Для той, кто всё ещё ищет свою серебряную нить света

Главная палуба

Основная рабочая палуба корабля, где выполняется большинство повседневных задач.

Ют

Приподнятая палуба на корме, используемая капитаном для командования кораблем и отдачи приказов.

Капитанская каюта

Личное пространство на корме, где капитан спит, работает и хранит карты и документы.

Трюм

Самая нижняя зона хранения на корабле, используемая для груза, припасов и провизии.

Орлоп-дек

Палуба ниже ватерлинии, используемая для хранения и размещения необходимого оборудования.

Камбуз

Корабельная кухня, где готовится еда для экипажа.

Нос

Передняя часть корабля, которая рассекает воду во время движения.

Бушприт

Рангоутное дерево, выступающее с носа, используемое для поддержки парусов и такелажа.

«Воронье гнездо»

Площадка высоко на мачте, где впередсмотрящий следит за появлением земли, кораблей или опасности.

Грот-мачта

Центральная и самая высокая мачта, несущая основные паруса корабля.

Штурвал

Пост управления кораблем, где для контроля направления используется колесо или румпель.

Капитан — Сейбл

Тот, кто командует кораблем, принимает окончательное решение в бою и держит в своих руках каждую жизнь на борту.

Первый помощник — Грим

Противовес капитана, поддерживающий порядок среди экипажа, разрешающий споры и следящий за тем, чтобы каждый получал свою долю честно и по заслугам.

Плотник — Сейнт

Тот, кто не дает кораблю развалиться, заделывая течи и латая дерево, чтобы море не забрало их.

Костоправ — Хэрроу

Тот, кто лечит раны и сломанные тела, вправляя кости и зашивая плоть, когда выживание требует своей цены.

Юнга — Ларк

Молодой помощник, который выполняет поручения и прислуживает офицерам, с каждым заданием постигая порядки корабля.

Впередсмотрящий — Найтгласс

Глаза корабля, наблюдающий из «вороньего гнезда» за землей, штормами или опасностью, возникающей на горизонте.

«Пороховая обезьяна» — Мэтч

Быстрый и бесстрашный бегунок, который в бою носит порох к пушкам, где одна ошибка может стоить всего.

Канонир — Крыса

Тот, кто командует пушками, превращая корабль в оружие, когда зовет бой.

Боцман — Имя не указано

Голос палубы, заставляющий команду работать и следящий за тем, чтобы паруса, канаты и такелаж были в порядке.

Рулевой — Имя не указано

Тот, кто стоит у штурвала, твердыми руками направляя корабль сквозь ветер и волны.

Шторм целиком поглощает небо, а я позволяю морю поглотить себя. На глубине десяти футов я замираю и пытаюсь вспомнить, как дышать, словно дочь океана.

Я закрываю глаза и рисую в воображении то, что должно произойти: разрез на горле, где должны раскрыться жабры, удлинение костей, дар чешуи, которая должна защищать меня, словно доспех. Тело, которое мне обещали.

Но ничего не происходит. Вода давит на губы, и я открываю рот, впуская её внутрь, словно это был воздух. Знакомый вкус соли заливает язык, горло, легкие, пока грудь не начинает гореть изнутри. Судорога пронзает меня, и я вцепляюсь в ребра, будто могу заставить их расшириться, будто могу вытянуть море в жабры, которых нет. Словно камень, брошенный в воду, я иду ко дну.

Шум заполняет уши, напоминая шепот голосов, предупреждение, хотя, возможно, это всего лишь стук собственной крови. Дыши, — словно говорит море. Давай, маленькое полукровка, покажи мне свой трюк. Когда я не могу выполнить его, и зрение медленно гаснет, море, кажется, смеется. Оно смеется, давя сильнее, наваливаясь на лицо своим холодным весом с силой тяжелой ладони. Тонь, маленькая сирена.

Глубина всегда была тем местом, где я чувствовала близость к ней — к моей матери. Когда я была маленькой, она говорила мне другое. Она гладила мои волосы и твердила, что я — чудо двух миров. Она обещала, что море заберет меня в свой срок, что когда-нибудь я запою, течения развернутся, а рыбы поднимут свои серебристые лица, чтобы слушать. Она говорила все те правильные слова, что мать шепчет своему ребенку.

А потом она ушла.

Мне было семь, когда я в последний раз видела, как ее плечи скрылись под белой кромкой пены. Она начертила на песке линию и велела мне ждать на безопасной стороне, пообещав, что отец придет и заберет меня. Я ждала, пока прилив не стер линию, потом пока не сгустились сумерки, пока не осознала, что никто за мной не придет. Он никогда не пришел, потому что всего несколько дней спустя Королевский флот накинул ему петлю на шею и позволил толпе смотреть, как он умирает за пиратство. Он не смог сдержать обещание.

С образом отца в мыслях я сдаюсь — поддаюсь безжалостной потребности тела в воздухе — и бью ногами, стремясь к поверхности. Десять футов становятся девятью, потом восемью. Глубокая чернота превращается в темно-синий цвет. Семь. Шесть. Рев наверху — это шторм. Пять. Четыре. Вода хватает мои волосы и тянет их назад, словно водоросли. Три. Два.

Я прорываюсь сквозь дождевую пелену, и мгновение спустя воздух разрывает мое горло. Я переворачиваюсь на спину и дрейфую, раскинув руки, чтобы снова не пойти ко дну. Дождь колет щеки, а тяжелый груз неудачи снова оседает глубоко в груди. К этому времени всё должно было быть иначе. Я должна была стать иной. Я пыталась бессчетное количество раз в этом проклятом море, окружающем остров, на котором я заперта уже шестнадцать лет. Штормы, подобные сегодняшнему, дают мне укрытие: их шум и ярость скрывают мое присутствие. Становиться невидимой — единственный способ выжить для той, кто не может позволить себе риск быть замеченной.

Гром рокочет по всему небу, и вспышки света на короткое мгновение превращают ночь в день. В эти моменты становятся видны скалы и извилистая тропа из камней, ведущая от воды к причалам. Гавань оказалась ближе, чем я думала. Я позволяю воде нести меня в ту сторону, так как это проще, чем признать, что мои руки устали, а ребра ноют от боли.

Гавань Канторы — одна из многих на Аурелите. Сирены называли её Островом Воров, ведь здесь живут люди худшего сорта, крадущие магию, монеты и дары моря, которые им не принадлежат, с близлежащих островов. На этом же острове держит свой двор так называемая королевская семья.

С левой стороны гавани появляется тусклый свет фонаря. Вслед за ним — второй, а затем и третий. Недоумение хмурит мои брови. Люди избегают берега в такую непогоду. Я опускаюсь в воду, чтобы оставаться незамеченной, оставляя над поверхностью лишь глаза. Я замираю, пока не убеждаюсь, что они меня не видели. Мое зрение лучше, чем у них — по крайней мере, я так считаю, особенно в темноте. Я переворачиваюсь на живот и плыву так тихо, как только могу, придерживаясь теней скал. Благодаря морю шторм звучит громче, чем я.

Линия причалов попадает в поле зрения как раз в тот момент, когда море сильно раскачивает меня, словно говоря: «Плыви быстрее». С колотящимся сердцем я проскальзываю в темное пространство под доками. Мне следовало бы оставаться в тени, но мышцы начинают неметь от моих тщетных попыток форсировать оборот. Хмурясь, я хватаюсь за одну из деревянных балок сверху, стараясь сберечь хоть немного сил. Один бросок сети — и я считай труп. Гавань окружена скалами, и к городу наверху ведет лишь одна тропа из крутых ступеней. Бегство через воду — не вариант, поэтому я плыву в самый конец гавани, как можно дальше от людей. Несмотря на то, что у меня нет хвоста, я все равно отличный пловец. В конце концов, это у меня в крови.

Из пучины поднимается низкий уступ, и я добираюсь до него. Я выбираюсь из воды, обдирая при этом руки и колени о грубые камни. Платье липнет ко мне, ткань насквозь промокла и облегает тело, словно вторая кожа. Я дрожу, когда ветер обдает меня холодным дыханием. Как только я оказываюсь вне воды, море снова зовет меня. Море и соль. Вернись, — шепчет оно без жалости. Вернись и попробуй снова.

Я могу, и я знаю, что попробую снова. Только не сегодня. Сквозь шум шторма голоса людей становятся отчетливее. Один из них, мужчина, упоминает сирену без хвоста. И по тому, как он выплевывает эти слова, словно оскорбление, я понимаю, с кем имею дело. Я берусь за края платья и выжимаю воду с большей силой, чем нужно. Это Гримсбейн и его команда, хотя я называю их просто «Крысами». Охотники преследуют меня по всему Аурелиту с моего пятнадцатого лета, когда я была достаточно глупа, чтобы обменять одну из своих выпавших чешуек на буханку хлеба после нескольких дней голодовки. С тех пор они знают, кто я такая.

Каменистая тропа ведет к причалам. Я карабкаюсь вверх, впиваясь ладонями в холодную породу, пока не чувствую под ногами первую доску настила. Я морщусь от запаха дегтя и тухлой рыбы. Пригнувшись, я проскальзываю в узкий проход между сараем для сетей и штабелями пустых ящиков, замирая, когда свет фонаря пробегает по доскам так близко, что я вижу, как светится текстура дерева. Должно быть, они меня заметили.

С колотящимся сердцем я забиваюсь глубже в тень, прижимаясь плечом к шершавой стене сарая. Некоторые проверяют причальные лестницы, другие охраняют ступени, вырубленные в скале. Эрис, думай. Я прикусываю губу, позволяя мыслям кружиться в панике. Они перекрыли все пути к отступлению. Вопрос лишь в том, когда они найдут меня здесь, скорчившуюся в углу, и я закончу жизнь, подвешенная на рынке. Там продают всё, что пользуется спросом, а сирены ценятся больше всего. Попасть в их руки — всё равно что подписать себе смертный приговор. Я не могу позволить себе оставаться здесь.

Где-то совсем рядом раздается шарканье сапога по доскам. Я замираю.

Свет фонаря снова сдвигается, а затем замирает. Длинная тень ложится на настил, растягиваясь до тех пор, пока не достигает узкого прохода, ведущего прямо к моему укрытию.

— Ну вот, — тянет голос. — Что я вам говорил?

Свет опускается ниже и наконец выхватывает кончик моей босой ноги. Какое-то мгновение мы оба не двигаемся. Дождь льет так сильно, что заглушает мое тяжелое дыхание. Гримсбейн стоит у входа в проход, его плащ прилип к телу. Он высокий, худощавый, его длинное лицо с крючковатым носом и ртом, который, кажется, растягивается слишком широко. В тени его треуголки начинает появляться ухмылка. Тонкая и хищная, она выдает его явный восторг при виде моего дрожащего тела. Позади него шевелятся еще две фигуры, отрезая путь к ступеням.

— Идите за веревкой, — приказывает он. — Эта — отличный улов.

Я не жду, пока они приблизятся. Вместо этого я собираю всю свою отвагу и бросаюсь на него со всей тяжестью своего тела. Мое плечо врезается в Гримсбейна прежде, чем он успевает среагировать, выбивая его из равновесия. Он ругается и хватает меня за руку, острые ногти впиваются в кожу. Когда он притягивает меня ближе, мои чувства захлестывает запах застоявшегося рома.

— Агрессивная маленькая тварь, — рычит он, усиливая хватку — так сильно, что я уверена: останутся синяки.

— Отпусти меня, — морщусь я от боли. — У меня почти не осталось чешуи.

— Твоя кровь тоже сгодится, — сплевывает он и снова рвет меня к себе.

Гнев поднимается во мне с такой яростью, что оттесняет страх. Та сирена, что живет внутри, ворочается под кожей, жаждая вырваться наружу. В этот раз я позволяю ей это. Я изворачиваюсь в его захвате и впиваюсь острыми клыками в открытую плоть на его запястье.

«Крыса» взвывает. Мой рот наполняется кровью, горячей и металлической на вкус; он резко отдергивает руку, отпуская меня, чтобы зажать рану. Я толкаю его обеими руками — внезапность атаки заставляет его пошатнуться и врезаться в ящики.

— Хватайте чертову сеть! — орет он остальным двоим. Второй мужчина бросается вперед, широко раскинув руки, но в этот раз я успеваю нырнуть под него, проскользив по доскам на коленях. Деревянные щепки впиваются в кожу, но я не останавливаюсь. Даже когда кто-то хватает меня за подол платья и ткань с треском рвется, когда я вырываюсь.

Я бью ногами, ослепленная чистой яростью, и попадаю во что-то твердое. Раздается кряхтение, и, обернувшись, я вижу, что один из них схватился за горло.

Хорошо. Я ударила его сильно.

Я пользуюсь моментом, чтобы сорваться с места, пока позади раздаются крики:

— Отрежьте ей путь!

Доски под ногами скользкие, но это не замедляет меня. Я едва не врезаюсь в штабель ловушек для лобстеров, когда слева появляется еще один мужчина, вынуждая меня бежать обратно к причалам. Волны с грохотом бьются о сваи внизу, словно подгоняя меня; голос моря больше не насмехается, он настаивает. Я бегу быстрее, легкие горят, по узкой тропе, ведущей к пришвартованным кораблям, и когда я пробегаю мимо очередной стопки бочек — я вижу его.

На самом краю гавани, там, где причалы встречаются с глубокой водой, высится корабль. Звук раскрываемой сети прорезает шум дождя позади меня, но я не оглядываюсь. Я уже двигаюсь, мои ноги несут меня к нему, как песок, увлекаемый донным течением.

Бежать больше некуда.

Корабль огромный и черный, его корпус — словно стена, поглощающая свет фонарей и не возвращающая ничего взамен. Рваные паруса свисают с рей, словно промокшие знамена, трап поднят высоко, вне досягаемости. Здесь нет сушащихся сетей, нет корзин, нет аккуратных груд улова. Должно быть, он стоит здесь на ремонте и пустует. Я не знаю, что это за корабль, знаю лишь, что он не принадлежит охотникам, а это для меня лучший из возможных вариантов спасения.

Судно закреплено несколькими толстыми швартовыми канатами, тянущимися от причала к корпусу корабля. Я прищуриваюсь, глядя на самый низко висящий канат. У меня есть лишь несколько мгновений, чтобы прикинуть, достаточно ли он толст, чтобы выдержать мой вес.

Позади грохочут сапоги, приближаясь. Мое время вышло. Я обхватываю канат руками и ногами и начинаю подтягиваться вперед. Мне не привыкать пробираться туда, куда не следует: я лазала по стенам ради безопасного сна или быстрого побега после кражи еды. Ракушки и камни врезаются в толстую веревку, сдирая кожу с моих рук и ног, но мне некогда об этом беспокоиться, и я продолжаю движение.

Но шторм показал зубы. Волны раскачивают корабль на швартовых, заставляя канат то взлетать, то падать. Мои пальцы соскальзывают на полдюйма, прежде чем я снова вцепляюсь мертвой хваткой, предотвращая падение. Мышцы кричат от протеста, когда я цепляюсь лодыжкой за канат и подтягиваюсь обратно. Открытая вода внизу еще никогда не казалась такой опасной.

— Трясите канат! — ревет Гримсбейн, и веревка содрогается. Они схватились за нее с причала и теперь дергают из стороны в сторону, пытаясь сбросить меня. Я обхватываю канат ногами еще крепче, заставляя предплечья держать вес тела. Дождь застилает глаза, когда я смотрю вверх, туда, где приближается леерное ограждение.

— Клянусь морем, режьте его! — кричит кто-то. — Это не должно быть сложно!

Вибрация лезвия, работающего по веревке, заставляет меня лезть быстрее. Волокна рвутся одно за другим подо мной, пока…

Канат проседает. Я вцепляюсь в него изо всех сил, когда мое тело врезается в борт, и на одно тошнотворное мгновение кажется, что я падаю. Удар вышибает воздух из легких. Теперь веревка бесполезно болтается, больше не закрепленная, раскачиваясь вместе с движением корабля.

Я почти добралась до ограждения. Я отрываю одну руку от каната и шарю вверху, пока пальцы не нащупывают край леера. Мои руки дрожат, пока я подтягиваюсь, пока перекладина не впивается в живот.

Я переваливаюсь через борт и падаю на палубу, прижимаясь щекой к мокрому дереву, сердце бешено колотится в груди, в ушах, в горле.

Я наконец-то вне их досягаемости.

Я на главной палубе. Бочки и ведра разбросаны по скользким доскам, а бухты толстых канатов свалены рядом с мачтой. Здесь почти темно, лишь из кают под ютом пробивается тусклый свет нескольких фонарей, просачиваясь сквозь крошечные запотевшие окна. Даже этот свет не доходит далеко — большая часть палубы поглощена тенями. Я помню, как бывала на отцовском корабле, когда была совсем маленькой, хотя мне редко удавалось проводить время с ним и его командой — мать не доверяла другим пиратам, что были рядом со мной.

Я приподнимаюсь на ладонях, морщась от боли в руках, напоминающей о недавнем подъеме. Когда глаза привыкают к темноте, очертания вдоль фальшборта — деревянного ограждения палубы — становятся отчетливее. На меня смотрят темные железные жерла из орудийных портов. Пушки. С моих губ срывается тихий вздох, когда приходит осознание. Я знаю лишь два вида кораблей, на которых стоят пушки: корабли Королевского флота… и пираты. Я молюсь, чтобы это были первые. Люди боятся сирен, но пираты ненавидят нас до смерти. Честно говоря, чувства взаимны. Если не считать отца и некоторых членов его команды, каждый пират, которого мне доводилось встречать, был жесток. Подняв взгляд к мачте, я пытаюсь разглядеть королевские цвета — красный и синий, но такелаж теряется во тьме. И где же караул? Королевский флот никогда не оставил бы корабль у причала без вахты. Мой желудок сжимается, подкрадывается беспокойство, но я гоню эту мысль прочь.

Сквозь гром, продолжающий рокотать в ночи, с причала снизу доносятся гневные голоса «Крыс». Шторм заглушает их слова, но я могу сказать по одному только их тону, что они ссорятся. Если прошлые стычки с «Крысами» меня чему-то и научили, так это тому, что они не сдаются легко. Люди их сорта никогда не сдаются. Стоит им взять след, они преследуют его до самого конца, чего бы это ни стоило. Нет, остаться на этом корабле — мой единственный шанс на выживание, тем более что они, вероятно, уже послали за сетями, чтобы поймать меня. Я должна оставаться в укрытии, хотя бы до утра. Утром я смогу спрыгнуть с корабля и доплыть до берега.

Ветер заставляет мачту скрипеть, и в этот же миг палубу оглашает взрыв смеха. Ладонь хлопает по дереву, вслед за чем слышится приглушенный скрежет стула. Затем распахивается дверь каюты. Молодой паренек, спотыкаясь, выбирается наружу, с кряхтением потирая глаза, и делает шаг на палубу.

— Парень, отдавай швартовы! И буди вахтенных! — доносится голос изнутри.

Дверь с глухим стуком захлопывается, оставляя меня наедине с ветром и беспокойным стоном корабля. Я прижимаюсь к палубе еще плотнее и задерживаю дыхание, словно неподвижность может растворить меня в тенях. Мальчишка стоит шагах в пятидесяти. С раздраженным вздохом он направляется к ближайшему швартову и начинает развязывать узел, поглядывая вниз на темную воду. Он отдает концы. Они что, уходят? В этот проклятый шторм? Неужели они настолько безумны? Если они действительно собираются отчалить, я теряю последний путь к берегу. Утром, когда мы выйдем на глубокую воду, бежать будет некуда.

Взгляд мальчишки поднимается и находит меня. Его рука замирает, канат провисает, рот слегка приоткрывается. Некоторое время мы просто смотрим друг на друга, тяжело дыша и широко раскрыв глаза, и никто из нас не знает, что делать. Должно быть, я выгляжу дико в своем белом, разорванном платье и с кожей, присыпанной чешуей. Я сглатываю и лихорадочно перебираю варианты, но в глубине души понимаю: я попала. Если он позовет на помощь, меня утащат обратно в гавань, или того хуже. Если прыгну — попаду в руки охотников. Только один выбор оставляет хоть какой-то шанс на выживание.

Я должна использовать свою песню. Или то жалкое, сломленное её подобие, на которое способна.

Он набирает в грудь воздуха, чтобы закричать. Я тоже вдыхаю и позволяю звуку родиться. Это не полноценная песня, лишь гул. Тихий, мягкий росчерк мелодии. Это всё, на что я способна. Она обвивает язык, достаточно тихая, чтобы не подействовать на мужчин внизу, но достаточно ясная, чтобы подчинить мальчика передо мной. Я выпускаю лишь тонкую нить, достаточно, чтобы потянуть за неё, но не настолько, чтобы довести его до безумия. Она горчит на языке, остро напоминая, что магия, которую я использую, требует своей цены.

Я поднимаюсь и, не прекращая гула, пересекаюсь через палубу; вода продолжает капать с моего платья, оставляя мокрый след на икрах, прежде чем упасть на доски. Смятение на его лице сменяется страхом. Вблизи он кажется совсем ребенком. Юнга, если не ошибаюсь, лет двенадцати. Я останавливаюсь в шаге от него и жду, пока его зрачки расширятся, а напряжение в челюсти спадет. Канат в его руке падает и раскачивается между нами.

— Не бойся, — шепчу я, продолжая ровно гудеть в горле. — Я не хочу причинить тебе вреда.

Его взгляд скользит по моему рваному платью и возвращается к лицу, прежде чем он подается ко мне, словно прилив тянет его за собой.

— Ты ведьма? — заикаясь, спрашивает он, и на моих губах играет мягкая улыбка. В жизни меня уже много раз принимали за морскую ведьму. Люди просто не могут удержаться. Видя что-то необычное, они тут же стремятся навесить на него ярлык.

— Не совсем, — отвечаю я, и его плечи опускаются от облегчения. Его легко подчинить: он юн и, очевидно, прежде не сталкивался с сиренами вблизи. Укол вины пронзает плоть под моими ребрами. Если я заставлю его повиноваться и команда узнает, что он помог мне, мальчишку ждет порка или что-то похуже. Но я продолжаю гудеть, потому что, в конце концов, я хочу жить. И, справедливости ради, до этого момента я толком и не жила.

Возможно, именно эта мягкость мешает мне стать той, кем я должна была быть по своей сути. Мои сородичи заманивают мужчин на верную смерть, и пираты — их любимая добыча. В самых глубоких водах сирены черных вод даже поглощают части своей жертвы, чтобы укрепить магию. Моя стая никогда не соблюдала этих обрядов. Вместо этого мы отдаем морю мужчину. Душу в обмен на то, что нам было нужнее всего. Чем жесточе человек, тем щедрее награда, поэтому пираты и стали нашей целью. Я чувствую тот же инстинкт, словно едва уловимый голод, но не могу ему поддаться. И, если честно, не уверена, что захотела бы, даже если бы могла.

— Какой магией ты тогда владеешь? — спрашивает он, выдавливая слова, борясь с притяжением, что шепчет у него в ушах.

— Это неважно, — нежно шепчу я. — Важно лишь то, чтобы ты показал мне, где на этом корабле можно спрятаться. Я не угрожаю ни тебе, ни твоему экипажу, клянусь Шестью Морями.

Вода стекает с подола моего платья, пока я перебираю ткань пальцами. Дождь утих, но гром всё ещё раскалывается в небе, вспышки молний на краткие мгновения заливают палубу белым светом. Один неверный взгляд в окна каюты — и всё будет кончено. Моя песня недостаточно сильна, чтобы подчинить всю команду. Когда мальчишка колеблется, я усиливаю гул, чтобы подтолкнуть его, и делаю шаг ближе.

— Трюм, — выпаливает он. — В нижней части корабля. Мы держим там добычу.

Это слово мне знакомо, хотя в последние годы корабли редко встречались на моем пути. После того как мать бросила меня и стало ясно, что она никогда не вернется, я взошла на борт первого же судна, до которого смогла добраться. Добрые рыбаки довезли меня вдоль побережья и в конце концов высадили у Аурелита. С тех пор я была заперта на этом острове. Столкнувшись с «Крысами», я поняла, как глупо было доверять первому встречному экипажу, и больше этой ошибки не совершала. Сегодня моя судьба, похоже, решила иначе.

Трюм послужит хорошим убежищем, особенно когда матросы вскоре заполнят палубу, готовя корабль к выходу. Не то чтобы у меня был иной выбор.

— Пожалуйста, покажи мне дорогу. И проследи, чтобы нас никто не увидел.

Он двигается, я следую за ним; наши босые ноги бесшумно ступают по мокрым доскам. Я продолжаю тихо гудеть ему прямо в ухо, чтобы он сохранял самообладание. Мы проходим мимо орудийных портов и направляемся к грот-мачте, где люк ведет вниз, в трюм. Он поднимает железное кольцо, и крышка поддается с тихим скрипом. Крутая лестница уходит в черноту.

— Быстрее, — торопит он, оглядываясь через плечо.

Я осторожно опускаюсь на ступени и начинаю спуск. Дважды нога скользит по отсыревшему дереву, чуть не заставляя меня полететь вниз. Внизу собирается густой воздух, тяжелый от запаха дегтя, канатов и чего-то сладкого — возможно, краденых фруктов. Паренек спускается следом и прикрывает люк, оставляя над нами лишь тонкую полоску света, прежде чем нас поглощает тьма.

Мы добираемся до орлоп-дека, где ряды гамаков тихо раскачиваются в такт движению корабля. Еще одна лестница ведет нас дальше, в сам трюм. Здесь запах становится еще тяжелее. Ящики, помеченные мелом, громоздятся до моего плеча и выше. Вода с шумом бьется о корпус, близко и размеренно, словно море прижалось ухом к дереву, чтобы прислушаться.

— Здесь, — говорит он и заводит меня за груду бочонков. Поверх балки наброшен рваный парус, образуя некое подобие шалаша. Это может сработать. Любому проходящему мимо пришлось бы очень постараться, чтобы заметить здесь кого-то.

— Спасибо, — шепчу я, одаривая его еще одной быстрой улыбкой. — Не думаю, что нас кто-то видел.

— Надеюсь на это, — отвечает он со слабой улыбкой, хотя голос его дрожит.

Я позволяю гулу стать теплее и меняю мелодию, придавая ей форму чего-то легкого, что мягко оседает у него в голове.

— Ты не видел меня, — говорю я ему. — Если кто-то спросит, палуба была пуста. Ты никогда не был здесь.

Его кадык дергается, когда он сглатывает.

— Палуба была пуста, — повторяет он. — Меня здесь никогда не было.

— А теперь иди, — говорю я, тщательно выбирая слова. — И не возвращайся, если нет крайней необходимости.

Он кивает, хотя его взгляд задерживается на мне еще на мгновение, словно он борется с магией. Затем он разворачивается и лезет наверх, и полоска света расширяется, а затем закрывается и исчезает вовсе, когда люк с щелчком встает на место.

Я остаюсь одна, слушая биение сердца корабля: скрип бревен в неритмичном такт, каждый глухой удар отдается по всему корпусу.

Скорчившись под парусом, я прижимаю колени к груди. Гул затихает, становясь не более чем призрачным вздохом. На языке всё еще чувствуется соль, а за глазами начинает нарастать тупая, пульсирующая боль. Мать никогда не учила меня ничему, кроме этого — одной ноте, чтобы склонить, и другой, чтобы успокоить. Никаких уроков о более глубоких песнях, на которые откликается море, или песнях, толкающих людей бросаться со скал. Неудачно, что и говорить.

Прежде чем я успеваю закрыть глаза, чтобы уснуть, по палубе начинают барабанить сапоги. Мужчины переговариваются, словно в спешке, и всё это время шторм, которым славится Море Корон, продолжает рокотать вдали вокруг острова. Я медленно сажусь, пытаясь разобрать, о чем они говорят.

— Всех наверх! — раздается голос сверху. Голос грубый, от него у меня по спине бегут мурашки. Только человек, наделенный властью, может отдавать такие приказы. Либо капитан, либо старпом. — Приготовиться к отходу.

— Готово к отходу! — отвечает матрос где-то у лееров.

— Отдать носовые! — командует капитан, его голос приближается.

— Носовые отданы!

— Отдать кормовые!

— Кормовые отданы, капитан!

— Травить носовой шпринг!

— Травлю!

— Стоп, — капитан говорит теперь тише. Команда замолкает, ожидая.

— Отдать шпринги!

— Шпринги отданы!

Канаты хлопают по воде, тяжелая веревка стонет под натяжением. Корпус отходит от свай, и корабль подо мной медленно подается. Я упираюсь ладонями в мокрые доски. Сердце бьется чаще, а мысли путаются.

Я была права. Они действительно покидают гавань. В этот шторм. Посреди ночи. Неужели они совсем безумны? И всё же, если они держат путь к другому острову — или другому морю — это может стать моим шансом. Что угодно лучше, чем Аурелит. Это может быть побег. А может — смерть, если меня найдут.

— Взять рифы на марселях! Отдать марсели! Выбирать шкоты! — лает голос сверху. Его тяжелые шаги останавливаются прямо над моей головой. Я не знаю, что означают эти команды, знаю лишь, что команда отвечает на них со скоростью, достойной восхищения.

Происходит резкий рывок, когда паруса надуваются ветром. Бочонки смещаются, один с глухим стуком падает на палубу, и весь корабль жалобно скрипит, начиная движение.

— На реи! — отрывисто бросает капитан. — Заставьте её лететь. Держим курс на Глим.

— Есть, капитан! — вторит команда, с готовностью принимаясь за дело. Мы действительно покидаем гавань Канторы. Я сглатываю, чувствуя, как внутри нарастает паника. Я слышу ритмичный плеск воды о корпус, и на мгновение мне кажется, что я воображаю себе мелодию, которая начинается тихо где-то у носа корабля. Но вот к ней присоединяется второй голос, затем третий, пока доски палубы не подхватывают её, передавая вибрацию сквозь ребра корабля. Они что — поют?

Эй, тяни, парни, чист причал,

Эй, тяни, ветер путь нам дал,

Эй, тяни, не смотри назад,

Там, где мрак — не только шквал.

Налегай и держись за снасть,

Солнце скрылось — теням во власть.

Эй, тяни — курс держи в узде,

Счет не тварям, а по руке.

Гармония становится такой плотной, что у меня зубы начинают дрожать. На последней строке вступает низкий голос — из тех, которому не нужно быть громким, чтобы ему подчинялись. Он проскальзывает под остальными, окрашивая аккорд в мрачные тона. Я знаю, что это капитан, даже не видя его. И я также знаю, что только люди, призванные морем, поднимают черные флаги. Мои ранние подозрения подтвердились.

Пираты.

Когда на палубе снова воцаряется тишина, скорость растет, и вода с шумом бежит вдоль бортов корабля. Я подтягиваю парус ближе к телу, надеясь, что это хоть немного меня согреет. Я слишком устала и слишком замерзла, чтобы размышлять о том, куда мы направляемся или что такое этот «Глим», за которым они следуют. Утро не принесет мне спокойной гавани.

Утро принесет открытую воду, пиратов над головой и полную безысходность.

Всю ночь я не закрывала глаз.

После того как они поставили паруса, команда снова притихла — по всей видимости, вернувшись в свои каюты. Судя по храпу, некоторые даже спят на орлоп-деке прямо надо мной. Время от времени я слышу, как один матрос что-то бормочет другому, вероятно, при смене вахты, или до меня доносится смех сверху. Ночь тянется бесконечно, поэтому я испытываю огромное облегчение, когда тонкий клинок света просачивается сквозь люк орлоп-дека. Я провела всю ночь, свернувшись на жестких досках под наброшенным парусом, постоянно меняя положение, так как любая поза отдавалась болью в костях, не давая отдохнуть. И, клянусь морем, здесь ужасно пахнет. Я не знаю, что они хранят в трюме, но этот запах гнили невыносим.

Желудок скручивает от воспоминания о последнем приеме пищи. Последним, что я ела, был инжир, украденный вчера утром с рыночного прилавка. Я морщу нос, раздумывая, стоит ли рисковать в поисках чего-нибудь съестного. В какой-то момент мне всё равно придется покинуть свое убежище. Я могла бы попросить того мальчишку время от времени приносить мне еду, но это подвергло бы меня опасности. Я даже не уверена, хватило ли моего гула, чтобы он сохранил мой секрет, или же действие магии скоро сойдет на нет. Я не могу отделаться от мысли, каково это — прийти в себя и осознать, что твоя воля тебе не принадлежала. При этой мысли что-то внутри меня сжимается.

Мучимая голодом, я поднимаюсь и оглядываюсь из-за бочонков. Упираясь ладонями в доски, я на цыпочках пробираюсь к бочкам. Я прищуриваюсь, пытаясь разобрать завитки букв на дереве, но вскоре сдаюсь. Стыд колет сердце оттого, что я не умею читать, хотя моей вины в этом нет. Мать научила меня кое-чему до того, как стая меня бросила, но пара слов сейчас не великая помощь. Я вздыхаю, решая довериться обонянию. Воздух вокруг первой бочки ничем не пахнет, поэтому я испытываю удачу со второй. После каждого движения я оглядываюсь на лестницу и задерживаю дыхание, чтобы никто не услышал меня, а затем осторожно снимаю крышку и заглядываю внутрь.

Вода.

Я шепчу короткое «спасибо» морю и пью несколько пригоршней из сложенных ладоней. Прохладная влага скользит по горлу, с каждым глотком утоляя сухость. Я уже собираюсь напиться вдоволь, когда сверху раздаются тяжелые шаги, которые внезапно стихают.

— Найтгласс, — доносится сверху голос, пробиваясь сквозь настил. Сапоги застучали по палубе — матрос, которого позвали, поспешно направляется на зов.

— Капитан.

— Можем ли мы идти... — остальное поглощает дерево. —...Интермария... шторм...

Балки надо мной скрипят. Я прижимаюсь к бочке, пытаясь спрятаться, сердце колотится.

—...течения... против нас, — отвечает Найтгласс, его слова долетают обрывками. — Море... разорвет нас на части.

Наступает тишина.

— Капитан... каковы приказы? — спрашивает другой голос, делая акцент на титуле, чтобы я точно услышала.

Пауза длится достаточно долго, чтобы у меня сжалось сердце. Затем говорит капитан, его голос властный, но спокойный — сдержанный.

—...следовать... за этим чертовым Глимом.

Холод пробегает по моей спине. Если они решат идти через Интермарию, корабль обречен. Интермария — это место, где встречаются два моря, постоянно борясь за первенство. Результат — сильные течения и, пусть реже, но вполне реально — водовороты, которые проглатывают корабли целиком. Только те, кто живет под водой, знают безопасный путь. Мысль о том, что я заперта здесь, внизу, пока корабль тонет, заставляет мой желудок сжиматься от ужаса.

— Ты погубишь нас всех, Сейбл, — выплевывает сомневающийся, достаточно громко, чтобы я услышала. — Глим исчез. Мы не знаем, верный ли это путь.

— Для тебя — «капитан», Эш, — отвечает он, его слова остры, хотя до меня долетает лишь часть фразы. —...что нам терять... если не последуем за ним... море заберет нас...

Палуба стонет под их шагами. Я должна знать, что они говорят. Прежде чем я успеваю себя остановить, я двигаюсь, поднимаясь по лестнице так тихо, как могу, пока не останавливаюсь прямо под люком. Здесь голоса звучат отчетливее.

Капитан — Сейбл — понижает голос:

— Если ты намерен поднять бунт против моих приказов, то говори прямо сейчас. Я с огромным удовольствием посмотрю, как ты прогуляешься по доске. А до тех пор — подчиняйся.

Шаги наконец удаляются, затихая, и я выдыхаю воздух, который, как оказалось, задерживала всё это время. Мышцы ноют от напряжения. Я спускаюсь как можно осторожнее и на ощупь пробираюсь к своему укрытию.

Внезапно боль пронзает мою правую ступню.

Я прикусываю губу, чтобы не закричать, сжимая зубы, и наклоняюсь, чтобы посмотреть, в чем дело. Ржавый гвоздь проткнул стопу насквозь. Кислотный приступ тошноты подкатывает к горлу, грозя вырваться наружу. Никогда раньше я не испытывала такой жгучей, неистовой боли. Мои руки дрожат, когда я хватаюсь за дерево для равновесия, и каждый нерв кричит от вторжения железа.

Слезы застилают глаза, когда я заставляю себя высвободить ногу. Звук, с которым плоть отлипает от металла, влажный, и от боли меня едва не сбивает с ног. Кровь выступает быстро, горячая на коже, она течет по пальцам и расплывается лужицей на досках. Я прижимаю ладонь к ране, прерывисто дыша. Я считаю до десяти, так, как учила меня мама, готовясь к тому, что она потянет меня под воду.

Медленно, хромая, я ковыляю обратно к своему укрытию, волоча поврежденную ногу и оставляя за собой блестящий красный след на досках. Я сжимаю зубы и оглядываю трюм. Мне нужно остановить кровотечение. Срочно. Прижечь рану я не могу, и у меня нет под рукой алкоголя, чтобы обеззаразить её. Мой единственный выход — давящая повязка из любой ткани, до которой я могу дотянуться. Я хватаюсь за свободный край паруса и отрываю кусок, грубая ткань впивается в ладони, затем я отрываю полоску своими острыми клыками. Они не такие острые, как у настоящей сирены, но достаточно хороши, чтобы разрезать ткань и кожу.

Я упираюсь в бочонок и обматываю полоску ткани вокруг ступни. Раз. Два. Я затягиваю её так туго, что пульсирующая боль начинает биться в такт с моим сердцем, и заправляю свободный конец под повязку, чтобы зафиксировать её. Еще одна слеза катится по щеке, пока я сползаю спиной вниз по штабелю бочонков, и неровное дерево царапает кожу вдоль позвоночника. Я держу руку на повязке и закрываю глаза, пытаясь собраться с силами.

Я открываю глаза и смотрю на оставленные мною улики — багровый след, который я оставила на темных деревянных досках. Если кто-то спустится сюда и заметит эту кровавую дорожку, мне конец. Хуже того: как только пираты поймут, кто я такая, меня выбросят за борт или продадут на рынке еще до рассвета. А там не убивают быстро. Они методично выщипывают чешую, одну за другой, инструментом, который называют «флейтой», а затем складывают её в те мерзкие маленькие мешочки на продажу. Я видела следы жизни на досках в Канторе и ведра с отходами, которые выливали в море.

Возможно, они не будут торопиться, подвергая меня пыткам, убивая медленно — так, как, по их мнению, большинство сирен любят поступать с ними. Им будет плевать, что я не совсем одна из них. Что я никогда не убивала — и никогда не собиралась. У каждого пирата кто-то погиб от рук сирены. Я знаю, что мой отец — точно.

Но я не могу лгать самой себе. Этот голод существует. Он течет по моим венам и обретает форму в моих снах. Версия меня, которую я не узнаю, тянет мужчину под волны, разрывает его на части, приносит его в жертву морю. Я содрогаюсь при мысли о чем-то столь жестоком, столь не похожем на меня, и еще сильнее прижимаю ладонь к все еще кровоточащей ноге.

Я бросаю взгляд на ступени, ведущие к орлоп-деку, взвешивая варианты, когда люк с грохотом распахивается и кто-то врывается внутрь. Спускается прямо в трюм, где тяжелый, металлический запах моей крови висит в воздухе. Где я сижу, сгорбившись, отчаянно пытаясь стать еще меньше. Мое тело цепенеет, я проглатываю желчь при мысли о том, что меня обнаружат в таком состоянии.

— Плотник, лучше отрабатывай свой хлеб! Залатай мой корабль, пока мы не вошли в сильное течение! — гремит сверху капитан.

Я задерживаю дыхание, страх снова захлестывает меня, когда я смотрю на угрозу прямо перед собой. Плотник шагает к поврежденному участку корпуса с ведром в руке, что-то бормоча под нос, слишком поглощенный работой, чтобы заметить меня, съежившуюся в тени между бочонками. Он опускается на колени возле трещины в борту, погружает руку в ведро и начинает заталкивать внутрь грубую, волокнистую массу. Пакля, если я не ошибаюсь. В более спокойные времена я могла бы восхититься скоростью и уверенностью его движений. Он оборачивается, вероятно, замечая еще одну пробоину. Я замираю, дыхание исчезает из легких, когда его взгляд скользит по моему убежищу. На мгновение его кустистые брови сдвигаются к переносице, словно в голову пришла какая-то странная мысль, но затем, к счастью, он возвращается к своей работе.

Он меня не заметил. Но это лишь вопрос времени.

Когда я убеждаюсь, что он снова полностью поглощен починкой корпуса, я собираю подол платья в одну руку и поднимаюсь. Мир плывет перед глазами, когда я переношу вес на раненую ногу, и я проглатываю крик, рвущийся из горла, перенося опору на другую ногу, в то время как пальцы впиваются в край ящика неподалеку.

Он всего в нескольких шагах, на коленях у пробоины. Если он повернется до конца, если сделает два шага влево, он увидит кровь. Кровь сирены. На досках между нами темное пятно блестит в скудном свете, пробивающемся сверху. Я должна сбежать сейчас же.

Лестница может увести меня наверх, прочь от него. Но я должна быть осторожна, чтобы звук моих шагов не выдал меня. Волны с силой бьются о дерево корабля, грозя разрушением. Если я буду двигаться в такт волнам, есть шанс, что их шум заглушит мой. Когда следующая волна с гулом ударяет в борт, я срываюсь с места.

Боль, пронзающая меня, лишь подталкивает вперед, каждый шаг совпадает с пульсацией моря. Волна. Шаг. Волна. Шаг. Я выскальзываю из-за бочонков и достигаю лестницы. К тому времени, как я добираюсь до верха, мои ладони взмокли от усилий. Вглядываясь в проем, я различаю несколько фонарей, подвешенных к балкам, их тусклое сияние едва разгоняет тьму. Гамаки лениво покачиваются между ними, но никого из пиратов в них нет. Я приподнимаю подол и спешу вглубь брюха корабля, звезды мелькают на периферии зрения, истощение и боль тенью следуют за каждым моим движением. Шаги отдаются эхом где-то позади, но я не смею оглянуться. Обернуться — значит замедлиться. Значит дать себе повод для паники.

В дальнем конце орлоп-дека я нахожу лестницу, ведущую наверх. Неизвестно, куда она ведет, и я могу лишь слепо надеяться, что туда, где они не догадаются искать ту, что оставила свой след на полу трюма. По крайней мере, до тех пор, пока мы не достигнем островов Моря Обновления, ведь если они действительно намерены пересечь Интермарию, другого пути у них нет — скалы плотно сжимают дальний край Моря Корон, хотя у меня нет ни малейшего желания бросаться за борт там. Исцеление ноги потребует отдать взамен еще одно воспоминание, а я не уверена, что у меня осталось хоть одно, с которым я готова расстаться. Море Обновления всегда берет плату за залеченную рану.

Прикусив губу, я сосредотачиваюсь на текущей задаче и начинаю подъем.

То, что оказывается наверху лестницы, совсем не то, чего я ожидала. Это камбуз, корабельная кухня. Я выпрямляюсь, насколько могу, и не могу не заметить, насколько легче дается движение в теплом воздухе этого помещения. К палубе привинчена чугунная плита, внутри которой мерно потрескивает огонь. Длинный рабочий стол тянется вдоль центра узкой комнаты, и по потертостям на дереве видно, что он здесь уже давно. Кастрюли и половники висят на крючках вдоль балки, а на полках, закрепленных на деревянной стене, лежат лук, цитрусовые и сетка с сушеными травами. Я ожидала увидеть что-то более грязное на пиратском камбузе. Кто бы здесь ни работал, он явно любит свое дело и глубоко заботится об этом месте.

Я подавляю яростный голод в желудке и заставляю себя пройти мимо еды, направляясь к корме. Дверь в конце обрамлена дубом и висит полуоткрытой, ее стеклянные вставки мутные. Сквозь них просачивается соленый воздух, и я вдыхаю его полной грудью, находя утешение в знакомом аромате. Мысль о чистом морском воздухе и коротком мгновении отдыха влечет меня вперед, манит выйти на простор. Я прижимаю ладонь к прохладному дереву двери и делаю шаг на небольшой балкон.

Море простирается, серое и бесконечное, его гладь нарушается лишь пенистым белым следом, тянущимся за кораблем. Вдали высятся скалы Аурелита, над ними все еще сверкают всполохи шторма, хотя здесь воды стали спокойнее. Холодный ветер кусает мои щеки, окрашивая кожу в красный цвет, но впервые с тех пор, как я сбежала от охотников, я могу дышать. Балкон — это временная передышка, но опасность все еще дышит мне в спину.

— Вот ты где.

Я вздрагиваю, когда этот знакомый голос пронзает меня насквозь. Закрываю глаза, делаю вдох и оборачиваюсь, натыкаясь на сплошную стену из человеческого тела.

Прямо на самого капитана.

Сейбл.

Мое дыхание учащается, я пытаюсь отступить, но леер впивается в поясницу. Мужчина передо мной излучает опасность и что-то еще, чему я не могу подобрать названия. Мокрые черные волосы липнут к лицу, обрамляя подведенные сурьмой глаза, серые, как окружающее нас море. По тому, как эти глаза сужаются, глядя на меня, я понимаю: он без колебаний выбросит меня за борт, стоит мне попытаться сбежать — или ударить.

— Что, проглотила язык? — издевается он.

Я открываю рот, готовая огрызнуться, но слова застревают в горле. Я сжимаю пальцы в кулак — наполовину от досады, наполовину готовясь к удару. Обычно я всегда нахожу путь к отступлению. Всегда есть переулок, куда можно нырнуть, или стена, на которую можно вскарабкаться. Но не здесь: падение с балкона наверняка станет моим концом. Нет, если я хочу быть свободной от него, мне придется встретить лицом к лицу этого высокого мускулистого мужчину.

Злая ухмылка расползается по его лицу, когда он закрывает дверь с пугающе спокойным движением, хотя я знаю, что это лишь маска, скрывающая тьму внутри. Он знает, что я не представляю для него угрозы, и знает, что я не могу сбежать, если только не позволю морю забрать меня. Утонуть — жалкая участь, ибо море столь же порочно, сколь и щедро. Никогда нельзя знать наверняка, каковы его истинные намерения.

— Как ты меня нашел? — выдавливаю я, вцепляясь в перила за спиной.

— О, милая. Ты думала, что сможешь спрятаться от меня на моем корабле? — Его ухмылка становится шире. — Я решил, что тебе понравится небольшая игра в прятки, прежде чем я тебя запру, поэтому попросил Сейнта выкурить тебя из твоего укрытия.

Он скрещивает руки на широкой груди, натягивая ткань рубашки. — Наш юнга Ларк рассказал мне всё о тебе и о том, что ты с ним сделала. Бедняга думает, что ты морская ведьма. — Его взгляд опускается на мои ключицы и руки, где чешуйки едва заметно поблескивают в слабом солнечном свете, пробивающемся сквозь плотные облака. — Хотя должен признать, я никогда не слышал о ведьмах с чешуей.

Я вскидываю подбородок, имитируя уверенность. Слыть ведьмой куда безопаснее, чем быть признанной сиреной без хвоста или полноценной песни.

— Тогда осмелюсь сказать, что ты видел не так много морских ведьм, — отвечаю я. — Мы можем принимать облик любых морских существ, если пожелаем.

— И ты предпочла выглядеть как рыба? — насмехается он с приподнятой бровью, не теряя своей ухмылки. Мне стоит огромных усилий не стереть это самодовольное выражение с его лица ударом.

— Да, — цежу я сквозь зубы, удерживая себя из последних сил. По тому, как он говорит и держится, я уже поняла: он из тех мужчин, что провоцируют ради забавы. Потерять самообладание и обнажить клыки здесь не поможет. Я существую не для его развлечения.

— М-м-м… — тянет он, словно пробуя эту ложь на вкус, решая, нравится ли она ему.

— Должно быть, ты считаешь меня дурой, девчонка, — говорит он, делая шаг вперед. Корабль покачивается под нами, но он не меняет положения, твердо стоя на ногах. — Морские ведьмы не подчиняют себе парней гулом, и они, безусловно, не настолько наивны, чтобы прятаться на пиратском корабле. Особенно на моем.

— И тем не менее, — осторожно говорю я, не отводя от него взгляда. — я здесь.

— И тем не менее, — повторяет он, и его грудь вздымается от возбужденного дыхания.

Ветер с шумом проносится между нами, дергая его плащ и мои волосы. Пространство между нами с каждой секундой кажется всё меньше, и от осознания того, что внизу ждет холодная вода, я забываю, как дышать.

— Если я решу, что ты лжешь, — продолжает он, и его голос звучит почти по-будничному, — я сам выброшу тебя за борт. Я не очень жалую безбилетников. А лжецов — еще меньше.

Прежде чем я успеваю ответить, его взгляд смещается за мое плечо, глаза расширяются. Я оборачиваюсь и вижу слабое пульсирующее свечение под волнами.

Нить света.

Она мигает один раз, мягко и отстраненно, словно звезда, пульсирующая в самых темных глубинах воды. Мерцание, слишком живое для этого места. Даже мои самые смелые мечты не могли создать подобного образа, и на одно захватывающее дух мгновение я замираю в изумлении. Весь мир сужается до этой единственной световой линии, движущейся с тихой уверенностью, прокладывающей путь сквозь черное море, словно серебряная лента, протянутая через чернила. Я прищуриваюсь, следя за ней. Она тянется вдоль борта корабля, не отставая от нас.

Капитан делает шаг к леерам рядом со мной, вся насмешливость исчезает с его лица.

— Она вернулась, — бормочет он, скорее самому себе, чем мне.

Свет пульсирует еще раз, а затем скользит вперед вдоль корпуса, пока угол кормы не скрывает его от наших глаз.

— Что это было? — спрашиваю я и сглатываю, жалея о вопросе, как только он слетает с губ.

Он медленно поворачивает ко мне голову.

— Это, — говорит он, изучая мое лицо с новой силой, — Глим.

Я вспоминаю, как они говорили о нем прошлой ночью, об этом так называемом Глиме. О том, что они хотят следовать за ним в Интермарию.

— И как морская ведьма, — продолжает он, голос снова становится холодным, — ты должна точно знать, что это такое.

Мое сердце пропускает удар, я заставляю свое лицо принять безразличное выражение, вскидывая подбородок выше.

— Разумеется.

Его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем следует. Его серые глаза ищут в моих глаза трещину в той маске, которую я так тщательно создавала. На его лице промелькнуло понимание.

— Разумеется, — эхом отзывается он низким голосом, и теперь я уверена: он знает, что я лгу.

Ветер усиливается, дергая мое платье, и я проглатываю комок, застрявший в горле.

— Что ж, рыбка. Мы поговорим завтра. А пока мне нужно выровнять корабль и приструнить команду. — Он разворачивается и бросает через плечо: — Парни, идите заберите ведьму.

Стеклянная дверь распахивается. На балкон первым ступает широкоплечий пират, неся цепи и кандалы. Вслед за ним — жилистый, с кожаным ремешком в кулаке.

— Ты должна понять, — Сейбл наклоняется ближе, его голос звучит тихо, вызывая у меня дрожь. — Мы не можем позволить морской ведьме бродить на свободе и вытворять свои злобные фокусы. Прости, милая.

Он выпрямляется, и на его губах вновь играет легкая усмешка, словно всё это — лишь спектакль, поставленный для собственного развлечения.

— В трюм ее, — приказывает он, и в его тоне проскальзывает жестокость. — И найдите мою чертову шляпу, — бросает он через плечо и исчезает в камбузе, оставляя своих людей заканчивать работу.

— Только посмейте сунуть этот грязный кож... — Мой крик обрывается, когда жилистый пират впихивает кожаный ремешок мне в рот и туго затягивает его. Вкус соли и старого дубильного вещества заливает язык. Я пытаюсь выплюнуть его, но могу лишь давиться. Другой пират хватает меня за запястья, но я отказываюсь сдаваться без боя. Я вырываюсь, едва не теряя равновесие, а затем, назло, бросаюсь на него. Я наношу удар, который лишь отскакивает от его плеч. Я слепо царапаю воздух, ногти скользят по коже или одежде, пока гнев и страх берут верх над моими действиями.

— Эта — с характером, — бормочет один из них, хватая меня за запястья и защелкивая наручники с металлическим лязгом. Естественно, я тут же проверяю их на прочность, дергая за путы, но железо впивается в кожу больнее, чем я ожидала.

— Ага, точно. Напоминает сестру капитана, — добавляет другой со смешком.

Ненависть жжет в моих глазах, но, хотя они и слезятся, ни одна слезинка не падает. Я не доставлю им такого удовольствия, хотя тяжесть этого момента давит невыносимо.

За один день моя жизнь перевернулась. Судьба не может быть настолько жестокой. Лишить меня хвоста и бросить в лапы пиратам. Гнев острой змеей обвивается в груди — на весь мир, на море, на саму себя. Больше всего — на себя. Я не должна была позволить всему зайти так далеко, но у меня почти не было выбора.

Они без сопротивления ведут меня на орлоп-дек. С каждым шагом конечности наливаются свинцом от истощения, и я понимаю, что прятаться больше негде, поэтому сдаюсь. Воздух в брюхе корабля становится густым. Деготь и соль оседают на языке, обжигая горло. Я не скучала по этому запаху. Они толкают меня в одну из двух клеток, заковывают лодыжки в кандалы и крепят цепи к кольцу, вбитому глубоко в доски. Пират помоложе дергает цепь, проверяя надежность. В его глазах на мгновение мелькает жалость, прежде чем он отворачивается и поворачивает ключ.

— Мэтч, будь добрым малым, принеси леди ведро свежей воды, чтобы умыться, — командует его напарник.

— Есть, — отвечает Мэтч. Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем он поспешно уходит.

— В углу — ведро для нужд. — Напарник кивает на угол, где стоит емкость. Погодите, как я должна...? С закованными запястьями я не могу поднять подол платья. Он читает этот немой вопрос на моем лице, и в его бороде проскальзывает гаденькая ухмылка.

— Разберешься, — бросает он, пожимая плечами. И уходит, не добавив больше ни слова.

Ублюдок.

Я делаю глубокий вдох и шаркаю к стене напротив решетки, а затем позволяю себе сползти по ней вниз, пока не касаюсь холодного пола. Сгущается тьма, а вместе с ней приходит печаль. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в шум воды, бьющейся о корпус, пытаясь найти в этом утешение. На мгновение мне почти удается ощутить гул стаи, взмахи хвостов в темной воде, голос матери, великий мне подняться на поверхность и глотнуть воздуха. Она любила меня, даже когда остальные шептались, что я «неправильная», что сирена, рожденная без хвоста, вовсе не должна была появиться на свет. В конце концов, они все равно бросили меня. Интересно, было ли всё это зря, обрету ли я когда-нибудь хвост, который будет рассекать течение так, как положено? Но я отказываюсь сгинуть в этом чреве из дерева и железа. Я всё еще здесь. И я сделаю так, чтобы это имело значение.

Сквозь опухшие веки клетка постепенно обретает четкость. Соль уже застыла на щеках, и я осознаю, что, должно быть, плакала. В этой камере нет койки, даже клочка соломы. С балок свисают фонари, их свет мягкий и неровный, окрашивающий стены в болезненно-золотой цвет. Цепи висят без дела, поскрипывая при каждом крене судна. Наверху главный люк приоткрыт ровно настолько, чтобы пролить тонкую полоску света на доски пола.

Похоже, команда всё еще оправляется от последствий шторма. Сапоги гулко стучат по палубе, канаты натягиваются на битенгах, голоса то затихают, то вновь звучат громче. Я узнаю плотника, Сейнта, по его ровному тону. Голос капитана сюда не доносится, что меня удивляет — он ведь так любит отдавать команды своим людям.

Я сосредотачиваюсь, просеивая звуки, сопоставляя имена с лицами, которые видела. Плотник Сейнт. Ларк — юнга, которого я подчинила, и который, возможно, помог бы мне даже без моей магии. Мэтч, проявивший проблеск милосердия, хотя я не знаю, как долго это продлится. Его напарник, тот, что усмехался и плевался, не назвал мне своего имени. Пока что я буду звать его Крысой, как и любого, кто выбирает обращаться со мной плохо. Да, это кажется правильным.

И остается капитан, Сейбл. Он явно мне не доверяет. Мои пальцы сжимаются в кулаки, пока края наручников не врезаются в кожу. Ему доставляет удовольствие охотиться на меня на собственном корабле. И нельзя забывать про кожаный ремешок у меня во рту, заставляющий пускать слюни, как больное щеня.

Сейнт. Ларк. Мэтч. Крыса. Сейбл. Я повторяю их имена про себя, привязывая к лицам. Лучше помнить их всех, думаю я, и улыбка трогает мои губы.

Сирена внутри меня пробуждается, полная предвкушения.

Я просыпаюсь от холода. Озноб пробирает до костей, и из-за него почти невозможно собрать мысли в кучу. Когда зубы начинают стучать, я замечаю, что кожаный ремешок исчез. Я трогаю язык, не веря своему счастью, а затем разминаю челюсть, чтобы унять боль. Напрягая слух, я прислушиваюсь, не слышны ли крики или топот сапог по палубе, но — тишина. Должно быть, глубокая ночь.

Рана на ноге всё еще пульсирует, и с каждым толчком боль пронзает меня. Если начнется заражение, я обречена, если только на корабле нет костоправа. Там, где гвоздь проткнул ступню, теперь видна темно-красная корка. Мысль о том, чтобы сорвать импровизированную повязку, вызывает тошноту, но иначе нельзя, если я хочу очистить рану и избежать инфекции. Беглый взгляд на закрытую решетку клетки заставляет меня выдохнуть с облегчением. Мэтч принес мне ведро, пока я спала.

Я ползу к нему, цепи кандалов гремят, волочась по полу, и я стараюсь двигаться так, чтобы никто не проснулся и не обратил на меня внимание. Я знаю, что матросы спят в гамаках в нескольких футах отсюда, по другую сторону люка, их дыхание поднимается и опускается в такт волнам, несущим корабль. Прислонившись к ржавым прутьям, я морщусь от агонии, развязывая кусок парусины на ноге. Кровь присохла к ткани, так что, снимая ее, я снова вскрою рану. Лучше быстро, чем медленно. Я считаю до трех и срываю повязку.

Ткань отрывается с влажным звуком, и боль такой острой вспышкой стреляет вверх по ноге, что пальцы впиваются в доски пола.

Я зачерпываю ладонями воду и начинаю промывать открытую плоть. Жжет, но я знаю, что это необходимо, поэтому дышу через силу, пока дрожь не покидает руки. Закончив, я быстро расправляюсь со своим платьем: отрываю несколько полосок с помощью клыков. Одной из них я перебинтовываю раненую ногу, а остальные тщательно полощу в ведре и вешаю на край, чтобы просохли.

Снова оседая на дерево, я чувствую, как усталость берет верх, размывая края моего зрения. Желудок урчит, сообщая то, что я и так знаю. Звук тихий, но настойчивый. Если я не поем в ближайшее время, силы иссякнут окончательно.

Краем глаза я замечаю движение под лестницей, ведущей на палубу. Я замираю, дыхание перехватывает. Что это было? Осторожно приподнимаюсь, чтобы получше разглядеть узкое пространство, но там никого нет. Отлично, значит, началась стадия галлюцинаций. Я тру виски пальцами, пытаясь взять себя в руки. Если повезет, сон вернется еще на пару часов до рассвета, и я приду в себя.

Я уже собираюсь вернуться в свой любимый угол клетки, когда снова замечаю темную фигуру. На этот раз силуэт виден отчетливо. Пират прислонился к одной из деревянных балок и смотрит в мою сторону. Он не утруждает себя тем, чтобы спрятаться. Его голова склонена набок, будто он с любопытством пытается разгадать меня как загадку.

Как долго он за мной наблюдает? Он что, думает, я буду просто терпеть, как он пялится? Жар заливает лицо, я впиваюсь ногтями в ладони.

— Уходи, — выплевываю я — возможно, чересчур резко для моего нынешнего положения. Но мне плевать. Спина выпрямляется сама собой. Я не позволю этим людям лишить меня чувства собственного достоинства или гордости.

Пират не шевелится ни на дюйм. Вместо этого он склоняет голову на другой бок и скрещивает лодыжки, устраиваясь поудобнее. Я хмурюсь и крепко сжимаю челюсти.

— Если хочешь причинить мне вред, знай: я буду сопротивляться. — Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. Я осторожно сажусь, готовясь защищаться всем, что у меня осталось. Мой взгляд фиксируется на его горле. Хватит ли остроты моих клыков, чтобы разодрать его? Скорее всего.

— Ты загнала себя в довольно неудобное положение. — Его голос спокоен и тих, как море на рассвете в погожий день. Но в нем есть нечто противоестественное, чему я не могу найти объяснения. Это звучит как шепот, отдающийся эхом по всему кораблю, и хотя он стоит в нескольких футах от меня, кажется, будто он шепчет прямо мне в ухо. Я борюсь с желанием закрыть его ладонью.

Этот человек — не человек, он не может им быть. Я уже собираюсь спросить, кто он и что такое, когда он делает шаг ближе к моей клетке, аккуратно заложив руки за спину. Его осанка прямая и гордая, он идет ко мне широкими шагами, хотя доски не скрипят под его весом. Может, я все-таки галлюцинирую?

Я часто моргаю — раз, другой.

— Ты боишься меня? — спрашивает он, словно оскорбленный моей реакцией, теперь почти вплотную стоя у решетки.

Боишься меня?

Боишься меня?

Боишься меня?

Его голос окружает меня, множась снова и снова. Я стискиваю зубы, всё мое тело деревенеет, пока я не свожу глаз с незнакомца. Я вижу лишь его силуэт — тьма поглощает всё остальное, и лунный свет не особо помогает. Пульс стучит в ушах, смешиваясь с его голосом.

— Да, — удается мне выдавить сквозь сжатые зубы.

Нет смысла лгать. Мне страшно.

Он подходит вплотную к прутьям, вероятно, глядя на меня сверху вниз, хотя это трудно понять — его черты лица мерцают и расплываются по краям. Интересно, как я выгляжу в его глазах? Мое рваное платье, грязь, синяки, кровь. Я едва узнаю саму себя. В Аурелите я была бедна, но у меня была чистая одежда и еда, пусть и краденая. Это была не лучшая жизнь, но она была моей. Горло сдавливает от мысли о том, что я оставила позади.

— Не бойся меня. Я тебе не угроза. Никогда ею не буду. А вот они — да. Ты должна сказать ему правду. — Он приседает перед решеткой, одна рука небрежно обвивает холодный металл. Я пытаюсь разглядеть черты его лица, но нахожу лишь неестественно темные, черные, пустые глаза. Очертания его рук слегка мерцают, окутанные тусклым серебристым светом. Что-то в нем притягивает меня, несмотря на страх, ползающий под кожей.

— Кому?

— Капитану.

— Какую правду?

Его взгляд задерживается на чешуйках, рассыпанных вдоль моей ключицы. — Ты знаешь, какую правду.

Я медленно вдыхаю и выпускаю воздух сквозь зубы, стараясь, чтобы он не услышал дрожь. Как он может знать правду обо мне? Они думают, что я ведьма. Я не давала им повода считать иначе. Я отворачиваюсь, делая вид, что изучаю пол, хотя кожа горит под его пристальным взглядом.

— Не притворяйся дурочкой, девчонка, — его голос меняется, превращаясь в тихое предупреждение. — Я видел, как ты гудела для юнги. Прекрасный звук, кстати. Я был впечатлен и могу признать, что даже меня он почти привлек.

Моя челюсть сжимается, когда я снова смотрю на него, не желая доставлять ему удовольствия видеть мой страх. Слабое подергивание касается угла его рта, и я не могу понять, насмешка это или жестокость. Возможно, второе. Если я скажу капитану правду, как он предлагает, меня ждет смерть, о которой сложат песни.

— Почему я должна говорить ему правду? Он выбросит меня за борт.

Он наклоняет голову, размышляя. Его вторая рука обхватывает следующий прут решетки. Свет сверху слабо блестит на его костяшках, заставляя их исчезать. Я шевелюсь, цепь на лодыжке скрежещет по полу.

— Может быть. Но он ненавидит одну вещь больше, чем сирен, и это лжецы.

Лжец.

Лжец.

Лжец.

Это слово повисает в воздухе, заставляя желудок сжаться.

— Ты, кажется, хорошо знаешь капитана, — бормочу я, снова поднимая голову, пытаясь понять, откуда исходит его голос, но он словно звучит отовсюду. От корпуса позади меня, от ступеней, ведущих на палубу, из каждого темного угла.

— Смутно.

По орлоп-деку отдаются шаги. Мы оба смотрим в сторону дальнего конца и замолкаем. Мое сердце замирает на удар, а затем снова бросается вскачь. Когда звук стихает, он поворачивается ко мне и понижает голос:

— И еще кое-что. Убедись, что Глим не исчезнет снова. — Он опускает взгляд, изучая мою фигуру. — И попроси новое платье. У них полно нарядов после последнего рейда, и я думаю, изумрудное будет смотреться на тебе изысканно.

Мои брови взлетают вверх раньше, чем я успеваю это остановить. Он что, играет со мной? Я даже не реагирую на его попытку флиртовать. Но что меня действительно интригует, так это упоминание Глима — серебряного света, за которым следуют пираты.

— С чего ты взял, что я могу помешать Глиму исчезнуть?

— Глим появился, когда ты ступила на «Ноктис», — говорит он, словно это нечто само собой разумеющееся.

Я собираюсь расспросить его о Глиме подробнее, но тут снова слышится стук сапог. Я замираю и бросаю взгляд на ступени, а затем обратно, но его уже нет. Пространство, которое он занимал, теперь кажется холоднее, пустым. Он словно растворился в тенях.

Ко мне приближается фонарь, свет разливается по доскам пола.

— Что за шум? — бормочет пират передо мной, медленно, словно только что проснулся. — Кто снял кожаный ремешок?

Я цепенею, сердце пропускает удар. Я почти готова рассказать о призраке, которого только что встретила, но вовремя останавливаю себя.

Он не хотел быть замеченным, и я сомневаюсь, что они бы мне поверили в любом случае.

— Не знаю. Я проснулась, а его уже не было. — К счастью, ложь никогда не была для меня проблемой. Я лгу без колебаний — вероятно, это оставшийся от сирен инстинкт.

Пират вздыхает и трет виски свободной рукой, явно не убежденный. Его глаза на мгновение скользят к цепям, а затем возвращаются ко мне.

— Мне придется надеть его обратно. Капитану не понравится, если кто-то его ослушался. — Он ставит фонарь на пол снаружи моей клетки, свет отражается в его медово-карих глазах. Я замечаю, что они добрые, но в них также читается жалость.

— И попей, девчонка. Выглядишь неважно, — добавляет он и прочищает горло.

Я подползаю к ведру, зачерпываю воду ладонями и пью, пока жжение в горле не отступает. Прохладная жидкость немного приводит меня в чувство. Он открывает клетку и заходит внутрь, подбирая кожаный ремешок там, где я спала. Его сапоги поскрипывают по доскам, когда он приседает передо мной.

— Спасибо, — выдавливаю я, надеясь, что он слышит искренность в моем голосе. Пальцы подергиваются на коленях. — Как тебя зовут?

Он изучает меня мгновение, затем быстро бросает взгляд в сторону, прежде чем снова посмотреть на меня. — Грим.

Он делает знак повернуться. Я колеблюсь всего секунду, прежде чем подчиниться. Он убирает мои волосы, кладет ремень мне на язык и затягивает его узлом за головой. От неприятного ощущения глаза немедленно наполняются слезами.

Я оглядываюсь в его сторону и пользуюсь моментом, чтобы получше рассмотреть своего пленителя. В свете фонаря я вижу, что у него рыжие волосы, а лицо обрамляет короткая борода. Он выглядит старше юнг, и на лице видны шрамы. Должно быть, ему за тридцать. Нос искривлен, словно его много раз ломали. Но он не выглядит жестоким. Он похож на парня, воспитанного морем, а море беспощадно.

Он встает и выходит, снова запирая дверь. Звук поворачивающегося ключа разносится эхом по орлоп-деку.

— О, и еще, девчонка, — добавляет он, слегка обернувшись, — перестань разговаривать сама с собой посреди ночи. Подумают, что ты сошла с ума.

Он оставляет фонарь у клетки и исчезает в темноте.

Только сейчас я понимаю, что он так и не спросил моего имени. Я сижу неподвижно, глядя на слабое свечение на полу. Сердце все еще не успокоилось. В воздухе подозрительно тихо, словно сам корабль прислушивается.

Призрак больше не приходит.

— Госпожа, — шепчет чей-то голос. Я борюсь с желанием оставить тяжелые веки закрытыми. Все тело ноет после сна на твердом и неровном полу. Хотя, честно говоря, я почти не спала после встречи с призраком.

Когда зрение проясняется, я вижу, как сквозь прутья решетки на меня смотрит юнга Ларк. Ночь наконец уступила место утру, и мягкий свет заливает орлоп-дек, придавая ему слабый золотистый оттенок.

Цепи впиваются в кожу, когда я пытаюсь приподняться и ответить ему, но кожаный ремешок всё еще сжимает мои челюсти, и вместо слов в горле застревает слюна. Ларк хмурится, в его широко распахнутых глазах мелькает страх. Меньше всего на свете я хочу, чтобы этот мальчишка боялся меня. Я пытаюсь улыбнуться ему, но получается жалкая гримаса.

— Я принес вам завтрак, — говорит он, указывая на тарелку с сухарями из муки и воды и соленой рыбой. Должно быть, он просунул ее в клетку, пока я спала.

Один лишь вид еды заставляет мой желудок отозваться глухим рычанием. Если бы я и так не давилась слюной из-за ремешка, я бы начала пускать их прямо сейчас.

— Приказ капитана, — быстро добавляет он. — Но я должен предупредить... возможно, это ваш последний прием пищи, — он запинается. — Если вы, э-э...

Я склоняю голову, глядя на него. Если я что? Если я выполню его нелепые приказы? Если я буду потакать каждой их прихоти как пленница? Я могу придумать сотню причин, почему эта еда может оказаться последней. В этой беспощадной жизни каждый обед ощущался как последний. Ларк переминается с ноги на ногу, его челюсть напряжена, выдавая нервозность. Он забыл? Его глаза расширяются еще сильнее, он оглядывается по сторонам, словно ищет ответ в тенях. Значит, забыл. И он уже понимает, что переспрашивать капитана чревато последствиями для юнги.

— Если будете вести себя хорошо, — выпаливает он, пытаясь придать голосу грубость, подражая лаю капитана. Готова поспорить, это совсем не то, что на самом деле сказал ему Сейбл. Его пальцы сжимаются в кулаки, хотя я знаю, что он сердится на себя, а не на меня. — Ешьте.

Я указываю на ремешок во рту. Он вздыхает, кивает и торопится по крутым ступенькам на главную палубу. Секунды спустя он возвращается с ключом в руке. Похоже, команда не доверяет ему ключ после того, как он помог мне в первую ночь. Замок щелкает, дверь клетки открывается. Он осторожно оглядывает меня, словно я опасный зверь, готовый броситься в любой момент, затем обходит и развязывает ремень. Когда тот падает на пол, я со стоном облегчения разминаю челюсть, двигая ею во все стороны, что было невозможно раньше.

— Не смейте применять на мне свою магию, ведьма.

Ларк отступает из клетки и запирает дверь. Он вздыхает, явно обрадованный тем, что оказался вне зоны моей досягаемости. Несмотря на все его попытки казаться крутым, я вижу, что он напуган, и это чувство мне неприятно. Поэтому я наконец выдавливаю слабую улыбку.

— Ларк, пожалуйста, знай, что я не хочу причинить тебе вреда. Я использовала магию лишь как меру предосторожности. Я не могла рисковать тем, что ты поднимешь шум и сбежится вся команда. И даже ты должен признать, что мой страх перед ними оправдан, учитывая, в какой ситуации я оказалась, когда меня поймали.

Ларк бросает взгляд в сторону, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь. Он снова подходит к клетке и понижает голос: — Так вы действительно ведьма?

— Что-то вроде того, да, — отвечаю я с улыбкой.

— Тогда вы можете нам помочь? — спрашивает он вполголоса, и его глаза ищут ответа в моих, словно он заранее знает, что этот ответ причинит боль.

— Помочь… вам? — переспрашиваю я.

Говорит ли он снова о той нити света, о Глиме? Он открывает рот, чтобы ответить, но тут с палубы по ступеням спускается Грим.

— Довольно, парень, — приказывает он. — Иди помоги Сейнту с пробоинами в трюме.

Пока Ларк поспешно удаляется, я хватаю тарелку, словно дикий зверь, и начинаю запихивать еду в рот. Мне нет дела до того, как я выгляжу. Сухарь — что ж, он твердый, как и ожидалось, но не заплесневелый, что стало приятным сюрпризом. Рыба на удивление хороша. Разумеется, я люблю рыбу. Это было единственное, что я ела до семи лет. Мама настаивала, хотя отец был не в восторге. Не помню точно почему, но полагаю, он хотел, чтобы я знала жизнь, отличную от жизни сирены. Мы едим ее сырой, а не приготовленной, как предпочитают люди, и голова — самая вкусная часть. Я проглатываю ее почти не жуя.

Грим тихо смеется и прислоняется к прутьям решетки.

— Я принесу еще позже. У нас ее полно. Команда сначала будет есть свежие продукты, которые мы «организовали» в Канторе.

— «Организовали»?

— Украли, — отвечает он, пожимая плечами и сдерживая улыбку.

Я поднимаю взгляд, встречаясь с его ореховыми глазами.

— Спасибо, — бормочу я, удивляясь тому, насколько слабо звучат эти слова.

— Мы покинем Море Корон через пару дней, и при прохождении Интермарии ожидаются сильные течения. Полагаю, капитан захочет поговорить с тобой до этого. Но должен предупредить, девчонка: настроение у него скверное.

— А у него вообще бывает хорошее настроение? — бросаю я вызов и тут же жалею об этом.

Он выпрямляется и смотрит на меня так, словно я оскорбила его лично, а не его капитана. Секунду он кажется рассерженным, но затем его взгляд смягчается. Моргнув, он отводит глаза, и его поза становится менее напряженной. Когда он снова встречается со мной взглядом, на его губах играет слабая улыбка. Я тихо выдыхаю с облегчением.

— Иногда, девчонка. Надеюсь, ты когда-нибудь это увидишь.

Я киваю и смотрю ему вслед, а затем замечаю кожаный ремешок у своих ног. Он не надел его обратно. Я раздумываю, стоит ли использовать свой гул, но далеко я всё равно не уйду. Мы посреди Моря Корон, и если он прав насчет близости Интермарии, то поблизости нет ни одного острова.

Поэтому я сижу и жду, как послушная пленница.

Сгорая от скуки, я пересчитываю шпангоуты корабля.

— Шестьдесят пять, — бормочу я, лежа на спине. Должно быть, прошли часы с тех пор, как Ларк принес мне еду, и я прибегла к отчаянным мерам, чтобы не уснуть.

— Уже скучаешь, рыбка?

Черт возьми. Это не тот голос, который я хотела бы слышать. Его голос. Капитан. Сейбл. Я сажусь и оборачиваюсь к нему; он стоит прямо перед моей затхлой клеткой. Пульс подскакивает, воздух застревает в горле. Клянусь морями, у этого человека талант до смерти пугать меня. На нем черный сюртук, а на голове — треуголка, отбрасывающая тень на лицо. Белая льняная рубашка распахнута, открывая вид на широкую грудь, и я ненавижу то, как сбивается мое дыхание при этом зрелище. На шее слоями висят амулеты, похожие на вырезанные из кости. Под глазами темные, глубокие фиолетовые круги — похоже, прошлую ночь он провел без сна. Его темные спутанные кудри покоятся на голове, словно корона. Если бы он не был пиратом и моим тюремщиком, я, возможно, сочла бы его красивым. К несчастью, он и то, и другое. И один его вид воспламеняет меня чистой яростью.

— В этой отвратительной клетке у узника очень мало развлечений, уверена, даже ты это понимаешь, — мой голос дрожит, но я держу подбородок высоко. — Нет нужды держать меня взаперти, как животное. Я не причиню вреда и покину ваш корабль, как только представится возможность.

Я медленно поднимаюсь, чтобы оказаться ближе к уровню его глаз, но он все равно остается таким высоким, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него, и я одариваю его своим самым свирепым взглядом.

— С чего ты взяла, что мы вообще зайдем в какой-нибудь порт? — спрашивает он, и на его лице расплывается ухмылка. Вот опять этот дразнящий тон, от которого у меня мурашки бегут по коже.

Я сужаю глаза еще сильнее, но он не отводит взгляда ни на секунду. Жар расползается по моей шее, но я не моргаю первой. Я не могу устоять перед вызовом, вспыхнувшим в его глазах.

— А с чего ты взял, что мне нужна гавань? Я с радостью пройдусь по доске, как только увижу берег.

Мой ответ застает его врасплох; его глаза расширяются лишь на мгновение, прежде чем он возвращается к прежнему суровому выражению лица.

— Я не веду переговоры со своими пленниками, — говорит он. — Но ты ответишь на мои вопросы, когда я, черт возьми, их задам.

Он поворачивается, чтобы придвинуть стоящий рядом табурет к клетке, но вместо того, чтобы сразу сесть, сначала изучает меня, словно что-то во мне кажется ему неправильным. Его взгляд скользит по моим белым волосам, по чешуе, а затем задерживается на раненой ступне. Если он и замечает испачканную кровью повязку, то не комментирует это. Только после этого он опускается на табурет, упираясь локтями в колени, со слабо сцепленными пальцами. Он выглядит собранным, но напряжение в линии его плеч выдает обратное.

— Кто перерезал швартовый конец? — спрашивает он, слегка подаваясь вперед.

— Я не понимаю, о чем ты, — осторожно отвечаю я. Если я скажу ему, кто это сделал, это вызовет лишь еще больше вопросов.

Его челюсть сжимается.

— Ты была на том причале, — продолжает он. — Мой корабль не дрейфует на свободу случайно. Кто-то отвязал его. — Его глаза слегка сужаются. — Я видел через окно в своей каюте, как ты убегала от нескольких мужчин.

Нежеланные воспоминания прокрадываются в мой разум: их голоса, сапоги, барабанящие по палубе вслед за бешено бьющимся сердцем.

— Я не была с ними, — говорю я, избегая его взгляда.

— Я не это спрашивал, — отрезает он. Его взгляд смещается к задней части моей клетки, на мгновение теряет фокус, а затем снова впивается мне в лицо. Он резко встает, табурет с неприятным скрежетом елозит по доскам.

— Кто, — он делает глубокий вдох носом, а затем так же медленно выдыхает, — были те люди?

Прикусив губу, я лихорадочно ищу правдоподобное объяснение, в которое он мог бы поверить, но в голову ничего не приходит.

— Охотники.

Его взгляд становится острее.

— Охотники на что, если быть точным?

У меня перехватывает дыхание. При моем замешательстве его губы кривятся в усмешке, словно он уже ухватился за край маски лжи, которую я так старательно создавала, и может сорвать ее с моего лица, когда только пожелает.

— На что они охотятся? — давит он, подходя ближе к прутьям.

Корабль внезапно взмывает вверх, а затем резко падает, и впервые за всё время он теряет равновесие. Его глаза снова метнулись в сторону, к пустому пространству рядом с лестницей, словно он что-то там искал.

— Они охотятся… на разное, — говорю я, хмуря брови и пытаясь разглядеть то место, куда он так упорно смотрит.

— Недостаточно хороший ответ, — тянет он. Его пальцы сжимают железо решетки, словно ему нужна точка опоры. — Ты подчинила Ларка своим пением. У тебя чешуя рассыпана по этой красивой, бледной коже. И ты смеешь лгать мне, что ты ведьма. — Его голос понижается. — Что? Думала, я не замечу?

В его глазах вспыхивает гнев, прежде чем они темнеют до черноты.

— Ты мне лжешь, — говорит он, и голос его звучит сухо и напряженно.

— Я не могу иначе, — шепчу я, и даже мне самой этот голос кажется слабым и неправдоподобным.

Его губы сжимаются в тонкую полоску. Я вижу, что терпение его на исходе. Когда он тянется к замку, я отступаю назад, пытаясь увеличить расстояние между нами. Дверь со стоном открывается, и он делает шаг в клетку. Мои пальцы сжимаются в кулаки, я оцениваю пространство за спиной — стена уже слишком близко. Есть только одна причина, по которой он мог открыть эту дверь: он пришел вырвать из меня правду.

— Ты всерьез рассчитываешь, что я в это поверю? — он начинает кружить вокруг меня медленными, расчетливыми шагами. — Что ты всего лишь какая-то безобидная ведьма с тягой к чешуе? Уверен, ты сама понимаешь, как абсурдно это звучит.

Я не смею пошевелиться. Даже дышать боюсь. Конечно, он мне не верит. Я и сама не верю собственной лжи. Я прикусываю язык, заставляя себя молчать, хотя каждый инстинкт внутри кричит — бежать, оскалить зубы, сделать хоть что-то.

— Видишь ли, моя сестра — морская ведьма, — продолжает он, и его слова звучат чуть тише. Он останавливается у меня за спиной, и от его близости меня пробирает дрожь. — Так что я чертовски много о них знаю. И я знаю наверняка: они не могут выбирать облик по своему вкусу. Моя сестра, если бы могла, выбрала бы прекрасную, сияющую чешую. Но вместо этого она застряла в форме живого рифа.

Он продолжает кружить вокруг меня.

— Так что попробуй снова, — говорит он, внезапно замирая.

Мое сердце бьется так громко, что он наверняка его слышит, учитывая, как близко он стоит.

— Кто ты? — спрашивает он, сузив глаза до узких щелочек. — Кодекс требует трибунала. Но я не терплю лжецов, и я не могу рисковать, оставляя тебя на борту, если не знаю, кто или что ты такое. Поэтому советую прекратить лгать, если не хочешь, чтобы я отрезал твой язык и скормил его рыбам.

Мое дыхание становится тяжелым. Пиратский трибунал. Отец рассказывал мне о них. Один член команды совершил ошибку — мне не сказали, какую именно, — и все они голосовали, решая его судьбу. Его бросили на крошечном островке посреди моря. Грим не лгал, когда говорил, что у капитана дурное настроение. Я вспоминаю слова призрака — о том, что я должна сказать ему правду. Несмотря на это, я думаю о том, чтобы снова соврать, выдумать что-то еще, создать новую ложь, чтобы спрятаться. Но я знаю: он распутает каждую ниточку моей лжи, пока всё полотно не расползется у него в руках.

— Я… — Горло перехватывает.

Он ждет, расставив ноги, словно человек, готовящийся к удару. Он уже знает, кто я. Я вижу это по тому, как он внимательно наблюдает за мной, словно только и ждет подтверждения. Если я произнесу это, пути назад не будет. Никаких притворств. Мой язык кажется свинцовым, и мне кажется, что в тот момент, когда я произнесу это вслух, земля уйдет у меня из-под ног.

— Я сирена.

Мое признание — лишь шепот, но достаточно громкий, чтобы он услышал. Слеза срывается из переполненных глаз, увлажняя щеку.

— По крайней мере, я думаю, что я сирена, — мой голос срывается.

В мгновение ока он выхватывает кинжал из ножен на поясе, рывком притягивает мою спину к своей груди и прижимает холодное лезвие к горлу. Мое тело цепенеет. Нижняя губа дрожит, когда я пытаюсь сдержать слезы. Я не смогла бы извлечь из горла ни звука, даже если бы захотела. А если бы и смогла, это всё равно не успокоило бы его. Он подобен шторму, гремящему над Морем Корон. Разрушительный и беспощадный.

— За двадцать девять лет я ни разу не слышал о сирене без хвоста, — выплевывает он мне в ухо, вдавливая кинжал так глубоко, что лезвие едва не прорезает кожу, а его рука сковывает меня, как железная клетка.

— Я говорю правду, — выдыхаю я, и коленки мои подгибаются. Какой бы дурой я ни была, открывая ему свой секрет, только глупец стал бы уверять пирата, что он сирена, не являясь ею на самом деле. Даже он должен понять это сквозь пелену своего гнева.

Он замирает, взвешивая, стоит ли мне верить. Затем, очень медленно, он отстраняет кинжал.

— Значит, мое прозвище для тебя было не так уж далеко от истины, рыбка, — наконец говорит он и позволяет кончику лезвия прочертить линию по шее, пока оно не соскальзывает на чешуйки, покрывающие мою ключицу.

— Готов поспорить, ты знаешь, что такая чешуя стоит целое состояние? — шепчет он мне в ухо. — Может, мне стоит пересчитать их и решить, стоит ли вырезать их из твоей плоти?

Он собирает мои волосы и перекидывает их через плечо, словно проверяя наличие чешуи с другой стороны, и я ненавижу то, как мое тело откликается на эту близость — дрожь пробегает по позвоночнику. От него пахнет солью и пряностями, словно он носит в себе само море, хочет того или нет. Он медлит, его дыхание едва ощутимо касается моей шеи, и я сжимаю пальцы в кулаки, заставляя себя не реагировать.

Мы оба вздрагиваем, когда люк наверху с грохотом распахивается, разрывая тяжелую тишину. Свет заливает орлоп-дек.

— Сейбл. — Голос Грима разрезает пространство между нами.

Тело Сейбла за моей спиной каменеет, а в голове у меня наступает пустота. Я отсчитываю время по ударам сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Наконец его хватка ослабевает, и он опускает нож. Мои ноги подгибаются, когда воздух с жадностью врывается в легкие, и он удерживает меня в вертикальном положении дрожащей рукой на моей талии. Я отчаянно хватаю ртом воздух, как делаю это после всплытия на поверхность, когда очередная попытка обернуться проваливается.

Я спотыкаюсь, делая шаг вперед и увеличивая расстояние между нами. Обернувшись, я вижу, что он уже смотрит на Грима, а мышцы на его щеках подергиваются от гнева.

— Она сирена, — говорит он. Его голос звучит ровно, но в нем уже нет той яростной остроты, что была мгновение назад. — Хотя, по-видимому, сломанная.

«Сломанная». Это слово жжет, как соль на открытой ране. Я слежу за ним, словно добыча, ожидающая прыжка хищника. Он достает ключ из кармана бриджей и опускается на корточки, чтобы отпереть кандалы на моих лодыжках. Железо с лязгом размыкается, он поднимает на меня взгляд, и гнев исчезает с его лица.

Я хмурюсь, пытаясь понять, что вызвало такую внезапную перемену, но не нахожу ответа. Я не знаю, с какими внутренними демонами он борется, но это не оправдывает угроз. Когда он выпрямляется и выходит из клетки, он избегает моего взгляда.

— Это многое объясняет, — говорит Грим, внимательно оглядывая меня. Мне не нравится то, как он теперь на меня смотрит: словно я — риск, требующий тщательной и точной оценки. Поджав губы, он бросает суровый взгляд на мои ноги.

— Но это порождает куда больше новых вопросов. — Его глаза снова встречаются с моими, и я замираю, готовясь к главному из них: почему у меня ноги, а не хвост. На этот вопрос я не могу ответить. Я заставляю себя стоять неподвижно, хотя всё внутри требует отвернуться. Если я покажу хоть каплю страха, он воспользуется этим. Наконец Грим разрывает напряжение и смотрит на своего капитана.

— Какие будут приказы, кэп?

Сейбл трет рукой губы, размышляя, по-прежнему не глядя на меня.

— Уведи ее под квартердек, — наконец произносит он. — Она ранена. Она не может оставаться здесь, если море прорвется сквозь корпус. Она потеряет слишком много.

Он разворачивается и поднимается по лестнице, не сказав больше ни слова. Грим шумно выдыхает носом и делает мне знак выходить.

— Тебе нужно к костоправу, — говорит он. — Ты кровоточишь, а корабль еще не полностью заделан. Ты правда хочешь быть здесь, если хлынет вода, забирая воспоминание за воспоминанием, пока не останется ничего, что можно было бы отдать?

Я сжимаю челюсти так сильно, что боюсь — зубы раскрошатся. Я упряма, и иногда принимаю неверные решения. Могу признать это, учитывая мое положение. Я гадаю, не ловушка ли это и почему им вообще есть дело до того, потеряю ли я память. Ловушка или нет, мне нужен лекарь, поэтому я решаю принять предложенное мне милосердие и, пошатываясь, выхожу из клетки.

Грим помогает мне подняться по лестнице на главную палубу; мои запястья все еще скованы наручниками. Яркая синева безоблачного неба слепит меня, я жмурюсь, пытаясь привыкнуть к свету. Паруса лениво хлопают, ловя ветер, дерево скрипит, когда матросы натягивают канаты. Воздух пропитан острым запахом соли.

Похоже, слух о том, что я сирена, еще не распространился — судя по любопытным, но отнюдь не испуганным взглядам команды. В углу палубы Ларк трет доски пемзой, и я медленно улыбаюсь ему. Кажется, мальчишка получил наказание за то, что забыл мое сообщение. Как обычно, его глаза на мгновение расширяются, но к моему удивлению, он в ответ робко улыбается мне. Я вычеркиваю его имя из списка тех, кому собиралась отомстить.

— Давай, у нас мало времени. Сюда. — Он указывает на кормовую часть палубы, и я неловко ковыляю впереди него, каждый шаг посылает новую волну боли вверх по ноге. Мы входим в тяжелую дверь, ведущую на квартердек, и идем по узкому коридору. По обе стороны тянутся ряды дверей, я насчитываю шесть темных проемов. В конце показывается деревянная дверь, украшенная витражным стеклом. Должно быть, она ведет в капитанскую каюту. Грим проводит меня по коридору и достает ключ из кармана бриджей, когда мы останавливаемся у последней двери справа. Он быстро расправляется с моими наручниками и снимает их, не говоря ни слова.

Грим наклоняется, чтобы толкнуть дверь в небольшую, тускло освещенную комнату. Резкий запах рома и трав ударяет в нос, и я мгновенно узнаю его. Одна из немногих вещей, которые я отчетливо помню с того недолгого времени, что провела на корабле отца, — это случай, когда я залезла на такелаж и упала, растянув лодыжку. Отец отвел меня к костоправу, и в той комнате пахло точно так же. На большинстве кораблей его называют «хирургом». Он вправляет кости, обрабатывает раны и, если нужно, проводит ампутации. К счастью, моей лодыжке тогда потребовался только бинт.

Пожилой мужчина сидит за большим деревянным столом, и по красным пятнам, впитавшимся в волокна дерева, я могу догадаться, для чего он используется. Стена уставлена встроенными полками и импровизированными стеллажами, на которых стоят банки и бутылки. На гвоздях висят железные инструменты, и, клянусь морями, надеюсь, что ни один из них не будет использован на мне.

Мой взгляд возвращается к пирату, который теперь смотрит на меня. Он хмурит седые брови. Его кожа выглядит дубленой и изношенной, вероятно, от бесчисленных лет, проведенных в море в дурную погоду. Глаза кажутся усталыми, но в них светится мудрость и тепло. Он пугает меня гораздо меньше, чем большинство мужчин, и свернувшийся в желудке ком страха ослабевает от этой мысли.

— М-м, — наконец произносит он, разряжая обстановку. — Садись сюда, девчонка. Дай-ка посмотрю, с чем мне придется работать.

Когда я не двигаюсь, Грим слегка подталкивает меня в спину по направлению к хирургу. Дверь за моей спиной закрывается с протяжным скрипом. Я сажусь на деревянный стол, как он и просил.

— Капитан уже подозревал, что ты дочь моря, но хотел услышать это от тебя. Хотя он сегодня не в духе и…

— Я не хочу это слышать, — перебиваю я. Мой голос звучит громче, чем я намеревалась. — Простите. Просто я не думаю, что его поведение можно оправдать, сэр.

На его губах играет улыбка. — Меня не называли «сэр» уже очень, очень давно. Можешь звать меня Хэрроу.

Я одариваю его кривой усмешкой и тереблю подол платья, пока мои ноги болтаются над полом.

— Эрис.

— Эрис. Необычное имя для сирены, не находишь? — Он наклоняет голову в ожидании реакции, но когда я молчу, приступает к работе. Поднимая мою ногу, чтобы осмотреть ее, он даже не морщится, лишь приподнимает одну седую бровь. Вероятно, он видел вещи и похуже.

— Как это случилось?

— Гвоздь, — просто отвечаю я. — Когда я пряталась в трюме. Я была недостаточно осторожна.

Он использует ткань и воду, чтобы очистить рану, затем промывает ее ромом и заклеивает липким веществом, которое пахнет дегтем и медом.

— Мы должны очищать и менять повязку ежедневно, чтобы избежать заражения, — объясняет он, и я уже давно не чувствовала такой заботы.

Он оставляет меня наедине, чтобы я могла умыться остатками воды, и дверь снова скрипит, когда он выходит из комнаты. Я тянусь к своему грязному платью, но стук в дверь останавливает меня. Меня удивляет, что пираты способны на такой цивилизованный и деликатный поступок, как стук. Озадаченная, я подхожу к двери и прижимаюсь ухом к дереву, пытаясь понять, кто по ту сторону. Колеблясь, я открываю дверь ровно настолько, чтобы выглянуть. Там никого нет.

Что-то заставляет меня опустить взгляд. Аккуратно сложенное, у моих ног лежит самое красивое платье, которое я когда-либо видела.

Ткань глубокого изумрудного цвета.

Я хмурюсь, снова заглядывая в коридор, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает. То, как аккуратно сложено платье, не оставляет сомнений: его положили сюда специально для меня. Дрожащими руками я подхватываю ткань. Улыбка трогает мои губы, когда я закрываю дверь и прижимаю наряд к себе, с благоговением разглядывая его. Глубокий изумрудный цвет не оставляет места сомнениям. Призрак сказал, что он мне подойдет. Это не может быть совпадением — нет, это подарок от него.

Мне плевать, как глупо это выглядит: то, что простая красивая вещь способна вызвать у меня улыбку, даже когда я нахожусь в плену. Это кажется маленьким актом неповиновения моей судьбе — то, что я могу выбрать и найти крошечную искру счастья в этом таинственном подношении. Что я не сломаюсь, сколько бы давления на меня ни оказывали.

Я наслаждаюсь ощущением ткани, когда она скользит по телу, натягиваю корсет и затягиваю шнуровку так туго, как могу сделать это сама. Я провожу рукой по гладкому, сияющему материалу и не могу не сравнить его с чешуей моей матери. То, как он переливается из глубокого черного в насыщенный изумруд при каждом движении, напоминает мне, как ее ониксовая чешуя отливала тем же густым зеленым цветом, когда на нее падали лучи солнца. Тот самый зеленый, что прячется в тенях и загорается, только если подойти достаточно близко.

Лиф идеально облегает мою фигуру, усыпанный темными камнями, каждый из которых блестит в полумраке, как звезды в полночь. Мягкие спущенные рукава ниспадают на руки, обнажая кожу, но не открывая ничего лишнего. Юбка струится длинными гладкими атласными линиями, ткань ложится на пол так непринужденно, словно создана для того, чтобы свободно развеваться на ветру.

Дверь снова скрипит, и входит Хэрроу.

— Что ж, осмелюсь сказать, выглядишь ты гораздо лучше, девчонка. — Теплая улыбка расплывается по его лицу, и только сейчас я замечаю пару золотых зубов.

Я киваю и пытаюсь улыбнуться в ответ. — Я и чувствую себя лучше. Похоже, среди вас бродит очень щедрый призрак.

Улыбка старика гаснет, как только он слышит слово «призрак», и он быстро качает головой.

— Лучше не говори с ними, Эрис. Это лишь удерживает их от места, где они должны быть, — говорит он пониженным, серьезным голосом.

Я одариваю его недоуменным взглядом и скрещиваю руки за спиной.

— А где они должны быть?

— В покое. Разговоры с ними и признание их реальными существами лишь делают их беспокойными.

Я набираю воздуха в грудь, чтобы задать следующий вопрос, но не успеваю — кто-то, стоящий в дверном проеме, прочищает горло. Я выглядываю из-за плеча Хэрроу и вижу Грима. Он стоит, скрестив руки на широкой груди.

— Хватит историй о призраках, старик, — приказывает он, и я со вздохом разочарования опускаю глаза. Конечно, он появился именно тогда, когда всё стало по-настоящему интересно. Я закатываю глаза — это мой первый выпад в сторону этих мужчин. Единственная реакция, которой я добиваюсь — слегка приподнятая бровь и сжатая челюсть.

— Да, ты прав, Грим. Не хочу тебя пугать, девчонка, — говорит Хэрроу, проходя мимо меня в комнату. Я замечаю, что он не слишком твердо стоит на ногах, его шаги слегка неровны.

Грим держит в руках мои наручники, явно намереваясь надеть их обратно. Но я не хочу уходить, не поблагодарив Хэрроу еще раз, и снова поворачиваюсь к нему.

— Спасибо, что зашили меня.

Он смеется в ответ — глубоким, искренним смехом, от которого морщины на его лице становятся еще глубже. — Для этого я здесь, Эрис.

Я протягиваю запястья, чтобы он мог надеть кандалы, не желая злить его, и Грим мгновенно запирает их. Я замечаю, как он бросает быстрый, нахмуренный взгляд на мое платье, но ничего не говорит. Он слегка дергает за цепь, проверяя надежность, прежде чем повести меня по коридору. Мы проходим мимо вереницы дверей, пока проход не сужается и не упирается в одну-единственную дверь в конце — капитанскую каюту. Прямо перед тем, как мы доходим до нее, справа в стене обнаруживается ниша, забранная железными прутьями. Внутри горят фонари — их там слишком много для такого узкого пространства.

Грим перестает тянуть меня, как только мы оказываемся перед дверью капитана. Изнутри доносится шипение множества голосов; один из них принадлежит Сейблу — его тон серьезен и властен, как всегда. Остальные голоса мне незнакомы, но звучит много оскорблений. Похоже, они спорят.

Нахмурившись, я бросаю взгляд на клетку. Мое усталое тело расслабляется от облегчения, когда я замечаю койку в углу. Но сердце пропускает удар, стоит мне разглядеть железные прутья, намертво прикрученные к корпусу, чтобы удерживать пленницу. Чтобы удерживать меня. В этот момент я страстно жажду моря. Ощущения воды, ее шершавости на моей коже, вкуса соли на языке. Свободы бескрайнего, открытого океана. Но боль и изнеможение берут верх — мне нужен отдых. Если бы мне дали шанс выспаться, я бы прямо сейчас с радостью шагнула в эту клетку. Эта мысль заставляет меня задуматься: почему меня еще не бросили туда? С недоумением на лице я оглядываюсь через плечо на угрюмого пирата, стоящего за моей спиной. Он изучает меня несколько секунд, в его глазах блестит раздумье.

Грим делает шаг в сторону, загораживая мне обзор на клетку.

— Ты что-то знаешь об этой Интермарии? О том, как пройти ее безопасно?

— Почему? Только не говори, что тебе вдруг понадобилась моя помощь. — Я приподнимаю бровь, стараясь, чтобы мой насмешливый тон звучал не слишком вызывающе. Грим был добр ко мне, в отличие от капитана, но я не должна забывать, что все еще его пленница. — Вы не знаете, как пройти, верно?

Он скрещивает руки на груди и чуть шире расставляет ноги, принимая защитную позу. — Мы проходили через другие интермарии раньше. Но не через эту. Каждый моряк знает, что этот маршрут может стать смертельным.

Хотя я сама никогда не плавала в той интермарии, что разделяет Море Корон и Море Обновления, я знаю, как ее пройти. Пока люди учатся ходить и держаться за что-то для опоры, чтобы не упасть, сирены учатся плыть, используя течение.

Улыбка трогает мои губы. Мне только что дали то, чем я могу торговаться.

— Я знаю, как пройти. И я помогу вам. Но… — Я начинаю осторожно, запрокидывая голову, чтобы как следует рассмотреть его.

Грим вопросительно выгибает бровь, безмолвно бросая мне вызов, словно дразня за дерзость начать переговоры. То, как он качает головой, говорит мне, что последует дальше.

— …Я хочу лучшего обращения. Подушку, одеяло, еду, воду…

— Не испытывай свою удачу, девчонка, — цедит он сквозь зубы, но я не останавливаюсь.

— Я хочу иметь возможность уединиться в уборной, чтобы в моей камере не было цепей, и, если уж на то пошло, меня вообще не должны держать в клетке на…

— Осторожнее, — предупреждает он и делает шаг вперед, прижимая меня к железным прутьям клетки.

Я сглатываю, и в желудке завязывается узел. Возможно, я и правда перегибаю палку, но если мне повезет, план сработает.

— …и я получу твой голос на трибунале.

Его рот приоткрывается, а затем снова захлопывается. Тишина затягивается, пока он обдумывает мою последнюю просьбу; мышцы на его лице напряжены, глаз дергается.

Крики, доносящиеся с палубы, пробирают меня до костей. Мы достигли Интермарии гораздо быстрее, чем предполагалось: прошло всего несколько дней с тех пор, как Грим запер меня в клетке. Всё время с тех пор слилось в однообразный поток еды, сна и созерцания потолка. Мои мысли были полны тревоги о Сейбле и приближающемся трибунале. Как мне выполнить свою часть сделки, если Сейбл не желает выпускать меня на волю? Как моя судьба оказалась в руках пиратов? Клянусь морями, с каждой новой мыслью мои шансы покинуть этот корабль тают. Усталость слетает с меня, как только Ларк вбегает в орлоп-дек. Он насквозь промок, проклятая вода приклеила одежду к его телу.

Мои ноги сами несут меня к прутьям клетки, я вцепляюсь в железо. Сердце колотится, я с нетерпением жду, когда он заговорит. Обычно он приближается ко мне с той дерзкой уверенностью, которая бывает только у детей. Но не сегодня. Он пытается достать ключи из кармана бриджей, но дрожащие пальцы никак не могут их вытащить.

— Ларк. — Мой взгляд встречается с его, на лице мальчика застыл чистый ужас.

— Водовороты… они… — он замолкает, сглатывая и нервно теребя ткань брюк. Сверху доносятся новые крики. Голос Сейбла перекрывает их все, он пытается утихомирить команду.

— Посмотри на меня. Дыши медленно, — командую я, делая глубокий вдох. Он повторяет за мной.

— А теперь попробуй снова достать ключи. Всё в порядке, — говорю я уверенным и твердым голосом. — Мы справимся, Ларк. Обещаю.

Он бросает на меня взгляд, прежде чем снова залезть в карман. Его руки всё еще трясутся, когда он выуживает ключ.

— Хорошо, — подбадриваю я. — А теперь открой дверь. Просто сосредоточься на этом.

Ключи звенят о замочную скважину, пальцы мальчика скользят, отказываясь слушаться. Он издает сдавленный звук разочарования, его глаза начинают блестеть от слез.

— Всё хорошо, — я сжимаю губы, заставляя себя думать. Я могла бы пропеть для него, но не хочу снова подавлять его волю. Он просил меня не использовать магию, и я не предам его доверия. — Сделай еще один вдох и попробуй снова. Ты можешь это сделать. Ты ведь пират, верно? Пират никогда не сдается.

Его взгляд встречается с моим, и я одариваю его ободряющей улыбкой. Он колеблется, затем кивает, с трудом сглатывая. На этот раз его руки достаточно спокойны, чтобы направить ключ в скважину. Раздается щелчок, дверь открывается, и он принимается за мои наручники, освобождая меня. Я растираю воспаленные запястья, где металл врезался в кожу. Надеюсь, Ларк не потерял слишком много воспоминаний. Пара капель проклятой воды не повредит, но он выглядит так, будто на него обрушилась целая волна, а это наверняка стоило ему части памяти. Я проклинаю команду за то, что они вообще отправили беднягу туда.

— Оставайся внизу, Ларк. Там наверху небезопасно.

Короткий кивок — это всё, что мне нужно для подтверждения, и я бегу по узкому коридору квартердека. Дверь с грохотом ударяется о стену, когда я вылетаю на открытый воздух. Ветер рвет мои волосы, соль жжет глаза.

Два моря сталкиваются в яростных объятиях. Одно темно-синее, другое — мерцающее, бледное, призрачное. Там, где они встречаются, вода закручивается в спирали, достаточно широкие, чтобы поглотить целый флот. Море Обновления слабо светится, и оно уже тянет меня за собой, шепча обещания исцелить. Море Корон дает отпор, и волны двух стихий сталкиваются, как мечи.

Сомнений нет. Мы вошли в Интермарию.

Над моей головой, на возвышении квартердека, у штурвала стоит Сейбл. Его ноги широко расставлены, пока корабль содрогается под ним. Рубашка насквозь промокла и липнет к телу, волосы прилипли ко лбу. Одной рукой он вцепился в штурвал, другой указывает направление, выкрикивая приказы сквозь хаос.

— Грим, держи ее ровно! Закрепите фок-мачту! Боцман, паруса, сейчас же!

Грим уже там, упершись в штурвал рядом с капитаном; его мышцы напряжены до предела, пока корабль кренится. Его глаза сузились в щелочки, полные решимости, пока штурвал продолжает рваться из рук. Корабль сносит вправо, ближе к первому водовороту. Боцман карабкается по такелажу, с ножом в зубах, чтобы перерезать запутавшуюся снасть, пока парус не разорвало в клочья.

Очередная волна обрушивается через фальшборт. Она бьет меня, как стена, выбивая воздух из легких, знакомый холод пробирает до костей. Сейбл кричит, но поздно. Палуба наклоняется, я скольжу вместе с ней, успевая ухватиться за утку. Между моих ладоней вода светится ярким светом Обновления. Она ищет раны, ищет, что бы исцелить, словно любопытное живое существо. Я отстраняюсь с шипением и шепчу мольбу морю: Пожалуйста, не забирай у меня ничего больше, ты и так взяло слишком много.

Я поднимаюсь на ноги, соль жжет глаза, я заставляю себя сделать вдох. Под очередной волной Море Обновления блестит, как расплавленное стекло, его сияние обвивает «Ноктис» серебряными лентами.

Корабль стонет, его дерево вопит в протесте.

— Клянусь морями, — говорю я. — Ее разорвет на части.

Глаза Сейбла находят меня сквозь хаос — его штормово-серые глаза встречаются с моими. В нем нет ни капли страха. Только невозможная, безрассудная решимость, способная заставить само море подчиниться ему. Если бы море вообще кому-то подчинялось.

— Нет, пока я дышу! — кричит он поверх грохота волн, и корабль ныряет навстречу водовороту.

Храбрый, — думаю я про себя и вспоминаю, как мать постоянно шептала это слово мне на ухо. Она могла спеть песню, которая успокоила бы воды и создала проход через невероятно сильное течение. Моей матери здесь нет, но я — здесь. И я буду проклята, если умру на чертовом пиратском корабле.

Я сжимаю руки в кулаки и пробираюсь к штурвалу. Пять огромных водоворотов раскинулись перед нами, и, судя по всему, команда пытается лавировать между ними, полностью игнорируя мои советы. Упрямые, безрассудные пираты.

— Вы должны идти вдоль края! Смотрите, где ломаются волны! — Я указываю пальцем. Грим и Сейбл обмениваются взглядами, всё еще вцепившись в штурвал, как в спасательный круг.

— Течения слишком сильны! Мы едва удерживаем корабль, как есть!

— Вы погубите корабль, если попытаетесь их обойти, капитан! — кричу я в ответ, и каждая мышца в моем теле напряжена до предела. — Поверьте мне! Нужно идти вдоль краев, следуя за течением, а не бороться с ним!

— Ты еще не заслужила моего доверия, — выплевывает он, и на краткое мгновение кажется, что он заглядывает прямо мне в душу, прежде чем снова сосредоточиться на опасностях, подстерегающих нас впереди.

— Сейбл, смотри! — Грим указывает на море перед нами. В тот же самый момент паруса ловят мощный порыв ветра, и капитан теряет хватку. Штурвал бешено вращается, словно живой, ударяя Грима в живот. Он с грохотом падает на палубу. Я слышу крики, проклятия — и впервые — панику в их голосах.

Корабль делает резкий рывок. Я хватаюсь за ближайшие перила, чтобы не споткнуться и не вылететь за борт. Один быстрый взгляд на море заставляет мое сердце едва не уйти в пятки. Нет. Пожалуйста, пусть это будет обман зрения. Кто-нибудь, скажите мне, что мы не идем прямиком в одну из гигантских пастей моря. Гром, рокочущий над нами, кажется празднованием победы самой стихии. Нет. Я не готова умирать. У меня еще остались дела.

Но капитан не колеблется. Он вцепляется в штурвал и с невероятной силой дергает его в другую сторону. Откуда в нем эта мощь — не знаю. Но корабль слушается, с трудом пробиваясь сквозь волны, чтобы лечь на новый курс.

И тут я вижу это. Знакомая серебряная нить, прокладывающая путь сквозь проклятую воду. Из-за пены и волн она едва различима. Но я вижу ее, и я знаю, что Грим и Сейбл тоже ее видят.

— Глим, — шепчу я скорее самой себе, чем Сейблу, но он всё равно слышит. Грудь сдавливает, я впиваюсь пальцами в перила еще сильнее. Я не знаю точно, что такое Глим, но магия, исходящая от него, подобна волнам, бьющим «Ноктис» в неровном ритме. Мощная и непреклонная.

— Да, — кряхтя, Сейбл пытается выровнять корабль. На его лице читается решимость, но в чертах лица проступает и боль человека, отдающего всё до последней капли ради своего корабля и команды. Его мышцы, должно быть, уже на пределе, как и мои.

— Я подстрахую, — старпом поднимается на ноги, хватает штурвал и всем своим весом помогает капитану. Они обмениваются взглядами и кивают друг другу.

— Найтгласс! — кричит Сейбл человеку в «вороньем гнезде». Тот тут же поворачивается к нему. — Ты видишь Глим? Не выпускай его из виду!

Приказ принят резким кивком. Я знаю наверняка: теперь мы его не потеряем. Найтгласс впивается взглядом в воду, полностью сосредоточившись на цели.

— Всем по местам! Будет нелегко, но мы видывали и худшее! Мы следуем за этим проклятым Глимом, мой корабль не пойдет на дно!

— Есть! — хором откликается команда, и по его команде они начинают работать еще быстрее. Большинство матросов насквозь мокрые. Проклятая вода липнет к телам, словно не желая отпускать. Эта ночь будет тяжелой. Я точно знаю, каково это — терять воспоминание и не понимать, что именно у тебя отняли. Ощущение этого насилия над разумом до сих пор давит на меня.

— Эрис. — Я оборачиваюсь и смотрю на Сейбла. Мое имя звучит в его устах как нечто чужеродное. Как древнее предостережение, к которому я еще не прислушалась. Он одаривает меня кривой усмешкой, от которой я покидаю свое место у перил и нетвердой походкой направляюсь к нему.

— Он следует вдоль края водоворота. Если ты права, то сегодня ночью будешь спать в каюте. — Уголки его губ подергиваются в усмешке, но я не отвечаю тем же. Не тогда, когда он оценил мои слова только после того, как Глим подтвердил их правоту. На меня устремляется еще одна пара глаз. Грим приподнимает бровь и слегка наклоняет голову, словно говоря: «Видишь? Бывают у него просветления».

— Я права, — говорю я, поворачиваясь к открытому морю, и сжимаю пальцы, вцепляясь в ткань платья. Мы уже прошли два водоворота, следуя вдоль их краев. Мой план работает. Сегодня я буду спать как никогда в жизни. Прежде чем предаться мечтам о нормальной постели, корабль должен снова изменить курс, чтобы подхватить течение следующего вихря. Сейбл выкрикивает приказы, и мгновение спустя корабль с тяжелым креном взмывает вверх и с грохотом падает, прорезая волны, а затем выравнивается. Как только течение подхватывает нас, мы набираем скорость. Такую стремительную, что ветер подхватывает мои волосы, хлеща ими по лицу. Я не обращаю внимания на боль от ударов — приятно чувствовать что-то столь знакомое после того, как я была взаперти в трюме.

Четвертый водоворот впереди надвигается всё ближе. Мы должны оставить этот вихрь сейчас и направить корабль к следующему, иначе море поглотит нас целиком. Я уже собираюсь крикнуть, но Сейбл сам маневрирует, направляя корабль наперерез течению.

— Так держать, парни! — ревет он, и в его голосе ни тени страха. — Полный вперед, в самую бездну!

«Ноктис» стонет и кренится, сначала резко влево, потом вправо. Я вцепляюсь обеими руками в ближайшую мачту, чтобы снова не проскользить по палубе.

А потом мир немеет.

Вода — столько воды — обрушивается на меня. Я держусь за мачту, как за саму жизнь. Я не могу позволить себе даже малейшего промаха. Шум в ушах настолько оглушителен, что я больше ничего не слышу. Ни криков. Ни собственного сердцебиения. Ничего.

Всё проходит так же быстро, как и началось. Волна просто смыла меня.

Когда окружающий мир возвращается в фокус, я чувствую, что корабль стоит ровно. Должно быть, мы уже прошли водоворот. Я сгибаюсь пополам, выкашливая воду и прижимая руки к груди. Вот оно опять — жжение в легких, напоминающее о том, насколько я сломлена.

Подождите.

Мои мышцы напрягаются, когда на меня накатывает осознание. Помимо дискомфорта в легких, я не чувствую никакой боли. Вообще никакой. Ни от раны, ни от лодыжки. Море исцелило меня, и я понятия не имею, какое воспоминание оно забрало взамен. Я проглатываю ком, застрявший в горле, вместе со слезами, которые щиплют глаза сильнее любой соленой воды. Нельзя зацикливаться на этом. Бесполезно скорбеть о том, чего я даже не знаю, что потеряла.

Я собираю себя по кусочкам, как всегда. Колени дрожат, но я встаю и встречаюсь взглядом с капитаном. Штормово-серые глаза встречаются с моими, и в них снова мерцает отголосок печали. В этот раз к нему примешивается мутная жалость. Я этого не потерплю. Не после того, как он так быстро отмахнулся от моих попыток помочь им пройти безопасным путем, когда мы были в каюте.

— Я пойду проверю мальчика, которого вы позволили разгуливать по палубе, — говорю я, и мой голос звучит как лезвие ножа. Если бы взгляды могли убивать, он бы уже был мертв. — Кому-то нужно проверить, помнит ли он хоть что-то, учитывая, что промок до костей.

Ларк слишком юн, слишком невинен, чтобы находиться здесь, в такой шторм. Если он ранен, то уже слишком поздно — как поздно и для меня. Но, может, я смогу хоть немного его утешить. Моря знают, как отчаянно он будет в этом нуждаться.

— Ларк принял решение самостоятельно, — цедит он сквозь зубы. И это всё, что он, по-видимому, готов сказать. Он машет рукой, словно отгоняя меня. Пираты и их нелепые традиции. Ларк недостаточно взрослый, чтобы понимать последствия своих действий. Неужели они не могут пойти против его решений, когда они угрожают жизни? Неужели никто не хочет брать на себя ответственность за смерть этого мальчика?

Проклиная всё на свете, я возвращаюсь в жилые помещения. Мое некогда прекрасное платье теперь насквозь мокрое и ледяное, а ветер пробирает до костей, заставляя тело бить в дрожи. С облегчением укрывшись от стихии, я открываю дверь в капитанские покои и закрываю ее за собой.

— Ларк? — Я осторожно пробираюсь по узкому коридору, оставляя за собой мокрый след. Половицы скрипят под моими босыми ногами, и каждый звук кажется оглушительным в тишине после шторма. Его нет ни в одной из маленьких кают, нет его и в комнате Хэрроу. Осталось только одно место, где он мог спрятаться.

Я нахожу его сидящим под столом в капитанской каюте. Он забился в самый дальний угол, прижав колени к груди. Его руки обхватывают дрожащее тело, пальцы вцепились в ткань рукавов, словно он боится отпустить их.

Некоторое время я молчу. Медленно опускаюсь на пол, стараясь не скрежетать деревом и не испугать его. Его дыхание частое и неровное, короткие всхлипы застревают в горле, когда он замечает мое движение.

— Это я, Эрис. — Не желая пугать мальчика, я осторожно опускаюсь на корточки рядом с ним, а затем забираюсь под стол, чтобы сесть рядом. Стараюсь соблюдать небольшую дистанцию: достаточно близко, чтобы он чувствовал мое присутствие, но достаточно далеко, чтобы не стеснять его.

Его взгляд метается к моим рукам, затем снова к моему лицу. Сердце сжимается при виде него.

— Я подумала, что будет справедливо назвать тебе свое имя, раз ты назвал свое, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал тихо и ровно. Несмотря на мои попытки успокоить его, дрожь не проходит.

— Знаешь, я не морская ведьма. — Я смотрю перед собой, наблюдая за ним боковым зрением. Он немного оживляется. — Но я думаю, что ведьмы — это довольно круто. Сестра капитана ведьма, ты знал?

Ларк хмурит брови и склоняет голову, словно обдумывая эту мысль. Секунду спустя он коротко кивает, и напряжение в его плечах немного спадает.

— Она мне нравится. Она очень добрая, в отличие от…

— В отличие от ее брата? — спрашиваю я, и улыбка невольно трогает мои губы. Главное — не зайти слишком далеко.

Он краснеет и быстро качает головой. Конечно, он никогда не станет оскорблять своего капитана. Пиратская верность и всё такое.

— Нет, я хотел сказать не это. Она просто такая мягкая, а он… нет. Больше нет.

Я понимающе киваю и переминаюсь, чтобы устроиться на полу поудобнее. Ножка стола неудобно впивается мне в спину, и я не могу выпрямиться в полный рост, но мне всё равно.

— Ну, он же пират, — парирую я, пожимая плечами, в надежде отвлечь его от того, что только что произошло.

— Эй! Я тоже пират, знаешь ли! — он тут же выпрямляет спину и тычет в меня пальцем. — Пираты — хорошие. Мы одна большая семья. — Он качает головой, будто объяснять мне это — пустая трата времени. — Ты не поймешь. Ты же девчонка.

Смех вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю его сдержать.

— И ты думаешь, что девчонки не могут быть пиратами?

— Я никогда не видел девчонок на наших кораблях.

С этими словами он выбирается из своего укрытия и подбирает небольшую саблю, которую, должно быть, выронил раньше. Секунду колеблется, а затем вставляет ее в крепление на поясе. Я приподнимаю подол платья и следую за ним. Его грудь выпячивается от гордости, он встает, вытянувшись во весь рост, выше, чем был до этого. В моей груди разливается теплое облегчение при виде возвращающейся к нему уверенности. Он еще ребенок, но, похоже, уже усвоил ценности, которыми живет, правила, которые помогают ему стоять на ногах, даже когда страх пытается утянуть его на дно. Я не могу не восхищаться этим в нем.

— Меня выбрали для этого, когда мне было восемь. Девчонки дома были очень впечатлены.

Дома? Не знаю почему, но я никогда не задумывалась о том, что у пиратов может быть место, которое они считают домом. Мой отец точно ничего мне об этом не говорил. Я думала, что их дом — это море и их корабль. Сердце начинает ныть при мысли о том, что у этого мальчика была мать, которую он оставил в столь юном возрасте. Полная противоположность моего собственного детства.

— Уверена, что были, — я мягко улыбаюсь ему, а затем осторожно проверяю его руки и плечи на наличие ран, проводя кончиками пальцев по коже — прикосновение легкое и бережное. — Нам нужно к Хэрроу? Или ты в порядке?

— Я в порядке. Море позаботилось об этом, — говорит он, улыбаясь так, будто в этом нет ничего страшного или пугающего.

Значит, он был ранен. Море Обновления исцелило его. С меньшим запасом воспоминаний он больше рискует потерять что-то по-настоящему ценное. Надеюсь, море проявило милосердие и забрало что-то маловажное.

Его голова поворачивается в сторону, когда дверь в каюту открывается. Доски скрипят, входит Найтгласс и выдыхает так, словно долго сдерживал дыхание.

— Вот ты где, малец. Иди сюда.

Ларк не колеблется. Он бежит прямо в его раскрытые объятия, и Найтгласс крепко обнимает его, одной рукой прижимая голову мальчика к себе, словно проверяя, в безопасности ли он. Он осматривает сына на наличие ран точно так же, как я это делала пару минут назад.

— Я в порядке, пап. Можешь перестать, — говорит он, косясь на меня, не отрывая головы от груди Найтгласса. — Ты меня смущаешь.

Секундочку. Мне послышалось? Пап?

Отец и сын. Клянусь морями, конечно, они родственники. Теперь, когда я это знаю, я вижу сходство в их чертах. Те же пепельно-светлые волосы, те же веснушки, рассыпавшиеся по щекам. При виде их сердце пронзает острая боль — словно маленькая игла разрывает рану, которую я так стараюсь держать закрытой. У меня тоже был отец, который волновался обо мне. Когда-то давно.

— Конечно, как я мог быть таким беспечным? — Он отпускает его, но еще раз сканирует взглядом его тело, и на его лице появляется улыбка, которая не доходит до глаз. Маска, тщательно наложенная поверх тревоги. Он наверняка переживает, какое именно воспоминание потерял его сын.

Найтгласс хлопает Ларка по плечу. — Ты нужен на палубе. Капитан пересчитывает людей.

Ларк кивает и поспешно убегает; его сапоги гулко топают по коридору, удаляясь с вновь обретенной уверенностью. Я остаюсь наедине с его отцом, который оглядывает меня с ног до головы, изучая каждый дюйм.

— Я ценю, что ты присмотрела за ним, девчонка. Но я не хочу, чтобы ты к нему приближалась. — Он замечает, как мои брови взлетают в недоумении. — Грим рассказал мне, что ты такое.

Сглотнув, я медленно качаю головой.

— Сирены никогда не причиняют вреда детям. Мы не интересуемся невинными. К тому же, вы пираты. Думаю, это мне стоит бояться больше. Но я понимаю ваше беспокойство и выполню вашу просьбу.

Он медленно кивает, его челюсть сжимается, словно он взвешивает каждое слово. Кажется, он решает отступить: тревога за сына пересиливает любой гнев, который могли вызвать мои слова.

— Ты не знаешь, что он потерял? Он казался… растерянным?

— Нет, — я предлагаю ему обнадеживающую улыбку. — Он помнит свой дом, свою семью и то, что в душе он настоящий пират.

Уголки его губ подергиваются в улыбке.

По-видимому, я переоделась в простое платье, которое нашла в сундуке, и полностью отключилась на мягкой кровати в капитанской каюте. Иначе никак не объяснить, почему суровый на вид капитан смотрит на меня сверху вниз, с темными бровями, сдвинутыми в хмуром выражении.

Я наполовину ожидаю почувствовать под спиной грубые доски, вонь трюма, железо на своих лодыжках. Требуется усилие, чтобы осознать мягкость матраса, непривычную тяжесть одеял, тихий скрип корабля вместо рева моря.

Последнее, что я помню — это истощение, настолько глубокое, что оно ощущалось как утопление. Некоторое время я просто лежу там, пытаясь понять, что я вижу. Я тру глаза, мое зрение все еще затуманено от сна, и приподнимаюсь на локтях.

— Хорошо вздремнула в моей постели, рыбка? — спрашивает он меня насмешливым тоном, приподнимая темную бровь. Игривая ухмылка тянет уголок его рта. Он явно забавляется, и одно это беспокоит меня.

Он так близко ко мне, что я чувствую тепло, исходящее от его тела. Это немного слишком интимно на мой вкус — то, как он навис надо мной, — поэтому я слегка толкаю его в грудь, вынуждая дать мне больше пространства. Кожа под его влажной рубашкой горячая против моей, сильный изгиб его мышц сопротивляется давлению моей руки. Я задерживаюсь чуть дольше, чем следовало бы, мои глаза прикованы к его груди и татуировкам на ней, прежде чем быстро отдернуть руку, раздраженная на саму себя за то, что на миг поддалась мыслям о том, насколько он мускулист.

— Я не буду извиняться перед тобой, если это то, чего ты добиваешься. — Я высоко поднимаю подбородок. — В конце концов, я была заперта здесь.

— Мгм. — Уголок его губ поднимается в почти-улыбке, когда я встаю, чтобы сесть на кровати скрестив ноги. Его кровать. О чем я думала? Потерять бдительность настолько, чтобы уснуть на капитанской кровати, было большой ошибкой. Помимо воли, жар приливает к моим щекам. Мне не следовало ложиться здесь, особенно с тем недостатком сна, который у меня был последние несколько дней. Я была обречена вырубиться. Моя голова все еще кажется тяжелой, мои мысли медленно приходят в норму.

Сейбл выпрямляет свою позу и опирается на один из деревянных столбиков кровати, скрестив руки. Он выглядит расслабленным, немного довольным собой, как будто все это складывается в точности так, как он хочет.

— Ты была права насчет Интермарии. Ты пыталась спасти корабль и экипаж. Это не остается незамеченным.

Мои брови взлетают вверх от удивления. Пытается ли он поблагодарить меня? Из всех вещей, которые я ожидала от него услышать, это не было в начале моего списка. Я позволяю себе предаться слабой улыбке, осознавая, что выполнила свою часть сделки, и теперь настала очередь Сейбла выполнять свою.

— Ты хочешь сказать, что сегодня ночью я буду спать в каюте?

Он пожимает плечами и кивает в мою сторону.

Еще до того, как они приходят за мной, чтобы отвести на трибунал, я чувствую — время пришло. Корабль погружается в мертвую тишину. Ни смеха, ни песен, ни топота сапог по палубе. Даже Ларк, который время от времени навещал меня, не заглядывает. Само море вокруг нас затихло, хотя для Моря Обновления это не редкость. Тишина тяжела, пропитана тягостными раздумьями.

Грим появляется перед моей камерой с глубокой складкой между ореховыми глазами. Тот факт, что он выглядит обеспокоенным, ничуть не убавляет моей тревоги. Всю ночь я была на взводе и не сомкнула глаз.

Несмотря на то, что Сейбл велел мне избегать призрака, я втайне надеялась, что он снова навестит меня. Если не считать Ларка, он — самое близкое к другу, что у меня есть на этом корабле; его щедрость, в отличие от всех остальных, не кажется мне чем-то, за что нужно платить. Я не питаю иллюзий насчет Сейбла, считая его другом, но он был не так жесток, как я ожидала. Когда я впервые призналась ему, кто я, я думала, он без колебаний выбросит меня за борт. Вместо этого он доверил мне свой корабль и экипаж, позволил спать в его каюте. А потом еще эти платья.

И есть еще Грим. Он осторожно отпирает дверь моей камеры, пока я тереблю подол платья. Это изумрудный наряд, подаренный призраком. Он все еще немного влажный со вчерашнего дня, но напоминает мне о матери, а мне сейчас жизненно необходим глоток морской соли, так что я все равно его надела. Если сегодня я пойду ко дну, пусть это хоть немного утешит меня перед концом.

— Очень важно, чтобы ты приняла решение, когда оно будет оглашено, Эрис. Неважно, каким оно будет. Трибунал — это не просто бессмысленная традиция. Его установило само море. — Грим убирает ключи в карман и открывает ржавую дверь; металл отозвался низким стоном.

Сделав глубокий вдох, я выпрямляюсь и высоко поднимаю подбородок. Жест, который я повторяла бесчисленное количество раз, чтобы убедить себя, что мне не страшно. Но мое бешено колотящееся сердце и дрожь, бегущая по спине, выдают меня с головой.

— Я понимаю, — наконец удается мне выдавить через ком, вставший в горле.

Не говоря больше ни слова, Грим берет меня за локоть, и я без борьбы следую за ним из камеры. Я не могу использовать свой гул. И без него мне не одолеть их всех. Так что последнее, на что я могу надеяться, — это что море наконец проявит милосердие.

Солнце ослепляет, и мне приходится жмуриться, когда он открывает дверь на главную палубу. Он ведет меня к мачте посреди корабля. С каждым моим шагом пространство вокруг словно сжимается, расстояние до мачты сокращается слишком быстро. Смерть нависает надо мной, алчная, готовая забрать меня в качестве своего приза. Я пытаюсь удержаться за мысль, что выдержу это, что переживала и худшее. Но это не так. Я никогда не была в ситуации, которая казалась бы такой… окончательной.

Впервые я вижу всю команду в сборе. Они стоят полукругом вокруг мачты. Смотря влево и вправо, я ищу путь к отступлению, последний шанс, который могла упустить. Сделай что-нибудь. Беги. Чем ближе мы подходим, тем громче становится тот голос внутри, умоляющий сделать что угодно, лишь бы не вступать на то место, где решат мою судьбу. Наконец, инстинкт выживания берет верх. Мои шаги замедляются. Если я войду в этот круг, я сама подпишу себе приговор. Я не могу. Не успев до конца осознать, что делаю, я упираюсь ногами в палубу, отказываясь сделать еще хоть шаг навстречу верной гибели. Сильные руки хватают меня и тянут вперед, против моей воли.

Паника бьет меня, словно удар под дых, поднимается к горлу и вырывается наружу —

— Нет!

Мой крик заполняет до того момента безмолвный воздух, и Грим инстинктивно закрывает уши. Звук получается высоким, он отражается от водной глади. Оглядевшись, я вижу, что остальные мужчины морщатся, также прикрывая уши руками. Я применила свою сиренью магию против них, сама того не желая. Головокружение — неоспоримое тому доказательство.

Я жалею об этом в ту же секунду. Когда эхо моего пронзительного крика затихает, я вижу тьму ненависти в их глазах. Мой взгляд мечется к самому маленькому пирату в толпе. Ларк.

В его глазах страх. Он стоит рядом с отцом, положив руку на рукоять своей маленькой сабли, готовый выхватить ее, чтобы защититься. Мой желудок скручивает, и на мгновение мне становится страшно, что меня сейчас вырвет.

Круг смыкается вокруг меня, пока Грим привязывает меня к мачте. Никто не произносит ни слова, и от этого паника внутри меня разрастается еще сильнее. Они чего-то ждут. Нет, не чего-то. Кого-то.

— Экипаж «Ноктиса».

Я поднимаю голову и вижу Сейбла, стоящего на квартердеке выше. Он весь в черном, его темные волосы выглядывают из-под треуголки. Он стоит с гордым и уверенным видом под палящим солнцем, пока команда поворачивается, чтобы слушать своего капитана. Авторитет, исходящий от него, настолько силен, что у меня подгибаются колени, и впервые я понимаю, почему они выбрали его своим капитаном.

— Мы собрались здесь сегодня, чтобы провести трибунал. Как указано в Черном кодексе Свободных кораблей, каждый незваный гость на борту должен предстать перед трибуналом. Экипаж решает его судьбу демократическим путем.

Вокруг меня начинается ропот: одни славят кодекс, другие — море, сущность, которой мы все подчиняемся.

Сейбл спускается вниз и занимает последнее место в полукруге напротив меня. Его глаза прожигают меня насквозь. Я отвожу взгляд. Барьер отрицания и уверенности, который я тщательно выстраивала последние несколько дней, медленно, но верно рушится.

Края моего зрения затуманиваются. Звуки сливаются в единый гул, голоса становятся отдаленными и искаженными, словно я уже под водой. Мои руки немеют, грудь сжимает так, что трудно сделать вдох. Я знаю, что все еще стою, но кажется, будто меня здесь больше нет.

— Эрис. — Я чувствую его руку на своей щеке, поворачивающую мое лицо к человеку, который внезапно заслонил собой солнце.

Я подчиняюсь и смотрю в его подведенные сурьмой глаза; слезы грозят хлынуть потоком. Я сглатываю их. Решение еще не принято, а я уже плачу. Неудивительно, что море не хочет принимать меня. Я такая слабая.

Его большой палец надавливает на мою кожу — как раз настолько, чтобы удержать меня, не дать окончательно утонуть в панике. Мое дыхание сбивается один раз, другой, прежде чем выровняться. Сейбл не отводит взгляда, он наблюдает за мной с пристальным вниманием. Его брови сдвигаются к переносице, словно мой вид тревожит его. Он остается близко, его рука твердо покоится на моей щеке, пока пелена на краях зрения не исчезает и мир снова не обретает четкость.

— Продолжай, — шепчу я, и он колеблется. Наконец его рука соскальзывает, и нежность этого прикосновения покидает меня.

Он возвращается на свое место в полукруге и прочищает горло.

— Сирена поднялась на борт без разрешения. Она подчинила своей воле Ларка.

Команда начинает волноваться, в рядах нарастает тревога, матросы сплевывают, осыпая мой народ оскорблениями и выкрикивая угрозы.

— Тише! — голос Сейбла звучит над ними всеми — острый и твердый, и команда мгновенно замолкает.

Я задерживаю дыхание.

— Мы начинаем допрос. Грим?

Грим колеблется, прежде чем сделать шаг вперед; его взгляд на секунду падает, прежде чем снова встретиться с моим.

— Зачем ты поднялась на этот корабль?

Я качаю головой, и мое дыхание прерывается, когда смысл вопроса доходит до меня. Я не знала, что будет допрос. Я думала, они просто проголосуют и покончат с этим. Я пытаюсь вспомнить, но там, где должно быть воспоминание, — лишь пустая, ноющая пустота. Я не могу ответить ни на один их вопрос. Я не помню, как оказалась на этом корабле, не помню, зачем я здесь была.

— Я не знаю, — мои слова — лишь шепот. Команде это не по душе.

— А каковы были твои намерения при проникновении на корабль?

— Я не помню, но…

— Это смешно, — сплевывает кто-то, выходя в центр круга и нарушая напряжение. Этот толстошеий. Крыса. — Она не забрела сюда случайно. Она пришла за нами. Чтобы убить нас. И вы знаете, что приносят эти чертовы сирены!

Другие кивают в знак согласия, ропот перерастает в крики. Сейбл снова повышает голос:

— Молчать, вы, неуправляемые щенки! Вы забываете, в каком чертовом море мы находимся. Вчера она была на палубе. Море забрало свое. Я видел это своими глазами. Она поднялась на корабль, потому что бежала от охотников на сирен.

— Ты защищаешь эту девку? — Крыса сплевывает и делает еще один шаг к капитану.

— Я делаю этот процесс справедливым, как того требует кодекс. — Невысказанные слова зависают между мужчинами, пока они смотрят друг на друга. — А теперь, — начинает он, растягивая каждое слово, — вернись на свое место.

Наступает тишина, но в конце концов Крыса подчиняется и возвращается в строй.

Я выдыхаю, выпуская воздух, который все это время держала в легких.

— Это правда, — удается мне выговорить. — Я не помню, почему я на этом корабле. Море забрало это у меня. У меня была рана, которую оно залечило, и мы все знаем, какую цену за это платим. Я могу заверить вас лишь в одном: я не желаю вам никакого зла.

Слезы жгут глаза. Одна из них срывается из уголка глаза и катится по щеке.

— Я больше человек, чем сирена, — это звучит скорее как признание, чем как утверждение. — Я подчинила Ларка, только чтобы выжить. Вот и всё.

— Она права.

Моя голова резко поворачивается к юному пирату, и на моих губах играет улыбка. Ларк заступается за меня.

— Я бы поступил так же на ее месте. А вчера… я испугался водоворотов. Она могла использовать свои штучки, но не стала, — тихо говорит Ларк, избегая зрительного контакта и переминаясь с ноги на ногу. Его отец кладет руку ему на плечо и сжимает, побуждая продолжать. Он сглатывает и говорит дальше, уже более уверенным голосом:

— Она была добра ко мне. — Он делает паузу, и его лицо озаряется, словно его осенило. — А потом она вышла на палубу и спасла ваши задницы от утопления!

— Точно! — выкрикивают несколько человек в знак согласия.

Вперед выходит еще один пират, которого я раньше не видела. Судя по тому, что он весь в смоле и золе, это, скорее всего, человек, работающий у орудийных портов.

— Это Глим показал нам путь, а не она.

Теперь вперед выходит Найтгласс и защитно задвигает сына себе за спину.

— Но Глим появлялся только тогда, когда она была на палубе. И именно в ту ночь, когда она поднялась на борт, он явился нам впервые. Вот почему мы покинули Аурелит.

Я ахаю. Если то, что он говорит — правда, Глим может быть связан со мной. Я даже не знаю, в чем смысл этого Глима. Но в одном я уверена точно: это порождение морской магии. Это должно быть так.

Двадцать пар глаз смотрят на меня в ожидании. Невидимая нить тянет мое внимание к капитану. Он склоняет голову, словно пытаясь прочитать меня, его взгляд безмолвно вопрошает, стою ли я за этим Глимом. Но у меня нет ответа, поэтому я плотно сжимаю губы и едва заметно качаю головой. Движение достаточно тонкое, чтобы остальные его не заметили, но он видит.

Сейбл делает глубокий вдох, прежде чем возвысить голос:

— Основываясь на том, что она утверждает, будто ничего не помнит, я объявляю допрос закрытым. Мы приступаем к голосованию. Призываю вас хорошенько обдумать свой ответ, прежде чем принять окончательное решение. Ее жизнь в наших руках.

Сглатывая, он переходит на место рядом со мной и оглядывает каждого члена своего экипажа.

— Возможные варианты, которые вы выбрали вчера на предварительном голосовании перед трибуналом, следующие… — Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть в его сторону. Все мое тело деревенеет, когда он объявляет пути, которыми может пойти моя жизнь:

Доска.

Рынки.

Плен.

Должна признать: даже в моей жалкой жизни будущее еще никогда не казалось мне столь мрачным. О моей свободе даже речи не идет. Я безвольно опускаю голову, покоряясь судьбе. Теперь я уже ничего не могу сделать или сказать. Все зависит от них. Я не властна над своей судьбой. Впрочем, я никогда и не была.

Мэтч собирает голоса каждого члена экипажа в небольшой мешочек. Каждый пират бросает туда кусочек цветного стекла; я не знаю, что означает каждое из них, но, клянусь морями, красного там очень много.

Затем капитан подсчитывает голоса и передает мешочек Гриму. Тот пересчитывает снова, и они кивают друг другу, подтверждая результат.

Из-за шума крови в ушах я не могу разобрать, что говорит Сейбл. Головокружение от истощенной магии заставляет меня пошатываться. Зрение снова затуманивается. Сейбл тяжело сглатывает, мышцы его лица напряжены, лоб изборожден глубокими морщинами. В его глазах снова та затуманенная печаль.

Следующее, что я осознаю — меня ведут к доске. Значит, решение принято. Такова будет моя участь. Я ступаю на нее нетвердой походкой, вспоминая слова Грима: я должна принять свою судьбу. Дойдя до края, я оглядываюсь через плечо и вижу, как они все пялятся на меня. Некоторые улыбаются в предвкушении победы. В центре стоит Сейбл, скрестив руки на груди. Когда я снова смотрю ему в глаза, они кажутся темнее, чем раньше, а поля шляпы отбрасывают тень на его лицо. Его выражение не выдает ровным счетом ничего.

А еще там Ларк. Слезы текут по его лицу, пока Найтгласс крепко прижимает его к своей груди. Вид мальчика разбивает мне сердце. Он слишком юн, чтобы видеть смерть от утопления. Слишком юн для всего этого.

— Все хорошо, Ларк. Я сирена. Море — мой дом, — я выдавливаю из себя улыбку, и он резко кивает мне. Он должен знать, что я обрету покой.

Развернувшись, я делаю шаг к самому краю. Под ногами разверзлась пропасть, и на мгновение мое тело отказывается слушаться. Каждый инстинкт взывает остаться, бороться, развернуться и молить об еще одном глотке воздуха. Пальцы ног впиваются в дерево, словно это может удержать меня здесь. Если море не проявит милосердия сейчас, оно заберет меня и оставит в своих глубинах навсегда.

Теперь это уже не имеет значения.

Я закрываю глаза.

И прыгаю.

Вода поглощает меня целиком. Я погружаюсь быстро. Слишком быстро. Я не задерживаю дыхание, тяжесть моего «неправильного» тела тянет меня вниз. Бесполезные, человеческие ноги, которым здесь не место. Море давит своей тяжестью на мои ребра, на рот, на ноги.

Смелее.

Я слышу голос матери, окружающий меня, пока вода тянет меня в пучину. Я делала это много раз прежде, но никогда не знала страха смерти. Моя последняя надежда — на перевоплощение. Может быть, море наконец проявит ко мне милосердие? Здесь нет ран, которые нужно исцелить, есть только ноги, которые должны превратиться в сверкающий хвост. Моя истинная форма.

Поэтому я открываю рот и впускаю воду. Она устремляется в мои легкие и крадет у меня последний вздох, пока я беззвучно кричу.

Солнце преломляется надо мной, свет распадается на бледные ленты, которые становятся все тоньше, чем дальше я погружаюсь. Если это последнее, что я вижу — по крайней мере, это что-то прекрасное.

Давление становится невыносимым. Мои легкие сжимаются, зрение темнеет по краям, и то тепло, что я чувствовала ранее, исчезает, сменяясь онемением, распространяющимся холодом.

Затем что-то меняется.

«Маленькая сирена, ты тонешь», — шепчет мне на ухо едва слышный голос. «Позволь ему помочь тебе».

Меня толкает вверх невидимая сила, которая обвивается вокруг моих ребер, словно дым. Сквозь дымку соли и угасающий свет в воде надо мной прорезается тень.

Мой разум кричит, когда я узнаю его.

Это Сейбл.

Я то теряю, то обретаю сознание, пока чьи-то сильные руки вытягивают меня из глубины. Море окрашивается в оттенки синего, и давление на мое тело ослабевает с каждым ударом сердца.

Мы прорываемся сквозь поверхность. Вместо того чтобы жадно вдохнуть воздух, моя грудь бесполезно содрогается, легкие горят, пытаясь набрать кислород, но лишь снова втягивают воду. Я кашляю так сильно, что тело сворачивает пополам. Паника накрывает меня с новой силой, когда я осознаю, что продолжаю тонуть: даже когда голова над водой, мои легкие полны моря. Конечности слишком онемели, слишком слабы, чтобы я могла плыть сама.

Затем я чувствую давление на ребра, а позади себя — теплое тело. Руки крепко смыкаются вокруг меня, прижимая к твердой груди, отчего я давлюсь. Он повторяет движение, и я снова задыхаюсь. Но в этот раз вода, державшаяся внутри, вырывается наружу. Я кашляю и выплевываю всё больше и больше воды, пока, наконец, не могу сделать вдох.

— Только попробуй умереть сейчас, рыбка.

Мир вращается. Одна рука скользит по моей талии, в то время как другая удерживает мою голову над поверхностью. Затем он тянет меня назад, прижимая к своей груди. Вместо горизонта теперь — безоблачное небо. Сейбл удерживает меня на плаву.

Я делаю еще один глубокий вдох. Выдыхаю. И повторяю снова.

— Вот так.

Я говорю себе, что могу побыть здесь с ним еще немного и просто притвориться. Притвориться, что меня не заставляли идти по доске, что я не была на грани смерти. Что он не прыгнул следом за мной. Когда кашель наконец утихает, он слегка ослабляет хватку, продолжая крепко держать меня одной рукой за талию.

— Медленные вдохи, — командует он.

Затем он снова меняет положение, направляя меня так, чтобы мои ноги вновь нашли ритм движений. Я вдыхаю и начинаю двигаться, вода подо мной наконец снова становится понятной.

Я не могу сдержаться и бросаю взгляд на ноги под поверхностью. Я не ожидала увидеть хвост, но это зрелище всё равно причиняет боль. Когда я снова поднимаю глаза, Сейбл уже прямо передо мной, его штормово-серые глаза смотрят в мои.

— Зачем? — Мои слова ломаются, соль в горле все еще жжет, и говорить трудно.

— Потому что, если есть хоть малейший шанс, что ты можешь нам помочь, я не могу рисковать тобой, — признается он. — И потому, что я не собирался позволить морю забрать тебя, пока ты под моей защитой.

— Капитан! — доносится голос сверху, и я смотрю вверх. «Ноктис» возвышается над нами, темный и внушительный на фоне яркости моря. Его корпус острой линией рассекает бирюзовую воду, словно кораблю не место в таком светлом мире.

Только сейчас я это замечаю.

Море Обновления светится вокруг нас, солнечный свет рассыпается на осколки, ударяясь о поверхность. Вода сверкает, словно живая, нити света переплетаются и сворачиваются друг с другом.

Мой взгляд возвращается к Сейблу.

Если он был ранен, когда прыгнул в воду следом за мной…

Эта мысль тяжелым грузом ложится мне на сердце. Что бы море ни забрало у него, оно уже не вернет. Он рискнул ради меня. По-настоящему рискнул.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, рядом с нами с громким всплеском падает что-то тяжелое. В воду летит канат, посылая расходящиеся круги.

Сейбл продолжает крепко держать меня одной рукой за талию, а другой хватает качающийся между нами конец веревки. Канат натягивается, когда он вцепляется в него, закрепляя нас обоих.

Я слышу движение над нами, затем скрежет веревки о дерево. Через борт перекидывают штормтрап, который с хлопком бьется о корпус, прежде чем повиснуть в воде рядом с нами.

Он подталкивает нас ближе к лестнице, помещая меня между собой и ней.

— Медленно, — говорит он, а затем приподнимает меня ровно настолько, чтобы я могла ухватиться за веревку и подтянуться на первую ступень.

Я лезу вверх, дрожа от холода, вода ручьями стекает с моего платья, лестница раскачивается подо мной при каждом движении. Узкие дощечки скользкие и перекашиваются под ногами, заставляя меня вцепляться в веревку сильнее. Я подтягиваю себя на одну ступень, затем на другую, мои конечности тяжелые и ужасно медленные. Моя нога соскальзывает, с силой ударяясь о корпус корабля. Я на мгновение останавливаюсь и прижимаюсь лбом к толстому канату, борясь с головокружением, которое снова грозит утащить меня вниз.

Я знаю, что он поймал бы меня, если бы я сорвалась. Его присутствие ощущается за моей спиной на протяжении всего подъема. Только когда мои руки смыкаются на леерах, я оглядываюсь через плечо.

Он там, в нескольких футах подо мной, полностью одетый и такой же промокший. Дальше, на поверхности проклятой воды, дрейфует его любимая треуголка, плавно покачиваясь на волнах.

— Твоя шляпа…

— Заведу новую, — говорит он мне, подмигивая, и я теряю дар речи. Этот человек — нечто особенное, совсем не похожий на всех, кого я встречала раньше.

Крепкая рука обхватывает меня выше локтя и перетягивает через перила. Я падаю на колени, ударяясь о палубу, и от этого толчка через все тело проходит острая волна боли. Я собираюсь с силами и прислоняюсь к борту, мое дыхание неровное и частое.

Сейбла вытягивают следом, он приземляется на ноги с поразительной легкостью. Как ни странно, вокруг нас воцаряется тишина, остальные члены экипажа смотрят на нас в ошеломленном неверии. По команде пробегает ропот и протесты. Один из пиратов возле мачты издает резкий выдох, его челюсть сжимается, взгляд мечется между капитаном и мной. Один из канониров что-то бормочет себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать, но человек рядом с ним отвечает проклятием.

Никто не возвращается к работе.

— На что вы, черт возьми, уставились? Вернуться на посты, ясно? — рявкает Сейбл.

Несколько человек сдвигаются с места, но лишь нерешительно. Около половины экипажа остается на месте, их глаза прикованы ко мне, и ненависть в них говорит мне ровно о том, как они проголосовали. Ропот не утихает, а перерастает в беспокойные выкрики.

— Мы не так голосовали!

— Ты нарушил кодекс!

— Ты спас чертову сирену!

Я опускаю голову, но каждое слово все равно достигает цели. Я знаю, что ситуация может обернуться чем-то гораздо худшим, если Сейбл не успокоит их в ближайшее время. Они не закончили со мной, ни капли. Напротив, это всё только ухудшило.

Дерево скрипит, когда один из мужчин делает шаг вперед. Когда я поднимаю глаза, надо мной нависает темная фигура. Как и ожидалось, это Крыса. Его залатанный камзол развевается, пока он тычет пальцем в сторону Сейбла, который выглядит максимально невозмутимым.

— Ты нарушил кодекс, капитан, — он выплевывает последнее слово, и слюна попадает Сейблу на щеку. — Просто знай, что отмена нашего решения будет иметь последствия, капитан ты или нет. Попомни мои слова.

Он поворачивается ко мне, его взгляд с откровенным отвращением ползает по моему промокшему телу. — Наслаждайся своим призом. Теперь она — твоя ответственность. — Отвратительная ухмылка с гнилыми зубами искажает его лицо. — Я с удовольствием посмотрю, как ты перелезешь через этот леер под действием чар морской шлюхи и прыгнешь навстречу своей смерти.

Удар следует без предупреждения.

Кулак Сейбла врезается в челюсть Крысе, голова того резко дергается в сторону, и он отшатывается. Кожа лопается, кровь заливает его лицо, стекая по подбородку.

Сирена внутри меня улыбается. Она наслаждается видом его окровавленного лица. Но я слишком ошеломлена, чтобы до конца осознать произошедшее.

Крыса вытирает кровь тыльной стороной ладони, а затем снова шатается к капитану.

— Ты хотел что-то сказать? — Сейбл приподнимает бровь, обнажая зубы в оскале.

Рука Крысы тянется к поясу, пальцы касаются рукояти сабли…

— Довольно.

Грим вмешивается, хватая Крысу за грудки и оттаскивая назад. — Мне тоже не по душе действия капитана, но что сделано, то сделано. Можешь призывать к бунту, если хочешь, однако ты знаешь команду. Они преданы ему. Ты потеряешь всё.

Груз этих слов отражается в позе Крысы. Напряжение покидает его тело, и он жестко кивает. Грим отпускает его, и через мгновение они оба уходят с главной палубы.

Сейбл помогает мне подняться на ноги, пока команда вокруг нас возвращается к работе. Канаты натягиваются, паруса поправляют, чтобы помочь кораблю набрать скорость. Мгновение спустя «Ноктис» стонет под нами, рассекая воду. Звуки корабля продолжаются вокруг меня — обыденные, равнодушные, будто никто только что не смотрел, как человека ударили из-за меня. Будто никто только что не отправил меня на доску к верной смерти, а затем не наблюдал, как капитан решил, что моя жизнь стоит спасения.

— Жди здесь, — велит он, и я хмурюсь, когда он уходит. Он исчезает в каютах под квартердеком и вскоре возвращается с одним из шерстяных одеял, которые я видела в его комнате вчера.

Он набрасывает его мне на плечи и кивает в сторону носа корабля. — Ты должна мне несколько ответов. — И с этими словами он уверенным шагом идет по палубе, ожидая, что я последую за ним.

Мои ноги все еще дрожат, когда я плетусь следом, каждый шаг кажется чуть запоздалым, пока мы не доходим до самого края корабля. Сейбл опирается на перила, внимательно изучая меня; море бесконечно простирается за его спиной, обводя его фигуру мягким золотистым сиянием. На мгновение кажется, будто остальной корабль исчез, и остались только мы двое.

Я плотнее кутаюсь в одеяло, тепло немного успокаивает тело. Мои мысли, напротив, все еще перепутаны в беспорядочный клубок. Я знаю причину его поступков, или, по крайней мере, то, что он мне сказал. Я могу быть полезна, поэтому он хотел оставить меня. Я всегда знала, что пираты любят собирать всё, что находят. Если он уже решил, что я стою того, чтобы меня спасти, он мог бы вмешаться раньше, мог бы избавить меня от пути к доске. Вместо этого он позволил событиям развиваться, позволил им проголосовать, только чтобы в конце проигнорировать их решение.

Ничего из этого не имеет смысла.

— Этот твой нахмуренный вид говорит мне, что ты не рада своему спасению, — говорит он. — Или дело просто в том, что я тебе не нравлюсь?

Я тихо выдыхаю и держусь на расстоянии, не доверяя себе настолько, чтобы ответить сразу.

— Нет. Я имею в виду… конечно, я не хотела тонуть, просто…

— Просто ты пошла на дно океана, как чертов камень, — перебивает он. — Черт, ты даже не попыталась бороться. Ты совсем лишилась рассудка? — Его грудь один раз мерно вздымается и опускается, будто он силой загоняет гнев обратно внутрь. Я чувствую себя загнанной в угол, хотя то, что он предполагает, не совсем верно. Я не хотела умирать. Но я знала: если не заставлю себя трансформироваться, я всё равно буду мертва.

— Я надеялась на то, что…

— Я знаю, на что ты надеялась, — резко перебивает он. — Не думай, что я не заметил, как разочарованно ты смотрела на свои ноги. И сколько воды ты, должно быть, проглотила.

Жар приливает к моим щекам, и впервые я не могу выдержать его взгляда. Я смотрю на свои ноги, пока в горле затягивается узел. Ощущается неправильным, что нечто столь интимное было замечено так ясно.

— Трибунал должен был исполнить волю моря, — продолжает он. — Я доверял его решению — пока не увидел, как ты тонешь. Ты нужна мне живой, рыбка. И ты не заслуживаешь смерти. Поэтому я вмешался.

Я киваю один раз, потому что не доверяю себе достаточно, чтобы что-то сказать. Полезные вещи хранят. Это не значит, что они желанны. Тишина растягивается между нами, пока я не вздыхаю и не опираюсь на перила рядом с ним. Солнце теперь низко, окрашивая небо в золотой цвет. Внизу заколдованная вода искрится, розовые и оранжевые ленты переплетаются друг с другом.

— Ты всё равно рискнул, — говорю я тихо и краем глаза замечаю, как он поворачивается ко мне. — Надеюсь, то, что море забрало у тебя, в конечном итоге будет стоить того. — Я на мгновение колеблюсь. — Потому что мы оба знаем, что я не управляю Глимом.

— Ты не знаешь этого наверняка, — его голос спокоен. — Ты сирена, рыбка. С хвостом или без, ты владеешь магией моря.

Короткий смешок вырывается у меня. — «Владею» — громко сказано для того, на что я способна.

— Думаю, ты способна на большее, чем думаешь, — его взгляд становится острее. — И я знаю, что у тебя это будет получаться лучше, если ты не будешь мертва.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он обхватывает мою голову и поворачивает мое лицо к себе — достаточно твердо, чтобы я сделала полшага ближе. Он так близко, что я чувствую жар, исходящий от него сквозь одеяло, и мой пульс подскакивает в ответ на его испытующий взгляд.

— Так что никогда больше не пытайся утопиться, — говорит он тихо. — Хорошо?

Свет в его серых глазах на мгновение становится похож на полированный металл, и я ненавижу то, как легко он меня притягивает.

— Посмотрим, — отвечаю я, не разрывая зрительного контакта.

Он тут же отпускает меня.

— Завтра ты снова вызовешь Глим, — говорит он, уже отступая назад. — Начнем после завтрака.

Он разворачивается на каблуках, его мокрый камзол развевается, когда он направляется к лестнице, разбрызгивая капли воды в воздух.

— Постой, — кричу я ему вслед. — Я разве не буду спать в своей камере? Где мне спать?

Он продолжает удаляться, даже не удосужившись бросить взгляд назад, когда произносит свои последние слова:

— Корабль достаточно большой, дорогая.

Пираты — самые упрямые люди, которых я когда-либо встречала. Как выяснилось, найти мне место для сна — задача почти невыполнимая. На «Ноктисе» места предостаточно, но все каюты уже заняты членами экипажа более высокого ранга, а еще, по-видимому, добрая половина команды мне не доверяет. Думаю, это объясняет результаты голосования на трибунале.

Мне уже дважды угрожали выбросить за борт. Трое предлагали разделить с ними постель в обмен на их койку, один осыпал меня ужасными оскорблениями в адрес моего народа, а еще один был немым — он просто покачал головой и поморщился от отвращения. Хуже всего то, что куда бы я ни пошла, мне приходится таскать с собой стопку платьев. Мама всегда учила меня, что возвращать подарки — невоспитанность.

Поэтому еще до заката я обнаруживаю себя спускающейся с грудой нарядов в орлоп-дек. На крутых ступеньках я дважды чуть не споткнулась и не упала, платья выскальзывали из рук, но в итоге мы с моими нарядами добрались вниз в целости и сохранности. В орлоп-деке уже сумрачно, светят лишь несколько фонарей, которые мерно раскачиваются в такт движению корабля. Каждый скрип дерева здесь звучит громче, корпус тихо стонет вокруг нас.

Ларк как раз готовит гамак, который обещал мне раздобыть, когда нашел меня блуждающей по кораблю ранее, и натягивает веревки. Его отец стоит рядом, инструктируя, как правильно вязать узлы. Начинающий пират внимательно слушает, дергая за канат ровно так, как велел отец.

— Вот так, — Найтгласс наклоняется, чтобы проверить работу. — Вот как вяжется настоящий булинь¹.

Я осторожно кладу платья на чистый кусок парусной ткани, по привычке разглаживаю складки, а затем делаю шаг к обоим морякам.

— Спасибо, что помогли мне с этим. — Я пытаюсь улыбнуться, сложив руки перед собой — не знаю, куда еще их деть.

В то же мгновение Найтгласс делает полшага назад и тянет Ларка за собой. Расстояние между нами увеличивается. Вздохнув, я киваю в знак понимания.

— Ни одна леди не должна спать на полу. Этому я учу своего сына. — Он кладет руку на плечо маленького пирата и сжимает ее, направляя, и спустя мгновение они исчезают в темноте; их шаги затихают где-то в стороне кормы.

Они оба спят здесь, в нескольких футах отсюда, по другую сторону лестницы. Ларк все еще юнга, так что он пират с самым низким рангом, как он сам гордо сообщил мне ранее. Впрочем, он не забыл упомянуть, что мой ранг еще ниже, что делает его моим начальником. Это всё еще означает, что он должен спать в орлоп-деке. Похоже, отец не хочет оставлять его здесь одного, так что они оба ночуют здесь вместе с несколькими другими матросами низкого ранга. И мной.

Это, честно говоря, не самое лучшее место для сна на корабле, но важно лишь то, что меня больше не держат взаперти за железными прутьями. Я постоянно чувствую их взгляды на себе, пока нахожусь на палубе — будто наблюдают за хищником, который может броситься в любой момент, если дать ему шанс. Хотя сегодня они видели меня в самом слабом состоянии, нет и намека на доверие или хотя бы равнодушие. Впрочем, я не могу их винить. Я тоже им не доверяю. Есть вероятность, что кто-то тихо перережет мне горло, пока я сплю, как делают на рынках, чтобы обескровить сирену и вытянуть из нее последнюю каплю магии. Ну и еще тот факт, что я единственная женщина на борту.

От этих мыслей меня бросает в дрожь, поэтому я отгоняю их и сосредотачиваюсь на другом. Пока я бродила по кораблю, разыскивая место для сна, я нашла сокровище, которое теперь ношу на шее — амулет из кости в форме ракушки. Я говорю себе, что это нормально, ведь они сами его украли — то есть, организовали. Не знаю, зачем я его взяла, но он словно позвал меня. Пираты верят, что такие амулеты приносят удачу в плавании и спасают от дурной погоды. Конечно, это неправда. Море не обращает внимания на такие бессмысленные безделушки. Но вера имеет вес на таком корабле, и я даже видела, как капитан носит подобные вещи на шее. Я также нашла пару сапог. Они немного велики, изношены, с дырами по бокам, но я все равно их взяла. В таком состоянии, сомневаюсь, что кто-то их хватится. А учитывая, как у меня уже начали ныть ноги, я не могла себе позволить их оставить.

Внезапно фонарь справа от меня мигает. Я, не задумываясь, крепко сжимаю амулет и резко поворачиваю голову к источнику света. Я жду, прислушиваясь к скрипу дерева и далекому ропоту волн. Ничего не движется. Выдохнув, я качаю головой и прячу амулет обратно под вырез платья.

Я проверяю гамак, вцепившись в веревки и осторожно перенося на него вес. Убедившись, что он держит, я ложусь и вздыхаю, когда ткань мягко обхватывает меня. Это гораздо лучше, чем камера. Медленное покачивание корабля чувствуется даже здесь, и я могу выйти на палубу, когда мне понадобится свежий воздух. Остальная часть команды уже спит, хотя их отдаленный храп меня не беспокоит. Интересно, удастся ли Сейблу сегодня поспать, или его мысли так же беспокойны, как мои.

Если бы он не пришел за мной, я была бы уже мертва. Еще одна жизнь, утраченная в море. Я позволяю этому моменту прокрутиться в голове. Его силуэт надо мной, внезапность его хватки, мое зрение уже затуманено. Я морщусь, вспоминая нечто другое. Что-то в воде. Что-то — или кто-то — вытолкнуло меня наверх. Это было похоже на дым, обвивающий мою талию. Как… то, что я чувствую сейчас.

Я распахиваю глаза и смотрю в угольно-черные глаза.

Крик рвется из моего горла, но рука зажимает мне рот. Она кажется странной на моих губах, одновременно невесомой и тяжелой. Ленты дыма обвиваются вокруг его пальцев, подернутые серебристо-голубыми искрами, когда на них падает свет фонаря.

Я могу лишь смутно различить очертания его фигуры и одежды. На нем бриджи и свободная рубашка, небрежно заправленная внутрь.

— Тсс. — Он прижимает палец к своим губам, призывая к тишине. Мои мышцы напрягаются, я сглатываю, а затем выдыхаю задержанный воздух. Призрак медленно убирает руку, на его губах играет улыбка.

— Просто хотел проведать тебя. — Он отстраняется, пока я осторожно сажусь в гамаке, а затем садится рядом со мной. Гамак не прогибается под его весом, словно он вовсе в нем не сидит.

— Море почти забрало тебя сегодня. Капитан рискнул, спасая тебя.

— Он сказал, что я не должна разговаривать с тобой. — Я проглатываю ком в горле и прижимаю ноги к груди.

— И ты слушаешься капитана, как послушная девочка, а? — Кажется, он качает головой и посмеивается, но я не уверена. Его движения замедлены и сливаются друг с другом, а голос накладывается сам на себя при каждом слове. Если бы я не знала наверняка, решила бы, что сплю.

Я вспоминаю слова Хэрроу о том, что разговоры с этими тенями удерживают их от того места, где им положено быть. Что я не должна даже замечать их. Поэтому я закрываю глаза и зажмуриваюсь как можно сильнее, пытаясь отгородиться от него.

— Уходи, — шепчу я снова и снова.

— Ты же знаешь, что это не сработает. — Он теперь ближе, его голос шепчет прямо мне на ухо, отчего волоски на затылке встают дыбом.

Все равно я игнорирую его. Он вздыхает, и этот вздох множится и множится, эхом разносясь по орлоп-деку. Когда я открываю глаза, я ожидаю, что он исчез, но он с комфортом устроился в гамаке, теперь лежа на противоположной от меня стороне.

— Что тебе от меня нужно? — наконец спрашиваю я, пренебрегая правилом «не разговаривать с призраком».

— Хотел посмотреть, как ты справляешься после сегодняшней самоубийственной миссии. — Он пожимает плечами, а затем запускает руку в то, что должно быть его волосами. Это больше похоже на черное пламя, танцующее у него на голове. Интересно, каково это — провести рукой по таким волосам?

— У меня всё замечательно. А теперь, что тебе еще нужно? — выплевываю я, добавляя в голос ядовитых ноток. С меня хватит игр на сегодня. Усталость вытягивает из меня всё самое худшее.

— Глим. Вызвать его будет нелегкой задачей.

— Скажи мне то, чего я еще не знаю, — бормочу я, откидываясь в гамаке. Интересно, каково это — быть призраком, и одинок ли он на этом корабле.

— Это творение моря, и оно появится только тогда, когда возникнет необходимость вмешаться, — продолжает он, потягиваясь; его призрачные ноги задевают мои. Ощущение почти щекотное, как будто проходишь сквозь паутину, прежде чем заметишь ее. Это не неприятно, просто необычно. Неожиданно приятно.

Любопытство просыпается во мне. Я не могу сдержаться.

Гамак покачивается в медленном, мерном ритме, почти убеждая мое тело снова провалиться в сон. Все еще чувствуется тяжесть вчерашнего дня. Горло саднит от кашля и проглоченной соленой воды. Едва я начинаю приходить в себя, как по дереву с глухим стуком ударяет сапог. Затем еще один. Над головой визжит канат — достаточно громко, чтобы я окончательно проснулась.

В орлоп-деке все еще полумрак, лишь свет, пробивающийся через люк сверху, заливает пространство теплым, пыльным золотом. Когда я моргаю и сажусь, стараясь не слишком раскачивать гамак, я замечаю, что моя одежда все еще сырая. Воздух липнет к коже, влажность давит со всех сторон. Если Море Обновления чем-то и известно, так это своей жарой. И за ночь мы зашли в него еще глубже.

В нескольких футах от меня Ларк уже на ногах. Он сидит на сундуке, подтянув колени к груди, и трет глаза тыльными сторонами ладоней, словно еще не до конца проснулся. Найтгласс присел рядом, привязывая что-то к его щиколотке. Похоже, полоску ткани. Его движения осторожны и привычны. Он не смотрит на меня. Ларк поначалу тоже.

— Доброе утро, моряк, — говорю я тихо, заставляя себя перекинуть ноги через край гамака и встать.

Мои босые ступни касаются холодных досок, и я резко втягиваю воздух. Теперь я благодарна за найденные сапоги больше, чем когда-либо.

Ларк резко вскидывает голову. Он быстро кивает мне и выдавливает натянутую улыбку. — Утро.

Когда отец заканчивает с узлом, Ларк спрыгивает с сундука. — Уже поздно. Сегодня ты помогаешь мне с завтраком, — объявляет он, натягивая сапоги и срываясь к лестнице.

— Ты идешь? — кричит он сверху.

Я бросаю взгляд на Найтгласса. Наконец, он смотрит на меня — лишь на мгновение.

— Он прав, — говорит он, — сделай себя полезной, девица.

Я прикусываю губу и осматриваюсь. Внизу, на нижней палубе, уже суетятся другие люди — насколько я поняла, низшие ранги. Они обходят меня по широкой дуге, проходя мимо так, словно я заразна. Я тянусь к амулету, чувствуя облегчение, когда нащупываю его под тканью платья.

— Иду! — кричу я вслед Ларку и начинаю подниматься по ступеням.

Конечно, я и близко не так быстра, как он. Он уже ждет на палубе, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Кто-то проходит мимо меня с ведром, отвернувшись, и от толчка вода плещется через края прямо мне на ноги.

Хорошо. Притворяйтесь, что меня здесь нет. Полагаю, это лучше, чем сыпать оскорблениями.

Я следую за Ларком к корме, где притаился корабельный камбуз. Я помню это место еще с тех дней, когда оказалась на борту — хотя кажется, что прошло гораздо больше времени.

На этот раз камбуз оживлен.

От плиты идет жар. Сковорода шипит, брызгая жиром, пока что-то жарится. Рядом кипит большой котел, струйки пара вьются вверх. Запах ветчины и овощей наполняет пространство, заставляя мой желудок громко заурчать в ответ. Я не ела со вчерашнего утра, еще до трибунала.

Кок стоит над плитой, широкоплечий и крепкий, рукава закатаны, обнажая предплечья в шрамах. Его волосы с проседью стянуты веревкой, лицо суровое, изборожденное морщинами, как у человека, проведшего годы под палящим солнцем. Когда он поворачивается, его взгляд цепок и проницателен.

— Ты привел помощницу, малец? — спрашивает он — не грубо, но прямо.

— Ага, — отвечает Ларк, уже закатывая рукава. Он пододвигает ко мне по столу небольшой нож, прежде чем схватить две буханки хлеба и приняться за работу. Я беру нож и начинаю резать. Хлебная корка жесткая, нож то и дело норовит соскользнуть, чуть не задевая мои пальцы. Но вскоре я приноравливаюсь.

Какое-то время никто не говорит ни слова. Камбуз наполняется звуками работы: стуком ножа по дереву, скрежетом тарелок и мерным кипением котла. Ларк поглядывает на мои руки краем глаза — то ли пытается скопировать движения, то ли следит, чтобы я не ошиблась и не осталась без пальца. Возможно, и то, и другое.

— Я голосовал за то, чтобы оставить тебя, — внезапно говорит кок, поворачиваясь, чтобы расставить миски и тарелки на столе.

Я замираю на полвздоха, но тут же продолжаю резать. Приятно знать, что некоторые пираты проголосовали в мою пользу, и знать, кто они такие. На одного человека меньше, за кем мне нужно следить так же пристально, как за остальными.

— Счет был почти равным, — продолжает он, разглаживая передник, наспех сделанный из куска ткани. — Многие из нас потеряли семьи из-за песен сирен. Жестокие вы маленькие твари.

Я киваю, снова сосредотачиваясь на хлебе. — Я понимаю. Но хорошо слышать, что лишь половина из вас хочет моей смерти.

Он издает глубокий смешок, и я борюсь с желанием улыбнуться — звук наполняет пространство камбуза. По указанию кока мы с Ларком наполняем тарелки и миски, выставляя порции, пока команда по одному заходит внутрь. Кто-то полностью игнорирует меня. Другие кивают в знак краткой благодарности. Некоторые до сих пор цедят сквозь зубы проклятия, будто лично видели, на что способен мой народ.

Враждебность начинает действовать на нервы, и я очень быстро от нее устала. Я понимаю, какие предубеждения могут быть у них из-за моей природы сирены, но я сама не дала им ни единого повода думать, что они в опасности, находясь рядом со мной. Я здесь не для того, чтобы завоевывать их симпатии. Мне просто нужно пережить этот день. Когда последняя тарелка разобрана, кок вытирает руки тряпкой и снова смотрит на меня.

— Будешь есть?

Я колеблюсь. — Если можно. Я не рассчитывала…

Он пожимает плечами. — Ты резала — ты ешь. Все просто, сирена.

Ларк ухмыляется, как будто лично несет ответственность за это решение. Мы едим в тишине, пока вокруг продолжается привычная жизнь корабля. Хлеб немного черствый, но не плесневелый. Я макаю его в рагу, впитывая густой бульон, прежде чем поднести ко рту. Еда простая, но такая насыщенная. Я не замечаю, как быстро ем, пока миска не оказывается пустой. Впервые с тех пор, как я поднялась на борт, я не чувствую, что могу рухнуть в любую минуту.

Когда мы заканчиваем, Ларк осторожно толкает меня локтем.

— Кэп сказал — после завтрака, — шепчет он, глаза его ярко сияют — он явно взбудоражен невозможной задачей, которую поставил передо мной капитан. — Насчет Глима.

Я киваю. — Я слышала.

Он выпрямляется, мышцы его лица напрягаются, принимая более серьезное выражение. — Я знаю, у тебя получится.

Я очень надеюсь, что он прав.

Грим стоит у грот-мачты, когда я выхожу на палубу: руки скрещены на груди, осанка напряжена. Его взгляд лишь на миг цепляется за меня, а затем переключается на Ларка.

— Живо за работу, малец. Отрабатывай свой хлеб, — командует он, и тон его звучит резко и серьезно. Ларк тут же срывается с места, устремляясь к своим поручениям. Я знаю, как сильно он хотел увидеть, как я вызываю Глим, несмотря на то, что я не раз повторяла ему: все работает совсем не так.

Сейбл в нескольких шагах от меня.

Он все еще без своей треуголки, края камзола все еще влажные. Он стоит, твердо расставив ноги, осанка высокая и властная, словно море принадлежит ему, и оно вынуждено уступать ему каждый дюйм пространства. Затем его взгляд падает на меня. Привычный холод пригвождает меня к месту, и от былого проблеска сочувствия не остается и следа.

— Сюда, сирена, — говорит он, указывая подбородком на нос корабля.

Я направляюсь туда, и по мере того как я прохожу мимо, несколько человек замолкают. Груз ожиданий повисает в воздухе, густой и почти удушающий. Один из матросов бормочет то, что мне лучше было бы не слышать:

— Надо было дать ей утонуть.

Я продолжаю идти.

Сейбл не реагирует на слова, его лицо застыло в непроницаемой маске. Я останавливаюсь у носа, где ветер сильнее, а вокруг меньше людей. Море простирается впереди, яркое и открытое, расцвеченное розовыми, оранжевыми и бирюзовыми тонами. Рядом с песчаными отмелями видны коралловые рифы, отражающие эти цвета. Вода здесь мелкая и спокойная — почти слишком мелкая для судна таких размеров.

Капитан опирается одной рукой на поручень и смотрит вниз на воду, затем снова на меня.

— Ты вышла из камеры, — говорит он.

— Я заметила, — отвечаю я прежде, чем успеваю себя остановить.

В его взгляде что-то мелькает, затем он выпрямляется.

— Не путай это со свободой. Ты здесь ради цели.

— Я не путаю, — говорю я, потому что это правда. Я не принимаю это за гостеприимство или доброту. Они хотят, чтобы я выполнила задачу. Это всё, зачем я здесь. Его глаза на мгновение задерживаются на моем амулете, затем он отворачивается, словно ему нет дела до того, где я его взяла.

— Ты сирена, но воруешь как пират, — замечает он, полностью поворачиваясь ко мне. — Ты знаешь, зачем ты здесь. Ты вернешь Глим.

Я моргаю, мои пальцы сжимаются в слабые кулаки по бокам. — Я не могу.

— Я не спрашиваю, можешь ли ты, — он сокращает расстояние между нами одним шагом, голос его звучит ровно. — Я говорю, что ты сделаешь это.

Внутри меня поднимается жар — тот самый, который всегда вспыхивает, когда кто-то пытается присвоить мою магию себе. Я сжимаю кулаки еще крепче, ногти вонзаются в ладони. Он ничем не лучше охотников: думает, что имеет право брать то, что ему не принадлежит, — то, что даже мне не принадлежит, чтобы дарить.

— Глим мне не принадлежит, — говорю я, стараясь сохранить голос ровным, вспоминая слова призрака. — Это творение моря, и он появится только тогда, когда должен вмешаться. Он появляется, когда сам захочет. Когда этого хочет море.

Сейбл поджимает губы.

Следующие несколько дней я провожу, работая бок о бок с матросами нижних рангов. Я помогаю на камбузе, раздаю еду, подметаю палубу и таскаю ведра, которые для меня слишком тяжелы. Я делаю это почти без жалоб. Потому что это дает мне цель.

Ларк, по-видимому, повредил лодыжку два дня назад, поскользнувшись на палубе, и теперь поправляется. Я беру на себя все его обязанности и даже больше. Найтгласс, кажется, ценит это и даже отблагодарил меня ломтиком сыра и гребнем. Еще одно сокровище в мою коллекцию. Помимо этого, команда все еще очень сильно меня ненавидит. Но я не жалуюсь. За мной по-прежнему следят, на меня поглядывают со скепсисом, но я предпочту носиться от одного задания к другому, чем рисковать провести еще один день в той плесневелой камере. Я избегаю орлоп-дека как чумы и прихожу туда только спать.

Пираты, ночующие здесь, держатся на расстоянии и даже повесили кусок парусины, чтобы отгородиться от меня. Правда, по вечерам Ларк и Найтгласс иногда играют со мной в карты. Трудно играть, когда не знаешь чисел, но я быстро схватываю суть, и теперь я жду вечера, когда солнце начинает клониться к закату.

Глим постоянно с нами, направляя корабль через разноцветные воды Моря Обновления. Найтгласс следит за ним неотрывно — это задание поручил ему Сейбл, так что он относится к нему крайне серьезно. Корабль движется ровно, но медленно. Ветры не очень сильные, а воды здесь довольно мелкие. Я знаю, что мы держим курс на Море Костей, и даже юные сирены знают, что это значит.

Пиратская территория.

Вот почему большинство сирен избегают этих вод. Лишь немногие из нас осмеливаются там жить, поэтому я мало что о них знаю. Мать называла их «сиренами смерти», и даже я могу признать, что одна мысль о них приводит меня в ужас.

— Эрис!

Крик вырывает меня из потока тревожных мыслей. Я бросаю пемзу, которой натирала доски, в ведро с морской водой и вытягиваю шею, прикрывая глаза рукой от солнца. Найтгласс появляется наверху; он уже вернулся на свой пост в «вороньем гнезде», не сводя глаз с Глима.

— Поднимайся сюда! — снова зовет он, а затем отворачивается, чтобы снова следить за горизонтом.

Наверх… туда?

Я смотрю на мачту. Она возвышается над палубой, прямая и гордая, в центре корабля. Она, должно быть, выше, чем весь корабль от киля до палубы. Мой взгляд скользит по вант-лестницам, которые качаются вокруг нее, едва закрепленные железными крюками.

Я уже лазила по одной, и закончилось это не очень хорошо. Я совсем не люблю высоту. Сирены живут в воде. Мы не лазаем по горам.

Сглотнув, я хватаюсь за леера и ставлю ногу на самую нижнюю веревочную ступень. Грубые волокна впиваются в мою нежную кожу. Затем я подтягиваюсь и начинаю подъем; веревки шершавые и сырые под моими ладонями.

Я видела, как мужчины делают это во время штормов, одной рукой, с ножами в зубах. У них это выглядит так легко. У меня — определенно нет. Добравшись до середины мачты, я бросаю взгляд вниз.

Тут же жалею об этом. Как же высоко.

Сглотнув, я заставляю себя сделать глубокий вдох.

— Давай, девица, — усмехается сверху Найтгласс, и я поднимаю голову, чтобы бросить на него негодующий взгляд.

— Это совсем не смешно, — огрызаюсь я и продолжаю путь наверх на дрожащих ногах.

— Отчасти так и есть, — говорит он, смеясь. В этот момент мне хочется выбросить его за борт, чтобы он понял, каково это — оказаться вне своей родной стихии.

Ладно, это, возможно, было бы слишком радикально. Хотя сирене внутри меня эта идея нравится.

Когда я добираюсь до небольшой деревянной площадки, Найтгласс хватает меня за руку и уверенно втягивает наверх. Платформу окружает невысокий поручень, и я чувствую благодарность за твердую опору под ногами.

— Ну вот и всё, — улыбается он, уже начиная спускаться по вантам.

— Постой. — Я вцепляюсь в поручень, сосредоточившись на его лице, а не на головокружительной высоте. — Что я должна делать?

— Наблюдай за Глимом, — отвечает он. — Я вернусь через час. Нужно проверить Ларка.

Я коротко киваю и быстро отворачиваюсь, чтобы не упустить из виду Глим. Я до сих пор не понимаю, как его призвала, и не уверена, смогу ли повторить это, если он вдруг решит исчезнуть.

Здесь, наверху, качка ощущается сильнее, как и ветер. Глим движется под волнами, становясь все бледнее в отдалении. Море выглядит нереальным. Затаив дыхание, я любуюсь видом, открывающимся передо мной.

Вода отражает кораллы в оттенках розового, оранжевого и пурпурного. Как бы ни было проклято это море, то, как оно сверкает и движется, захватывает дух. Конечно, это ловушка. Лишь в 90-й Год Прилива люди осознали, что да, вода исцеляет, но взамен она забирает память.

Вздохнув, я кладу локти на поручни и молча наблюдаю за проплывающим мимо миром. Теплый бриз пахнет солью и чем-то сладким, что напоминает мне о доме — где бы он ни находился.

Я не помню, в каком море выросла. Не из-за потери памяти, а просто потому, что была слишком мала, чтобы запомнить. Мать заставляла меня плавать с роем, когда могла, но я никогда не была достаточно быстрой, чтобы не отставать, и не могла долго оставаться под водой. Слишком часто она оставляла меня ждать на ближайших островах. Когда мне везло, рядом был отец, и он оставался со мной, пока рой не возвращался. Однако они не терпели пирата среди своих, поэтому такие моменты вскоре стали редкими. Я помню, как думала, что мне было бы лучше с ним, как легко было бы провести жизнь, плавая по морям на его стороне. Но мать не хотела сдаваться, даже когда я была крошечной, и море звало меня по имени, всегда настаивая, чтобы я попробовала еще раз, чтобы осталась. Я всегда находилась между двумя мирами, но ни в одном из них не чувствовала себя как дома. Найти свой рой было бы почти невозможно, даже если бы я вернула свой хвост. И все же маленькая часть меня надеется, что однажды я воссоединюсь с матерью.

Через мгновение мой покой прерывает угрюмый капитан пиратов. Дерево скрипит у меня за спиной, мачта раскачивается, когда его тяжелые шаги достигают платформы. Странно, что теперь я узнаю его по запаху, но, едва уловив этот соленый, пряный мускус, я понимаю — это Сейбл.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, проглатывая горечь и не отводя взгляда от Глима. В конце концов, он — причина моих кошмаров.

— Убеждаюсь, — отвечает он, останавливаясь рядом со мной. Он опирается одной рукой на перила, его плечо касается моего, — что ты правильно выполняешь свою задачу.

Я медленно киваю, и на моих губах играет усмешка.

— Понимаю. Ты не доверяешь мне следить за Глимом.

— Нет, — отрезает он, постукивая кольцом по дереву. Я снова перевожу внимание на Глим, не желая доставлять ему удовольствия видеть, как я реагирую.

— Это слишком важно, чтобы доверять такую работу чужаку. Особенно тебе.

— Особенно мне? — Я не смотрю на него.

— Сирене, — сухо отвечает он. Жар поднимается внутри меня, грозя вырваться наружу. Моя внутренняя сирена предлагает сбросить его с площадки. Я делаю глубокий вдох и заставляю её умолкнуть.

— Интересно, — бормочет он, изучая меня краем глаза. — Ты ведь знаешь, что с тобой кое-что меняется, когда ты злишься, верно?

— О какой бездне ты говоришь? — огрызаюсь я, бросаю на него короткий взгляд и снова смотрю вперед, чувствуя, как дыхание становится чаще.

— Твои глаза. Я видел это и вчера. Они становятся белесыми и мутными. А твоя чешуя… — он слегка понижает голос, — она начинает светиться.

— Я бы знала, если бы это было правдой. Перестань играть со мной, Сейбл, — бормочу я, плотно сжав губы.

— Верь или нет, но это доказывает мою правоту. Пусть у тебя и нет хвоста, но ты — это ты. Ты не контролируешь свой гнев. Ты действуешь инстинктами, а не разумом.

Он поворачивается к морю, его взгляд прикован к Глиму. Когда он отворачивается, я резко разворачиваюсь к нему, волосы хлещут меня по лицу на ветру.

— Ты ничего обо мне не знаешь. И хочешь читать мне лекции о самоконтроле? — Смешок срывается с моих губ. Я выплевываю следующие слова: — Это ты приставлял кинжал к моей шее.

Дыхание становится тяжелым, в горле затягивается узел. — Угрожал вырвать мою чешую, — добавляю я, инстинктивно проводя по ней руками.

— В тот день я был не в себе. — Его слова звучат как признание, голос звучит хрипло.

— Грим говорил мне то же самое. Но ты сделал то, что сделал, а я есть то, что я есть. Может быть, мы не так уж и отличаемся. — Я глубоко вдыхаю и проглатываю гнев. Оно того не стоит. Он не станет видеть во мне кого-то другого, а я — в нем.

Если я монстр, то и он тоже.

— Может быть. Но это не значит, что я тебе доверяю.

— Я тоже тебе не доверяю, — бросаю я.

— Хорошо.

— Замечательно.

Тишина повисает между нами, пока мы смотрим, как Глим сияет в наступающих сумерках, а солнце опускается к горизонту.

Проходит еще неделя после моей встречи с Сейблом в «вороньем гнезде». Я избегаю его, а он не ищет меня, пока Глим остается неподвижным и стабильным. Найтгласс говорит, что до Моря Костей нам осталось еще день или два пути.

В то время как настроение команды поднимается при мысли о возвращении домой, во мне растет страх. Я не знаю, что ждет меня там, но уверена, что мне там не рады. У меня не было ни единого шанса прыгнуть за борт с тех пор, как мы оставили позади малые острова, да и если бы шанс представился, я не думаю, что воспользовалась бы им.

Если Глим — это море, вершащее судьбу, то уход с «Ноктиса» означал бы идти против его воли. Может быть, остаться здесь — часть чего-то, чего я еще не понимаю, чего-то, что приблизит меня к возвращению хвоста. К тому же, мне начала нравиться морская жизнь. Это так близко к той жизни, которую я могла бы прожить рядом с отцом, насколько это вообще возможно. Я твержу себе эти слова, чтобы не признаваться в том, что ничто не связывает меня с Аурелитом, что там меня никто не ждет.

Поэтому я выживаю, день за днем, цепляясь за последние крохи доверия, которые я еще питаю к морю.

Сегодня вечером команда празднует возвращение домой под безоблачным небом. Импровизированный стол тянется от грот-мачты к носу корабля, и почти вся команда собралась там, поет, ест и делится историями. Как и в большинство вечеров, я ем неподалеку, примостившись на бочке или низком табурете. Меня никогда не приглашают присоединиться, поэтому я и не пытаюсь. Вместо этого я наполняю кружки и отношу пустые тарелки на нижнюю палубу. Вернувшись после последнего рейса, я сажусь на свое место — бочку — и проглатываю сухой кусок хлеба. Сегодня мне везет: на нем нет плесени.

— Эрис!

Я резко вскидываю голову. Грим сидит в дальнем конце стола, машет мне рукой и указывает на свободное место рядом с собой.

— Иди поешь.

Я хмурюсь и оглядываюсь по сторонам, на секунду задумываясь, не появилась ли на корабле каким-то чудом еще одна женщина, которую я не заметила. Убедившись, что он обращается именно ко мне, я встаю и направляюсь к нему; подол моего платья метет палубу, а теплый ветер тянет ткань за мной. Я перелезаю через скамью и втискиваюсь в узкое пространство рядом с ним, игнорируя косые взгляды.

— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как щеки заливает краска, когда понимаю, что он, должно быть, специально освободил для меня место.

— Пустяки, — бурчит он, но я все равно улыбаюсь.

Он щедро наваливает порцию из центральной миски на пустую тарелку и пододвигает ее ко мне. — Ты же сплошная кожа да кости. Ешь.

— Спасибо, — снова бормочу я, внезапно чувствуя застенчивость. Я ем быстро, позволяя голоду победить остатки гордости. Грим посмеивается рядом со мной, но не комментирует.

Затем кто-то трогает меня за плечо.

За спиной стоит Ларк, держа в руках тарелку с целой жареной рыбой. От одного только запаха у меня текут слюнки. Я давно не ела свежей рыбы.

— От капитана, — бормочет он, вкладывая тарелку мне в руки, прежде чем тут же скрыться в толпе.

Я ставлю тарелку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Сейбл сидит во главе стола, его взгляд на мгновение встречается с моим. Челюсть сжата, губы — тонкая линия, на верхней части груди дергается мышца, прежде чем он переводит взгляд на свою нетронутую еду. Скорее всего, это его жалкая попытка загладить вину за то, что он сделал. Либо он просто не хочет, чтобы я рухнула посреди палубы. Кто тогда будет вызывать Глим? Какая трагедия, правда?

И все же я киваю ему в знак благодарности. Грим что-то бормочет рядом, но я не разбираю слов: я беру рыбу обеими руками и начинаю разрывать ее своими острыми клыками. Самое вкусное я оставляю на потом — голову. Проглотив и ее, я облизываю пальцы, и с моих губ срывается тихий стон.

Клянусь морями, это было божественно.

Только тогда я замечаю, что на меня пялятся. Я кривлюсь и оглядываюсь по сторонам.

— Что я теперь сделала? — спрашиваю я вполголоса.

— Мы так рыбу не едим, — шепотом объясняет Грим. — Голову мы не едим.

— Оу. — Я прикусываю губу, внутри все обрывается. Я прижимаю локти к телу, внезапно осознавая свои руки, зубы, то, как я, должно быть, выгляжу со стороны. Каким диким и неженственным это должно казаться им. Я осмеливаюсь бросить взгляд на главу стола. Сейбл уже смотрит на меня, его рот растянут в понимающей ухмылке, а на щеке углубляется эта невыносимая ямочка, пока его взгляд скользит к рыбьему скелету.

Вот почему он дал мне эту проклятую рыбу.

Прошлой ночью море было неспокойным, пока «Ноктис» пробирался через интермарию. Впрочем, на этот раз команде не нужна была моя помощь. Глим благополучно провел их через воды, и, по словам Ларка, они уже много раз ходили здесь и прекрасно знали дорогу.

Когда я вышла на палубу в тот день, погода изменилась. В Море Костей по-прежнему было тепло, может, даже жарче, чем в Море Обновления, но вместо безоблачного неба теперь была бесконечная серая пустота. Бескрайнее, унылое полотно, натянутое от горизонта до горизонта, словно мир разучился создавать цвета. Вода выглядит всепоглощающей, кажется, если бросить в нее камень, он будет тонуть несколько дней. Такое море может проглотить «Ноктис» целиком. Нет ни намека на кораллы, ни света, ни искр, танцующих под волнами. Когда корпус «Ноктиса» движется, по воде расходятся круги, похожие на чернила, а не на светлую воду. Похоже, сама смерть прокляла эти воды.

Мурашки пробежали по моему телу от этой мысли.

В темных водах Глим стал заметнее. Слава морям, он еще не исчез, но с тех пор, как мы прошли через интермарию, моя внутренняя сирена находится в состоянии повышенной готовности. Она пытается вырваться наружу, и мне с трудом удается удерживать ее в том маленьком темном уголке себя, куда я ее загнала.

Это тревожное чувство не отпускает меня, и после наступления темноты становится только хуже. Я постоянно ворочаюсь в раскачивающемся гамаке, но мысли то и дело возвращаются к чернильной воде и смерти, которую она хранит, словно сокровище.

Море не должно пугать меня. И беспокоит меня не столько само море, сколько тот факт, что, кроме Ларка, никто особо не радовался нашему прибытию в Море Костей.

На корабле тихо. Я слышу, как где-то надо мной с балки капает вода, а волны беззвучно разбиваются о корпус.

Слишком тихо, решаю я. Я сажусь в гамаке как раз вовремя, чтобы услышать странный всплеск, который, кажется, не совпадает с ритмом волн.

Осторожно опустив ноги вниз, я касаюсь пола с глухим стуком и поднимаюсь по лестнице на палубу так тихо, как могу. Не хочу рисковать и разбудить кого-то из команды. Добравшись до люка и положив руки на сырое дерево, я медлю. Инстинкты подсказывают, что что-то не так. Но я не могу рискнуть и не проверить — мы можем быть в опасности. Поэтому я толкаю люк и выглядываю наружу.

Вокруг непроглядная тьма. Я даже не могу различить, где заканчиваются перила и где начинается море. Еще один всплеск. Мой желудок сжимается, пока я трясущимися руками открываю люк. Я встаю на ноги и обвожу взглядом палубу, ища что-то необычное. И тут я их вижу.

Призраки.

Их темные фигуры стоят вдоль перил, очертания едва видны в мерцающей тонкой линии серебра и синевы. Дыхание словно застревает в горле, пока они смотрят на море перед нами. Если они и знают о моем присутствии, то не обращают на меня никакого внимания. Один из призраков отделяется от строя и поворачивается ко мне. Это тот самый привидение-болтун, который навещал меня по ночам. Я узнаю его по походке, когда он направляется ко мне — медленно и уверенно.

— Риса. Тебе не следует бродить по палубе ночью, — шепчет он, приближаясь. Как ни странно, его привычное присутствие успокаивает меня, и я выдыхаю с дрожью.

— Что происходит? — спрашиваю я, глядя на море, но за призраками мне ничего не разглядеть, даже с моим острым зрением.

— Возвращайся вниз, — снова настаивает он, и его фигура мерцает, почти сливаясь с темнотой, если бы не его потустороннее свечение.

— Я никуда не уйду, пока ты не скажешь, что происходит. Я знаю, что что-то не так.

Его пальцы на мгновение сжимаются вокруг моей ладони, словно он раздумывает, не затащить ли меня в орлоп-дек силой.

— Тебе не следует на это смотреть, — настаивает он, бросая взгляд на темную воду позади себя. — Некоторые вещи легче принять, когда не видишь их своими глазами.

Еще один всплеск прорезает ночную тишину, и мои мышцы каменеют.

— Скажи мне, что происходит? — снова требую я, на этот раз громче.

— Они прыгают, — наконец шепчет он, и в его голосе звучит печаль.

Я хмурюсь в замешательстве.

— Прыгают? — повторяю я. — Откуда?

Он на мгновение закрывает глаза, колеблясь, но затем кивает на море.

— Пойдем, — он берет меня за руку и легонько тянет. Его тени танцуют на моей коже, и от покалывания мурашки бегут по всему телу. Я решаю, что доверяю ему, и следую за ним к поручням, туда, где стоят остальные призраки.

Мы проплываем мимо другого корабля, или, по крайней мере, того, что от него осталось. Корпус почти полностью поглощен водой, мачта сломана, а черные паруса бесполезно свисают лохмотьями. Ни один фонарь не горит на борту. Никто не зовет на помощь. Матрос забирается на поручни тонущего судна, замирает и позволяет себе упасть в воду.

Какое-то время я стою, остолбенев, пока мой мозг пытается осознать увиденное.

— Человек за бортом! — кричу я и бросаюсь к ближайшему канату. Призраки, стоящие вдоль перил, поворачивают ко мне головы, когда я пробегаю мимо, но не вмешиваются и не делают попыток помочь утопающему. Я пытаюсь поднять тяжелый канат, свернутый на палубе, но у меня не получается.

— Помогите кто-нибудь! — снова кричу я, напрягая мышцы рук до боли, пока веревка впивается в кожу. Я взваливаю канат на плечи и изо всех сил бросаю за борт. Он с плеском уходит под воду. В ужасе я наблюдаю, как следующий человек взбирается на поручни и прыгает. Он просто тонет. Он даже не пытается дотянуться до каната. Его тело исчезает в воде, и на поверхности остаются лишь пузырьки. Я стою, совершенно бесполезная, пока «Ноктис» безмолвно проходит мимо гибнущего корабля.

— Их время вышло, — произносит он позади меня, и голос его звучит теперь тише.

Я не свожу глаз с темной воды.

— Земля на горизонте! — кричит Найтгласс из «вороньего гнезда», и пираты бросают свои дела, устремляясь к леерам. По палубе разносится топот сапог — корабль внезапно оживает после нескольких дней плавания по черным, бесконечным водам.

Я не решаюсь спрашивать членов команды об их проклятии. Для меня, чужака, это кажется слишком личным вопросом. И все же правда витает вокруг нас, словно серый туман, постоянно окутывающий темную воду. Они должны понимать, что я знаю, и все же никто не подошел ко мне. Никто не заговорил об этом.

А Сейбл? Я избегаю его. Его поступки всколыхнули во мне нечто такое, с чем я не знаю, как справиться. Было бы проще, если бы он был жестоким. Но это не так, по крайней мере в том, что действительно важно, и это оставляет меня с мыслями, которые я предпочла бы не додумывать до конца. Пока я держусь на расстоянии, мне не нужно спрашивать его о проклятии. Мне не нужно видеть выражение его лица, не нужно снова слышать, что он мне не доверяет. И, что самое важное, мне не нужно сталкиваться с тем, как мое тело реагирует на него, или размышлять о том, что это может значить.

Наконец, любопытство берет верх, и я бросаюсь к носу корабля вслед за несколькими матросами. Ветер откидывает мои волосы, когда я перегибаюсь через перила, пытаясь получше разглядеть темную каменную глыбу, поднимающуюся из моря вдалеке.

— Мы достигнем её до заката, — Грим появляется рядом со мной и опускает подзорную трубу, с щелчком закрывая её.

— Мне позволят сойти с корабля, когда мы прибудем? — выпаливаю я, не в силах сдержать восторг от мысли, что снова почувствую песок под ногами.

Грим смеется и пожимает широкими плечами. — Капитан решит, девица. Ты уверена, что хочешь покинуть корабль и ступить своей чешуйчатой ногой на остров, кишащий пиратами?

Конечно, я уже думала об этом.

— Что, думаешь, я останусь здесь, на корабле, как трусиха? — спрашиваю я, игриво сверля его взглядом.

— Ага. Именно так тебе и следует поступить, — отвечает он с самодовольной ухмылкой. — Что до меня, я буду пить и найду себе девицу, чтобы утопить в ней свои печали. У меня не будет времени защищать тебя, Эрис.

— Она останется со мной, — раздается глубокий голос позади нас. Я оборачиваюсь и вижу Сейбла: он стоит, опершись одной рукой о перила, и его взгляд прикован к далеким очертаниям суши. Его густые темные волосы спадают на плечи свободными волнами, и я впервые в полной мере замечаю черные чернильные узоры, которые извиваются по его рукам, прежде чем исчезнуть под засученными рукавами.

Я могу сколько угодно спорить о его характере, но, клянусь морями, он ошеломительно красив.

Грим на мгновение изучает его, затем коротко кивает. — Конечно, капитан, она на вашей ответственности.

Сейбл медленно поворачивается, перенося вес с ноги на ногу, его взгляд падает на меня. Я сжимаю челюсти, проглатывая гнев, который подступает к горлу вместе с проклятиями. Они направлены не на него — на саму себя. Он не только пират, он мой тюремщик. Кажется, у нас есть молчаливое соглашение ненавидеть друг друга, что вполне объяснимо, учитывая ситуацию. Но мое тело предает меня, когда он разглядывает меня, изучая каждый дюйм, словно видит меня впервые. Он прочищает горло и возвращает взгляд к моим глазам. Приковывая все мое внимание к себе.

— Почему вы не работаете? — кричит он команде, все еще околачивающейся у перил, слегка наклонив голову в их сторону, но отказываясь разрывать наш зрительный контакт. Команда подчиняется и тут же принимается за дела. Грим переводит взгляд с меня на него с усмешкой и шагает обратно к штурвалу.

— Вижу, ты всё еще здесь, — говорит он и скрещивает руки на широкой груди, отчего мышцы напрягаются. Я не могу удержаться и бросаю взгляд на его татуировки: рубашка немного съехала, открывая кожу. Щупальца осьминога обвивают слова, которые я не могу прочитать. Рядом — череп, соседствующий с сердцем, и…

— Рыбка, как бы мне ни нравилось, что ты на меня смотришь, я попросил всех вернуться к работе. — Он делает шаг ближе, и я в ответ отступаю, прижимаясь спиной к перилам. Мое сердце начинает биться так быстро, что я боюсь, как бы оно не выскочило из груди.

На его лице расплывается ухмылка. Он играет со мной. Снова.

Я упираюсь руками ему в грудь, и он тут же отступает, давая мне пространство. Я не могу игнорировать жар, исходящий от его кожи. Гнев снова берет верх, и я для верности толкаю его еще раз, прежде чем скрестить руки на груди.

— У меня нет никакой работы, — заявляю я, пытаясь звучать безразлично.

— Тогда найди себе её, — его голос понижается, внезапно становясь серьезным. — Каждый на этом корабле отрабатывает свой хлеб. Красивая внешность дело не сделает, хотя должен признать, этого почти достаточно, чтобы я закрыл глаза. Почти.

Я сужаю глаза, чувствуя, как жар ползет по шее к щекам.

— Я не знала, что подавала заявление о приеме на службу, — дерзко отвечаю я.

Уголок его рта приподнимается. — Ты права, не подавала, — соглашается он спокойно. — Ты была приговорена к ней.

Острова впереди становятся все четче — темные силуэты, вырастающие из моря. У меня сжимается грудь при виде земли.

— Значит, ты позволишь мне сойти с корабля, если я буду держаться рядом с тобой? — спрашиваю я, пытаясь звучать равнодушно, но терплю жалкий провал.

— Возможно, — говорит он, снова переключая внимание на приближающийся остров. — Если будешь держаться рядом. Тебе не стоит бродить по пиратским землям в одиночку. Ты — моя…

— Ответственность? Почему все продолжают это говорить? Я вполне способна позаботиться о себе сама. В конце концов, я добралась так далеко, — выпаливаю я, прежде чем у меня пропала решимость.

Он медлит, и на мгновение мне кажется, что он отмахнется от меня, как делал это раньше. Но вместо этого он снова поворачивается и смотрит на меня с такой интенсивностью, что у меня едва не подкашиваются колени.

— Когда был трибунал, — говорит он, — они проголосовали за море. Я же выбрал иначе.

— Это я помню.

В его выражении мелькает искорка веселья. Может, он и не признается, но ему нравится мой острый язык.

— Кодекс позволяет капитану отменить вердикт, — продолжает он. — Но если он делает это, он должен нести ответственность.

Я внимательно слежу за ним. — Ответственность?

— Ты под моей властью, — говорит он, и его глаза слегка темнеют. — Если ты привлечешь к нам лишнее внимание на этих землях, я буду отвечать за это. Если ты сбежишь, меня накажут и за это тоже. Если ты причинишь хоть какой-то вред кому-то из пиратов, я считай покойник. Моя жизнь, мое положение на этом корабле теперь зависят от тебя.

Мои пальцы слегка сжимаются в кулаки, пока я обдумываю его слова. Он выбрал это. Не просто вытащить меня из воды, пойдя против команды, а это — привязать свою жизнь к моей. Я не привыкла к такому, не привыкла, что кто-то выбирает меня, когда это чего-то ему стоит.

— Ты рискнул ради меня.

— Рассчитанно рискнул. Это не то же самое, что действовать вслепую.

Его взгляд удерживает мой, и я высоко держу подбородок.

— Не принимай это за доброту, рыбка. Я отменил их решение, потому что считаю, что ты полезнее живой, чем мертвой. Это всё. Я уже говорил тебе об этом.

Я киваю, хотя не уверена, что теперь верю, будто это единственная причина.

— И еще потому, — добавляю я тихо, — что ты терпеть не можешь, когда тебе указывают, что делать.

— Осторожнее, сирена, — говорит он, и уголок его рта подергивается в чем-то, что почти похоже на улыбку, но я вижу, как под ней мерцает обещание опасности. Тишина затягивается, и я болезненно осознаю, как близко он стоит, как легко он мог бы сократить расстояние, если бы захотел.

— На островах ты будешь держаться рядом со мной, — говорит он, и в его тоне снова проскальзывают резкие нотки. — Ты не скажешь никому ни слова, пока я не разрешу. И ты не будешь использовать этот свой голос сирены. Ни визга, ни единого звука. Даже шепота не должно быть слышно.

— Кажется, ты по-прежнему очень мало мне доверяешь.

Он вздыхает, раздраженный моим естественным сопротивлением. — Я доверяю тебе ровно настолько, насколько могу себе позволить.

— М-м, — я закатываю глаза, не сдвинувшись ни на дюйм, даже когда он делает еще один шаг ближе.

— Ты будешь послушной. Ага? — тихо спрашивает он, и его горячее дыхание касается моего лица.

Я медлю мгновение, а затем киваю. — Ага.

Это самое меньшее, что я могу сделать, учитывая, что он так многим рискнул, спасая мне жизнь, да и лично у меня нет никакого желания давать целой пристани пиратов повод посмотреть на меня дважды.

Грим был прав. К тому времени, как солнце начинает свое медленное погружение к горизонту, острова полностью вырастают из моря.

Они появляются из тумана, по мере того как «Ноктис» рассекает черную воду. Темные скалы прорываются сквозь поверхность, зазубренные и неровные, с острыми обрывами. Деревянные дома цепляются за эти уступы, втиснутые в скалы везде, где только нашлось место. Они громоздятся вверх неровными рядами, один над другим, соединенные узкими лестницами, веревочными мостами и дощатыми переходами. Дым вьется в небо, которое из светло-серого превращается в темно-индиговое.

Чем ближе мы подходим, тем шумнее становится на корабле, а Глим меркнет. Сейбл выкрикивает команды, готовя судно к заходу в порт. Экипаж двигается слаженно, подтягивая канаты и переставляя паруса. «Ноктис» замедляет ход, достигая мелководья, словно она знает это место так же хорошо, как и они. На причалах собираются люди, а на скалах наверху их становится еще больше.

Медленно, но верно «Ноктис» замирает, и сходни с тяжелым стуком опускаются на пристань. С этим звуком Глим исчезает. Экипаж высыпает на берег, вокруг раздается смех; звучат приветственные возгласы. Кто-то даже начинает затягивать песню совершенно жутким, фальшивым голосом.

Я все еще стою у перил, наблюдая, как Найтгласс и Ларк воссоединяются с теми, кого я считаю их женой и матерью. Это великолепная женщина с рыжими косами до бедер. Она приседает, и маленький пират цепляется за нее, словно обезьянка. При виде этой сцены у меня на губах играет улыбка.

Все больше пиратов встречают свои семьи, пока нижние чины заняты разгрузкой: они выносят из трюма всё больше сундуков и бочек, выстраивая их в ряд на пляже и причалах.

Должно быть, они были изрядно заняты, наводя порядок в своих делах во время плавания.

Сейбл покидает корабль последним. Его плечо касается моего, когда мы сходим по сходням. Взгляды сопровождают меня, когда наши ноги впервые за недели касаются твердой земли. Мужчина, опирающийся на ящик, задерживает на мне взгляд, медленно ведя им от моего лица до ключиц. Сейбл останавливается. Его голова поворачивается, и глаза впиваются в незнакомца. Тот выдерживает взгляд, затем его челюсть сжимается, и он первым отводит глаза, отталкиваясь от ящика, словно ему внезапно стало нужно срочно быть в другом месте.

— Ты должна помнить, — он осторожно кладет руку мне на спину и ведет сквозь толпу, — что многие из нас потеряли близких из-за сирен. Они поймут, кто ты такая. У моря есть свой способ разносить слухи с ветром.

Я быстро киваю, внутренне собираясь, хотя, как ни странно, его присутствие рядом дарит мне чувство защищенности, которого я раньше не знала. Я не привыкла чувствовать себя под охраной.

— Ты помнишь, что обещала мне ранее? — спрашивает он вполголоса, чтобы никто не услышал.

— Я должна держаться рядом с тобой. Я не должна ни с кем говорить. И ни при каких обстоятельствах не должна использовать свой голос.

— Хорошая память, рыбка, — отвечает он, и его плечи с каждой секундой расслабляются. На меня еще никто не напал, что я расцениваю как добрый знак. Толпа естественным образом расступается перед нами, что явно доказывает: репутация Сейбла распространяется далеко за пределы его корабля.

— Куда мы идем? — удается мне спросить, пока его рука крепко покоится у меня на спине. Это не ощущается как контроль, как напоминание о том, что я под его властью. Он делает это не для того, чтобы держать меня в узде. На самом деле, это ощущается так, будто он делает это просто чтобы… быть ближе ко мне. Чтобы касаться меня. При этой мысли сердце замирает, и я остро чувствую тяжесть его ладони, ее жар сквозь ткань. Было бы проще, если бы я могла отстраниться, но я этого не делаю. И не могу. С легким беспокойством я осознаю, что и сама не хочу, чтобы он убирал руку.

— Найти мою сестру, — отвечает он решительно, — а потом мы устроим себе столь необходимое веселье.

Когда я бросаю взгляд в его сторону, уголок его рта подергивается в легкой улыбке.

— Мы будем веселиться? Я включена в этот сценарий? — спрашиваю я и тут же жалею о своем вопросе.

— Ну, присоединиться — дело добровольное. Можешь выбрать оставаться несчастной и загадочной, рыбка. Как тебе угодно.

Я останавливаюсь и бью его кулаком в широкую грудь. Сейбл лишь ослепительно ухмыляется и смеется, даже не делая вида, что мой удар хоть сколько-нибудь его задел.

— Перестань называть меня так, — я скрещиваю руки на груди, и мы продолжаем путь вглубь гавани. Вдоль пристани горят костры, их жар греет мою кожу, когда мы проходим мимо. На столбах висят сети, тяжелые от сушащихся водорослей и костяных амулетов. Фонари, покачивающиеся над нашими головами, заливают теплым светом мокрую мостовую под ногами.

— Называть тебя как? — спрашивает он, прикидываясь простаком.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — я закатываю глаза и снова оглядываюсь назад. — «Рыбка».

— А-а. Ну, я уже привык к этому имени. Полагаю, у тебя нет другого выбора, кроме как смириться.

Когда толпа становится плотнее, а деревянные дома, кажется, нависают над узкой улочкой, рука Сейбла снова ложится мне на спину. В этот раз мягче, но она там. Мне хочется стряхнуть с себя это ощущение электрического тока, пробегающего по телу. Я не уверена, что именно это значит, но знаю: я не должна этого чувствовать. Не с ним.

Я сглатываю и делаю глубокий вдох. Краем глаза я замечаю, что Сейбл смотрит на меня, и он медленно убирает руку, словно сам чувствует то же, что и я: слишком неестественно для нас сохранять такой контакт. Мы не из тех людей, кого можно коснуться подобным образом. Но как бы странно ни ощущалась его рука на моей спине, я не могу не чувствовать разочарования, когда ее давление исчезает.

Он ведет меня дальше вглубь поселения. То тут, то там я замечаю людей, глазеющих из окон или выглядывающих с импровизированных балконов, когда мы проходим мимо. Почти все дома построены из дерева — кажется, для их создания они использовали всё, что осталось от разбитых кораблей или было принесено к берегу приливом. Дверные проемы украшены резьбой или искусной росписью. И еще кости, которыми украшена почти каждая дверь. Символ утраты и смерти, вероятно, дань памяти погибшим членам семьи.

Когда я снова смотрю вперед, Грим исчезает в толпе.

Сейбл не замедляет шага.

Мы оставляем самую оживленную часть позади и поднимаемся выше в скалы, следуя по крутой и неровной тропе. Здесь наверху шум стихает, и, оглянувшись, я вижу, что туман уже отделяет нас от жизни внизу. Мы переходим мост, соединяющий один утес с другим. Каменные стены, стиснувшие нас с обеих сторон, делают путь еще уже, так что теперь мне приходится идти впереди Сейбла. Сверху свисают странные вещи: пучки сушеных водорослей, стеклянные бутылки, наполненные мутной жидкостью, и связки ракушек, которые висят здесь явно не ради украшения.

Затем тропа расширяется, и шаги Сейбла за моей спиной становятся медленнее.

Построенный прямо в скале, наполовину из дерева, наполовину из камня, дом выглядит так, будто он врос в утес, а не был возведен на нем. Над дверным проемом нет костей, зато дверь, по-видимому, сделанная из плавника, окружена сотнями ракушек.

Впервые с момента нашего прибытия в порт он медлит.

— Ты не хочешь с ней видеться? — спрашиваю я тихо, заглядывая ему в лицо и пытаясь прочесть выражение его глаз.

Сейбл просто смотрит на дверь, его взгляд скользит к свету, льющемуся из окна дома.

— Она не любит сюрпризов.

— Сейбл, я не думаю, что есть хоть какой-то шанс, что она не знает о нашем приходе. Как ты сам сказал, море умеет разносить слухи на ветру.

Он на мгновение задумывается, его челюсть слегка сжимается, прежде чем он кивает. Он делает шаг к двери и уже собирается постучать, но она распахивается еще до того, как его костяшки касаются дерева.

На пороге стоит самая потрясающая женщина из всех, кого я когда-либо видела.

— А вот и вы, — говорит она, и ее белые зубы сверкают в улыбке. — Ты заставил себя ждать, братец.

Я неловко стою в стороне, пока брат и сестра обнимаются, и пользуюсь случаем, чтобы бесстыдно ее разглядывать.

Ее волосы черные, как у Сейбла, но если у него они рассыпаются по плечам мягкими волнами, то у нее они напоминают темное, густое масло, подобное водам, окружающим остров. Кажется, что кораллы и ракушки растут прямо из нее, они — такая же часть ее, как и кожа, рассыпанная по всему телу во всех мыслимых цветах. Нежно-розовые, глубокие красные, оранжевые. Самые крупные кораллы сидят на ее плечах, как украшения. Словно драгоценности, подаренные ей морем. Ее платье свободно ниспадает по фигуре, поблескивая в свете фонаря, словно водоросли, наслоенные поверх черного шелка.

Когда ее взгляд падает на меня, я не отвожу глаз. Напротив, я встречаю его и слегка улыбаюсь, стараясь не демонстрировать острые кончики клыков. Я уверена: если бы она не хотела видеть меня здесь, я бы даже не добралась до вершины скал. Она могущественна. Я чувствую это по гудящей энергии, исходящей от нее. Морская магия.

— Значит, это та самая сирена, о которой я столько слышала, — говорит она, отпуская Сейбла и делая шаг ко мне. Кораллы на ее плечах тихо звенят при каждом движении. — Море шептало о тебе еще несколько дней назад. Это было всё, о чем оно могло говорить.

Магия, исходящая от нее, заставляет воздух вокруг нас вибрировать. И хотя дисбаланс сил между нами мог бы вызвать во мне зависть, он не пугает меня. Напротив, я чувствую связь в воздухе между нами. Мы обе — создания моря; одна из нас, признаю, в гораздо большей степени, чем другая, но это все равно имеет значение.

Я никогда не встречала никого, кто был бы хоть сколько-нибудь похож на меня. Она наверняка знает, каково это — быть объектом чужих взглядов. Быть другой. Быть той, кого боятся.

— Приятно познакомиться, — быстро говорю я, протягивая ей руку. — Я Эрис.

— Эрис, — повторяет она, и на ее губах играет улыбка, пока она одаривает меня понимающим взглядом острых глаз. — А я Кайлия.

— Отлично, — подает голос Сейбл из-за спины сестры, напоминая о своем присутствии. — Теперь, когда вы обе обнюхали друг друга или что там у вас принято, можем мы войти? Нам предстоит многое обсудить.

Кайлия приподнимает одну бровь, и на ее губах играет усмешка.

— Он такой нетерпеливый, — говорит она мне вполголоса, прежде чем развернуться и последовать за Сейблом в дом.

И это мне новости.

Как только дверь закрывается, свечи в комнате оживают и вспыхивают, мгновенно освещая пространство.

Стены внутри местами сливаются с кораллами там, где должен был быть кирпич: их бледные ветви ползут вверх по углам и выступают из-под потолка. В стены вмурованы ракушки — они не прибиты и не расставлены, а выглядят так, будто выросли здесь. Словно это их естественное место в мире. На грубых деревянных полках стоят стеклянные банки, наполненные водой, песком, костями или пучками ламинарии. Между ними высятся стопки книг, выглядящих ветхими и древними.

Сейбл вытягивает из-под деревянного стола стул, накрытый сетями и сухими водорослями, и садится на него.

— Мы наконец нашли Глим, — заявляет он со всей серьезностью, выпрямляясь на стуле.

— Ошибаешься, — перебивает его она, медленно кружа вокруг стола; подол ее длинного платья волочится следом. Я еще не успела полностью войти в комнату, неуверенно задержавшись у входа.

— Это он нашел её, — Кайлия указывает на меня пальцем, продолжая свой размеренный шаг. Каждый раз, когда она проходит мимо, пламя свечей колеблется. Что она имеет в виду под словами «Глим нашел меня»? Призрак говорил мне, что он появляется, чтобы вмешаться и вершить судьбу. Это не имеет смысла, сколько бы я ни размышляла об этом. Глим ведет «Ноктис». А не меня.

— Значит, она связана с ним? Мы следуем за ее судьбой? — я обмениваюсь взглядом с Сейблом. Его серые глаза впиваются в мои, и я не могу заставить себя отвести взгляд. Он прав, задавая этот вопрос. Если Глим существует для того, чтобы море получило свое, он может вести меня к моей собственной судьбе, а не команду к их цели. А им нужно снять проклятие, они не могут позволить себе следовать за Глимом вслепую. Комок подступает к горлу.

— Не обязательно. Он может быть связан со всеми вами.

Глаза Кайлии останавливаются на мне, когда она прекращает свою прогулку.

— Видела ли ты Глим до того, как поднялась на борт «Ноктиса», сирена? — спрашивает она тоном, не терпящим возражений.

— Нет, я даже не слышала о нем, пока не оказалась на корабле, — отвечаю я честно и делаю шаг к столу, быстро бросив взгляд на Сейбла в поисках поддержки, прежде чем снова посмотреть на его сестру. Он знает, что я не помню, как попала на корабль. Она прищуривается, словно оценивая правдивость моих слов. Должно быть, она ненавидит ложь так же сильно, как и ее брат.

— Если он впервые появился после того, как ты оказалась на борту, значит, именно там тебе и нужно было быть, я в этом уверена, — говорит она и снова начинает мерить комнату шагами, сложив руки на груди.

— Как думаешь, почему Глим привел нас обратно домой? Может ли это быть знаком, что наши судьбы переплетены?

— Я не знаю, брат. Но не ставь под сомнение море. Оно знает. Я не могу сказать тебе больше, но…

Она замолкает на полуслове, делает глубокий вдох и закрывает глаза, к чему-то прислушиваясь — к тому, чего ни я, ни Сейбл, кажется, не слышим, — а затем медленно выдыхает. Когда она снова открывает глаза, они становятся абсолютно черными. Свет свечей вокруг нее играет на их поверхности. Крошечные светящиеся точки, как звезды, отражающиеся в море по ночам.

— …сирена — это твоя судьба, Сейбл Кроу, — произносит она потусторонним, плавным голосом. Я мгновенно узнаю, кому принадлежит этот голос. Он шептал мне на ухо с самого раннего детства. Успокаивал меня. Насмехался надо мной. Дразнил меня.

Море.

Губы Кайлии изгибаются в улыбке, сулящей смерть.

— «Идите и найдите меня в Море Первой Песни. Это то место, где всё заканчивается. Или где всё начинается», — продолжает она, а затем резко поворачивает голову в мою сторону. — Для вас обоих, — добавляет она, и ее темный взгляд опускается на мои ноги.

Затем ее тело замирает. Кайлия делает резкий вдох, ее грудь вздымается, звук со скрежетом проходит через горло, словно ее долго держали под водой, и это был ее первый жадный глоток воздуха. Плечи опускаются, магия, наполнявшая комнату мгновение назад, рассеивается. Когда она снова поднимает глаза, тьма в них исчезла, как и само море.

Мы с Сейблом смотрим на нее, слегка приоткрыв рты. Ошеломленные. Она стоит неподвижно, ее дыхание ровное, затем она моргает и переводит взгляд с одного на другого.

— Ну так что она сказала?

Вопрос звучит почти буднично, будто ничего необычного или выходящего за рамки только что не произошло. Будто море только что не говорило ее устами. Я хмурюсь и обмениваюсь взглядом с Сейблом; на его лице всё еще читается шок.

— Она сказала, что мы должны следовать за ней и найти ее в Море Первой Песни, — отвечает он и выпрямляется, хотя напряжение в его плечах не спадает.

Брови Кайлии слегка ползут вверх.

— И что это место, где всё заканчивается, — продолжает он, — или всё начинается.

Его взгляд на миг цепляется за меня. — И что это касается нас обоих.

— Хм. — Она склоняет голову, обдумывая слова брата. — Следовать за ней — значит следовать за Глимом. Это ясно.

Она снова начинает мерить комнату шагами, медленно кружа вокруг стола, пока ее пальцы скользят по кораллам, растущим у нее на ключицах.

— Море Первой Песни… — бормочет она, скорее самой себе, чем нам. — Я никогда не видела его отмеченным ни на одной карте. И оно не упоминается ни в одних лоциях.

Еще шаг, и она останавливается.

— Но я слышала о нем.

Взгляд Сейбла становится острым. — Где?

— В гримуарах матери. — Она бросает взгляд в сторону полок, заставленных банками и книгами. — Это не просто очередной участок воды. Говорят, это то место, где родилось само море.

Мой желудок сжимается. Я никогда не слышала о Море Первой Песни. Если это тщательно охраняемая тайна сирен, возможно, моя мать не хотела мне о ней рассказывать. Или она сама не знала. Мне легче принять это объяснение.

— Что ты имеешь в виду под «родилось»?

Ее глаза переводятся на меня.

— Место, где поднялся первый прилив. Где море впервые вдохнуло жизнь в своих детей, — объясняет она. — Сирен. Ведьм. — Короткий взгляд на брата. — И пиратов.

Сейбл замолкает, затем делает глубокий вдох.

— Чтобы я ничего не перепутал, — начинает он. — Ты предлагаешь нам плыть в место, о котором нет никаких реальных сведений? А потом надеяться, что мы начнем, а не закончим? Что бы это ни значило.

— Да.

Сейбл встает с глухим ворчанием, движение получается резким. Его ладони сжимаются в кулаки, пальцы один раз подрагивают, прежде чем окончательно напрячься.

— Ты ведьма, — говорит он, голос его натянут, как струна. — Разве ты не можешь сотворить какой-нибудь чертов магический трюк, чтобы сказать нам, что именно мы должны делать?

— Сейбл.

Кайлия чуть повышает голос, и в нем звучит явное предостережение.

Он отворачивается от нее и широким шагом направляется к круглому окну, выходящему на море, которое теперь лежит темное и неподвижное. Он втягивает носом воздух и задерживает дыхание, плечи его приподнимаются, а затем медленно опускаются. Сестра следует за ним и останавливается позади, кладет руку ему на плечо и слегка сжимает.

— Ты знаешь, что должен сделать, — говорит она ему, и свечи вокруг нас мерцают в ответ, тени вздрагивают на стенах. — Ты уже зашел так далеко.

Челюсть Сейбла сжата, кадык дергается, когда он сглатывает.

Ее голова резко поворачивается ко мне. Я тут же отвожу взгляд, пульс сбивается с ритма; я вдруг осознаю, как пристально я за ним наблюдала. Я никогда не видела его таким открытым, таким уязвимым. Его эмоции обычно не отражаются на лице так явно.

— Ты не дашь нам минутку? — спрашивает она, ее тон приглушен, но требователен.

Я быстро киваю в знак понимания и выхожу наружу, чтобы дать им возможность побыть наедине. Солнце к этому времени окончательно село, погрузив пиратский остров в темноту. Я бреду к обрыву рядом с домом, прохладный ночной воздух касается моего лица. Внизу бескрайне раскинулось море, волны мерно бьются о скалы. Туман немного рассеялся, и впервые с тех пор, как мы вошли в Море Костей, я вижу луну. Почему-то мне всегда было легче от мысли, что где бы я ни была — в море или на суше — луна всегда со мной. Незыблемая сила, управляющая приливами.

Вздохнув, я сажусь на прохладный камень и подтягиваю колени к груди. Теперь многое прояснилось. Сейбл, кажется, верил, что Глим поможет им снять проклятие, и похоже, он был прав. Вот почему он настаивал, чтобы я вернула его, когда он исчез. Вот почему он прыгнул за мной в воду. Он пытается спасти свой экипаж от жестокости моря, и, честно говоря, я не могу его за это винить.

Я проглатываю комок, вставший в горле. «Начало или конец» — вот что сказало море. Я знаю, что это значит для меня: либо я умру, либо… наконец получу свой хвост.

— Эрис. — Глубокий голос вырывает меня из раздумий. Позади меня Сейбл направляется ко мне, и по причинам, которые я не хочу анализировать слишком пристально, мой пульс сбивается.

— Пожалуйста, не говори, что ты снова думаешь о том, чтобы прыгнуть. — Он останавливается рядом со мной, и на его лице проступает улыбка.

Я смотрю на его протянутую руку, колеблясь. Это простой жест, но его значение зависает между нами, как невысказанная истина.

Я помогу тебе, если ты поможешь нам.

Его пальцы обхватывают мои, когда я вкладываю ладонь в его руку, и он рывком поднимает меня на ноги.

— Я не думала о прыжке, — фыркаю я, задержав свою руку в его чуть дольше, прежде чем мы оба одновременно отстраняемся. — Но мне всё равно нужно попытаться.

Он медленно кивает и засовывает руки в карманы бриджей. Когда его взгляд поднимается и встречается с моим, в нем сквозит понимание.

— Можешь попытаться. Когда Глим снова появится и нам нужно будет уходить. Но если ты вернешь себе хвост, будь готова к тому, что тебя всё равно потащат обратно на борт, — говорит он, пожимая плечами.

— Конечно, — бурчу я и закатываю глаза.

Сейбл уже разворачивается, готовый уйти.

— Сейбл, — выпаливаю я, и он замирает. — Как думаешь, Глим поможет нам? С обеими нашими… проблемами?

Какое-то время он не реагирует. Я прикусываю губу, не уверенная, не перешла ли черту. Но в конце концов он поворачивается ко мне и вздыхает.

— Надеюсь на это, рыбка. Ради нас обоих.

Я киваю, благодарная за то, что он вообще дал мне хоть какой-то ответ.

— А теперь пойдем, — говорит он с вернувшейся уверенностью. — А то всё самое вкусное разберут до того, как мы доберемся до таверны.

С этими словами он разворачивается на каблуках и начинает шагать обратно к узкой тропе, по которой мы пришли. Похоже, с обсуждением наших проклятий на сегодня покончено. Краем глаза я замечаю Кайлию, стоящую в дверном проеме. Ее плечи больше не напряжены, она наблюдает, как уходит ее брат.

Мне хотелось бы остаться еще ненадолго. Поговорить с ней подольше.

Достаточно долго, чтобы спросить, как именно море говорит с ней. Достаточно долго, чтобы понять, как она научилась владеть своей магией. Достаточно долго, чтобы узнать, может ли она помочь мне с моей.

Вместо этого я уйду, имея больше вопросов, чем ответов.

— Мы еще увидимся, — говорит она тихо.

Ее взгляд опускается на кулон у меня на шее. Она кивает на него. — И береги этот амулет. — На ее губах играет легкая улыбка. — Я сделала его для Сейбла, когда он был маленьким. Но ему он больше не нужен. Он накопил достаточно своей собственной силы.

— О, я нашла его… — начала было я.

— На «Ноктисе». Я знаю. — Кораллы сдвигаются с сухим звуком, когда она наклоняет голову. — Он принесет тебе удачу. А теперь иди, пока он не стал нетерпеливым.

Я киваю, хотя моя грудь сжимается при слове «иди». Я удерживаю ее взгляд еще одно мгновение, затем отворачиваюсь.

Сейбл уже на полпути вниз по тропе, его силуэт почти целиком поглощен темнотой. Я спешу за ним и догоняю его у моста, проходящего над изрезанными скалами, на которых построен остров. Спустя мгновение мы добираемся обратно до центра деревни, который теперь гудит от жизни. Рядом со мной Сейбл расслабляется, когда его плечо задевает мое. Лавки тянутся вдоль пути, их двери теперь широко распахнуты. Стеклянные подвески и разномастные стекла ловят свет фонарей, разбрасывая по земле преломленные цвета. Монеты переходят из рук в руки, когда передаются различные товары. Яркая ткань, резные фигурки и, конечно, спиртное.

Это своего рода хаос, и он дезориентирует, но это также настолько… живо.

Он идет рядом со мной, его внимание переключается на толпу. Когда он бросает взгляд на меня, в его выражении есть что-то более легкое, резкий контраст с его предыдущим настроением. Что бы ни сказала Кайлия, это должно быть сработало.

— Пойдем, — говорит он почти небрежно, — я покажу тебе свою любимую таверну.

Сейбл идет впереди меня и проскальзывает сквозь толпу. Я почти теряю его из виду дважды, но в конце концов мы добираемся до таверны, расположенной немного поодаль от других, зажатой между двумя наклонившимися зданиями. Кривая вывеска качается над дверью, на ней нарисован выцветший символ, который я не узнаю.

— Держись рядом со мной, рыбка. — Сейбл снова кладет руку мне на спину и слегка подталкивает меня вперед, когда мы проходим через открытые двери.

Пираты толпятся вокруг импровизированных игр, монеты обмениваются, и кости, сделанные из костей, подбрасываются в воздух. Воздух густой от жара всех тел, дым клубится низко под потолком. Пахнет пролитым элем и потом, всё это смешивается в запах, который моей сирене не очень нравится. Сама таверна вырезана прямо в скале, ее неровные стены укреплены грубым деревом везде, где камень выглядит так, будто угрожает сдаться. Фонари висят на крюках и балках, их тусклый свет бросает тени на исцарапанные столы и разномастные стулья. Длинная барная стойка тянется вдоль дальней стены, заполненная бутылками темных цветов. Позади нее широкоплечий мужчина обслуживает пиратов, с грохотом ставя кружки и разливая напитки, не останавливаясь ни на секунду.

Музыка вплетается во всё это. Они поют скандальную песню о прекрасной женщине, которую очаровал пират и которая в итоге оказывается с ним в постели. Кто-то играет на скрипке в центре комнаты, и мужчины и женщины танцуют вокруг него.

Я мгновенно замечаю знакомое лицо, один из танцующих мужчин — это Грим. Он танцует с брюнеткой, покачиваясь на ногах, обе руки обхватывают ее талию. Их движения плавные и идеально синхронные. Я никогда не видела его таким спокойным.

Сейбл направляет меня сквозь толпу тел к задней части таверны, где длинную кабинку заняли несколько знакомых лиц и еще несколько, которых я не узнаю.

— …и клянусь кровавым морем, — говорит светловолосый мужчина, уже на середине своего рассказа. — Шторм загнал нас в ловушку. Волны высотой с мачты. Один неверный поворот — и «Ноктис» был бы проглочен глубинами.

Раздаются стоны и смех.

— Ага, и Капитан думал, что нам конец, — вклинивается другой голос, ухмыляясь. — Разве нет?

Сейбл смеется, но не отрицает этого.

Пират с грохотом ставит свою кружку, расплескивая ром по столу. — И тут эта… — он кивает подбородком в мою сторону как раз в тот момент, когда Сейбл подводит меня к краю кабинки. — …появляется из ниоткуда. Встает у лееров и говорит Капитану, как разрезать течение.

Я замираю, жар подступает к моей шее, когда головы поворачиваются, чтобы посмотреть на меня.

— Девушка-сирена спасла наши задницы, — добавляет кто-то еще, поднимая кружку в мою сторону. — Хотела она того или нет.

Скамья скрипит, когда Сейбл садится и сдвигается в сторону, оставляя место рядом с собой. Я медлю, пока он не кивает головой в ту сторону.

— Садись, — говорит он коротко.

Я проскальзываю рядом с ним. Его рука остается лежать на спинке скамьи, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло через тонкую ткань моего платья. Мой пульс сбивается, пока вокруг нас продолжается история. Я внезапно слишком остро осознаю, как Сейбл подается вперед, как его колено задевает мое, когда он ерзает на месте.

Когда я бросаю взгляд на него боковым зрением, я замечаю, что он смотрит на меня, а не на рассказчика. Жар поднимается по моей шее, и, естественно, мое тело тянется к этому вниманию, вместо того чтобы отстраниться. Когда наши глаза встречаются, он убирает руку и выпрямляется. Я не могу не чувствовать разочарования. К этому моменту я могу признать, что мне нравится его прикосновение, ощущение его тела рядом с моим.

В конце концов, кто-то подталкивает ко мне кружку, наполненную светло-коричневой жидкостью. Я делаю осторожный глоток, затем еще один, и чувствую, как напряжение ослабевает. Спиртное. Один напиток сменяется другим, а таверна становится всё шумнее. В какой-то момент я перестаю считать свои добавки и откидываюсь на неровное дерево за спиной, едва способная следить за разговором за столом. Спиртное жжет уже меньше, или, может быть, я просто перестала это замечать.

Затем Сейбл шевелится рядом со мной. Мгновение спустя его рука ложится мне на бедро. Прикосновение кажется случайным, алкоголь придал ему смелости, но мое дыхание всё равно замирает. Его большой палец надавливает на кожу, а затем начинает выводить медленный, рассеянный круг, словно он не до конца осознает, что делает.

Но я осознаю. До нелепости отчетливо — тепло начинает распространяться от места его прикосновения по всему моему телу, пока я не оказываюсь объята пламенем. Мои глаза поднимаются к его, и на этот раз, когда наши взгляды встречаются, он не отстраняется. Шум таверны затихает, становясь далеким, пока мы смотрим друг на друга.

Затем один уголок его рта приподнимается. Значит, он осознает.

— Потанцуй со мной, — говорит он.

Я моргаю, удивленная.

Смычок скрипки взлетает вверх, и музыка обрывается. Раздаются одобрительные возгласы, танцующие расходятся, спотыкаясь, к выходу или возвращаясь за свои столы. Моя грудь быстро вздымается, пока я откидываю влажные пряди волос с лица.

— Мне нужно немного воздуха, — говорю я, едва не смеясь, пытаясь отдышаться.

Взгляд Сейбла перескакивает на дверь и снова возвращается ко мне, он колеблется. Затем кивает, и улыбка по-прежнему играет на его губах.

— Иди, — говорит он. — Я буду с тобой через минуту.

Его рука задерживается у меня на талии чуть дольше, прежде чем он опускает ее.

— Но не уходи далеко, рыбка. Ты помнишь, что обещала мне ранее?

Я киваю в знак согласия и проскальзываю сквозь толпу к дверям. Кто-то бросает слова «сиренова шлюха», когда я прохожу мимо, но я отмахиваюсь от этого, как от пустой, злобной брани. Прохладный ночной воздух встречает меня, как только я выхожу наружу, рассеивая туман в голове. С дверью, захлопнувшейся за спиной, шум таверны становится глухим и далеким.

Глубоко вдохнув, я понимаю, что выпила слишком много рома. Когда огни фонарей, раскачивающихся на ветру над головой, начинают расплываться, я прислоняюсь к каменной стене таверны, пытаясь вернуть самообладание. Поблизости пираты опираются на кривые стены и сидят на перевернутых бочонках, их кружки безвольно болтаются в пальцах, пока они перекрикивают друг друга или неровными рядами шатаются между зданиями. Здесь всё еще очень многолюдно и очень хаотично.

— Смотри туда, — бормочет голос где-то справа от меня.

Другой отвечает с фырканьем. — Это маленькая сирена капитана, — рычит он.

— Отвратительно, — говорит третий и сплевывает на камни рядом с моими ногами.

В мгновение ока алкоголь словно исчезает из моих вен. Было глупо с моей стороны позволить себе так опьянеть. Так глупо снова забыть, насколько опасно выглядеть так, как я, в таком месте, как это.

Оглядываясь на таверну, я медлю. Проход к дверям больше не свободен. Собралось еще больше людей, пираты выплескиваются на улицы. Некоторые из них уже смотрят в мою сторону, их внимание полностью приковано ко мне, и по толпе начинают расползаться шепотки. Вернуться назад — значит пойти прямо на них.

Я опускаю голову и начинаю быстро идти мимо других пиратов, пытаясь убраться подальше. Если Сейбл последует за мной, как обещал, я уверена, он найдет меня. И даже если нет, я не могу провести ни секунды дольше, вдыхая с ними один воздух. Меньше всего я хочу потерять контроль и нарушить свое обещание.

Ноги несут меня под гору так быстро, как позволяют, прочь от огней и шума. Их глаза провожают меня, когда я углубляюсь в переулки деревни, а бормотание тянется следом, влажное и скользкое, словно угри.

— Ее глаза…

— Тварь…

— Монстр.

Мои пальцы слабо сжимаются в кулаки, ногти слегка впиваются в ладони, пока я снова и снова напоминаю себе, что потеря контроля здесь будет хуже любого оскорбления, которое они могут бросить мне в лицо. Я обещала Сейблу не использовать свой голос. Ни шепота. Внутри мелькает укол вины, который мне хотелось бы проигнорировать. Он также велел мне не отходить далеко, но вот я здесь, бреду прочь.

Улица начинает идти под уклон по мере того, как я удаляюсь от портовой площади. На дорожках становится тише, но давление в груди не спешит ослабевать. Сирена внутри меня не любит страх, пульсирующий во мне. Она беспокойна, ворочается под кожей, умоляя меня освободить ее. Горло сжимается, и я тяжело сглатываю, заставляя легкие делать спокойные, ровные вдохи, но мысли продолжают кружить, как чайки в небе над кораблем.

Вдали слышится затяжной шорох разбивающихся волн. Где-то за домами прилив дышит у берега.

Иди ко мне, — шепчет море.

Не раздумывая, я следую на его зов. Каждый шаг к воде ослабляет что-то в моей груди, но пульс все еще бьется чаще, чем следовало бы. Только когда песок охлаждает ступни, а вода омывает лодыжки, я могу ухватиться за ясную мысль. Я позволяю звуку нежных волн заполнить пустоту в моем сознании, позволяю ему омыть гнев, всё еще запутанный в груди, пока он не начинает смягчаться.

Я закрываю глаза и делаю медленный вдох, как вдруг вода в нескольких ярдах от берега идет рябью. Сирена внутри меня замирает. Рябь появляется снова. Я резко вскидываю голову, чтобы проследить за движением.

Глаза поднимаются из темной воды и устремляются на меня, не мигая. Мое дыхание перехватывает, когда я замечаю блеск хвоста под поверхностью; знакомое медленное движение вызывает острую боль в груди.

Мое сердце подпрыгивает. Я знаю, кто наблюдает за мной издалека.

Сирена спокойна, ее движения в воде едва заметны. Ее глаза выглядят как мои — белые, туманные, разделенные ровно посередине темной узкой щелью, — и она смотрит на меня не мигая.

Я стою, как вкопанная, пока она изучает меня, а я смотрю в ответ. Кто-то, у кого нет моего зрения, вероятно, даже не заметил бы существо, притаившееся под водой.

Затем, очень медленно, она позволяет своему телу дрейфовать к берегу, подбираясь ближе. Ее голова слегка наклоняется в сторону, пока она внимательно меня рассматривает. По бокам горла видны жабры, чешуйки разбросаны вдоль ключиц и доходят до висков. Они того же серого оттенка, что и ее великолепный длинный хвост, из-за чего она почти невидима в окружающей воде.

— Ты далеко от своих течений, — шепчет она мягким, успокаивающим голосом. — Почему ты ходишь среди них?

Я забываю, как дышать, на лишнее мгновение, пока в ее глазах мерцает узнавание. Она знает, кто я. Она видит это во мне.

— Мы следуем за Глимом, — шепчу я, осторожно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто за нами не наблюдает. — Такова воля моря.

— М-м. — Она снова скользит по воде, на этот раз еще ближе, пока ее бледные плечи не показываются на поверхности, а волосы не оказываются зализаны назад. — И ты им доверяешь?

В ее мягком голосе слышится осуждение, и жалость больно ударяет меня по лицу.

— У меня нет выбора, — объясняю я. — Мне больше некуда идти.

Ее взгляд опускается на мои ноги, прежде чем она снова смотрит на меня, теперь с глубокой складкой между бровей.

— Нигде, — тихо говорит она, — всё равно лучше, чем с этими людьми.

Она поворачивает голову к открытому морю, приподнимая подбородок настолько, чтобы привлечь мое внимание к тому, что за пределами береговой линии. Море простирается вдаль, темное и бесконечное.

— Они вырвут твое сердце, когда закончат с тобой, и скажут, что это был милосердный конец, — добавляет она своим напевным голосом, в котором нет ни намека на страх. Мир сужается до того, что находится прямо передо мной. Я знаю, что она говорит правду. Я помню истории, которые рассказывали в нашем рое о сиренах, захваченных мужчинами, поднимающими черные флаги. О том, что они жестоки, и жертва жестокой души дает нам нашу магию взамен. Но мой отец не был жестоким. Он был строг, но добр. Экипаж «Ноктиса» мог бы обращаться со мной гораздо хуже, если бы захотел. Но они не стали. Сейбл не стал.

— Не думаю, что они все одинаковые, — мой голос — не более чем шепот, пока я думаю о Ларке. Он еще такой маленький. Он никогда не убивал, я уверена. Образ Сейбла проносится в моей голове, но я стараюсь изо всех сил отогнать его. Я нарушила его доверие, придя сюда. Вероятно, он больше не доверится мне.

Сирена снова наклоняет голову, жабры по бокам ее горла едва заметно пульсируют, пытаясь захватить воду, которой там нет.

— Ты глупа, если принимаешь их смех за доброту, — тянет она, ее хвост лениво хлопает по поверхности воды. — Они не любят сирен, — продолжает она. — Они любят то, что сирены могут им дать.

Мое сердце сжимается, когда я смотрю на нее, на то, как легко она сливается с морем. При виде ее хвоста я зарываюсь пальцами ног глубже в песок, пока они не скрываются в нем полностью. Ее взгляд скользит мимо меня, фиксируясь на чем-то за моим плечом.

— Пират, — шепчет она.

Я оборачиваюсь и вижу Сейбла, спускающегося по тропе из деревни с фонарем в руке, его шаг размашист и решителен. Он не замедляется, когда видит меня, но сбавляет ход, когда видит ее.

Все его тело напрягается.

Воздух между нами сгущается, его руки инстинктивно тянутся к кожаному ремню, пальцы сжимаются вокруг рукояти ножа. Челюсть стиснута, пока его глаза изучают лицо сирены и ее хвост, наполовину скрытый темной водой.

— Отойди от нее, — рычит он.

Губы сирены изгибаются в медленной, понимающей улыбке. Она не отступает. Она также не использует свой голос. Ее глаза снова впиваются в меня.

— Если море проявит милосердие и вернет тебе твой хвост, надеюсь, ты будешь как можно дальше от людей, сестра.

Взгляд Сейбла мечется от сирены ко мне. Какая бы мысль ни промелькнула в его голове, он отсекает ее, делая шаг вперед и вставая между нами. Прилив касается его сапог, а затем отступает.

— Уходи, — говорит он тихо, и в его голосе звучит недвусмысленное предупреждение. Его рука теперь полностью сжата на рукояти кинжала, готовая обнажить его.

Сирена не вздрагивает. Она лишь склоняет голову, изучая его. Я не могу не заметить, как Сейбл замирает, словно осознает, насколько тонка эта грань и как близко сирена к тому, чтобы просто использовать свою песню и утащить его в глубину.

— Что ж, — говорит она с улыбкой, обнажая клыки. Затем она разворачивается и погружается обратно в море. Для меня очевидно: это она пощадила его жизнь, а не наоборот. Сейбл не двигается, пока вода успокаивается, а последняя рябь разглаживается.

Я тоже не двигаюсь.

Я продолжаю смотреть на темную воду, на то место, где она исчезла, потому что взгляд на него кажется чем-то, что может сломать что-то внутри меня.

Они вырвут твое сердце.

Ее слова эхом отдаются во мне, безжалостные. Я хочу отмахнуться от них. Было бы проще обвинить сирену в том, что она разжигает мой страх, превращая в моем воображении обычных людей в монстров.

Но сегодня я видела, как они смотрят на меня. Воспоминание о плевке, упавшем на камни рядом с моими ногами, всплывает так отчетливо, что у меня сжимаются челюсти, и кажется, будто мои клыки удлиняются — сирена внутри меня оскалила зубы перед человеком, который спас мне жизнь. Человеком, который всего мгновение назад кружил меня в танце в таверне. Гнев, смущение и печаль наваливаются разом. Гнев — из-за того, как легко они обернулись против меня. Смущение — из-за того, насколько я была беззащитна без своей песни. И печаль — из-за того, как сейчас на меня смотрит Сейбл.

Я даже не замечала до этого момента, что начала плакать. Слезы застилают глаза, и я отвожу взгляд, глядя куда угодно, только не на него. Моя рука прикрывает рот, скрывая клыки, но я знаю: он их видел.

Рядом со мной раздается шорох шагов по песку. Я ожидаю, что он выхватит клинок. Что приставит его к моему горлу, как сделал это, когда узнал, кто я.

Но этого не происходит.

Свет фонаря становится ярче, когда он подходит ближе, теплый отблеск прорезает холодный лунный свет, разлитый по воде. Я не отвожу глаз от моря, пытаясь утешить себя.

— Риса.

Звук моего имени на его губах вызывает мурашки по моей спине. Сейбл ставит фонарь на песок между нами, затем делает еще шаг в мою сторону.

— Посмотри на меня.

Что-то в твердости его голоса закрепляет меня на месте, и я позволяю этому звуку надавить на хаос в моей груди. Подавляя его. Но я не могу повернуться к нему. Не сейчас. Я не готова увидеть страх или отвращение в его глазах. Однако он обхватывает пальцами мое запястье с нежностью, которой я не ожидала. Мои легкие делают дрожащий вдох, прежде чем я нахожу в себе силы повернуться к нему лицом, готовясь к тому, что увижу на его лице.

— Сирена ошибается, — шепчет он, надавливая большим пальцем на внутреннюю сторону моего запястья.

Его брови сдвинуты, челюсть плотно сжата, но в глазах нет ни капли страха. В свете фонаря они напоминают мне море прямо перед началом шторма — скрывающее под поверхностью течения, которые обнажаются лишь тогда, когда молния освещает их под правильным углом. Сейчас эти глаза изучают мое лицо с тихим пониманием.

— Я не боюсь тебя, — продолжает он через мгновение, его голос звучит настолько тихо, что волны почти заглушают его. — Я знаю, каково это — стоять лицом к лицу с той версией себя, которую ты не узнаешь. И чувствовать, как она побеждает в негласной битве.

Его взгляд удерживает мой, пока он осторожно берет мою руку, закрывающую губы. Я не сопротивляюсь, когда он убирает ее от моего лица. Дыхание перехватывает. Если он и видит мои клыки, то не подает виду. Сейбл просто смотрит на меня, поглаживая большим пальцем мои костяшки, а затем его пальцы сжимаются вокруг моих в коротком, ободряющем жесте.

— Поверь мне, когда я говорю это, — произносит он твердым голосом. — Я знаю разницу между монстром и тем, кто просто пытается им не стать.

Я опускаюсь на песок, обдумывая его слова, и вскоре Сейбл садится рядом со мной. Фонарь теперь стоит между нами, отбрасывая золотистое сияние на темную воду перед нами.

Долгое время никто из нас не произносит ни слова. Деревня позади нас затихла, оставляя нас наедине с шумом моря. Я не знаю, что сказать ему, или, вернее, не знаю, с чего начать. Мне хочется извиниться за то, что я ушла. За то, что заставила его искать меня, хотя я обещала ему остаться. И мне хочется спросить его о его внутренних демонах — одерживали ли они верх, когда мы встретились впервые?

В конце концов Сейбл шевелится рядом со мной.

— Где ты научилась этому танцу? — спрашивает он, его голос нарушает тишину.

Я бросаю на него взгляд.

— Тому, в таверне.

Я прикусываю губу, пытаясь решить, хочу ли я рассказать ему правду об отце. Это могло бы изменить всё, сделать наши отношения еще сложнее, чем они есть. Рассказывать ему — всё равно что открыть дверь, которую я годами держала на засове. Я стараюсь не думать об отце, о своем пиратском наследии. Это заставляет меня думать обо всех этих «что, если». Что, если бы он не умер? Что, если бы он забрал меня в тот день? Плавала бы я сейчас по морям вместе с ним, вдали от хаоса «Ноктиса»? Я не могу не задаваться вопросом: чувствовала бы я себя как дома с отцом и его командой, если бы приняла отсутствие своего хвоста и полюбила свои ноги за то, что они есть — напоминание о том, что я произошла от него? Что я где-то принадлежу.

— Мой отец научил меня, — наконец говорю я.

Сейбл поворачивается ко мне, свет подчеркивает выражение его лица, когда его брови сдвигаются к переносице, а губы подрагивают от недоумения.

— Твой отец…

— Пират, — тихо добавляю я.

Такое чувство, будто я бросила камень в стоячую воду. Мои слова разойдутся кругами, и я уже не смогу их вернуть, не смогу их контролировать.

— Пират, — повторяет он, и уголок его рта приподнимается, вырывается легкий смешок. — Должен сказать, я этого не ожидал.

Я пожимаю плечом, подтягивая колени ближе к груди.

— Полагаю, это многое объясняет, — говорит он и откидывается назад, опираясь на руки, движение непринужденное. — Например, твое воровство. Костяной амулет. Сапоги, которые на тебе.

Я поворачиваю голову к нему, пристально глядя на него, пока на затылке проступает жар. Мне приходится сдерживать смущенный смех.

— Ты заметил это?

Сейбл усмехается.

Когда на следующее утро я просыпаюсь на «Ноктисе», остров и его жители еще спят. Странное чувство — лежать в этом гамаке, когда вода не бурлит под корпусом, как обычно. Я еще мгновение смотрю в деревянный потолок над головой, наблюдая, как на одной из балок собирается влага, а затем медленно стекает вниз.

Сейбл просто исчез прошлой ночью. Он не попытался найти меня снова, не сделал попытки объяснить, почему просто оставил меня сидеть там, как дурочку. Я долго сидела у воды, всматриваясь в бесконечную ночь, и крошечная часть меня надеялась, что сирена вернется и я смогу задать ей еще вопросы. Но она не вернулась. И он тоже.

Когда капля воды падает мне на щеку, я потягиваюсь, пытаясь выгнать напряжение из мышц. На корабле тихо, непривычно тихо, словно сам «Ноктис» еще спит. Сырое дерево под ногами стало почти родным, его неровные волокна впиваются в подошвы. Мой взгляд скользит к небольшой стопке одежды у стены. Платья, которые дал мне Сейбл. Мысль о нем заставляет сердце ныть. Я отгоняю тревогу за него, прежде чем мысли начинают снова ходить по кругу, и заставляю руки оставаться неподвижными, пока одеваюсь.

Никто не останавливает меня, когда несколько минут спустя я схожу по сходням. Я знаю, что обещала Сейблу держаться рядом, но улица, ведущая к деревне, всё еще пуста, и у меня возникает порыв прогуляться в одиночестве. Низко висящий туман укрывает доки, он такой густой, что солнце за ним кажется лишь бледным пятном. Я наполовину ожидаю, что кто-то окликнет меня. Что чья-то рука схватит меня за запястье. Что с палубы раздастся приказ.

Чем дальше я отхожу от «Ноктиса», тем легче становится у меня на душе, хотя я знаю, что это временно. Корабль всё равно маячит позади, темный и выжидающий, мягко покачиваясь в спокойном утреннем море. Он не пугает меня; пугает неизвестный путь, лежащий впереди. Я бы хотела знать, что море задумало для меня, для команды и для меня. Для Сейбла. Знать, куда мы держим путь, было бы куда полезнее для моего рассудка, чем следовать за светом через шесть морей, не имея ни малейшего понятия, к чему он ведет.

Запах жареной рыбы тянет меня вперед раньше, чем я осознанно решаю следовать за ним. Это та же самая тропа, по которой я шла со Сейблом вчера, хотя сейчас она кажется другой, лишенной тех иллюзий гостеприимства, которые дарила ночь. Я опускаю голову, пока иду, и запоминаю каждый поворот на узких улочках. Медленно поселение оживает вокруг меня. Торговые ряды начинают выстраиваться вдоль главной дороги, прижимаясь друг к другу. Ожерелья из жемчуга и ракушек мягко поблескивают в приглушенном туманом свете, пока их раскладывают, а куски крашеной ткани свисают с балок — их цвета кажутся до странности красивыми на этом сером острове.

Мое дыхание сбивается, когда я вижу стеклянную банку.

Она стоит у самого края прилавка, среди других безделушек и амулетов из костей. Чешуйки внутри ловят свет даже сквозь туман.

Бледные.

Переливающиеся.

Я подхожу ближе, не раздумывая, пульс гулко стучит в ушах. Это не рыбья чешуя. Я знаю это инстинктивно, с уверенностью, которая оседает у меня внутри. Когда я поднимаю взгляд, мужчина уже наблюдает за мной, его взгляд острый и оценивающий. Он кажется мне знакомым, но я никак не могу вспомнить, откуда я его знаю.

Я открываю рот. И снова закрываю его.

Движение отвлекает меня, возвращая внимание к его рукам. Он использует ступку с пестиком, с привычной легкостью перетирая чешую в мелкий порошок. Когда он замечает, что я смотрю, на его лице расползается жестокая ухмылка, обнажая пожелтевшие зубы. Я заставляю себя дышать, напоминая себе, что они боятся меня больше, чем я их. Они не знают, как мало контроля у меня над моим голосом. Даже команда этого не знает.

— Ты — сирена без хвоста, — тянет он наконец, не отрывая от меня взгляда. — Он будет рад услышать, что я нашел тебя.

Я инстинктивно подношу руку к ключицам, пытаясь скрыть их от него. Должно быть, он уже видел их, раз понял, кто я такая. Но тот, о ком он говорит, — не из «Ноктиса», в этом я уверена. Горло сжимается, пока я пытаюсь осмыслить сказанное. Единственная другая команда, которая знает меня… это команда Гримсбейна.

— Гримсбейн? — заикаюсь я, холод пробегает по спине. — Он здесь?

Он просто улыбается мне, прежде чем его взгляд скользит куда-то за мою спину, глаза расширяются. Я собираюсь обернуться, когда чья-то рука сжимает мою руку и разворачивает меня.

— Я искал тебя повсюду, женщина, — говорит Грим, тяжело дыша. — Глим показался снова. Прямо сейчас. Мы должны уходить. Капитан собирает команду. А ты…

Я медленно выдыхаю, испытывая облегчение от того, что это Грим, а не Гримсбейн.

— Меня очень вежливо торопят идти с тобой?

— Именно. — Грим поджимает губы, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Я глубоко вздыхаю. Я думала, у меня будет больше времени на этом маленьком острове, чтобы поговорить с Кайлией или, может быть, провести еще один спокойный вечер с командой. Но, похоже, у моря другие планы, и если Гримсбейн знает, где я, я не могу рисковать, оставаясь здесь.

— Хорошо.

Я в последний раз оборачиваюсь к тому мужчине, но он уже занят продажей чешуи сирены покупателю, его внимание поглощено другим.

Грим постоянно оглядывается на меня, пока мы пробираемся сквозь толпу, которая продолжает течь в противоположном направлении. Голоса вокруг нас нарастают, становятся громче и суетливее, чем раньше, утренняя тишина уже стерта. Чужие плечи задевают мои, некоторые — сильнее, чем нужно, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы не отставать и не дать этому движению поглотить меня.

Когда «Ноктис» оказывается в поле нашего зрения внизу, кажется, что он ждет меня, его присутствие полно нетерпения. Я опускаю плечи, чувствуя облегчение, и выпускаю воздух, который, как оказалось, задерживала. Вид корабля успокаивает меня, даже несмотря на то, что узел в груди затягивается туже.

Найтгласс и Ларк стоят чуть поодаль, прощаясь со своей плачущей женой и матерью. Я сглатываю, когда Найтгласс заключает ее в объятия и целует в рыжие волосы, медленно и бережно.

Горло сжимается.

Интересно, каково это — быть любимой так сильно? Когда кто-то всегда ждет тебя, нуждается в тебе. Не то чтобы я не верила в любовь. Просто она настолько недосягаема для меня, что я редко трачу время на мысли о ней. Все мужчины, которых я встречала, либо боялись меня из-за того, кем я являюсь, либо хотели меня только поэтому. Поэтому я избегала их вовсе. Я хочу кого-то, кто увидит меня, всю меня, и решит любить меня вопреки этому.

Я не боюсь тебя.

Слова Сейбла эхом звучат в моей голове, возвращая меня к моменту, который мы разделили прошлой ночью. Он не вписывается ни в одну из этих категорий. Он не боится меня, но и не хочет меня просто потому, что я сирена. И это заставляет меня гадать: мог бы он когда-нибудь захотеть меня вопреки этому? Мог бы он когда-нибудь почувствовать что-то подобное ко мне?

— …Сейбл, — говорит Грим, вырывая меня из раздумий.

— Что? — спрашиваю я его, все еще наполовину погруженная в свои мысли.

— Я сказал, что мы должны уйти как можно скорее, если не хотим еще больше разозлить Сейбла, — повторяет Грим, кивая головой в сторону доков. — Они уже грузят остатки добычи.

Моргнув, я встречаюсь с ним взглядом, затем расправляю плечи. Я еще не пробовала превращаться в этих кишащих костями водах, и я не уеду, пока не попробую. Я так и сказала Сейблу.

Я делаю медленный вдох. — Мне нужно искупаться перед отплытием.

Он хмурится и бросает взгляд на «Ноктис», в его глазах мелькает нерешительность.

— Мы не можем рисковать потерей Глима, — говорит он, снова глядя на меня. — Оно хочет, чтобы мы покинули остров сейчас.

Кайлия сказала, что Глим нашел меня, а не их. Значит, оно меня дождется. Даже несмотря на то, что мысль о присутствии Гримсбейна тревожит меня, я не могу упустить свой единственный шанс поплавать в этом море и потенциально спровоцировать свое превращение. Я бы никогда не простила себе этого.

— Пожалуйста, подожди меня, — прошу я. — Это займет всего несколько минут.

Грим открывает рот, затем снова закрывает его.

Я не жду разрешения. Вместо этого я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь по докам к узкой полоске пляжа, скрытой за зазубренными темными скалами. Из-за скользкого камня я иду неуклюже, и я чертыхаюсь под нос, когда ноги разъезжаются.

Как я уже говорила, сирены не созданы для того, чтобы лазить по горам.

Я делаю глубокий вдох, когда ветер усиливается, принося с собой вкус соли. Спуск проходит гораздо легче, чем подъем. Пляж открывается передо мной — тот самый, где я встретила сирену прошлой ночью. Где я разговаривала с Сейблом. При дневном свете он выглядит иначе. Песок под ногами бледно-желтый и грубый, усеянный ракушками и обломками кораллов, отшлифованными приливом. По мере того как вода отступает, у берега обнажается все больше темных скал. В лучах слабого солнца море переливается между синим и зеленым, словно не может решить, какой цвет ему выбрать.

Я развязываю шнуровку корсажа и выбираюсь из платья, аккуратно складывая его на плоский камень. Следом снимаю нижнюю рубашку. Как и у всех сирен, у меня не принято беспокоиться о скромности. Если мы и прикрываем грудь или тело, то только потому, что нам нравится, как это выглядит.

В тот момент, когда мои ноги касаются воды, облегчение охватывает меня так быстро, что у меня перехватывает дыхание. Сирена внутри меня шевелится, а затем успокаивается, расслабляясь так, как не могла уже несколько недель. После вчерашнего она стала беспокойной. Она проявляет себя чаще, чем мне хотелось бы признавать. Я люблю говорить себе, что контролирую ситуацию, но теперь я знаю, что это не так. Вчера, уходя из таверны, я была в шаге от того, чтобы вонзить клыки в плоть ближайшего мужчины, который посмел бросить на меня злобный взгляд.

Мы не убиваем без причины. Мы убиваем тех, кто представляет для нас угрозу.

Вздохнув, я не спеша захожу в воду, позволяя ей взять на себя часть моего веса, пока не становится достаточно глубоко, чтобы я могла держаться на плаву. Я откидываюсь назад, широко раскинув руки. Вода заливается в уши и приглушает окружающий мир, пока всё не сужается до моего неглубокого дыхания. Надо мной туман все еще борется с солнцем.

Глубоко внутри я знаю, что это не то море, которое спровоцирует мое превращение. Но я была обязана попробовать — ради самой себя. Эти воды не кажутся мне домом, но они все равно заземляют меня. Улыбка расплывается на моем лице. Как же свободно чувствуешь себя, плавая и не ожидая, что что-то должно произойти. Может быть, именно в такие моменты изменения подкрадываются к тебе незаметно, потому что ты перестал их искать, перестал их форсировать и позволил им случиться естественно.

Мои мысли возвращаются к задумчивому капитану пиратов, о котором я весь день старалась не думать слишком много. То, как он словно защитник встал передо мной. То, как его пальцы сплелись с моими. Ощущение его руки на моей талии. Я позволяю морю поднять меня, а затем снова опустить. Хотела бы я, чтобы всё было проще.

Ненавидеть его было бы так гораздо проще.

Разочарованная, я заставляю себя принять вертикальное положение. Я бреду к берегу быстрее, чем раньше, мои ноги борются с водой, пробиваясь к суше. Моя ступня цепляется за камень, я спотыкаюсь, вскидывая руки для равновесия. Стиснув зубы, я преодолеваю сопротивление и с громким всплеском выхожу из прибоя.

И тут я вижу его.

Сейбл сидит на скале, куда едва достает прилив. Одно колено подтянуто к груди, он опирается на него так, словно сидит здесь уже давно. Наблюдает. В руке у него яблоко. Он отрезает от него кусочек своим кинжалом, спокойно и точно, и съедает его прямо с лезвия, пристально глядя на меня с видом полной невозмутимости. Его взгляд задерживается на моих глазах, затем опускается к груди, к талии и, наконец, к коротким кудрям, виднеющимся между моих бедер.

— Ты придурок, — бормочу я, спотыкаясь на мягком песке по пути к камню, на который положила свое платье. Песок уходит из-под ног, лишая меня последних остатков грации.

Он пожимает плечами.

— Я пират.

«Ноктис» стонет в предвкушении под моими ногами.

Сейбл у штурвала.

В том, как он держится, нет ни тени сомнения. В его теле, в его голосе нет никакой нерешительности. Он определенно пришел в себя после той версии самого себя, которая потеряла контроль и ослабила шнуровку моего корсажа. Он держит штурвал так, будто он создан для его рук: плечи расправлены, взгляд устремлен вперед.

Я прохожу по палубе к квартердеку, держась ближе к леерам. Когда я прохожу за его спиной, Сейбл на мгновение бросает взгляд в мою сторону.

— Отдать швартовы, — произносит он ровным голосом.

Команда четко прорезает шум гавани. Канаты один за другим освобождаются, и причал медленно, словно нехотя, отдаляется, прощаясь с нами.

— Осторожнее, — добавляет Сейбл, уже подправляя штурвал. — Не посадите ее на скалы.

Над головой с хлопком разворачивается парус, ловя ветер. «Ноктис» накреняется, затем выравнивается, и его нос разворачивается прочь от выхода из гавани.

Голос Сейнта раздается с середины палубы, он рявкает на двоих матросов, которые всё еще затаскивают на борт последние куски древесины. Кто-то смеется. Другие тихо ругаются себе под нос.

Остров начинает уплывать назад. Сначала доски причала, затем скопление зданий и зазубренная линия скал, охраняющих пляж. Я смотрю до тех пор, пока остров не превращается в крошечный камень, торчащий из воды — такой же, каким он был, когда мы прибыли сюда два дня назад.

Сейбл выпрямляется у штурвала, его глаза сужаются, глядя на открытую воду, пока «Ноктис» рвется вперед, чисто разрезая темное море.

Остров полностью растворяется в тумане.

Я делаю медленный вдох носом. Соленый воздух наполняет мои легкие. Сирена внутри меня спокойна, она спит под моей кожей, и это заставляет меня верить, что я на верном пути. Пересекая палубу, я стараюсь никому не мешать. Большинство матросов даже не смотрят в мою сторону. Другие кивают или даже выдавливают из себя что-то похожее на намек на улыбку. Но есть и такие, как Крыса.

На другом борту он прислонился к леерам, уперев один сапог в палубу. Руки скрещены, поза расслабленная, почти небрежная. Он даже не удосуживается отвести взгляд, когда наши глаза встречаются. В его глазах нет любопытства. Только ненависть. Голая, неприкрытая ненависть.

Его взгляд буравит меня, пока моя грудь не становится тяжелой от его веса. Я заставляю себя стоять неподвижно, расслабив плечи. Крыса не двигается. Он лишь смотрит, его тень растянулась у ног на свету.

Что-то внутри меня вибрирует, словно натянутая струна. Это сирена. Она встрепенулась, теперь она настороже, реагируя на угрозу передо мной.

Жестокий.

Я первая отвожу взгляд, поворачиваясь обратно к морю. Я чувствую, как он смотрит мне в спину, пока я ухожу. Когда я дохожу до носа корабля, я прислоняюсь к леерам и позволяю глазам блуждать по неровной поверхности воды. Я заставляю себя дышать глубже, позволяя соленому воздуху снова наполнить мои легкие. Мне не нужно видеть свои глаза в отражении воды, чтобы знать: они затуманены и белы.

В темной воде легко разглядеть серебряную нить, ведущую нас к неизведанным морям. Я отвлекаю себя тем, что прослеживаю каждое ее движение под волнами. Теперь она кажется поспешной, почти неистовой, перескакивая с гребня на гребень.

И всё же сирена внутри меня не успокаивается. Она бодрствует, тихо вибрируя где-то под моими ребрами. Я знаю, что это лишь вопрос времени, прежде чем она окончательно сорвется.

Часы тянутся медленно, увлекая меня в самую середину бесконечной ночи. Песни и топот команды над

головой затихли, и теперь слышен лишь мерный плеск воды о борт. Лежа в гамаке и пытаясь уснуть, я размышляю: не лучше ли найти призрака? Возможно, он рассказал бы мне о проклятии больше, раз уж Сейбл так неохотно говорит об этом. Я приподнимаюсь, перекидываю ноги через край, ставлю их на деревянный пол и на цыпочках направляюсь к лестнице. Готова поспорить, он на палубе.

Приоткрыв люк наполовину, я выглядываю наружу, осматривая палубу. Лунный свет заливает доски и перила темными оттенками фиолетового и синего. Он ложится тонким сиянием на волны, превращая их гребни в серебро, прежде чем они рушатся и растворяются в море.

Я толкаю тяжелую деревянную створку и выхожу на палубу. Осматриваю доски, леера, мачту — и вздыхаю, не обнаружив его.

Никакого призрака.

Легкое напряжение оседает между лопаток. Я вращаю одним плечом, потом другим, пытаясь стряхнуть это чувство, но облегчение не приходит. Напряжение перерастает в гул внутри меня, вибрирующий по всему телу — сродни пульсирующей боли в ране. Сирена во мне не затихала с самого вечера. Она затаилась прямо под поверхностью кожи, словно чего-то ждет. Выжидает.

Я снова оглядываю палубу, на этот раз медленнее, и направляюсь к носу. По крайней мере, я могу отвлечься и понаблюдать за тем, как Глим ведет корабль. Что-то в этом зрелище успокаивает меня: знать, что он ведет меня туда, где я должна быть, неважно, где это.

Я сжимаю ладонями перила —

И замираю.

Тяжелые шаги заставляют дерево скрипеть позади меня. Пульс учащается, кровь так сильно стучит в висках, что я слышу ее шум в ушах. Призрак не издает ни звука.

Медленно я оборачиваюсь, сцепляя руки на перилах за спиной, и готовлюсь к худшему.

Это Крыса.

Он стоит наполовину в тени, наполовину в лунном свете, разлитом по палубе. Слишком близко. Свет делает его лицо острым, впалые щеки кажутся еще глубже, словно форма черепа слишком сильно проступает под кожей. Его глаза блестят, он медленно поднимает голову.

— Тебе не следовало подниматься на этот корабль, сирена.

Он выплевывает слово «сирена», словно это самое грязное оскорбление. Я держу плечи прямо, отказываясь показывать страх и давать ему ту реакцию, которой он ждет.

Расстояние между нами сокращается, когда он делает еще один шаг. Я дышу поверхностно, лихорадочно осматривая палубу в надежде, что кто-нибудь появится и вмешастся.

— Я тебе не враг, — сглатываю я. — Всё, чего я хочу — это выжить. Помочь вам.

Злая ухмылка кривит его губы. — Помочь нам?

— Снять проклятие, — заявляю я, и мой голос звучит уже не так твердо, как мне хотелось бы. Пульсация и гул внутри становятся невыносимыми. На коже выступает пот, и меня начинает бить дрожь от ночной прохлады.

— Разве ты не знаешь? — Он делает еще шаг. — Мы уже обречены. Но я знаю, что могло бы помочь…

Его взгляд блуждает, прослеживая линию моей ключицы, где светло-розовые чешуйки покрывают большую часть кожи.

— Нет, — мой голос — не более чем шепот. Давление под ребрами пульсирует, посылая волну чего-то древнего и знакомого по каждому нерву в моем теле.

— Чешуя хранит в себе много магии, достаточно, чтобы купить нам еще немного времени, — говорит он безмятежно, словно это самая рациональная вещь на свете. Словно им движет лишь одна мысль о том, какую магию может даровать моя чешуя, и больше ничего.

Рука Крысы скользит к кожаному ремню, где висит нож, и одним быстрым движением он выхватывает его. Острое лезвие теперь решительно направлено на меня. Я инстинктивно скалю зубы и шиплю на него. Черт.

— Посмотри на себя, — насмехается он, его пустые глаза буравят мои. — Просто посмотри, чем ты являешься на самом деле. Монстр, которого невозможно контролировать. Ты всегда будешь угрозой для этой команды.

Я вдавливаюсь в леера, край дерева врезается мне в спину. Что-то меняется. Я теряю связь с реальностью, мир вокруг расплывается. Его пальцы грубо сжимают мои запястья за спиной, прижимая их друг к другу. Он почти вплотную прижат ко мне. Ужас пронзает меня, когда он поднимает нож в предвкушении удара. Парализованная страхом, я не могу защититься. Не могу сражаться.

Но она может.

И я не позволю ему забрать то, что от меня осталось. Не так просто.

Я делаю вдох и тянусь к вибрирующей силе внутри меня. Я не ослабляю ни одной нити. Я тяну их все сразу, отчаянно. Решительно. Звук начинается как гул, но одного гула будет недостаточно. Нота древней песни срывается с моих губ и обвивается вокруг языка, прежде чем раздаться эхом, множась вокруг нас. Голос звучит так мягко, так чарующе. Он даже не совсем кажется моим.

Его внимание рассеивается, словно что-то коснулось его сознания. Наконец, звук проникает в его уши и пускает корни. Его глаза расширяются, хватка на моих запястьях слабеет. Нож, который он держал, выскальзывает из рук и с лязгом падает на доски.

Давление за ребрами растет, пока я больше не могу его сдерживать. Оно вырывается на свободу, наполняя мое тело чем-то, что кажется густой, раскаленной энергией — я чувствую ее в каждом дюйме своего существа. Она бежит по жилам быстрее крови.

Я позволяю ей поглотить меня.

Его тело обмякает, мышцы плавятся под моим принуждением. Покачиваясь, он хватается за леера рядом со мной и подается вперед. Внутри меня поднимается, овладевая всем существом, безошибочное, яростное желание — утопить его.

Крошечная часть меня кричит, умоляя увидеть, что это неправильно, что я не убийца. Но эта часть меня отдаляется, ее крики мольбы становятся все глуше с каждой секундой, пока я больше не могу до них дотянуться. По мере того как звук моего голоса становится глубже и обретает форму, мое зрение искажается. Песнь льется из моих уст без всякого сопротивления, забирая у меня больше, чем я намеревалась отдать.

Крыса перебрасывает одну ногу через леера одним плавным, послушным движением. Другая следует за ней. Сцена кажется плоской, словно кто-то прижал ее стеклом. Его глаза остекленели, расфокусированы, будто человек, который когда-то жил за ними, уже ушел.

Его тело клонится вперед. Я не двигаюсь, чтобы остановить это.

Крыса переваливается через борт и исчезает без звука. Ни борьбы. Ни сопротивления. Всплеск раздается лишь мгновение спустя, когда его тело поглощают темные воды внизу.

Только тогда что-то внутри меня обрывается; песня заикается и рассыпается на части, а мир обрушивается на меня всей своей тяжестью одновременно. Чувство исчезает так резко, что мое тело дергается вперед, легкие сжимаются, словно меня ударили в грудь. Воздух с резким, рваным всхлипом врывается внутрь, обжигая на вдохе. Колени подгибаются.

Внезапная тишина наваливается сокрушительным грузом, в ушах звенит. Грудь спазмирует, дыхание слишком быстрое, слишком поверхностное, каждый вдох сухой и хриплый. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу. Сжимая пальцами холодную древесину, я, стоя на коленях, подползаю к леерам и подтягиваюсь, чтобы перегнуться через край. Я ищу взглядом хоть какое-то движение на поверхности. Все, что я нахожу, — это привычный бег волн, разрезаемый кильватерным следом «Ноктиса».

Крысы больше нет.

Эта мысль наносит удар, от которого сводит живот. Оглушительная тошнота накатывает волной, грозя рвотой. Горло сдавливает, оно ноет, словно песня все еще застряла внутри, отчаянно желая вырваться снова. На языке остается горький привкус. Дерево, соль и раскаяние.

Кто-то выкрикивает мое имя. Я узнаю его только потому, что звук повторяется снова и снова. Руки хватаются за леера рядом со мной, по палубе грохочут шаги.

Этого не должно было случиться.

Этого не…

Болезненный жар заливает грудь, стремительно поднимаясь и отнимая последние остатки воздуха. Я сгибаюсь пополам сдавленным звуком, меня тошнит, но ничего не выходит. Сила. Грубая и неоспоримая сила. Она поднимается во мне, заполняя мою суть до краев, и оседает внутри с пугающим, тяжелым чувством.

— Нет, — шепчу я. Мир вокруг почти перестал существовать. — Нет, нет, нет.

Он мертв.

Море приняло его душу в жертву и дало мне силу взамен. От этой мысли живот скручивает узлом. Я не должна была позволить этому зайти так далеко. Я могла бы позвать на помощь, могла бы использовать свои клыки. Что угодно. Что угодно было бы лучше этого. Я прижимаюсь лбом к холодным перилам, тяжело дыша и пытаясь заземлиться, уцепиться за что угодно, что не является этим ужасным чувством. О, моря, я совершила ошибку. Ту, которую невозможно исправить. Ту, из которой нет возврата.

Сирена же внутри меня полностью, абсолютно довольна.

— Всем назад в чертовы каюты! — Рев Сейбла прорезает меня, словно тупое лезвие. Команда вокруг меня мнется и ропщет, некоторые громко спорят. О чем они говорят, я не слышу. Но мне и не нужно знать. Он мертв. Тяжелые шаги приближаются, прежде чем твердая рука ложится мне на плечо.

— Риса, — шепчет он, его голос звучит отстраненно, приглушенно, словно я под водой. — Посмотри на меня.

— Риса, — повторяет он, и в этот раз этого достаточно, чтобы вырвать меня обратно в мое тело. В саму себя.

Его хватка на моем плече крепнет, но вместо того, чтобы удерживать меня, она возвращает мне опору. Напряжение пробегает по нему — такое же, как у меня. Его взгляд проносится мимо меня, через мое плечо, провожая последних членов команды, пока они отступают под палубу.

— Все вы, — говорит он, не мне, а им. — Ты тоже, Ларк.

Слышится шорох. Люк с грохотом захлопывается где-то позади нас, и, наконец, воцаряется тишина. Я не могу заставить себя посмотреть на него. Вместо этого я смотрю на его сапоги — черные, потертые кожаные сапоги. На мгновение мне хочется, чтобы палуба разверзлась под моими ногами и выпустила меня в море. Я заслуживаю этого за то, что сделала.

— Посмотри на меня, — говорит он снова, на этот раз тише.

Я пытаюсь, но глаза не могут сфокусироваться. Доски качаются под ногами, эхо песни все еще вибрирует в моих костях.

— Я не… — Слова путаются и снова рассыпаются.

— Я знаю, — перебивает он и опускается на корточки передо мной. — Дыши.

Кивнув, я пытаюсь дышать. Я втягиваю воздух, который пахнет солью и железом. Опустив взгляд, я замечаю красные пятна на своем платье. Паника снова накатывает на меня. Я не помню, чтобы ранила его перед тем, как заставила прыгнуть за борт. А на мне самой нет ран.

— Это твой нос. — Он достает кусок ткани из своего сюртука, осторожно прижимает его под моими ноздрями, а затем показывает мне. — Твоя кровь. Ничья больше.

Я тяжело сглатываю и медленно киваю. Сейбл пододвигается ближе, загораживая меня от открытой палубы. Наконец я делаю медленный вдох носом и смотрю на него. Его глаза встречаются с моими, они темнее воды под нами. Он тоже делает медленный вдох и так же осторожно его выдыхает.

— Я разберусь с этим, — говорит он, и его большой палец мягко надавливает на мое плечо. — Но не здесь. И не сейчас.

Я киваю, потому что говорить все еще кажется невозможным из-за кома в горле. Он не ждет большего. Его рука соскальзывает с моего плеча на поясницу и осторожно уводит меня от лееров.

Но мое тело такое слабое.

Ноги снова подкашиваются без предупреждения. Я едва успеваю осознать, что падаю.

Сейбл подхватывает меня.

Его рука обхватывает меня за спиной, вторая подхватывает под коленями одним плавным движением. Я хватаю ртом воздух, когда земля уходит из-под ног, и весь мой вес оказывается в его руках. Тепло его кожи, соприкасающееся с моей, одновременно успокаивает и сбивает с толку. Я вцепляюсь пальцами в ткань на его плечах, словно боясь, что меня отпустят.

Под квартердеком воздух гораздо теплее. Он несет меня по коридору, мимо тюремной камеры. Когда он открывает дверь в каюту, свет заливает коридор перед нами. Фонари мягко раскачиваются в такт движениям корабля, их сияние не оставляет ни одного темного угла. Он входит внутрь и толкает дверь за собой ногой, затем несет меня к кровати и опускает на нее.

Я знаю эту комнату. Это его каюта. Его кровать.

Его руки задерживаются на мне еще на мгновение, прежде чем он наконец отпускает, словно проверяя, устойчива ли я, прежде чем выпрямиться. Некоторое время я просто лежу, глядя в низкий потолок, дыхание неровное и поверхностное. Я все еще чувствую себя так, словно нахожусь вне своего тела, наблюдая за происходящим чужими глазами. Правда давит со всех сторон, настойчивая. Я знаю, что не смогу вечно ее сдерживать, что рано или поздно мне придется опустить щиты и взглянуть в лицо тому, что я совершила. Но не здесь. И не сейчас.

Сейбл садится на табурет рядом с кроватью, наблюдая за мной. Между его бровей залегла глубокая складка. Когда я смотрю в его глаза, облегчение разливается где-то под ребрами, вытесняя то давление, что было там мгновения назад. Он выглядит встревоженным, но его тело больше не напряжено. Когда он тянется за тканью рядом с кроватью и подносит ее к моему лицу, я вздрагиваю, прежде чем успеваю себя остановить.

Он тут же замирает.

— Все в порядке, — говорит он тихим голосом. — Позволь мне привести тебя в порядок.

Я киваю и позволяю векам опуститься, когда прохладная влажная ткань касается моей щеки и носа. Его прикосновения мягки, словно он очищает фарфоровую куклу, которая может разбиться от любого неверного движения. Я пытаюсь сосредоточиться на этом. На простом факте, что он здесь, несмотря на то, что я сделала. Что он не превратил меня в нечто, чем я не являюсь. Что он понимает. Когда я снова открываю глаза, он все еще сидит рядом, с величайшей осторожностью прижимая ткань к моей испачканной кровью коже.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет он, изучая меня с тихой нежностью, какой я не видела с того нашего разговора на маленьком пляже.

Я хочу ответить честно, но как объяснить человеку, что ты чувствуешь, будто тонешь, даже находясь на суше? Правда кажется слишком запутанной, чтобы облечь ее в слова… слишком сложной.

— Как будто я проиграла, — бормочу я, и слеза срывается с моих ресниц. — Как будто я проиграла монстру внутри себя.

Сейбл опускает ткань, его брови слегка сдвигаются к переносице.

— Я никогда не слышал о монстре, — начинает он тихо, — который так переживал бы о своих поступках, как ты, Риса. Ты постоянно проявляешь сочувствие к людям, которые относятся к тебе плохо. Это сила, а не слабость. Я бы сам выбросил его за борт, будь у меня шанс. Я сделал бы это в мгновение ока, если бы увидел, что он хоть пальцем к тебе прикоснулся.

Я смотрю на него, пытаясь понять, почему его слова так на меня действуют. Я знаю, что я сделала, и знаю, что могу сделать это снова, если потеряю контроль. Этого всегда было достаточно, чтобы определить, кто я такая. Но то, как он говорит об этом, заставляет меня взглянуть на себя под другим углом. До сих пор я судила себя только по вреду, который могу причинить, по опасности, которую ношу под кожей. И по тому, чем я не являюсь. По отсутствию хвоста, которое преследовало меня всю жизнь. Но он говорит обо мне так, будто это еще не вся правда. Будто те моменты, когда я выбираю не использовать свою суть, когда я сдерживаюсь, хотя было бы проще этого не делать, значат не меньше.

— Я не хотела его топить, — признаюсь я, зажмурившись, словно пытаясь стереть это воспоминание. — Я просто хотела, чтобы он остановился.

Он медлит.

— Я верю тебе.

От его слов у меня сдавливает горло, и новые слезы катятся по щекам. Он опускает ткань обратно в ведро, а затем обхватывает ладонью мою щеку.

— Ты, — говорит он, вытирая большим пальцем мои слезы, — не монстр. Ты сирена. Сирена с песней и зубами, которая защитила себя от человека, ставшего тем, чего ты так боишься. Монстром.

Мой взгляд скользит по его лицу, повторяя линию бровей, опускаясь к глазам. Я ожидаю, что он отведет взгляд, нарушит напряжение. Он этого не делает. Напротив, он смотрит на меня с такой интенсивностью, что это обезоруживает. Чем дольше его глаза удерживают мои, тем сильнее ослабевает тяжесть в моей груди.

— Спасибо, — шепчу я.

Когда его взгляд падает на мои губы, у меня перехватывает дыхание. Он подается вперед, совсем немного. Это движение едва заметно, но я чувствую его, как тягу подводного течения в спокойной воде. Он так близко, что я вижу, как вздымается и опадает его грудь, чувствую тепло его тела рядом со своим.

Я не подаюсь ему навстречу. Но я и не делаю ничего, чтобы его остановить.

Его большой палец, все еще покоящийся на моей щеке, медленно опускается, пока не касается нижней губы, и я борюсь с желанием приоткрыть рот. Тепло его прикосновения вызывает дрожь, пробегающую по всему моему телу, и на одно мгновение мне кажется, что он полностью сократит расстояние между нами.

Затем он останавливается. Осознание мелькает в его глазах одновременно с тем, как оно приходит ко мне. С чем-то, похожим на нежелание, он опускает руку.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он тихо.

Я ожидаю, что он уйдет. Но он не уходит.

Вместо этого его пальцы сплетаются с моими, и он остается сидеть рядом. Я смотрю на наши руки, удивленная тем, насколько естественным это кажется. Его присутствие каким-то образом дает мне опору, и постепенно мое тело обретает покой, напряжение уходит, пока не остается лишь тяжелая, пробирающая до костей усталость.

Я так устала.

Настолько глубоко устала, что страх, стыд и тревога отступают куда-то вдаль. Я ворочаюсь на матрасе, пальцы сильнее сжимают его ладонь.

Сквозь полуприкрытые веки я в последний раз ловлю очертания его лица в свете фонаря. Штормово-серые глаза — последнее, что я вижу, прежде чем провалиться в сон без сновидений.

Я просыпаюсь, закутанная в простыни, которые мне совсем не хочется покидать в ближайшем будущем. Просыпаться в тепле — не то, к чему я привыкла в орлопе. Одеяла и мягкие подушки окружают меня, и я переворачиваюсь, прижимая одеяло ближе к телу и глубоко вдыхая. Запах соли с едва уловимой примесью кожи и дыма касается носа, и я задерживаю дыхание, прежде чем медленно выдохнуть. Меня окружает его аромат. Я вздыхаю, впитывая его.

Потому что это его кровать.

Воспоминания о прошлой ночи нахлынули на меня, подобно сну, который невозможно вспомнить целиком — лишь отрывки, размытые и искаженные. Голоса. Образы.

Моя песня сирены. Крыса, перелезающий через перила. Губы Сейбла в дюйме от моих.

О, моря, что же я натворила?

Утопила жестокого человека.

Сирена внутри меня нашептывает слова утешения. Я хватаюсь за одеяла и срываю их с себя, моя кожа внезапно начинает гореть. Задыхаясь, я приподнимаюсь на локтях, запуская пальцы в волосы. Они слегка цепляются за узлы, образовавшиеся за время моего беспокойного сна, и я не могу не задаться вопросом, не заслуживаю ли я этой боли. Крыса был жестоким человеком, да, но заслуживал ли он смерти? Это было решение не мне принимать. Но море забрало его почти мгновенно, без колебаний. Темная часть меня знает: это достаточное доказательство того, что мои действия не были полностью и абсолютно неоправданными.

Убил бы он меня, если бы я его не остановила? Возможно.

Вырвал бы он чешую с моей кожи и оставил бы меня истекать кровью на палубе? В этом я уверена.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но толку мало. Я оглядываю каюту. Фонари на стенах все еще горят, их мягкий свет окрашивает комнату в золотые тона. Через круглые окна свет внутрь не проникает. Я уверена, что после столь долгого сна уже утро, поэтому тьма снаружи сбивает меня с толку. К моему тихому разочарованию, Сейбла нигде нет. Вздохнув, я позволяю голове упасть обратно на мягкий матрас. Если бы я могла остаться здесь навсегда, я бы осталась. Мысль о том, чтобы выйти наружу и встретиться с командой, заставляет мое сердце учащенно биться, а в горле пересыхает. Я убила одного из них. Они никогда не простят меня, и по праву.

Монстр, которого невозможно контролировать.

Контроля не было. Как только его лезвие приблизилось ко мне, что-то внутри меня оборвалось. Вырвалось на свободу. Все, что произошло потом, — лишь туман. Я помню немногим больше, чем слабое эхо того, как звучал мой голос, поэтому трудно сказать, откуда взялись эти слова и как я смогла применить такую древнюю магию. Я сглатываю. Еще я помню желание, которое пронеслось сквозь меня, захлестнув, словно волна, обрушившаяся на корабль и затопившая его. Желание утопить его.

Может быть, он был прав, и я — монстр.

Я не знаю кодекса, которому они следуют, но какое бы наказание они для меня ни приготовили, я приму его без борьбы. Если они прикажут мне пройти по сходням и последовать его путем в темноту, я сделаю это. И я позабочусь о том, чтобы Сейбл не прыгнул следом за мной.

Чего я точно не хочу, так это чтобы он видел во мне монстра. То, как он тихо шептал мне вчера и как нес меня сюда, дает мне надежду, что это не так. Я не могу назвать то чувство, что испытываю к нему, но мне важно, что он обо мне думает. Мне важно, что с ним будет. Я знаю, что не должна. Это противоречит всему, во что меня учили верить. Но во всем хаосе и страданиях последних недель он — единственный, кто по-настоящему пытался меня понять. Единственный, кому это удалось.

За дверью раздается негромкое шарканье. Я тихо встаю, крадусь к двери и прижимаюсь ухом к холодному дереву. Из коридора доносятся приглушенные голоса.

— Капитан сказал, что ей лучше оставаться там, — шепчет кто-то. Это Грим. — Просто пока мы не пройдем Море Теней.

Я задерживаю дыхание. Море Теней. Вот куда мы держим путь. Я бросаю взгляд на затуманенное стекло окна. Это объясняет темноту снаружи. Солнце здесь не встает, по крайней мере, не до конца. Я никогда не была здесь прежде, но знаю, чем славится это море. Пустотой. Не смертью. Не костями. Просто бесконечной черной бездной.

Именно здесь обитают сирены темных вод. Они жестокие, первобытные существа. Худшие из нашего рода. Я медлю, вина тяжело давит на ребра. После того, что я натворила, у меня нет права говорить с командой. Нет права вообще открывать рот. Но я знаю, что не прощу себе, если сейчас буду молчать.

Медленно, дрожащими руками, я открываю дверь.

Я никогда не чувствовала себя такой маленькой. Вина едва не сбивает меня с ног, когда Грим и Найтгласс смотрят на меня широко раскрытыми глазами.

— Эрис, тебе не следовало покидать каюту… — начинает Найтгласс.

Я прерываю его, мой голос звучит тонко: — Вы должны заткнуть уши.

Грим качает головой: — Заткнуть уши? Мы тебя не боимся, мы знаем…

— Нет, не из-за меня. — Облегчение обрушивается на меня, словно волна на берег. Они меня не боятся. — Из-за них. Сирен темных вод. Они не позволят вам пройти, не попытавшись напасть.

Я тяжело сглатываю, мои пальцы все еще сжимают дверную ручку. Они переглядываются, между ними сквозит неуверенность. Та темная, опасная часть сирены во мне молит замолчать, требуя не делиться этой информацией с ними. С пиратами. Я отталкиваю ее далеко прочь.

— Хорошо, — кивает Грим и поворачивается к Найтглассу, стоящему рядом с расправленными плечами. — Зажгите свечи, раздайте воск каждому человеку. Начни со своего сына.

Тот кивает Гриму в знак понимания и спешит на палубу.

— А ты должна оставаться там, — Грим кивает на каюту позади меня. — Приказ капитана.

— И где же капитан?

— Это не твое дело. Верь, что он делает то, что необходимо.

По выражению его лица я понимаю, что дальнейшие расспросы не принесут мне ответов. Когда я заглядываю через его плечо в открытый дверной проем, ведущий на палубу, я вижу, как команда «Ноктиса» работает слаженно и целеустремленно. Они трудятся в тишине, доставая из трюма все новые вещи.

— Что вы делаете? — я хмурюсь, встретившись с ним взглядом. — Позвольте мне помочь.

— Мы освещаем палубу. Иначе темнота проглотит корабль целиком. Но ты, — он указывает пальцем сначала на меня, а затем в сторону каюты, — останешься там.

— Нет, — отвечаю я резко, твердо упираясь ногами в палубу. — Я буду помогать.

Неловкое молчание затягивается, пока он не выдыхает через нос и не переминается с ноги на ногу.

— Хорошо, но только до тех пор, пока мы не пройдем интермарию. Можешь помочь закрепить фонари и зажечь их.

Я подаюсь вперед, готовая сделать хоть что-то, чтобы они выбрались из этого моря живыми, чтобы никто больше не утонул. Но рука Грима ложится мне на плечо, удерживая на месте.

— Тебе стоит переодеться, — он кивает на мое залитое кровью платье. — Лучше не напоминать им.

— О. Да, — отвечаю я тихо, избегая его взгляда, в то время как жар заливает мои щеки. Глубокие красные брызги покрывают корсаж.

Я возвращаюсь в каюту, не проронив больше ни слова, внезапно охваченная отчаянным желанием снять это проклятое платье. Я быстро нахожу сундук, из которого Сейбл доставал для меня наряды. Я опускаюсь перед ним на колени и медленно открываю: петли скрипят, когда крышка поднимается. Я оглядываюсь через плечо, ожидая, что он вот-вот ворвется в каюту и запретит мне копаться в его вещах. Но этого не происходит. Почему-то его отсутствие тревожит меня даже больше, чем надвигающаяся опасность.

Сундук полон самых разных вещей. Одежда, несколько кинжалов и огромное количество костяных амулетов. Больше, чем я могу сосчитать. Крупные, крошечные, некоторые привязаны к кусочкам кожи, другие — просто на обрывках веревок; каждый следующий детальнее предыдущего. Его сестра была права: у него их целая гора. Костяных амулетов у него в избытке.

Кто-то позади меня прочищает горло. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть слегка насмешливого, но по праву недовольного Сейбла, но там никого нет. Я качаю головой, снова переключая внимание на сундук, чувствуя, что сделала еще один шаг к безумию. Я роюсь в вещах еще немного, когда краем глаза замечаю, как мимо скользнула тень. Я прослеживаю ее взглядом и вижу его, стоящего в дальнем углу комнаты.

Призрак.

Я глубоко выдыхаю, радуясь, что это он, а не плод моего воображения. Часть меня хочет броситься к нему и рассказать, что случилось прошлой ночью. Рассказать, что я натворила. Почему-то я знаю, что он поймет. Он ни разу не проявил ни капли осуждения по отношению к людям. И он всегда был добр ко мне.

— Я старался не напугать тебя в этот раз. Получилось?

Улыбка трогает мои губы, когда я пожимаю плечами, пытаясь унять бешеный стук сердца. — Ты никогда меня не пугаешь, — отвечаю я честно. — В последнее время я больше боюсь саму себя.

Тени, клубящиеся вокруг него, не покидают его угол, неясные очертания его лица приходят в движение, словно он качает головой.

— Я пришел просто сказать тебе кое-что… — Из коридора доносится звук. Мы оба замираем и ждем, пока все стихнет; мой пульс барабанит слишком громко у меня в ушах.

— Это была не твоя вина.

Я мгновенно понимаю, что он имеет в виду.

Я не отвечаю. Вместо этого я возвращаюсь к рытью в вещах Сейбла, не в силах сосредоточиться ни на чем конкретном. Мои пальцы нащупывают что-то, похожее на жесткую ткань корсажа, и я вытягиваю платье из сундука.

— Эш всегда был жестоким. Поверь мне, я начал изрядно уставать от его кислой физиономии на этом корабле. — Он делает шаг вперед, но тьма в углу комнаты все еще окружает его, размывая фигуру. — Просто пришло его время.

Эш. Вот как звали мужчину, которого я утопила. Мужчину, который теперь лежит где-то на морском дне.

— И именно я решила, что его время пришло, — выплевываю я, злясь на себя больше, чем на него. — Я несу ответственность за его смерть. Я совершила убийство. Не пытайся меня защищать.

— Я и не буду, — говорит он мягко. Как и в орлопе, его голос множится и ударяется о стены, а слова смягчают вину, сжимающуюся внутри меня. — Но я знаю, что в глубине души ты добрая. Помни об этом, Риса.

Он отступает, делает шаг назад, затем еще один. Его черты понемногу растворяются в небытии.

— Мне пора. Не ищи капитана.

— Нет, стой! — Я быстро встаю и едва не спотыкаюсь о собственные ноги, пытаясь догнать его. Но когда я протягиваю руку, чтобы ухватить его за локоть, мои пальцы рассекают лишь воздух.

И я даже не успела спросить его о проклятии. Вздохнув, я натягиваю на себя грязное платье через голову и облачаюсь в новое — пудрово-розовое, затем надеваю сапоги. Ткань кажется чужой и неуместной на моей коже, словно я вошла в версию самой себя, которая не совсем понимает, кем ей быть. И чем быть.

Комната уже начинает погружаться во тьму. Время на исходе.

Я выбегаю на главную палубу. Фонари и свечи распределены между матросами и каким-то образом закреплены на такелаже, леерах и верхушках бочек. Я беру свечу с крюка у мачты, ее фитиль уже догорает. Пламя дрожит, когда корабль переваливается под моими ногами. Я прикрываю его ладонью, защищая от ветра, и шагаю к ближайшему фонарю.

Свет расцветает, когда фитиль вспыхивает, наполняя фонарь приглушенным сиянием. Я закрываю его и спешу к следующему. Постепенно палуба начинает светлеть. Фонари раскачиваются на легком ветру, бросая теплый свет на доски, имитируя солнечные лучи. Десятки, если не сотни, фонарей делают «Ноктис» похожим на корабль, украшенный живыми звездами.

Если бы верная смерть не подкрадывалась к нам, я могла бы позволить себе подумать, что это красиво.

— Девушка, — слышу я голос Грима за спиной. Он появляется рядом со мной и кивает на море перед нами.

Интермария прямо по курсу. Привычные темно-синие воды Моря Костей простираются перед нами и затем просто… заканчиваются.

То, что лежит за этой чертой, не похоже ни на что из того, что я видела раньше. Это темнее, да, но не так, как ночь затемняет море. Это выглядит густым. Маслянистым. Словно тяжелое одеяло набросили на поверхность, поглощая отражения вместо того, чтобы возвращать их. Граница между двумя морями безошибочна, и Глим ведет нас прямо к ней. Резкий шов, словно кто-то прижал друг к другу два огромных ковра, не потрудившись соединить края. Воды не смешиваются. Они остаются разделенными, даже когда «Ноктис» медленно проходит сквозь них.

— Тебе нужно уйти, — говорит Грим, и серьезность в его голосе заставляет меня вздрогнуть.

Когда я поворачиваюсь к нему, я не могу не смотреть на фонарь рядом с ним, следя за рядом других, мерцающих в унисон. Внезапно они кажутся приглушенными, словно я смотрю на них сквозь прищуренные глаза, и их свет борется с наступающей тьмой. Краем глаза я замечаю движение в тех пространствах, куда свет не доходит в полной мере.

Несмотря на приказ уйти, отступить внутрь, в относительную безопасность, какое-то чувство в глубине души подсказывает мне, что я должна остаться. Здесь, снаружи, вместе с командой. Прежде чем я успеваю принять хоть какое-то решение, остатки света из Моря Костей поглощает пустота, оставляя нас в абсолютной, всеобъемлющей темноте.

Вместе с темнотой приходит тишина.

Найтгласс проходит среди матросов, раздавая пчелиный воск, и каждый из них грубыми пальцами заталкивает его в уши. Никто не говорит. Никто не смотрит на меня. Я не могу понять, продолжают ли они переваривать то, что я сделала с Крысом, или же грядущая угроза вытеснила все остальное.

Я чувствую их прежде, чем вижу.

Магия в воде несет в себе знакомую тягу, настолько близкую к моей собственной, что грудь сжимается от узнавания. Я медленно подхожу к леерам и наклоняюсь через них, стараясь не перевешиваться слишком сильно. Поверхность под нами вздрагивает, а затем в одно мгновение вновь разглаживается, словно ее ничто не тревожило.

Вдалеке нарастает гул — слабый, древний, едва слышный над самой водой. Я задерживаю дыхание, пока он не перерастает в песню. Сначала звучит один голос, затем присоединяется другой, потом еще один и еще… пока их не становится слишком много, чтобы сосчитать. Они сплетаются воедино, заполняя воздух вокруг корабля, окружая нас своей опасной песней. Я осматриваю палубу в поисках признаков того, что это воздействует на команду. Что воск не сработал так, как они рассчитывали.

Пираты стоят на своих местах. Некоторые слегка покачиваются в такт движению «Ноктиса», застряв где-то между реальностью и трансом. Другие стоят неподвижно, сжав челюсти и кулаки, и лишь воск в ушах удерживает их на ногах. На меня, как на сирену, их песня не действует, но на них — еще как.

— Уходите внутрь! — кричу я, и мой голос эхом разносится по палубе. Я не знаю, слышат ли они меня из-за пения или через воск, но это все, что я могу сделать.

Они медлят, затем начинают двигаться, уводя охваченных песней товарищей под квартердек, в каюты. Я выдыхаю, не осознавая, что все это время сдерживала дыхание, пока палуба постепенно пустеет. У штурвала остается только Грим, его глаза устремлены в темную воду впереди.

Даже с залепленными ушами сопротивляться песне нелегко. Я вижу это по нему: его внимание то ускользает, то возвращается, словно он борется за что-то, что постоянно ускользает из его рук. Пытается удержать сознание. Позади него стоит темная фигура, руки за спиной. Он кладет одну руку на плечо Грима, словно подбадривая его. Грим вздрагивает от прикосновения, но не оборачивается. Его угольно-черные глаза находят мои, и я узнаю в нем своего призрака.

Я слегка киваю ему, и он отвечает тем же, не проронив ни слова.

Вода снова волнуется, на этот раз ближе. Я еще раз перегибаюсь через перила и вглядываюсь в темноту.

Будь храброй.

Голос моей матери всплывает в памяти, словно воспоминание, поднятое из глубин сознания. Я расправляю плечи. Я не боюсь своих сородичей и не позволю им растерзать этот корабль.

— На этом корабле есть ребенок! — кричу я в пустоту, и гнев горячей волной разливается в груди. Я знаю, они слышат меня. — Отступите. Дайте нам пройти.

Пение запинается и обрывается так внезапно, что мой пульс подскакивает. На краткое мгновение мне кажется, что они действительно позволят нам пройти. Но песня вспыхивает вновь, громче, чем прежде. Сильнее. Я сжимаю пальцы в кулаки, глубоко вдыхаю носом и заставляю себя стоять твердо.

Бах.

Люк позади меня с грохотом распахивается и бьется о палубу. Кто-то спотыкается на ступенях и падает на доски, хватая ртом воздух, ладони плашмя прижаты к дереву.

Он поднимает взгляд.

— Ларк, — шепчу я, уже бросаясь к нему. У него нет ни единого шанса против песни сирен темных вод. Они слишком могущественны. Слишком властны.

Его глаза дико мечутся, скользя по фонарям, словно не могут ни на чем сфокусироваться. Он дышит слишком часто, дыхание перехватывает в горле, на щеках блестят слезы. Когда ему наконец удается сделать полноценный вдох, он срывается на рыдание.

Он в ужасе.

Я опускаюсь на колени и прижимаю его к груди, обхватывая руками его дрожащее тело.

— Тш-ш, — говорю я, перебирая пальцами его волосы. — Все хорошо. Я здесь.

Я бросаю взгляд на открытый люк, а затем на квартердек. Найтгласс не последовал за ним, что тревожно, учитывая, как сильно он обычно оберегает сына.

— Ничего не хорошо, — всхлипывает Ларк, вцепляясь в ткань моего платья. Его слова вызывают слезы и у меня. В этот момент я понимаю, почему они нас боятся. Почему пираты видят в моем роде неких врагов. Сирены не знают милосердия. Они не отступают.

— Мне плохо, — шепчет он. — Что-то не так.

Не выпуская его из объятий, я проверяю его уши. Воск на месте, уши надежно защищены. Хвала морям, даже думать не хочу, насколько хуже ему было бы без него. Осторожно я веду его к ближайшей бочке и сажусь рядом. На бочке стоит фонарь, отбрасывающий небольшой круг света, который едва пробивается сквозь тьму, обступившую нас со всех сторон.

— Ты в безопасности, — тихо говорю я, хотя не уверена, слышит ли он меня вообще. Я провожу большим пальцем по его щеке, предлагая слабую улыбку, надеясь убедить его, что все будет хорошо.

Его брови хмурятся, он едва заметно кивает, но глаза продолжают блуждать мимо меня, к границам света. Каждый раз, когда фонарь качается, его плечи снова напрягаются.

И тут я замечаю.

Когда фонарь сдвигается, тень бочки вытягивается и скользит по палубе, так же как и моя. Но тень Ларка не следует за ними. Она застывает у его ног — темнее остальных, неподвижная, несмотря на игру света. Нахмурившись, я опускаюсь ниже, чтобы рассмотреть ее внимательнее.

Тень Ларка дергается. Она не подчиняется качке корабля, не движется за фонарем и даже не имитирует движения самого Ларка. Она живет собственной жизнью. Я крепче сжимаю его плечо и притягиваю ближе, пытаясь утешить, в то время как страх пробирается и в мою душу.

Это не имеет никакого отношения к песне сирен.

Холод разливается у меня в животе, когда фигура у его ног начинает истончаться, вытягиваясь вверх и медленно отделяясь от его сапог. Ларк издает судорожный вдох, его пальцы впиваются в мой рукав, все тело снова каменеет.

— Нет, — шепчет он, и в его голосе нарастает паника. — Нет, нет, нет…

Тень медленно приподнимается, словно колеблясь, будто не уверена, позволено ли ей отделиться или нет. Она вырастает прямо из досок, удлиняется, обретая форму, пока наконец не замирает перед нами. В облике мальчика, очень похожего на того, что прижался к моему боку. Его более темный контур. Края фигуры дрожат, как дым в неподвижном воздухе, подернутые слабым серебристым оттенком.

Ларк издает надломленный звук.

— Я не… — его дыхание сбивается, когда он находит мои глаза — широко открытые, полные первобытного ужаса. — Мне так плохо.

В нем теперь есть что-то иное. Его глаза кажутся более пустыми, чем прежде — полный контраст с тем увлеченным и по-настоящему пылким пиратом, которого я успела узнать.

Я прижимаю его к себе сильнее, одна моя рука скользит к его затылку, и в этот момент я чувствую, что единственное, чем могу утешить его, — это быть рядом. Когда я поднимаю взгляд на фигуру, стоящую перед нами, я наконец осознаю. Тень медленно моргает, словно собственное существование тяготит ее так же, как и Ларка.

Они не призраки.

Они — тени.

И они принадлежат команде.

Эта мысль рассыпается на дюжину других, прежде чем я успеваю ее остановить. Проклятие, о котором я так и не узнала. Добрый призрак. Сейбл. Фонари, которые, кажется, следуют за ним повсюду. Я отгоняю эти мысли, пока Ларк рыдает рядом со мной. Что бы все это ни значило, я разберусь с этим позже.

— Посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос остается твердым, даже несмотря на то, что грудь сжимается от боли. — Ты здесь. Ты дышишь.

Тень смещается рядом с нами, и мой пульс подскакивает в ответ. Сирена внутри меня встрепенулась, когда тень начала бродить по палубе, словно кого-то ища. Я возвращаю внимание к Ларку. Он смотрит на свою тень, его лицо уже покрыто потом. О, моря, должно же быть что-то, что я могу сделать, чтобы помочь ему.

Идея ударяет меня, как порыв штормового ветра. У меня есть способность успокоить его — сила, чтобы сделать это. Дрожащими руками я извлекаю воск из его маленьких ушей и откладываю в сторону, на доски, на случай, если он снова понадобится. Он смотрит на меня, все еще заметно потрясенный, а я дарю ему мягкую улыбку.

— Я спою тебе песню, — шепчу я. — А ты сосредоточишься на мне. Только на мне. Не поддавайся зову сирен, понимаешь?

Он колеблется, и глубокая складка залегает между его светлых бровей. В его глазах проступает нечто мягкое, и он коротко кивает мне. Я беру его ладони в свои и поглаживаю их большим пальцем, прежде чем сделать медленный вдох. Гул за ребрами оживает, и я подавляю им разгорающийся в животе пожар страха. Я знаю, на что способна, если не буду осторожна. Вспышкой в сознании проносится образ Крысы, ослепительно яркий: он в трансе перелезает через перила, а затем — пустое, мертвое пространство, откуда он сорвался. Но в этот раз я буду полностью контролировать ситуацию.

Я полностью контролирую себя.

Я высвобождаю лишь одну нить своей силы и позволяю гулу звучать в полную мощь. Глаза Ларка расширяются от узнавания, когда звук проникает ему в уши, и мышцы его лица почти мгновенно расслабляются, перетекая в покой. Гул превращается в песню. Я хорошо помню слова, ведь мама часто напевала мне эту колыбельную, когда я не могла уснуть.

Она сидела у скал недалеко от берега, гладя мои волосы, еще влажные после дня, проведенного в воде. Большую часть ночей она оставалась со мной, пока мои веки не становились слишком тяжелыми, чтобы держать их открытыми; ее голос и прикосновения были единственным, что удерживало тьму на расстоянии. Я всегда была измотана, но это никогда не мешало мне пытаться не отставать от стаи. Отец научил меня разводить маленький костер, и я спала рядом с ним, а тепло прогоняло холод, который цеплялся ко мне после моря. Песок подо мной был достаточно мягким, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я лежала там, глядя на пляшущие языки пламени, слушая шум волн и ожидая прихода нового дня.

Воспоминание помогает мне легко придать колыбельной нежное и сладкое звучание. Сирена внутри меня скребется, отчаянно пытаясь взять верх, но в этот раз я ей не позволяю.

Это стоит мне огромных усилий и энергии. Мои мышцы напрягаются, когда сила внутри раздувается, пытаясь вырваться наружу. Она горячая, она качает по венам, словно густое тяжелое масло, отчего конечности наливаются тяжестью, и двигаться становится трудно.

Но это стоит того. Это работает. И работает отлично. Ларк медленно сворачивается калачиком в моих объятиях, его тело больше не дрожит, оно обмякло и расслабилось. Я сохраняю голос нежным, бережно пропуская пальцы сквозь его мягкие волнистые волосы.

Там, перед нами, его тень шевелится.

Я смотрю на нее с изумлением, продолжая колыбельную. Кажется, она не так напугана, как Ларк. Она не дрожит и не скулит, но все же выглядит какой-то беспокойной: мерит шагами пространство взад-вперед, тени вихрятся и волочатся за ней, когда она движется. Словно она не знает, куда пойти или что делать. Тень прекращает ходить, медленно-медленно поворачивает голову в мою сторону, затем склоняет ее — точно так же, как Ларк, когда его что-то слегка озадачивает.

Она смотрит на меня так, будто узнает, кто я, а затем моргает.

Раз.

Потом еще раз.

Он делает осторожный шаг вперед, затем еще один, приближаясь к нам с той же детской нерешительностью, что была свойственна самому Ларку. С каждым шагом тьма, окружавшая его, не расползается, а напротив — втягивается внутрь. Когда он оказывается рядом с Ларком, я не прерываю свое гудение. Я продолжаю петь, ровно и уверенно, вытягивая еще одну нить из внутренней силы. В этот момент я осознаю, что пою уже не только для Ларка, но и для его тени. Песня не просто успокаивает ее, она словно призывает ее вернуться туда, где ей положено быть.

Мои глаза расширяются: тень подается вперед, вливаясь обратно в тело Ларка. Оно слегка вздрагивает, принимая ее в себя, как легкие принимают первый вздох после долгого удушья. Края серебристого силуэта растворяются. Тьма просачивается в его грудь, в ноги, ускользает под кожу и в кости, пока на палубе не остается ничего, кроме тусклого света фонарей.

Каждый инстинкт велит мне не останавливаться, удерживать песню, давить дальше, будто стоит мне замолчать — и все вернется назад. Я чувствую, как тень Ларка все еще проверяет границы моей власти, и боюсь, что она вырвется, если я ослаблю хватку. Поэтому я не ослабляю. Я давлю, черпая все больше силы, заставляя песню звучать глубже, чтобы не просто вернуть тень Ларку, но привязать ее к нему. Наконец сопротивление слабеет, и кажется, будто две половины, которые раньше тянули в разные стороны, выравниваются, становясь единым целым.

Ларк делает один длинный, судорожный вдох, и мое пение обрывается. Его рука взлетает к груди, он словно оживает — мальчик и его тень стали одним целым. Он оглядывает себя, затем палубу, его глаза широко открыты и полны растерянности.

Пространство у ног Ларка больше не пусто. Его тень лежит там, где ей и положено, плоская и послушная, повторяя очертания его маленького тела. И, что важнее всего, она синхронизирована с его движениями: ее рука отступает от тени моего платья, когда Ларк неуверенно разжимает пальцы, отпуская мою одежду.

— Видишь, — шепчу я, целуя его в висок. — Все хорошо. Ты в порядке. Все на своих местах.

Он не отвечает, но я этого и не жду; видеть, как он успокаивается и становится прежним, — для меня достаточно. Когда я поднимаю взгляд на штурвал, Грим смотрит на меня, поджав губы и нахмурившись, словно безмолвно задает вопрос, на который у меня нет ответа.

Только сейчас я замечаю тишину вокруг. Больше нет пения, нет плеска волн о борт, а когда я вглядываюсь в темную поверхность воды, она кажется неестественно неподвижной. Мои пальцы слегка сжимаются на спине Ларка. Сирены темных вод определенно не позволили бы нам просто так пройти мимо, и все же на воде нет даже ряби, которая выдала бы их присутствие.

Я бросаю взгляд на рулевого, затем поднимаю руку и жестом прошу Грима вынуть воск из ушей.

— Когда они перестали петь? — кричу я, и мой голос разносится над палубой, пока я продолжаю медленно и размеренно гладить Ларка по спине, чтобы успокоить его.

Грим вытаскивает воск, прячет его в карманы, выпрямляется и снова кладет руки на штурвал.

— Похоже, они отступили, когда ты начала петь, — говорит он, не отрывая взгляда от курса. — Может, они проявили милосердие, потому что ты — одна из них, или потому что услышали Ларка.

Сглотнув, я снова перевожу взгляд на воду, словно ожидая, что кто-то из них вот-вот покажется на поверхности. Возможно, они действительно ушли. Они — сирены, самые жестокие из нашего рода, но я точно знаю: мы не убиваем без причины и у нас есть сердце, во что бы там ни верили моряки.

— Заткни уши обратно, — говорю я тише, хотя тревога не покидает меня; мой взгляд на мгновение задерживается на темной глади рядом с нами, прежде чем я заставляю себя отвернуться. — Это не стоит риска.

Я поудобнее перехватываю Ларка, надежнее устраивая его вес у себя на груди, и поворачиваюсь к каюте.

— Я отнесу его внутрь.

Грим кивает, достает воск из карманов и снова вставляет его в уши.

Я думаю о том, где сейчас его тень и какую цену платят эти люди, теряя их. Но один вопрос перевешивает все остальные, разрастаясь в моем сознании, словно неуправляемое пламя:

Что я только что сделала?

Сирены темных вод хранят свое тревожное молчание, но угроза их присутствия все еще давит на нас, подобно надвигающейся грозовой туче. Море под нами кажется слишком неподвижным, словно оно затаило дыхание. Наблюдает за нами. Ждет. Отпугнула ли их моя песня или они просто ждут следующей возможности для нападения — я не могу сказать. Но я не стану рисковать жизнью Ларка. Или жизнью любого из людей в этой команде. Не после того, что я сделала с Крысой.

Я протягиваю кусочки воска Ларку. Свет фонаря поблескивает на его влажных волосах, и на краткий миг меня поражает, каким маленьким он все еще выглядит, стоя там в темноте. Ему нравится думать о себе как о маленьком пирате, вдвое смелее любого взрослого, но реальности этого не избежать. Он просто мальчик.

— Вставь их обратно, — говорю я, сохраняя свой голос ровным, несмотря на напряжение, овладевающее моим телом. — Затем мы найдем твоего отца.

Мне удается мягко улыбнуться, надеясь, что он чувствует искренность этой улыбки. — Хорошо?

— Хорошо, — отвечает он. Его голос дрожит, но он берет воск из моей руки и прижимает его к ушам осторожными пальцами, его челюсть сжата, словно страх — это то, что он может подчинить своей воле.

Я опускаюсь на колени рядом с ним и проверяю, насколько плотно все закрыто, осторожно надавливая до тех пор, пока не убеждаюсь, что воск сидит как надо. Когда я встаю, мои руки задерживаются на его плечах дольше, чем это необходимо. Я говорю себе, что я придаю ему устойчивости, хотя знаю, что это я сама ищу опору. Вместе мы пересекаем палубу по направлению к каютам под квартердеком, доски мягко скрипят под нашими шагами.

Сейбл должен быть где-то здесь. Интересно, можно ли сказать то же самое о его тени.

Расплывчатый ответ Грима на мой вопрос о том, где находится Сейбл, кажется мне неубедительным.

Верь в то, что он делает то, что должно быть сделано.

Я точно знаю, что он никогда не оставил бы свою команду одну без причины, поэтому, что бы он ни должен был сделать, это должно быть достаточно важно, чтобы заставить его отдалиться. Сейбл не отступает, когда дела становятся сложными, и он, безусловно, не оставляет других, чтобы они несли его бремя. Он никогда не был таким. Мысль о том, что он остался без присмотра, сжимается в острую, постоянную колющую боль под моими ребрами.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и толкаю дверь в каюты.

Фонари выстроились вдоль узкого коридора, их пламя раскачивается вместе с движением корабля и отбрасывает неровный свет на изношенный деревянный пол. В дальнем конце небольшое стеклянное окно, встроенное в дверь каюты Сейбла, проливает более яркий свет в проход.

— Может быть, он там, — говорю я, оглядываясь на Ларка. Страх все еще цепляется за него, это видно по плотно сжатым плечам, но он следует за мной без колебаний.

Я замедляюсь перед дверью каюты. Моя рука зависает над защелкой. Я здесь ради Найтгласса, напоминаю я себе. Я просто привожу Ларка к его отцу. И все же мой пульс учащается, когда мои пальцы смыкаются вокруг холодного железа и я толкаю дверь, открывая ее.

Каюта переполнена.

Слишком переполнена. Мужчины заполняют пространство плечом к плечу, набившись плотнее, чем позволяет комната. Любой разговор, который они вели, умирает в тот момент, когда я вхожу внутрь. Некоторые из них выглядят опустошенными, как будто у них забрали что-то существенное. Другие смотрят на меня с открытым страхом, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, как будто они ожидают, что я выпущу что-то, что не смогу остановить. Что-то, что они не смогут остановить.

Я осматриваю комнату, сначала в поисках Найтгласса. Затем, не желая того, ищу Сейбла, но его здесь нет. Я сглатываю, пытаясь облегчить комок, сжимающий мое горло, в то время как дверь с тихим скрипом закрывается за нашими спинами.

Найтгласс стоит у дальней стены, наполовину повернувшись ко входу. Он выглядит изнуренным так, как я никогда раньше не видела: его поза напряжена, а черты лица заострились.

Прежде чем я успеваю произнести его имя, Ларк выскальзывает из-под моей руки. Он быстро пересекает каюту и бросается к отцу. Найтгласс опускается на одно колено и в последний момент ловит его, с облегчением заключая в объятия. Ларк зарывается лицом в его грудь и начинает рыдать, его маленькое тело дрожит.

— Я здесь, я держу тебя, — воркует Найтгласс, его голос звучит тихо и уверенно.

В том, как они держат друг друга, есть что-то до боли человеческое. Эти люди — не просто пираты. Они отцы, братья, сыновья, связанные между собой не только солью и долгом, но и чем-то более темным, чего я до сих пор не понимаю до конца.

Вокруг них тени большинства мужчин не следуют за их движениями. Одна растягивается вдоль стены, вместо того чтобы оставаться у ног хозяина, другая дрейфует по потолочным балкам, ни к чему не привязанная. Мой взгляд прослеживает, как они замирают на границах света фонарей. Каждый раз, когда свет колеблется, они отступают, а затем снова приближаются.

— Я принесу еще фонарей, — говорю я дрожащим шепотом, нарушая тишину. Я разворачиваюсь на каблуках, чтобы собрать фонари, расставленные на главной палубе, и принести их внутрь, оставив лишь несколько для Грима у штурвала. Когда я возвращаюсь в каюту с последними фонарями, разговоры не стихают при моем появлении. Часть напряжения спала, и я благодарю за это моря.

Теперь, когда я уверена, что они в порядке и Ларк вернулся к отцу, мысли о Сейбле снова врываются в мой разум, вытесняя все остальное. Насколько я могу судить, он еще не в безопасности. Мне нужно его найти.

— Где Сейбл? — спрашиваю я голосом, который звучит увереннее, чем раньше, обращаясь к команде.

Найтгласс смотрит на меня и мягко сжимает плечи Ларка. Его губы сжимаются в тонкую линию, он явно колеблется, прежде чем вздохнуть.

— Девушка, лучше не ищи его. Он не в себе…

— Где… — я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю через нос, — …он?

Если он не оставил меня одну в самый темный момент моей жизни, значит, я обязана ему тем же. Мне не важно, с какими демонами он борется и почему он решил, что должен пройти через это в одиночку. Я видела, что это сделало с Ларком. Я могу лишь догадываться, что это делает с ним.

— Он на балконе у камбуза, — его слова звучат как признание.

Скомкав в руках подол своего платья, я практически лечу по узкому коридору, пока не достигаю ступеней, ведущих на камбуз. Я преодолеваю их по две за раз, а затем вваливаюсь прямо в помещение. Печь не горит. Кастрюли звенят друг о друга при движении корабля. Странно видеть комнату, когда-то полную жизни, теперь такой пустой.

Мой взгляд скользит к знакомой двери, обрамленной дубом. Покрытые налетом соли стеклянные панели не пропускают сквозь себя свет — не так, как в первый раз, когда я их увидела.

Сейбл за этой дверью.

Больше всего меня беспокоит то, что там нет света, который защитил бы его от проклятия, жестоко наложенного на него морем. Я кладу руку на железную ручку, но тяжелое присутствие за моей спиной заставляет меня замереть.

Я знаю, что он позади меня. Тень, которую я узнала и к которой привязалась — так же, как он привязался ко мне. Я вспоминаю слова Хэрроу: что я не должна признавать их присутствие, так как это удерживает их там, где они быть не должны.

Вдали от тех, с кем им положено быть.

Слезы начинают жечь глаза, пока я делаю дрожащий, медленный вдох. У меня так хорошо, так очень хорошо получалось не признаваться самой себе в том, что я осознала в тот момент, когда тень Ларка отделилась от его тела.

Что призрак — это тень Сейбла.

— Не надо… — Его голос эхом разносится по камбузу, далекий, но близкий, мягкий, но громоподобный. Я чувствую, как его присутствие приближается ко мне сзади, словно миллионы крошечных паутинок касаются моей кожи, но я не оборачиваюсь. Я не поддаюсь ему.

Я надавливаю на ручку и открываю тяжелую деревянную дверь. Снаружи морской бриз приносит запах соли и хлещет прядями моих волос по лицу. Я нахожу его с правой стороны маленького балкона; он сжимает пальцы вокруг железных перил. Его осанка не прямая и уверенная, как обычно. Напротив, он наклонился над балюстрадой, настолько напряжен, что я вижу, как перекатываются его мышцы под рубашкой, даже с того места, где стою.

Он не признает моего присутствия. Даже не поднимает головы.

— Ты… — я осекаюсь. Я даже не знаю, что ему сказать, о чем спросить. Я пришла сюда без плана, без использования хоть каких-то рациональных доводов. Все, что я знаю, — это то, что я не хотела, чтобы он был один.

Мне следовало принести чертов фонарь.

Мои глаза сканируют доски у его ног, но его движения не сопровождает никакая тень. Теперь она может быть где угодно.

— Ты в порядке? — удается произнести мне, и мой голос — не более чем шепот. Доски скрипят, когда я делаю еще один шаг к нему. Отсюда я слышу его прерывистое дыхание. Еще один шаг.

Когда моя рука касается его плеча, он вздрагивает. Не желая тревожить его еще больше, я на мгновение замираю, но не убираю руку. В том, чтобы бояться кого-то и все равно предлагать им помощь, есть неумолимая доброта, и пират передо мной сделал для меня именно это.

Он делает медленный вдох и слегка приподнимает голову.

— Ты, наивная рыбка. Ты пришла сюда, рассчитывая на что? — из него вырывается смешок. — Спасти меня? Чтобы убедиться, что я чувствую себя хорошо? Какая от этого польза, если я даже не знаю собственного имени?

Я тяжело сглатываю и позволяю взгляду скользнуть по его лицу. Темные пряди волос падают на нахмуренные брови, а под ними пустые, черные глаза смотрят в мои. Я медленно моргаю. Отводиться — значит признать, что спасать больше нечего, что видеть его таким — невыносимо.

— Почему ты не с остальными? Я…

— Пожалуйста, — цедит он сквозь зубы, глядя теперь не на меня, а на море. — Я не хочу выбросить тебя за борт. Но прямо сейчас это всё, о чем я могу думать. Поэтому, пожалуйста… — он снова делает глубокий вдох и выдыхает. — …оставь меня в покое.

Что-то внутри меня встрепенулось.

— Это то, что оно с тобой делает? — я медленно убираю дрожащую руку с его плеча. — Делает тебя жестоким? Позволяет монстру победить?

— Интересно, сколько времени понадобится, пока твое тело ударится о поверхность. Возможно, дольше, чем Эшу, — говорит он, и расчетливость в его голосе заставляет меня вздрогнуть. — Он был тяжелее тебя.

Найтгласс был прав. Он обязан быть прав. Это не он сам. Отсутствие тени делает его… другим. Словно весь свет был у него отнят. Делая поверхностные вдохи, он медленно поворачивается ко мне. Сирена внутри меня кричит и накачивает меня силой, которой некуда деться — силой, которую я не позволю высвободить, — и она разбивается о мою волю, словно дрожащие волны, снова и снова. Беги, кричит она. Беги.

Но я не бегу. Я вскидываю подбородок и встречаю его взгляд.

— Ты думаешь, что не достоин спасения, — шепчу я, и на короткое мгновение в его глазах мелькает колебание. — Но я знаю тебя. Я знаю твою тень. И у нее нет ничего общего с мужчиной, который сейчас стоит передо мной.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — говорит он сквозь сжатые зубы, каждое слово взвешено. — И ничего не знаешь о моей тени.

— Я знаю более чем достаточно.

Тишина опускается между нами. Море простирается под кормой, темное и бесконечное. Его дыхание каким-то образом синхронизируется с моим, наши грудные клетки поднимаются и опускаются в одно и то же время. Когда я бросаю взгляд в сторону, я вижу темную фигуру, затаившуюся за деревянной дверью. Я знаю, что это проклятие заставляет тени отделяться, но все равно хочу кричать на него за то, что он это делает.

Затем свет меняется.

Сначала это почти незаметно. Бледный сдвиг на самом краю горизонта. Солнце здесь не встает, по крайней мере, не до конца, но оно пробивается ровно настолько, чтобы вскоре приглушенное сияние разлилось по воде.

Сейбл напрягается, когда свет достигает его лица, заставляя кожу золотиться. Я встаю рядом с ним, чтобы иметь возможность поддержать его, если вдруг я ему понадоблюсь.

Доски у его ног темнеют по мере того, как тень возвращается на свое место. Она собирается под ним, словно дым, обвивающий лодыжки, прежде чем окончательно успокоиться — медленно и тихо, как пепел, падающий с неба после лесного пожара. Когда исчезает последний завиток тьмы, он выдыхает и ослабляет хватку на перилах.

Никто из нас не говорит. Он не просит меня остаться, а я не ухожу. Мы продолжаем стоять бок о бок, плечом к плечу, пока корабль движется дальше, и света хватает ровно настолько, чтобы море отпустило его из своей хватки.

Тепло солнца наполняет мое лицо сонливостью, и впервые за долгое время мне снится дом. Для меня он значил совсем не то же самое, что для остальных сирен нашей стаи. Пока они жили под водой, в темных пещерах затонувшей горы, моя жизнь проходила над поверхностью. Во сне я лежу на маленьком скалистом острове, выступающем из воды, и позволяю солнцу окутать меня своими нежными, теплыми объятиями, прежде чем мать начинает отчитывать меня за то, что я провожу здесь так много времени. Ее лицо предстает передо мной настолько отчетливо, что мне хочется вернуться назад — только чтобы увидеть ее снова. Хотя бы еще один, последний раз.

Я моргаю, и окружающий мир проявляется слоями золотистого, яркого света. Я приподнимаюсь, упираясь ладонями в дерево, пораженная теплом, просачивающимся в мои ладони. «Ноктис» покачивается подо мной в медленном, мерном ритме, который грозит убаюкать меня снова.

Я подаюсь вперед и смотрю за перила.

Внизу расстилается море, гладкое, как стекло. За кормой нет ряби, нет белого пенистого следа там, где корпус должен был бы рассекать поверхность. Вода почти не движется. Вместо этого она мерцает, бледная и блестящая, переливающаяся разными цветами, стоит мне наклонить голову. Она кажется мелкой и бесконечной, отражая небо оттенками, напоминающими внутреннюю сторону раковины морского ушка. Синие, розовые и зеленые цвета перетекают друг в друга. Они сияют и меняются в зависимости от того, как падает свет.

Только взглянув на море, я понимаю: мы не движемся.

Хмурясь, я обнаруживаю спящего пиратского капитана рядом с собой. Мы все еще на том самом маленьком балконе над морем, и, кажется, каким-то образом мы уснули. Должно быть, я очень устала после того, как использовала свою песню на тени Ларка, учитывая, насколько опустошенной я себя чувствовала потом. Я не привыкла использовать столько силы за раз.

Сейбл прислонился спиной к стене, его голова опустилась на грудь. Темные кудри свободно свисают, отбрасывая тень на его загорелую кожу, закрытые глаза и нелепо длинные, красивые ресницы. Приятно знать, что он так сладко спит после того, как пригрозил выбросить меня за борт.

Я кряхтя поднимаюсь и расправляю складки платья. Он самый упрямый, иррациональный пират из всех, кого я встречала. Заперся здесь, даже без свечи, потому что считает себя недостойным спасения, потому что думает, что никому нет дела до того, что с ним случится.

Так быстро вставать было плохой идеей. Меня накрывает головокружение, и я хватаюсь за перила, чтобы устоять на ногах. Ноющая боль в конечностях заставляет меня согнуться, и я делаю глубокий вдох, стараясь заземлиться и справиться с тупой болью. Теперь, когда Сейбл в безопасности — по крайней мере, на данный момент, — меня захлестывает чувство предательства. Не могу поверить, что он не доверял мне настолько, чтобы рассказать о своей тени.

Чья-то рука касается моей поясницы.

— Риса, ты… — начинает он, но я обрываю его.

— Я в порядке. А ты? — я поворачиваюсь к Сейблу, который теперь стоит рядом со мной, и вздыхаю. — У меня больше нет ни малейшего желания играть в притворство.

Его брови слегка хмурятся, затем он медленно убирает руку с моей спины. — Притворство?

— Да, — говорю я. — Притворство, что ты не проклят, что ты не умрешь, если не снимешь это проклятие.

Мое дыхание сбивается, и я медлю перед тем, как произнести следующие слова: — Или что призрак, о котором ты меня предупреждал, — это не твоя собственная тень.

Сонливость, которая еще мгновение назад была видна на его лице, мгновенно исчезает, словно я только что вылила на него ведро ледяной воды. Он моргает, открывает рот и снова закрывает его. Я скрещиваю руки на груди, ожидая его защитной речи. Ожидая, что он будет отрицать то, о чем, как я только что раскрыла, мне известно.

Но он этого не делает. Он едва ли шевелит хотя бы мышцей.

— Так я и думала, — шепчу я. — Ты хоть рассматривал возможность рассказать мне?

Его челюсть сжимается. — Рассматривал.

Я вскидываю подбородок. — И?

— И это бы всё усложнило.

Я бы сказала, что сейчас всё тоже весьма усложнилось. Я действительно думала, что мы с ним начали становиться кем-то большим, чем просто вынужденными союзниками, большим, чем друзья. Я уверена, у него были свои причины не говорить мне правду, но я не могу не чувствовать укол в сердце из-за того, что он мне не доверяет. И прямо сейчас эта боль подпитывает гнев, который я совсем не хочу на него обрушивать.

Глубоко вздохнув, я смотрю на него с недоверием. — Конечно. Какая же я неосторожная. Мои вопросы о твоей тени были бы ужасно неуместны.

— Я имел в виду не это.

— Нет? — я делаю шаг ближе, мой голос теперь звучит тише. — Потому что с моей точки зрения, это выглядит так, будто ты решил, что проще позволить мне спотыкаться в темноте. Проще, чем признаться, что человек, которому я училась доверять, становится кем-то другим, когда его тень исчезает. Почему ты не доверился мне в этом?

— Потому что… — он вздыхает, затем запускает руку в волосы, — я не хотел подвергать тебя риску.

Я смеюсь — это хрупкий, ломкий звук, который удивляет нас обоих. — Ты угрожал убить меня.

Его глаза вспыхивают. — Я бы никогда…

— Ты это сделал, — перебиваю я. — Ты стоял там и гадал, сколько времени понадобится моему телу, чтобы удариться о поверхность.

Он замирает, и на его лице что-то мелькает. Замешательство. Неуверенность. Трещина в той уверенности, которую он обычно носит как доспехи.

— Я не… — он медленно выдыхает. — Я помню смутно.

Это слово тяжело ложится между нами.

Смутно.

Это то же самое слово, которое использовала тень, когда я спросила её, хорошо ли она знает капитана. О, моря, я была так слепа.

— Ты не помнишь, — говорю я тихо, и слезы застилают мне глаза. — Совсем ничего?

Его молчание подтверждает это.

— Значит, ты не помнишь, как помогал мне, — продолжаю я, мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую. — Не помнишь, как подарил мне это платье. Или как вытащил меня из пучины, когда я тонула. Ты не помнишь, как держал меня той ночью, когда я узнала о проклятии.

Его взгляд опускается на мое горло, затем на губы, словно он ищет что-то, что не может до конца уловить.

— Я помню лишь ощущения, — говорит он спустя мгновение. — Как будто это сон, который ты не можешь вспомнить после пробуждения. Я знал, что моя тень тянется к тебе, поэтому старался держаться на расстоянии, пытался не дать ей ускользнуть. Но я потерпел неудачу. Я знаю, что потерпел неудачу, потому что за последние несколько недель я помню только те моменты, что провел с тобой.

У меня сжимается грудь. Он не помнит. Если то, что он говорит, правда, и он не может вспомнить моменты, которые я провела с его тенью, это меняет… всё. Боль в моем сердце немного утихает, а затем становится еще сильнее. Не из-за гнева, а из-за того, что мне его жаль. Я не могу представить, каково это — видеть на мне изумрудное платье и не помнить, как ты его мне подарил, а лишь осознавать, что это, должно быть, сделала твоя тень. Или видеть, как я узнаю о проклятии, и вспоминать лишь ощущение того, как я держу меня в своих объятиях.

— На том пляже, — продолжает он. — Когда ты спросила меня о проклятии, моя тень ускользнула. Я не помню, что я говорил тебе или что сделал, Эрис. Вот почему я пришел проверить тебя, чтобы убедиться, что ты в порядке. Ты знаешь, каково это? Терять свою память, терять себя?

Узел затягивается у меня в горле, когда я сглатываю. Я не знаю. Но я знаю, каково это — терять контроль над собой. Становиться тем, кого ты не узнаешь.

Я снова делаю шаг ближе, притягиваемая к нему вопреки самой себе, достаточно близко, чтобы чувствовать его жар, напряжение в том, как он держится, стараясь оставаться неподвижным.

— Ты мог бы рассказать мне, — говорю я, теперь уже тише. — Мог бы довериться. Ты правда думаешь, что я могу справиться со своим собственным монстром, проклятиями и охотниками, но не с тобой и твоей тенью? Мы могли бы нести эту боль вместе, Сейбл.

— Я знаю, — шепчет он, и его голос срывается. — Прости меня, Эрис. Ты все еще была моей пленницей, когда впервые встретила мою тень, и я не мог сказать тебе тогда. Но потом…

Мое дыхание перехватывает. Это первый раз, когда кто-то из нас признает, что каким-то образом, между водоворотами, танцами в тавернах и встречами с сиренами на скрытых маленьких пляжах, что-то между нами изменилось. Что он, возможно, даже больше, чем просто друг.

— Потом?

Его рука приподнимается, затем колеблется, зависая рядом с моей рукой, словно он не доверяет себе, боясь коснуться меня. Сдержанность в этом жесте заставляет мое дыхание участиться, как морские волны.

— Потом я начал видеть тебя иначе, — говорит он. — Я видел твою боль, видел, кто ты за этими сверкающими чешуйками. Я видел, как ты начала заботиться обо мне, о команде. Я знал, что если ты когда-нибудь узнаешь, ты не будешь держать дистанцию. Ты попытаешься спасти меня, поэтому я не сказал тебе. Я пытался защитить тебя, — говорит он низким голосом, и его палец на мгновение касается его груди, — от меня самого.

Я прикусываю губу, обдумывая его слова. Может быть, он прав. Я бы преследовала его, убеждалась бы, что он не остается один всякий раз, когда его тень ускользала. Но этот выбор должен был оставаться за мной.

Я качаю головой. — Не тебе решать, от чего мне нужна защита. Это не твое бремя.

Что-то в его выражении лица ломается, совсем чуть-чуть. Его дыхание сбивается, и атмосфера в пространстве между нами кажется заряженной, опасной и хрупкой.

— Ты не понимаешь, во что я превращаюсь, — говорит он. — Какая участь меня ждет.

— Я видела это, — отвечаю я. — Прошлой ночью. И я все еще здесь.

Его глаза темнеют, в них проскальзывает что-то противоречивое. Должно быть, ему нелегко — не помнить того, что он делал и говорил мне.

— Ты прогнал меня, Сейбл. Ты не просто выбросил меня за борт, — продолжаю я, теперь дыша тяжелее. — Даже когда твоя тень исчезла, ты узнал меня. Я не думаю, что ты причинил бы мне вред.

Он отводит взгляд, в сторону открытого, спокойного моря. Сглатывает, затем хмурится, словно ему трудно поверить в то, что я говорю. Я медлю, а затем тянусь к его руке. Его пальцы грубые, но мне все равно. Даже ни капли не важно.

— Я доверяю тебе, — шепчу я и провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони, заверяя, что не уйду.

Не сейчас.

Никогда.

— Тебе не стоит, — говорит он и резко поворачивается ко мне снова, солнечный свет ловится в его серых глазах. Его грудь теперь вздымается чаще, напряжение свернулось внутри него пружиной, свободная рука сжата в кулак. Но он не убирает мою руку от своей. Вместо этого он переплетает свои пальцы с моими, и кажется, будто тысяча маленьких волн разбивается о берег моего сердца.

— Тогда сделай что-нибудь, что заставит меня уйти, — говорю я, вскидывая подбородок и встречая его взгляд. По правде говоря, я не уверена, что он мог бы сделать такого, чтобы я действительно ушла. И, судя по интенсивности его взгляда, он, возможно, пришел к такому же выводу. Его взгляд на мгновение падает на наши соединенные руки, затем снова поднимается. Я прослеживаю этот путь, и мой пульс вновь сбивается при виде его пальцев, переплетенных с моими. Когда он медленно проводит языком по губам, мои глаза перемещаются на его рот, и я забываю, как дышать.

Он не заставляет меня уйти.

Вместо этого он сокращает последний дюйм пространства между нами. Воздух кажется плотным и наэлектризованным, как в мгновение перед тем, как разразится буря. Мне следовало бы отстраниться. Следовало бы сказать что-то еще.

Я этого не делаю.

Первое же прикосновение его губ к моим вырывает у меня легкий вздох — звук срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить. Жар распространяется по телу слишком быстро, лишая меня чувствительности, так что я перестаю ощущать землю под ногами. Я подаюсь всем телом навстречу ему, и хотя мой разум кричит мне остановиться, я ничего не могу с собой поделать. Я не в силах сопротивляться. Я целую его.

Кажется, именно этого он и ждал. Он кладет одну руку мне на поясницу, а другую убирает с моей руки, запуская пальцы в мои волосы. Он прижимает меня к себе вплотную. Он на вкус как соль, дым и что-то, присущее только ему, и этот вкус вырывает из меня звук, который я не узнаю как свой собственный.

На мгновение вокруг не остается ничего. Ни моря. Ни теней. Ни того, о чем он мне не рассказал, ни того, что мы не знаем, как исправить. Есть только то, как мое тело откликается на него, словно оно всегда было создано для того, чтобы быть прижатым к нему.

Когда мы отстраняемся друг от друга, мое дыхание неровное, а губы покалывает. Мысли кружатся в тумане, размытые и совершенно бессвязные. Интересно, так ли это — быть очарованной песней сирены, а затем быть вырванной обратно в реальность в тот миг, когда она затихает.

— Я был глуп, — бормочет Сейбл, касаясь своим носом моего, его дыхание обжигает кожу.

Я не свожу глаз с наших ног, пока не в силах вымолвить ни слова. — М-м?

— Я был глуп, — шепчет он, его темные брови слегка сходятся на переносице, — думая, что смогу сопротивляться сирене.

— Что…

Он снова целует меня. На этот раз увереннее, его губы с силой прижимаются к моим. Это ощущается одновременно честно и отчаянно, словно признание человека, который наконец позволил себе чувствовать. Позволил себе поддаться своим желаниям. Его губы мягкие и твердые, и я запускаю руки в волосы на затылке, заставляя его простонать в поцелуй.

Я целую капитана Сейбла Кроу.

Снова.

Когда я собираюсь прервать поцелуй, чтобы вдохнуть воздуха, он отстраняется и упирается своим лбом в мой.

— Прости меня, — шепчет он, и его голос срывается.

— Тебе не за что извиняться, — заверяю я его и откидываюсь назад, чтобы видеть его как следует.

Мужчина передо мной выглядит раздираемым противоречиями, мышцы его челюсти напряжены, брови сведены к переносице. Ни следа привычной самоуверенности или самодовольства. Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он отводит взгляд, глядя вместо этого на море.

— Я обязан, — бормочет он и выпускает меня, его руки разглаживают ткань моего платья, словно он хочет стереть все следы того, как позволил себе забыться. Того, как потерял контроль. — Потому что я обещал себе никогда не переходить эту черту с тобой. И все же я просто не смог сдержаться. Ты заслуживаешь лучшего, любовь моя. Кого-то цельного. Без проклятия. Без тени.

Он как никогда ошибается. Мы оба не цельны, оба сражаемся со своими внутренними монстрами. Может быть, мы — два осколка, которые подходят друг другу так идеально, что даже само море переплело наши судьбы. Но он, кажется, так не думает. У меня возникает чувство, теперь более острое, чем когда-либо, что он уже поставил на себе крест. А вместе с тем — поставил крест и на нас.

Сейбл переминается с ноги на ногу, затем запускает руку в волосы, взъерошив их еще сильнее. Мое молчание, должно быть, заставляет его нервничать.

— Ты ничего не скажешь? — спрашивает он наконец, поднимает руку в мою сторону и тут же опускает ее.

Я сглатываю комок, вставший в горле, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Я стараюсь не моргать, чтобы слезы не пролились. Я не хочу плакать, не сейчас.

— В следующий раз, когда поцелуешь меня, убедись, что после этого я не буду чувствовать, будто ты об этом жалеешь, — говорю я, и мой голос — не более чем шепот, но мне кажется, будто я только что прокричала это ему в лицо. — И делай это только в том случае, если ты готов бороться за себя. За нас.

Сейбл прочищает горло и отступает. Я смотрю, как он поворачивается ко мне спиной и уходит, не сказав ни слова, и тепло исчезает с тех мест, где он касался меня в последний раз. Внезапно балкон кажется намного больше, чем раньше, и единственное, чего я жажду — это вернуться в свой сон, на тот маленький островок над самой водой.

Я смотрю на дверь, за которой скрылся Сейбл, целую вечность, прежде чем нахожу в себе силы отправиться на нижнюю палубу. Большинство мужчин там все еще спят. Утренний свет просачивается сверху, ложась на низкие балки и изгиб корпуса, пылинки лениво кружатся в воздухе. Гамаки висят совершенно неподвижно, люди спят в них тяжелым сном. Мои сапоги звучат слишком громко на досках в этой тишине, ритм моих шагов — единственное, что нарушает покой, не считая мерного подъема и опускания грудных клеток спящих.

Это логично. Ветра нет. Паруса не нужно подправлять. Ничто не толкает корабль вперед.

Ларк спит в своем гамаке, влажные волосы прилипли ко лбу, грудь медленно вздымается в ровном дыхании. Видеть его таким — значит чувствовать, как что-то внутри меня отпускает, и улыбка невольно трогает губы, прежде чем я осознаю, какое чувство он во мне вызывает. Он выглядит умиротворенным. В безопасности. Гамак Найтгласса рядом пуст.

Я жмурюсь от яркости, ступая на главную палубу. Солнечный свет заливает корабль так, что это кажется почти нереальным после тьмы, через которую мы прошли — теплый и постоянный, он отражается от бледной, зеркальной воды вокруг нас. Я не смотрю в сторону штурвала. Даже если бы посмотрела, сомневаюсь, что нашла бы там капитана, пока «Ноктис» лежит в полном безветрии.

Вместо этого мои глаза ищут Глим.

Оно медленно кружит вокруг корабля, словно поджидая нас. Слабая серебристая нить, которую оно оставляет за собой, почти невидима на гладкой, перламутровой воде. Я крепче сжимаю перила и перегибаюсь через них, чтобы лучше рассмотреть поверхность. Она идеально отражает темный корпус «Ноктиса», будто корабль был помещен в зеркало.

Я барабаню пальцами по дереву и прикусываю губу.

Я понятия не имею, где мы и как сюда попали. Но этот поцелуй тревожит меня даже больше, чем само местоположение. Не сам поцелуй, а то, как он ушел после него. Он открылся мне насчет проклятия, насчет своих чувств ко мне, только чтобы снова отстраниться. Я не знаю, в каком положении мы теперь оказались, застряв где-то между поцелуем — или, скорее, двумя — и его словами о том, что я заслуживаю лучшего. Кажется, он поставил на себе крест, но все еще ищет путь спасения для своей команды. Все, что он делал последние несколько недель, вело к одному: следовать за Глимом, чтобы снять проклятие.

Я вздыхаю, раздраженная на саму себя за неспособность контролировать свои эмоции.

Крик сверху прорезает мои мысли.

— Девушка!

Я поднимаю голову и вижу Найтгласса, который машет мне из «вороньего гнезда».

— Я больше не полезу туда! — кричу я в ответ.

Он ухмыляется. — И не надо. Там все равно ничего не видно. Выглядит как бесконечное проклятое зеркало. Передай это капитану, идет?

Я хмурюсь. Разумеется.

Я на мгновение задумываюсь, не сказать ли ему, что капитан, вероятно, не желает меня видеть, но одна лишь мысль об оглашении наших… разнообразий всему кораблю заставляет меня стиснуть зубы. Поэтому я просто коротко киваю Найтглассу и пересекаю палубу настолько медленно, насколько это физически возможно.

Если Сейбла нет у штурвала, значит, он должен быть в своей каюте.

Моя рука зависает над знакомой железной ручкой. Я не готова его видеть. Прошел час, может, два с тех пор, как он прижал свои губы к моим и разрушил ту осторожную дистанцию, что мы выстраивали между собой. Я делаю один вдох, второй, прежде чем наконец нажать на ручку и войти внутрь.

Каюта завалена незажженными фонарями. Они свисают с потолка, выстроились вдоль стен и стоят кучками на полу. Они повсюду. Один их вид заставляет воспоминания о прошлой ночи вспыхнуть в моей голове. Пустые взгляды команды. То, как дрожало тело Ларка.

Я чувствую его взгляд на себе прежде, чем вижу его самого. Он и Грим смотрят на меня с двух сторон от деревянного стола, и как только я перевожу взгляд прямо на Сейбла, он тут же отводит глаза. Он прочищает горло, отказываясь признавать мое присутствие.

Я вскидываю подбородок и уверенными шагами пересекаю комнату, останавливаясь у стола в центре. Сейбл и Грим склонились над картой, выглядящей настолько древней, что я ее раньше не видела. Они отмечают точки булавками, только чтобы тут же вытащить их и разочарованно повернуть пергамент на пару градусов. Я молча наблюдаю за ними, пытаясь понять, чем именно они занимаются.

— Это должно быть Море Снов, — бормочет Грим себе под нос, постукивая по участку воды на карте.

Я хмурюсь, подаваясь вперед так, что край стола врезается в бедра. Море, на которое он указывает, лежит за тонкой черной линией — полагаю, это Море Теней, то самое, которое мы каким-то чудом пережили без особых потерь.

— Что мы о нем знаем? — тихо спрашивает Сейбл у Грима, не отрывая глаз от карты и демонстративно игнорируя меня.

— Мало что, — отвечает Грим, потирая подбородок рукой.

Затем они оба поднимают глаза на меня.

— А ты?

— Нет. — Я качаю головой, удерживая взгляд на Гриме. — С чего бы мне знать?

Сейбл переминается с ноги на ногу. — Ты ведь родом отсюда, разве нет?

— Нет. — Я опускаю глаза на палубу, на потертое дерево за столом. — Я хочу сказать, я не знаю, откуда я. Я говорила тебе, что меня бросили, когда мне было семь.

Тишина затягивается, и никто из нас не решается взглянуть на другого.

— Что с вами обоими не так? — глаза Грима бегают между нами, замешательство пролегло глубокой складкой между его бровей.

— Ничего, — отвечаем мы в унисон.

Я закатываю глаза, пока Сейбл отворачивается и берет книгу с полки, прижатой к стене. Я позволяю себе смотреть на него, пока он стоит ко мне спиной. Когда он возвращается, я снова отвожу взгляд, скрестив руки на груди. Бумага шуршит, пока он листает книгу, а затем он кладет ее на стол передо мной.

Страницы заполнены мелким, аккуратным почерком — наблюдения, записанные с методичной точностью. Мои глаза бегло скользят по тексту, пока не цепляются за знакомые слова в заголовке, что-то о сиренах и снах. Сейчас не время признаваться, что я не умею читать. На противоположной странице — акварельный рисунок. Мой пульс сбивается при виде изображения сирены.

Она похожа на меня.

Ее волосы светлые, почти белые, того же бледного оттенка, что и глаза. Хвост сирены выглядит сильным, но изящным; переливающиеся чешуйки покрывают каждый дюйм кожи, поднимаясь вверх по частям ее торса. В ней нет ничего монструозного или неприятного, она просто выглядит прекрасной.

Вид того, что могло бы быть моим, но, вероятно, никогда не станет, отяжеляет мое сердце. Эта тяжесть тянет меня вниз, и я чувствую, будто снова начинаю тонуть.

— Убери это, — шепчу я.

Он не двигается.

— Пожалуйста, — добавляю я, — убери это.

Сейбл захлопывает книгу и ставит ее обратно на полку. Я прикусываю губу так сильно, что удивляюсь, почему она еще не кровоточит.

— У моей матери был черный хвост, — тихо говорю я. — Она была не отсюда. Я ничего не знаю об этом море. Но Найтгласс говорит, что там не на что смотреть. Просто бесконечное зеркало.

— И ветра нет, — добавляет Грим, уже погруженный в свои мысли. — Без ветра мы застряли. Запасы не вечны.

— Будем экономить, — говорит Сейбл. Его руки снова скрещены за спиной. — И ждать.

— И это еще не все, — продолжает Грим, его плечи напрягаются, когда он бросает на меня взгляд. — Эрис, это тебе рассказывать. Я почти ничего не помню.

Потому что его тень тоже была отделена от него.

Я вздыхаю и начинаю мерить каюту шагами. Я не знаю, что я сделала, как я это сделала и смогу ли повторить. Ложная надежда — опасная вещь, поэтому я подбираю слова очень осторожно, хотя в глубине души надеюсь, что это заставит Сейбла взглянуть на вещи иначе.

Я рассказываю им о Ларке.

Не обо всех деталях. Не о том, как Ларк дрожал в моих руках, или как страх терзал мои ребра, когда его тень отделилась от него. Я говорю им только то, что важно. Что его тень отделилась. Что он запаниковал. Что я пела для него, когда ничто другое не помогало, и что, каким-то образом, его тень потянулась к этой песне и вернулась в его тело.

Когда я заканчиваю, в каюте воцаряется тишина. Пугающая тишина.

— Я… — мой голос срывается. — Я была истощена после этого. Но страх перед тем, что могло пойти не так, не давал мне уснуть, пока… пока я не уснула.

Уснула с ним на балконе — эта правда остается невысказанной между нами, и мы оставляем ее в покое. Нам не нужно обсуждать все подробности.

Грим первым прочищает горло. — Это навсегда?

— По моим ощущениям, это было окончательно.

— Если это правда… — говорит Сейбл, тоже начиная мерить комнату шагами.

— Это может быть нашим исцелением, — заканчивает Грим, и оба их взгляда устремляются на меня. Надежда вспыхивает в глазах Сейбла, и оттуда, где он стоит у маленького круглого окна, солнце заставляет их искриться. Еще несколько часов назад он выглядел таким сломленным, словно действительно потерял всякую надежду на жизнь без своего проклятия. Возможно, я была к нему немного слишком сурова.

— Я не контролирую это, — говорю я, и эти слова слетают с моих губ, как признание. — Мой голос. Я не знаю, как использовать свою сирену песнь. Я никогда никого не подчиняла.

— Значит, будем практиковаться, — говорит он, подходя ко мне и останавливаясь прямо передо мной с улыбкой на лице. Что-то в том, что он находится так близко, заставляет меня поднять голову вопреки самой себе, притворяясь равнодушной. Серые глаза буравят мои, и, хотя прошло уже несколько часов, мои губы начинают покалывать при мысли о нашем поцелуе. При мысли о том, что это может повториться.

— Если уж мы здесь застряли, мы можем использовать это время с пользой. Ты будешь практиковаться, — улыбка трогает уголок его розовых губ. — И практиковаться ты будешь на мне, рыбка.

Сейбл отправил всю команду под палубу ради нашей так называемой тренировки. Он стоит в нескольких футах от меня, руки аккуратно сцеплены за спиной, плечи расправлены, поза устойчива и кажется скорее расчетливой, чем расслабленной — будто он уже готовится к тому, что я могу сделать. Его черные, слегка вьющиеся волосы остаются безупречными, несмотря на отсутствие ветра, ни одна прядь не выбилась из прически. Костяные амулеты и ожерелья свободно свисают на его шее, ловя солнце при каждом его движении, и я даже не пытаюсь игнорировать татуировки, исчезающие под его льняной рубашкой, потому что притворяться, будто их нет — значит лгать.

Соблазнить этого мужчину может оказаться сложнее, чем я думала.

— Что ж, — говорит он, широко раскинув руки в жесте, который выглядит одновременно открытым и раздражающим. — Можешь начинать.

Безрадостный смешок вырывается из моего горла. — Это так не работает. Моя внутренняя сирена питается сильными эмоциями. Страхом. Гневом. Ненавистью и…

Я умолкаю, хмурясь, так как непроизнесенное слово ложится на душу тяжелее остальных.

— И? — спрашивает он, приподняв бровь, пока его руки опускаются по бокам. Он наблюдает за мной слишком пристально.

Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.

— Похотью.

Сейбл едва не поперхнулся, но тут же попытался придать этому вид обычного кашля.

— И сейчас я не испытываю ни одной из этих эмоций, — добавляю я, постукивая средним пальцем по руке в беспокойном ритме — это дает мне хоть что-то, на чем можно сосредоточиться.

Он делает медленный, намеренный шаг в мою сторону.

— Ты уверена в этом? Потому что от одного твоего взгляда, который ты вечно на меня бросаешь, обычный мужчина мог бы вспыхнуть как спичка. Или упасть замертво на месте.

— Я не ненавижу тебя, — говорю я, снова встречаясь с ним взглядом. — Если ты клонишь к этому.

— Возможно, это и правда, — он наклоняет голову ближе к моей, чтобы прошептать это, и искушение усмешки играет на его губах. — Но ты ненавидишь то, как сильно ты меня хочешь.

Я ахаю, сжимая пальцы на руках так сильно, что давление становится почти болезненным. Жар разливается по телу — прежде всего гнев — и приливает к щекам раньше, чем я успеваю это остановить.

— Прошу прощения? — спрашиваю я сквозь зубы.

— Ты меня слышала, — говорит он, снова приближаясь; полуулыбка на его лице заостряется, превращаясь в дьявольскую ухмылку. — Сирена, желающая пирата, только представь. Держу пари, ты не смогла бы подчинить меня, даже если бы захотела.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать.

— То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу…

Доски скрипят под его сапогами, когда он выпрямляет спину и поднимает голову, глядя на меня сверху вниз, ожидая ответа. Где-то глубоко внутри меня вспыхивает вибрация. Сначала слабая, но с каждым его словом она становится все сильнее, словно пламя, в которое подкидывают кусок за куском сухой хворост, пока его уже невозможно сдержать.

— Прекрати.

— И давай не будем забывать о моей тени, — продолжает он тихо, его голос становится почти задумчивым. — Как ты могла не понять, что это был я? Я же говорил тебе, что твои инстинкты не так уж остры.

Я крепко зажмуриваюсь, делаю медленный вдох и выпускаю его через нос, заставляя воздух пройти сквозь то гудение, которое начало извиваться и сворачиваться в кольца за моими ребрами. Как он смеет упоминать тень сейчас? Он прекрасно знает, насколько преданной я себя чувствую, как глубоко меня ранило осознание того, что я создала связь с измененной версией его самого, не зная правды.

Когда я снова открываю глаза, мир кажется более четким, словно всё сфокусировалось после долгого пребывания в темноте. Я чувствую присутствие воды под кораблем, как если бы она была частью меня: ее безмолвие давит снизу, ее соль взывает к чему-то древнему глубоко внутри моей груди. Сейбл стоит так близко, что я чувствую его жар, а тихая опасность этой близости лишь подпитывает мой гул. Моя внутренняя сирена откликается прежде, чем я успеваю ее остановить, притянутая именно к тому, чего, как она знает, следует избегать.

— А теперь, — выдыхает он, и его штормово-серые глаза впиваются в мои без страха и колебаний. — Спой для меня, рыбешка.

Это прозвище ломает что-то внутри меня пополам. Я обращаюсь внутрь себя и собираю нити своей силы одну за другой, сжимая их в кулаках, а затем дергаю все разом. Напряжение сгибает мое тело, заставляя податься вперед; мое дыхание сбивается, а песня болезненно застревает в горле, отказываясь вырваться наружу.

— Ровнее. — Его рука ложится мне на поясницу, вторая — на талию, удерживая меня в вертикальном положении. Его прикосновение посылает импульс сквозь меня; ощущение и сила сталкиваются, превращаясь в молнии, бегающие под кожей. — Не позволяй ей поглотить тебя. Контролируй ее.

С Ларком все было иначе. Я хотела успокоить, а не подчинить. Сейбл сопротивляется инстинктивно, словно выстроил вокруг себя железную стену, и я чувствую это в воздухе еще до того, как придаю песне форму.

— Хорошо, — шепчу я.

Его рука опускается лишь тогда, когда я снова могу твердо стоять на ногах.

На этот раз я обращаюсь к своей внутренней силе осторожнее, выманивая гудящую энергию из самого центра, а не вытягивая ее рывком. Одна нить. Затем другая. Я позволяю им медленно течь сквозь меня, проверяя равновесие, ожидая, пока не убеждаюсь, что они не поглотят меня, прежде чем взять еще немного.

— Ты должна петь, — шепчет Сейбл, и глубокая складка залегает между его бровей. — Дай ей цель. Заставь меня что-то сделать. Что угодно.

Скулеж, вырвавшийся у меня, едва ли можно назвать нотой. Я качаю головой, чувствуя, как нарастает паника, и вместо того, чтобы отпустить, я забираю больше силы, чем следовало: моя грудь сжимается, а страх переплетается с магией.

Сейбл берет мою руку в свою. — Я доверяю тебе. И прыжок за борт здесь меня не убьет. — Его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони, вызывая у меня дрожь. — Пой.

И я пою.

Звук вырывается из меня, не имея четкой формы, больше гул, чем песня; он вибрирует за зубами, прежде чем осесть в груди и вылиться наружу в полную силу. Он течет прямо из того места, где обычно ворочается моя внутренняя сирена.

Сейбл замирает.

Сначала я не свожу глаз с палубы, наблюдая, как солнечный свет проливается на доски бледными, изменчивыми полосами. Мой голос обвивается вокруг нас обоих, оставляя после себя слабый отголосок, подобно туго натянутой веревке, которая все еще продолжает скользить вокруг нас.

Его хватка на моей руке ослабевает, а затем пальцы соскальзывают вовсе. Когда я наконец смотрю на него, его челюсть сжата, глаза темны и устремлены на меня с такой интенсивностью, что мой пульс сбивается. Его руки безвольно падают по бокам, пальцы подергиваются, будто он борется с моим зовом.

Я втягиваю еще больше силы, заставляя песню сильнее давить на его сопротивление. Прежде чем я успеваю решить, что именно хочу от него получить, его колени с глухим стуком ударяются о палубу. Он опускается передо мной на колени, склонив голову, дыхание неровное, словно он пробежал огромное расстояние и только сейчас остановился, чтобы перевести дух.

При виде него мое сердце отчаянно бьется о ребра, и песня замирает у меня на губах.

— Я не хотела… — я не продолжаю, потому что не нахожу подходящих слов.

Он не двигается.

Момент затягивается, эхо моей песни все еще гудит в моем теле. Когда он не шевелится, верх берет инстинкт. Я собираю подол платья и опускаюсь на колени перед ним, осторожно приподнимая его лицо, пока наши глаза не встречаются.

Он улыбается.

— Дорогая, — выдыхает он, — если ты хотела видеть меня на коленях, могла бы просто попросить.

Я ахаю и выпускаю воздух, который, как оказалось, задерживала все это время. Мои руки опускаются с его лица, онемевшие и дрожащие.

— Ты напугал меня, — говорю я дрожащим голосом и пытаюсь встать, но его пальцы смыкаются на моем запястье.

— Я просто дразнюсь, — говорит он, не отрывая взгляда. — Это было хорошо.

Мы смотрим друг на друга, и тишина между нами тяжела от всего того, что мы еще не успели сказать. Это напоминает мне утро и то, как он смотрел на меня перед тем, как поцеловать. И хотя я скучаю по его губам на своих, я еще не готова к этому — не до тех пор, пока не узнаю, что скрывается за его отсутствием надежды.

Пока тишина затягивается, мир вокруг словно теряет резкость, очертания палубы и моря слегка размываются, пока корабль покачивается у меня под ногами.

Я моргаю и понимаю, что не знаю, как долго мы так смотрели друг на друга.

С трудом сглотнув, я отвожу взгляд.

— Мы едва начали!

Я не свожу глаз с того, что впереди, иду к носу корабля с решимостью, которая заставляет мышцы лица напрячься в хмурой гримасе. Конечно, через секунду он меня догоняет. Его шаги следуют за мной, достаточно близко, чтобы мой темп сбился еще до того, как он поравняется со мной.

Его рука скользит по моей талии к животу, останавливая меня на полушаге и притягивая вплотную к его теплой, крепкой груди. У меня перехватывает дыхание от неожиданности — я совершенно не готова к тому, как легко он это делает, с какой уверенностью касается меня. Его пальцы широко расставлены на моем животе, большой палец вдавливается в мягкую кожу, поддерживая и заявляя права. Всё, что я собиралась сказать, замирает у меня в горле.

— Вместо этого мы могли бы заняться чем-то другим, — шепчет он, и его дыхание обжигает кожу сбоку на моей шее. — Возможно, стоит поплавать, учитывая, что ты, вероятно, сотворена из той же магии, что делает эти воды такими притягательными.

Я сглатываю и закрываю глаза — всего на мгновение, ровно настолько, чтобы почувствовать, как его жар проникает в меня, прежде чем исчезнет. Я вдыхаю запах соли на его коже, ощущаю надежную тяжесть его объятий, то, как он приковывает меня к себе крепче, чем любая цепь. Я кладу свои ладони поверх его, пока не отталкивая. Просто чувствую его. Хотя бы в этот раз.

— Сейбл, — говорю я, и мой голос звучит тонко, когда я наконец нахожу его. Я отталкиваю его, чтобы развернуться, и на этот раз он позволяет мне это сделать. — Твоя тень рядом? Потому что, если нет, пожалуйста, просто скажи мне.

Он изучает меня, слегка нахмурив брови, и мне кажется, будто он видит меня насквозь — через тот барьер, который я воздвигла, словно тот не прочнее прозрачной воды.

— Моя тень со мной, — говорит он тихо. — Такое чувство, будто свет повсюду следует за мной. Я никогда еще не чувствовал себя настолько самим собой.

— О.

Мой взгляд падает на лиф моего нежно-розового платья, и мои щеки, должно быть, теперь такого же цвета, как ткань. Если Сейбл такой, когда он цел, то я в беде. В большой беде.

— Ага, — говорит он, и в его голосе слышится улыбка. — О.

Мы стоим в тишине на пустой палубе, корабль под нами совершенно неподвижен. Я задаюсь вопросом, не станет ли хуже от того, что мы не обсуждаем случившееся сегодня утром, — это ведь как наложить повязку на уже инфицированную рану и делать вид, что под ней ничего не гниет. Возможно, лучше сорвать повязку.

Я поднимаю голову и встречаюсь с его глазами, теребя свободную нитку на рукаве, чтобы нервозность не выдала дрожь в моих руках.

— Почему ты поцеловал меня сегодня утром, если не видишь никакой надежды?

Он делает шаг ближе, его силуэт — резкий контраст на фоне палящего солнца.

— Ты прекрасно знаешь, почему я тебя поцеловал, — говорит он и заправляет прядь моих волос за ухо — жест настолько нежный, что по моему телу пробегает дрожь.

— Нет, не знаю. Пожалуйста, просвети меня.

Он делает еще один шаг вперед, сокращая расстояние между нами.

— Потому что, дорогая, — говорит он мягко, — я эгоистичен. А сопротивляться тебе — это все равно что приказывать луне перестать притягивать приливы.

Я закрываю глаза и пытаюсь продышаться, пытаясь справиться с тем, что не могу произнести вслух. С тем, что он сбивает меня с толку. Что он разрушил всё, что, как мне казалось, я знала о пиратах, о страхе, о безопасности. Что он сделал мне больно, скрыв правду. Что я могу бояться человека и в то же время заботиться о нем, даже когда мне хочется, чтобы это было не так. Но я не могу сказать ничего из этого.

Сейбл вздыхает и кладет обе руки мне на виски, а затем заставляет меня посмотреть на него.

— То, что ты вернула тень Ларка песней, — говорит он низким голосом, — это дало мне надежду. Ты — моя надежда, Эрис.

Я сглатываю, стараясь изо всех сил держаться. — Значит, ты готов бороться?

— Я всегда готов сражаться за свой экипаж, — продолжает он серьезным голосом.

— А за себя? — настаиваю я, ища на его лице ту правду, которую он отказывается произнести вслух. — Скажи мне, что ты готов бороться.

Мгновение он просто смотрит на меня. Затем выдыхает и проводит обеими руками по лицу, прежде чем вдавить ладони в глаза. Тишина оглушает.

— Да, — добавляет он, не отводя от меня взгляда. — Я готов бороться, любовь моя. Но есть вещи, которые ты не знаешь обо мне, о моей тени…

— Тогда расскажи мне, — перебиваю я, и резкость в собственном голосе удивляет даже меня. — Потому что если ты не скажешь, что именно продолжаешь скрывать от меня, я не смогу тебе помочь.

По тому, как дергается его кадык, когда он сглатывает, я понимаю, что он не хочет давать мне ответ. Еще нет. Глубоко вдохнув, я пытаюсь снова взять свои эмоции под контроль. Слова вертятся у него на языке. Я вижу это по тому, как его грудь поднимается чуть глубже, словно он почти говорит, а затем останавливает себя. Похоже, ему это дается нелегко. Я могла бы надавить и заставить его сказать это, но я не стану. Не тогда, когда это сделает ему только больнее. Я должна верить, что он расскажет мне в конце концов, и надеяться, что не будет слишком поздно.

— Я пойду поплаваю, — говорю я вместо этого, и слабая улыбка касается моих губ.

Его плечи опускаются, облегчение охватывает его мгновенно.

— Ты права. Может быть, это спровоцирует мой сдвиг.

Я разворачиваюсь на каблуках и оставляю его, направляясь к лестнице, закрепленной на борту. Я быстро раздеваюсь, набрасываю платье на чистую бочку и начинаю спускаться по лестнице в одном белье. Я на полпути вниз, когда над перилами показывается темная корона волос, а украшения на его шее звенят, ударяясь о дерево.

— Ты не пойдешь одна, женщина.

— На случай, если тебе нужно напоминание, — кричу я в ответ, продолжая спускаться, — я сирена. Я плаваю лучше, чем ты когда-либо сможешь.

Он ругается где-то наверху, и улыбка трогает мои губы. Упрямый пират. Мгновение спустя его фигура нависает надо мной, и лестница скрипит под нашим общим весом.

Чем ближе я подбираюсь, тем прекраснее становится вода. Она мягко мерцает, почти как шелк, бледная и изменчивая, настолько гладкая, что едва ли вообще похожа на воду. Тонкие линии белой пены собираются у корпуса там, где море целует корабль — волны настолько крошечные, что их можно было бы не заметить, если бы не подобраться так близко.

Прямо перед тем, как мои ноги касаются поверхности, я медлю. Если то, что Сейбл показал мне в каюте, — правда, если это море действительно сформировало меня, возможно, у него есть сила дать мне мой хвост. Но надежда имеет зубы, и она кусает больнее всего, когда ты возлагаешь на нее всю свою веру. В нерешительности я поднимаю взгляд.

Сейбл встречается со мной глазами, в уголках которых затаилась мягкая улыбка. — Давай, — говорит он. — Я вынесу тебя обратно. Даже с хвостом.

Я смеюсь, и этой мимолетной легкости, которую он мне дарит, достаточно. Я позволяю себе погрузиться в теплую, неглубокую воду. Он следует за мной с гораздо меньшей грацией, с шумом плюхаясь рядом.

Я готовлюсь к разочарованию. Напоминаю себе, что мне не нужен хвост, чтобы быть сиреной. Что это не определяет мою суть. «Чудо двух миров», — говорила моя мать, хотя я никогда не понимала, почему она называла меня чудом.

И все же у меня сжимается сердце, когда я смотрю вниз и вижу свои самые обычные человеческие ноги, покачивающиеся под поверхностью. Я сдерживаю слезы, побежденная реальностью, с которой столкнулась. Тихий всхлип вырывается из моего рта. Я так устала жалеть себя. Устала от того, что море подводит меня раз за разом.

— Риса.

— Пожалуйста, не надо…

— Нет. Посмотри.

Я хмурюсь, чувствуя, как внутри все обрывается. А потом я вижу их.

Чешуйки. Десятки из них, рассыпанные по моим бедрам, икрам, ступням. Они мерцают мягкими, переливающимися оттенками, почти исчезая на фоне синих, розовых и фиолетовых тонов воды.

— Откуда они взялись? — шепчу я, и тихие слезы катятся по щекам, пока я медленно поворачиваю ноги, не в силах отвести взгляд, боясь, что они исчезнут.

— Я не знаю, — тихо говорит Сейбл рядом со мной, не сводя глаз с моих ног. — Но они великолепны.

— Осторожнее, капитан. — Улыбка трогает мои губы, пока еще одна слеза скользит по щеке. — Это почти звучит так, будто ты не презираешь все, чем я являюсь.

Он проскальзывает рукой под моими коленями и осторожно приподнимает ноги из воды. — Я не презираю ни одной частички тебя, — говорит он.

Мое сердце трепещет, когда я понимаю, что он сделал. Он коснулся меня не просто так, а чтобы поднять мои ноги достаточно высоко, чтобы я могла сама увидеть чешую. И все же я не отстраняюсь, когда его пальцы медленно и бережно проводят по ней, словно он касается чего-то хрупкого, а не того, что было создано, чтобы противостоять течениям.

Не говоря ни слова, он плывет со мной к ближайшей песчаной отмели — маленькому кусочку суши посреди бесконечного моря, которого я раньше не замечала. Мы оба ложимся на мягкий белый песок и позволяем теплу солнца проникнуть в наши тела. Я держу глаза закрытыми, и на мгновение мне становится страшно, что все это исчезнет, как только я их открою.

Тишина рябью расходится между нами, но в ней нет ничего неловкого. Наоборот, кажется, что мы оба без слов решили: прямо сейчас, здесь, есть только мы двое. Никакого проклятия. Никаких теней. Не пират и сирена, а просто он и я.

Капля воды на моем лбу заставляет меня открыть глаза.

Влажные темные волосы Сейбла свободно свисают надо мной, отбрасывая тень на его серые глаза. В них светится сияние, такая интенсивность, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Луна и прилив, — тихо бормочет он и кладет руку мне на щеку, а большой палец слегка проводит прямо под глазом. Мы смотрим друг на друга, оба зная, как хрупок этот момент и что у нас может не быть шанса снова почувствовать себя так. Он наклоняется, достаточно медленно, чтобы я могла его остановить. Но я этого не делаю. Его губы встречаются с моими с уверенностью, которая крадет воздух из моих легких, и я тянусь навстречу поцелую, не раздумывая, отвечая ему с такой же яростью. Мир сужается до прикосновения его губ, его жара, того, как его тело прижимается к моему.

Я ахаю в поцелуй и тянусь к нему, запуская пальцы в его волосы. Они влажные и жесткие под моими руками, именно такие, как я представляла, и я сжимаю пальцы сильнее, потягивая ровно настолько, чтобы вырвать из его горла низкий звук. Его сильная рука находит мою талию, и в ответ он прижимает меня глубже в песок. Холодный металл его украшений касается моей ключицы, скользит вдоль моих чешуек, и это ощущение посылает тонкую волну жара по моему телу.

Жадный поцелуй вскоре перерастает в нечто большее. Желание разгорается, пульсируя в моих венах, подпитывая свернувшуюся силу за ребрами. На короткое мгновение мне становится страшно, что я потеряю контроль. Мое дыхание становится прерывистым, и Сейбл мгновенно вскидывает голову, разрывая поцелуй, его брови сходятся к переносице, пока он ищет ответ на моем лице.

— Ты в порядке? — спрашивает он низким голосом.

Я быстро киваю. — Да. Я в порядке. Можешь оказать мне услугу?

— Что угодно, — говорит он, и дразнящая улыбка трогает его губы.

— Я хочу увидеть твои татуировки.

Его глаза немного расширяются в тихом удивлении, но он не медлит. Сейбл садится и снимает через голову свою мокрую льняную рубашку, отбрасывая ее в сторону. Вид его обнаженного торса вышибает воздух из моих легких. Темные чернила завитками расходятся от рук, через плечи, по его широкой, мускулистой груди и вниз по животу, прежде чем окончательно исчезнуть под брюками.

Сейбл прослеживает направление моего взгляда, и когда наши глаза снова встречаются, жар приливает к моим щекам.

— Они тебе нравятся?

Улыбка трогает мои губы в ответ, и наконец я позволяю своей внутренней сирене взять верх. Я толкаю его назад, в мягкий песок; темные волосы на его голове резко контрастируют с белизной под ним. Клянусь шестью морями, он прекрасен. Я позволяю себе еще мгновение полюбоваться им, прежде чем сесть на него сверху и снова прижаться губами к его губам. Мои руки медленно исследуют его грудь, пытаясь запомнить прикосновение к его коже.

Большие, сильные руки сжимают мои бедра, и воздух вокруг нас внезапно замирает.

Изнутри «Ноктиса» доносится крик.

Мы оба вскидываем головы на звук, и резкий вздох вырывается у меня из горла. Потому что она не стоит там одна. Прямо за ней появилось другое судно, поменьше, но безошибочно настоящее. Незнакомые люди перебираются на борт по сходням, в то время как кто-то другой затаскивает наверх лестницу, прикрепленную к борту, — ту самую лестницу, по которой мы с Сейблом только что спустились. Паника заливает мои вены, когда я слышу лязг металла о металл, доносящийся с нижней палубы, приглушенный толстым деревом, отделяющим нас от него.

Кровь отливает от лица, когда до меня доходит осознание. Сейбл отправил всех людей на нижнюю палубу. Они не могли видеть приближение врага. У них не было времени подготовиться. Некоторые из них, вероятно, спали. И теперь их, скорее всего, убивают.

— Нет, — говорит Сейбл, и его голос звучит тонко и надломленно, когда он вскакивает на ноги, обшаривая взглядом свой корабль в поисках другого пути обратно, хотя мы оба знаем, что его нет. Корпус слишком высок, чтобы на него взобраться.

Время растягивается, бесконечное и искаженное. Краем глаза я вижу, как Сейбл кричит, пытаясь договориться, предлагая свои сокровища, обещая больше, чем, как я знаю, он может дать. Они игнорируют его, и в ответ он лишь кричит громче.

Его взгляд находит мой. Он хватает меня за плечи, трясет, вероятно, кричит на меня, но такое ощущение, будто мы под водой. Его губы двигаются, но все звуки приглушены, мир вокруг нас размывается по краям. Я пытаюсь дотянуться до своей силы, но она кажется далекой, ускользающей, как бы отчаянно я за нее ни хваталась.

Темные фигуры приближаются к перилам, волоча кого-то перед собой. Его сапоги скользят по палубе, пока он сопротивляется, кричит, лягается, пытаясь вырваться. Он слишком мал для рук, которые его держат.

Клянусь шестью морями.

Это Ларк.

Слезы жгут глаза и катятся по щекам, пока я стою, парализованная ужасом. Я снова пытаюсь отыскать свою силу, но все еще не могу найти ни единой нити. Какой толк быть сиреной, если моя сила подводит меня сейчас? Почему я должна быть настолько бесполезной?

Один из них поднимает нож.

Я всхлипываю, прижимая руку ко рту, задерживая дыхание, пока снова тянусь к своей силе. Все, за что я хватаюсь, рассыпается в тот же миг, как я касаюсь этого, ускользая, как песок сквозь пальцы.

Лезвие сверкает. Яркая, красная кровь брызжет из горла Ларка, когда нож перерезает его начисто. Я в ужасе смотрю, как жизнь уходит из его расширенных глаз. Его маленькое тельце кренится вперед и падает за перила, ветер треплет его, но я не слышу, как он ударяется о воду.

Вместо этого я слышу, как кричу сама. Этот звук вырывается из меня, неуправляемый и яростный, и мир рушится, погружаясь в черноту.

Крик все еще рвется из меня, когда я просыпаюсь. Он раздирает горло, звучит слишком громко для человеческого голоса и эхом отражается от балок и перил, от открытого пространства палубы и воздуха над ней. Я резко сажусь, легкие горят, пока я делаю вдох за вдохом, мои пальцы впиваются в доски под собой.

Я все еще чувствую это.

Песок под ногами, видение безжизненного тела Ларка, падающего, и падающего, и падающего. То, как мир затих прямо перед тем, как погрузиться во тьму. Я делаю еще один вдох и давлюсь им. Соль на языке говорит мне, что я плачу, но я слишком онемела, чтобы действительно обращать на это внимание. Мои мысли — хаотичный вихрь, пытающийся осмыслить произошедшее.

Я все еще посреди палубы, там, где мы закончили тренировку. Я сглатываю, мой взгляд мечется по доскам, перилам, пустой глади моря вдалеке. На том месте, где ему перерезали горло, нет ни следа крови. Нет песчаной отмели. Нет другого корабля.

Этого не может быть.

Я сильнее прижимаю ладонь к палубе, словно убеждая себя, что она настоящая. Я пытаюсь вспомнить, как мы закончили тренировку, но это конкретное воспоминание ускользает, стоит мне попытаться ухватиться за него, размываясь по краям. Что я помню, так это то, как всё стало мягким и как я потеряла ощущение времени.

Грудь сжимается. Я заснула.

Это был сон. Весь целиком.

Я прижимаю руку к груди; сердце все еще колотится, словно пытается вырваться из ребер, но я готова терпеть любую боль, лишь бы это означало, что Ларк жив. Пульсирующая боль пронзает мое тело от затылка, и, когда я осторожно провожу по нему пальцами, я вздрагиваю. Кончики пальцев в крови. Должно быть, я ударилась головой о дерево.

— Риса.

Я инстинктивно оборачиваюсь на знакомый голос. Сейбл полулежит на боку рядом со мной, одна рука упирается в доски, другая уже тянется ко мне. Его волосы взъерошены, кудри спадают на лоб, выражение лица искажено. Он выглядит таким же дезориентированным, как и я, словно проснулся на середине падения и еще не нашел земли. Как мы могли не заметить, что уснули?

— Ты здесь, — выдыхаю я. — Почему мы здесь?

— Ненавижу признавать это, — отвечает Сейбл, — но понятия не имею.

Я поднимаюсь и оглядываю палубу, которая медленно заполняется членами экипажа. Мне нужно увидеть Ларка. Увидеть своими глазами, что он в порядке и жив.

— Твоя голова. — Сейбл уже присел рядом со мной, кладя большой палец мне на подбородок, прежде чем повернуть мою голову в сторону, чтобы осмотреть рану.

— Нам нужно доставить тебя к костоправу, — бормочет он и помогает мне подняться на ноги, обхватив за талию одной рукой.

— Нет, — говорю я, но из-за больного горла слова едва вырываются. — Мы должны уйти. Прямо сейчас. Мы не можем рисковать снова уснуть. Ты разве не понимаешь?

Сейбл хмурится, разглядывая меня; его мысли, вероятно, кружатся так же, как и мои.

— Это море проклято, так же, как и другие. Прежде чем мы успеем заметить, мы снова начнем видеть сны. Мы умрем здесь, Сейбл. Мы должны уйти…

— Ветра нет, — перебивает меня Сейбл, и его мышцы напрягаются у меня за спиной.

Тем временем сирена внутри меня пытается вырваться на свободу, скребясь у меня внутри. Мои инстинкты твердят: мы должны уйти.

— Мы не можем покинуть это проклятое море. Но я могу отвести тебя к костоправу, так что…

— Нет, — снова говорю я, и на этот раз мой голос звучит твердо. Я делаю шаг ближе к нему, чтобы команда не услышала, что я говорю. — Послушай. Я знаю, ты всегда говоришь, что мои инстинкты не самые острые, но сейчас моя внутренняя сирена умоляет меня выбраться отсюда. И как можно быстрее.

Челюсть Сейбла сжимается так сильно, что я вижу, как играют желваки под его кожей. Он бросает взгляд через мое плечо на команду, а затем снова смотрит на меня.

— И как, — спрашивает он вполголоса, — мы собираемся это сделать без ветра?

— Я не знаю, — честно шепчу я. — Но Глим воплощает волю моря, верно? Почему оно держит нас здесь в ловушке?

— Знаешь, море и я обычно не в ладах, — бормочет Сейбл, и его взгляд на мгновение падает на пол. — Особенно в последнее время.

— Море и я тоже не лучшие друзья, — отвечаю я. — Но должен быть способ выбраться. У каждого моря свои опасности, но есть и слабости.

Я начинаю мерить палубу шагами, мысли вихрем кружатся в голове, пока я пытаюсь вспомнить то, чему учила меня мать о морях.

— Море Корон известно своими жестокими штормами, но есть короткий промежуток времени, когда воды спокойны. Море Возрождения может исцелить, но взамен забирает воспоминание. А Море Костей…

— …можно пережить, если снять проклятие пирата.

— Именно. — Я останавливаюсь перед ним, широко распахнув глаза. — А то море, пропитанное тьмой, которое мы только что прошли, было невероятно узким. Мы преодолели его за что? За один день?

— За двадцать один час, — поправляет Сейбл.

Я закатываю глаза. — Верно. Так в чем же слабость этого моря? Она должна быть. Нам просто нужно ее найти.

Вопрос в том, где мы можем узнать больше о море, в котором никто из нас раньше не бывал. Я поджимаю губы и начинаю постукивать пальцем по бедру. — Книги.

Задумчивый капитан-пират хмурит брови и смотрит на меня в замешательстве.

— Какие книги? Те, что в моей каюте, — лишь матросские байки и дневники моего отца. Не думаю, что мы найдем в них хоть каплю правды.

— Одну истину мы уже нашли, — бормочу я, прежде чем мой голос снова обретает уверенность. — Рисунок сирены, которая выглядит как я. Тот, кто это написал, должно быть, бывал здесь раньше. Возможно, там есть что-то еще.

Что-то промелькнуло в его взгляде, и улыбка тронула его губы. Он едва заметно кивнул мне. Когда он поворачивается к команде, сложив руки за спиной, улыбка исчезает.

— Если увидите, что кто-то засыпает, — объявляет он, и его голос разносится по кораблю, хотя он даже не повышает его. — Будите их. Плескайте водой, бейте по лицу, мне все равно. Если ничего не помогает, ищите Эрис.

Я сжимаю ладони в кулаки и не свожу глаз с палубы, стараясь ни о чем не думать. Моя песня сирены далеко не так надежна. Сейбл продолжает раздавать приказы, но я их уже не слышу. Вместо этого мои ноги движутся сами собой, и прежде чем я осознаю это, я уже оказываюсь на нижней палубе, разыскивая Ларка.

Маленький пират сидит на бочке, белый как привидение, покрытый потом и дрожащий. Перед ним Найтгласс, который прижимает мокрую ткань к его лбу.

— Ларк, — вздыхаю я с облегчением и бросаюсь к нему, обхватывая его руками и прижимая его дрожащее тело к своей груди. Одинокая слеза скатывается из моих глаз, и чистое счастье наполняет меня, когда он обнимает меня в ответ. Я целую его в висок, а затем все равно осматриваю его лицо, чтобы убедиться, что он цел.

Твердая рука на моем плече заставляет меня обернуться к Найтглассу. Он выглядит сбитым с толку, его брови нахмурены.

— У тебя был тот же сон? — шепчет он. — О моем мальчике?

Этого не может быть. Мы не могли.

— Тот же сон? — шепчу я.

— Что я умер, — говорит Ларк хриплым голосом. — Они перерезали мне горло.

Найтгласс вздрагивает от его слов и защищающим жестом обнимает его. У меня пересыхает в горле, и я подношу руку ко рту, чтобы сдержать вскрик.

— Ты хочешь сказать… — запинаюсь я, не желая принимать правду.

— Да, — он быстро кивает. — Думаю, нам всем снился один и тот же кошмар.

— О, Ларк, — я беру его руку в свою и слегка сжимаю. — Ты ведь знаешь, что такого никогда не случится. Твой отец никогда не допустит, чтобы с тобой что-то случилось, верно?

Он расправляет плечи. — Я могу постоять за себя.

Тихий смешок вырывается у меня, и я киваю. — Да, конечно, можешь.

— Девушка, — говорит Найтгласс, кивая на мою голову. — Пойдем к Хэрроу. У тебя на светлых волосах целая лужа красного. Выглядит не очень.

— Я знаю, — я выпрямляюсь и разглаживаю складки платья. — Но мы не можем терять больше ни минуты. Мы должны покинуть это море, иначе рискуем снова заснуть. И мне нужно, чтобы ты был в «вороньем гнезде» и следил за Глимом.

— Я подчиняюсь только капитану, — отрезает он.

Тяжелые шаги заставляют меня перевести взгляд на крутую лестницу. Сейбл спускается на нижнюю палубу, его глаза расширяются, когда он охватывает взглядом всю сцену.

— Ларк в порядке? — спрашивает он у Найтгласса, его лицо искажено беспокойством, пока он широкими шагами направляется к нам и сам осматривает мальчика.

— Он в порядке, просто немного напуган, а? — говорит Найтгласс, подмигивая и взъерошивая волосы сына.

Я поджимаю губы и улавливаю тот самый момент, когда до Сейбла доходит, что нам всем снился один и тот же сон. Его глаза расширяются.

— Постой, — говорит он, его взгляд перескакивает на меня. — Мы все застряли в одном и том же сне?

— Да, капитан. Похоже на то. Эрис пришла сюда проверить Ларка, как и вы.

Он поджимает губы и снова осматривает маленького пирата, после чего коротко кивает. — Хвала морям, это был всего лишь сон. Отведите его к Хэрроу, просто чтобы убедиться. После этого — на свои посты. Мы должны следовать за Глимом и покинуть это проклятое море как можно скорее.

— Есть, капитан, — отвечает Найтгласс с кивком и стаскивает Ларка с бочки.

Наконец, глаза Сейбла встречаются с моими. Что-то мелькает в них, но прежде, чем я успеваю понять, что именно, оно исчезает. Вокруг нас собирается все больше членов экипажа, они проверяют, как чувствует себя маленький пират. Хотя мне и греет душу то, как сильно они заботятся о нем, у меня сжимается желудок. Похоже, он не хочет признавать то, что произошло между нами там, на песчаной отмели. Несмотря на то, что это был сон, я пережила его как реальность. Для меня поцелуй был настоящим, как и его слова о том, что я — его надежда, и что он готов сражаться за свой экипаж и за себя. Но, возможно, для него это не более чем сновидение — мир, в котором он не был проклят, а я не была сломлена. Вот почему он был так беспечен, почему его тень была с ним. Все это снова обрушивается на меня, уродливая правда, которую мы называем реальностью, подобно волне, разбивающейся о скалы.

Он уходит, не сказав ни слова.

Есть много вещей, которые я хотела бы сделать прямо сейчас, но входить в капитанскую каюту — не одна из них. Даже само море не заставило бы меня бежать за ним сейчас, как побитый щенок. Если он может вести себя так, будто ничего этого не было, то и я смогу.

С усилием я толкаю дверь плечом и поворачиваю железную ручку. Каюта Сейбла выглядит так же, как и раньше, хотя кто-то уже унес фонари обратно. Сжав кулаки, я направляюсь к деревянным полкам, на которых покоятся десятки книг. Цвета на большинстве из них выцвели — явный признак того, что они пролежали здесь довольно долго.

Это будет нелегко, учитывая тот факт, что я не умею читать. Но будь я проклята, если хотя бы не попытаюсь. Я вздыхаю и беру с полки ту книгу, которую показывал мне Сейбл, а также несколько других, достаточно похожих, чтобы оказаться полезными. Тяжелый, потертый рабочий стол перед витражным окном кажется самым подходящим местом для работы, поэтому я осторожно кладу книги среди бумажного хаоса и сажусь в красное кожаное кресло перед ним.

Стол завален журналами, каждый из которых обтянут тонким слоем кожи. Чернильницы, бутылочки и перья разбросаны по нему вместе с парой золотых монет и несколькими костяными амулетами. Ему действительно нравятся эти побрякушки.

Покачав головой, я пытаюсь выбросить капитана из головы и открываю книгу, в которой, как я знаю, есть раздел о сиренах. Судя по рисункам, в ней описываются различные виды сирен, обитающих в Шести Морях. Сирена Моря Снов выглядит утонченной, неземной и на первый взгляд неопасной, но я по собственному опыту знаю, что сирены обычно представляют угрозу. На следующей странице изображен спящий матрос, а прямо рядом с ним — череп, который, должно быть, символизирует смерть. Я вздыхаю. Нам действительно стоило перевернуть страницу.

Поскольку это была последняя запись об этом море, я беру следующую книгу и листаю тонкие, хрупкие страницы. В этой меньше рисунков и больше текста, что делает его еще труднее для понимания.

Сон.

Ветер.

Прищурившись, словно это поможет мне лучше понять слова, я перелистываю страницу. Дальше идет еще больше длинных слов, которых я не знаю, и моя неграмотность еще никогда не казалась мне такой болезненно неудобной, как сейчас. Я снова переворачиваю страницу.

Подожди. Я знаю это слово.

Вода.

Затем, через несколько строк ниже, еще одно знакомое слово.

Течение.

Под ним маленький рисунок корабля, скользящего по воде.

Я закусываю губу, пытаясь хоть как-то осмыслить всё это. Мы знаем, что море погружает тебя в сон, или, что вернее, в кошмар, и это убьет тебя, если ты не осознаешь этого вовремя. Тело может прожить лишь определенное время без воды и еды. Ветра нет, чтобы направить корабль в безопасное место.

Но есть течение. Течение есть всегда. Возможно, корабль можно перемещать с его помощью, если оно достаточно сильное. Это объяснило бы рисунок корабля. Но этот рисунок не говорит мне, как узнать, где проходят эти течения. Поверхность воды выглядит спокойной, почти как зеркало, вероятно, скрывая то, что происходит в глубине.

Я листаю оставшиеся страницы в поисках хоть какой-то подсказки, которая рассказала бы мне больше о течениях, но это слово больше не встречается. Вздохнув, я откидываюсь на мягкую красную кожу кресла. Похоже, есть только один способ узнать, где течения самые сильные. Мне нужно самой их найти.

Я забираю книги и спешу обратно на главную палубу. Я не смотрю Сейблю в глаза, когда секундой позже прижимаю книги к его широкой груди, заставляя его издать сдавленный звук.

Слова вырываются из меня водопадом:

— Прочитай их для меня. Здесь должны быть сильные течения, по крайней мере, я думаю, что должны. Я войду в воду и…

— Риса, — он забирает у меня книги и сдвигает темные брови к переносице. — Притормози. На какой странице ты это прочитала?

— Ни на какой, — бормочу я, чувствуя, как жар приливает к лицу. Вместо того чтобы смотреть на него, я уставилась в палубу, пересчитывая сучки на дереве. — Мне кажется, это там написано, и я хотела бы, чтобы ты подтвердил это для меня.

Сейбл изучает меня несколько мгновений, пытаясь осмыслить мои слова. Когда до него доходит осознание, он переминается с ноги на ногу.

— Ага, — просто говорит он. — Я просмотрю их еще раз.

Моя голова резко вскидывается; удивление прорывается сквозь стыд, за которым я пыталась спрятаться, и мой взгляд встречается с его. В его глазах нет осуждения, нет горечи. Он не насмехается надо мной.

— А если тебе понадобится помощь, у нас есть готовый ял, который мы можем спустить на воду. Он маленький и быстрее шлюпки. Грим может сопровождать тебя.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же закрываю его. Его доверие наполняет мое сердце теплом, и на миг это почти заглушает разочарование, которое все еще таится где-то на дне души.

Почти.

Потому что он до сих пор не сказал ни слова о поцелуе или о том, что говорил мне про надежду, словно хотел стереть это, словно это не имело значения.

Я делаю медленный вдох и чувствую, как напрягаются плечи.

— Проще всего, если я поплаваю сама. После случившегося с Ларком мне в любом случае нужно подзарядиться.

— Подзарядиться? — переспрашивает он, и острота в его глазах немного притупляется.

— Соленая вода. Она питает мои силы, — я выдыхаю. — Если только ты не хочешь, чтобы я утопила еще одного человека, это единственный вариант.

Слова звучат резче, чем я намеревалась, и я мгновенно жалею о них. Ведь это он заботился обо мне после того, как я сорвалась той ночью. Его брови сходятся к переносице, а челюсть сжимается, когда он смотрит на меня.

— Прости, — бормочу я, уже разворачиваясь на каблуках, готовая уйти, чтобы не делать все между нами еще хуже. — Мне лучше идти.

Его рука обхватывает мое запястье, одним быстрым движением разворачивая меня обратно к себе. Мой пульс подскакивает от неожиданного прикосновения.

Я смотрю на него до тех пор, пока он не ослабляет хватку.

— Что я сделал? — спрашивает он, приподнимая бровь.

— Что ты сделал? — повторяю я. Мои пальцы сжимаются в кулаки, когда разочарование, которое я сдерживала с момента пробуждения от того кошмара, наконец прорывается наружу. — Ты… поцеловал меня. Снова. И продолжаешь вести себя так, будто ничего этого не было.

— О, прошу прощения, — сухо говорит он. — Я думал, ты не оценишь, если я буду обсуждать нашу личную жизнь перед всей командой. Но скажи слово, и я соберу их на палубе, чтобы в деталях рассказать, как сильно мне понравилось тебя целовать.

О. Жар приливает к моим щекам, словно по команде, и я скрещиваю руки на груди, как будто это может скрыть их. С момента пробуждения мы ни разу не оставались одни. Команда была повсюду. Так вот в чем дело.

— Нет? — спрашивает он, и в его голосе снова звучит насмешка. — Я так и думал.

— Ты мог бы дать мне знак, — бормочу я, переводя взгляд мимо него, вместо того чтобы встретиться с его глазами. Я знаю, что звучу отчаянно, но ничего не могу с собой поделать. Этот мужчина делает со мной что-то невероятное, заставляет меня испытывать чувства, которых я никогда раньше не знала.

— Ты права, — говорит он.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он наклоняется и целует меня в щеку.

Мой пульс сбивается, и я еще крепче сжимаю руки на груди. К голове приливает новая волна жара.

— Вот тебе твой знак, — шепчет он у самого моего уха. — А теперь иди и найди течение, рыбешка.

Я не жду больше ничего и быстрым шагом направляюсь к лестнице, и внезапно это ощущается как дежавю. Разница лишь в том, что на этот раз Сейбл не идет за мной. Он не прыгает в воду рядом со мной, когда я спускаюсь. Вода кажется менее теплой, чем была во сне.

Хорошо то, что я не разочарована, когда бросаю взгляд на свои ноги. Я и не ожидала, что они волшебным образом превратятся в хвост. Вдруг что-то сверкает на солнце. На моей коже появляется чешуйка, и я судорожно втягиваю воздух. Я наблюдаю, как чешуек становится всё больше — одна за другой, по всем ногам. При виде них я улыбаюсь, и, к моему удивлению, они выглядят точно так же, как во сне. Переливающиеся, они мерцают в воде, словно были там всегда. Слезы выступают на моих глазах.

По крайней мере, эта часть была правдой.

В полном изумлении я еще некоторое время любуюсь ими, прежде чем вспомнить о своей задаче — найти течение. Во мне просыпается сирена, охваченная азартом, и я позволяю своему телу скользить сквозь мелководье, отливающее серебром. Я работаю ногами, толкаясь снова и снова, пока не достигаю глубины, где дно уже скрывается из виду.

Я делаю глубокий вдох как раз в тот момент, когда «Ноктис» скрипит. Они спускают ял на воду, и даже издалека я слышу, как Сейбл выкрикивает команды экипажу. Я не могу сдержать улыбку, прежде чем наконец уйти под воду.

Когда я погружаюсь глубже, в ушах начинает нарастать давление, но к этому моменту в своей жизни я уже научилась не обращать на него внимания. Здесь, внизу, вода прохладнее и все еще кристально чистая. Свет, пробивающийся с поверхности, заставляет ее играть переливчатыми красками, когда я поворачиваюсь и продолжаю спуск.

Что-то не дает мне покоя: вода здесь совершенно неподвижна. Мне не приходится преодолевать никакого сопротивления, плывя вниз. Может, я ищу не там?

Я зависаю на глубине и вращаюсь во все стороны, пытаясь заметить хоть что-то необычное. Мои волосы постоянно мешают, плавая вокруг прядями, которые, кажется, ловят свет и светятся сами по себе.

Вдали темный корпус «Ноктиса» выглядит неуместно. Вода идет рябью там, где они спустили маленькую лодку, и я слежу за этим движением глазами, видя, как она исчезает где-то слева. Я хмурюсь. Похоже, она просто взяла и пропала. Это странно. Обычно такого не бывает, если только более сильное течение не направляет воду в другую сторону.

К этому моменту легкие начинают молить о воздухе, поэтому я фиксирую в памяти это положение и работаю ногами, пока моя голова не прорывает поверхность. С тяжелым дыханием я хватаю ртом воздух и наблюдаю, как Грим гребет в мою сторону на маленькой лодке.

— Нашла что-нибудь? — спрашивает он, поравнявшись со мной и протягивая руку.

Я качаю головой в ответ и протягиваюсь к его руке. — Еще нет, но я догадываюсь, где искать. Вон там, слева.

Грим подтягивает меня, и я неуклюже переваливаюсь в лодку, по пути царапая колени.

— Здесь ничего нет, — говорит Грим, сканируя пространство через подзорную трубу, которую он поднес к глазу.

— Поверхность спокойна, но из глубины кажется, что там есть течение.

Он опускает трубу и складывает ее отточенным движением.

— Будем надеяться, что ты права.

Грим начинает грести, и лодка скользит по воде в сторону того места, на которое я указала. Какое-то время ничего не меняется. Море лежит гладкое и безразличное под нами, корпус почти не встречает сопротивления. Но в тот момент, когда мы достигаем определенного участка, лодку сотрясает. Легкое натяжение под ребрами подсказывает мне, что я была права. Лодка решает двигаться сама по себе, ее тянет в сторону, а не вперед.

— Грим? — я поворачиваю голову к нему. Пират уже перехватывает весла и шумно выдыхает, пытаясь маневрировать. Затем лодку кренит, и я упираюсь ладонью в скамью, чтобы удержать равновесие. Вода давит на борта под нами, она больше не спит, напротив — она течет уверенным потоком.

Мой пульс учащается. Это должно быть оно — течение.

Оно мощное и чистое, скрытое под поверхностью, невидимое, если только ты не попал в него. И судя по тому, как лодку тащит следом, несмотря на то, что Грим замедлил греблю, оно должно быть очень сильным.

Я оглядываюсь на «Ноктис», и у меня сжимается грудь. Если оно способно нести такую лодку, то с гораздо большей силой увлечет за собой что-то столь же огромное, как наш корабль.

— Гребите, сухопутные крысы! — кричит Сейбл с мостика, наблюдая, как команда гребет на двух баркасах в сторону течения. Два тяжелых буксировочных троса тянутся от лодок к носу «Ноктиса», связывая их.

Я стою рядом с ним, совершенно бесполезная. Он отказался позволить мне помочь мужчинам грести, объяснив, что это только разорвет мою нежную, тонкую кожу. Мы ходили кругами, споря туда-сюда, пока я не решила, что энергия, которую отнимают у меня эти дебаты, того не стоит. В конце концов, капитан всегда получает то, что хочет, и не то чтобы я не ценила его заботу обо мне.

Я все еще немного влажная после купания, когда Ларк приносит мне мое пыльно-розовое платье. Я благодарю его улыбкой и натягиваю его через голову, а затем снова прислоняюсь к леерам на баке, пытаясь разглядеть, что происходит в воде перед нами.

— Смогут ли они сдвинуть «Ноктис» только с помощью этих маленьких лодок? — спрашиваю я.

— Ага, — Сейбл достает подзорную трубу из петли на поясе и прижимает ее к подведенному сурьмой глазу. — Смогут, и они это сделают.

В тот момент, когда канаты натягиваются, резкий толчок пробегает у меня под ногами. «Ноктис» отказывается сдвинуться, тяжелый и такой же упрямый, как его капитан.

— Гребите! — кричит Сейбл, убирая трубу. — Гребите так, словно от этого зависит ваша жизнь, потому что так оно, черт возьми, и есть!

Люди в баркасах стонут, гребя и пытаясь тянуть «Ноктис». Буксировочные тросы снова натягиваются, вибрируя от напряжения, пока, крайне неохотно, корабль не подается вперед. Вода меняется. Тяга под корпусом, скользящая вдоль киля.

— Течение, — шепчу я.

Сейбл ругается, но когда я смотрю через плечо, на его лице играет несомненная улыбка, и эта его глупая ямочка на щеке становится видна. Он крепко кладет обе руки на штурвал, затем поворачивает его на несколько дюймов, чтобы следовать за тягой под нами, словно сам чувствует ее. Скорее всего, так оно и есть, ибо движение воды, тянущее нас вперед, невозможно не заметить. Когда Сейбл у штурвала, кажется, что он становится единым целым с морем.

В такие моменты кажется, что мы с ним, в сущности, не так уж и отличаемся.

Канаты провисают, когда течение полностью берет нас в свой плен; баркасы отплывают назад, как только «Ноктис» начинает двигаться самостоятельно. Так же быстро, как их спустили, лодки поднимают обратно на борт — команда действует с отработанной легкостью.

Словно по команде, матросы собираются на палубе, шаркая ногами. В воздухе витает ожидание, смешанное с возбуждением, ведь мы снова отправились навстречу нашим судьбам. Несмотря на это, опасность Моря Снов все еще тяжело давит на нас.

— Никто не ложится спать, пока мы не выберемся из этого проклятого моря, — объявляет Сейбл, и команда принимает его приказ парой кивков.

— А теперь по постам. Заставьте ее лететь. — Он передает штурвал Гриму, который принимает его со словами: «Есть, капитан».

— Найтгласс? — окликает капитан того, кто в «вороньем гнезде».

— Глим движется, кэп. На север, — кричит тот в ответ, не оборачиваясь, чтобы не упустить из виду серебристую нить.

Я медленно выдыхаю, и напряжение последних нескольких часов немного отпускает. Впервые за то, что кажется целой вечностью, мы снова следуем за Глимом, навстречу неизвестной судьбе. Нам просто нужно убедиться, что мы больше не погрузимся в проклятый сон.

Когда солнце начинает садиться, окрашивая небо в бирюзовые и пурпурные тона, конца проклятому сном морю все еще не видно. План звучал просто, когда Сейбл объявил его ранее: мы все собираемся на палубе, ужинаем при ровном свете фонарей и празднуем то, что мы все еще живы, до тех пор, пока солнце снова не взойдет. Я потратила время с пользой, готовя фонари к ночи и помогая Ларку с ужином. Кровоточащую рану на затылке осмотрел Хэрроу — по-видимому, это была лишь поверхностная царапина, но она все равно пульсирует каждый раз, когда я двигаюсь.

Вздохнув, я ставлю последнюю наполненную тарелку на длинный импровизированный стол как раз вовремя, чтобы увидеть зеленую вспышку. Солнце исчезает за горизонтом и посылает волну зеленого света; моргни в неподходящий момент — и пропустишь ее. У меня перехватывает горло, когда команда собирается у стола под золотистым светом, который льют на нас фонари. Я пытаюсь не смотреть на их ноги, но терплю неудачу. Их тени мерцают; некоторые частично отделяются, в то время как другие остаются со своими владельцами. Когда я сажусь рядом с Гримом, простое кресло во главе стола остается пустым. Желудок сжимается от беспокойства. С наступлением темноты теперь все иначе, чем день назад. Где Сейбл?

— Девушка, — Мэтч, жилистый высокий пират, который в первый же день бросил меня в камеру, вырывает меня из раздумий. — Он не придет, пока не соберет свою тень.

Я хмурюсь. — Соберет?

— Ага, — он смеется, потянувшись за бутылкой рома. — Ты же знаешь, этот человек упрям. Он полон решимости выследить свою тень. Она ускользнула сегодня днем.

Меня внезапно охватывает зуд — непреодолимое желание встать и отправиться на его поиски. Вместо этого я смотрю в свою тарелку, сглатывая. В прошлый раз все закончилось не лучшим образом, и, если быть до конца честной с самой собой, я не готова снова столкнуться с той стороной его личности. Не сейчас. Даже если я знаю, что мужчина, с которым я встретилась на балконе, на самом деле не был им.

Я закусываю губу. Слишком много вопросов остаются без ответа. Что на самом деле представляет собой его тень, почему они отделяются и не возвращаются, когда это началось. Сейбл, возможно, никогда не ответит на эти вопросы, потому что он не замечает, когда его тень ускользает. Но, возможно, его тень может.

Вопреки протестам Грима, я беру один фонарь и направляюсь к люку, ведущему на нижнюю палубу. Я уже привыкла к крутым ступеням, спускаясь с фонарем в одной руке, вытянутой вперед, чтобы освещать путь. Внизу темнота поглощает корабль целиком. Ни серебристого контура тени, ни намека на нее. Вздохнув, я осторожно иду между штабелями бочек и сундуков, пока не достигаю конца помещения; скрип дерева под моими ногами — единственный звук, который я слышу.

— Сейбл? — спрашиваю я, обращаясь к темноте, зная, что его здесь нет. Если бы он был здесь, я бы почувствовала его.

Тишина. Я покидаю нижнюю палубу через передний люк, вместо того чтобы возвращаться на главную, чувствуя себя немного разбитой. Я поднимаюсь, пока не оказываюсь у самого носа корабля, прямо под баком, и взбегаю по ступеням, словно влекомая силой невидимой нити.

Когда я ступаю на узкую палубу прямо перед бушпритом, меня встречает знакомое покалывание на коже, будто я прошла сквозь невидимую паутину, не заметив этого, пока не стало слишком поздно. Предо мной сидит темная фигура, не двигаясь и не оборачиваясь на мое приближение.

Я осторожно ставлю фонарь, и там, где свет встречается с его темным силуэтом, он слегка подрагивает. Но это не заставляет его броситься бежать, как я ожидала.

— Можно мне посидеть с тобой? — спрашиваю я, голос звучит ровно, но тихо.

— Можно, — отвечает он негромко. Я позволяю звуку его голоса окутать меня, собираю длинные полы платья и осторожно сажусь на прохладные доски рядом с ним.

Сейбл, или, по крайней мере, теневая версия самого себя, смотрит в ночное небо, его взгляд мечется туда-сюда, будто он видит в звездах что-то, чего не вижу я. Теперь, когда я присматриваюсь, мне следовало бы раньше осознать, кто он на самом деле. Темные брови, чуть искривленный нос, та уверенность, с которой он держится. Доказательства были на виду, я просто была слишком слепа, чтобы их заметить.

Вздохнув, я ложусь рядом с ним, достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие, но на таком расстоянии, чтобы наши плечи не соприкасались.

— Давай, — говорит он. — Ты ведь пришла сюда не просто так, верно?

Короткое мгновение я молчу. Вместо этого я перебираю пальцами, глядя на созвездия наверху.

— Да, — шепчу я. — Мне нужно знать правду. О тебе. О Сейбле.

— Я и есть Сейбл.

— Я знаю, — я качаю головой и вздыхаю, проклиная себя за глупость. — Я знаю, что ты — часть Сейбла. Но почему ты здесь, а не с ним? Где бы он ни был.

Краем глаза я вижу, как его грудь медленно поднимается и опускается, словно этот вопрос его ничуть не беспокоит. Словно он действительно дышит, а не просто имитирует дыхание.

— Мне нравится смотреть на ночное небо.

Все вопросы, которые у меня накопились, начинают кружиться в голове, свиваясь в узел слов, которые, я боюсь, будет невозможно развязать, если он продолжит быть таким уклончивым.

— Ты же знаешь, я не об этом. Почему ты здесь, в то время как другая твоя часть активно пытается тебя выследить? Почему просто не… быть там, где твое место?

Его голова поворачивается ко мне, и я повторяю это движение. Черные глаза, отражающие лунный свет, словно стеклянные шарики, смотрят прямо в мои.

— Там, где я сейчас, — это место, где я должен быть, — шепчет он. — А человек, о котором ты говоришь, — это не я. Не по-настоящему.

Я хмурюсь. — Что ты имеешь в виду?

Тень Сейбла вздыхает и снова переводит взгляд на ночное небо, пока я продолжаю смотреть на него.

— Это только сделает всё хуже, — говорит он вполголоса, перетирая переносицу. — Я его тень, но в то же время я его душа. Я — это он. Человек, который сейчас обыскивает корабль, — это всего лишь моя физическая оболочка, сосуд, который содержит меня.

Я позволяю его словам проникнуть внутрь, в самое сердце, и внезапно они ложатся в груди тяжелым, твердым камнем. Камень настолько тяжелый, что, если бросить его в океан, он будет тонуть и тонуть, навсегда исчезнув в пучине.

Он опускает руку от лица; теперь его предплечье почти касается моего.

— Я проклят уже очень, очень давно. Я был первым. Видишь ли, в то время как другие по большей части цельны, — его голос дрожит. Его мизинец мягко касается моего. — Я — нет.

Я закусываю губу, чувствуя, как слезы готовы брызнуть из глаз. Вот о чем он не хотел мне рассказывать, говоря о своей тени. Я бы никогда не подумала, что проклятие влияет на него сильнее, чем на других, или что он чувствует себя таким сломленным.

— Почему ты не можешь вернуться? — спрашиваю я тихо, и вопрос повисает тяжелым грузом, едва слетев с моих губ.

Наступает тишина. Долгое время он не отвечает, его мизинец отстраняется, едва уловимое прикосновение исчезает.

— Это ощущается как умирание, — произносит он наконец, и его голос звучит хрупко и надломленно. — Возвращение не похоже на путь домой, оно похоже на смерть. Вначале это не было больно, но теперь стало почти невыносимо. Так море навязывает свое проклятие. Поэтому я остаюсь снаружи дольше. Теперь даже свет не заставляет меня вернуться.

Видеть его таким — больно для моего сердца. Я не могу найти слов, способных объять эту боль. Я не могу попросить его вернуться в тело Сейбла сейчас, обрекая на такие страдания.

— Пойдем. Я кое-что тебе покажу.

Он внезапно оказывается надо мной, протягивая руку. Я без колебаний вкладываю свою ладонь в его и позволяю его легким пальцам обхватить мои. Крошечные тени, словно дым, обвиваются вокруг них и спиралью спускаются ниже, до самого локтя, оставляя на коже ощущение, похожее на легкий бриз.

Тень Сейбла тянет меня вверх, убирает свою руку от моей, а затем кладет ее мне на поясницу. Тот самый нежный жест, который он совершает всегда.

— Мне следовало бы догадаться, что это ты, — вздыхаю я.

— Ага, — отвечает он, и легкая улыбка касается его губ. — Следовало бы.

Он ведет меня к передней лестнице, ведущей на нижнюю палубу, а затем к корме корабля. В самом конце мы используем другую лестницу, чтобы пробраться в камбуз, затем проскальзываем мимо деревянного стола и поднимаемся по узкой лестнице, притаившейся у задней стены, оказываясь в коридоре под шканцами.

— Куда мы идем? — тихо спрашиваю я, следуя за ним по пустому коридору.

— В мою каюту, — отвечает он, дойдя до двери. Он поворачивает ручку и придерживает дверь, пропуская меня внутрь.

Оказавшись в комнате, он широкими шагами направляется к рабочему столу и берет один из блокнотов в кожаном переплете. Я хмурюсь, осторожно закрывая за собой дверь — не хочу, чтобы кто-то узнал о нашем присутствии, — и подхожу к нему.

— Держи, — он протягивает мне блокнот. — Знаю, ты не умеешь читать, но ты все равно сможешь все понять. Ты довольно умная.

На мгновение я встречаюсь с ним взглядом, а затем забираю книгу из его рук. Кожаный шнурок легко поддается моим пальцам, и, когда я открываю обложку, на страницах обнаруживаются строки, выведенные аккуратными чернилами. Поначалу почерк ровный, но ближе к концу он становится неразборчивым и поспешным, словно у того, кто писал эти строки, заканчивалось время.

— Это мои дневники, — поясняет он.

Я медленно перелистываю страницы, хотя сами слова для меня ничего не значат. И все же я вижу, как много он писал, и вижу, что писал он обо мне. Я узнаю буквы своего имени — мама учила меня выводить их на песке, когда я была маленькой. Когда я переворачиваю страницу, тень Сейбла наклоняется ближе.

— Девушка сегодня поднялась на борт, — читает Сейбл. — Она спасалась от охотников.

У меня перехватывает дыхание. Это запись той ночи, когда я оказалась на корабле. Хотя я до сих пор не помню, как именно я туда попала, я помню, как он сказал мне, что видел, как я это сделала. Палец тени скользит ниже по странице.

— Она утверждает, что она не сирена, но я знаю, что она лжет.

На моих губах появляется улыбка при этом воспоминании. Он знал, кто я такая, с самой первой встречи.

— Сирена.

Вслед за этим идет ряд вопросительных знаков. Следующая страница выглядит совсем хаотично: многие слова растянуты, между строк вписаны примечания.

— Тень ушла.

— Что я, черт возьми, сделал с ней в трюме?

Он говорил мне, что не может толком вспомнить, что делает, когда его тень уходит. Но то, как он пишет об этом сейчас, заставляет мое сердце сжаться. В «вороньем гнезде», спустя несколько дней после того случая в трюме, он сказал мне, что не был собой в тот день, и я помню, что это прозвучало как признание. Теперь всё встало на свои места.

— Моя тень подарила ей платье. По крайней мере, я не помню, чтобы дарил ей его. Становится только хуже.

— Она выглядит в нем прекрасно. Она прекрасна.

На этих словах-комплименте я поднимаю взгляд от дневника к его лицу. Мы встречаемся глазами, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему; внутри разливается тепло и наступает покой. Я не могу поверить, что все это время он думал обо мне именно так, что никогда по-настоящему не считал меня угрозой или тем, кого стоит презирать.

Тень Сейбла снова опускает голову, возвращая внимание к дневнику.

— Помнить: Она помогла нам пройти через Интерамарию, — продолжает он читать для меня. — Я проведу трибунал, когда солнце будет в зените. Надеюсь, тени экипажа будут на месте.

Клянусь морями. Даже это решение было принято, чтобы защитить меня. Он знал, что экипаж с меньшей вероятностью проголосует против меня, если их тени будут при них.

— Моя тень прыгнула за ней прежде, чем я успел это сделать.

При воспоминании о том, как я чуть не утонула, по спине пробегает дрожь. Я помню, как он смотрел на меня прямо перед тем, как прыгнуть, как потемнели его глаза, как невидимая сила толкнула меня вверх, к поверхности, к Сейблу. У меня перехватывает дыхание. Это был он. Всегда он.

Тень переворачивает страницу, продолжая читать вслух:

— Мы вернулись домой. Каилиа, кажется, полюбила Эрис. Она сказала, что мы должны плыть в Море Первой Песни.

Я едва не смеюсь. С самого начала мне казалось, что я ей не нравлюсь — она всегда называла меня Сиреной, а не по имени, — но она начала оттаивать, когда море сказало ей, что наши с Сейблом судьбы каким-то образом переплетены.

— Начало или конец. Я надеюсь, она — мое начало.

Тень Сейбла делает глубокий вдох, и мое сердце начинает биться так часто, что шум крови отдается в ушах. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он продолжает:

— Мы говорили на берегу. Она рассказала мне о своем отце, казненном за пиратство. Даже в такой тяжелый момент мне очень хотелось ее поцеловать. Чтобы показать свою привязанность.

Он хотел меня поцеловать? Жар разливается внутри меня от этой мысли. Но потом я всё испортила, спросив о проклятии. Я жалела об этом тогда, а сейчас жалею еще больше.

Чернила становятся темнее, словно он сильно давил на перо, выводя эти слова:

— Глим вернулся. У меня нет воспоминаний о прошлой ночи. После того как она спросила о проклятии, всё как в тумане. Надеюсь, я не причинил ей боли.

О, Сейбл. Ты не причинил мне боли. Слезы начинают подступать к глазам, и я тяжело сглатываю, пытаясь их сдержать.

— Помнить: У нее моя шляпа.

Я тихо хихикаю. У меня до сих пор есть эта шляпа.

— Мы плывем к Морю Теней. Я уверен, моя тень не останется со мной. Постараюсь держать дистанцию.

Следующая страница. Чернила здесь размазаны, словно писалось в спешке. К последним страницам почерк становится неистовым. Строки повторяются, а затем одно и то же предложение появляется снова и снова, заполняя целые страницы.

— Что там написано? — спрашиваю я.

Тень прижимает палец к бумаге, следя за строкой, пока читает вслух:

— Меня зовут Сейбл Кроу, — говорит он низким голосом. — Я капитан «Ноктиса».

Я вдыхаю сдавленно, и слезы наконец застилают мне глаза. Он сказал мне на балконе, что не помнит своего имени, но я как-то не поставила это под сомнение. Я думала, что сказанное им не имеет значения, потому что его тени не было рядом. Но то, что он записал свое имя в дневнике, подтверждает худшее. Опустошенная, я вся напрягаюсь.

— Ты забываешь? — шепчу я, и дневник едва не выскальзывает из моих пальцев. — Когда твоя тень уходит, ты забываешь, кто ты такой?

— Ага, — кивает Сейбл. — Я забываю, и с каждым разом это становится все хуже, а периоды отсутствия — все длиннее. Я записываю это там, чтобы напоминать себе, хотя мое «безтеневое» «я» редко заглядывает в дневники. Чем дальше я ухожу, тем меньше моя физическая оболочка осознает себя и свои поступки. После того случая с Эшем я боролся изо всех сил, пытаясь удержаться за самого себя. Это сработало, но когда мы плыли через Море Теней, я был беспомощен. Я просил тебя держаться подальше, не искать меня. Мы оба знаем, чем это закончилось.

— Но ты же понимаешь, что произойдет? — одинокая слеза скатывается по моей щеке. — В смысле, ты умрешь, если не снимешь проклятие.

Он выпрямляется и сцепляет руки за спиной. — Я осознаю это.

— Тогда почему? — я бросаю дневник обратно на стол. — Почему ты до сих пор не видишь для себя никакой надежды? Что случилось с твоими словами о том, что ты готов сражаться?

Моя грудь тяжело вздымается, я сверлю его взглядом, впившись ногами в пол, а слезы уже текут потоком.

— Потому что я знаю: судя по тому, как тень Ларка истощила тебя, ты не сможешь вернуть мою. Сегодня, когда ты рассказала мне о соли, питающей твои силы, я понял, что этого будет недостаточно. Не в том случае, если тебе придется возвращать пением тени всех членов экипажа. Это отнимает у тебя часть жизни каждый раз, когда ты используешь свой голос, разве ты не поняла?

Я отвожу взгляд. Конечно, я поняла. Кровь, идущая из носа, то, как сон поглощает меня на более долгий срок, чем обычно, головные боли.

— Я смогу, — шепчу я хриплым голосом. — Я могу сделать это прямо сейчас.

— Я знаю, что ты можешь. — Он берет мое лицо в свои руки и осторожно стирает мои слезы. Это кажется таким неправильным и одновременно самым естественным на свете, словно моя душа узнает его.

— Я боюсь за твою жизнь, — наконец шепчет он, и я беззвучно роняю слезы. — Я никогда не рассказывал тебе о своей матери. Она была морской ведьмой, как и моя сестра. Когда моего отца убили…

Его голос дрожит, и он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде чем продолжить.

— Она пыталась вернуть его. Она использовала больше сил, чем могла удержать, и в конце концов это убило её. Я чувствую, что зашел слишком далеко, и если ты попытаешься вернуть мою тень пением, ты можешь закончить так же, как она. Я не позволю этому случиться.

— Я могу получить больше силы, я могу…

— Убивать больше жестоких людей? — перебивает он меня. — Я видел, что с тобой стало, когда ты утопила Эша. Ты была в ужасе. Я не позволю тебе пройти через это снова только ради призрачного шанса спасти меня, когда я уже потерян.

Он делает глубокий вдох, и его тени мягко ласкают мою щеку.

— Но ты можешь спасти мой экипаж. Потому что проклятие не овладело ими так, как мной.

Даже если бы сон не означал верную смерть, я всё равно не смогла бы закрыть глаза. Я лежала в своем гамаке, глядя на темные балки потолка и прокручивая его слова снова и снова. Мне хочется спорить с этой истиной, но я лишь обманывала бы себя. Возвращение тени Ларка выжало из меня все силы, а экипаж состоит из двадцати человек. Если бы только он позволил мне попытаться вернуть его тень хотя бы раз. Я знаю, это эгоистично, но я хочу спасти его в первую очередь, а уже потом — его команду. Правда о его матери потрясла меня до глубины души, и одна только мысль об этом заставляет мои внутренности сжиматься от боли. Он потерял обоих родителей в трагедии, а теперь несет на себе еще одно тяжкое бремя. Я даже не могу представить, что он чувствует.

Вздохнув, я опускаю ноги с края гамака и на цыпочках поднимаюсь по ступеням к люку. Звук шаркающих шагов над головой заставляет меня облегченно выдохнуть. Экипаж, должно быть, все еще бодрствует. Когда я толкаю люк, слабый свет восходящего солнца пробивается сквозь облака. Кажется, за длинным столом уже давно никого нет — лишь пустые бутылки из-под рома да тарелки, разбросанные по нему. Найтгласс уже на своем посту в «вороньем гнезде», а рядом с ним, где-то в такелаже, висит Сэйнт, чинящий парус, который все еще висит безжизненно из-за отсутствия ветра. Но сильное течение, несущееся вдоль корпуса, заставляет «Ноктис» двигаться с невероятной скоростью, словно корабль полон решимости куда-то успеть.

У штурвала Сейбл и Грим о чем-то спорят, уставившись в карту. Грим немного поворачивает карту, затем прищуривается, словно это поможет ему видеть яснее. У их ног обе тени на своих местах, хотя тень Сейбла подрагивает, словно готова сорваться с места при первой же возможности.

Интересно, помнит ли он, что я разговаривала с ним прошлой ночью? Судя по тому, как он исписывал страницы своего дневника, скорее всего, нет. Чувство вины покалывает кожу. Я знаю, что не должна чувствовать себя плохо из-за того, что прочитала их, ведь он сам мне их показал. И все же мне кажется, будто я нарушила его личное пространство.

Сейбл забирает карту и бросает первому помощнику какое-то ругательство, которое я не могу разобрать с того места, где стою. Он снова поворачивает карту, и его темные брови сходятся к переносице, чем дольше он в нее вглядывается. Серые глаза ловят солнечный свет так, что это напоминает мне лучи, прорезающие густой туман на пиратских островах — тусклые, но в то же время сверкающие. Под ними залегли темные фиолетовые круги — свидетельство бессонной ночи.

Он поднимает взгляд от карты и останавливает его на мне. Я сжимаю губы, стараясь не отводить глаз, чувствуя, что меня только что поймали за тем, что я на него смотрела.

— Эрис! — Ларк появляется передо мной, держа руки за спиной, и вырывает меня из раздумий.

— Привет, Ларк, — улыбаюсь я. — Ты смог не уснуть? Ты не устал?

— Неа, — его грудь выпячивается от гордости. — Я не устал. Я всю ночь ловил рыбу. Пришел дать тебе кое-что.

В следующую секунду он протягивает мне целую свежую рыбину, такую огромную, что ее легко хватило бы на двоих.

— Это тебе, — в его голосе звучит чистое восхищение. — Ты же любишь рыбу, да?

— Да, — отвечаю я, и улыбка расплывается по моему лицу. Этот заботливый подарок согревает мне сердце. — Но, Ларк, почему ты отдаешь её мне? Разве мы не должны отнести её коку и разделить на всех?

Он шире расставляет ноги и протягивает рыбу ближе ко мне.

— Нет. Она для тебя. За то, что вернула мою душу, — он улыбается. — Отец сказал, что ты знаешь о нашем проклятии. Я бы сказал тебе раньше, но он говорил, что это только испугает тебя.

Его взгляд падает на палубу у моих ног.

— Знаю, рыба — скверная плата за душу, — продолжает он, бормоча себе под нос. — Но это всё, что у меня есть.

— Она идеальна. — Я с улыбкой принимаю рыбу; чешуя все еще скользкая и влажная, будто он только что вытащил её из воды. Именно так, как я люблю. — Спасибо.

Он коротко кивает мне, прежде чем взлететь по лестнице к штурвалу. Сейбл позволяет ему подержаться за руль, пока они продолжают изучать карту. У меня сжимается грудь — чувство ответственности накрывает с головой. Он хочет, чтобы я спасла его команду, и верит, что у меня хватит на это сил. Я не могу его подвести. Не подведу.

Я скрещиваю руки на груди и следую за Ларком к штурвалу. Сейбл бросает на меня взгляд через плечо, затем снова сосредотачивается на пожелтевшем куске бумаги. Стоя за его спиной, я незаметно заглядываю в карту. Это та же самая, что была приколота к столу в его каюте. На ней изображено Море Снов, а прямо рядом с ним — Море Теней, наполненное смертью море, через которое мы прошли несколько дней назад. Выше этого края карта обрывается.

— Вы не знаете, куда мы направляемся?

Обе головы резко поворачиваются в мою сторону. Судя по тому, как они на меня смотрят, им не нравится, когда кто-то озвучивает очевидное.

— Я всегда знаю, куда идет этот корабль, девица, — говорит Сейбл, затем постукивает перстнем посередине Моря Снов. — Мы где-то здесь.

— Где именно?

Он приподнимает бровь. — На севере.

— И куда мы держим путь?

Сейбл ведет пальцем дальше вверх, к самому краю карты, а затем за его пределы — в пустоту. В никуда.

Я поджимаю губы и согласно киваю. — Отлично. Значит, мы направляемся прямиком в бездну?

Наступает тишина. Грим проводит рукой по бороде и выпускает воздух сквозь зубы — звук похож на раздраженное шипение. — Вы играете нашими жизнями, капитан.

Сейбл не смотрит на него. Он сворачивает карту и запихивает её обратно в кожаный тубус.

— Это не игра, — говорит он. — Это наш курс. Мы должны продолжать следовать за Глимом.

— Курс в никуда, — огрызается Грим, делая шаг к леерам и указывая на море впереди. — Мы не знаем, что лежит за чертой.

Тогда Сейбл поворачивается, его взгляд становится острым, как бритва, когда он переводит его на своего первого помощника. — Нет, — бормочет он сквозь зубы. — Но что может быть хуже той участи, что ждет нас, если мы не продолжим путь? Если мы доверимся морю, оно приведет нас в Море Первой Песни. А судя по названию, я полагаю, оно как-то поможет Эрис с её песней.

Его слова тяжелым грузом ложатся между ними. Мой взгляд падает на Ларка, который все еще держится за штурвал, глядя вперед и делая вид, что не слышит их разговора, хотя я знаю — он всё слышит. Они никогда не исключают его из своих дел. Ни во время водоворота, ни сейчас, формируя из него пирата, которым он должен стать, чтобы выжить.

Челюсть Грима сжимается, затем он качает головой. — Вы ведете нас в бездну.

Сейбл делает шаг вперед — достаточно близко, чтобы Гриму пришлось запрокинуть голову, встречая его взгляд. — Я лучше умру там, — тихо говорит он, — чем буду гнить в Море Костей, как остальные.

Его слова становятся той последней каплей в бочке, которая переполняет её до краев.

Грим сжимает руки в кулаки. — Вы не можете решать это в одиночку.

Я задерживаю дыхание. Я знаю, что оспаривание решения капитана означает бунт, и знаю, что это делает с командой.

— Могу, — отвечает Сейбл спокойным, контролируемым голосом. — Это проклятие должности капитана. Если только ты не хочешь бросить мне вызов и побороться за это место?

Тишина. Я перевожу взгляд с одного на другого, не зная, что делать. Я снова чувствую себя чужаком, наблюдающим за разговором, который не должна была слышать.

Грим отступает, плотно сжав губы, и уходит, не сказав больше ни слова. Спор затихает, так и оставшись неразрешенным. Я выдыхаю, сдерживая дыхание, и наблюдаю, как Сейбл снова берет управление штурвалом на себя.

— Капитан, — бормочет Ларк, извиняясь, а затем ускользает к ближайшему такелажу, чтобы присоединиться к отцу в «вороньем гнезде».

Я не смею проронить ни слова, пока «Ноктис» продолжает стремительно мчаться по воде. Он принял решение за всех нас. С этим ничего не поделаешь.

Я уже готова уйти, повернувшись к нему спиной, когда он заговаривает, заставляя меня замереть на месте.

— Ты разговаривала с моей тенью, — говорит он резким тоном. Это не обвинение, но и не вопрос.

Я поднимаю взгляд, но пока не поворачиваюсь к нему, хотя понимаю, что конфронтация неизбежна и необходима.

— У меня было предчувствие, — продолжает он уже тише. — А я не люблю оставаться в неведении.

На мгновение я подумываю уклониться от ответа. Даже солгать. Притвориться, что не понимаю, о чем он. Я не хочу заставлять его говорить об этом второй раз, снова протаскивать его через эту боль. Но я знаю, что это нужно сделать, что этот разговор должен состояться между нами, а не только между мной и его тенью.

— Да, — говорю я. — Разговаривала.

Он не встречается со мной взглядом. Он смотрит вперед, сжимая штурвал с такой силой, что его костяшки белеют.

— Что он тебе сказал?

— Что возвращение к тебе ощущается как смерть, — произношу я наконец. — Что оставаться в стороне — меньшая боль, чем возвращаться.

Сейбл медленно выдыхает, его ресницы на мгновение опускаются на щеки, прежде чем он, наконец, поворачивается ко мне.

— И? — спрашивает он.

— И то, что он не верит, что тебя можно спасти.

Его челюсть сжимается.

— Ты рассказала мне о своей матери, — продолжаю я, и голос мой звучит твердо, несмотря на то, как ноет в груди. — И о том, что боишься, что я закончу так же, как она.

Он делает шаг ближе, сокращая расстояние между нами, но в этом движении нет мягкости. Лицо его почти полностью лишилось красок.

— Это правда? — удается мне произнести, и грусть, быстро нарастая, пронизывает привычный гул у меня под ребрами. — Ты думаешь, я умру, если попытаюсь спасти тебя? И что ты предпочел бы исчезнуть?

Его глаза темнеют. — Ты думаешь, самопожертвование все исправит?

— Я думаю, что ты стоишь того, чтобы за тебя бороться, — говорю я, и всё, чего мне сейчас хочется, — это обнять его и прижать к себе.

В наступившей тишине моей щеки касается легкий ветерок, отчего я вздрагиваю. Спустя мгновение мои волосы разметает в сторону.

Мои глаза расширяются.

Ветер.

Сейбл, кажется, настолько погружен в свои мысли, что даже не замечает его; его грудь теперь часто вздымается, а темные кудри танцуют на голове, напоминая мне вихри его тени.

— Мой экипаж на первом месте, — говорит он наконец. — Всегда.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. — Ты хочешь, чтобы я спасла всех остальных, а тебя позволила забрать морю?

— Да, — отвечает он без колебаний. Уверенность и категоричность в его голосе бьют словно под дых.

— Пообещай мне, — продолжает он. — Пообещай, что сначала спасешь их. Что не станешь подвергать себя опасности ради меня.

Гул у меня под ребрами усиливается, и я прижимаю руки к животу, чувствуя, как он становится настойчивым.

— Я не могу это пообещать, — качаю я головой. — Я не помогу тебе стереть самого себя.

Его взгляд смягчается, совсем чуть-чуть, лишь на одно мгновение. — Дорогая, ты должна. Я зашел слишком далеко.

Я не отвожу глаз, сердце колотится, тяжесть всего сказанного давит на меня, подпитывая пульсацию под ребрами и вызывая дурноту.

— Я клянусь сначала спасти твой экипаж, — говорю я медленно. — Но после того, как я верну пением последнюю тень из этой команды, я клянусь морями: я буду петь и вырву твою тень обратно к тебе.

Долгую минуту он изучает меня.

— Я хочу видеть тебя целым, — шепчу я. — Я хочу снова увидеть ту твою версию, которую встретила во сне.

Проходят секунды. Его взгляд мечется туда-сюда, в нерешительности, прежде чем он сцепляет руки за спиной и выпрямляется.

— Да будет так… — его глаза скользят мимо моего плеча, к Глиму. — Но нам нужно усилить твою мощь.

Я сглатываю, чувствуя облегчение от того, что он позволил мне хотя бы попытаться его спасти.

Я теряю счет дням, которые провожу в воде. Поначалу я пытаюсь считать их по смене света над палубой, по тому, как небо меняет свой оттенок с бледно-золотого на глубокий синий и обратно. Но время в Море Снов, кажется, течет не так, как обычно, и вскоре этот способ становится ненадежным.

Поэтому я вовсе перестаю считать и забираюсь в неглубокую лохань на главной палубе, которую Сейбл приказал наполнять морской водой снова и снова.

Из-за недостатка сна всё, что я знаю и чем стала, — это соль.

Соль в моих волосах, которые затвердевают, пока пряди не слипаются. Соль, засыхающая на коже, коркой покрывающая плечи и ключицы там, где чешуя не защищает их, скапливающаяся во впадинке у горла и на изгибе ребер.

Я отмокаю в ней часами, иногда по несколько раз в день, а потом закрываю глаза, чтобы поспать хоть немного.

Мы спим по очереди. Кто-то всегда стоит на вахте, пока другие отдыхают, и этот же человек следит за тем, чтобы ты проснулся, когда придет время. Мы не можем рисковать и спать все разом, пока находимся в Море Снов. Но даже когда усталость тянет меня вниз, мои мысли кружатся, как беспокойная птица в воздухе, не находя покоя. Я лежу без сна в своем гамаке по ночам, глядя на потолочные балки, слушая, как корпус корабля рассекает найденное нами течение. Вместе с ветром судно движется быстрее, чем, казалось бы, должно быть способно.

Такое чувство, что у нас заканчивается время.

Это значит лишь то, что на следующий день я буду оставаться в воде дольше, пока гул за ребрами не станет сильнее, мощнее. Он ощущается иначе, чем тогда, с Крысой. Когда я утопила его, сила нахлынула на меня подобно потопу. Здесь же она собирается и просачивается тонким, ровным ручейком.

С каждым днем соль вытягивает из меня больше сил и вливает в ответ еще больше. Но это больно. Мои суставы ноют и стягиваются с каждым днем, будто тело — это сосуд, слишком маленький, чтобы вместить столько мощи.

Сейбл всегда следит за тем, чтобы чистое сухое полотенце ждало меня каждый раз, когда я выхожу из лохани; он кладет его аккуратно сложенным на одну из ближайших бочек — так же заботливо, как когда-то, целую вечность назад, подавал изумрудное платье, которое принесла его тень.

Только сегодня Сейбл приносит полотенце сам.

Он наблюдает, как я выбираюсь из лохани, морская вода стекает с моего тела, с волос, образуя маленькую лужицу у моих ног. Он расправляет полотенце, делает шаг ближе и осторожно накидывает его мне на плечи, затем укутывает.

— Найтгласс кое-что заметил, — говорит он, медленно и мягко растирая полотенцем мои плечи.

Я проглатываю свое замешательство, сосредоточившись только на его руках. Несмотря на комфорт, который дарит его прикосновение, кажется, что он готовит меня к чему-то.

— Что там? — спрашиваю я.

— Мы пока не знаем, — он вздыхает. — Похоже на гигантскую стену.

Я бросаю взгляд через его плечо на открытое море. Вдали горизонт пересекает белая полоса. Даже издалека видно, что она бесконечно тянется к небу, прежде чем исчезнуть в облаках. По крайней мере, это не гигантский водопад.

— Это лучше, чем бездна, — шепчу я.

Уголок его губ приподнимается.

Я просыпаюсь от звона металла. Моргая, я фокусирую взгляд на мужском силуэте: он стягивает рубашку через голову. У его ног стоит фонарь, окрашивающий комнату в мягкое золотистое сияние.

Мои глаза расширяются, когда я вижу, как он приспускает бриджи, обнажая крепкие, мускулистые бедра. Тень, которую он отбрасывает, кажется бледной и противоестественно растянутой на другой стороне каюты. Я не могу заставить себя отвести взгляд, плотно сжимаю губы и начинаю натягивать простыню на лицо.

— Я знаю, что ты проснулась, — говорит он низким голосом, отчего я вздрагиваю. — Ты храпела, когда я вошел, а теперь затаилась, как мертвая. Я старался не разбудить тебя, но…

— Все в порядке, — перебиваю я, и мой голос едва слышен. Я опираюсь на руки и подтягиваю одеяло к груди. Никто из нас не произносит ни слова, момент между нами густой в воздухе, словно мед.

Матрас проседает под его весом, когда он забирается в постель рядом со мной. Простыня всего одна, но он не тянет ее на себя. Вместо этого он ложится на спину и устремляет взгляд в потолок, лишь слегка прикрытый краем ткани.

— Ты ведешь себя глупо, — говорю я, приподнимая одеяло и накидывая его ему на грудь.

Сейбл с шумом поворачивает голову и устремляет глаза на меня.

— Я пытаюсь быть джентльменом.

— Ты пират, — возражаю я. — Разве это не противоречит твоей натуре?

— А разве спать в одной кровати с пиратом не противоречит твоей натуре?

Уголки моих губ приподнимаются в улыбке, я пожимаю плечами. Он прав. Мы давно перестали позволять тому, «кем мы являемся», определять наши поступки и чувства друг к другу. Спина расслабляется на матрасе от этой мысли, тепло окутывает меня, пока мы привыкаем друг к другу.

— И что, по-твоему, там снаружи? — спрашиваю я вполголоса.

Сейбл сглатывает. — Хотел бы я знать. Не думаю, что проход откроется или приведет нас куда-то еще. Здесь ничего нет, кроме воды. Это выглядит как…

— Чрево моря?

— Я хотел сказать «гигантская пещера», — смеется он тихо. — Но да, это описание подходит довольно хорошо.

Я кусаю губу. — А что насчет Глима?

— Он перестал двигаться. Он… есть, но тусклый и пульсирует. Мы бросили якорь на ночь, команда измотана.

— Мы прибыли? Мы в Море Первой Песни? — я пытаюсь сдержать волнение, но улыбка все равно расползается по лицу.

Это было бы логично, учитывая, как хорошо стены пещеры отражают каждый звук. Если бы я использовала свою сиренью песню здесь, я уверена, эхо приумножило бы её, а вместе с тем — и мои силы.

— Да, — вздыхает он. — Но мы не можем оставаться здесь долго. У нас заканчиваются припасы… а мне нужно плыть домой.

— Домой? — шепчу я, и голос мой звучит тонко, когда истина тяжелым грузом ложится мне на грудь. Я знаю, что значит «плыть домой». Я видела это собственными глазами.

— Проклятие. У меня не осталось времени, дорогая. Море зовет меня обратно домой с тех пор, как мы проснулись от того сна. Я пытался сказать тебе, что я зашел слишком далеко.

Его слова бьют под дых, выбивая дух, и внезапно я вспоминаю слова его тени, словно это было вчера, вместе с плеском воды, когда тела пиратов прорывали поверхность.

Кто-то пытается убежать. Но это не имеет значения, когда море решает, что пришло время. Они плывут домой, чтобы следовать его зову.

— У меня пока недостаточно сил, я не могу… То есть, я не знаю, смогу ли. Я могу принять еще одну соляную ванну, я могу…

— Ты готова, Риса, — говорит он, и его голос звучит настолько уверенно, что я почти верю ему. Он подносит мои пальцы к губам и целует их; от этого мимолетного прикосновения по моей коже пробегает дрожь. — Завтра ты вернешь пением тени экипажа. Я знаю, ты сможешь.

Никто из нас не решается озвучить то, что мы оба понимаем: у меня может не хватить сил спасти их всех, даже с помощью эха и той мощи, что вибрирует внутри пещеры.

— Сейбл…

— Не надо, — обрывает он, голос его резок. — Не извиняйся за то, что еще не случилось, маленькая сирена. Мы здесь. Мы живы. Мы дышим.

Он берет мою руку и мягко кладет её себе на грудь, накрывая своими пальцами. Его сердце стучит у него под ребрами — ровный ритм, который вскоре синхронизируется с моим. Сокращающиеся мышцы перекачивают кровь по его телу так же, как сила пульсирует в моем. Закрыв глаза, я поддаюсь порыву и кладу голову ему на грудь, чтобы не только чувствовать, но и слышать биение его сердца.

Живой. Его тело теплое, а не холодное. Он не собирается перелезать через леера в Море Теней, он не собирается тонуть. Его кости не станут частью той коллекции, что покоится на дне морском. Не если я могу этому помешать. С тихим выдохом Сейбл обвивает меня руками, а я обнимаю его, и мы лежим, считая синхронные удары наших сердец.

В этот самый момент я решаю, что сделаю всё, лишь бы не потерять его. Я не приму судьбу, в которой его нет рядом со мной, судьбу, в которой он не стал целым.

— Есть еще кое-что, что я хочу тебе сказать, — произносит он, и его голос внезапно дрожит.

Я медленно поднимаю голову, вглядываясь в его лицо: его серые глаза в мягком свете фонаря теперь кажутся ореховыми.

— Если завтра тебе не удастся вернуть мою тень пением, — он делает глубокий вдох, — я хочу, чтобы ты знала: я никогда не жалел о том поцелуе. И я никогда не жалел о том, что прикоснулся к тебе на той песчаной отмели.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он сжимает мою руку, заставляя меня снова замолчать.

— Ни на одну секунду я не пожалел о встрече с тобой, Риса, — продолжает он. — На самом деле, ты пленила меня с того самого первого мгновения, как стояла там, в своей белой ночной сорочке, такая неземная, такая… прекрасная.

Обожание вспыхивает в его глазах, и я забываю, как дышать. Его брови сходятся к переносице, а стук сердца ускоряется.

— Я пытался сопротивляться, пытался избегать тебя, заставить тебя возненавидеть меня, — говорит он и отводит взгляд, но лишь на секунду, прежде чем наши глаза снова встречаются. — Моя тень не могла. Моя душа тянулась к тебе, и я знал: я обречен желать ту, которую никогда не смогу иметь.

— Даже не смей прощаться со мной сейчас, пират, — всхлипываю я, и слезы свободно текут по моим щекам на его грудь. — Даже не смей, Сейбл.

— Как бы я хотел, чтобы у нас было больше времени, моя маленькая сирена. Как бы я хотел увидеть мир вместе с тобой, осыпать тебя платьями и золотом. Я приводил бы тебе мужчин, чтобы ты их топила, если бы ты просила, и даже больше.

Я шмыгаю носом, когда он кладет ладонь мне на щеку, стирая слезы большим пальцем.

— Я хочу, чтобы ты знала, — говорит он, и его сияющие глаза прикованы к моим. — Бывали дни, когда я забывал свое имя, но я никогда не забывал твое.

Мир уходит у меня из-под ног, словно песок, уносимый приливом. Мои губы дрожат, слезы всё еще текут по лицу. Он ловит каждую из них, стирая, прежде чем она коснется моих губ. Всё это время он не презирал меня. Он не боялся меня. Он пытался сдерживаться, зная, что его судьба в конце концов заберет его.

— Тогда поцелуй меня, — шепчу я. — Мы всё еще здесь. Мы живы. Так поцелуй меня.

Его глаза расширяются от удивления; он откидывается назад и выпускает долгий вздох. Он улыбается. Одной рукой придерживая мою голову, а другой обнимая за бедро, он переворачивает нас в простынях. Теперь его голова нависает над моей. Он прикусывает губу, ожидая позволения.

Я обвиваю ногами его тело, притягивая ближе. Кажется, все те оковы, что он на себя наложил, лопаются, и его рот накрывает мой в жадном поцелуе. Он не нежный — он поглощающий, словно он хочет наверстать время, которого у нас, скорее всего, никогда не будет.

Когда его зубы скользят по моей нижней губе, я стону в поцелуе. Мой рот открывается для него, и его язык проникает внутрь, лаская мой. Сильные руки движутся по моим бедрам, поглаживая поверх тонкой ткани платья, а затем все ниже, ниже, ниже, пока его пальцы не проскальзывают под подол.

Сейбл прерывает поцелуй, прижимаясь губами к моему плечу, пока кончики его пальцев касаются самой кромки моей груди. Каждое едва уловимое прикосновение его губ к моей коже ощущается как маленькие молнии, пронзающие всё моё естество. Его рука поднимается выше, пока он не накрывает мою грудь, не прекращая целовать мои плечи, ключицы, горло. Я выгибаю спину навстречу его прикосновениям, желая большего. В отчаянии я запускаю пальцы в его густые волосы и тяну на себя.

Звук, который он издает, заставляет меня почти потерять контроль. Я готова взмолиться, когда он отстраняется и наконец стягивает с меня платье через голову. Сейбл откидывается назад, чтобы посмотреть на меня, чтобы словно съесть меня глазами, прежде чем склониться и накрыть мой сосок ртом. Когда его язык обводит его, я ахаю, напрягаясь и извиваясь под ним.

Одним резким движением Сейбл перехватывает мои запястья и прижимает их к матрасу над головой. Я ахаю и пытаюсь вырваться, но он крепко удерживает их, не давая мне пошевелиться. Когда я смотрю на него, наши взгляды встречаются.

— Мы сделаем это один раз, — говорит он, и по его лицу разливается дьявольская улыбка. — Так что я позабочусь о том, чтобы мы сделали всё как надо. Замри для меня.

Прикусив губу, чтобы сдержать стон, я сдаюсь и киваю. Всё, что я хотела сказать, замирает у меня на языке, когда он принимается сосать мой сосок, а я подаюсь бедрами навстречу его телу.

— Такая нетерпеливая, — бормочет он между поцелуями, и его зубы теперь царапают чувствительную кожу. — У нас вся ночь впереди, любовь моя. И я намерен использовать каждую её минуту. Потому что я эгоист.

Теперь он целует мой живот, пупок, пока его руки не покидают мои запястья, чтобы вместо этого схватить меня за бедра. Его темные кудри теперь между моих ног, его губы парят над кожей моих бедер, но не касаются их.

Я подаюсь бедрами вверх, к нему, чтобы он наконец коснулся меня там. Сейбл в ответ стонет и прижимает мои бедра к матрасу рукой, удерживая меня на месте.

Первое же прикосновение его языка к моему чувствительному бугорку поджигает меня изнутри.

Стон срывается с моих губ, я вцепляюсь в одеяло, в подушки, во всё, что меня окружает, чтобы не потерять рассудок, пока он начинает облизывать складки кожи длинными, мучительными движениями.

— Сейбл… — я ахаю, но это лишь делает его еще более настойчивым. Внутри себя я чувствую перемены: как похоть разжигает и питает силу у меня под ребрами. Теперь она горит ярко, вибрируя жизнью и поднимаясь всё выше и выше, подобно волне, накатывающей на берег.

Затем его язык проникает в меня, заставляя всхлипнуть.

— Пожалуйста, — шепчу я, теряясь в тумане, даже не осознавая, о чем умоляю.

Но он знает. Его пальцы заменяют язык, медленно проникая внутрь, пока язык снова ласкает мой клитор. Еще одно движение — и я содрогаюсь, словно волна, разбивающаяся о скалы. Мои бедра выгибаются, всё тело бьется в конвульсиях, но он продолжает прижимать меня к кровати и поглощать.

Он доводит меня до предела, и я достигаю пика снова, задыхаясь и тяжело дыша, пока звезды не взрываются перед глазами, заполняя потолок каюты. Только когда мои мышцы обмякают, а тело становится податливым, он отстраняется. Краем глаза я вижу, что его тень частично отделилась и наблюдает за мной с нескрываемым интересом.

— Сейбл…

— Все хорошо, — заверяет он, оставляя мягкий поцелуй на моем животе. — Я не цел, но настолько, насколько это вообще возможно.

Я киваю, все еще паря между вершинами наслаждения, и обвиваю ногами его голову. Пряди его темных волос упали на лицо, и, клянусь морями, он выглядит восхитительно.

— Ты сейчас думаешь о том, чтобы пожрать меня? — спрашивает он, и медленная усмешка расползается по его лицу. — Мне стоит беспокоиться?

Я шиплю, обнажая свои острые клыки. — Стоит, если ты не уложишь меня прямо сейчас, капитан.

— Капитан, — бормочет он, снова забираясь на меня. — Мне нравится, как это слово звучит из твоих уст.

Одной рукой он спускает свои льняные штаны, и его твердая плоть освобождается. Я сглатываю при виде этого — такая мощная, бархатистая, именно то, что мне нужно. Когда он позволяет головке скользнуть по моей влажной глубине, я издаю тихий стон.

— Я хочу тебя, — шепчу я, подаваясь бедрами навстречу, пытаясь притянуть его ближе. — Я хочу тебя внутри себя, Сейбл, хочу раствориться в тебе.

Что-то вспыхивает в его взгляде, и он разводит мои ноги шире, прежде чем подтолкнуть свой член к моему входу.

Затем, невероятно медленно, он входит в меня, заполняя до краев и давая мне время привыкнуть. Я тихо стону, когда он склоняется, чтобы накрыть мои губы жгучим поцелуем. Он входит глубже, заставляя мои пальцы ног поджаться, а бедра — подняться навстречу его движениям.

Когда он достигает самого дна, я вижу искры перед глазами.

Он отрывается от моих губ, его взгляд внимательно изучает меня. — Ты в порядке?

— Да, — говорю я, задыхаясь, и обвиваю одной ногой его бедро.

— Хорошо. Потому что это предел того, как долго я могу себя сдерживать.

Медленно он отстраняется, прежде чем снова войти, его бедра встречаются с моими. Клянусь морями, он заполняет меня так глубоко и полно. Он берет более быстрый темп и запрокидывает голову, издавая стон. С каждым толчком мои собственные стоны становятся всё громче, всё неистовее.

Сила, вибрирующая во мне, кажется, вот-вот вырвется наружу. Почему-то мне нужно, чтобы он был еще ближе, поэтому я хватаю его и тяну вниз, в отчаянный поцелуй. Наши языки сплетаются в танце, которому никто из нас никогда не учился, но который мы осваиваем до совершенства. Поцелуй превращается в легкие покусывания, в нечто голодное и первобытное.

Мы целуемся, пока он ритмично двигается, заставляя меня дрожать под ним. Волны наслаждения продолжают нарастать и разбиваться, словно он точно знает, какой задать темп, как заставить меня извиваться под ним в этом ритме.

С моим очередным оргазмом Сейбл достигает своего, глубоко проникая в меня и замирая. Он стонет, и его руки, словно в безумии, ласкают мое тело. Когда он обессиленно опускается на меня, я с радостью принимаю его тяжесть, тепло его кожи, сливающейся с моей. Я не знаю, где заканчивается мое тело и где начинается его, и мне хочется остаться здесь, с ним, навсегда.

Вместе с желанием и этой близостью приходит разрушительная правда: завтра я могу потерять этого мужчину. Этого человека, этого пирата, к которому я привязалась. По которому тосковала. Которого полюбила.

Когда он снова поднимает голову, чтобы встретить мой взгляд, слеза скатывается из моих глаз. Сейбл склоняется и целует её, а затем снова мягко прижимается губами к моим, оставляя на них привкус соли.

Затем он медленно отстраняется и обвивает руками мое тело, прижимая меня к себе. Некоторое время никто из нас не шевелится, наше дыхание все еще неровное, и весь мир сужается до этого тихого пространства между нами.

— Пообещай мне, что не будешь оплакивать меня, — шепчет он. — Я никогда не был создан для долгой жизни. Найди утешение в том, что я буду с морем.

Он даже не подозревает, что единственное, в чем я нахожу утешение, — это звук его бьющегося сердца.

Простыни рядом со мной еще теплые, когда я просыпаюсь, но Сейбл ушел. Я сажусь в постели, оглядывая каюту, но его нет и за столом. Паника поднимается во мне, смешиваясь с печалью, которую приносит его отсутствие. Неужели он не знает, что нельзя оставлять женщину одну после проведенной вместе ночи?

Невежественный, неотесанный пи…

Дверь с грохотом распахивается, и Сейбл входит внутрь, держа в одной руке ведро, а в другой — тряпку. Он что-то ворчит себе под нос, прежде чем его глаза останавливаются на мне.

— А. Ты проснулась, — говорит он, подходя к кровати, ставя ведро и стягивая простыни с моего обнаженного тела, словно это самая естественная вещь в мире.

Мой резкий вздох заставляет его замереть на месте.

— Теперь ты решила поиграть в скромницу? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Дорогая, прошлой ночью я был между твоих бедер. Я хочу привести тебя в порядок.

Жар приливает к моим щекам.

Сила отзывается жадным потоком, словно бочка, переполняющаяся водой, когда в нее бросают что-то тяжелое. Она скользит сквозь меня, подобно течению, нашедшему свой путь, заполняя пространства в моем теле, которые кажутся слишком маленькими, чтобы удержать ее. Мои руки леденеют, когда она давит на мои, рожденные морем кости.

Сейчас.

Я должна петь сейчас, дать ей выход, как я делала, когда пела для Сейбла.

Я открываю рот и выпускаю первую ноту на свободу. Она вибрирует, проходя сквозь ребра и позвоночник, через подошвы ног, уходя вглубь корабля, словно пытаясь найти дорогу обратно в воду.

Пещера возвращает звук мягким эхом. Оно удваивается, утраивается, а затем повторяется снова и снова, подобно тому, как часто звучал голос тени Сейбла. Я понимаю, что это не совпадение. Это место создано для песни сирены.

Глаза Мэтча расширяются, когда его тень устремляется вперед, полностью отделяясь от его фигуры. Она тянется ко мне без колебаний, словно знает, чего я пытаюсь добиться. Его темные руки вцепляются в мое плечо, как тонущий человек, отчаянно хватающийся за воздух в попытке выжить.

Это ощущается как смерть.

Я вспоминаю слова тени Сейбла и натягиваю еще одну струну своей силы. Мой голос звучит твердо, пока я фокусируюсь на Мэтче, на его физическом, дрожащем теле. Вернись домой. Я пытаюсь приказать, но тень сопротивляется притяжению моей песни, извиваясь и корчась в захвате моей магии.

Мэтч стискивает зубы, когда его тень наконец отпускает меня и бросается к нему.

Из его груди вырывается звук — сдавленный стон, подтверждающий его боль.

Голос Сейбла прорезает воздух:

Охотник делает шаг ко мне с недобрым намерением, его сапоги скользят по крови, растекающейся по доскам между нами. Я вижу тот самый миг, когда он понимает, кто я — и что я такое, — прежде чем его взгляд опускается на мое горло, туда, где мой голос все еще тихо вибрирует. Его пальцы крепче сжимают рукоять клинка. На его лице нет ни тени колебаний, никакой неуверенности человека, терзаемого вопросами морали перед тем, что он собирается совершить.

Я вонзаю пальцы глубже в щели между досками, глядя поверх его плеча. Еще больше сапог ступают на палубу, еще больше людей переваливаются через борт, когда охотники забираются на корабль с обнаженным оружием. Я с внезапной тошнотворной ясностью осознаю, что у нас не было ни единого шанса против них. Они ждали, они следили и выбрали именно тот момент, когда мой голос был наиболее слаб, а наша защита — минимальна, чтобы нанести удар.

Нас меньше.

Мы не готовы.

Мы здесь умрем.

Это осознание давит на грудь удушающим грузом, и я остро чувствую, каким хрупким стало мое тело, как истощилась сила внутри меня после всего того, что я уже отдала экипажу.

Я жду, что он сократит оставшееся расстояние и вонзит клинок прямо мне в сердце, прежде чем кто-то успеет до меня добраться. Прежде чем Сейбл успеет меня спасти. Но охотник не двигается.

— Капитан приказал взять тебя живой, — сплевывает он. — Это приносит наибольшую прибыль. Вижу, у тебя появились новые блестящие чешуйки.

Его взгляд падает на мои ноги.

Страх пузырится в желудке, прежде чем скрутить его так сильно, что палуба кренится у меня под ногами. Застыв, я наблюдаю, как он вытаскивает грязную тряпку из своих бриджей, нависая надо мной. Я прижимаюсь спиной к мачте, словно пытаясь слиться с ней, если постараюсь достаточно сильно.

Сила внутри меня исчерпана, и все же я задаюсь вопросом, что произойдет, если я потянусь к ней, несмотря ни на что.

Когда он наклоняется, чтобы схватить меня, я дергаю за струны своей песни и открываю рот. Горло пронзает боль, когда первая нота вырывается наружу, и она пропитана привкусом железа. Кровь течет по губам, стекает на подбородок, прилипая к коже медленными, тяжелыми каплями, пока я пытаюсь вдохнуть воздух в легкие. Я выплевываю её, чтобы не захлебнуться, упираясь обоими ладонями в окровавленное дерево.

Он смеется, и слезы застилают мне зрение.

Я поднимаю голову ровно настолько, чтобы увидеть, как он стоит там, расслабленно держа клинок в руке, его плечи опущены с той легкой уверенностью человека, который знает, что исход этого боя уже предрешен. Его глаза с открытым удовлетворением скользят по мне, пока изо рта продолжает течь кровь.

— Это всё? — спрашивает он.

Ты слаба. Море шепчет мне на ухо, и на мгновение я верю ему. Верю, что всё так и закончится — на руках и коленях, в смеси крови Сейнта и моей собственной.

Да, я слаба.

Но это не значит, что я не могу быть храброй. Я выживала так долго не для того, чтобы всё закончилось здесь, в руках людей, от которых я бежала всю свою жизнь. Я предпочту умереть, чем позволю им сорвать хоть одну чешуйку с моего тела.

Мои пальцы дрожат. Что-то шевелится под кожей, медленное давление на кончиках пальцев, словно нечто, глубоко зарытое в моих костях, пытается вырваться на свободу.

Затем расцветает боль, и мои ногти подаются вперед, удлиняясь за пределы возможного, истончаясь в прозрачные, изогнутые острие, которые едва заметно поблескивают в тусклом свете.

Когти.

Я медленно поднимаю взгляд на него. Улыбка на лице охотника гаснет, когда он их видит. Мой рот растягивается в усмешке, которая не принадлежит той женщине, которой я была еще несколько недель назад.

Его глаза расширяются.

Слишком поздно.

Моя рука выбрасывается вперед с естественной точностью, быстрее, чем он успевает среагировать. Мои когти чисто врезаются в заднюю часть его ноги, чуть выше пятки, глубоко вонзаясь в толстое сухожилие и полностью перерезая его.

Он кричит, и этот крик — музыка для моих ушей.

Звук исторгается из него, когда его тело оседает, ноги подкашиваются, и он с силой падает на колени. Клинок, который он держал мгновение назад, бесполезно гремит по палубе.

Кровь льется из раны. Яркая. Горячая. Живая.

Да, — снова шепчет море.

Мои руки без колебаний погружаются в нее, пальцы тонут в этом тепле, пока инстинкт полностью берет верх, направляя меня. Я провожу окровавленными ладонями по своей коже, размазывая кровь по рукам медленными, осознанными движениями, словно нанося боевую раскраску.

Сирена пробуждается, а вместе с ней — и моя сила.

Она врывается в меня с внезапной яростью, заполняя тело, вытесняя ту слабость, что жгла меня еще мгновение назад. Сила возвращается ко мне непокорными, пульсирующими толчками, становясь всё интенсивнее по мере того, как страх начинает блестеть в глазах охотника.

Он пытается отползти.

Я позволяю своему голосу подняться снова, и в этот раз он не дрожит. Нота звучит низко и уверенно, мгновенно вибрируя в его теле, плотно обвивая его слабеющую волю, пока он не замирает. Когда его руки безвольно падают по бокам, я понимаю, что мой приказ глубоко укоренился в его сознании.

— Встань.

Его изувеченная нога бесполезно волочится следом, когда он заставляет себя подняться, лицо его бледно от агонии. Дрожа, он поворачивается к борту и делает медленные, покорные шаги.

Под ним простирается море — черное и бесконечное, чью гладь нарушает лишь неистовая качка кораблей. Вокруг меня безжалостно продолжается битва, лязг стали о сталь резкими вспышками разрезает воздух. Где-то слева от меня человек вскрикивает, прежде чем звук внезапно обрывается, сменяясь влажным стуком чего-то тяжелого, упавшего на палубу.

Я знаю, что это был кто-то из наших, даже не глядя.

Охотник шатается, стоя над водой, его пальцы сжимают поручни так, словно какой-то последний инстинкт борется за возвращение к нему. Но я не отпускаю его из-под своего контроля.

— Прыгай.

Я отдаю приказ, и он разжимает руки. Его тело падает в темноту с глухим, далеким всплеском, который почти мгновенно растворяется в грохоте битвы. В тот момент, когда он исчезает, сила с неистовой яростью возвращается ко мне, опьяняя чувства сладким вкусом смерти и чистой, нефильтрованной мощью.

Я больше не чувствую слабости.

Запах крови и пороха наполняет воздух вокруг, толстый и удушливый, отравляя мои легкие с каждым вдохом. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, что разворачивается передо мной.

Грим в нескольких шагах, его фигура зажата в жестоком бою сразу с двумя охотниками. К моему удивлению, он орудует топором, а не мечом, оттесняя нападавших. Но он замедляется, и его искаженное гримасой лицо — явный признак истощения.

Один из охотников делает низкий выпад, Грим блокирует удар, но второй заходит ему за спину и поднимает оружие высоко над головой.

Я возвышаю голос, концентрируясь только на нем. Нота вырывается из груди, чисто прорезая хаос, и находит охотника как раз в тот момент, когда его клинок начинает движение вниз. Он замирает, тело цепенеет прямо в движении, когда звук проникает глубоко в хрупкий центр его сознания.

Грим замечает его теперь, недоумение вспыхивает на его лице, когда охотник отступает от него вместо того, чтобы атаковать.

Иди.

Боль выбивает воздух из легких, а сухость стягивает кожу, заставляя нежную поверхность моей чешуи твердеть и ныть.

Я не помню пути сюда.

Остались лишь фрагменты — разрозненные куски без порядка и смысла. Воздух был удушающим в трюме корабля, где они держали меня в тесной клетке, словно беспомощную рыбу. Они время от времени небрежно плескали на меня соленой водой, едва ли достаточно, чтобы поддерживать жизнь. Влага испарялась слишком быстро, и я несколько раз была на волосок от смерти, спасаясь лишь благодаря кружкам воды, которые они выливали на меня.

Я всегда представляла день своей трансформации самым счастливым днем в жизни, и, по правде говоря, никогда не переставала цепляться за эту надежду. Какое-то время, совсем недолго, так оно и было. Тот самый первый проблеск, та блаженная боль, вид мерцающей чешуи — всё это ощущалось как начало моей настоящей жизни.

Но, возможно, это было началом конца.

По мере того как сознание проясняется, я всё острее чувствую неестественное напряжение, тянущее всё тело. Веревки врезаются в плоть на запястьях, делая любое движение невозможным. Но именно сама поза посылает волны боли, разрывающие меня изнутри.

Я вишу вниз головой. Давление мгновенно концентрируется в черепе, а мой хвост, закрепленный где-то сверху, принимает на себя весь мой вес. Каждое крошечное движение отзывается агонией во всей его длине.

Сквозь боль доносятся голоса: одни близко, другие — глухо и далеко. Обрывки разговоров достигают меня, обсуждая цены и стоимость товара. Я заставляю себя открыть глаза шире, игнорируя резкий протест пересохших век. Глубоко внутри я уже знаю, что меня ждет. Для сирены в человеческих руках всегда был только один финал.

Рынки.

Я снова на Аурелите.

Прилавок напротив, как и все остальные, расположен на деревянной платформе, возвышающейся на толстых сваях. Под ним море отступило, обнажив широкую полосу морского дна. Рыба разложена неровными рядами, их тела распороты, обнажая бледную окровавленную плоть. Их стеклянные глаза смотрят в пустоту, не видя ничего, а рты застыли в немом протесте. Между ними лежит хвост сирены, его рваный край почернел там, где кровь уже начала сворачиваться.

Мой желудок яростно сжимается. Я давлюсь кляпом, глубоко засунутым между зубов, разрывая раны в горле, которые едва успели затянуться. Я думаю о той сирене, которой принадлежал этот хвост, и о том, нашла ли она хотя бы покой в морской пучине перед тем, как всё закончилось. Мое тело содрогается, натягивая веревки — не только от того, что сделали с ней, но и потому, что я понимаю: это именно то, что они уготовили мне.

Голос прорезает туман моих мыслей.

— Ну, ты только посмотри на это?

Я заставляю глаза сфокусироваться на двух фигурах передо мной, стоящих у основания прилавка, их сапоги широко расставлены на влажном дереве. Я узнаю этот голос где угодно.

Гримсбейн, Крыса.

Он выглядит в точности как в моих воспоминаниях: похожий на старого, слизистого угря, покрытого слоями потертой кожи. Его глаза опускаются, встречаясь с моими, и мерзкая улыбка расползается по его лицу, обнажая кривые желтые зубы.

— Долго же ты добиралась, — говорит он, явно довольный собой.

Рядом с ним стоит другой охотник, которого я знаю не хуже — шире в плечах, но такой же омерзительный. Его взгляд медленно скользит по моему телу, останавливаясь на веревках, которыми привязан мой хвост.

Ярость колышется под кожей, и я сжимаю руки в кулаки. Они охотились на меня всю мою жизнь, по всему этому проклятому морем острову, и мне всякий раз удавалось ускользнуть. Полагаю, у меня было достаточно практики. Но теперь они стоят здесь, глядя на меня так, будто я для них — не более чем чешуя и кровь. Деньги.

Странно, как раньше моя сирена была отдельной, темной частью меня, где-то глубоко внутри, где я держала ее взаперти. Теперь она живет в самом центре моего существа, ее присутствие вплетено в каждое мое волокно. И что самое важное — она не отшатывается от мужчин, стоящих передо мной. Я хочу, чтобы они сдохли на дне морском, где их тела будут отданы во власть времени и приливов, пока от них не останется ничего, что когда-либо касалось меня.

Охотник переминается с ноги на ногу, с беспокойством наблюдая за тем, как меняется мое выражение лица.

— Держим ее до темноты, — говорит он, и его тон становится серьезным. — Если кто-то сделает стоящее предложение, продадим целиком. А если нет… — Его взгляд на мгновение скользит по хвосту, выставленному напротив, а затем возвращается ко мне. — Всегда есть и другие варианты.

Второй кивает.

— Хотя чешуя стоит дороже, пока она свежая, — бормочет он. — И кровь тоже, смотря в какой день…

Их разговор становится невнятным, когда мой взгляд опускается на их грудные клетки, где ровно бьются сердца, качая кровь. Я знаю: моими когтями я могла бы вырвать их одним чистым движением. Это не потребовало бы больших усилий. В своей ослепляющей ярости я могла бы даже подумать о том, чтобы съесть их, как это делают сирены темных вод, сделав исключение для этих отвратительных подобий людей.

Позади них кто-то привлекает мое внимание.

Фигура задерживается у прилавка напротив, закутанная в плащ, который ниспадает с плеч длинным, струящимся водопадом глубокого изумрудного цвета; ткань поглощает свет, вместо того чтобы отражать его. Она ждет, словно понимает, что внезапное движение привлечет ненужное внимание. Что эти люди — одни из самых опасных здесь.

Затем она поднимает голову.

Тихий вздох вырывается из моего горла, но он полностью поглощается тканью кляпа.

Кайлия.

Я узнаю ее где угодно — по этим темным, всезнающим глазам и по тому, как ее волосы липнут к плечам, словно густое масло.

Она поднимает руку и осторожно прижимает палец к губам, а затем кивает на балку рядом с собой.

На ней прибит лист пергамента, края бумаги свернулись. Хотя они не смогли передать его черты идеально, я все равно узнаю это лицо. Я никогда не смогла бы забыть этот слегка искривленный нос и темные кудри — не в этой жизни, во всяком случае. Сейбл, набросанный углем. Под ним — другие листы, накладывающиеся друг на друга. Грим, Найтгласс и все остальные, кого я успела узнать и полюбить. Под каждым изображением — жирная красная надпись, которую я видела расклеенной по всему острову на таких листовках, пока росла.

Разыскивается.

Я моргаю, пытаясь сдержать слезы. Он не может прийти сюда. Он не придет за мной. Даже если бы этой бумажки не существовало и здесь его не ждала бы смерть, море уже вцепилось в него своими когтями. Оно уже призвало его домой, прежде чем мы достигли Моря Первой Песни. Я не смогла вернуть его тень, и этим приговорила его к смерти. Вероятно, он сейчас снова в Море Костей, перелезает через леера, чтобы утопиться, как и все остальные потерянные души. И самое страшное? Он сделает это совсем один, потому что я была достаточно глупа, чтобы сдержать свое обещание и сначала спасти его команду.

Пока Кайлия пробирается по деревянному мостику к моему прилавку, я замечаю кораллы, повторяющие контуры ее силуэта. Любой проходящий мимо человек не понял бы, что скрывается под плащом, но если знаешь, на что смотреть, их нельзя ни с чем спутать. Она останавливается передо мной, и слеза падает из моих глаз прямо на темные доски под моей головой. Кто-то пришел за мной. Ее взгляд скользит по моему телу, изучая мою новую форму без узнавания, пока не достигает лица, где она задерживается на мгновение.

— Поверните ее, — говорит она.

Гримсбейн переносит вес с ноги на ногу, его брови ползут вверх от подозрения, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Собираешься купить?

Кайлия слегка склоняет голову набок, молча изучая меня прищуренными глазами.

— Смотря что. В этой уже почти ничего не осталось, — отвечает она. — Выглядит так, будто одной ногой уже в могиле.

Охотник рядом с ней фыркает и делает шаг ближе, его рука сжимается на веревке, привязанной к моему хвосту.

— Она стоит больше, чем ты можешь себе позволить, ведьма.

— Я хочу ее, — говорит она, и в ее голосе нет ни тени покорности.

Он смеется и резко дергает веревку вниз. Боль пронзает мой хвост, отдаваясь в самом черепе, и я вгрызаюсь в кляп, заглушая крик.

— Для чего?

Выражение лица Кайлии не меняется, но я вижу, как напрягаются ее плечи под тяжелым плащом.

Она вскидывает подбородок.

— Это не твое дело.

Его хватка на веревке крепнет, он выпрямляется, становясь угрожающе высоким.

— Я не продаю ведьмам, — сплевывает он.

Когда Кайлия никак не реагирует, охотник поворачивает голову, услышав, как кто-то окликнул его сзади. Его внимание переключается. Кайлия делает шаг ближе — достаточно близко, чтобы я могла разглядеть тревогу в ее глазах.

— Он здесь, — шепчет она, едва шевеля губами, и ее взгляд мечется между охотником и мной.

У меня перехватывает дыхание, и я тут же ищу глазами Сейбла в толпе рынка, который сейчас гудит, как растревоженный улей. Воздух наполнен криками торговцев, звоном монет и скрипом телег, катящихся по докам. Но нет ни следа моего темноволосого капитана-пирата.

Я быстро качаю головой, снова встречаясь с ней взглядом. Он не должен быть здесь.

Что-то мелькает в ее глазах, и уголок ее рта приподнимается в усмешке.

— Ты же знаешь, какой он упрямый. Даже море не смогло удержать моего брата, когда он решил найти тебя.

Охотник поворачивается обратно к ней, его лицо искажено гримасой ярости.

— Кажется, я велел тебе убираться, — говорит он. Его рука ложится на рукоять ножа; безмолвное предупреждение тяжким грузом повисает в воздухе между ними. — Я не стану продавать таким, как ты.

Кайлия изучает его мгновение. Она поднимает голову, ее челюсть сжимается, когда она встречается с ним взглядом. В ее глазах нет страха, лишь клубящаяся тьма презрения.

— Я дам тебе двести золотых соверенов.

Даже люди на соседних платформах оборачиваются на эту цифру, их голоса смолкают. Такое золото может изменить всё для простого человека, вроде этого охотника. Оно покупает корабли. Оно покупает жизни. Свободу.

Гримсбейн издает тихий свист.

— Щедрое предложение, — говорит он, хотя в этом слове нет ни грамма благодарности. Его глаза снова пробегают по ней, по плащу и едва различимым очертаниям под ним. — Но недостаточно.

— Триста, — бросает она, будто это сущие пустяки.

— Ты не понимаешь, — отвечает он с гадкой ухмылкой. — Я не стану продавать тебе.

Когда я перевожу взгляд вверх, его ладонь опускается ниже, туда, где веревка перехватывает мой хвост, и его грязные пальцы тянутся к моей чешуе.

— Если ты еще хоть раз дотронешься до нее, — раздается голос у него за спиной, — я отрежу эту руку и запихну тебе в глотку.

Охотник замирает. Он медленно оборачивается, мышцы его лица напрягаются, пока он лихорадочно ищет владельца голоса в толпе.

Никого.

Но я инстинктивно знаю, кому принадлежит этот зловещий голос, и позволяю ему окутать мое израненное тело, словно густым, сладким медом. С бешено колотящимся сердцем я обвожу взглядом толпу, разыскивая пирата, достаточно безумного, чтобы ступить на земли людского короля только ради меня. Ради обреченной сирены, которую уже невозможно спасти.

Я узнаю его по осанке. Высокий, широкоплечий, лицо скрыто в тени капюшона, натянутого до самых темных бровей.

Затем он поднимает голову.

Отбрасывает капюшон назад.

Мой пульс пропускает удар.

Сейбл, ты глупый, такой глупый пират.

Когда Гримсбейн узнает его, уверенность покидает его лицо вместе с краской.

— Ты, — шепчет он.

Сейбл не отвечает, его взгляд прикован к руке охотника, что сжимает мой хвост в том месте, где его удерживает веревка. Он делает медленные, уверенные шаги в мою сторону. Я извиваюсь, когда он приближается, крича сквозь ткань кляпа, чтобы он был осторожен.

Когда охотник вонзает пальцы в мою плоть, я вскрикиваю от боли. И тут начинается настоящий ад. Сейбл сбрасывает плащ и одним стремительным движением выхватывает саблю. Его рука описывает чистую, решительную дугу — сталь вспыхивает в свете фонарей, прежде чем с отточенной точностью рассечь плоть и кость. Кисть охотника падает, отделенная от него так чисто, что на мгновение он даже не осознает, что она больше не держится на его руке.

Кровь хлыщет из раны бурным потоком, приводя мою сирену в восторг. Его крик разрывает рынок, когда он отшатывается назад, привлекая внимание людей с соседних прилавков. Вскоре они окружают нас. Когда еще один охотник бросается на Сейбла, тот сокращает дистанцию двумя широкими шагами и снова поднимает клинок. Их оружие сталкивается с резким звоном, и вскоре мужчина издает сдавленный стон под натиском силы Сейбла. Резким поворотом запястья он выводит охотника из равновесия, а затем бьет его рукоятью по голове, заставляя врезаться в деревянные столбы рядом с прилавком.

Вокруг нас хрупкая иллюзия порядка рушится под напором внезапного насилия. Еще больше мужчин откидывают капюшоны, открывая лица, которые я знаю так же хорошо, как свое собственное.

Первым я узнаю Грима — прежде всего по топору, который он носит с собой. Он выхватывает его из-под плаща и вонзает в грудь ближайшего охотника; от удара того сбрасывает с платформы. Найтгласс появляется рядом с ним, его клинок уже капает кровью, и он бросается в бой с одним из людей охотника.

Следом выходят другие члены экипажа «Ноктис», мгновение назад скрывавшиеся среди купцов и покупателей, — теперь они шагают вперед с обнаженной сталью. Я узнаю Найтгласса, Мэтча и даже кока.

Они все пришли за мной.

Кайлия тянется к веревке над моей головой, ее пальцы быстро работают, развязывая узлы.

— М-мм! — кричу я сквозь кляп, когда фигуры в ярко-красных мундирах пробиваются к нам с окраин рынка. У некоторых руки уже лежат на оружии, пальцы сжимают рукояти мечей, хотя большинство вооружены ружьями. Острыми, холодными глазами они сканируют хаос, выискивая, кого убить первым.

Королевская стража.

Кайлия бросает на них быстрый взгляд, между ее бровей залегает едва заметная складка.

— Брат! Стража! — кричит она Сейблу, который схватился с противником размером с гиганта. Его взгляд на секунду мечется в сторону гвардейцев, прежде чем он снова сосредотачивается на нападающем. Если они схватят его, его вздернут на виселице еще до заката. Мысль о том, что они накинут петлю на его шею, вызывает у меня физическую тошноту, и я давлюсь рвотным позывом. Я отказываюсь верить, что хоть малейший шанс на это существует.

Кайлия подбирается к Гримсбейну, который теперь лежит на земле, пытаясь спастись от смерти и прижимая руку к обрубку, и тянется к тонкому, как игла, ножу, висящему на шнурке у него на шее. Флейта. Тот самый инструмент, что должен был стать моим концом, теперь вот-вот перережет веревки, сковывающие меня.

— Сейбл! — снова кричит она, выдергивая кляп у меня изо рта. — Тебе придется поймать ее! Этот хвост выглядит тяжелым!

Взглянув на меня, она криво усмехается:

— Без обид.

— Никаких обид, — хриплю я, и слова с трудом продираются сквозь пересохшее горло.

Гигант бросается на Сейбла, целясь клинком ему в ребра, но капитан уворачивается еще до того, как удар достигает цели, и вонзает свою саблю вперед, рассекая врага от плеча до груди. Я улыбаюсь.

Он жесток. Он неумолим и бесстрашен. И он — мой.

Внезапно веревка рвется, и я падаю. На одно пугающее мгновение под моими ногами не оказывается ничего, кроме неизбежности удара…

А потом он ловит меня.

Его руки смыкаются вокруг меня с такой силой, что из моих легких вышибает остатки воздуха. Мой хвост бесполезно свисает между нами, запястья все еще связаны, тело слабо, и все же он держит меня так, будто я ничего не вешу.

Его рука нежно поддерживает меня за затылок. Мир вокруг нас замирает. Весь хаос, все насилие и боль этого мгновения отступают, и остаемся только мы, глядящие друг другу в глаза так, словно и не надеялись когда-либо встретиться вновь. Вопреки всему, он здесь, живой, с бьющимся сердцем. И он держит меня.

— Я же говорил, — тихо произносит он, и его лицо озаряет нежная улыбка, — что найду тебя, милая.

Я могу лишь дрожаще улыбнуться в ответ, пока его слова оседают где-то глубоко внутри, в месте, которое так долго пустовало. Мои пальцы сжимаются на грубой ткани его плаща, притягивая его ближе.

— Я…

Попытка заговорить отзывается болью в открытой ране моего саднившего горла. Его рука меняет положение, большой палец проводит по задней части моей головы.

— Тш-ш, — шепчет он.

Звук его голоса мягче всего, что я когда-либо от него слышала — мягче моря в полное безветрие. Я снова открываю рот.

— Не надо, — говорит он.

Я сглатываю, подавляя слова. Я хотела поблагодарить его. За то, что пришел. За то, что выбрал меня — даже сейчас, даже здесь. За то, что посчитал меня стоящей того, чтобы спасти.

Он слегка опускает голову, и его лоб почти касается моего.

— Я знаю, — говорит он.

Позади нас раздается топот сапог по дереву, а затем безошибочно узнаваемый треск выстрела — первая пуля рассекает воздух. Сейбл поворачивает голову, его тело уже напряжено в ожидании следующего выстрела.

Красная стена тел с винтовками наперевес пробивается вперед, из стволов вьется дым. Толпа в панике разбегается, повсюду раздаются крики, торговцы бросают свои лавки.

И тут вперед выходит Кайлия.

Она поднимает руку в сторону пустующего морского дна под нами, медленно растопыривая пальцы, словно тянется к чему-то, скрытому в глубине. Что именно она берет оттуда — я не вижу, но чувствую это костями. Древняя сила, та самая магия, что я ощущала в утробе моря. Она направляет руку на приближающихся гвардейцев, которые колеблются, видя женщину, так смело вставшую на их пути, прямо под дулами замолчавших ружей.

Они все замирают, пока один из стражников не делает шаг вперед, вытянув ружье и целясь ей в лицо.

— Стреляйте! — командует он. — Хватайте пирата…

Ружье выскальзывает из его рук. Я вскрикиваю, когда бледный коралл прорывается сквозь его мундир, пронзая плоть и ткань, разрастаясь и ветвясь в молчаливом отрицании жизни, которая некогда наполняла его тело. Он не кричит. Он смотрит прямо перед собой пустыми глазами, пока внутри него расцветают кораллы. Вскоре они поглощают его целиком, распространяясь дальше зазубренными формами, создавая барьер между стражей и нами.

Кайлия поворачивает голову, ее глаза — бездонная чернота.

По тому, как меняется вся ее осанка, и по глазам, черным, как бездна, кажется, будто само море взяло под контроль ее существо.

— Бегите! — кричит она нам, не отрываясь от магии, которой продолжает управлять.

Сейбл напрягается. Он не хочет оставлять сестру одну, и я тоже не хочу, чтобы он уходил.

— Я защищу ее, — из толпы выходит Грим, его топор поднят и готов к бою. Красная пелена танцует в его зеленых глазах, когда он коротко кивает Сейблу, заверяя в своей решимости. — Я защищу ее ценой собственной жизни, — добавляет он, и наконец Сейбл кивает ему в ответ. Похоже, он доверил бы своему старпому свою жизнь — а теперь, судя по всему, и жизнь своей сестры.

Когда Грим отворачивается от нас, Сейбл поднимается на ноги, мышцы его бицепсов напрягаются от неожиданной тяжести моего хвоста. Он крепче перехватывает меня, разворачивается и бросается бежать по коридору, который проложила для нас команда «Ноктиса», поднимая меня достаточно высоко, чтобы хвост не царапался о щепки на дереве. Найтгласс идет впереди с обнаженной саблей, готовый нанести удар, но никто больше не решается на нас нападать.

Больше никто.

Деревянные платформы под нами содрогаются с каждым шагом, звук этот едва различим из-за стука моего собственного сердца. Позади гремят выстрелы, достаточно близко, чтобы я почувствовала запах пороха в воздухе; каждая пуля пролетает совсем рядом. Дерево щепится повсюду, но Сейбл не колеблется. Его брови сурово сдвинуты, и даже когда руки начинают дрожать от напряжения, он не замедляет бег.

Наконец, сквозь туман впереди показывается гавань. Темная вода колышется под причалами, и при этом зрелище что-то в моей груди расслабляется. Глубокое, инстинктивное притяжение заполняет меня. Оно настолько сильное, что становится почти больно, когда я вдыхаю — легкими вместо жабр, воздухом вместо воды.

Он сбавляет шаг, как только мы достигаем пирса, его грудь часто вздымается от тяжелого дыхания. Позади нас пираты справляются с остатками стражи, их осталось совсем немного. Вдали мерцают на свету кораллы и ракушки. Кайлия. Мне даже не нужно гадать.

Мой взгляд скользит мимо него, влево от причала.

Вот она.

«Ноктис», вся в заплатах из коряг и обломков древесины.

При виде ее мое сердце наполняется, и я понимаю: несмотря на всё, что случилось, она кажется мне домом. Я сильнее сжимаю Сейбла, мои пальцы слегка впиваются в его плечи.

Его грудь тяжело вздымается под разорванной рубашкой, когда он осторожно опускает меня на палубу. Его обсидиановый взгляд ищет мой, пока он убирает прядь моих спутавшихся волос с щеки; его прикосновение теплое и грубое на моей сухой коже.

— Ты готова? — шепчет он.

Честно говоря, я не знаю. Этот крошечный участок дерева отделяет меня от той, кем я была, до той, кем я стала, и почему-то это кажется настолько окончательным, что берет за душу. Что это значит для нас?

Моя рука тянется к нему прежде, чем я успеваю об этом задуматься, и я погружаю пальцы в его темные волосы, пока они не тонут в них.

— Еще нет, — шепчу я.

У него перехватывает дыхание, когда я подаюсь вперед и касаюсь губами его губ. Сейбл углубляет поцелуй, его рука скользит по моему боку и ложится на мой хвост, туда, где он изгибается между нами. Его пальцы широко расставлены, они повторяют форму моих чешуек, касаясь меня так, будто это не нечто странное или чуждое для него.

Тепло следует за его ладонью, поднимаясь по моему телу волнами, и когда он сжимает хватку, эта интенсивность вышибает воздух из моих легких. Спустя мгновение мы отстраняемся, тяжело дыша. Его лоб упирается в мой, и я вдыхаю его дыхание, словно оно — мое собственное.

— Знаешь, — шепчет он, — тебе никогда не нужно было использовать свою песню на мне. Я всегда принадлежал тебе. И всегда буду принадлежать.

— Но твоя тень… — шепчу я, едва выговаривая слова. — Она…

Четкие линии его лица смягчаются, он начинает улыбаться, и в уголке его рта появляется та самая едва заметная ямочка.

— Смотри, — нежно говорит он и переводит взгляд мимо меня, на дерево позади своей спины.

Я слежу за движением его глаз.

Его тень тянется по причалу позади него, привязанная к его телу так, как никогда раньше. Раньше она постоянно дрожала, живя своей собственной жизнью. Теперь она спокойна, повторяя каждое движение его вздымающейся груди — именно так, как и должно быть.

Мое дыхание прерывается. Как это возможно, неужели это…

— Я не понимаю, — шепчу я.

Его рука поднимается, чтобы обхватить мое лицо, большой палец стирает слезу, которую я даже не почувствовала.

— Когда охотники схватили тебя… когда ты закричала, — говорит он тихо, — она вернулась ко мне. Ты использовала свою песню сирены, любовь моя. Было чертовски больно, но она приросла обратно. И я никогда еще не чувствовал себя таким цельным.

Я смотрю на тень за его спиной, позволяя этим словам осесть в сознании. Их смысл раскрывается по кусочкам, пока я не осознаю, что это значит для него — для нас.

Он свободен.

Он цел.

Я не подвела его.

Он прижимается губами к моему лбу.

— Я всё объясню позже, но сейчас мы должны уходить.

— Сейбл!

Кайлия появляется на краю пирса, и его плечи опускаются в облегчении — мои тоже. Не думаю, что смогла бы жить дальше, если бы она пострадала, спасая меня. Ее темный плащ изорван ее же кораллами, но в остальном она кажется невредимой. Грим следует за ней, двигаясь медленнее; его поза неестественна, он прижимает руку к окровавленному боку.

Когда они добираются до нас, она тяжело дышит, а из носа у нее начинает течь кровь. Рукавом плаща она поспешно стирает ее, но по тому, как напрягается Сейбл, я вижу, что он тоже это заметил.

— Кайлия, ты в порядке? — спрашивает он, его тело подается вперед, словно он борется с желанием вскочить и убедиться в этом самому.

Его сестра поднимает руку, останавливая его движение, как раз когда Грим оказывается рядом с ней.

— Я в порядке, брат. Но твоему старпому не помешали бы швы и зелье, чтобы полностью его исцелить. Что подводит меня к…

Ее взгляд переходит с брата на меня.

— Эрис.

Кайлия опускается на корточки рядом со мной, и, несмотря на весь хаос, я замечаю, что она назвала меня моим настоящим именем. Как только она отворачивается от Грима, ее глаза темнеют, выражение лица внезапно становится серьезным.

— Он истечет кровью без нужного зелья, — шепчет она так, чтобы слышала только я. Ее голос срывается в конце, словно она борется со слезами.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Я бросаю взгляд через ее плечо, на Грима: пятно крови превратилось в нечто гораздо худшее. Разорванная рубашка обнажает широкий участок кожи на боку, откуда фонтаном бьет кровь из глубокой раны, стекая по его ногам на доски. Так много крови.

Грим пошатывается. Сейбл оказывается рядом в мгновение ока, подхватывая его, когда тот оседает на колени, всё еще пытаясь удержаться в вертикальном положении. Но потеря крови делает это невозможным. Подхватив Грима под руки, Сейбл помогает ему лечь на палубу.

Нет.

Только не Грим.

Не он, не здесь, никогда. Он был тем, кто всегда относился ко мне с добротой, кто первым предложил мне место за столом. И, что важнее всего, он как брат Сейблу, чье лицо теперь побелело — он раз за разом повторяет ему, чтобы тот не смел умирать, и что это приказ, который лучше не нарушать.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я, глядя на Кайлию, которая наблюдает за Гримом, нахмурившись так, что между ее черных глаз легла глубокая складка.

— Твоя чешуя, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Мне нужна чешуйка, всего одна, чтобы приготовить зелье…

Не успевает она закончить, как я нащупываю первую попавшуюся чешуйку, которая кажется слабо закрепленной. Делаю глубокий вдох и вырываю ее, морщась от влажного звука, который она издает. Боль пронзает меня, но это малая цена за жизнь Грима, поэтому я проглатываю стон, отбрасываю это чувство. Всё, чего я хочу, всё, что имеет значение — чтобы Грим был в порядке.

— Вот, — я протягиваю ее дрожащей рукой. — Нужно еще?

Глаза Кайлии расширяются от шока, она смотрит на чешуйку пару секунд, словно не ожидала, что я так охотно с ней расстанусь.

— Спасибо, — шепчет она, и слеза скатывается из уголка ее глаза.

Она берет чешую и бережно сжимает ее в ладони, словно это самое ценное, чего когда-либо касался человек. К пирсу прибывают другие члены экипажа, они собираются вокруг нас, чертыхаясь и спрашивая, чем могут помочь. Кайлия приказывает Мэтчу принести морской воды, а Найтгласс спешит на «Ноктис», чтобы собрать остальные ингредиенты, необходимые для зелья.

Когда у нее есть всё нужное, она принимается за дело.

Камнем она растирает чешуйку в мелкий мерцающий порошок в маленькой деревянной чаше — одной из тех, что у нас всегда есть на камбузе. Затем добавляет морскую воду, водоросли и…

Она делает ножом небольшой надрез на собственной ладони, сжимает кулак и позволяет крови стечь в чашу. Пока она это делает, ее глаза закатываются — точно так же, как тогда, когда она использовала свою магию на стражниках. Я чувствую это в воздухе: магию, похожую на легкий бриз, скользящий по моим чешуйкам, потустороннюю, но при этом знакомую — даже более знакомую, чем тогда, в ее доме, когда мы только встретились. Кайлия шепчет слова на древнем языке, которого я не понимаю, повторяя одну и ту же фразу снова и снова, пока не судорожно вздыхает и ее глаза не возвращаются в нормальное состояние.

Когда смесь в чаше чернеет и начинает блестеть, словно обсидиан, она вздыхает с облегчением, напряжение почти полностью покидает ее тело. Она поворачивается к Гриму, который лежит прямо рядом с ней, срывает ткань вокруг раны и позволяет зелью стечь на его плоть.

— Знаешь, — говорит она тихо, не отводя глаз от Грима, — море всё-таки было право.

Я хмурюсь, мой взгляд мечется к ее лицу, ища объяснений в ее выражении.

— Что ты имеешь в виду?

Её внимание всё ещё приковано к Гриму и ране, которая медленно перестаёт кровоточить. У меня с губ срывается вздох облегчения, и плечи Кайлии наконец расслабляются.

— Оно говорило мне, — произносит она спустя мгновение, и её голос теперь звучит тише, — что вы двое станете либо началом, либо концом.

У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю наш визит в её хижину, то, каким сломленным был тогда Сейбл, и как его сестра подарила ему надежду. Море сказало ей, что мы станем либо началом, либо концом друг для друга.

Я бросаю взгляд на Сейбла. Он уже смотрит на меня — его лицо всё ещё бледное, на лбу блестит пот.

— Было много путей, по которым могли пойти события, — продолжает она. — Если бы кто-то из вас решил не следовать за Глимом, если бы ваше доверие пошатнулось хоть раз — не только к Глиму, но и друг к другу — вы бы принесли друг другу погибель.

Её взгляд на мгновение скользит по Сейблу, а затем возвращается ко мне.

— Но этого не случилось.

При этих словах уголки моих губ невольно приподнимаются в улыбке, а Сейбл смотрит на меня так интенсивно, своими серыми глазами, словно я — его величайшее сокровище. Я знаю, что он — моё.

Грим делает глубокий вдох, его тело вздрагивает, пока рана начинает затягиваться, словно стянутая невидимыми стежками. Он опирается на локоть, второй рукой осторожно ощупывая место, где только что была зияющая дыра.

Его взгляд тут же находит Кайлию, и между ними проскальзывает что-то невысказанное, отчего она кажется мягче, чем я когда-либо её видела. Она протягивает к нему руку, помогая удержать равновесие, когда он пытается сесть.

— Я в порядке, — бормочет он, хотя голос его звучит хрипло.

— Нет, не в порядке, — отвечает она так же тихо.

Сейбл всё ещё рядом, цвет постепенно возвращается к его лицу, и он шепчет короткую благодарность морю. Похоже, его вера в него наконец-то восстановлена.

Кайлия отстраняется, её выражение лица снова становится серьёзным.

— Вы двое, — говорит она двум членам экипажа, — помогите ему подняться на корабль.

Они тут же делают шаг вперед, помогая Гриму встать на ноги, по одному с каждой стороны. Он не сопротивляется, когда они поднимают его, хотя его взгляд задерживается на ней еще на мгновение, прежде чем он позволяет им вести себя к сходням. Кайлия тоже поднимается, уже разворачиваясь на каблуках, чтобы последовать за ними на «Ноктис». Затем она останавливается, бросает взгляд через плечо и коротко кивает мне, как будто еще раз благодаря.

Я растягиваю губы в улыбке, и она уходит, не сказав больше ни слова вслед за ними. Ей не нужно было меня благодарить. Она пришла спасти меня, хотя для нее я — не более чем незнакомка. Как и остальные члены экипажа, которые всё еще стоят вокруг нас неровным кольцом.

Я позволяю своему взгляду скользить по знакомым лицам, которые я успела узнать.

Найтгласс, бесстрашный отец, который сделал бы всё ради сына и который — несмотря на страх перед моим видом — принял меня как свою. Мэтч, жилистый юный пират, который запер меня в клетке, но всё равно голосовал в мою пользу на трибунале. Кок, который позволил мне заслужить свое место среди команды и относился ко мне с уважением, даже давал мне еду, пока я была их пленницей. И даже Хэрроу здесь, хотя он уже поднимается на борт, вероятно, чтобы помочь раненым.

При виде их глаза наполняются слезами.

— Спасибо всем вам, — хриплю я, и слеза скатывается по моей щеке. — За то, что пришли. За то, что помогли мне.

Некоторые из них переглядываются, один коротко кивает.

— Это пустяки, — отмахивается Найтгласс. Он кажется невредимым, и я испытываю такое облегчение от того, что он сможет вернуться к своей жене и Ларку без единой царапины.

Я оглядываюсь: юного пирата нигде не видно, но я и не ожидала его здесь увидеть. Может, его и включают в большинство дел команды, но это было бы слишком опасно для него. И хотя я рада, что его здесь нет, мне не терпится увидеть его снова, чтобы лично поблагодарить за доброту.

— Мы были в долгу перед тобой, — добавляет Мэтч, — и притом в огромном. Ты рискнула жизнью ради нас.

— Верно, — соглашается кок, и я не могу сдержать улыбку.

Внезапно вдалеке раздаются крики. Мой взгляд устремляется мимо него, к краю рынка. Теперь от прилавков хлынула новая волна красных мундиров, они проталкиваются сквозь перевернутые ящики и разбросанные товары, прокладывая себе путь к пирсу. У всех них наперевес мушкеты, готовые к стрельбе. Только в этот раз их гораздо больше. И они выглядят разъяренными.

— Так, — произносит Сейбл голосом, полным власти. — На борт. Приготовиться к отплытию!

Реакция мгновенная.

Круг распадается, они разворачиваются как один; сапоги гулко стучат по доскам, когда каждый из них спешит к «Ноктису». Они начинают отвязывать канаты и расправлять паруса, готовя корабль к отходу.

Сейбл наблюдает за ними, пока последний из них не скрывается на борту, после чего поворачивается ко мне. Он опускается на колени прямо рядом со мной, а затем осторожно обхватывает руками мой хвост. В этот раз он не медлит, опуская меня в нетерпеливое море. Холодная вода сначала смыкается над моим плавником, затем над хвостом, и наконец он отпускает меня. И море забирает меня к себе.

Напряжение, которое я носила в себе всю свою жизнь, разом отступает, как только соль проникает в потрескавшуюся кожу. Все боли и сухость растворяются, а моя сила возвращается — мощнее, чем когда-либо прежде.

Мой хвост движется, не дожидаясь осознанной команды. Движение начинается где-то в основании позвоночника и перетекает вниз одним взмахом — оно кажется одновременно новым и совершенно инстинктивным. Вода расступается передо мной, без сопротивления скользя вдоль изгибов моего хвоста. Она приветствует меня.

Над головой Сейбл стоит на коленях у края пирса, не отрывая от меня взгляда.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и глубокая морщинка залегает между его бровей.

Я слегка разворачиваюсь, позволяя хвосту поднести меня ближе к поверхности, и смотрю на него снизу вверх.

— Думаю, да, — говорю я.

— Нет, — поправляю себя, не в силах остановить улыбку, расползающуюся по лицу. — Я даже лучше, чем «в порядке».

Облегчение и гордость мелькают в его глазах, прежде чем он поднимается на ноги.

— Что ж, тогда, — он указывает рукой на открытое море, — следуй за кораблем, маленькая сирена. Мы берем курс домой.

Домой.

Я киваю, внезапно охваченная восторгом, и мы обмениваемся последним взглядом, прежде чем он разворачивается и идет к «Ноктису».

— И еще кое-что, — говорит он.

Я слегка склоняю голову, ожидая, что он продолжит.

— Я был прав.

Я игриво хмурюсь:

— Права в чем?

Его губы изгибаются в ухмылке. Я уже знаю, что эта ухмылка не сулит ничего хорошего и обычно заканчивается тем, что я краснею.

— Твой хвост, — говорит он. — Он прекрасен.

Я открываю рот от изумления, и жар приливает к щекам, словно по приказу. Когда это он успел сказать мне такое?..

И тут я вспоминаю. Его тень сказала мне это много недель назад.

Держу пари, твой хвост был бы прекрасен.

Сейбл подмигивает и последним поднимается на борт.

— Поднять якорь! — кричит он, уже стоя за штурвалом. Он сжимает колесо одной рукой, ветер треплет его темные волосы, пока он смотрит на бескрайние воды.

«Ноктис» стонет, когда якорь отрывается от дна, и вскоре паруса наполняются ветром.

— Держать курс! — приказывает он. — Наш путь — к островам!

Корпус корабля разворачивается, покидая гавань Канторы как раз вовремя. Доки заполнились людьми в красных мундирах, их мушкеты нацелены на нас. Кто-то стреляет, кто-то выкрикивает приказы, но всё это бесполезно рассеивается над открытой водой.

Они даже не замечают, как я скольжу под водой прямо у них под ногами. Прежде чем уйти в глубину, я снова бросаю взгляд на капитанский мостик.

Сейбл стоит там, его поза расслаблена, взгляд скользит по толпе собравшихся стражников.

Затем уголки его губ приподнимаются.

Он убирает руку от штурвала и медленно подносит ее к груди, а затем делает плавный, нарочито изящный жест в сторону берега. Одновременно с этим он склоняет голову в легком, неглубоком поклоне. Этот жест — грациозный и издевательский одновременно. Сейбл Кроу, капитан «Ноктиса». Во всем своем саркастичном великолепии.

Ветер подхватывает его плащ, когда он выпрямляется, и даже отсюда, из воды, видна довольная улыбка, застывшая на его лице. Это последнее, что я вижу, прежде чем уйти на глубину и последовать за темным корпусом корабля. Кантора со всеми ее веревками и слизистыми угрями становится не более чем тенью, растворяющейся вдали, пока я рассекаю толщу воды.

Мой хвост движется плавными, инстинктивными взмахами, и каждое движение дается легче предыдущего. Вода просачивается сквозь щели у меня на горле, наполняя меня так, как никогда не мог наполнить воздух; ее соль проникает в самое сердце моего существа.

Мама была права.

В конце концов, я научилась дышать, как подобает дочери моря.

Сейбл

Песок проседает под моими сапогами, пока я брежу по узкой полоске пляжа. Волны с мерным шелестом накатывают на берег, а вслед за мной летят, крича, две чайки. Это странное чувство — больше не беспокоиться о том, что море зовет меня в свою сырую могилу. Больше не чувствовать себя безнадежным случаем. Теперь море стало чем-то, что существует рядом со мной, или, может быть, внутри меня — но уже не так, как раньше. Теперь я свободен бродить по пиратским островам, не гадая, сколько еще мне осталось.

И чертовски приятно быть дома.

Острые, зазубренные скалы поднимаются вдоль береговой линии, напоминая ряд сломанных зубов, пробивающихся из земли. Я прохожу мимо, не замедляя шага, хотя взгляд по привычке цепляется за них, а мгновение спустя я оглядываюсь через плечо, ища то, что больше не является чем-то отдельным от моего тела. Моя тень тянется позади, привязанная к моим шагам так, что это всё еще кажется непривычным. Она не мерцает, не пытается утянуться в сторону.

Она просто есть.

Из груди вырывается тихий вздох, почти смешок недоверия. Я забыл, каково это — существовать без того постоянного надлома, без чувства, что часть меня ускользает, оставаясь где-то за гранью досягаемости. Вместе с болезненным, мучительным возвращением тени ко мне вернулись и воспоминания. Внезапно я вспомнил, как дарил Эрис изумрудное платье. Как наблюдал, пока она спала в гамаке на орлоп-деке. Как бесстыдно флиртовал с ней, хотя она технически была моей пленницей. Моей тени было плевать; всё, чего она хотела — это впечатлить красивую сирену. Всё вернулось: и хорошее, и плохое. Но плохое ранило куда сильнее.

Я отгоняю эти мысли, и сквозь них легко проступают воспоминания о ней. То, как она смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. То, как она положила руку мне на спину на том балконе, когда я был не в себе. То, как она выбирала меня, снова и снова, даже когда я просил ее бросить меня.

Она всегда видела меня насквозь, видела человека, скрывающегося за проклятием.

Мои шаги замедляются, когда в поле зрения появляются доки. За ними в темной воде покоится «Ноктис»: её корпус поглощает скудный свет, пробивающийся сквозь низкие облака, черные рваные паруса туго затянуты в ожидании следующего приключения.

Она по-прежнему великолепна, несмотря на то, что ублюдки-охотники проделали с дюжину дыр в её борту. Легкая ухмылка трогает мои губы, когда я осматриваю её: она слегка кренится на один бок из-за недавнего ремонта. Уверен, если бы её чинил Сейнт, она сидела бы в воде идеально ровно. Он был лучшим плотником, о котором я только мог мечтать. Мысль о нем больно сжимает сердце — горечь утраты всё так же остра, как в тот день, когда он погиб.

Я ступаю на пирс, дерево скрипит под моим весом, а взгляд уже скользит к штурвалу. Ларк, едва дотягивающийся до него, стоит там с уверенностью того, кто вдвое больше него самого; его глаза прикрыты полями шляпы, которая явно велика ему и сдвинута набок.

Моя шляпа.

Я замираю на мгновение, наблюдая за ним: как он вцепился в штурвал, словно намереваясь увести корабль в неизвестном направлении. Я ступаю на наклонный трап и поднимаюсь на борт. К тому времени, как я добираюсь до палубы, он уже замечает меня. Его поза на долю секунды напрягается, прежде чем он выпрямляется, словно готовясь к нотации.

— Моряк, — произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и донесся до него без необходимости повышать тон. — Где ты взял эту шляпу?

Он вскидывает подбородок, почти вызывающе, хотя пальцы, нервно сжимающие штурвал, выдают его волнение.

— Одна леди подарила мне её, — отвечает он.

Конечно, подарила.

Я слегка прищуриваюсь, делая несколько шагов ближе и склоняя голову, чтобы лучше его рассмотреть.

— Щедра, значит, эта леди. И кто же она?

Он поджимает губы, явно взвешивая варианты, прежде чем предпочесть молчание.

Мой взгляд становится острее. Я никогда не должен был выпускать эту шляпу из виду.

— Эта леди, — продолжаю я спокойным тоном, — случайно не обладает хвостом?

Он закусывает нижнюю губу, и этого достаточно, чтобы получить ответ. Из груди вырывается тихий вздох, почти смешок — на этот раз уже искренний, — и я качаю головой, протягивая руку, чтобы поправить поля шляпы, которые надвинуты слишком низко, почти закрывая ему глаза.

— Ты её испортишь, — бормочу я, и выражение его лица меняется: в глазах мелькает неуверенность, словно он ожидает, что я сейчас же заберу её обратно. Я одергиваю себя, прежде чем успеваю сделать ещё какое-то замечание. В конце концов, он всего лишь мальчишка, к тому же юный пират.

— Оставь, — добавляю я мгновение спустя и улыбаюсь ему. — Скоро дорастешь.

Ларк с облегчением вздыхает и кивает, снова переключая внимание на штурвал.

Я ступаю на сходни и возвращаюсь на пирс; звук разбивающихся о сваи волн становится громче по мере того, как я приближаюсь к краю. Прилив немного изменился, поверхность воды теперь темнее, и тому, кто не знает, куда смотреть, трудно разобрать, что происходит в глубине.

Но я знаю.

Я останавливаюсь у самой кромки и позволяю взгляду скользить по воде, свободно скрестив руки на груди и чуть склонив голову.

— Итак, — говорю я, и мой голос летит над морем. — Где же эта прекрасная хвостатая девица, которая взяла на себя смелость раздавать мои вещи?

Ответа нет. В нескольких футах от берега поверхность воды нарушает слабая рябь, за ней — вторая, третья, каждая следующая чуть ближе предыдущей.

— Я знаю, что ты здесь, рыбка, — добавляю я, на этот раз тише.

Вода замирает на мгновение, словно затаив дыхание.

А потом она показывается.

Только её глаза прорезают поверхность — белесые и туманные, они устремлены на меня с выражением, которое я выучил слишком хорошо. Даже так я вижу нотку веселья в её чертах. Маленькие морщинки в уголках глаз выдают её.

Мой взгляд задерживается на ней на мгновение, впитывая ту малую часть, что видна над водой, хотя этого более чем достаточно.

Моя порочная, сладкая сирена, Эрис.

— Вот ты где, — шепчу я.

Её выражение лица не меняется.

— Скажи мне, — продолжаю я, и мой тон становится серьезнее, — почему ты отдала шляпу, которую у меня украла?

Её брови взлетают вверх, и из воды показывается лицо, обнажая мягкие, розовые губы.

— Я её не крала, — отвечает она, и её голос звучит плавно. — Я её нашла.

— Конечно, нашла, — говорю я. — И полагаю, она просто соскользнула с моей головы прямо тебе в руки по чистой случайности?

— Именно так, — говорит она с улыбкой. — Её принес мне прилив. Помнишь?

Я качаю головой, смеясь, и вспоминаю, как она упорно отказывалась вернуть мне шляпу. Она даже не догадывалась, что я мог бы отобрать её в любой момент, но позволил ей оставить её себе, потому что знал: в ней она будет выглядеть сногсшибательно.

— У тебя внешность сирены, — говорю я, не отводя от неё взгляда, — но язык пирата.

Её усмешка становится шире.

— Ну что ж, — произносит она, слегка склонив голову. — Я и сирена, и пират.

Что-то внутри меня отпускает от того, с какой легкостью она это говорит, словно эти две ипостаси могут существовать без всяких противоречий. Она никогда по-настоящему не признавала своё пиратское наследие — до этого самого момента. Словами не описать, как много это для меня значит. То, что она приняла каждую часть себя, будь то сирена или пират.

— Я вижу это, — бормочу я, удерживая её взгляд. — Хотя всё ещё пытаюсь решить, какая часть тебя опаснее. Одна крадет мои шляпы, а другая ставит меня на колени.

В её глазах вспыхивает огонек.

— Ты уже знаешь ответ на этот вопрос.

Знаю. Но мне на это наплевать.

Я расцепляю руки на груди и делаю ещё один шаг к краю, останавливаясь у самого обрыва.

— Ты выйдешь на берег? — спрашиваю я, понизив голос. — Или собираешься оставаться вне пределов моей досягаемости?

Она внимательно смотрит на меня, и на её лице расплывается игривая улыбка, обнажая острые клыки — их достаточно, чтобы я почувствовал, как плавлюсь, просачиваясь сквозь щели между досками пирса. Или снова падаю на колени.

На мгновение мне кажется, что она ответит. Вместо этого она ныряет под воду.

— Вот что бывает, когда любишь сирену, — говорю я сам себе, не в силах сдержать улыбку, которая сама собой ложится на губы.

— Трусиха! — кричу я ей вслед и смеюсь.

Голос доносится откуда-то слева, приглушенный, но достаточно четкий:

— Встретимся у приливных бассейнов!

Я разворачиваюсь без колебаний, отхожу от края пристани и иду вдоль береговой линии, направляясь к тем самым камням, мимо которых прошел раньше. Прилив отступил еще дальше, оставив после себя заводи, в которых Эрис любит лежать на закате. Я тоже их люблю, но мой взгляд прикован к другому пейзажу.

К тому времени, как я добираюсь до них, я уже расшнуровываю рубашку, сканируя поверхность воды, но не нахожу её. Впереди образуется рябь, за ней — тихий всплеск, и она снова показывается на поверхности. Она поднимается на нижние камни с той легкостью, которая не должна быть такой пленительной, но от неё невозможно отвести глаз. Вода медленными струйками стекает с неё, возвращаясь в мелководье бассейна. Её хвост ложится на темный камень, чешуйки ловят последние лучи света, отражая их мягкими перламутровыми оттенками.

— Ты долго, — говорит она, отжимая волосы — привычка, от которой она никак не может избавиться, хотя всё равно скоро снова намокнет.

Я смотрю на неё — так же, как смотрю каждый день с тех пор, как мы вернулись на острова. Можно было бы сказать сотню вещей, большинство из них — остроумных, большинство — совершенно лишних, потому что ни одна из них не имеет значения. Я перебираюсь на камни, вода, оставшаяся здесь, пропитывает мои сапоги, но мне всё равно. Я опускаюсь на камень рядом с ней, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её кожи там, где её коснулось солнце. Мой взгляд невольно опускается вниз, прослеживая, как кожа переходит в чешую. Я протягиваю руку, и мои пальцы легко касаются изгиба её хвоста, покоящегося на камне. Чешуйки слегка сдвигаются под моим прикосновением — гладкие и одновременно твердые.

— Опять глазеешь, — тихо бормочет она.

— Мне позволено, — отвечаю я, и мой голос звучит тише, чем я намеревался. — Любоваться своим сокровищем.

У неё перехватывает дыхание, хотя она уже не пытается этого скрыть. Больше — нет.

— Ты невозможен, — смеется она и поворачивает голову, глядя на закат.

— И всё же ты здесь.

Это заставляет её снова перевести взгляд на меня; её глаза, белые, как прежде, напоминают стоячую воду, в которой отражается луна. Стоячую воду, в которой я бы утонул, если бы она меня попросила. Мир сужается до нас двоих и шума прилива.

Я перемещаю руку с её хвоста на талию, придерживая её, пока сокращаю расстояние между нами. Никаких колебаний, никакого страха перед тем, что может случиться, если я потеряю себя в этом моменте. Мои губы встречаются с её, и я тут же чувствую вкус соли на её мягких губах. Она отвечает без промедления, её рука сама находит мои волосы, и она сжимает их чуть сильнее, притягивая меня ближе.

Теперь всё иначе.

Не только потому, что она изменилась, но и потому, что изменился я. Потому что я могу помнить это.

Всё это.

То, как она ощущается, как движется её хвост. То, как тихий стон срывается с её губ каждый раз, когда мои пальцы скользят по её чешуе.

Когда мы отстраняемся, я прижимаюсь лбом к её лбу, закрывая глаза на мгновение, позволяя тишине окутать нас.

— Полагаю, — шепчу я, сбиваясь с дыхания, — отныне мне придется внимательнее следить за своими вещами.

Её губы снова касаются моих, и она фыркает.

— Можешь попробовать, — говорит она. — Но я ничего не обещаю.

— Я другого и не ожидал.

Моя рука чуть сильнее сжимает её талию, словно чтобы убедиться, что она не ускользнет в открытое море. Я медленно выдыхаю, чувствуя, как вся тяжесть покидает мою грудь, пока Эрис снова запускает пальцы в мои волосы — мне кажется, я наслаждаюсь этим даже больше, чем она.

Она снова подается вперед, и в уголках её губ играет едва заметная усмешка.

— О чём ты думаешь, капитан?

— О тебе, — отвечаю я без колебаний и снова смотрю в её глаза.

— И? — шепчет она, нежно кладя ладонь мне на щеку, и её дразнящий тон исчезает.

На мгновение мой взгляд скользит мимо неё, туда, к открытой воде за скалами, где горизонт размывается, превращаясь в нечто бесконечное. Когда я был проклят, это казалось угрозой. Теперь это кажется возможностью. Возможностью сдержать обещание, данное ей — бороздить моря вместе с ней, красть платья, золото и всё, что она пожелает. Приводить ей людей на погибель и смотреть, как её сила крепнет с каждым из них.

— Море, — говорю я, мой голос звучит тише, но не менее уверенно.

Она прослеживает направление моего взгляда, её голова склоняется в задумчивости, словно она пытается увидеть его так же, как я.

— И что с ним? — спрашивает она, и наши глаза снова встречаются.

— Я думал о том, что обещал тебе, — говорю я, и мой большой палец слегка поглаживает её бок. — Что буду плавать по морям с тобой, красть всё, чего ты пожелаешь.

По тому, как она смотрит на меня сейчас — с нахмуренными бровями и плотно сжатыми губами, — я понимаю, что она помнит. Это было в ту ночь, когда она думала, что потеряет меня.

— Я сдержу своё обещание, — добавляю я мягко. — Я подарю тебе горизонт.

И в этот раз я знаю: это обещание, которое я действительно смогу исполнить.

Мой любимый дебют: последние несколько месяцев ты стоило мне почти всего, и каким-то образом дало мне даже больше взамен. Я никогда не забуду, чего стоило принести тебя в этот мир.

Я не смогла бы сделать это в одиночку.

Моему мужу, моему постоянному якорю. Возможно, ты не понимал многого в издательском мире, но тебе это было и не нужно. Ты всё равно стоял рядом, поддерживая меня, радуясь каждой маленькой победе, словно она была твоей собственной. Спасибо за каждый момент тихой поддержки, за каждый раз, когда ты позволял мне раствориться в этой истории, и за то, что верил в меня задолго до того, как появилась эта книга. Я бы не была здесь без тебя.

Моей лучшей подруге Ниссе, которая каждый день напоминает мне стремиться к большему и продолжать идти вперед, даже когда всё кажется невозможным. Я до сих пор помню, как мы говорили об этой мечте совсем недавно. Держать книгу в руках, видеть её на полке, однажды подписать её. Мы воплотили это, и теперь мы живём этой мечтой. Спасибо, что была рядом на каждом шагу, на страницах этой книги и за их пределами.

Моей подруге Меган, которая помогла превратить эту историю в нечто гораздо большее, чем я могла себе представить. Ты была не просто моим редактором, но моим голосом разума, моей поддержкой и тем человеком, который вытаскивал меня из моментов сомнения больше раз, чем я могу сосчитать. Спасибо, что верила в эту историю и в меня, даже когда мне самой это давалось с трудом. Я действительно не смогла бы сделать это без тебя, и мне не терпится увидеть, к каким вершинам приведут тебя твои собственные истории.

И последнее — моему экипажу, моим читателям. Вы нашли эту историю ещё до того, как она заняла своё место в мире. Вы поддерживали меня на каждом этапе: раскрытие обложки, тизеры, сообщения, чтение сигнальных экземпляров, моменты в моих личных сообщениях, где вы говорили, как ждете эту книгу. Вы превратили то, что я создавала в одиночку, в нечто реальное. Для автора-дебютанта такая поддержка — это всё. Я никогда не буду воспринимать это как должное и никогда не забуду. Я не могла бы пожелать лучшего экипажа.

Поэтому, если вы всё ещё здесь, если вы дошли до самого конца, я надеюсь, что вы последуете за мной в следующее приключение.

Потому что осталось ещё немало песен, которые нужно спеть.

И теней, которые ещё не отпустили.

¹ Булинь (также известный как беседочный узел) — это классический и один из самых популярных морских узлов для образования надежной, незатягивающейся петли на конце троса.