, что ты устала мотаться по стране. — Он смотрит прямо, не отводит глаз. — Но это последний раз, клянусь. Вместе осядем в Москве. А не понравится — тогда уже я поеду за тобой. Куда скажешь. Хоть на край света.

Я усмехаюсь.

— И в качестве кого ты будешь за мной ездить? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— В качестве твоего мужа.

— Это что, предложение?

— Я думал сделать его более романтично, — он криво улыбается, и я вижу, как у него подрагивают пальцы. — Но видишь, как случилось, опять через одно место.

— Вить. — Говорю мягко, стараясь подбирать слова. — Это же безумие. У меня ребёнок. Квартира служебная. Работа. А ты зовешь непонятно куда, непонятно на что.

— Понятно куда, к себе в квартиру. Я вообще-то тоже жених хоть куда. У меня в Москве есть жилье, и работу ты себе найдешь — в любом месте такую с руками оторвут.

Поняв, что я сомневаюсь, Витя продолжает:

— В Москве найдем для Богдана лучший садик. И потом школу. Ты же знаешь, какая тут никчемная школа, а Богдан очень смышленый парень, в тебя.

Я цепляюсь за последнюю соломинку.

— А мои девочки?

— Торжественно клянусь, буду привозить тебя к девочкам каждый отпуск. — он смеется. — Ну, не на Мальдивы же летать, в самом деле.

Я смеюсь в ответ. Ну да, какие Мальдивы, когда можно надеть валенки потеплее, шубу потолще и хрустеть снегом с сентября по апрель.

Витя смотрит на меня с надеждой. Сидит, подавшись вперёд, и ждёт.

— Что мне сказать? — я задумчиво поднимаю взгляд в потолок.

— Скажи «да».

Закрываю глаза. Открываю. Вокруг все тоже самое. Но что-то изменилось. Будто мир сделал вдох.

— Да, — говорю, улыбаясь. — Конечно, да.

Телефон звонит, когда я развешиваю бельё на балконе. Летний ветер треплет детские вещи, от которых пахнет почему-то сиренью, хотя та уже отцвела.

Я зажимаю трубку плечом, продолжая прищеплять наволочку.

— Ир, ты можешь говорить? — голос у Нюры запыхающийся, радостный.

— Могу.

— Квартиру нам дали! Трёшку, представляешь? Андрей уже чемоданы складывает. Ворчит, что я у него баба неугомонная, но складывает.

Я улыбаюсь, поправляя прищепку.

— Поздравляю.

— Ир, — она замолкает.: — Это ведь ты, да?

— Что я?

— Пробила. Я же знаю. Нам сто лет отказывали, а тут вдруг звонок — и все решилось.

— Да какой звонок, у меня и связей таких нет, — говорю я, перекладывая трубку к другому уху.

У меня нет, конечно, а вот у Виктора Катаева оказались. Как выгодно однако я вышла замуж за человека, которому половина страны что-то да должна. Но Нюре об этом знать необязательно, правда же?

— Ладно, как там наш шилопоп?

— Болтает вовсю. Сегодня сказал «спасибо», когда я ему кашу дала. Представляешь?

— Вежливый какой. Весь в тебя!

— А то, — смеюсь, прикрыв рот рукой.

— Ладно, целую вас всех и побегу. И ты беги, а то там у тебя суп, небось, выкипает.

— Ничего у меня не выкипает. Но бегу.

Я кладу трубку на подоконник, возвращаюсь к тазу с бельём. Беру в руки футболку, прищепляю, и вдруг в прихожей гремит замок.

— Папа! — радуется Богдан и несётся в коридор, забыв про машинку на полу.

Я иду следом, вытирая руки о домашние брюки. Витя появляется в дверях, но не наклоняется, чтобы подхватить Богдана, как обычно. Стоит и смотрит на меня.

— Что-то случилось? — я замедляю шаг.

— Ир, — он поднимает глаза. — Сядь, пожалуйста.

Сердце делает один тяжёлый удар и замирает. Я не сажусь.

— Вить, что?

— Сядь, — повторяет он, и я наконец опускаюсь на пуфик в прихожей, не сводя с мужа глаз. Богдан дёргает его за штанину, но Витя не замечает. Он присаживается передо мной на корточки, берёт мои руки в свои.

— Сегодня я разбирал карточки раненых. Тех, что поступили в центральный госпиталь за последнюю неделю.

Я слушаю, не перебивая.

— И там один парень. У него в карте группа крови — вторая положительная. А я с тех пор, как с тобой познакомился, всегда смотрю на группу крови у пациентов нужного нам возраста. На всякий случай.

— Вить, — я сжимаю его пальцы, — но это не уникальная группа.

— Я знаю, — он кивает. — Я тоже так подумал. Поэтому решил увидеть парня лично.

У меня перехватывает дыхание.

— Не говори…

— Говорю, Ира. — Он смотрит прямо, не отводит глаз. — Возраст совпадает. Медицинская карта совпадает. Внешность… — Витя выдыхает. — Ира, он с Богданом одно лицо.

Я молчу. В висках стучит. Пальцы леденеют.

— Как он? — спрашиваю чужим голосом.

— Контуженный. Но живой. Ира… — Витя гладит мои ладони. — У тебя очень сильный сын. Мы сделаем всё, чтобы он выздоровел как можно быстрее.

Я закрываю глаза. Открываю.

— Я могу его увидеть?

— Конечно. — Он выпрямляется. — Я не глушил машину. Приехал сразу к тебе.

Я не помню, как собиралась. Как натягивала Богдану шорты, как искала на полке платье — хотелось встретить Лешу в чем-то праздничном. Как спускалась в лифте, глядя в одну точку. Как Витя открыл дверь машины, как пристегнул детское кресло. Сердце колотится где-то в горле, я не чувствую пальцев. Богдан что-то лепечет с заднего сиденья, показывает на грузовик за окном, но я не слышу.

Не помню, как вошла в госпиталь. Как кто-то проверял документы. Как Витя кому-то что-то говорил спокойным, уверенным голосом, а потом достал откуда-то бахилы и надел мне на ноги. Я стояла, как кукла. Он взял Богдана на руки, и мы пошли по длинному коридору. Пахло лекарствами, хлоркой.

Дверь в палату. Я толкаю её.

Внутри — ряд коек. Вдоль окна лежат мужчины. Господи, какие мужчины, мальчишки! Совсем молодые. Тощие, стриженые, с перебинтованными конечностями. У кого-то гипс до плеча. Кто-то смотрит в потолок. Кто-то — в телефон.

И среди них — он.

— Лёшенька, — шепчу я.

Он поворачивает голову от окна. Взгляд пустой, отстранённый. Он смотрит на меня и не видит. Потом моргает. Моргает ещё раз.

— Мама? — голос хриплый, неуверенный. — Мама, ты?

— Лёшенька…

— Мамочка!!!

Я бегу к нему, падаю на кровать, хватаю его за плечи, целую в лоб, в щёки, в колючий подбородок. От него пахнет больницей и потом, и чем-то родным, забытым, детским. Он обнимает меня здоровой рукой, прижимает к себе, и я чувствую, как у него трясутся плечи.

— Мамочка… — шепчет он. — Ребята, моя мамочка приехала!

Сколько бы ни было твоему ребёнку, сколько седых волос ты бы у него ни сосчитала, сколько медалей ни висело бы у него на груди, для тебя это всё равно твой мальчик. А ты для него мама. Мамочка.

— Лёшенька, сыночек, — я отстраняюсь, заглядываю в его лицо, такое родное до боли. — Где же ты был всё это время? Мы же… Нам же сказали…

— Мам, — он вытирает рукавом слезы. Негоже плакать при парнях. — Это долгая история. Я тебе потом всё расскажу.

В этот момент в палату с хохотом вбегает Богдан. Вслед за ним торопливо заходит Витя и разводит руками.

— Не смог удержать, прости, — говорит он.

Лёша смотрит на Богдана. Долго. Изучает. На лицо, на ямочку на подбородке, на светлые волосы. Потом переводит взгляд на меня.

— Мам, — его голос дрожит. — Это что, мой сын?

Я качаю головой.

— Нет, милый. Это мой сын.

Леша хмурится. Смотрит на Богдана, на Витю с Богданом, снова на меня.

— Но… В смысле? Как так вышло? А папа? Где папа? Как ты вообще здесь оказалась?

Я беру его руку, подношу к губам. Целую. У него пальцы шершавые, со сбитыми костяшками и огрубевшей от ветра кожей.

— Это долгая история, — говорю ему его же словами. — Но я тебе всё обязательно расскажу. Всё.

Я оглядываюсь на Витю. Он стоит в дверях, придерживая Богдана, который рвётся к кровати. Ловлю его взгляд. Тёплый и спокойный. Мой.

И снова поворачиваюсь к сыну.

— У нас для этого целая жизнь впереди, Лёш. Целая жизнь.