Как часто вы оказываетесь в объятиях умопомрачительных красавцев драконов, политых сверху шоколадом?

Мне удалось это лишь однажды.

А посему ничего удивительного, что я хорошо запомнила этот день!

Хотя… Нет. Как ни терпится мне поскорей поделиться испытанным мной калейдоскопом незабываемых чувств, я всё же поступлю как ответственный и обстоятельный человек и начну свой рассказ с другого дня, с того, с которого всё началось.

Что всё?

Появление в моей жизни драконов, разумеется!

Сначала, правда, лишь метафорических. Тех, которые разрушили мою вполне счастливую, комфортную жизнь совладелицы компании по производству и розничной продаже кондитерских изделий. Компании, которую я и моя лучшая подруга Лиза Стоянова, с которой мы знакомы с детства, построили с нуля.

Началось всё с маленького кафе, в котором мы продавали домашние пирожные и конфеты, приготовленные по семейным рецептам. Конкуренция была огромной, и, чтобы сводить концы с концами, первое время нам приходилось работать, не покладая рук, в прямом смысле слова, днём и ночью. Однако, несмотря на постоянную усталость и нехватку средств, каждое наше изделие готовилось с огромной любовью и из самых лучших из доступных нам продуктов. Благодаря чему спрос на наши десерты, конфеты и выпечку рос и со временем мы стали получать также заказы не только от клиентов нашего кафе, но и от владельцев других кафе. Что натолкнуло нас с Лизой на мысль о запуске собственной линии сладостей и, как следствие, о собственном кондитерском производстве. Мы понимали, что идея рисковая, но всё же взяли кредит в банке и воплотили её в жизнь. И, к счастью, не прогадали.

Но что-то я увлеклась. Хотя и не особо, поскольку наш с Лизой успех в бизнесе имеет прямое отношение к появлению в моей жизни тех самых метафорических драконов, ибо именно состояние моего банковского счета и привлекло ко мне моего мужа. Далеко, не красавца, кстати. И не умей он так хорошо притворяться влюбленным, как он умел, я бы не только никогда не вышла за него замуж, но и на свидание с ним ни за что бы не пошла. Собственно, в этом-то как раз и заключается ирония судьбы. Было в нем что-то, что меня настораживало и отталкивало от него. Сейчас я понимаю, что интуитивно чувствовала его ложь и гнилость. Но не тогда. Тогда, я думала, что дело просто в его непривлекательной внешности. И потому искренне верила, что он меня безумно любит. И потому дала ему шанс и позволила ему себя очаровать. И потому полюбила его и вышла за него замуж.

И вплоть до того рокового дня, в который меня известили о том, что меня обвиняют в убийстве моей лучшей подруги, была уверена, что сделала правильный выбор.

— Что?.. — тогда переспросила я, решив, что ослышалась.

Мне любезно повторили, в чём меня обвиняют. Но я снова не поверила услышанному.

— Что?.. — снова оторопело повторила я.

Мои слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как комната начала кружиться вокруг меня. Всё, что я могла сделать, — это вцепиться в край стола, дабы сохранить равновесие. И зачем, спрашивается, я встала со стула при его появлении? Чтоб теперь бояться упасть?!

— Возможно вы хотите ознакомиться с постановлением на ваш арест? — участливо уточнил следователь, вынимая из папки документы.

— Да, конечно, — кивнула я, пытаясь собраться с мыслями.

Он протянул мне документ, и я честно попыталась прочитать то, что в нем написано, но буквы плыли перед моими глазами, и сколько я в них не всматривалась, так и не смогла разобрать ни слова.

— Но мы вчера разговаривали с вами, и вы сказали, что не подозреваете меня, — беспомощно напомнила я.

— Это было до того, как мы обнаружили ваши отпечатки пальцев на орудии убийства и установили, что у вас нет алиби, — «любезно» сообщили мне.

— Но у меня есть алиби, — напомнила я. — Я ведь вам говорила, что я была на утренней пробежке. Я вам объяснила, что бегаю каждое утро.

Что было, к слову, чистой правдой. Несмотря на то, что я никогда не была худышкой, я никогда не пренебрегала спортом. В надежде похудеть, чем я только не занималась: и плаваньем, и теннисом, и восточными единоборствами, и йогой и танцами. И однажды, когда у меня хватило силы воли просидеть полгода на строжайшей диете, мне даже удалось стать почти стройной.

К сожалению, вместо ощущения легкости и уверенности в себе, которое я ожидала обрести вместе со стройностью, в мою жизнь вошли раздражительность, нетерпимость и неудовлетворенность. Что не могло не отразиться на моих отношениях с окружающими. Которые столь стремительно начали меняться в худшую сторону, что у меня не осталось другого выбора, кроме как пересмотреть свои приоритеты и перестать морить себя голодом.

Я продолжила бегать по утрам, заниматься йогой и восточными единоборствами, но теперь я уже делала это не ради похудения, а, чтобы поддерживать себя в тонусе. Ну и да, чтобы есть свои бесконечно любимые десерты без страха стать необъятной и неподъемной.

— Совершенно одна, я помню, — кивнул следователь, на лице которого было написано, что он не верит в то, что такая пышка как я, каждое свое утро начинает с пробежки.

— Да, одна! — не сдержав раздражения, с вызовом подтвердила я. — И да, каждое утро!

— Анна Николаевна, меня не интересует каждое утро, а лишь утро одиннадцатого августа. Кто-нибудь может подтвердить, что видел вас в парке с шести до семи утра?

Кто-нибудь меня может и видел, и даже мог это подтвердить, но я таких не знала. Выгуливающих собак в такую рань, в какую я обычно бегала, раз-два и обчелся. А с такими же бегунами, как и я, я никогда не пыталась познакомиться, потому что во время пробежки я всегда слушаю аудиокниги. Они, к слову, тоже все что-то слушают, судя по наушникам.

— Но Лиза была моей лучшей подругой и моим партнером по бизнесу, зачем мне было её убивать?! — вспомнив, что все вышеописанное, я уже говорила следователю, возмущенно восклицаю я, всё еще не до конца веря, что всё что происходит, происходит на самом деле.

— Затем, что она была любовницей вашего мужа, и вы об этом узнали, — скучающим голосом с менторскими интонациями и явным одолжением в голосе ответили мне.

— Что?.. — От подобной новости у меня, в прямом смысле слова, отвисла челюсть и пошла голова кругом. И я таки не устояла на ногах: рухнула в стоящее за моей спиной кресло. — Лиза и Костя?.. Не может быть! Костя никогда бы... И Лиза тоже, — неверяще прошептала я. — Любовники? Костя и Лиза? Что за чушь?! Откуда вы взяли эту чушь?!

— От вашего мужа, который сообщил вам, что любит вашу подругу и попросил у вас развода, — всё тем же скучающим, менторским тоном известили меня.

— Что?.. — второй раз подряд широко раскрыла я рот, недоуменно уставившись на следователя. — Я не знаю, кто и что вам сообщил, но это определенно был не мой муж! Мой муж никогда не говорил мне, что любит мою лучшую подругу и никогда не просил у меня развода!

— Анна Николаевна, — закатив глаза, явно теряя терпение проговорил следователь. — Убийство произошло на кухне вашего офиса. Нож ваш. Отпечатки на ноже тоже ваши. У вас нет алиби. И у вас есть мотив! Я не хотел бы применять к вам силу, но боюсь, моё терпение небезгранично, — «учтиво» предупредили меня.

После чего мне ничего другого не оставалось, кроме как «добровольно» проследовать за следователем и полицейскими, которые его сопровождали.

Опуская юридическую тягомотину и прочие не самые приятные для того, чтобы о них вспоминать, события той злополучной недели, скажу, что, если бы у меня был адвокат, которому было бы плевать на своих клиентов, то, вероятней всего, меня всё же признали бы виновной.

К счастью, я могла позволить себе нанять самого лучшего. И несмотря на то, что обошелся он мне примерно в такую же сумму, что и покупка нашей с Лизой первой кондитерской фабрики, я всё равно по сей день очень ему благодарна.

Для того, чтобы доказать моё алиби он лично прошелся по всем пешеходным дорожкам, по которым я могла совершать пробежку в то утро, когда убили Лизу, и отметил все кафе, магазинчики, парковки и перекрестки, что попадались ему по пути. После чего, его сотрудники обошли эти же кафе, магазинчики и перекрестки, и обследовали их на предмет наличия камер слежений. И, на моё счастье, камера одного из кафе меня таки зафиксировала. При этом мне посчастливилось дважды: во-первых, на записи было четко видно моё лицо, а во-вторых, в той части парка, в которой находилось кафе, камера которого меня записала, я практически никогда не бегала.

Не оказалась бы я в этой части парка и в то утро, но накануне вечером я пекла Тарт Татен. А он на меня с детства действуют как алкоголь на алкоголика: сколько есть, столько и съем. Что при его калорийности и моей склонности к полноте чревато. Зная за собой эту слабость, я готовила его нечасто и при этом из расчета четыре небольших яблока на порцию на двоих. Но Костя тем вечером явился домой на два часа позже своего обычного времени, а что там того Тарт Татена! Всего-то каких-то четыреста, ну может четыреста пятьдесят граммов…

Посему на следующее утро, дабы избавиться от набранных мной вечером тысячи калорий, я «приговорила» себя к лишним сорока минутам пробежки. Благодаря чему в 06:42, согласно показаниям камеры слежения, я находилась в семнадцати километрах от офисной кухни, на которой с шести до семи утра убили Лизу, и, само собой, никак не могла её убить.

В очередной раз, опуская неприятные воспоминания, подтвержу, то, о чем вы и так догадываетесь, да, убийцей в итоге оказался мой муж. И не измени я в тот день маршрут своей пробежки, вероятней всего, его план удался бы.

Он хорошо подготовился и всё просчитал. Не знаю, правда, как он очаровал Лизу… Хотя… Почему не знаю. Знаю. Он очаровал её так же, как и меня, когда мы только познакомились: кажущейся искренней заботой, старомодными манерами и умением быть невероятно убедительным. Костя всегда точно знал, что сказать или сделать, чтобы произвести нужное впечатление. Он был мастером комплиментов и знал, как так подметить детали, чтобы люди в его обществе чувствовали себя важными и особенными. Его чувство юмора всегда было вовремя и к месту, и он умел разрядить любую напряжённую ситуацию шуткой или остроумным замечанием. Когда он говорил, создавалось ощущение, что он действительно вкладывает душу в каждое свое слово, что каждая эмоция, которую он демонтирует, настоящая.

Он умел не только говорить, но и слушать, создавая впечатление, что твои проблемы и переживания для него важны и интересны. Он точно знал, как подбодрить: иногда просто словом, иногда делом, а порой и предложением спонтанно сделать что-то из ряда вон выходящее. Например, он мог предложить взять лодку и отправиться в ночное плавание по реке или заявиться ко мне на работу уже с билетами на самолет и сообщить, что он закал столик в лучшем ресторане Парижа или Лондона.

Он умел быть тем, кого ждут и в ком нуждаются. Именно так он завоевал меня. Рядом с ним я верила, что я самая потрясающая, самая замечательная и самая любимая женщина на всей земле. Я верила, что для него я само совершенство!

Поэтому, хотите верьте, хотите нет, но я не злюсь на Лизу и не считаю её предательницей. Я считаю её такой же жертвой, как и…

Нет. Не такой же, как и себя. В том-то и дело!

В то время как я отделалась пусть и большим, но лишь только испугом, она потеряла жизнь.

Её больше нет, и теперь ни она, ни я, ни кто-нибудь другой никогда не узнает, как сложилась бы её жизнь, не встреться ей на пути мой подонок муж.

Я же осталась жить.

Да, с чувством вины, что, прожив пять лет с человеком, не распознала в нем лжеца и расчетливого, хладнокровного убийцу. Да, с осознанием того, что на мне женились ради денег и с воспоминаниями о том, что сказал мне этот лжец и убийца в ответ на мой вопрос: «За что ты так со мной? За что ты так с Лизой?»

— За то, что я не для того пять лет трахал жирную корову, чтобы при разводе остаться ни с чем! — с презрением выплюнул он мне в лицо, сообщив следом, очевидно, дабы добить меня, что, на самом деле, ему всегда нравились стройные и изящные женщины с маленькой грудью. Ну и ещё много, чего наговорил, о чем вспоминать тошно…

Сволочь!

И ничего я не жирная! Просто у меня тип фигуры такой! Да, я люблю сладкое, но я бегаю каждое утро! И карате занимаюсь, и йогой. Поэтому никакая я не жирная, а мускулистая! И растяжка у меня такая, что я любой стройной и изящной селедке фору дам даже в том случае, если она всю жизнь профессионально занимается гимнастикой! На шпагат какой хочешь сяду, ногу, как угодно, высоко задеру! А гнусь я так, что не только мостик из положения стоя изображу, но и даже фляк[1] без проблем сделаю!

И грудь у меня красивая! А не вымя! Да, пятого размера! Но подтянутая и упругая, хотя мне уже не восемнадцать, а тридцать четыре! И потому не понимаю, каким боком это моя проблема, что этому сволочу, видите ли, всегда нравились прыщики!

Вот такая оказалась любовь…

Все пять лет нашего брака мой «во всех отношениях идеальный, любящий» муж, как он сам выразился, считал дни до того момента, когда он сможет избавиться от меня и забрать то, ради чего, он так долго и так самоотверженно «жертвовал» собой.

Вот такой вот бедняжечка! Чтоб ему пусто было!

Но всё же я осталась жить. В отличие от Лизы.

И, несмотря на старания любителя селедок и прыщей, осталась на свободе.

И все мои деньги тоже остались при мне. И мой бизнес тоже остался мне. И не только мой, но и Лизина половина компании, согласно её завещанию, тоже досталась мне.

И мне бы радоваться…

Всё ведь закончилось хорошо. Даже справедливость и та восторжествовала: убийца и лжец осужден и долгие годы проведет в тюрьме.

Да, справедливость, восторжествовала, но она не вернула мне Лизу и веру в любовь. Не избавила меня от страшного осознания того, что я прожила пять лет с чудовищем и даже не подозревала об этом. Не подарила мне смысл жизни…

Не будь я сиротой, думаю, смерть Лизы и предательство Кости не подкосили бы меня с такой силой. Но так уж вышло, что мои родители погибли, когда я была совсем маленькой. Поэтому после смерти бабушки, моими самыми родными и близкими людьми стали Лиза и Костя.

И когда я потеряла и их тоже, у меня не осталось никого на всём белом свете.

Казалось бы, не велика потеря! Подруга — предательница и муж — убийца и лжец. Это вообще не потеря, а так… балласт! От которого мне повезло избавиться.

Но я не чувствовала себя везучей. Я чувствовала себя… опустошенной.

И ощущение пустоты внутри меня с каждым днем только усиливалось, превращаясь в бездонную черную дыру, которая вытягивала из меня не только силы, но и жизнь.

Я больше не могла никому верить. Ни женщинам, ни, тем более, мужчинам. Каждый человек, проявлявший ко мне внимание или заботу, тут же вызывал подозрение. Любая улыбка, даже самая искренняя, казалась мне маской, за которой скрываются хитрость и расчет. Комплименты, которые раньше вызывали смущенную улыбку и поднимали настроение, теперь воспринимались как откровенная ложь, сказанная лишь для того, чтобы притупить мою бдительность.

Страх быть снова обманутой и преданной управлял мной, формируя каждое мое действие и каждую мою мысль. Опасаясь того, что моё хорошее отношение, искренность и сердечность вновь могут быть использованы против меня, я перестала доверять даже тем, кто был рядом со мной долгое время. Я перестала делиться с окружающими своими мыслями и чувствами, поскольку откровения делали меня уязвимой. А я не хотела вновь оказаться уязвимой. Я замкнулась в себе, отгородившись от окружающего мира плотной стеной безразличия и холодности. Это был мой способ защиты, мой способ выживания.

Мои эмоции стали словно замороженными: я просто перестала что-либо чувствовать.

Всё, что когда-то приносило мне радость, удовлетворение или удовольствие, стало казаться пустым и лишённым смысла. Я не понимала ради чего жить. Я искала смысл в жизни и не находила. Утренние подъемы стали пыткой — мне приходилось подолгу, порой по несколько часов к ряду, уговаривать себя подняться с постели.

Я говорила себе, что веду себя неадекватно. Что тысячам людей гораздо хуже, чем мне. Что у меня нет причин для депрессии! Что всё моё осталось при мне! Руки, ноги целы. Я здорова! По крайней мере, физически.

Я убеждала себя, что у меня всё хорошо! Но… вставать с постели всё равно не хотелось.

Я просто не понимала, чего ради…

В любовь я больше не верила. От слова «совсем». Люди меня раздражали. Причем все без исключения.

Ради того, чтобы заработать ещё денег? Зачем? Мне и так достаточно.

Ради того, чтобы без меня не развалили бизнес, в создание и развитие которого я вложила всю свою душу и всю себя?.. Это да… Это заставило меня подняться с постели.

Но лишь для того, чтобы… продать этот бизнес к чертовой бабушке!

Почему? Потому что он был таким же моим детищем, как и Лизы. Потому что она вложила в его создание и развитие ничуть не меньше меня. Потому что в офисе, на фабриках и в магазинах мне всё напоминало о ней...

Продажа компании стала для меня актом освобождения. Болезненным, но необходимым. Это была попытка обрести хотя бы толику душевного покоя, вот только я не учла, что…

Лишившись дела всей своей жизни и оказавшись наедине с тишиной и пустотой, я рискую окончательно погрузиться в трясину отчаяния и жалости к себе.

И риск этот имел все шансы реализоваться, если бы разбирая бумаги для того, чтобы убедиться, что после продажи компании у меня не осталось нерешенных юридических или финансовых вопросов, я не наткнулась на завещание моей бабушки, которое напомнило мне о том, что у меня есть дом в деревне.

Причем вполне пригодный для жизни.

После смерти бабушки у меня не поднялась рука его продать. И оставить его без присмотра я тоже не смогла. К счастью, деревня, в которой я выросла, была не из захудалых, и в ней жили не только старики, но и молодые семейные пары тоже. Одну из которых я и наняла, присматривать за домом, садом и огородом. И поскольку я и зарплату платила и не претендовала на то, что выращивается на моей земле — данная сделка нанятой мной паре была выгодна вдвойне.

О том, что у меня есть дом в деревне я не то, чтобы забыла, просто я бывала в нем лишь два раза в год, на годовщину смерти бабушки и родителей. Приезжала, посещала их могилки, ночевала и на следующее утро уезжала.

Несмотря на это именно эта деревенская изба, а не моя квартира, в которой я постоянно жила, ассоциировалась у меня с домом, в полном смысле этого слова.

Возможно, дело было в том, что бабушкин дом хранил в себе не только мои детские воспоминания, но и её, и моей мамы: их смех, их надежды, их запах, шорохи их шагов… Но каждый раз, когда я приезжала, мне казалось, что дом рад мне, что он ждал меня, что он очень-очень скучал по мне.

Как только я подходила к калитке, старая деревянная изба словно бы просыпалась, почувствовав моё приближение. Тёплый свет от лампы, стоящей в углу, лёгкий шум ветра за окнами, скрип дверей и половиц, шорох занавесок и скатертей, легкий запах пыли — всё это будто бы шептало: «Наконец-то ты вернулась. Мы ждали тебя. Добро пожаловать домой».

Домой…

Мне надо домой! Вдруг поняла я. Домой!

Если и существовало на свете место, способное меня исцелить, то это был этот дом. Хотя бы потому, что уже просто ради одного него стоило жить. Просто, чтобы радовать его своим присутствием, заботиться о нём, вдохнуть в него тепло, заботу и любовь, которой он так долго был лишен. Просто, потому что этот дом заслуживал того, чтобы его снова, как в то время, когда ещё была жива бабушка, наполнили звуками шагов, ароматом домашней еды, уютом и светом.

Я понимаю, как это звучит, но… тогда мне действительно казалось, что этот дом был тем единственным, что у меня осталось, тем единственным, ради чего стоило продолжать жить.

И я поехала домой.

Более чем знакомой дорогой, которой ездила вот уже восемнадцать лет, с тех пор как по окончании девяти классов, уехала из деревни, дабы поступить в кулинарное училище.

Над головой простиралось, по-летнему яркое, нежно-голубое небо, на котором не было ни облачка. Солнце мягко касалось земли своими теплыми лучами, заливая всё вокруг золотистым сиянием. Лёгкий ветерок едва заметно колыхал листья на деревьях. Дорога вела через поля и перелески, знакомые практически до каждого дорожного знака и поворота. И ровным счетом ничто не предвещало никаких непредвиденных осложнений. Кроме разве что желудка, проблемы с которым у меня обострились на фоне затяжной депрессии.

Но, как известно, кто предупрежден, тот вооружен, а я была предупреждена ещё и заблаговременно. Поэтому я была не только вооружена, но и хорошо подготовлена. И важной составляющей этой подготовки была договоренность между мной и моим желудком, согласно которой я его кормила только тем, что не расстраивало его, а он, в свою очередь, не расстраивал меня.

И само собой, зная, что мне предстоит провести за рулем почти семь часов, мне даже на секунду в голову не пришло нарушить эту нашу с ним договоренность. Более того, я ещё и перебдела. Я не только покормила свой желудок свежеприготовленным, легким для переваривания завтраком, но и даже кофе не стала пить. Обошлась чаем. Причем зеленым, который я, к слову, не особо люблю. Про эклеры, тирамису, эстерхази, панна-кота и брауни, которыми я доверху набила термосумку и которые везла, дабы угостить присматривающую за моим домом семейную пару, я вообще молчу: не рискнула полакомиться даже одним, самим маленьким пирожным. Дорога всё же не самая короткая, а береженого, как гласит народная мудрость, и бог бережет.

И, возможно, других береженых он, и в самом деле, бережет, но не меня!

Где-то на полдороги к деревне мой страх и совесть потерявший желудок вдруг решил нарушить нашу с ним договоренность и ни с того, ни с сего, подлец такой, взял и расстроился! И не слегка, а сразу, с места в карьер, закатил мне, в прямом смысле слова, незабываемый концерт возмущенного громогласного урчания, главную партию в котором под аккомпанемент органа, фаготов и барабанов исполнял он сам, а его закадычный дружок кишечник на заднем плане подыгрывал ему на тромбоне, требуя при этом немедленного облегчения! Причем, в ультимативной форме! Мол, как хочешь крутись, а сделай по-моему!

Ну и что мне было делать?

Сами понимаете, договориться был — не вариант. Я, конечно, попыталась объяснить, что останавливаться на пустынной дороге небезопасно, что до ближайшей заправки всего-то каких-то тридцать минут езды, а если я поднажму, то и двадцать…

Да только ж кто меня слушал! Только не эти двое террористов!

Скрутили в три погибели, причем так, что и дышалось-то с трудом, и «дружески посоветовали»:

«Немедленно останови машину и беги в ближайшие кустики! Или же… пеняй на себя!»

По вполне понятным причинам, пенять на себя не хотелось, а посему выбора у меня не было: пришлось уступить подлым и бессовестным шантажистам.

Дорога была пустынная. И потому можно было, конечно, и не идти в кустики, а обойти машину и присесть между дверями. Но теперь…

Будь они не ладны, взбунтовались уже мои хорошее воспитание и чувство собственного достоинства.

Ладно бы ночь, так день же на дворе! А вдруг кто-то таки проедет мимо, а тут… Да и нехорошо это отходы своей жизнедеятельности на обочине дороги оставлять. Не по-людски это. Собака и та себе бы этого не позволила. Корова да, корова бы себе такое позволила, но я же не корова! Вопреки мнению моего бывшего мужа!

В общем, воспитание, чувство собственного достоинства и довод: «я же не корова!» победили, и я, опять и снова, сделала то, от чего меня активно отговаривала моя интуиция, иначе говоря, я всё-таки пошла в «кустики»…

В своё оправдание, отмечу, что лесопосадка располагалась не более, чем в трёх метрах от дороги. И, кроме того, у меня с собой в «сумочке» были не только влажные и сухие салфетки, маникюрный набор, литровая бутылка воды, килограммовая косметичка и трехкилограммовая аптечка, но и целых три газовых баллончика.

И потому я решила, что, если вдруг мою Тойоту попытаются угнать, то меня, во-первых, предупредит сигнализация, а, во-вторых, я воспользуюсь газовым баллончиком или даже сразу двумя!

Ясное дело, ключи от кроссовера я взяла с собой. Более того, дабы, не дай боги, не потерять, положила их не в карман джинс, а в сумку в отдельный кармашек, который ещё и на замочек закрыла. Учитывая вес моей «сумочки», можно было, конечно, ключи и в руках подержать. Но я же хотела взять с собой ещё и газовые баллончики, для которых карманы джинс не очень-то подходят, ну и салфетки. Как же без них? И поскольку со всем этим добром в руках, джинсы снять было бы несколько проблематично, отсюда и решение взять с собой также и сумку, несмотря на её немаленький вес.

Идеальный, словно специально созданный для таких вот случаев, раскидистый куст я нашла сразу. Посему, воровато оглянувшись по сторонам и убедившись, что горизонт как был пуст, так и остался, я нырнула в его заросли, которые были особенно хороши тем, что, прикрывая меня, не закрывали мне обзор на машину. Что весьма способствовало снижению уровня ощущаемой мной тревоги и обеспечило комфортное протекание процесса облегчения.

Само собой, появись кто на горизонте и, тем более, приблизься он к машине, тревога тут же возросла, а комфорт испарился бы, но к моей машине никто не приближался и горизонт был совершенно чист: не было ни проезжавших мимо машин, ни велосипедов, ни случайно проходивших мимо пешеходов.

Меня окружала та особая пасторальная тишина, которую птичьи трели да шепот покачиваемых легким ветерком листьев и трав не нарушают, а дополняют.

А если ещё и учесть, что этот момент единения с природой совпал с моментом, когда я наконец-то позволила себе избавиться от того, что с разрывающей меня на части болью рвалось наружу, то…

В общем, мне стало так хорошо, что я на какое-то время совершенно забыла о машине! Ненадолго всего-то на три, может четыре минуты или сколько там обычно занимает сам процесс и последующие за ним гигиенические процедуры.

Само собой, если бы окружающую меня умиротворяющую симфонию ветра, трав и трелей птиц хоть что-то подозрительное нарушило, я бы тут же вспомнила о машине. Но за исключением пронзительно и резко каркнувшего прямо за моей спиной ворона, никаких других звуков, которые бы не принадлежали упомянутой мной выше симфонии природной гармонии и благодати не было.

Именно поэтому, когда я наконец посмотрела в сторону дороги, я не поверила своим глазам!

Да, и как было поверить? Если я не слышала ни звука тормозящих шин, ни рокота мотора, ни чьих-то шагов… Ничего подобного даже и близко не было. Как и моей Toyota RAV4 …

Её тоже не было.

Ещё три минуты назад, ну может четыре, она была, стояла прямо передо мной, а теперь её не было. Ну вот как, как в такое можно поверить, если точно знаешь, что никто мимо тебя не проходил и не проезжал?

Сердце бешено заколотилось в груди, кровь гулко запульсировала в висках: мой разум лихорадочно пытался осмыслить происходящее, но как?.. Как такое можно осмыслить?

Поспешно застегнув джинсы, я рванула на дорогу. Я понимала, что она пуста, но надежда… она, как известно, умирает последней.

Выбежав на дорогу, я принялась лихорадочно оглядываться по сторонам, надеясь, что машина просто каким-то образом оказалась вне поля моего зрения: мало ли, вдруг что-то резко случилось с тормозами, и она укатилась или назад, или вперед и спряталась от меня где-нибудь или за изгибом дороги или в посадке.

Но Тойоты нигде не было. Как, впрочем, не было и изгибов дороги, и следов от шин, и других машин: ни проезжающих мимо, ни приближающихся, ни удаляющихся.

Со мной остались лишь легкий ветерок, нежно ласкающий траву у обочины, далекие трели птиц и стрекот кузнечиков, которые, казалось, насмехались над моей беспомощностью.

— Не может быть! Такого просто не может быть! — бормотала я себе под нос, чувствуя, как паника подступает ближе. В голове крутились сотни мыслей, но ни одна из них не давала ответа на вопрос: куда и как могла исчезнуть моя машина? Да, я отвлеклась! Но я отвлеклась всего на каких-то несчастных несколько минут! Никто, ровным счетом никто не был способен настолько быстро и тихо угнать машину! Кроме разве, что волшебника…

— Ха-ха-ха! — истерично хохотнула я и хлопнула себя по лбу. — У меня же с собой телефон! — снизошла на меня в высшей степени здравая мысль и, к сожалению, в такой же степени… бесполезная.

Потому как связи, разумеется, не было!

Отлично! Просто отлично! Или как когда-то пела Алла Пугачева: «Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего!».

Сначала я хотела пойти вдоль дороги и даже пошла. Однако пройдя метров двести, я вновь огляделась вокруг и… не узнала местность.

И тут меня посетила очередная, как мне тогда показалось в высшей степени здравая мысль: «А что, если я случайно вышла не с той стороны посадки?!»

Сейчас-то я понимаю, что она была в высшей степени не разумной, а бредовой, но тогда…

Тогда я решительно направилась в посадку! Которая, пока я не сделала первые пару шагов вглубь, была такой же, как и сотни других: несколько рядов растущих на одинаковом расстоянии друг от друга деревьев, кроны которых пропускали достаточно света, чтобы сквозь стволы просматривались дорога и поле, расположенные с другой стороны.

Однако сделав ещё несколько шагов, я вдруг поняла, что больше не вижу ни дороги, ни поля впереди, а вижу одни лишь только стволы. Ну и кусты, и траву, разумеется. Однако насторожили меня именно стволы, кроме которых теперь ничего больше нельзя было рассмотреть!

Само собой, я тут же попыталась вернуться назад.

Именно попыталась. Потому как, повернув назад, я обнаружила всё то же уходящие в дремучую даль, что б их, стволы деревьев!

Но…

Я точно знала, откуда пришла! И ещё более точно я помнила, что успела сделать не более пяти, возможно, шести шагов. Из чего, как я это понимала, следовал более чем закономерный логический вывод, что через столько же шагов назад, я снова окажусь на дороге!

Вот только… каждый новый шаг, якобы в направлении дороги, приносил всё большее понимание, что я двигаюсь не к ней, а, наоборот, от неё: деревья росли всё гуще, их раскидистые кроны пропускали всё меньше солнечного света, а почва под ногами вдруг стала более мягкой и вязкой.

— Это невозможно! Я сделала только шесть шагов! Это совершенно невозможно! — убеждала я себя, продолжая упорно вглядываться в полумрак в надежде, что вот-вот в просветах между стволами замаячит дорога.

Седьмой шаг. Восьмой. Девятый. Десятый. На одиннадцатом — я почувствовала подступающую панику…

Подобно коту, играющему с мышью, которая попала в расставленную им ловушку, она подкрадывалась медленно, но неуклонно.

Чтобы как-то успокоиться я снова посмотрела на смартфон, но связи как не было, так и не было.

— Я сплю! — сказала я себе. — Я сплю и вижу кошмарный сон!

Я остановилась, дабы осмотреться, в надежде увидеть хоть какой-то просвет между обступившими меня со всех сторон, уходящими в кромешную тьму неизвестности стволами вековых деревьев.

«Очень высоких вековых деревьев! — внезапно озарило меня, и с этой мыслью пришла надежда. Если деревья такие высокие, возможно, поднявшись на одно из них, я смогу увидеть дорогу с высоты и понять, где нахожусь».

Я оглядела ближайшее дерево, его массивный ствол был покрыт грубой корой и, на моё счастье, многочисленными сучками, которые могли бы стать отличными опорными точками для подъема.

— Грохнусь, так грохнусь, — смиряясь с судьбой, решила я и уверенно зацепились за первый сучок. Грубая, сухая кора дерева оцарапала кожу ладоней, но сдаться только из-за этого был не вариант. Вот, если бы я грохнулась, тогда б, возможно, я бы ещё подумала, но…

Ободренная тем, что сучок не хрустнул под моим весом, я потянулась к следующему, затем к следующему, медленно, но уверенно продвигаясь вверх. Всё же проведенное в деревне детство имеет свои преимущества. Как, впрочем, и неплохая физическая форма, которой, несмотря на два месяца депрессии, я всё ещё могла похвастаться.

— Ну теперь будет попроще, — выдохнула я, наконец добравшись до первой толстой ветви, позволяющей встать на неё обеими ногами и… чуть не свалилась с неё, потому что над мой головой, будь он не ладен, снова пронзительно и громко каркнул ворон.

— Что б тебя! — восстановив пошатнувшееся из-за испуга равновесие, выругалась я, ища глазами чертову птицу.

Но, как и в прошлый раз, не нашла.

Наказав себе, как можно крепче держаться за ветки, я продолжила подъём. Каждый новый метр подъема давался всё сложнее, руки и ноги все более и более дрожали от напряжения, но желание как можно быстрее выбраться из этого леса гнало меня вверх.

Наконец, добравшись и остановившись на самой высокой достаточно крепкой ветке, я взялась обеими руками за ствол и перевела дыхание.

Моя голова была почти на уровне верхушек деревьев. Ветер тут был намного сильнее, чем внизу и ветки опасно покачивались. Но риск того стоил! Вдалеке, сквозь кроны, мелькнула тёмная полоса дороги! Моя грудь наполнилась облегчением. Я теперь знала, куда нужно идти!

Чуть спустившись вниз, я достала смартфон и посмотрела на компас, который сообщил мне, что наш с ним путь лежит строго на юго-запад!

«Эх! Если бы ещё и спускаться не нужно было, а прямо так взять и полететь, было бы совсем замечательно!» — мечтательно подумала я. Но поскольку летать я не умела, то…

Мэр и шериф небольшого приморского городка Тихий Причал покидали шумный, суетливый и грязный Грейхольм с его воняющими тухлой рыбой доками и переполненными людьми улицами с превеликой радостью. Которая, правда, была бы намного полнее, если бы они сами и их семьи отбывали из города на той же карете, с той же лошадью и с тем же возницей, что и приехали.

Но в этом треклятом Грейхольме не ездят же — а летают! И один из этих «летунов» как раз и лишил их сегодня утром сразу и кареты, и коня! И, как следствие, возницы, потому как кто-то должен же был остаться в этом проклятом городе, дабы сначала проследить за ремонтом кареты и восстановлением Мирного, после чего доставить и первую, и второго домой.

Гружённая бочками с водой телега, мчалась с такой скоростью, словно ехала порожней. Посему ничего удивительного, что «летуна» и его телегу занесло на повороте, и бочки с водой посыпались прямо под копыта лошадей и колеса карет, едущих следом и навстречу экипажей.

Мирный попытался увернуться, но одна из бочек упала ему прямо на ногу. От боли нечастный конь пронзительно заржал и взвился на дыбы. Когда же его копыта вновь коснулись земли, и он попытался опереться на пострадавшую ногу, она подломилась и Мирный, тяжело и прерывисто дыша, с хрипом боли опустился на колени.

Досталось от этих проклятых бочек и карете: одна из них с грохотом ударилась о колесо, сломав при этом спицы и деформировав обод, в результате чего массивный, дубовый кузов накренился и под его весом треснула ось.

Слава богам, конечно, что ни сам мэр, ни шериф, ни их жены и дети не пострадали, но приятного всё равно мало! Не говоря уже о том, что возница, которого они наняли, не нравился ни мэру, ни шерифу. Было в его лощености и излишней угодливости что-то, если не настораживающее, то уж точно раздражающее. Хотя… за те деньги, которые им пришлось ему уплатить, причем целиком и сразу всю сумму наперед, он мог позволить себе быть лощенным и просто обязан был быть угодливым.

И Ройс Грейсон и его старинный друг Конрад Вестер это понимали и всё же будь у них такая возможность, они бы остановили свой выбор на ком-то другом, но…

Они приехали в Грейхольм на ярмарку, которая ежегодно привлекала гостей со всех уголков империи, превращая этот особо ничем непримечательный, небольшой портовый городишко в наполненный торговцами, ремесленниками, бродячими музыкантами и просто толпами заезжих зевак бурлящий пчелиный улей: узкие центральные улочки Грейхольма были, в буквальном смысле, заставлены заваленными всевозможными товарами лавками и лотками, огибая которые, словно горная река пороги, лилась людская толпа. Наплыв которой был столь велик, что на всех не хватало ни возниц, которых можно было нанять, ни карет, которые можно было бы арендовать.

Они бы и сами могли править, но кто ж с чужими людьми в другой город отпустит своего коня и отдаст свою карету? Правильно, никто.

А потому пришлось брать и мало того, что безумно дорого им обошедшегося, так ещё и подозрительного возницу тоже.

Возьми Ройс с собой на ярмарку и шестилетних близнецов тоже, он бы задержался ещё на четыре дня. Но его младшенькие обладали столь неуемной энергией и таким неиссякаемым любопытством, что он не рискнул.

Не прошло бы и пяти минут, как они наверняка забрались бы в чей-то лоток, устроив там погром, или сломали бы у какого-то из бродячих артистов инструмент, или, увидев красивую ленту на шляпе какой-нибудь дамы, без раздумий потянули бы за неё. Или всё вместе! И да, на всё про всё им вполне хватило бы пяти минут!

Собственно, по этой же причине мэр не рисковал оставаться вдали от своих любимых сорванцов ещё четыре дня.

Его родители, к счастью, всё ещё были крепкими и полными сил, и, без сомнения, обожали своих внуков, но…

Ройс знал своих детей! И потому знал, что на семь дней присмотра за сверхактивными и сверхизобретательными шкодниками здоровья его родителей всё же не хватит!

Посему не могло быть и речи, чтобы задержаться в Грейхольме ещё на несколько дней.

— Душно! — пожаловалась его супруга. Всё ещё стройная, несмотря на рождение троих детей, красивая брюнетка, длинные волосы которой были собраны в аккуратную гульку на затылке.

— Душно, — хором согласились с ней все, кто был в карете. Потому как в карете, и в самом деле, было душно.

— Такие деньги взяли, а о том, чтобы окна открывались не позаботились! Ладно бы зима или осень, так лето же на дворе! — возмущённо воскликнула жена шерифа, с раздражением бросив взгляд на неподатливое застеклённое окно. Её тонкие пальцы безуспешно пытались приподнять раму, но механизм, который позволял её опускать и поднимать, «надежно» заклинило. Она досадливо вздохнула, откинувшись на спинку сиденья.

— И не видно через них ничего! Хоть бери да двери открывай, чтобы понять куда именно нас везут! — мрачно проворчал шериф Тихого Причала Конрад Вестер, прищуриваясь и тщетно пытаясь рассмотреть что-либо сквозь мутные стёкла кареты. Поля и деревья сливались в размытую картину, превращая всё вокруг в серо-зелёную кашу.

Он раздражённо дёрнул плечом, усаживаясь поудобнее, однако более комфортно он себя при этом чувствовать не стал.

Не то, чтобы он опасался, что их куда-то не туда завезут — в конце концов, ни он, ни Ройс не были беззащитными кисейными барышнями. Да, годы службы в армии остались позади, и с ними ушли военная выправка и отменная физическая форма. Теперь они оба обзавелись животиками, гастритом и периодически напоминающим о себе радикулитом. Тем не менее, оба они всё ещё могли постоять за себя. Ноги, пусть и не такие сильные, быстрые и гибкие, как пятнадцать лет, помнили, куда и как бить, а руки — как обращаться и с пистолем, и с кинжалом, которые, само собой разумеется, у них имелись.

С этими мыслями он и заснул…

Оценив примерное расстояние до ближайшей достаточно крепкой ветки, которая смогла бы выдержать мой вес, я, тяжело вздохнув, начала спускаться…

Точнее, сначала я вцепилась в ствол дерева так же отчаянно, как утопающий цепляется за спасательный круг. И, поскольку ветер не только не утих, в связи с тем, что я решила спуститься, а, наоборот, усилился, то, собственно, этим самым утопающим в волнах штормового моря я себя тут же и почувствовала.

Ветер шумел в ушах, заставляя ствол вместе с вцепившейся в него моей тушкой ходить туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…

Я же тем временем пыталась нащупать дрожащей от напряжения ногой присмотренную мной ранее ветку. И, поскольку я далеко не Дюймовочка и забралась очень высоко, то ошибиться в этом деле я, как и сапер, могла лишь однажды.

«… Почему я не сокол? Почему не летаю? Почему ты мне, Боже, крылья не дал? Я бы дерево это покинула и в небо взлетела бы!» — переиначивая слова поэта Михаила Петренко, напевала я, когда мне на голову шмякнулось что-то многоногое и, судя по ощущениям, решило обжиться в моих волосах…

Если б оно просто сверху по волосам пробежалось, я б ещё стерпела, но когда оно начала окапываться, я…

Я инстинктивно содрогнулась от отвращения и нога, которая уже почти нашла ветку, соскользнула с неё… Сердце ухнуло в желудок, желудок сжался в комок… но руки, спасибо тренировкам, удержали.

Повиснув на руках с широко раскрытыми от ужаса глазами, я шумно втянула в себя воздух и заставила себя успокоиться. Затем собрала всю свою волю в кулак, сжала зубы и «разрешила»: — Ну-ну ползи-ползи, пока можешь!

После чего вновь нащупала сначала одной ногой, а затем уже и второй ветку, посмотрела вниз, убедилась, что это именно та ветка, которая мне нужна, и только затем уже позволила ей принять на себя весь мой вес, пока я, обхватив ствол ладонями обеих рук, сползала по нему вниз, чтобы сесть и вытрусить, наконец, из волос, то, что пыталось в них окопаться.

Ага, сейчас!

Нет, сесть я села, а вот отомстить или хотя бы узнать, что за мерзкая букашка чуть не отправила меня к праотцам, так и не смогла! Потому как она оказалась хитрой заразой и, как только поняла, что захват чужой собственности ей просто так с лап не сойдет, слиняла!

И хотя поступила эта мерзость как истинный подлый трус, и напала со спины и сбежала, а не приняла пусть не равный, но честный бой, я не в обиде. Есть такие вещи, о которых чем меньше знаешь, тем лучше спишь.

Посему отведя душа, высказав подлой, мерзкой букашке своё исполненное праведного гнева мнение, я продолжила спуск: пыхтя, кряхтя, охая и ахая, поскольку на руках, чем дальше, тем меньше оставалась живого места, но, к счастью, без новых происшествий. Какое-то время…

После небольшой передышки я как раз собиралась продолжить спуск вниз, и тут прямо мне на руку приземлился ворон.

— Кыш! — дернув рукой, попыталась прогнать его я.

Но этот экспроприатор чужой собственности, в отличие от предыдущего, оказался не робкого десятка.

— Каррр-каррр! — отрицательно замотав головой, отказался он.

— Не поняла, — совершенно искренне уведомила я его.

И ворон вдруг взял и… поднес крыло к клюву! И при этом ещё издал звук, похожий на «Шишшш».

Я сначала подумала, что он пытается сказать мне: «Шиш тебе!», но потом он перевел взгляд под дерево и снова повторил «Шишшш!»

Я чисто по инерции посмотрела туда же, куда смотрел и ворон и увидела вооруженного допотопного вида ружьем и кинжалами человека. Это, во-первых. А во-вторых…

Он был облачен в короткий, толстый, явно поношенный кафтан с тускло поблескивающими медными пуговицами, его талию обхватывал широкий кожаный пояс, за который, собственно, и были заткнуты два кинжала. Его ботфорты, заметно изношенные и испачканные грязью, доходили почти до колен. Из-под кафтана выглядывал, угрожая его носу, виднелся высокий, накрахмаленный воротник когда-то белой рубашки. На голове у него была треугольная шляпа, из-под которой выбивались пряди довольно длинных черных волос.

— Это что, цирк уехал, клоуны остались? — удивленно пробормотала я себе под нос.

— Шишшш! — зашипел на меня ворон, вновь поднеся кончик крыла к клюву.

Не будь у мужика кинжалов и ружья, я бы, вероятней всего, не послушалась, но, как ни нелепо и странно было его одеяние, то, что он был вооружен меня всё же насторожило. Ибо просто шут гороховый это одно, а вооруженный шут гороховый — это совсем другое.

Поэтому я не только замолчала, но и поплотнее прижалась к ветке.

И очень вовремя, потому как этот внизу буквально мгновение спустя задрал голову вверх и скользнул глазами по ветвям.

Ворон вспорхнул с моей руки, сел на одной из нижних ветвей и громко закаркал.

— Кыш!!! — тут же взмахнул рукой «шут гороховый». — Кыш, я тебе сказал! А то накаркаешь ещё!

Ворон кыш не сделал, но замолчал: мужик оказался не принципиальным и удовлетворился полупобедой.

— Хочешь сидеть, сиди, но каркать не смей! — махнул он рукой, позволяя птице остаться.

Ворон кивнул, мол, хорошо. Дождался, пока мужик повернется к нему спиной, дабы поприветствовать того, кого он, судя по всему, и ждал, и снова… очень громко каркнул.

— Ну всё ты напросился! — уведомили ворона, снимая с плеча мушкет.

Ворон самоубийцей не был и потому на сей раз упорствовать не стал, вспорхнул и только его и видели. Это я о тех, кто был внизу. Потому как я-то как раз заразу пернатую отлично видела — она вновь уселась на мою руку, каким-то образом умудрившись при этом и в этот раз не поцарапать меня своими, совсем не маленькими, как я отметила, когтищами.

Вновь прибывший выглядел заметно старше первого. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, а окаймленная седыми прядями макушка совершенно лысой. Он был одет в длинный серый плащ, из-под которого виднелась рукоять кинжала и чего-то, похожего на небольшой топорик. И первый и второй были заткнуты за потемневший от времени и влаги кожаный ремень. Его сапоги, как и у первого, тоже были сильно изношенными и покрытыми толстым слоем грязи.

Ворон повернул голову и вновь поднес крыло к клюву.

Я закатила глаза, мол, поняла, не дура. Сижу молча и просто наблюдаю.

— И какого грима, надо было тащиться аж сюда? — недовольно пробурчал лысый, потирая шею и недовольно поглядывая на размокшую от пота рубаху, которая прилипла к телу. — Отсюда ж до места встречи километров десять, как минимум! Я уже не мальчишка по лесу туда-сюда шастать! Суставы ноют, да и проклятый радикулит совсем замучил!

Его собеседник пожал плечами и неспеша закурил нечто жутко вонючее.

— Змей решил, что ты не пойдёшь клиентов встречать. Вот какого! — ответил он, глубоко затянувшись и выпустив прямо перед собой кольцо смрадного дыма, от вони которого даже меня тошнить начало.

У лысого же и вовсе заслезились глаза. Он закашлялся.

— Ну и гадость! — замахав руками, просипел он.

И я мысленно с ним согласилась: «Не то слово, гадость!».

— И не жалко тебе здоровье гробить? — продолжал тем временем ворчать лысый. — Отойди от меня подальше! — потребовал он, снова закашлявшись.

— Не завидуй! — фыркнул брюнет. Однако в сторону всё же отошел и дым выдыхать стал в другую сторону.

— И зачем я тогда вообще Змею понадобился, если вы и без меня справитесь? — с упрёком спросил лысый после того, как наконец откашлялся.

Брюнет, прежде чем ответить, снова струсил с окурка пепел, а вот сам окурок убрал в карман.

«Осторожный, мерзавец!» — мысленно усмехнулся Череп.

— Заказчик отдельно предупредил, что клиентов будут долго и очень хорошо искать. Поэтому крайне важно, чтобы не осталось вообще никаких следов: ни физических, ни магических, ни метафизических.

При этих словах я округлила глаза и посмотрела на ворона. Тот, склонив на бок голову, ответил мне удивленным взглядом, мол, нашла у кого спрашивать! Я даже, если б и знал, не сказал бы!

Я мысленно усмехнулась, соглашаясь с его немым упреком: «И в самом деле, нашла у кого спрашивать! У птицы!»

— Понял, — тем временем ответил лысый. — И сколько у меня времени? Как скоро начнут искать?

— Не раньше, чем через пять дней. Клиенты с ярмарки едут. А она закончится только в воскресенье.

— Отлично, — кивнул лысый. — За пять дней я не только от двоих, но и от троих и следа не оставлю.

— А от шестерых? — задал явно неожиданный вопрос брюнет, поскольку его собеседник закашлялся и усмехнулся.

— Хорошая шутка!

— Это не шутка, Череп, — отрицательно покачал головой брюнет. И мрачно добавил: — Надо будет избавиться от шестерых. Заказчик со Змея клятву крови взял, что он лично их делом займется. И потому ему пришлось засветиться.

— Пришлось засветиться? Магу разума?

— Клиенты — маги. А те двое, ради которых нас наняли, и вовсе боевые. Да ещё и из тех, кто в континентальную не при штабе штаны протирал, а на передовой всю войну провели. А там им кто только не попадался, и маги разума, и перевертыши, и иллюзионисты… И если всё же выжили, то значит недооценивать их нельзя. Могли просечь, что Змей их морочит. Вот он и не стал рисковать.

— Бывшие военные, да ещё и прошедшие всю континентальную? Какого демона он вообще взялся за этот заказ, Волк? Ещё и клятву крови дал?! Он в своём уме?! — снова закашлялся лысый. — Я просто не смогу выпить шестерых за пять дней! Тем более магов!

— А если не выпить, а просто привязать? — предложил Волк. — Души привязать, а следы запутать? Это ж всего на несколько дней?

— Просто?! — сардонически усмехнулся Череп. — Если для тебя это просто, так сам и привяжи!

— Череп, не цепляйся к словам, — настолько примирительным, что почти заискивающим тоном попросил Волк. — Ты же знаешь, что это не по моей части. Следы запутать — это да! Это я могу!

— Так и не по моей тоже! — фыркнул Череп. — Я пожиратель душ, а не некромант!

— И я и Змей это знаем, — теперь Волк уже почти лебезил. — И Змей не хотел брать этот заказ, но ему не оставили выбора. Ему пригрозили, что или он выполняет заказ, или уже завтра, возможно, послезавтра его лицо будет красоваться на каждом столбе королевства с надписью: «Разыскивается!». А если мы его кинем, то следом и наши с тобой.

— Выпью мерзавца! — одновременно и пообещал, и выругался Череп. Змея он всегда недолюбливал. И чувство это было взаимно. — Он этой угрозы не боится?

— Ты прекрасно знаешь, что боится и потому давно уже предпринял все необходимые меры. И насчет тебя. И насчет меня. Маг разума же ж! — криво усмехнулся Волк.

Череп на это ничего не ответил. Да и что было отвечать? Волк был прав. Змей получил свою кликуху, отнюдь, не за красивые глаза. Череп тоже был далеко не прост: знал, как справляться с трудностями и выходить из схваток с минимальными потерями. Однако до Змея ему было далеко. Змей не просто умел ускользать от опасностей, он мог обернуть любую, самую безвыходную, ситуацию себе на пользу. Но именно себе. Себе любимому. Что, ясное дело, его, Черепа, не устраивало. Особенно, когда его, как сейчас, вдруг одолевала подспудная тревога. А он чутью своему доверял.

Череп почесал затылок и оглянулся. Откуда у него это чувство, что за ними наблюдают? Он не сдержался и нервно оглянулся. Затем посмотрел на Волка. Обеспечение подобного рода безопасности было по его части. Но тот был спокоен.

«Нервы, совсем не к демону!» — подумал он и решил, что пришло время кое-что поменять в его жизни. Например, избавиться от Змея, пока он первый не избавился от него. Это дело, конечно, придется закончить. И всё! Баста! Золота он скопил более чем прилично. А посему может позволить себе отдых, где-нибудь в далёких, теплых краях, в которых гораздо больше интересуются золотом, чем тем, как он это золото заработал.

— Вот, Змей просил тебе передать, — устав ждать ответа сообщника, протянул ему Волк мешочек с позвякивающими в нем золотыми монетами. — Здесь за всех шестерых по твоим обычным расценкам. И ещё столько же ты получишь в качестве премии по окончании дела.

Лысый заглянул в мешок и, подозрительно сузив глаза, поинтересовался:

— Почему сразу о премии не сказал? Надеялся, что удастся так договориться и моя премия достанется тебе?

— Че-ээреп, — укоризненно протянул Волк. — Сколько лет мы уже друг друга знаем? И потом, сам знаешь, что Змей премию всегда лично вручает.

Это было правдой. Что, однако, не успокоило Черепа, а натолкнуло на мысль о том, что поиметь его хотели и Змей, и Волк вместе.

«Пора! — решил он. — Пора сваливать! До сих пор ему везло и это везение принесло ему пять сытых, спокойных лет. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. И то, что ему было так неспокойно тому показатель. Он вновь не удержался и посмотрел туда, откуда, ему казалось, за ним наблюдают.

Вот только в том-то и дело, что ему совсем не казалось…

Окна больничной палаты герцога Дэмиана Эйрхарта выходили на Эшборн-роуд, которая никогда не знала покоя. Торговцы на телегах, бродячие музыканты и просто прохожие сновали туда-сюда, спеша по своим делам, и этот поток не прекращался ни днем, ни ночью. Даже в предрассветные часы, когда вроде бы все должны были или уже, или еще спать, улица продолжала бурлить жизнью, «развлекая» его переплетающимися с шелестом листьев и завываниями ветра звуками шагов, пьяным варняканьем, а порой, если ему особенно «везло», то и веселыми или не очень, в зависимости от настроения исполнителя или исполнителей, песнями.

По телу прокатилась очередная волна целительской силы и Дэмиан поморщился. Холод окутал его, проникая сначала под кожу, потом в кровь, а потом и в кости, пробираясь все глубже, вызывая во всем теле частую, мелкую дрожь и заставляя изо-всех сил стискивать зубы, чтобы не застонать. К счастью, ощущения эти были столь же скоротечны, сколь и неприятны: пронзив его тело насквозь, тысячи ледяных кинжалов… нет, не покидали его тело, а скорее, истаивали. Они растворялись в его мышцах, крови и костях, словно растаявший на солнце снег в земле, унося с собой боль, которая до этого казалась неотъемлемой частью его существования.

Дэмиан выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы, а вместе с ним — и привычная тяжесть в груди. Он осознал, что может наконец вдохнуть, не почувствовав при этом, что его легкие и сердце рвутся на части.

Его рука непроизвольно дернулась, и закованные в гипс пальцы вцепились в одеяло.

— Спокойнее, друг мой, спокойнее, — Джеймс Уэст говорил мягким, убаюкивающим голосом. Блеснув в свете газовой лампы линзами пенсне, которое он носил исключительно солидности ради, ибо зрение у него было превосходнейшее, он склонился чуть ближе, изучая пациента с легким, едва заметным прищуром. — Сейчас закончим, — успокоил он. — Вам лучше, — заверил он. Однако лицо его при этом говорило, что сам он прогрессом весьма недоволен. Он укоризненно покачал головой, посмотрев при этом на Дэмиана так, что у того не осталось сомнений: будь на его месте, кто другой, он бы уже бегал. А он, Дэмиан, сволочь неблагодарная, выздоравливать почему-то отказывается.

— Сколько мне ещё валяться в постели? Надеюсь, не очень долго? — спросил он, старательно выделяя слово «надеюсь», ибо он и в самом деле надеялся. Потому что никакая он не неблагодарная сволочь, а просто невезучая.

— Не могу сказать, — покачал головой лекарь. И пожаловался ему же на него же: — Сложный вы случай.

И с такою это было сказано досадой, что Дэмиан даже обеспокоился.

— Но вообще, в принципе, я с этой койки встану ведь? — уточнил он. И тут же понял, что неправильный он вопрос задал. Очень неправильный, но…

Слова уже слетели с его губ, и… целитель уже оскорбился. В лучших своих чувствах! Его, целителя с сильнейшим даром, многолетним стажем и безупречной репутацией лучшего из лучших! И так недооценить!

Джеймс Уэст резко выпрямился, движение его руки, которая было начала двигаться, чтобы поправить пенсне, застыло на полпути. Брови его сошлись на переносице, глаза сощурились, губы сжались в узкую, напряжённую линию.

— Хы-ыым! — грозно даже не хмыкнул, а прорычал он.

— Целитель Уэст, я понял, — поспешил заверить Дэмиан. — Я понял: я не только встану, но и буду бегать! — и настолько убежденно он это сказал, что, во-первых, сам же и поверил, а, во-вторых, прозвучало это скорее клятвенным обещанием, чем констатацией снизошедшего на него озарения.

— Конечно, встанете, Ваше Сиятельство, — сменив гнев на милость, благосклонно кивнул целитель. — Куда ж вы денетесь! А вот насчет бегать… — он таки поправил пенсне. — Я ведь правильно понимаю, что вам не терпится вернуться к работе?

Дэмиан пожал плечами, мол, само собой разумеется.

— Кто бы сомневался! — усмехнулся целитель, который, судя по саркастическому тону, совершенно не одобрял служебное рвение своего пациента, о чем тут же и уведомил его: — Я буду рекомендовать, чтобы вас комиссовали, Ваше Сиятельство.

Дэмиан резко поднял голову, глаза его сузились:

— Что-о? — одновременно грозно, недоуменно и возмущенно переспросил он. — Вы шутите?

— А что, похоже? Похоже, что я шучу? — скрестив руки на груди и устремив на своего пациента суровый взгляд, вопросом на вопрос ответил целитель. И тон его при этом был ничуть не менее грозным, возмущённым и недоуменным. — Я собрал вас по частям, Ваше Сиятельство! По таким мелким частям, что, не сработай ваша родовая защита и не телепортируй вас сразу же ко мне, вы бы не прожили и несколько минут!

Джеймс Уэст сделал шаг вперед и навис над пациентом. Лицо его было суровым, в нем больше не было и следа прежней снисходительности или мягкости.

— Вы чудом остались живы! Вам повезло, что ваш хранитель рода мгновенно сориентировался в пространстве и только поэтому вам уже практически в следующую же секунду была оказана экстренная целительская и магическая помощь!

— Ка-аррр! — согласился с целителем восседающий на подоконнике огромный черный ворон, который, собственно, и был тем самым хранителем рода.

— Раздробленные кости, разорванные мышцы и органы — то, что доставили на мой операционный стол, было грудой мяса! Которое к тому же местами было протухшим! — тем временем продолжал целитель.

— Кар-кар! — вновь поддакнул ворон.

— Я сделал невозможное! — Джеймс Уэст поднял вверх указательный палец, подчеркивая свои последние слова.

К которым не преминул присоединиться и хранитель рода.

— Ка-аррр! — мол, и он тоже, спасая его, сделал невозможное.

— Но мои силы небезграничны... — продолжил целитель и сделал короткую паузу, дабы позволить тому, что он сказал, достигнуть сознания пациента.

— Кар-кар! — в очередной раз поддакнул ему ворон, имея в виду, что и его силы тоже не безграничны.

— Вот-вот, — кивнул целитель на ворона, — не слушаете меня, послушайте хотя бы своего хранителя.

Ворон на это важно кивнул и укоризненно посмотрел на подопечного. Подопечный тяжело вздохнул. Вот прям задавили авторитетом!

— Вы встанете на ноги и, возможно, даже будете бегать, но таким, как прежде вы уже никогда не будете! — продолжал Джеймс Уэст между тем. — Я не уверен даже сможете ли вы когда-либо вновь обернуться. Не говоря уже о магии. Вы не просто выгорели, вас в прямом смысле слова выжгли. Выжгли изнутри, распространив тьму по всему вашему телу с помощью вашей же крови. Каждый ваш сосуд, каждая мышца, каждый орган, каждая клетка вашего тела — всё было пропитано тьмой. Ваше тело, в буквальном смысле слова, пожирало само себя. Но, к счастью, ваша регенерация, ваша воля к жизни и мои сила и опыт… Я всё же смог остановить этот процесс, но, боюсь, ущерб, который тьма успела нанести вашему здоровью, невосполним. Невосполним настолько, что его не компенсируют никакие, даже самые лучшие, амулеты и артефакты.

Ваши кости и мышцы, даже несмотря на то, что я их восстановил, стали более хрупкими, а значит и более подверженными травмам, чем прежде. Тьма нарушила их структуру на уровне, который не может исправить никакая магия. Ваши нервы — это особая история. Большая часть вашей нервной системы была поражена, и, хотя я сделал всё возможное, ваша чувствительность будет ограниченной, а движения — менее точными и, возможно, болезненными. Пострадали также ваши регенеративные способности: все полученные вами в будущем раны, будут заживать очень медленно. Кроме того, вполне возможно, будут также проблемы с памятью и эмоциональной стабильностью. Ваш дар к магии, как я уже сказал, скорее всего, утрачен вами навсегда. Тьма выжгла ваши магические каналы, иссушив их. Но, даже если вы сможете снова пробудить свои силы, они будут нестабильны и опасны как для вас, так и для окружающих.

Ваше Сиятельство, я понимаю ваше желание разобраться в том, что случилось и наказать виновных… — вздохнул он, часто при этом кивая, — но всё, что я сказал вам сейчас, я повторю также и комиссии. Я буду категорически настаивать на том, чтобы вас комиссовали. И не временно, а навсегда! — услышанное настолько шокировало Дэмиана, что он даже дар речи потерял. И потому так и застыл… с раскрытым ртом.

И не только он. Ворон тоже. Раскрыл клюв и так и застыл…

— Не надо на меня злобно зыркать, Ваше Сиятельство, — строго сказал целитель. — Я действую исключительно в ваших интересах. Да, у вас сильная родовая защита! И всё же вам повезло! А везенье штука такая. Сегодня оно есть, а завтра… — он не договорил и снова вхдохнул.

Дэмиан мысленно хмыкнул, прикусив губу. Везенье! Ничего себе везенье!

Нет, сначала он, и в правду, считал себя везучим. Ему повезло с работой. Особый отдел. Спецоперации, которые выходили далеко за рамки обычных, рутинных расследований. В его отделе не было места мелким преступлениям или скучным бюрократическим разбирательствам — каждый случай был делом государственной важности: террористические заговоры, контрабанда редчайших магических артефактов, тайные заговоры с участием магов и высокопоставленных чиновников, неизвестные, опасные существа из иных миров — все это было частью его работы.

Он сам выбирал себе дела и каждое задание рассматривал не как работу, но как личный вызов. Сложность, опасность и важность дел — вот что определяло его выбор! Загадки, которые никто другой не мог разгадать, опасности, которые другим казались непреодолимыми — именно такие задачи он искал.

Ему повезло с теми, с кем он работал — ему удалось сколотить коллектив выдающихся профессионалов, команду, в которой каждый мог не только положиться на другого, но и дополнял друг друга.

Ему долго везло избегать серьезных ранений. Адреналин, стратегия и удача были, как ему казалось, его надежными напарниками. Он ощущал себя на гребне волны, считая, что сама судьба направляет его руку, подсказывает, когда и как нужно действовать…

Самоуверенный кретин!

Удача изменила ему и его команде внезапно. Просто вдруг в один момент всё пошло не так. Их предположения оказались ошибочными и операция, которая должна была стать их очередным триумфом, оказалась даже не провалом, а… катастрофой.

То, что случилось, было как удар молнии — быстрый, оглушающий и бесповоротный. Он потерял всех. В том прорыве… Или что там это было?.. Всех, кто был с ним.

Он ещё, конечно, поговорит и с чрезвычайниками, и с аномальщиками, и с теневиками, выслушает их мнения и предположения, но что-то ему подсказывало, что вряд ли он получит от них ответы на большую часть имеющихся у него вопросов.

Что-то было не так с этим прорывом… Он это точно знал.

Он и его люди действовали по процедуре. От и до. И они были осторожны. Очень осторожны и внимательны. Впрочем, как и всегда. Не тот у них род деятельности, чтобы хоть что-нибудь можно было доверить случаю. Они не пожалели ни сигналок, ни детекторов, ни времени на их настройку и проверку. Оборудование было рабочим. И работало оно идеально!

А значит никак не могло такое скопление некротической энергии остаться незамеченным. Не могло и всё тут. И всё же осталось…

И для детекторов уровня разложения и гниения. И для магических маяков, расставленных по всему периметру аномальной зоны, которые должны были зафиксировать даже малейшие изменения в плотности магической ткани или температуры. И для артефактов резонанса, которые должны были вибрировать в унисон с магической частотой разрывов.

Как такое могло произойти? Это просто в голове не укладывалось! Скопления некротической энергии, способные вызвать разрыв, сначала истончают ткань реальности, что всегда приводит к просачиванию через неё миазмов разложения и гниения, которые проникают в землю и воздух, отравляя их и распространяя по округе зловонные испарения.

Деревья, цветы и даже трава в пределах таких скоплений чернеют и высыхают. Леса и лужайки сменяют гниющие болота.

Некротическая энергия вытягивает тепло из окружающего пространства, создавая резкий перепад температур. И холод в этих зонах такой, что не почувствовать его просто невозможно: он проникает в кости, замораживая дыхание, даже в самые жаркие дни.

Не говоря уже о призраках и потустороннем шепоте.

Но ничего этого не было и близко!

Лес, который они исследовали, был живее всех живых: зелёные и сильные деревья, весело щебечущие в кронах птицы, деловито жужжащие насекомые, суетливо шуршащие то там, то сям мелкие грызуны… Трава под их ногами была свежей, он это точно помнил, а цветы яркими и приятно пахнущими.

Никакого запаха гнили, никаких признаков разложения! Никаких неприятных холодков по спине! Да и вообще каких-либо неприятных ощущений, даже мимолетных!

Что-то с этим прорывом было определенно не так… Если то, что случилось, вообще было прорывом!

Вот только… Чем же ещё? Что ещё могло вызвать настолько мощный выплеск некротический энергии, если не разрыв в ткани реальности?

Дэмиан и его команда отправились в затерянную среди гор и лесов отдалённую приграничную деревушку, расследовать исчезновение животных и людей.

Первое время, пока исчезали только животные, жители деревни пытались справиться своими силами: оставляли на ночь патрули, организовывали поисковые экспедиции, но каждый раз возвращались с пустыми руками и это несмотря на то, что почти все местные великолепно умели читать следы, и в горах, и в лесу чувствовали себя почти также уверенно, как и на собственном дворе или огороде.

Поэтому, как только начали исчезать также и люди, староста деревни стал бить тревогу во все доступные ему «колокола».

Для Дэмиана и его команды это было почти рутинное задание. Их задача была простой: проверить местность, собрать данные о магической активности и выяснить, куда исчезали животные и люди.

И поначалу рутиной это и было.

Они прибыли на место, провели разведку, настроили оборудование, но датчики фиксировали лишь слабые всплески некротической энергии. Настолько слабые, что они даже почти было уже решили, что всплески эти связанны с естественными причинами.

Подобные аномалии порой встречались в местах, где природа и смерть переплетались особенно тесно. Это могли быть поля сражений, унесшие тысячи жизней, или же превратившееся в лес или холм всеми забытое старое кладбище. Подобные всплески некротической энергии также нередко встречались в местах проведения ритуалов с жертвоприношениями, особенно если проводились они ради того, чтобы призвать нечто из-за грани мира. Ещё одной возможной причиной могли быть приведшие к массовой гибели животных и/или людей природные катаклизмы или эпидемии болезней.

И ему бы на этом и успокоиться, вызвать аномальщиков и археологов, и отбыть восвояси, но…

Но они так и не поняли, куда исчезали люди и животные.

Чутьё. Его чутьё, которому он привык доверять, говорило ему, что всплески, которые зарегистрировали их датчики, даже при самом неприятном стечении обстоятельств не могли стать причиной совершенно бесследного исчезновения трех настолько крупных животных, как коровы, и двоих людей.

Он поделился своими соображениями с командой. И все до единого с ним были абсолютно согласны.

Они определенно что-то упустили. А значит не сделали свою работу. И потому не могут развернуться и уехать. Или грош цена им как исследователям и профессионалам, если они уедут так и не поняв причину.

Они прибыли в эту деревню не только по приказу, но и потому, что таково их призвание: защищать и оберегать мирных жителей от тварей, которые портят им жизнь. Будь эти твари двуногими и двурукими, многоногими и многорукими или вообще без того и другого.

Решение ещё раз пройтись и осмотреться перед отъездом — было единогласным. Что, однако, в его глазах, нисколько не умоляло его вины. Это было его чутьё! И поэтому он должен был пойти туда сам! А не пытаться переложить свою бессознательную тревогу с больной головы на здоровую. Не говоря уже о том, что он обязан был настоять на том, чтобы отправиться на поиски волнующей их всех разгадки с утра, а не на ночь глядя.

Но утром уже должны были прибыть аномальщики, и они должны были их встретить и вести в курс дела. Того самого дела, о котором они, проведя в деревне три дня, ничего хоть сколько-нибудь стоящего упоминания так и не узнали!

Освещая путь магическими светляками, они продвигались по лесу тесным строем. Кроме шороха травы и треска веток под их ногами спокойствие ночи нарушали также редкие трели птиц, жужжавшие комары и шелестящий шепот переговаривающихся с ветром листьев.

То есть, всё было как обычно. Как и в любую другую ночь.

Так откуда же тогда это беспокойство? Не понимал идущий впереди своего отряда Дэмиан. Откуда это чувство, что за ними пристально наблюдают? Откуда ощущение, что вот-вот должно произойти что-то очень нехорошее?

Он обернулся на свою команду — все шли с одинаковым выражением лица, сосредоточенным и настороженным.

— Что тоже неспокойно? — спросил ищущий за ним Лиам.

Его лучший друг. С детства. Если б он только знал, что видит его живым в последний раз…

Всё, что произошло столь внезапно, что он даже и понять ничего не успел.

Пространство вокруг них вдруг завибрировало и треснуло… Или может взорвалось? Или раскололось?

Он не знал. Он не знал даже этого. Он не знал ничего кроме того, что ему единственному повезло остаться в живых. По крайней мере, так ему все говорили, что ему повезло… Очень-очень повезло!

Он же так не считал.

Нет, он был искренне благодарен и своему хранителю рода, и целителю за то, что они его вытащили. И нет, он и секунды не жалел о том, что выжил…

Просто он был уверен, что выжил он, не потому что он ему повезло, а ЕДИНСТВЕННО ради того, чтобы разобраться, что за демонщина произошла в том проклятом лесу в ту проклятую ночь! И отомстить за гибель своей команды.

Он не мог допустить, чтобы его люди погибли просто так!

Он не мог допустить, чтобы виновные в том прорыве, или что это было, остались безнаказанными!

Я плотнее прижалась к стволу дереву и даже дышать перестала, когда взгляд Черепа застыл, как мне показалось, прямо на мне. Сердце в груди заколотилось настолько быстро, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Каждый его удар набатом отдавался в висках. Время словно бы вдруг замедлилось…

Ворон вспорхнул с моей руки и перелетев на соседнее дерево громко каркнул.

И мы оба вздрогнули…

Только я при этом ещё плотнее вжалась в шершавую кору дерева, а вот лысый, в прямом смысле слова, подпрыгнул на месте. Его взгляд метнулся к птице, которая, явно насмехаясь над ним, каркнула ещё раз, мол, я здесь! А там, где был меня уже нет!

Я сглотнула и облегченно выдохнула.

«Спасибо», — мысленно поблагодарила я ворона.

Череп сорвал с плеча мушкет и прицелился. Ворон, не будь дураком, ретировался и скрылся в листве.

— Да не дергайся ты, — сказал ему брюнет, которого он звал Волком. — Никого здесь нет. Я отвечаю!

— Да знаю… Что, если б что… Ты почувствовал бы… — кивнул лысый. — Но всё равно неспокойно как-то… Также неспокойно мне было в тот раз, когда я заговоренную пулю в грудь поймал. Еле оклемался тогда. И ещё эта проклятая птица…

— Птица в лесу! Эка невидаль! — насмешливо прокомментировал Волк.

— Не просто птица, ворона! — не спешил присоединяться к веселью товарища Череп.

Ворон возмущенно каркнул, мол, какая я тебе ворона!

— Кружит и кружит… — не обратив внимания на возмущение доставшей его крылатой заразы, продолжил он: — На нервы действует, зараза такая! — сплюнув он себе под ноги.

— Ещё бы она не кружила, вороны — твари любопытные, а мы далеко в лес забрались. Она чай и не помнит уже когда последний раз людей видела, если вообще когда-то видела, вот и кружит, — успокоил его Волк и лениво потянулся.

Лысый, тяжело вздохнув, потер ладонью шею.

— Хорошо, — кивнул он. — Выбора у меня все равно нет… — мрачно добавил он и снова сплюнул. — Хорошо привяжу. Только не напортачьте! Если вы кого-то из шестерых укокошите прежде, чем я с ними поработаю, я сразу умываю руки!

Волк прищурился и оскалив зубы, усмехнулся.

— Что мы со Змеем вчерашние что ли? — укоризненно фыркнул он, подбросив и поймав кинжал. — Понимаем, что душа не тело, ни бечевкой, ни воздействием на разум её не удержишь. И сонным зельем не усыпишь.

— Нет, не удержишь и не усыпишь, — кивнул Череп. — Поэтому вы там поосторожней. Я ведь правильно, что вас будет всего двое на шестерых?

— Не ссы! — отмахнулся Волк. — Остальные четверо — бабы! Из них две малолетки! — Он рассмеялся мерзким, глумливым смехом. — Змей в своем деле спец. Следы я замету. Так что не гони волну! Всё будет в ажуре! — тоном, в котором не было и тени сомнения заверил он.

Череп, однако, успокаиваться по-прежнему не спешил. Вот неспокойно человеку было и всё тут!

— Всё же предупреди Змея, чтобы он с дозой не переборщил, малолетки же! — ворчливо заметил он.

— Ага, сейчас! Не было печали! — насмешливо фыркнул Волк. — Тебя Змей как души пить когда-либо учил? Нет, ведь?

— Нет, — исподлобья посмотрев на собеседника, хмуро ответил Череп, недовольно покачивая головой.

— Вот и меня он никогда не учил! Ни как брать след, ни как заметать, поэтому и я его учить не буду! Прости уж, — иронично «повинился» Волк.

— Так я и не прошу учить… — начал было говорить Череп и махнул рукой. — Ладно. Мне хворост для костра нужен. Поможешь собрать? И место для пентаграммы здесь недостаточно…

— Говорю ж не учи ученого! — фыркнул Волк. — Змей обо всем уже позаботился. Пойдем покажу и хворост, и место для пентаграммы.

— И зачем тогда я тебя здесь ждал? — опять и снова заподозрил подвох лысый.

— Да, что на тебя сегодня нашло, Череп! — не сдержавшись, даже прикрикнул Волк. — Затем, что ты имеешь дело со спецами в своём деле! Ту прогалинку ты бы без меня не нашел, я следы к ней запутал. А то, мало ли, набредет кто на увал[1] хвороста. В лучшем случае стащат, а в худшем — и вовсе заинтересуются откуда вдруг и для чего?

Череп понимающе кивнул и снова почесал затылок.

— Неспокойно мне… — признался он.

— Ты просто зануда и паникер, Череп! — хохотнул Волк. — Неспокойно ему! Тебе ж сказали: всё на мази!

Череп проворчал что в ответ, но что именно я не услышала, поскольку к тому моменту мои нечаянные новые «знакомцы» от меня уже достаточно далеко ушли.

Как только их голоса окончательно затихли, ворон повернул ко мне голову и уставился мне прямо в глаза своими глазками-бусинками.

— Что? — шепотом спросила я у него.

Ворон склонил голову и многозначительно посмотрел вниз. Затем опять на меня, затем опять вниз.

— Ты предлагаешь мне спуститься с дерева? — уточнила я, совершенная уверенная, что неправильно его поняла.

Ага! Наивная!

Ворон кивнул.

— Ага! Сейчас! — саркастически фыркнула я. Может это и сон, а всё равно страшно!

Сон! Вдруг осознала я. Конечно же! Это сон! Господи, спасибо!

«Кстати, а чего я туплю? Теперь, когда я осознала, что это сон. Надо просто срочно сделать что-нибудь, чтобы проснуться!» — решила я. И стала припоминать, что я там когда-то читала по этой теме.

И само собой, первым я припомнила самый распространенный метод, а именно: сосредоточиться на ощущениях своего тела. Например, начать щипать себя до тех пор, пока не почувствуешь боль.

Сказано — сделано. А чего тянуть кота за хвост? Но…

То ли с пальцами у меня что-то не то, то ли я щипаться не умею, но сколько я себя не щипала по-настоящему больно мне так и не стало.

Делать было нечего, и я начала бить себя ладонями по щекам.

Если до этого ворон лишь закатывал глаза и неодобрительно качал головой, то теперь он приставил крыло к голове и покрутил им у виска.

— А-аай! — взвизгнула я, сделав, наконец, себе больно.

— Ка-аар! — в унисон со мной каркнул ворон и снова покрутил у виска.

Затем тяжело вздохнул и возвел очи к небу. Ну за что? За что мне всё это? Говорил он всем своим видом.

Я чуть не задохнулась от возмущения.

Ему за что?!!!

Можно подумать это ему предстоит спуститься к двум жуткого вида мужикам. Да еще и вооруженным до зубов! Не говоря уже о том, что одного из них зовут Череп и он пожиратель душ, а второго Волк, и он, возможно, волк и есть!

Это мне, за что всё это?!!!

Чем я провинилась перед морфеем, что он наслал на меня такой жуткий сон?!! Что там ещё было в этой статье?

Точно! Как же я забыла! Надо начать кричать! Вспомнила я. Но стоило только мне открыть рот, как ворон больно меня клюнул.

— А-аай! — взвизгнула я, что снова, несмотря на весьма приличную боль и даже брызнувшую из раны кровь, не помогло мне проснуться.

— Ка-аар! — в унисон со мной каркнул ворон и в очередной раз покрутил у виска. Затем снова тяжело вздохнул и указал крылом на сей раз уже на мою голову.

И я откуда-то знала, что он предлагает мне ею подумать. Нет, я не слышала в своей голове чужого голоса, просто каким-то образом поняла это.

— Вот ею-то я как раз и думаю! — заверила я. И в качестве доказательства здравости своего мышления, поинтересовалась: — Что я им противопоставлю? Их двое, а я одна!

Ворон опять указал на мою голову, вслед за чем провел крылом горизонтально своей шее.

— Это что угроза? — вполне искренне обеспокоилось я. А что? С этого живоклевателя станется заклевать меня до смерти.

Ворон закатил глаза, тяжело вздохнул и… снова сначала указал на мою голову, а затем провел крылом горизонтально своей шее. Правда, на сей раз он сделал это медленнее. В надежде, очевидно, что так до меня лучше дойдет.

Но я его надежды не оправдала.

— Хочешь сказать, что, если я останусь сидеть на дереве, то они меня убьют, а, если я к ним спущусь, то не убьют? — иронично поинтересовалась я.

Ворон снова закатил глаза. Снова тяжко вздохнул. И снова возвел к небу очи, жалуясь каким-то своим богам на свою тяжкую долю в лице мало того, что не умеющей читать его мысли, так ещё и совершенно недогадливой меня.

Я тоже возвела к небу очи. А что? Ему можно жаловаться, а мне нельзя?! Я может тоже не очень довольна его уровнем развития! Если он так умный, то мог бы и по-человечески объяснить! То есть, словами, а не жестами и закатыванием глаз.

Не знаю сколько бы мы так оба сидели, пялясь на свысока взирающие на нас облака в ожидании того, кому можно было бы друг на друга пожаловаться (потому как это точно были не облака и уж точно не трусливо спрятавшееся за ними солнце), если бы «усидчивость и терпение» входили в число моих добродетелей.

Но они не входили.

И потому я решилась на то, на что, возможно, никогда бы не решилась, знай я, что это не сон. А именно: на резкое, не логичное или экстремальное действие, рекомендуемое в когда-то прочитанной мною статье в качестве самого верного способа заставить себя проснуться.

К слову, одним из таких резких, экстремальных действий было… барабанная дробь… прыгнуть с большой высоты!

Ага! То-то и оно!

Нет, спасибо. Как я уже говорила выше, хоть и сон, а страшно. К тому же, а вдруг я на фоне стресса лунатиком стала?

Ещё одним из этих действий было — не прятаться от монстра, а сразиться с ним…

Тоже страшно, но, если выбирать из двух зол…

Как я уже сказала выше, возможно, знай я тогда, что это не сон, ни за что даже на пушечный выстрел не приблизилась бы к «монстру», не говоря уже о том, чтобы попытаться его «победить», но я была уверена, что я сплю и вижу сон. Странный, даже кошмарный, но всё же сон.

Ну а вы что на моём месте подумали бы?

Особенно после того, как почти три месяца каждую ночь вы снова и снова во сне спасали бы свою подругу лишь для того, чтобы проснуться с криком от того, что вам опять этого не удалось. Что вы опять и снова опоздали…

Каждый раз мой сон начинался одинаково: я откуда-то знала, что мой муж хочет убить Лизу. Данное озарение всегда заставало меня во время утренней пробежки: и я каждый раз в ту же секунду бросалась её спасть. Иногда я преодолевала весь путь от парка до офиса на своих двоих, иногда бежала на стоянку и прыгала в свою машину, иногда ловила первую попавшуюся попутку, иногда вызывала такси. Однако каким бы образом я ни добиралась до офиса, по пути обязательно что-то случалось такое, что меня задерживало и я снова и снова, и снова, и снова… не успевала её спасти; и снова, снова и снова, снова и снова находила Лизу на кухне собственного офиса с ножом в груди.

В этот раз речь шла не о Лизе. И началось всё не с утренней пробежки. Но у меня была информация о готовящемся убийстве шести человек. Двое из которых были ещё детьми! Разве могла я не попытаться их спасти?

Вот и я так подумала.

И, стараясь вести себя как можно тише и незаметнее, полезла вниз. Но как это часто бывает, чем больше стараешься, тем хуже получается. Особенно тогда, когда миссия твоя — невыполнима априори, ибо таков уж физический принцип статического равновесия: тело находится в покое, если на него действуют силы, которые компенсируют друг друга. А если не компенсируют, то начинается движение, в моём случае — движение веток. Не выдержав снизошедшего на них девяносто-трехкилограммового счастья в моём лице — самые стойкие и надежные из них гнулись и скрипели, те, что похитрее — норовили сбежать, а те, что послабее и вовсе… с громким и резким хрустом кончали жизнь самоубийством, само собой, пытаясь утянуть вслед за собой и меня.

Но не на ту напали!

Пару-тройку раз попрощалась жизнью, с десяток раз взвизгнула, несчетное количество раз вспомнила мать, не свою, а ту которую поминают, когда не хватает цензурных слов, чтобы выразить всю глубину и интенсивность переживаемых чувств, но всё же… спустилась. Тяжело дыша, с порванной футболкой и в кровь расцарапанными по самые плечи руками, да и плечам, и груди, и животу тоже досталось (повезло только защищенным плотной джинсовой тканью ногам), но спустилась!

И при этом осталась незамеченной и неуслышанной «монстрами», с которыми шла сражаться. Частично благодаря тому, что меня «прикрывал» карканьем и хлопаньем крыльев ворон, но в основном потому, что полянка, на которую Волк повел Черепа, располагалась не только на приличном расстоянии от «моего» дерева, но и по пути к месту встречи «клиентов».

Про приличное расстояние мне рассказали мои ноги, которым пришлось почти десять минут идти по лесу, следуя за вороном, а про то, что полянка — была Волку по пути, я догадалась, не увидев его на полянке и не встретив по пути.

Вот только то, что Череп остался на полянке один, мою задачу хотя и упростило, но выполнимой всё равно не сделало…

По причине хотя бы уже того, что вряд ли бандит носил кинжалы и пистоли для красоты. Он наверняка умел ими великолепно пользоваться. А значит, обезвредить его я могла только, воспользовавшись элементом неожиданности. В любом же другом случае, у меня не было ни одного шанса. Даже при наличии трех газовых баллончиков, сумки, у которой был такой вес, что ею вполне можно было бы воспользоваться как булавой, черного пояса по карате и более-чем солидного преимущества в весовой категории.

«Как же подкрасться к нему незаметно? — размышляла я, наблюдая за нервно озирающимся по сторонам бандитом. Бандитом, который был настороже и в любую секунду готов был схватиться за кинжал или пистоль. — Одно моё неверное движение — и он услышит» — не сомневалась я.

Череп в очередной раз нервно посмотрел по сторонам. Вот неспокойно ему было и всё тут! Тень от деревьев давила на него, ветер колыхал листву, а ему мерещилось, что из листвы за ним кто-то наблюдает. Его глаза метнулись к явно кем-то потревоженному кусту. Рука непроизвольно потянулась к кинжалу… Под его ногой хрустнула ветка, а из куста вылетел зимородок. Череп усмехнулся и сплюнул себе под ноги.

— Не учи ученного… Тоже мне… — проворчал он себе под нос. — Жопой чую… напортачат! — достал кошель с задатком, пересчитал монеты, задумался и… с сожалением отрицательно покачал головой: — Пока Змей жив, чревато… Да и Волк не простит. Он мне бабки честь по чести передал, а я получается кину его, — пробормотал он. — К тому же с Волком оно надежней будет. Он следы так запутает, что нас никто и никогда не найдет. А именно в этом и весь смысл: уйти на покой так, чтоб не пришлось потом до конца жизни оглядываться.

Он снял с плеч мешок и поставил его на землю. Ещё раз оглянулся, но на сей раз ничего подозрительного не увидел. Прислушался к звукам леса: шелест листьев, редкие трели птиц, жужжание насекомых — ничего не обычного. Он выдохнул, мысленно посмеялся над собой:

«Никого здесь нет! А даже, если б и был! Чего тебе бояться?! Если б у этого кого-то была стрела, пуля или магия, то ты о них уже б знал, а во всех других случаях этот кто-то обречен!» — напомнил он себе о том, какой он могущественный, и решительно достал из мешка две шкатулки и три пучка трав. Первая шкатулка была с трутом и кресалом, а вторая…

Важнейшим условием для проведения ритуала привязки души была даже не пентаграмма, а особая зола, с помощью которой очерчивался её контур.

Во-первых, зола должна была быть свежеприготовленной строго на определенных травах, таких как: лунный шалфей, кровавая вербена и корень волчьего чеснока. Во-вторых, в ней обязательно должны были содержаться кровь и кости дракона. Собственно, в упомянутой выше второй шкатулке как раз и находились пузырек с кровью дракона и мешочек с его измельченными в порошок костями.

Тлеющие листья лунного шалфея создавали тонкий энергетический барьер, который окутывая тело, сковывал внутри него магию. Кровавая вербена привязывала дух к земной оболочке. Корень волчьего чеснока использовался для защиты. Эта трава, горя в костре, создавала щит, который защищал ритуал и его участников от вмешательства извне.

Кости же и кровь дракона наполняли пентаграмму силой. Порошок из костей усиливал действие трав, продлевая их действие в сотни раз, а добавленная в золу кровь связывала душу жертвы с волей того, кто проводил ритуал, давая ему над ней полный контроль.

Трут, к слову, у Черепа тоже был не какой-нибудь: в его основе лежала кора мертвой плакучей ивы — ивы, стихийно выросшей на месте великих сражений. Только такая кора могла не просто загореться от искры, но и выделять тонкие волны некротической энергии. Двумя другими важными ингредиентами трута являлись высушенные лепестки огненного цветка и искры обсидиановой пыли. Первые усиливали жар и обеспечивали стабильность пламени. Вторые же обладали способностью впитывать в себя магию. Благодаря чему, дабы не оставить никаких следов ритуала, Черепу было достаточно забрать с собой пентаграмму. Или точнее, золу.

Оценив запасы хвороста и степень его сухости одобрительно хмыкнул: должно хватить и гореть будет хорошо. После чего внимательно осмотрел поляну, прикидывая, где разместить пентаграмму. Первым делом он определил стороны света: одна из вершин пентаграммы обязательно должна была смотреть на север, только в этом случае можно было обеспечить нужную прочность магического контура и избежать утечки силы. Поскольку центром пентаграммы должен был стать костёр, он выбрал место достаточно далекое от деревьев. После чего укрыл «забронированное» им место и себя, само собой разумеется, ни одним, а ТРЕМЯ защитными пологами. Даже четырьмя, если считать также полог отвода глаз.

Есть тут кто-нибудь или нет, а береженного и Мораккар[1] бережет! Рассуждал Череп. Особенно тогда, когда на душе аж настолько не спокойно.

Высыпав трут в центре будущей пентаграммы, Череп держа над ним кресало, ударил по кремню. И едва только искра коснулась обсидиановой пыли и сухих лепестков огненного цветка взметнулось пламя, в которое он спешно добавил сначала мелкие ветки, а затем и более крупные, и пучки трав и наконец, драконьи кости и драконью кровь. Огонь затрещал, быстро набирая силу и меняя цвет с привычного желто-оранжевого до глубокого пурпурного с синеватым отливом. По поляне распространился дурманящий, пряный аромат горящих трав, смешанный с тяжёлым металлическим привкусом драконьей крови и смолянистым ароматом ивовой коры.

Настолько же быстро, насколько пламя набрало силу, настолько же быстро оно и погасло.

Череп достал из рюкзака лопатку и с её помощью собрал золу в небольшой мешочек, который достал из того же рюкзака.

Собрав золу, он встал в центр выжженного участка, закрыл глаза, представил себе пентаграмму и на покрытой пышной, сочной зеленью поляне в ту же секунду начали появляться участки мёртвой, сухой травы, которые, удлиняясь и соединяясь, сначала образовали окружность, а затем и заключенную в ней пятиконечную звезду.

Открыв глаза, Череп вытер пот со лба и тяжело вздохнул. Теперь ему предстояла одновременно самая неприятная и небезопасная часть ритуала: неприятная часть заключалась в том, что следующие полчаса, как минимум, ему предстояло провести, ползая на коленях, что, само собой разумеется, не было любимым его занятием; небезопасная же — в том, что зола, как уже было упомянуто выше, была не просто средством для очерчивания контура пентаграммы — она была одновременно и ключом к открытию прохода между мирами и магнетической силой, которая надежно удерживала души. Ключом, который вершина за вершиной превращал пентаграмму в ловушку для душ. Именно вершина за вершиной. Ибо «ловушкой» пентаграмма становилась не в самый последний момент, а постепенно. И, ясное дело, чем больше она становилась ловушкой, тем сильнее рисковал Череп и сам оказаться в неё пойманным.

По причине чего, как только Череп закончил с третьей вершиной и почувствовал, что обретшие плотность магические потоки, подобно прутьям лианы, потянулись к нему, всё его внимание сосредоточилось на том, чтобы мысленно удерживать вокруг себя невидимые стены защитного купола. Это был единственный способ не дать энергии ловушки дотянуться до его души. Его разум был крепостью, а воля — стражем, охранявшим его.

Щупальца ловушки ударялись о стены его ментального щита, и каждый их удар сотрясал его также, как если бы через него проходили разряды молний, вызывая резкую, спазматическую боль в висках и в затылке.

Череп боролся, цепляясь за каждую крупицу воли, удерживая стены своего защитного купола на месте. Но с каждой новой атакой боль становилась всё невыносимее и сохранять концентрацию становилось всё сложнее. Его разум, измученный непрерывной осадой, слабел с каждой секундой. Его мысли путались и с каждой секундой он всё более и более терял ощущение реальности, становясь настолько же беспомощным как новорожденный котенок[2]…

Собственно, больше всего Череп терпеть ненавидел ритуал привязки душ именно по этой причине даже несмотря на то, что абсолютно доверял своим защитным пологам. Само собой, совсем непреодолимой его защита не была. Однако он точно знал пределы прочности своих плетений и до сих пор они не разу его не подводили.

Затаив дыхание, я наблюдала за тем, как ползающий на коленях бандит посыпает золой формирующие пентаграмму полосы мертвой травы. Он явно полностью был сосредоточен на своём занятии, которое, судя по тому, что он то и дело проводил тыльной стороной ладони по лбу, давалось ему нелегко. Об этом же говорили его нервные, дерганные движения, временами подергивающиеся плечи и тяжелое дыхание.

Я не особо много знала о ритуалах. Если то, что я почерпнула из фэнтезийных романов, фильмов и сериалов вообще можно назвать знанием. Тем более, таким знанием, на какое не было бы полным идиотизмом и форменным самоубийством поставить свою жизнь. А именно такая перспектива как раз и маячила передо мной. Потому как иначе никак нельзя было проверить всплывший в моей памяти догмат о том, что уже начатый магом ритуал, нельзя прерывать. Почему? Этого я точно не помнила. Вроде как это могло привести либо к гибели мага, либо к страшным неконтролируемым последствиям типа апокалипсиса. Тому, кто прерывал, правда, тоже доставалось… И, к сожалению, по полной.

«Но… при этом положительные главные герои всегда оставались живы, а я ж как бы положительный герой и есть. Точнее, героиня! Так что и я, скорее всего, останусь жива. Ну а даже, если и не останусь, то всё равно это сон! — тут же поспешила успокоить я себя. — Вот только в последнем случае, я не спасу пленников от оставшихся двух бандитов, — продолжала рассуждать я. — Так что рисковать нельзя! Надо действовать наверняка.

— Что посоветуешь? — спросила я у ворона.

Ворон повернул ко мне голову и, блеснув черным глазом, посоветовал… иди, мол, уже! И так засиделась. По крайней мере, именно так я поняла его движение головы по направлению к бандиту.

Наивная. Нашла у кого спрашивать! С этим пернатым прохиндеем все было ясно, еще тогда, когда он настоятельно посоветовал мне спуститься с дерева!

— Ага, сейчас! — иронично фыркнула я. — А сам, не хочешь?

Ворон обиженно нахохлился, прошелся по ветке туда-обратно и в упор уставился на меня.

— Нет, ты нормальный? — возмутилась я. И тут же сама себе ответила. — Конечно же, нормальный! Сам боишься. А меня не жалко. Вот если б наоборот, тогда да, тогда тебя можно было бы заподозрить в ненормальности. Ты пойми, я хочу помочь. Очень хочу! Но и я тоже нормальная! Понимаешь?

Ворон обхватил крыльями голову, несколько раз качнул ею и вновь обвиняюще уставился на меня.

Не понимает. Догадалась я.

— Думаешь, если я в надцать раз больше тебя, то мне ничего не страшно? — движимая чувством вины попыталась достучаться я до совести ворона, но он лишь еще больше нахохлился и демонстративно от меня отвернулся, дабы уставиться на бандита. А я… я, хотя и понимала, что ни в чем и ни перед кем не виновата, и вообще поступаю разумно, продолжила оправдываться: — Думаешь, меня ничего не возьмет? Ошибаешься! И пуля, и сталь ещё как возьмут!

Всё равно что об стенку горохом: всем своим видом выражавший своё разочарование во мне ворон продолжал упрямо смотреть на бандита.

Посмотрела на него и я. На бандита, в смысле.

А куда еще было смотреть? Не на ворона же, который демонстративно меня игнорировал!

Посмотрела и… заметила, что за последние несколько минут сил у него явно поубавилось. Более того, чем дальше, тем явно более нелегко ему приходилось: как если бы каждая последующая линия пентаграммы отнимала у него всё больше сил.

— Хммм… как интересно… — прошептала я.

Услышав моё бормотание, ворон нарочито облегченно выдохнул, мол, ну, наконец-то, дошло до утки на третьи сутки и даже, о чудо, снизошел до того, чтобы удостоить меня взглядом.

«Сам ты утка!» — мысленно огрызнулась я. Вслед за чем, чисто, чтоб заставить ворона понервничать, укорила его: — Так бы сразу и сказал, что мне ничего не нужно будет делать! Что, единственное, что от меня требуется — это подождать, пока он сам загнется!

И… удар достиг своей цели: пернатый задира так офигел от «снизошедшего на меня озарения», что чуть с ветки не свалился.

— Съел! — насмешливо фыркнула я. Окончательно переставший понимать меня ворон недоуменно заморгал.

Не поджимай меня время, я с удовольствием ещё бы поиздевалась над пернатым снобом, но бандит уже принялся за пятую вершину пентаграммы, а мне ещё нужно было где-то раздобыть веревку. Первой моей мыслью было сожаление о том, что я ношу джинсы без пояса. Второй…

«Зато, у меня кардиган с поясом! И вязанный пояс будет даже получше кожаного!» — осенило меня.

— Ты отвлекаешь, я подбираюсь к нему со спины! — достав из сумки пояс, сообщила я ворону свой настоящий план.

К тому моменту уже, по-видимому, поставивший на мне крест, как на полной дуре, пернатый снова недоуменно заморгал, удивленно открыв при этом клюв.

— Время! — кивнув на заканчивающего пентаграмму бандита, беря командование на себя, хотя и шепотом, но всё же гаркнула я.

Ворон еще пару раз моргнул, насей раз уже, по-видимому, от шока, после чего с громким щелчком закрыл клюв и… вспорхнул с ветки.

Проследив за ним взглядом, дабы убедиться, что ему хватит ума отвлекать на себя внимание так, чтобы случайно при этом не привлечь его ко мне, я мысленно восхищенно присвистнула: в напарники мне досталась та ещё тонко чувствующая чужие болевые точки шельма! Пардон, артистичная натура!

Ворон не стал устрашающе махать крыльями над головой бандита или пытаться выклевать ему глаза, он просто приземлился на противоположной от него вершине пентаграммы и, помогая себе оперной арией (само собой, в собственном исполнении и, само собой, я иронизирую: ворон и оперное пение? Не сыпьте соль на раны…), принялся сосредоточенно и очень-очень старательно разгребать лапами и крыльями золу.

План, как говорила Алиса[1], что и говорить, был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один: он не работал. По крайней мере, не так, как, по идее, должен был работать.

То ли к тому моменту лысый настолько устал, что ему было совершенно плевать на мозг выносящее «оперное» исполнение, по сравнению с которым даже царапанье гвоздя по стеклу и то звучало бы божественной симфонией, то ли так спешил закончить с пентаграммой, что не считал нужным или возможным отвлечься даже на мгновенье, однако устроившим дикие танцы и купание в золе душераздирающе-горланящим пернатым дистрактором он заинтересовался не сразу, а лишь тогда, когда я минуту спустя, решила, что либо сейчас, либо никогда: и понеслась по направлению к нему с максимальной скоростью, на которую была способна.

Нет, ну вот и где справедливость!

На то, что издавало истошные, мозг выносящие звуки лысый взглянуть поленился, а меня, едва касающуюся кроссовками мягкой травы, услышал! А иначе с чего б вдруг он в ту же секунду, как только я рванула с низкого старта, поднял голову с явным намерением обернуться! Которое, собственно, он уже даже начал реализовывать…

И реализовал бы, если бы не увидел, чем занят ворон и не застыл…

Справедливости ради, на месте Черепа любой застыл бы!

Нет. Не для того, чтобы насладиться феерическим зрелищем, представляющем из себя нечто среднее между купанием в золе и дикими ритуальными танцами шаманов. Хотя устроенное пернатым диверсантом шоу этого безусловно стоило: душераздирающе вопящий, дергающийся так, словно его сотрясали судороги, в вихрях серого пепла, которые он вздымал вверх каждым движением обоих своих лап и крыльев, ворон выглядел как истинное исчадие ада.

На месте Черепа любой застыл бы потому, что сначала не поверил бы своим глазам (ведь был установлен не один защитный полог, а целых три!), а затем, когда поверил, пришел бы в ужас — пернатая погань разрушала целостность слоя!

Если бы у Череп успел прийти в себя от шока, он наверное заплакал бы, но судьба была к нему «милосердна» — и просто… добила его очередным сюрпризом… приземлив на его поясницу девяносто с лишком килограммов самых благих намерений, героизма и удали, которые его сначала оседлали, а затем — точным ударом по сонной артерии и вовсе отправили в нокаут!

«Не может быть! Этого просто не может быть!» — под зловещий гомерический хохот (по крайней мере, именно так угасающий разум Черепа воспринял певческие потуги ворона) успел подумать он перед тем, как провалиться в забытье.

Воспользовавшись тем, что стоящий на четвереньках лысый завис, пялясь на ворона, я с разбега запрыгнула на него…

Учитывая нашу весьма солидную разницу в весе, лишнее и говорить, что его поясница не выдержала обрушившегося на неё счастья и сдалась на милость победителя, то есть, моей пятой точки, то есть, меня.

Подо мной что-то хрустнуло… Лысый прогнулся, сдавленно охнул и попытался меня сбросить…

Ага сейчас! Тоже мне норовистый арабский жеребец нашелся!

Нет, будь в нем пол тонны веса, как и в жеребце, его маневр возможно бы и удался, настолько отчаянное сопротивление он мне оказал. Но… тщедушное тельце лысого бандита тянуло разве что килограмм на семьдесят максимум. А посему на моей стороне были все преимущества: и тактическое, и в весе, да и в физической подготовке тоже. Ибо силовыми упражнениями, судя по плохо развитым мышцам, оседланная мной «лошадка» явно пренебрегала, считая, по-видимому, что ей, вполне достаточно, гибкости, ловкости и меткости в метании кинжалов.

И зря, очень-очень зря.

Я, конечно, не ниндзя, но тоже кое-что умею. Посему у бандита не было против меня ни единого шанса ни до того, как он получил от меня по шее (ребром ладони по сонной артерии), ни после.

Тем более, что после было уже совсем просто.

Как только лысый обмяк, я, не особо церемонясь, заломила ему руки за спину и надежно перевязала их поясом кардигана.

Мой пернатый подельник между тем тоже времени зря не терял.

Горланить во все своё воронье горло он, слава богам, перестал сразу же как только я оседлала лысого. Однако от пережитого стресса у меня остался нервный тик, и потому, когда он в очередной раз каркнул, на сей раз привлекая моё внимание к своей находке, я вздрогнула так сильно, что оступилась и слегка подвернула ногу.

— Ещё раз каркнешь, с оставшимися двумя будешь разбираться сам! — прихрамывая раздраженно прошипела я.

Ответом мне стал недоуменный взгляд, который дал понять, что меня услышали, но не поняли от слова «вообще». Какое отношение его карканье, причем по делу, имеет к тому, что у кое-кого, не будем тыкать крыльями, нервы не в порядке?

После чего, по-видимому, решив, что инцидент исчерпан, ворон наклонил голову, указывая на веревку в рюкзаке Черепа.

Первым моим желанием было, чисто в пику пернатой заразе, проигнорировать веревку…

Но снова…

План был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один: пернатая зараза был прав!

Это пока лысый в отключке, он лежит себе тихенько и смирненько, а как только придет в себя…

Досадливо вздохнув, я вытащила из рюкзака Черепа веревку и направилась к неподвижно лежащему бандиту. Первым делом, воспользовавшись одним из его кинжалов, я отрезала от мотка достаточно бечевки, чтобы крепко связать ему руки и ноги.

Поскольку руки у него уже были связаны, начала с ног. Закрепив лодыжки так, чтобы бандит не смог ни встать, ни даже дернуть ногой, я занялась руками и добавила для надежности еще несколько слоёв веревки. Убедившись, что теперь и запястья тоже зафиксированы так, что лысый при всем своем желании не сможет воспользоваться руками, я принялась методично его обыскивать.

Кроме заткнутых за пояс пистоля и двух кинжалов, я обнаружила также по кинжалу в каждом из сапог и это было только начало!

Лысый оказался настоящим ходячим оружейным арсеналом!

В многочисленных кармашках его многослойной одежды снова и снова обнаруживались сюрприз за сюрпризом…

В каждом из рукавов его плаща были спрятаны по три небольших метательных ножа. В правом кармане брюк я лежал небольшой флакон с какой-то густой тёмной жидкостью, в которой плавало что-то вроде серебристых хлопьев. Оба кармана плаща были почти доверху наполнены металлическими шариками, неизвестного мне на тот момент назначения. В нагрудном кармане рубашки лежал амулет, с выгравированным на нем символом в виде охваченной огнем спирали.

Отложив все это в сторону, подальше от всё еще не пришедшего в себя бандита, я на всякий случай закрепила верёвку также вокруг его предплечий и плеч, тем самым еще больше ограничив его движения.

После чего, ухватившись за его ноги, волоком потащила его к ближайшему дереву…

За что тут же была «освистана» пронзительным карканьем ворона.

— Ну что опять? — вытирая со лба пот, недовольно огрызнулась я.

Ага, сейчас! Так мне и объяснили! Как и обычно, пришлось догадываться самой. На что мне весьма прозрачно намекнули, постучав крылом по лбу.

И да, опять и снова, пернатый был прав!

Поскольку я ждала «гостей», то мне никак нельзя было привязывать своего пленника к ближайшему дереву. Его нужно было спрятать, и спрятать хорошо, если, конечно, я планировала снова воспользоваться эффектом неожиданности.

И еще я забыла заклеить своему пленнику рот. Об этом мне, к слову, спасибо ему большое, очнувшись и застонав, напомнил сам пленник. О чём, судя по тому, что стон был одиночный и очень короткий, он тут же и пожалел. Но было уже поздно. Стон, как и слово, не воробей: вылетит — не поймаешь!

Я его уже услышала и уже неслась к своей сумке за пластырем, в первый раз в жизни, радуясь тому, что у меня на стопах и щиколотках слишком нежная кожа, из-за чего я по жизни, ношу с собой в сумке моток лейкопластыря на тканевой основе.

Однако прежде, чем я успела заклеить своему пленнику рот, я вновь была «освистана» пронзительным карканьем ворона.

— Что? — раздраженно рявкнула я. — Что тебе опять не нравится?

Вместо ответа ворон сел мне на ногу, зацепил клювом резинку носков и потянул за неё.

— Ты хочешь, чтобы я сняла носки? — нахмурилась я.

Ворон энергично закивал.

— Ну ты и живодер! — искренне посочувствовала я бандиту.

Но, так как из нас двоих опыт в подобного рода делах был не у меня, а у пернатого, судя по его советам, которые еще ни разу меня не подвели, то и этой рекомендации я тоже последовала.

Сняла носки и, скрутив их шариком, запихала в рот уже не стонущему бандиту, а матерящемуся и сулившему мне смерть в страшных муках. И уже после этого заклеила ему рот ещё и лейкопластырем.

И, «о чудо», он заткнулся.

После чего снова взяла бандита за сапоги и, следуя за вороном, потащила его энергично дергающуюся тушку… в лес. Причем тащить пришлось прилично. Настолько прилично, что устала не только я, но и моя ноша. Последнее я поняла по тому, что тушка в моих руках перестала извиваться и дергаться.

— Ты издеваешься надо мной? Мы когда-нибудь дойдем? — в конце концов не выдержала я и поинтересовалась у летящего надо мной порожняком пернатого живодера-эксплуататора.

Ворон сел на ветку. Осмотрелся. Задумался. И кивнул.

— Это был ответ на мой первый вопрос или второй? — не спеша радоваться, уточнила я.

Ворон опять кивнул.

— Спасибо, объяснил, — саркастически прокомментировала я. И, решив для себя, что, даже если пернатый Сусанин сейчас полетит дальше, то это его проблемы, прислонила лысого к ближайшему дереву и принялась привязывать его к нему, более чем прозрачно намекая, что не знаю, как кто, а я уже пришла!

Какое-то время пернатое самоназначенное «начальство» наблюдало за моими действиями, никак не комментируя и не вмешиваясь. Затем, не выдержав-таки, решило проверить качество моей работы.

Пока он снова и снова облетал пленника по кругу, я, стараясь не обращать на него внимания (что было довольно сложно, ибо хлопающий крыльями и порхающий туда-сюда пернатый инспектор порядком меня раздражал), закончила привязывать пленника к дереву, проверила на крепость узлы, надежно ли зафиксировали веревки ноги и руки бандита.

После чего, окинув взглядом проделанную «работу», ударила вскользь несколько раз одной ладонью по другой, и сама себя похвалила:

— Сделано по высшему разряду! Стопроцентная гарантия: пока кто-то не развяжет, сам не освободится!

И я ничуть себе не льстила: лысый был похож на закуклившуюся гусеницу, у которой наружу торчала лишь голова: руки же, ноги и плечи — были упакованы в плотный кокон.

Но кто ж мне поверил на слово! Только не пернатый инспектор. Не удовлетворившись визуальным осмотром, он сел на плечо пленника и, раздуваясь от собственной значимости, цапнул пленника за мочку уха, заставив того вздрогнуть всем телом и замычать. Убедившись, что кокон практически даже не пошевелился, пернатый живодер-провокатор сел лысому на плечо и несколько раз клюнул… на сей раз уже всего лишь узел на его груди. После чего снова раз десять облетел пленника по кругу, причем каждый раз на разной высоте. И только после этого подлетел ко мне, уселся на моё плечо, снова раздулся от собственной значимости и явно одобрительно изрек:

— Кар-кар-кар!

Настолько явно одобрительно, что мне даже почудилось, словно он сказал: «Восхищен!», ну или: «Молодец!».

— А ты думал! — гордая собой заметила я. — Я способная!

Ройс Грейсон очнулся от сильного, довольно болезненного удара по почкам. Земля под ногами была неровной, покрытой мхом и шуршащими от каждого его шага опавшими листьями. Он пошатнулся, едва удержав равновесие. В висках пульсировало, голову, словно бы сдавили железным обручем, тело не слушалось, перед глазами стоял туман, во рту ощущался горьковатый привкус какой-то дряни, который говорил о том, что уснул он, отнюдь, не без посторонней помощи…

— Двигайся! — прорычал голос позади него, и новый удар по почкам заставил его сделать ещё один шаткий шаг вперёд.

Ройс дернулся и хотел было с разворота врезать пинавшему его уроду…

Но не смог. Не врезать. Не развернуться. Ни даже пальцем пошевелить. Хуже того, словно этого было мало, от пронзившей его голову сокрушающее пронзительно резкой боли он чуть снова не потерял сознание.

— Я сказал, двигайся! — голос позади него стал резче, и ещё один толчок толкнул его вперед.

Ройс споткнулся, пошатнулся, но каким-то чудом удержался на ногах. Верёвки, туго стягивающие его запястья, больно врезались в кожу, а каждая попытка сделать шаг давалась с огромным трудом. Его ноги, связанные чуть слабее, позволяли двигаться только короткими, неловкими шагами. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого гонят на убой.

Зрение слегка восстановилось и впереди он увидел свою жену Лилиан. Её обычно аккуратно уложенные волосы, теперь свисали в беспорядке, а стянутые за спиной руки, делали её походку скованной. Рядом шла их дочь Лиззи, насколько это было возможно, прижимаясь к матери. Каждый шаг девочки сопровождался тихими всхлипами, которые она изо всех сил пыталась сдерживать.

«Убью подонка!» — мысленно пообещал себе Ройс и, несмотря на преподанный ему несколько секунд назад урок послушания, предпринял еще одну попытку оглянуться.

Не потому, что не сомневался в том, кого увидит за спиной в качестве своего погонщика. Несмотря на гораздо более резкие и властные интонации голос «возницы» он узнал сразу. А потому, что надеялся увидеть позади себя Конрада, его жену и дочь.

Собрал всю свою волю в кулак, настроился и… все же обернулся.

За что тут же был жестоко наказан. Его голову тут же взорвал очередной приступ адской боли, но оно того стоило.

Поскольку теперь он знал, что его друг, его жена и дочь живы. Кроме того, не лишним было узнать также и то, что бандитов было не один и двое, увидеть, сколь тяжело даётся «вознице» ментальный контроль над шестью пленниками.

И совсем не лишним было то, что, увидев мерзавцев, захвативших в плен его семью и семью его друга, Ройс еще больше разозлился и тем самым сумел еще немного ослабить сковывающие его ментальные чары.

— Может его того, лучше дубинкой приласкать? Слишком он прыткий! А ты и так уже на грани истощения, — поинтересовался у «возницы» второй бандит.

— Если ты уверен, что дотащишь его к месту ритуала на своём горбу, то приласкай, конечно! — «согласился» возница.

Волк посмотрел на свою будущую ношу и уголки его губ сами собой опустились…

Двухметровый рост. Косая сажень в плечах.

Нет, в отличие от Черепа, Волк не был щупленьким, но перед ним стояла гора, а не человек. Да ещё и с пригорком. Под пригорком имелся в виду уже хорошо наметившийся животик мэра.

— Очень смешно! Хорошая шутка! Ты меня почти уел! — фыркнул он, прийдя в себя от потрясения и вспомнив, почему ему вообще пришла подобная идея в голову.

— Неужели похоже, что я шучу?.. — раздраженно отозвался Змей и столь же раздраженно добавил: — Я — менталист, а не некромант!

— А причем тут это? — не понял Волк. — Я же не предлагаю его укокошить! Всего лишь оглушить, чтобы им было легче управлять.

Змей смерил подельника уничижительным взглядом прищуренных глаз.

— Повторяю, я — менталист, а не некромант! Я работаю с сознанием! — профессорским тоном уведомил он. — Именно сознание я использую как мост, чтобы влиять на тело! — продолжил читать «лекцию» он. — Да, чем более сознание затуманено, тем лучше! Но если сознания нет вообще, то и моста тоже нет вообще! А нет моста, нет и контроля! Понял? — уточнил он.

Волк скривился и исподлобья задумчиво посмотрел на подельника. Змей тяжело вздохнул.

— Что? Что тут непонятного? — рявкнул он.

— Ну например то, что чем более хлипкий мост, тем более он ненадежный и тем меньше шансов его перейти, — развел руками Волк.

Змей покачал головой и возвел очи к небу «Ну тупой!».

— Ладно, попробую объяснить по-другому — раздраженно выдохнул он. После чего на несколько секунд задумался…

— Хорошо, — кивнул он наконец. — Представь себе, что у тебя есть набор отмычек, а двери, которую бы ты мог ими открыть, нет. Всё, отмычки бесполезны! Так и с бессознательным человеком, тело есть, а доступа к нему нет. Бессознательный человек — это стена без двери, в то время как спящий — это дверь всего с одним замком, который к тому же очень легко открывается. Теперь понял?

Волк кивнул, теперь понял. И снова перевел взгляд на излишне прыткого пленника.

«Дотащить-то дотащу, — размышлял он, — но сколько это времени займет и кто за меня будет следы заметать?.. Не говоря уже о том, что, как пить дать, сорву спину. Кроме того, так он у меня на виду, а, если я взвалю его себе на горб, и он очнется раньше времени, то он меня и со связанными руками заломает. Такого только подпусти к себе… Может подстрелить? — мелькнула в голове мысль и тут же была, с сожалением, забракована. — Хорошо бы, да, нельзя… Нельзя следить… Особенно кровью».

Затуманенный мозг Ройса вырывал из разговора бандитов лишь короткие отрывки, но основное он все же понял: менталист, отнюдь, не по своей воле ослабил воздействие и его подельника это беспокоит.

Это давало надежду. И ещё больше её появилось, когда оглянулась Лилиан и они встретилась глазами. Даже в таком состоянии её взгляд полыхал решимостью. Она была сильной, его Лилиан, и это придавало Ройсу уверенности.

— Пошевеливай ногами! — в очередной раз больно пнул его в почку Волк и Ройс послушно ускорил шаг: он надеялся этим умилостивить своего погонщика и тем самым ослабить его бдительность: ему нужно было сосредоточиться чтобы ослабить сковывающие его чары.

Волк, однако, то ли понял, его намерение, то ли просто решил, что так безопасней, продолжал его погонять, пиная дубинкой то в правую, то в левую почку снова и снова.

Каждый новый удар отдавался все более сильной вспышкой боли, но Ройс загонял её вглубь сознания, отодвигая на задний план.

Волк надеялся, что подобная тактика «сопровождения» сломает сопротивление слишком ретивого пленника, вот только он не на того напал!

Боль лишь подстёгивало ярость Ройса. И чем сильнее была эта ярость, тем быстрее рушились ментальные путы…

Наконец бандиты со своими пленниками достигли места ритуала. В центре уже была начерчена пентаграмма. Мрак под низко нависшими ветвями деревьев создавал атмосферу зловещего предвкушения.

— Где Череп? — нервно пробормотал Волк, оглядываясь вокруг. Он ожидал, что тот выйдет им навстречу, но он не только не вышел — его вообще нигде не было.

Змей скрипнул зубами и бросил яростный взгляд на пустую поляну. Его лицо побледнело от ярости.

— Это ты мне скажи! — процедил он сквозь зубы.

— Может отлить отошел? — стараясь сохранять спокойствие предположил Волк, хотя на душе у него было очень-очень неспокойно. «Неужели всё-таки сбежал, падла!? Да, нет, вряд ли, — тут же сам себе возразил он. — Если бы он решил сбежать, то сделал бы это сразу, а не стал терять время на пентаграмму».

Змей поднял руку, требуя тишины. Его напряжённое, мертвенно бледное лицо стало ещё более бледным, когда он закрыл глаза и сосредоточился.

— Что за?.. — тихо выдохнул Змей, всё больше растворяясь в окружающем пространстве. Мысль о побеге подельника, он, как и Волк, отмел сразу же. Однако и в то, что Череп отошел отлить он тоже не верил. Что-то было не так… Но вот что?..

Принюхался и Волк. Чужих запахов не было. Но, судя по примятой траве, кого-то определенно утащили в лес. Но кого? Неужели Черепа? Да, нет, бред какой-то! Он же пожиратель душ! Любой из чужаков, кто посмел бы к нему прикоснуться, тут же, в лучшем случае, потерял бы сознание, а в худшем — упал бы замертво. Третий вариант был невозможен настолько, что и сам Волк старался к пожирателю лишний раз не прикасаться.

— Волк, помоги мне их упаковать! — вырвал его из раздумий приказ Змея.

Волк спорить не стал. Пятерых из шести они в любом случае собирались связать, поэтому без единого слова сразу же приступил к делу. И начал он, разумеется, с Ройса… огрев того дубинкой по голове.

«Твою мать! Предусмотрительный зараза!» — только и успел подумать мэр, прежде чем провалиться в темноту.

Вслед за чем таже участь постигла и Конрада Вестера, женщин и детей. А просто так, на всякий случай.

— Что скажешь? — спросил Змей у Волка, как только они закончили с «упаковкой» пленников.

— Что скажешь? — повторил Змей, его голос звучал напряжённо, словно он пытался подавить раздражение.

Волк не сказал ничего. Он нахмурился и проследовал к краю поляны, где остановился и присел, чтобы внимательно осмотреть примятую траву.

— Скажу, что кого-то явно тащили по траве, — лаконично резюмировал он. — И тащили вон в том направлении, — указал он, собственно, направление.

— Кого-то или что-то? — уточнил Змей.

— Ты думаешь Череп клад нашел и решил припрятать, пока нас нет? — хохотнул Волк. — И просто не успел вернуться?

— Я думаю, что не чувствую ничьих кроме Черепа ментальных следов, — нахмурившись, произнёс он мрачным голосом. — Я ощущаю следы сильного удивления и краткой борьбы…

Он сделал шаг вперёд, провёл рукой над линией пентаграммы, пытаясь уловить хоть что-то еще. Затем резко выпрямился и отрицательно покачал головой.

— Нет, больше ничего…

— Ничего, кроме вот этих уходящих в лес следов, — задумчиво проговорил Волк, кивнув на примятую траву.

— Не нравится мне это… — неодобрительно покачал головой Змей. — Очень-очень не нравится.

— Мне тоже не нравится, — согласился Волк. — Но какой у нас выбор? Сам понимаешь, без Черепа никак…

— Понимаю, — тяжело вздохнул Змей. — Ты прав, делать нечего. Пошли! — махнул он в сторону леса.

— Вместе? — удивился Волк.

— Да, вместе, — кивнул Змей. — В чудеса я не верю, а значит, вариант лишь один: Череп решил от нас избавиться и для этого подстроил все так, чтобы разделить нас. Что же касается этих, — кивнул он на надежно связанных и привязанных к деревьям пленников. — Я проклял их спотыкачем и накинул на них сигнальный полог, который сообщит мне сразу же как только кто-то из них покинет зону его действия. Так что даже, если вдруг у кого-то из них получится освободиться, далеко он не уйдет! Не говоря уже о том, что никто из них даже и не попытается никуда уйти, пока не освободит и остальных тоже. Короче, пошли и смотри в оба!

Волк пошел впереди, его взгляд был прикован к следам, следуя за примятой травой и легкими отметинами на коре деревьев.

Время от времени Змею казалось, что в мощном потоке горьких и кислых нот бешенства, недоумения, отчаяния и страха он ощущает также и совершенно другую «на вкус» палитру эмоций. Он останавливался, закрывал глаза, и затем «прислушивался», «принюхивался» и даже облизывался. Причем последнее он неосознанно делал в прямом смысле слова.

И пару раз ему даже показалась, что он уловил слабое эхо словно бы приправленных экзотическими специями эмоций волнения, раздражения и азарта. Однако сколько он не пытался сосредоточиться, поймать что-то большее, чем отголосок этих других на вкус эмоций ему не удавалось.

— Что там наши пленники? Ты всё еще чувствуешь их? — спросил через какое-то время Волк, отточенная годами охоты и выживания интуиция которого ором кричала ему, что зря они оставили магов без присмотра.

Хуже того ему казалось, что они не одни. Он чувствовал, как заложенные глубоко в его подсознании звериные инстинкты поднимались на поверхность, заставляя его зрачки расширяться, а слух усиливаться. Его ноздри расширялись, втягивая в себя благоухание летнего леса — сладкие, горьковатые и пряные ароматы листвы, цветов и трав, пронзительный аромат смолы сосен, землистые, густые запахи грибниц, смешивающихся с мускусным ароматом мха, сырой земли и прошлогодней гниющей листвы, «амбре» отходов жизнедеятельности мелких грызунов…

«Не иначе, как мне передалась паранойя Черепа» — мысленно усмехнулся он, так и не обнаружив запахов, которые можно было охарактеризовать как хоть сколько-нибудь подозрительные. Тяжелый кисловато-мускусный душок явно чрезмерно потеющего Черепа он, разумеется, к этим запахам не относил.

Однако вместо того, чтобы расслабиться, наоборот, тут же еще больше напрягся…

«А что, если и Черепу тоже не казалось?»

— Так же как тебя, — тем временем уверено ответил ему Змей.

— А Череп? Его ты чувствуешь? Или может кого-то другого? — не успокоился Волк.

— А ты? — задал встречный вопрос явно обеспокоенный Змей.

Решив (поскольку очень хорошо знал Змея), что чем быстрее он ответит на вопросы подельника, тем быстрее получит ответы на свои, Волк не стал препираться, мол, я первый спросил.

— Череп точно прошел этим путем, — нахмурившись ответил он. — Других запахов нет.

— Ясно, — кивнул Змей и молча пошел дальше.

То есть, сволочь такая, Волк даже задохнулся от возмущения, так и не ответил на его вопрос. Он честно подождал тридцать секунд. Мало ли вдруг человеку собраться с мыслями нужно.

— Змей, так что там с остаточными эманациями эмоций и ментальной энергии? — крикнул он ему вслед.

Тот остановился так резко, что Волк в него чуть не врезался. Неподвижное, бледное лицо Змея казалось мраморной маской. Маской, под которой, Волк явственно это ощущал, бушевал шторм. Губы менталиста были сжаты в тонкую линию, ноздри едва заметно подрагивали, а в глазах отражалась смесь ярости и внутренней борьбы.

Волк терпеливо ждал.

— Что ты хочешь от меня услышать? — прошипел Змей. — Что я как слепой котенок? Так это ты и без меня знаешь. Как знаешь и то, что демоны по части Черепа и что, если он не сделает то, что должен сделать — я покойник.

— Гей-гей, Змей! — выставил вперед себя руки Волк. — Эка тебя занесло!

Однако тот его не слушал, он продолжал.

— Да, кровную клятву дал я! Но вот в чем дело: подохну я, подохнете и вы. Ибо таковым будет мое посмертное проклятие. И отменить его не сможет даже такой умелец как Череп. Даже, если он выпьет мою душу. Наоборот, этим он лишь ускорит собственную кончину. Он идиот, если думал, что я не перестраховался на этот счет! А ты идиот, если поверил ему!

Волк вздохнул и покачал головой. Змей никогда не отличался доверчивостью. Кроме того, он привык полагаться на свой дар. Сейчас же он был на нервах и практически полностью ментально истощен — отсюда и паранойя.

— Змей, остановись! И прекрати себя накручивать! Нет никакого заговора между мной и Черепом! Хочешь, загляни мне в голову, просмотри мои последние воспоминания, только прекрати нести пургу! И, к слову, это ты идиот, если думал, что мы с Черепом не знаем о том, на что ты способен!

Я пробиралась через густые заросли леса, обходя кусты и ветки, которые то и дело пытались зацепить меня за одежду. Зелёная мгла, размытая тенями, шумела вокруг, шуршала под ногами, наполняя тревогой. Ворон летел рядом, иногда садясь на ветку впереди, иногда взлетая, чтобы осмотреть окрестности. Его чёрное оперение сливалось с тенью, делая его почти невидимым. Внезапно он каркнул и сел мне на плечо.

Понимая, что дело вовсе не в том, что он вдруг решил присесть и отдохнуть, я остановилась, прижалась к ближайшему дереву и осмотрелась по сторонам.

— Что ты хочешь от меня услышать? Что я как слепой котенок? Так это ты и без меня знаешь. Как знаешь и то, что демоны по части Черепа и что, если он не сделает то, что должен сделать — я покойник, — донесся до меня чей-то злой голос.

И звучал он совсем близко. Как и второй, уже хорошо знакомый мне.

Сердце бешено застучало у меня в груди, и я инстинктивно потянулась, чтобы выглянуть из-за дерева, но мой мудрый проводник бдел и потому… слегка клюнул меня в шею. И как я подозреваю, слегка мне досталось лишь потому, что иначе я могла не беззвучно выдохнуть «ай», а громко вскрикнуть.

«Ты совсем дура или тебе просто жить надоело?» — недоумевающе-раздосадованным взглядом поинтересовались у меня.

Я втянула голову в плечи. И хотя, пернатый зараз, снова был прав, все равно обиделась и пробормотала себе под нос: — Почему сразу дура? Что уже и посмотреть нельзя? Я ж издали.

Ворон закатил глаза, покачал головой и… посмотрел на меня определённо и явно… сочувствующе. Мол, молчала бы уже… И, возможно, сошла б за умную.

Вслед за чем вспорхнул с моего плеча и полетел вперед, намекая тем самым, что «привал» окончен.

Какое-то время я продвигалась очень-очень осторожно: внимательно смотрела под ноги, чтобы лишний раз не наступить на что-то хрустящее, придерживала попадавшиеся мне на пути ветки и, замирая при малейшем шорохе, прислушивалась к каждому звуку — и, соответственно, очень-очень медленно. Короче, та еще изощренная пытка!

Наконец, ворон снова каркнул. На этот раз уже издали, явно подгоняя меня.

— Сла-аава богу! — выдохнула я и, несмотря на усталость, почти побежала следом за ним.

Поляну я узнала, даже ещё до того, как увидела начерченную на ней пентаграмму. Однако в этот раз внимание моё привлекла вовсе не пентаграмма, а привязанные к деревьям на краю поляны люди: двое мужчин, две женщины и две девочки лет по десять — двенадцать.

Они были привязаны каждый к «своему» дереву. Во рту каждого был кляп. На заплаканных лицах девочек был ужас. На лицах напряженно наблюдающих за действиями мужчин женщин — беспокойство. Лица мужчин были опущены и слегка отвернуты в сторону — они были заняты тем, что пытались освободиться от пут.

Понимая, что бандиты вероятней всего оставили кого-то, чтобы присмотреть за пленниками, я обошла поляну по кругу лесом и осторожно приблизилась со спины к одному из мужчин.

— Я помогу вам, — пообещала я и честно хотела помочь, но куда там… узлы были настолько крепкими, что пальцами, по крайней мере, моими их было не развязать. — Я сейчас… — прошептала я и чуть не грохнулась в обморок…

Обнаружив приставленный к моей шее клинок кинжала.

Ну хорошо, почти приставленный. Почти к шее.

— Каррррррррррррр… — возмущенно, в прямом смысле слова, зарычали на меня, намекая на то, что вороньим лапкам очень нелегко удерживать такую тяжесть. И вообще было бы неплохо, если в кои-то веки кое-кто и сам головой думал.

— Спа-асибо, — обалдело выдохнула я, все еще приходя в себя от испуга.

— Каррр Каррр Каррр… — снова возмущенно «зарычали» на меня, явно имея в виду: «Ну чего стала, глазами блымаешь, людей спасай!»

С помощью кинжала я без труда справилась верёвками на запястьях и лодыжках мужчины. Он посмотрел на меня с облегчением и, занявшись кляпом, головой указал на второго мужчину.

Пока я освобождала от пут второго, первый вынул изо рта кляп и сообщил мне.

— Сюда нас привели двое: менталист и оборотень. Они ушли в лес в поисках третьего, насколько я понял, пожирателя душ. Ушли вон в ту сторону, — указал он рукой направление.

— Знаю, — кивнула я. — Я видела их. И это я, в некотором роде их туда отправила, — начала я и рассказала о том, как я сначала оседлала, затем вырубила, связала и наконец, оттащила Черепа в лес и там привязала к дереву.

Не то, чтобы я ждала аплодисментов и излияний бурной благодарности, но на определенную долю признания своих заслуг я всё же рассчитывала. Посему вывод спасенного мной великана меня не просто удивил, а искренне обескуражил.

— Вы или что-то не договариваете, леди, или их было не трое, а четверо.

Я от такой черной неблагодарности даже глазами захлопала. Он меня что, в чем-то подозревает? Уж не в сговоре ли с бандитами? Как там говорят? Творя добрые дела, не забудь приготовить пути экстренного отступления. Правильно, скажу я вам, говорят.

Короче, я разозлилась. И нашла коса на камень. А что? Мой сон, что хочу, то и делаю! От бандитов ушла — ушла, и от этих, неблагодарных, если надо будет, тоже уйду! И тут же решила — надо!

— Нет, их было трое! — уперлась я рогом. — И ничего я не недоговариваю! Рассказала всё, как было! Не нравится! Приятно было познакомиться! Вернее, неприятно! Чем смогла, помогла! Всё, я пошла!

И хотела было, собственно, пойти. Однако пока я говорила, великан успел рассмотреть меня: и то, как я была одета, поразило его, судя по его следующим фразам, до глубины души. А я еще помнится думала, брать эти джинсы или нет! Меня смущало, что они похожи на камуфляж и я в них буду выглядеть, как новобранец на полевых учениях.

— Прошу прощения, я просто не знал, что среди клинков закона[1] есть женщины. Хотя, учитывая ваши редкие, если не сказать, уникальные, способности, неудивительно, что для вас сделали исключение. — Меня, кстати, Ройс Грейсон зовут. Я мэр Тихой пристани.

Я отлично понимала, что ничего из вышесказанного не было просто запоздалым комплиментом, но спорить с тем, что я — клинок закона с уникальными способностями, не стала. В конце концов, кто мне помешает потом сказать: «Ах, так вот что вы имели в виду! Ах простите! Просто я не местная! И потому подумала, что это был такой оригинальный комплемент!»? Правильно, никто.

— Анна, — кивнув, что, мол, приятно познакомиться, коротко представилась я и подтвердила: — Да, есть!

Вслед за чем, пользуясь тем, что обстоятельства этому благоприятствуют, закрыла тему, напомнив о более насущной.

— А вы так и будете стоять на месте? Или может поможете мне?

— Пока не могу, — покачал головой великан. — Менталист навесил на нас всех сигналки. Сначала нужно с ними разобраться. Иначе, всполошим раньше времени.

К этому моменту я как раз полностью закончила с веревками второго.

— Конрад, ты как? Достаточно в себя пришел, чтобы видеть магические потоки? — поинтересовался Ройс Грейсон у него.

— Нет, — отрицательно покачал тот головой. — В глаза, словно песка насыпали. И голова… по-прежнему, будто в стальных тисках, которые сжимаются при любой попытке сосредоточиться.

— Попробуй глубже вдохнуть, — предложил ему друг. — Делай это медленно, через нос. Не торопись. Почувствуй, как воздух наполняет твои легкие. Представь, что с каждым вдохом ты впускаешь внутрь чистую, свободную энергию, а с каждым выдохом выталкиваешь всё чуждое, что пытается контролировать тебя или ограничивать. И делай это до тех пор, пока не почувствуешь, что тиски ослабевают.

К тому моменту, как я освободила от пут вторую из женщин, Ройс Грейсон наконец разобрался со своими сигналками и, пока я освобождала от веревок девочек, он снимал сигналки с остальных своих спутников.

— Как далеко вы оттащили его в лес? — уточнил он, когда я остановилась рядом с ним, наблюдая за похожими на игру на арфе движениями его рук и пальцев.

Я на миг задумалась. И хотя, видит бог, когда я тащила бандита мне показалось, что я протащила его все двадцать, если не двадцать пять километров, я понимала, что на самом деле эти показатели намного скромнее. Раз так в десять. Эту цифру я и озвучила.

— Думаю, километра на два — два с половиной.

— То есть, минут десять форы у нас есть, — подсчитав что-то в голове, кивнул он и вновь обратился к своему спутнику. — Конрад, ты как, пришел уже в себя?

— Если тебя интересует, смогу ли я вывести нас из лесу? То настолько да, уже пришел, — отозвался тот.

— Отлично, тогда бери женщин и детей и веди. А я пойду от вас на небольшом расстоянии позади, чтобы надежней следы запутать. Эх жаль, сюрпризов оставлять нельзя… — посетовал он. — Я бы с удовольствием! Но, к сожалению, эти же сюрпризы могут наших преследователей к нам и привести. Так что нет, не буду рисковать…

Так как я тоже была женщиной, я позволила Конраду «взять» и повести меня тоже.

Шли мы молча. Точнее, я шла молча. А женщины, девочки и Конрад время от времени о чем-то тихо переговаривались. О чем именно, я не прислушивалась — мне было о чем подумать.

И лейтмотивом моих глубокомысленных дум было сакраментально-философское: «Что дальше?»

«Что делать, — размышляла я, — если я не проснусь? Что делать, если я попаданка? Чушь, конечно... И тем не менее…»

Я машинально шагала вперёд, не глядя на дорогу, не чувствуя, как ветки и листья цепляются за одежду и время от времени хлещут меня то по лицу, то по рукам, то по груди.

«Нет-нет! Это должно быть сном. Вот только слишком уж он долгий… Слишком яркий. Слишком… настоящий?..

Ха! Ничего себя настоящий!

Слишком умный не только для птицы, но и для человека ворон, пентаграммы, бандиты, магия...

Хорошо, не настоящий, — согласилась я сама с собой. — Пусть будет просто необычный. — И тут же сама себе возразила:

— Ха! Ничего себя просто!

Хорошо, — снова согласилась я сама с собой. — Сон странный. И всё что со мной происходит тоже странно! Но ведь происходит же! И я пыталась проснуться, но у меня не получилось!

Возможно, плохо пыталась?

Возможно, — в очередной раз согласилась я сама с собой и… тяжело вздохнула, потому как в глубине души знала: я хорошо пыталась. Я перепробовала все. Или… не все же не все?..

Я повернула голову и посмотрела на Конрада.

Ниже ростом и более округлый, он был где-то того же возраста, что и Ройс Грейсон, чуть за пятьдесят. Его фигура и манера держаться, как и фигура и манера держаться последнего, говорили о том, что он бывший военный, который, правда, уже довольно долгое время наслаждается мирной жизнью.

Правда, в отличие от сурового и мрачного Ройса Грейсона, по крайней мере, на меня он произвёл именно такое впечатление, у Конрада наслаждение жизнью было написано у него на лице. Открытая, добродушная улыбка и глаза — тёплые, карие, с мелкими лучиками морщинок вокруг — «выдавали» человека светлого, с добрым сердцем. Его взгляд излучал ту редкую лёгкость, которую не изобразишь и не сыграешь — она либо есть, либо её нет.

Да, да, я знаю, что вы подумали. Что я тот еще чтец душ! Но, поймите меня правильно, мне нужно было кому-то довериться, а он шел ко мне ближе всех. И, в отличие от женщин, я знала, как его зовут. Ну и опять же, как я уже и сказала, у него было располагающее, вызывающее доверие лицо.

Не знаю поверил бы мне Конрад Вестер, а за ним и Ройс Грейсон, если бы у меня с собой не было целой сумки диковинных для их мира вещей. Или же они приняли бы меня за сумасшедшую. Но, к счастью, многое из того, что было у меня с собой, начиная с фитнес-трекеров Xiaomi Smart Band[1] на моём запястье и заканчивая одноразовыми салфетками, подтвердило для них правдивость моих слов. Не говоря уже о смартфоне и газовых баллончиках. Последние, к слову, привели мужчин в просто-таки детский восторг, который само собой ничем другим, кроме как испытанием их в действии закончиться не мог.

Я попыталась остановить их, но куда там! Пока один из них на собственной шкуре, точнее, глазах не убедился, как «эта штучка» работает, они не успокоились.

Вторым моим счастьем было, разумеется, то, что и первый, и второй, и их жены были мне настолько безмерно благодарны за спасение их жизней, что ни один из них даже секунды не колебался, прежде чем предложили мне помочь всем, чем только они могут.

А учитывая то, что Ройс Грейсон был мэром, а Конрад Вестер — шерифом, то в своем городке могли они не так уж и мало.

Ройс Грейсон предложил представить меня жителям города как недавно овдовевшую жену одного из их бывших сослуживцев из очень далёкого городка Вестфордж, расположенного за горным хребтом и почти у самого края имперских земель, о котором местные знали лишь понаслышке.

— Твой муж погиб в последней стычке с гайрами, — объяснил мне Ройс.

— С кем? — переспросила я, нахмурившись.

— С гайрами, — мрачным тоном повторил он, словно это должно было мне сразу всё объяснить.

Я закатила глаза.

— И мне всё сразу стало понятно! — не удержалась я от сарказма.

— Гайры, в переводе с древнеальвийского — змееподобные, — пояснил Конрад, на добродушное лицо которого вдруг, словно туча набежала. — Они зовут себя детьми мертвых пустошей. Они высокие, под два с половиной метра роста, очень худые и гибкие с ярко-желтыми, светящими в темноте глазами и покрытой зелёными узорами серой кожей. Они передвигаются на карраках — огромных ящерах, которые подчиняются только своим хозяевам. И всегда приходят с туманами, которые они призывают своей магией, — он говорил спокойно, но в его голосе звучала напряжённость, говорившая о том, что он был знаком с этими ужасными существами, отнюдь, не понаслышке. — Их любимое оружие — кованные изогнутые клинки, которые обладают свойством всегда возвращаться к своему хозяину, и дротики, покрытые парализующим ядом, который впитывается в кровь за считаные мгновения.

— И так как кроме мужа в том приграничном городке тебя больше ничего не держало, — продолжил Ройс, возвращаясь к моей легенде, — ты решила переехать в место поспокойнее и последние полгода провела в Грейхольме, где и встретила нас с Конрадом. И, поскольку в Грейхольме для одинокой вдовы жизнь не сахар, а мне буквально пару месяцев назад остался в наследство от тетки дом, с которым я пока не решил, что делать, я предложил тебе переехать в Тихую пристань. Что, оказалось, лучшим решением в моей жизни, ибо, если бы не твоя абсолютная невосприимчивость к магии и умение за себя постоять, мы все были бы уже мертвы.

— То есть, часть, в которой я вас всех спасла, мы оставляем? — уточнила я, на всякий случай.

Ройс и Конрад кивнули.

— Разумеется. С корректировкой на то, что ты ехала с нами в карете. И усыпили тебя вместе с нами. Однако бандиты не учли две вещи. Первая, что ты из приграничья, а там даже у детей в каждом голенище сапога по кинжалу, которые их учат метать чуть ли не с младенчества. Вторая, поскольку таких как ты на всю империю раз-два и обчелся, что на тебя не действует магия.

— Ээээээм, — подняла я вверх указательный палец. — Есть одна маленькая проблемка. Я не умею метать кинжалы.

— Тоже мне проблема для той, которая сумела взобраться на вершину папариса[2] и пленить пожирателя душ! — усмехнулся Конрад. — Научим!

С обсуждения моей легенды разговор постепенно перетёк к подробностям жизни в родном городке моих спутников.

— «Тихая пристань» оправдывает своё название, — рассказывал Конрад. Его голос излучал те нотки тепла, гордости и нежности, какие появляются в интонациях у тех, кто делится чем-то по-настоящему дорогим и родным. — Наш городок расположен в бухте, которую, дабы защитить нас от бурь и суровых ветров, словно нарочно создала природа. Окружающие нас с трех сторон, покрытые густыми лесами скалистые утёсы образуют надёжные стены, а узкий проход к морю делает воду в бухте спокойной, как в горном озере. Берег у нас песчаный, — продолжал он. — Вода спокойная и настолько прозрачная, что даже в ста метрах от берега можно рассмотреть почти каждую ракушку и каждый камешек. — При этих словах в голосе мужчины прозвучало чуть ли не благоговение. На его лице появилась лёгкая мечтательная, улыбка, какую бывает трудно сдержать, когда вспоминается нечто особенно радостное, бесценное и совершенное.

— Городок живет в основном за счёт рыбалки, — подхватил Ройс, заговорив прежде всего о том, что интересовало его как истинного хозяйственника. — Что не мешает нашим корзинщикам, плотникам, гончарам и кузнецам быть лучшими в округе. Наши корзинщики плетут настолько крепкие и легкие корзины, что к нам за ними едут со всей Люминарии. Лодки наших плотников могут выдержать самые неспокойные воды. Посуда, которую изготавливают наши гончары не только красивая, но и практически небьющаяся, а острее и прочнее мечей, шпаг и кинжалов, чем те, что выходят из-под руки нашего Ортрика — лично я просто еще не встречал!

Я же всё время пока мы шли и мило болтали о том, о сем напряженно ждала, что нас вот-вот нагонят бандиты, что вот-вот раздастся, либо предупреждающий окрик Ройса, либо предостерегающее карканье ворона.

Но ничего подобного всё не происходило и не происходило…

Шедший чуть позади меня Ройс не проявлял никаких признаков беспокойства.

Что же касается ворона, то он не просто молчал, его, в принципе, не было видно. Причем уже довольно давно, с того самого момента, как я обнаружила пленников. Что, ясное дело, не добавляло мне чувства защищенности, хотя, и об опасности тоже вроде как ничего не «говорило».

Всё было спокойно.

Настолько спокойно, что даже ветки под нашими ногами, казалось, хрустели приглушённо, как будто сам лес не хотел выдавать наше присутствие. Лишь изредка раздавалась птичья трель или треск веток где-то вдали…

Ну вот и чьи нервы подобное издевательство над ними выдержат? Ждешь, ждешь, а ничего не происходит! В общем, бедная я аж извелась вся в ожидании нападения бандитов…

Что не осталось незамеченным.

Заметив, что я то и дело поглядываю с опаской по сторонам и настораживаюсь, Ройс, как я понимаю, не смог отказать себе в удовольствии (а казался таким серьезным, деловым и солидным человеком), чуть поразвлечься за мой счет, и, когда я в очередной раз замерла, прислушиваясь к очередному шороху, показавшемуся мне подозрительным, похлопал меня по плечу…

Я вздрогнула всем телом и, как ошпаренная, подпрыгнула на месте.

Наткнувшись на довольную физиономию демонстрирующего все свои тридцать два зуба великана, я еле сдержалась, чтобы не проредить ему улыбку.

— Вы… вы… — сжав кулаки. — Ну знаете! — обиженно дернула я головой.

— Знаю! И прошу прощения, не удержался! — «покаялся» серьёзный, деловой и солидный мэр целого города. — Просто вы были так напряжены, что расслабить вас могла только хорошая встряска. Вот я вам её и устроил.

— И теперь я выгляжу расслабленной? — уперев руки в боки и выгнув бровь, саркастически поинтересовалась я.

— По крайней мере, теперь вы выглядите куда менее испуганной и думаете не о том, что поджидает вас под соседним кустом, а о том, как бы мне отомстить, — насмешливо ответили мне.

Это было правда. Что вовсе не означало, что мой обидчик была прав.

— А не слишком ли быстро ВЫ расслабились? Вам было мало одного раза? — огрызнулась я, считая, что оба мои спутники как-то слишком быстро уж утратили бдительность и вообще ведут себя непозволительно беспечно.

Лицо Ройса Грейсона потемнело, что, впрочем, даже на мгновение не заставило пожалить о своих словах пышущую праведным гневом меня.

— В карете нас усыпили. — напомнил он с легким укором в голосе и объяснил: — И поэтому, ТОЛЬКО ПОЭТОМУ — с нажимом произнес он, — менталисту удалось взять нас под свой контроль. Поверьте мне, если бы мы с Конрадом были в сознании, ему бы очень сильно не поздоровилось, рискни он ментально воздействовать на нас. Собственно, именно поэтому, он и не рискнул. Это не было случайное нападение. Этот урод определенно знал, с кем имеет дело. Первое чему учат любого салагу «клинков закона» или «щитов империи» — это распознавать и противостоять ментальному воздействию. А мы с Конрадом еще и маги не слабые. Что же касается оборотня, то, опять же поверьте нам на слово, он куда менее опаснее тех хищных тварей, с которыми нам с Конрадом приходилось иметь дело в мертвых пустошах. Другими словами, моё профессиональное мнение: даже, если они нашли пожирателя душ, сегодня они к нам больше не сунутся. Ну а, если и сунутся, то я об этом узнаю шагов за двести-триста, как минимум.

И в своем профессиональном мнении он оказался прав — в тот день бандиты больше к нам не сунулись.

Летние дни долгие, и, хотя мы шли, как мне казалось, целую вечность, на дорогу (точнее, обычную наезженную грунтовую колею) из лесной чащобы мы вышли еще засветло. И, по-моему, это была та самая дорога, которую я видела с верхушки дуба, который Ройс Грейсон назвал папарисом.

Какое-то время дорога еще вела нас по лесу, то и дело петляя и поднимая нас все выше и выше… и, казалось, не будет этому ни конца, ни края. Ни лесу. Ни подъему.

А солнце всё более и более склонялось к закату и отбрасываемые вековыми деревьями тени становились всё темнее и...

И так, не внушавший мне доверия лес, начинал казаться всё более и более опасным!

Ведь за каждым его деревом мог скрываться вооруженный кинжалом бандит! И не один! А мы тут, понимаешь ли, словно на ладони! И сигналки Ройса Грейсона остались где-то далеко позади.

И вот я уже снова вздрагивала от каждого шороха и настороженно смотрела по сторонам, а мои спутники старательно делали вид, что не замечают этого. Понимая, что не беспокоятся они неспроста, я зашла издалека. Точнее, открыла было рот, чтобы спросить, как долго нам еще идти, как лес вдруг взял и закончился.

И без всякого предупреждения явил такую красоту, что у меня, кроме того, что рот так и остался открытым, перехватило дыхание и, кажется, перестало биться сердце…

Внизу был залив моря.

Окрасив зеркальную поверхность которого в оттенки золота и багрянца, закатное солнце превратило воду в танцующее с легким вечерним бризом жидкое пламя.

Пламя, на блики которого завороженно, словно жрецы, застывшие пред ликом божества, неотрывно взирали покрытые лесами величественные утесы.

Пламя, в теплых лучах и свете которого купались пристань, рыбацкие лодки, белокаменная набережная и расположенные на ней забегаловки и кафешки.

Тропинка, по которой мы спускались, вела вниз довольно большими зигзагами, давая тем самым возможность в полной мере насладиться пейзажем. И я была искренне благодарна ей за это.

С каждым её изгибом моему взору открывались новые незамеченные мною ранее детали, каждая из которых добавляла виду на небольшой приморский городок особое очарование. У самой кромки воды рядом с лениво покачивающимися на воде рыбацкими лодками стояли выкрашенные в пастельные тона домики и некоторые из их окон уже светились. Над их черепичными крышами клубился, исходящий из труб, лёгкий дымок. Мощёные крупным булыжником узкие улочки извивались, словно ручейки. На площади, видневшейся ближе к центру, несмотря на сгущающиеся сумерки, все еще угадывались торговые палатки с яркими полосатыми навесами.

Мелкие камушки приятно поскрипывали под ногами, а лёгкий ветерок с моря обдавал лицо прохладой, смешанной с солёной свежестью.

Тропинка была довольно узкой, но достаточно комфортной, чтобы идти друг за другом гуськом, не рискуя оступиться и покатиться вниз по склону, что привело бы нас к конечной цели путешествия куда быстрее, но не факт, что живыми и уж точно не здоровыми, ибо спуск было довольно крутой.

Впечатление, которое производила «Тихая пристань», было таково, что слова были просто излишни.

— Мы тут с Лилиан подумали, что, поскольку время позднее, тебе лучше переночевать эту ночь у нас, а дом тетушки я покажу тебе уже завтра утром, — прервал установившееся, в прямом смысле слова, благоговейное молчание Ройс Грейсон.

Первым моим побуждением было согласиться. Просто потому, что этого требовала вежливость, да, и в целом, в сложившихся обстоятельствах это было правильно и разумно, но…

Отправиться в гости к мэру, означало бы, что я еще долго не смогу остаться на едине с собой, а мне нужно было побыть наедине с собой…

Чтобы попытаться разобраться, что за фигня со мной происходит!

Всё, что со мной произошло и продолжало происходить было настолько нереальным, что я не могла отделаться от ощущения, что нахожусь в затянувшемся сне.

Вдруг это лишь игра моего воспалённого разума, и на самом деле я лежу где-то под капельницей или, хуже того, заперта в одной из комнат с мягкими стенами! И это игра разыгравшегося воображения моего слетевшего с катушек разума!

Или может я чего нанюхалась? Цветочков там, грибочков с галлюциногенным эффектом?

Или вообще подсела на наркотики? И теперь, пребывая в плену дурмана, просто не помню, когда и как приняла дозу? Точнее, в принципе, не помню, чтобы я её принимала.

Или же меня просто угостили брауни с каннабисом[1], я съела и бац — попала в другой мир?!

— Мне очень неудобно, но, если возможно, лучше сразу в дом вашей тетушки. — Я понимала сколь невежлива и даже груба и неприлична моя просьба, но мне нужно было остаться одной. Так нужно было, что всё остальное просто не имело значения. Я задыхалась… Руки дрожали. По всему телу, несмотря на тёплый вечер, толпами бегали мурашки. В груди разрастался тягучий и вязки ком. — Пожалуйста, — добавила я умоляюще. — Мне нужно побыть одной.

Ройс Грейсон понимающе кивнул.

— Спасибо! — выдохнула я облегченно.

— Подождите благодарить, — хохотнула его жена, — вы еще не видели тетушкин дом!

Кого-то другого эта фраза наверняка насторожила бы, но меня волновало только то, что в этом, пусть и не очень пригодном для жизни, доме я окажусь наедине с собой.

Оказалось, что тетушка мэра города жила на старом, потрепанном жизнью… маяке!

Несмотря на мою неплохую физическую подготовку сверхактивный день на ногах все же взял своё и, поднимаясь по крутому склону вслед за мэром города, который, к слову, держался бодрячком, я, в очередной раз споткнувшись, громко выругалась.

— Может все же к нам? — спросил он с обеспокоенностью в голосе. — А завтра с утреца, с новыми силами…

Я замотала головой, изо всех сил сдерживая тяжёлое дыхание.

— Нет-нет, всё нормально. К тому же мы уже почти пришли, — кивнула я на возвышающуюся впереди высоченную, четыре этаже не меньше, белокаменную башню.

Мужчина бросил на меня взгляд, полный сомнений, но больше ничего не сказал.

— Вы сказали, что маяк все еще действующий, но при этом в нем никто не живет. Но разве при маяке не должен постоянно находиться смотритель? — уточнила весьма заторможенно соображающая из-за усталости я.

Мэр загадочно усмехнулся. Даже я сказала бы, загадочно-смущенно.

— Обычно, да, — кивнул он. — Но этот маяк… особый случай, — он явно подбирал слова, — он сам по себе… ну, как бы это сказать… работает. Не спрашивайте меня, как. Никто кроме тётушки этого не знал…

— И она унесла это знание в могилу? — несколько скептично уточнила я, почему-то не веря, что именно так это и случилось.

И оказалась права. Ну почти…

Мэр опять загадочно-смущенно усмехнулся. Ну или что-то типа этого.

— Не совсем, — отрицательно покачал он головой. И снова усмехнулся. На сей раз правда, уже гораздо более смущенно, чем загадочно. — Я должен вам кое в чем признаться, Аннет. — Это меня так решили называть на местный манер, поскольку вдов с именем Аннет было хоть пруд пруди, а вот с именем Анна — ни одной. А в моем положении выделяться, как вы понимаете, было в высшей степени неразумно. — Я не просто так предложил вам поселиться именно в тетушкином доме. Вы правы маяку нужен уход. Но он… у нас… — он на миг замялся, — с характером. С очень своенравным характером, — уточнил он и вздохнул.

— Ясно, — хохотнула я, понимая наконец, к чему были все недомолвки и почему меня довольно настойчиво отговаривали от знакомства, так сказать, с новым домом на ночь глядя.

— Я не первая, кого вы пытались ему сосватать? — уточнила я, ничему уже не удивляясь просто потому, что устала. И вообще. И удивляться. Сколько ж можно?!

— Нет, не первая, — смущенно подтвердил мэр.

— И как же он дает понять, что не хочет того или иного жильца? — отнюдь не с праздным интересом уточнила я. А то, мало ли, вдруг, как только я войду внутрь в меня что-нибудь прилетит? Хорошо, если веник, а если сразу нож или топор, например? Или не сразу, покосившись на наружную винтовую лестницу, подумала я. И воображение тут же нарисовала мне, как я по ней поднимаюсь, а она вдруг берет подо мной и обрушивается, а сама башня при этом сотрясается от смеха и вещает ехидненьким голоском: «Жрать меньше нужно было, тогда б может ты мне ещё и подошла бы! А так, ступеньки они ж у меня не казенные, а свои родные! А кто ж свою кровиночку и обречет на энтакую вот муку: такую вот тяжесть на себе каждый день таскать!»

— А сейчас узнаешь! — «успокоили» меня ответом, склонившись при этом передо мной в шутовском поклоне и предложив пройти вперед.

Я вздохнула, посмотрела волком на мэра, который, судя по хитрому прищуру глаз, в очередной раз развлекался за мой счет, и… гордо, правда, при этом так осторожно, что почти крадучись, пошла вперед. Не знаю, как это выглядело со стороны. Подозреваю, что уморительно. Но мэр, стоит отдать ему должное, даже ни разу не хихикнул.

Увитая плющом калитка с ворчливым скрипом сама собой открылась перед нами, едва только мы к ней приблизились.

Я удивленно оглянулась на своего спутника. Тот лишь пожал плечами, мол, эка невидаль, калитки сами по себе открываются!

Когда перед тобой распахиваются двери — это вроде как бы хороший знак. Хотя и не всегда, Гензель и Гретель[2], например, это ничего хорошего не предвещало. Но дети справились и я, будем надеяться, тоже справлюсь.

Я снова глубоко вдохнула и шагнула за калитку, которая, клянусь всеми своими девяносто килограммами, не просто скрипнула, проворчала: «Ну наконец-то!».

Что опять же могло означать, что угодно: как насмешку над моим страхом, так и то, что ждали именно меня.

Под ногами заскрипел гравий дорожки, ведущей к крыльцу. Башня возвышалась надо мной, словно оценивая. Однако украшенная коваными завитками тяжелая дверь тоже была… приоткрыта.

Делать нечего. Я переступила порог. И… почувствовала легкое напряжение в воздухе.

Кожа моя покрылась мурашками, я вздрогнула и резко остановилась.

— Не бойтесь, насколько я могу судить, вы пришлись маяку по душе. Всех остальных он не пускал дальше калитки. Точнее, калитка не пускала, — по-своему интерпретировав моё замешательство, заметил Ройс Грейсон.

Я обвела глазами гостиную.

Стены были заклеены обоями бледно-охряного цвета с тонким растительным узором.

Первое, что бросилось мне в глаза — это массивная дровяная печь с потемневшей от времени изогнутой медной трубой. Рядом с ней стояло наполненное дровами серебряное ведро.

Обрамленное деревянными ставнями, которые слегка поскрипывали от ветра, высокое стрельчатое окно открывало великолепный вид на залитое лунным светом море.

Одну из стен занимал большой шкаф из тёмного дуба с резными дверцами. Полки шкафа были заставлены потрёпанными томами в кожаных переплётах. Вторую — обитые зеленым бархатом диван, два кресла, одна ножная скамейка.

— Спасибо, — чувствуя себя немного странно, прошептала я. — Спасибо, что принял меня.

— Хотите осмотреть весь маяк? — спросили у меня. — Или, возможно, уже завтра?

— Лучше завтра, — с готовностью закивала я, радуясь возможности остаться одной. Да и Ройс Грейсон, как я понимала, после дня, который у него был, мечтал, как можно скорее, оказаться дома со своей семьей.

Распрощавшись с мэром, я хотела было лечь спать прямо в гостиной, но потом подумала, собрала все своё мужество, настроилась и, все же решилась пройтись по наружной, поскольку внутренней просто не имелось, винтовой лестнице и еще чуть-чуть осмотреться…

На втором этаже обнаружилась кухня. И вход в неё, как и в спальню, которую я нашла на третьем этаже, оказался через балкон.

Кухня «порадовала» очередной дровяной печью, черной чугунной плитой, медными кастрюлями и сковородами, массивной деревянной мебелью и громадной кладовой. Поскольку есть мне совершенно не хотелось, то тем вечером я заглядывать в неё не стала.

Центр спальни заполняла собой большая кровать из темного дуба с балдахином. Из такого же дуба были прикроватные тумбочки, большой комод и просто громадный шкаф.

«Покойная хозяйка явно не бедствовала. И, учитывая, полное отсутствие пыли за маяком явно кто-то присматривал», — подумала я, опуская голову на подушку.

Точно помню, что не собиралась спать, хотела подумать обо всем, что случилось за день, но кто ж меня спрашивал! Провалилась в сон, словно уставший и околевший вусмерть путник в мягкий сугроб. С той, к счастью, большой разницей, что я, в отличие от вышеупомянутого путника, провалилась не навсегда.

Оно, конечно, да, к счастью, вот только я себя на следующее утро счастливой не чувствовала совершенно!

Я проснулась от странной какофонии звуков. Где-то внизу, обрушивая волны на скалы, мерно рокотал прибой. В этот фон, несмотря на пронзительность и громкость их хриплых голосов, довольно гармонично вплетался крик чаек. Но не глухое и настойчивое «тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук», за которым следовало протяжное и сердитое блеяние.

Подскочив в кровати, я на несколько секунд застыла, растерянно оглядывая освещённую тонким лучом солнца, пробивающимся через щель в шторах, незнакомую мне комнату. Еще несколько секунд у меня ушло на осознание того, что «утро не оказалось мудренее вечера» и я всё еще то ли брежу, то ли галлюцинирую, то ли сплю, то ли…

А черт его знает, что со мной происходит!

Откинувшись с досады снова на подушку, я закрыла глаза, надеясь, что, когда я открою их вновь, то увижу либо привычные стены своей городской квартиры, либо стены бабушкиного дома.

Ага, сейчас!

— Ме-ээээээ! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Ме-ээээээ! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Ме-ээээээ! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! — сообщил мне, что «фокус не удался» странный звук.

Тяжело вздохнув, я, сонно потянувшись, заставила себя подняться с кровати. Вчерашняя «прогулка» по лесу дала о себе знать тяжестью в икроножных мышцах, когда я побрела к балконной двери.

Отодвинув штору, я в очередной раз за это утро замерла. На сей раз, правда, от восторга. Моему взору открылось простилавшееся до горизонта море. Сливающееся с ясным, безоблачным небом, в котором только-только забрезжил рассвет, оно сияло так, словно кто-то по его поверхности кто-то невидимый распылил тончайший слой золотой пыльцы.

— Ме-ээээээ! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Ме-ээээээ! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! — В очередной раз напомнил о себе странный звук.

Не то, чтобы у меня совсем не было никаких идей, насчет того, что это мог быть за звук… Источник которого явно находился где-то поблизости, но (чтоб тебя!) не прямо под балконом.

Раздосадованная, я, дабы заглянуть за «угол», принялась спускаться по наружной лестнице.

Нарушительницу моего спокойствия, я обнаружила только после того, как почти полностью обогнула маяк.

Белая, с чёрными пятнами на морде и боках, она методично постукивала рогами по двери маяка.

Вот же ж! Кому другому, кто б стучался ко мне в такую рань, я определенно б посоветовала в сердцах: «Головой постучись!».

А эта уже! И главное так настойчиво ломится, словно к себе домой. Ну я и повелась.

— Ты что тоже тут живешь?

Коза подняла голову и озадаченно уставилась на меня своими круглыми, как пуговицы, глазами.

— Ме-ээээээээ! — возмущенно проблеяла она. И принялась теперь уже молча биться рогами в дверь.

— Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!

И я снова повелась.

Спустилась и, открыв дверь, впустила козу в дом. И она ни секунды не раздумывая тут же вошла, как, если бы только этого и ждала.

Да, не спорю, с моей стороны было не совсем разумно впускать козу в дом. Тем более, козу, которую я видела впервые в своей жизни. И, честное слово, будь я у себя дома или в доме моей бабушки, мне бы подобное даже в голову не пришло. Нет, не потому, что и первый, и второй — мой, а этот дом — чужой. А потому, что, будь я у себя дома или в доме моей бабушки, я бы была «в себе», а тем утром я была не совсем «в себе».

А потому, добро пожаловать, коза! Уж сходить с ума, так сходить! Вчера моим ментором и наставником был ворон, а сегодня, получатся, коза?.. А почему бы и нет. Чем коза хуже ворона?

Мои в высшей степени «высокоинтеллектуальные» размышления внезапно прервал грохот. Судя по звуку и обиженному блеянию, моя новая наставница попыталась взгромоздиться на журнальный стол, а тот так обрадовался, так обрадовался, что у него подогнулись ноги…

Обеспокоенная судьбой не выдержавшего обрушившегося на него счастья стола я ринулась было в дом, дабы оценить ущерб, но меня схватили за руку и потребовали:

— А ну стоять! Ишь какая, украла козу и думала никто не заметит!

Украла козу?!! Я?!!

Я так опешила, что мгновенно забыла о грохоте.

Лет тринадцати-четырнадцати, с хитрющими зелеными глазами, растрёпанными рыжими волосами и веснушками, которые сплошным узором покрывали его нос и щеки, он был в линялых шортах и футболке, которая явно видала лучшие дни.

— Украла?!! — возмущенно переспросила я, выдернув руку из цепкой хватки мальчишки. — Да она сама сюда пришла!

— И сама дверь открыла и в дом вошла? — елейным голоском поинтересовались у меня.

Крыть было нечем. Я запнулась с открытым ртом, не зная, что сказать.

Не могла же я ему сказать, что коза так уверенно ломилась в дверь, что я подумала… Ну вы знаете… И вот странное дело, когда я это думала, я искренне верила в это, а теперь, когда это же нужно произнести вслух, понимаю, насколько идиотски это прозвучит.

Пацан понимающе кивнул и сделал мне предложение, от которого, по его мнению, я не смогла бы отказаться.

— Два золотых, и я готов забыть, что видел, как ты заманила Грету в дом!

— Грету? — усмехнувшись, переспросила я. — Так это значит, твоя коза?

— А то чья же? Не твоя, чай! — уперев руки в боки, объявили мне.

Я прищурилась, с жалостью глядя на «бизнесмена».

— Нет, не моя, — честно признала я. — И гостиная, в которой ТВОЯ КОЗА и, по совместительству, ПОДЕЛЬНИЦА устроила погром, — в этот момент, в гостиной снова что-то громыхнуло и снова обиженно заблеяла Грета, — тоже не моя, а моего родственника Ройса Грейсона. Это ваш мэр. Слышал о таком?

— Подельница? — сузил глаза мальчишка. — Ты на что это намекаешь?

— Не намекаю, а прямо говорю, — поправила я и изложила свою версию событий. — Дело было так. Я вчера так за день умаялась, что не проверила заперла ли на ночь двери. А ТВОЯ КОЗА этим воспользовалась и самопригласилась в гости. Результатом чего стал погром в гостиной мэра.

— Нннноо вввввсё жжжже не так было! — мальчишка так офигел, что даже заикаться начал.

— А доказательства говорят, что именно так, — скрестив на груди руки, известила я его.

— Ккакаккккие еееще докккказательства? — продолжал недоумевать малец.

А мне, что жалко? Я и объяснила.

— А такие, как у меня в гостиной. Вещественные. Что же касается твоих доказательств, то тут, малец, твоё слово против моего. И кому, как ты думаешь, поверит мой родственник? Тебе? Твоей козе? Или своей родственнице и вдове его боевого товарища, который погиб как герой?

— Ну ты… — покачал головой паренек. — Ну ты… Грета, за мной! — скомандовал он и только я его и видела. Как, впрочем, и его козу. Еле успела убраться с дороги, а то б это рогатое чудовище с криминальными наклонностями сбила бы с меня с ног и сказала бы, что так и было.

Журнальный столик, как оказалось, просто перевернулся, а затем, судя по валяющимся на полу книгам, козе досталось также и от них. Из чего я сделала вывод, что гостиная маяка отбиваясь от рогатой захватчицы, превращала в «оружие» всё, что только могла.

Я бережно подняла книги с пола. И тяжело вздохнула. Книги были явно очень старые и дорогие — рукописные, с кожаными украшенными тиснением и позолоченными узорами обложками, на одной из которых присутствовал явный отпечаток копыта, а угол второй «украшали» зубные отметины.

— Мэр Грейсон меня прибьёт и правильно сделает! — пробормотала я себе под нос.

— И за что он должен вас прибить? — весело поинтересовались у меня.

Чуть не выронив книги из рук, я подпрыгнула на месте и резко обернулась на смутно знакомый голос, который тем временем уже произносил слова извинения: — Прошу прощения, что без стука, но дверь была на распашку…

— А это вы! — облегченно выдохнула я и тут же следом тяжко-виновато. — Вот за это, — кивнула я на талмуды, которые, к счастью, всё-таки удержала в руках.

— Надо же, быстро вы! — присвистнул мэр.

— Да уж… — не зная, куда деть глаза от смущения, снова виновато вздохнула я. — Я понимаю, что они очень дорогие, даже не дорогие, а бесценные… — начала лепетать я, пытаясь представить себе, сколько может стоить подобный раритет и одновременно придумать, что в подобной ситуации можно сказать в своё оправдание.

— Вы даже не представляете себе, насколько! — подтвердил мои худшие опасения Ройс Грейсон (угу, это был он собственной персоной). И я вполне серьёзно задумалась над тем, а не свалиться ли мне в обморок? Но подумав о том, что тем самым я не избегу, а лишь отсрочу разговор о возмещении ущерба, передумала. — Это не просто книги, — тем временем продолжал добивать меня мэр. — Это… — он замолчал, явно подбирая правильные слова.

И я поняла: НЕ РАСПЛАЧУСЬ!

Но может, договорюсь? Все же я спасла ему жизнь. И его жене. И дочери. И другу. И жене друга. И дочери друга.

Ого! Прилично я так наспасала народа, а книги почти совершенно целы.

Договорюсь! Решила я и зашла с козырей. Ибо всем известно, что путь к сердцу любого мужчины лежит через желудок! А передо мной, судя по размерам «трудового мозоля», стоял тот ещё любитель поесть.

— Вы просто не представляете, какая вкусная у меня получается выпечка! — с места в карьер, принялась расхваливать я себя. — Хлеб, торты, пироги, пирожки, печенье, слойки, кексы, рулеты, — продолжала я, не позволяя удивленно округлившему глаза мэру, вставить и слово. — Да и десерты тоже не хуже! Эклеры, чизкейки, пирожные, бисквиты, тарталетки, галеты, муссы, суфле, брауни, тирамису, профитроли, карамельные пудинги! У меня всё получается очень вкусно!

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — заверил меня мужчина, получивший, наконец, возможность вставить слово. К слову, к этому моменту, он уже более не выглядел удивленным, он РАДОСТНО улыбался. Даже более того, он просто сиял! И это он еще мои десерты и выпечку не пробовал!

НИЧЕГО СЕБЕ МУЖИК ПОЕСТЬ ЛЮБИТ!

— Иначе бы они не выбрали вас, — между тем продолжал он.

— Они? — недоуменно переспросила я.

«Это он о козе и «бизнесмене?»»

— Рецепты, — кивнув на старинные талмуды в моих руках, ответили мне.

— Рецепты? — еще более недоуменно переспросила я и тоже посмотрела на талмуды. Точнее на обложку первого из них, с которой прямо на моих глазах исчез отпечаток копыта.

— Рецепты берегини, — ответили мне таким тоном, словно это ну вот всё-всё сразу и всем объясняло.

Посему я пошла по проторенному пути.

— Берегини? — в очередной раз недоуменно переспросила я. Не то, чтобы у меня совсем никаких идей не было. Слово-то мне было знакомо. Но вот значение? Учитывая, что маяк, в котором я теперь вроде как жила, располагался на берегу, могло быть другим.

Ройс понимающе улыбнулся и жестом пригласил меня сесть.

«Другими словами, объяснение будет долгим», — подумала я.

И не ошиблась.

Мэр города опустился в кресло напротив меня, которое жалобно заскрипело под его немалым весом, деликатно давая понять, что кое-кому тут не помешало бы похудеть. Однако, как это часто бывает с экивоками, намек понят не был, и мэр даже ухом не повел. Более того, деликатное покашливание кресла при каждом его движении его настолько не смущало, что он даже ни разу не поморщился, хотя и умостился с полным комфортом далеко не сразу.

Наконец, он сцепил на животе пальцы, смущенно усмехнулся и предупредил.

— Поскольку все в городе будут воспринимать тебя через призму нашей местной легенды о берегине, с неё мы и начнем. Итак, легенда…

Согласно её, когда-то эта бухта была совершенно непригодной для жизни. Море с ревом размывало берега, горные реки сходили с ума в весенние паводки, леса разрастались и поглощали всё на своём пути, а горы, словно капризные великаны, то дремали веками, то пробуждались, изрыгая огонь и камни.

И было так до тех пор, пока в один прекрасный день не явилась дева и не воззвала к воде, земле, воде и воздуху. И услышали они её.

Ибо была дева, будто воплощённая в человеческом облике сама природа: её волосы отливали злотом колосьев, глаза сияли, как полуденное небо в ясную погоду, а голос звучал, словно песня ветра. И было у неё исполненное истинной заботой и любовью чистое и светлое сердце.

Первыми деве ответили вода и воздух.

Дева просила их смягчить ярость волн, не разрушать берега, не размывать дороги и не вымывать посевы. Её голос был тих, но в нём звучала искренность, которая проникла в самую глубину вод. Море слушало её, и его волны успокаивались, а гул прибоя становился мягче. Горные реки слушали её и замедляли свой бег.

И уступила ей вода, выставив лишь одно условие:

— Стань нашим светом в ночи.

Воздух же укутал её собой и прошептал:

— Я утихомирю свои бури и наполню эти земли свежестью, но ты станешь моим дыханием.

Затем деве ответили земля и огонь.

Она просила первую не отказывать людям в пропитании, не сотрясать недра, не рушить дома и дороги, и молила второго — не извергать своё яростное пламя, не превращать леса, поля и дома в пепел. И земля, и огонь, заглянув в сердце девы и узрев, что она достояна их снисхождения, вняли её просьбе.

— Я успокою свои горы, усмирю свои леса и дам плодородие долинам, но ты станешь моими корнями, — утробно пророкотала земля.

— Я успокою ярость пламени в недрах гор, но ты станешь моим сердцем, — озвучил своё условие огонь.

— И дева приняла все условия, и наступил мир и благоденствие, и все зажили счастливо, — понимающе улыбнулась я. — Красивая легенда. И какое она имеет ко мне отношение?

— У вас волосы цвета спелой пшеницы, глаза цвета июльского неба, вы спасли жизни, вас принял маяк, вам открылись рецепты берегини, и вы любите и умеете печь, — усмехнулся мэр. — Как и все наши берегини!

— Но я не из вашего мира!

Мэр снова понимающе усмехнулся.

— Вы не поверите, но все наши берегини были явно не от сего мира! Включая мою тетку! Единственное отличие вашего случая от остальных в том, что до сих пор все наши берегини объявлялись где-то за год до смерти предшественницы.

— Объявлялись? — уточнила я.

— Переезжали, случайно заезжали или в гости к кому-то… По-разному. Одних словно бы звало что-то, у других так складывались обстоятельства. Моя тетка, например, приехала на свадьбу моей матери и так тут и осталась. Так что вот вам и еще один признак: все берегини, как и вы, были не местными. А теперь как насчет того, чтобы прогуляться к вашей пекарне и магазину? — предложил вдруг он.

Я часто-часто захлопала глазами.

— Моей пекарне и моему магазину? — обалдело переспросила я. Думая про себя: «Я сплю. Я определенно и точно сплю! Потому что в жизни так не бывает!»

Впрочем, уже через двадцать минут я так уже не думала. И о том, что сплю и вижу сон. И о том, что в жизни так не бывает.

В жизни, как раз, чаще всего именно так и бывает!

И пекарня, и магазин оказались заброшенными!

В магазине царил спертый запах, какой бывает в давно не проветриваемом помещении. Там и сям виднелись громоздкие очертания плит и прилавков, покрытых толстым слоем пыли и копоти.

Паутина спускалась с потолка почти до самого пола! Окна были настолько грязными, что, несмотря на ясное солнечное утро за окном, углы помещения утопали во мраке. На одном из окон красовалась выцветшая наклейка в форме кекса.

Стены были покрыты облупившейся краской, под которой местами проглядывала потемневшая от влаги кирпичная кладка. Паркетный пол был покрыт толстым слоем грязи, битого стекла и обрывков упаковочной бумаги.

В пекарне же стоял такой запах, что меня стошнило прежде, чем я переступила порог. И это при том, что мой желудок был пуст уже часов так двенадцать, как минимум.

— Как давно вы говорили, умерла ваша тетка? — уточнила я, хотя и помнила слова мэра о том, что дом ему достался в наследство пару месяцев назад.

Глаза мэра подернулись дымкой печали.

— Она очень долго болела. Всё ждала преемницу. А магазин и пекарня, как и маяк, никого не пускали внутрь.

— Ясно, — кивнула я, мысленно прикидывая объём работ по уборке, начинать которую без противогаза было чревато. И видно что-то такое отразилось на моём лице.

— Теперь, когда вы здесь, мы поможем! Вы ничего не будете делать сама! — заверил он меня и предложил: — А теперь, как насчет, чтобы позавтракать. Заодно и с конкуренцией познакомитесь!

— С удовольствием, — бодро соврала я. Как-то вот совсем не тянуло меня знакомиться с конкуренцией. Точнее, меня вообще ни с кем не тянуло пока знакомиться. Но при этом ужасно хотелось есть и совершенно не хотелось обижать мэра.

Мы направились по извилистой дорожке к центру городка. Мэр гордо вещал о достопримечательностях городка, я кивала и… совершенно его не слушала. Я опять и снова пыталась разобраться «на каком я свете».

Поначалу в воздухе стоял насыщенный аромат соли и водорослей, но с каждым шагом его всё больше перебивали пряные запахи ванили, корицы, лимона и… лавандового мыла?

Я нахмурилась, пытаясь осознать, что не так с сочетанием этих ароматов… Вроде как, почему бы и нет? И всё же что-то не давало мне покоя…

Мои размышления на тему поставившей меня в тупик загадки, прервал мэр.

— Вот мы и пришли! — распахнул он передо мной украшенные витиеватой резьбой и увитую цветущим плющом дверь.

Ну что я могу сказать…

Полы из мрамора с вкраплениями сиреневых узоров, мебель из выбеленного дерева с резными ножками, украшенные веточками лаванды витрины и наполненный ароматами ванили, шоколада, свежей выпечки и… да, разумеется, куда ж без нее, благоуханием лаванды воздух.

Я непроизвольно поморщилась, но смолчала. Если в этом мире настолько любят лаванду, то кто я такая, чтобы критиковать их вкус? В чужой монастырь со своим уставом не лезут.

Нам навстречу между тем спешила молодая женщина, её идеально уложенные каштановые волосы отливали золотом в сиянии многочисленных ламп. Светло-лиловое платье сидело на её стройной, даже несколько худощавой фигуре как влитое.

— Мэр Ройс! — приветствовала она нас, точнее, моего спутника, мягким, обволакивающим, мелодичным голосом. — Какая честь и радость видеть вас в моей «Лавандовой мечте»! — Каюсь, я снова не сдержалась. Округлила глаза. Лавандовая мечта? Серьезно? Хотя… Возможно, и мечта. Судя по фигуре, эта ест столько сладкого, сколько хочет и всё равно не полнеет! Я даже невольно позавидовала. Вот где справедливость?! — Вашими стараниями наш городок день ото дня становится всё лучше и лучше! — тем временем задушевно-заискивающе пела хозяйка «Лавандовой мечты».

К слову, полностью сосредоточившись на моём спутнике, меня она не удостоила даже мимолетным взглядом.

Как ей это удалось, представления не имею. Ладно б я была маленькой и худенькой и плелась где-то за широкой спиной мэра. Но я шла с ним рядом. И учитывая мои немаленькие размеры, не заметить меня было совершенно невозможно, но этой «гостеприимной» хозяйке, это всё же удалось. Талант! Не иначе!

Мэр меж тем расплылся в широкой улыбке, явно наигранно самодовольной улыбке, мол, да, я такой! Нет, сам он себя ничем не выдал. Просто я его уже немного знала.

— Не только моими, милая Лаванда, но и вашими тоже! Ваш магазин — истинная жемчужина нашего городка! — восторженно изрек он, утвердив меня в том, что он очень изящно и тонко, но всё же насмехается над «милой» Лавандой.

— И поэтому вы к нам почти не заглядываете? — надула губки хозяйка лавандового ада, пардон, мечты.

— Увы, работа, как всегда, отнимает всё время, — изобразил мэр виноватое выражение лица, сопроводив его легким разведением рук в стороны. — Организация ярмарки ремесел, согласование нового проекта строительства пристани, проверка документов по расширению городского парка... Всё требует моего внимания и контроля. А тут еще вопросы безопасности на пляже и просьбы жителей. Выборы опять же… Так что, времени ни на что другое совершенно не остается, — тяжело вздохнул он и тут же обратил внимание: — И тем не менее, я всё же нашел время и заглянул к вам сегодня! К слову, — он развернулся и обеими руками указал на меня, — разрешите вам представить мою спутницу. Наша новая берегиня!

Ну нельзя ж так сразу! Людей надо к плохим новостям готовить, а то Лаванда так резко повернула голову в мою сторону, что я даже испугалась за её тонкую шейку.

Её холодные, прищуренные глаза оглядели меня с ног до головы. Медленно. Очень медленно.

Мои любимые кроссовки фирмы «Ecco»[1]. Безумно дорогие дизайнерские джинсы «Off-White»[2] (само собой драные). Чистую, но слегка мятую футболку. Конский хвост.

И вот как-то так вышло, что до сих пор мне даже в голову не приходило, что я одета неправильно, а под её взглядом я это сразу поняла.

Мэр это тоже почувствовал. И объяснил. Ни словом при этом не соврав.

— Аннет не местная. А там, откуда она к нам прибыла, все женщины так ходят.

— Угу, — кивнула Лаванда, уставившись на дырки на моих коленях.

— Это вчера в лесу, — «объяснил» дырки на моих джинсах мэр. — С нами по дороге из Грейхольма неприятность случилась, бандиты напали…

Глаза хозяйки «Лавандовой мечты округлились. Она подалась вперёд, склонив голову чуть набок.

— В лесу? Бандиты? О боги! Какой кошмар! Какой ужас! — воскликнула она, театрально, по крайней мере, на мой взгляд) схватившись за сердце. Её полные сочувствия глаза нашли глаза мэра: — Надеюсь все живы? Никто не пострадал? — с дрожью в голосе поинтересовалась она.

— К счастью, благодаря Аннет, все обошлось, и мы с Лилиан, и Конрад с Софией, мы теперь ей очень обязаны, — одарив меня восторженно-благодарным взглядом успокоил её мой явно разыгрывающий какую-то свою партию спутник.

И, главное ж, умудрялся при этом не только не врать ни словом, но и фактами особо не лавировать.

Хозяйка «Лавандовой мечты» вновь удостоила меня взглядом. Который с большой натяжкой, можно было бы назвать восхищенным. Настолько же восхищенно, к слову, я смотрела на своего мужа в нашу последнюю встречу.

— Аннет, так вы настоящая героиня! — восторженно воскликнула она. Точнее, воскликнула бы восторженно, если бы сумела расцепить зубы. — Я даже представить себе не могу, как вам, должно быть, было страшно! Бандиты! Нападение в лесу… — Она изобразила содрогание, крепко обхватив себя за плечи, словно от одной только попытки представить, как мне было страшно, у неё по телу побежали мурашки. — Какой ужас!

Ну вот и как вести себя в подобной ситуации? Когда тебя не просто откровенно выставили на показ, а отдали на съедение… если бы акуле, главной местной сплетнице! Которая к тому же тебя терпеть не может уже просто за то, что ты есть!

Как я поняла, что она главная местная сплетница? Я вас умоляю! Я просто сложила два плюс два. Начнем с того, что это было большими буквами написано на лучащейся самодовольством физиономии мэра. Завтрак, познакомить меня с конкуренцией — все это было лишь поводом. Ему нужно было, чтобы обо мне как можно быстрее заговорили и, как следствие, узнали. И закончим тем, что он и слова мне не сказал, насчет джинс. Не обратил внимание? Не захотел меня смущать? Ага! Держи карман шире! Ему нужно было, чтобы на меня все обращали внимание и задавались вопросом, кто я такая.

Зачем? А затем, что я берегиня. И одно только моё появление в городке добавляло мэру в глазах избирателей баллов. Ну а, если добавить к этому, что я, то есть, берегиня спасла ему и шерифу жизнь накануне выборов. И что я ему, так сказать, благоволю. Дальше, думаю, объяснять не нужно. Кроме, разве что, упомянуть о том, что вторым претендентом в мэры Тихой Пристани был никто иной, как муж…

Догадайтесь с трёх раз…

В точку!

Угу, её самой. Лаванды.

Не знаю, чтобы я ответила, знай я уже тогда всю подноготную. Но я не знала, и была слегка раздражена. И посему чисто в пику мэру, выставляющему меня на показ, как товар в витрине, решила быть скромной. Очень скромной.

И… невольно подыграла ему даже больше, чем он рассчитывал.

— Честно говоря, я не успела испугаться, — ответила я чистую правду. А вот дальше уже правда была не столь чистой: — К тому же мэр слишком преувеличивает мою героическую роль. Если кто и герой, то это он! Ваш мэр Ройс!

В течение следующих двух недель я, мэр, шериф и их жены Лилиан и София крутились, как белки в колесе.

Я, Лилиан и София, приводя в порядок магазин и пекарню и, по возможности, помогая шерифу и мэру с их избирательной кампанией, которая чем дальше, тем больше походила на военную.

Шериф и мэр, выполняя свои служебные обязанности, ведя избирательную кампанию и, по возможности, помогая нам.

Первый следил за порядком на улицах города и в море, инспектировал горные и лесные тропы, разнимал участившиеся в связи с выборами драки в тавернах, разбирался с жалобами рыбаков, чьи сети кто-то постоянно рвал, искал сбежавших лошадей и так далее и тому подобное.

Второй решал проблемы городского бюджета, контролировал поступление налогов в казну, выдавал разрешения на торговлю и застройку новых районов, договаривался о поставках древесины для ремонта причалов и так далее и тому подобное.

И, конечно же, оба устраивали ежедневные встречи с горожанами, на которых выслушивали их жалобы и раздавали обещания всё исправить и улучшить, но только в том случае, если они будут избранны на следующий срок.

Задачи, стоявшие передо мной, Лилиан и Софией были куда более заурядны, незатейливы и бесхитростны, но от этого не менее утомительными.

Начали мы с того, что открыли все окна и двери настежь, в надежде проветрить помещения и выгнать прочь зловонный дух заброшенности и порченных продуктов.

Наивные! И он так сразу взял и выгнался! Ага! Сейчас! Вам не нравится, вы и валите! А ему тут как раз очень даже нравится! И потому он остается!

И остался.

И оставался до тех пор, пока мы один за другим не вычистили все уголки помещения и не обнаружили все хранящиеся в них плохо пахнущие «секреты», такие, например, как кишащие жучками, червями и мышами прогнившие мешки с мукой, а также мешочки с какао, манкой и разнообразными специями; ставшая домом для ос затвердевшая карамель; стеклянная тара с остатками сиропов и, кажется, шоколада, корзины с полусгнившими фруктами и снова же источенными жучками, червячками и мышами орехами.

Кроме этих «сокровищ» бала ещё и кишащая пауками паутина. Она была просто везде! Она свисала с потолка густыми серыми лохмотьями, цеплялась за руки и волосы, липла к одежде. В первый день остервенело махая метлой и сметая её с мебели, стен и потолка, я то и дело ловила себя на мысли, что украдкой оглядываюсь по сторонам в поисках недовольной вторжением в её владения громадной царь-паучихи или и, того хуже, весьма довольной тем, что еда сама к ней пришла.

Потом попривыкла, а как только мы выгребли всю паутину и вовсе расслабилась.

А зря!

Недовольная вторжением на её территорию паучиха таки появилась! С той, правда, разницей, что эта была не царского рода, а мещанского, и на злобной её физиономии хищно клацали не жвала, а змеилась «искренняя, доброжелательная» улыбка.

Величавая и непрошеная, она появилась в дверях магазина с подносом, на котором стояли четыре стаканчика с какой-то коричневой жижей и коробка с пирожными как раз на исходе упомянутых выше двух недель. Я как раз шла выбрасывать мусор. Точнее, тянула мешок с мусором из пекарни в магазин, чтобы затем оттуда выволочь его на задний двор.

Окинув помещение и меня брезгливым взглядом, «паучиха» запела сладкоголосой птицей Сирин, ага, той самой, которая своим чарующим пением способна упеть человека до смерти:

— Аннет, дорогая! Какое счастье знать, что это чудесное место скоро снова оживет!

«То есть, это тебя от счастья так перекривило! И, кстати не помню, что бы мы переходили на «ты», — мысленно отметила я, к большому моему сожалению. Потому как очень- хотелось сказать это вслух и оправить её восвояси. Настолько хотелось, что аж руки чесались. И так чесались, что я, от греха, точнее, скандала подальше, принялась вытирать их о передник.

— Это мне? — просто, чтобы что-то сказать, выдавила я из себя самое вежливое, что смогла выдавить. Вот не нравилась мне это женщина и всё! И то, что она была моей конкуренткой не имело к этому никакого отношения. Было в ней что-то, что мне не просто действовало на нервы, а буквально выводило из себя. И это при том, что меня с моим флегматично-сангвиническим[1] типом темперамента довольно сложно вывести из себя.

— Тебе, тебе, — сладко-приторным голоском заверила меня Лаванда, снимая крышку с коробки с пирожными, коими оказались шоколадные брауни. — Но-о, до-оро-огая, я, конечно, понимаю, что тебе это, — кивнув на восемь пирожных, ядовито-жеманно продолжала она, — на один зубок. И всё же… я бы на твоем месте, всё же поделилась с подругами. И… как бы сильно у меня ни текли слюнки, помыла бы руки, — кивнув на мои руки, которые я вытирала грязным фартуком, прокомментировала она и многозначительно добавила: — С мылом.

Ну вот и что на это ответишь?

Я растянула губы в самой свой ослепительной улыбке полной идиотки и позвала.

— Лилиан, София, нам тут пирожные принесли с кофе! Это ж кофе? — уточнила я. «Которое наверняка отравлено, если не стрихнином, то уж её ядом точно», — мысленно продолжила я, не сомневаясь, что с этой сталось бы плюнуть в каждый стакан! И не по одному разу!»

В глазах Лаванды промелькнула явная досада. И хотя уже через мгновение её поблекшая было улыбка вновь сияла, я знала, что мой «ответ» испортил ей, если не всю программу, то один из её эпизодов так точно, она явно рассчитывала на другую мою реакцию.

— Шоколад, — меж тем опровергла она мою догадку. — Приготовленный по моему особому рецепту!

Я не сдержалась и округлила глаза.

«Шоколад с шоколадом — оригинально! Это она в надежде, что у нас ещё и задница слипнется?!»

— Лаванда, дорогая! — защебетали тем временем подоспевшие София и Лилиан. — Это так любезно с твоей стороны! Ты просто чистое золото и настоящая подруга!

— Ну что вы, какая любезность! — защебетала в ответ «чистое золото и настоящая подруга». — Просто я не могла не поддержать вас. Это же так важно — поддерживать друг друга!

— Ещё как важно! — согласилась с ней Лилиан и «искренне» поинтересовалась: — Что выбираешь полы драить или стены?

К таким вопросам Лаванду Дювалик жизнь настолько не подготовила, что она не смогла совладать с лицом.

— Э-эээ, что?.. Я… Я бы с удовольствием. Большим-большим удовольствием! Но у меня моя «Лавандовая мечта», а рук… их всегда не хватает… И я уже и так заболталась. Так что я побежала!

И она, и в самом деле побежала. И так резво, что даже забыла отдать нам свой поднос. Что, разумеется, никого не расстроило, а, наоборот, вызвало вздох облегчения.

Учитывая, количество стаканчиков, «чистое золото и настоящая подруга» явно собиралась не просто вручить нам угощение, но и проследить затем, чтобы мы его выпили, чего ни мне, ни Софии, ни Лилиан совершенно не хотелось. Нет, конечно же, мы не думали, что кофе или пирожные отравленные, но и шоколада с шоколадом, даже, если в него не поплевали тоже не особо хотелось.

Но мы рано радовались. По крайней мере, я. Пробежав с пятнадцать-двадцать шагов, Лаванда вспомнила, что так и не сделала то, зачем пришла.

— Ой, совсем забыла! — воскликнула она и повернула назад.

«Ага, сейчас! Мы от тебя только избавились!» — категорично подумала я и «любезно» побежала ей навстречу.

— Настоящие подруги должны ведь другу помогать! А я никуда не опаздываю, — объяснила я свой «благородный» порыв, практически выхватывая из её рук поднос.

— Спасибо, вы так любезны, Аннет! — заверили меня.

Я кивнула, соглашаясь с тем, что да, я аж та-ак любезна. И, пока она не передумала и не решила чисто в пику нам, ответить любезностью на любезность и остаться, дабы помочь нам с уборкой и ремонтом, развернулась и рванула назад. Да, вы правы, я слишком хорошо о ней подумала, за что и поплатилась…

Потому как рвануть назад я рванула, но далеко не убежала — эта сука (простите, но других более цензурных слов, чтобы назвать её, у меня нет) подставила мне подножку!

Ангидрит ж твою перекись марганца! Раскудрявый клен! Как же я была зла… И была бы зла ещё больше… Настолько, что я её, если б не убила, то точно покалечила бы!

Но ей повезло. И мне, будем честны, тоже. А вот красавцу брюнету, в чьи сладкие, в прямом смысле слова, объятия, я рухнула, как переспелое… нет, не яблоко (что там потяжелее растет на деревьях? Кокос[2]? Нет, маловат. А вот джекфрут[3] самое оно), вот-вот, как переспелый джекфрут, не очень.

По крайней мере, СОВЕРШЕННО ЗВЕРСКОЕ выражение его залитого шоколадом лица говорило именно об этом — он себя определённо не считал осчастливленным!

Вот не зря мы не хотели его пить! Этот шоколад! Определенно с ним было что-то не так! А иначе с чего б мужика так перекосило бы?

Подумаешь умылся и помыл голову шоколадом! И еще немного принял на грудь! Ну хорошо не немного… Я далеко не пушинка. А кроме меня на его груди отметились также все восемь брауни и содержимое как минимум двух стаканов с шоколадом. Само собой разумеется, и костюмчику и пальто тоже досталось. И даже ботинкам.

Мне, между прочим, тоже досталось! И шоколада! И от столкновения! А он вместо того, чтобы поинтересоваться, как истинный джентльмен, как я, уставился на меня широко раскрыв налитые кровью глаза, точь-в-точь как выбешенный тореадором бык, и, сжав руки в кулаки и сцепив зубы, тяжело дышал…

И ладно бы только это! Но налитые кровью глаза мужика имели вытянутые, как у рептилии зрачки, в которых плясали самые настоящие язычки пламени!

Ну и, вот как бы вы на моём месте поступили бы? Стали бы вы оправдываться и извиняться перед таким, теряя драгоценные секунды, которые можно было бы использовать на то, чтобы спасти свою жизнь?

Я не стала.

Воспользовавшись элементом неожиданности, я, дабы выиграть лишних несколько секунд, врезала явно с трудом контролирующему себя брюнету ребром ладони по сонной артерии и дала стрекача!

Разумеется! Меня мучили и совесть, и сомнения! Но я действительно испугалась. А у страха, как известно, глаза велики.

C трудом сдерживающийся, чтобы не завопить от боли в открывшей ране, Герцог Дэмиан Эйрхарт поверить не мог, что с ним случилось подобное.

С НИМ, ГЕРЦОГОМ, АРБИТРОМ КЛИНКОВ[1], новоназначенным КАРАЮЩИМ КЛИНКОМ ИМПЕРАТОРА[2] данной провинции и ДРАКОНОМ! Ну ладно, пусть драконом на данный момент он был бракованным, но герцогом, арбитром клинков и карающим клинком он всё еще оставался!

Да и причем тут герцогом, арбитром клинков и карающим клинком, он также еще был и гражданином империи и, наконец, человекоподобным, а не дерево- или за что там его еще приняла эта ненормальная, существом!

Нет, ну это ж надо! Налетела со скоростью и мощью галопирующего першеронского тяжеловоза[3]. Облила какой-то странно воняющей коричневой бурдой, после чего вместо того, чтобы извиниться, ВРЕЗАЛА ПО ШЕЕ, да так, что его парализовало на несколько секунд[4], и СБЕЖАЛА!

Ну ладно, последнее он еще мог понять. Как, впрочем, если хорошо подумать, и первое, и второе тоже можно было понять.

НО ПО ШЕЕ-ТО ЗА ЧТО ОН ПОЛУЧИЛ?!!

Он шел себе никого не трогал. Более того, когда ЭТА налетела на него, зарядив ему углом подноса под дых так, что он Драак'Талор[5] увидел, и слова не сказал. Просто потому, что не смог. Мог бы, конечно, сказал! И ещё как сказал бы! Но не сказал же ж!

ТАК ЗА ЧТО ПО ШЕЕ-ТО?!!

«Узнаю, кто эта ненормальная и, без суда и следствия сгною, в казематах! — решил и постановил он. — И нет, это не слишком! — возразил он сам себе. — Оформлю как покушение на мою жизнь, что, к слову, абсолютнейшая правда, и сгною в казематах! — В конце концов, Карающий я клинок или не Карающий! И нет, я не посмотрю, что она женщина! — поморщившись от боли, вновь возразил он сам себе и сам же себе объяснил: — Потому что ЭТО была не женщина, а оружие массового поражения! Кстати, а эта гадость не отравлена, — брезгливо покосился он на палец, по которому сползала капля ненавистной ему коричневой жижи. — Каждое движение отзывалось болью, словно кто-то вгонял в его солнечное сплетение ржавые иглы. Кое как дошкандыбав до стоявшего от него всего в двух метрах столба, он облокотился на него. — Отлично, просто отлично, — мысленно саркастически прокомментировал он, судорожно сжимая зубы и сдерживая тихий стон. — Ну и вот почему я не послушался целителя? Сейчас лежал бы себе в уютной постельке и ничего бы у меня не болело… Ну почти ничего…».

— Кар-кар! — «Вот и я о том же!»

— Вот только ещё и ты не начинай, а! Знаешь же, что не мог я отказаться от этого назначения!

И он, и в самом деле не мог. Да, его кандидатура была первой, которая пришла на ум императору. И император не гнал его в три шеи. Не ставил условия — или сейчас, или никогда. Но зато этого требовали обстоятельства.

Первым из которых, конечно же, да, была личная просьба Его Императорского Величества Ксарил'Драхана, Рожденный в Пламени, Хранитель Крылатого Завета Предков, Властитель Небесных Пиков и Бездонных Океанов, Судия Великого Конклава, Верховный Клинок, Щит и Архон Священного Порядка Великой Тиаматской Империи.

Вторым, но не менее важным, содержание и характер этой просьбы.

— Просьба у меня к тебе будет личная, — закончив с полагающимися больным дежурными фразами, типа вопросов о самочувствии и пожеланий скорейшего выздоровления, император откинулся на спинку стула, сложил руки на коленях и посмотрел прямо ему в глаза. — Это касается человека, которому я обязан жизнью, — продолжил он, слегка постукивая пальцем по подлокотнику стула. Его взгляд стал задумчивым. — Ройс Грейсон, мэр Тихой Пристани. Ушел на пенсию в должности Претора Щита[6] моей личной гвардии. И если бы не он, мы бы сейчас с тобой не разговаривали… — Император не несколько секунд замолчал, словно припоминая те события, которые явно оставили след даже в его богатой на события памяти. — Это было ещё до моего восшествия на трон. На мой седьмой день рождения… — он снова замолчал.

— Ты о заговоре? — понимающе кивнул Дэмиан.

— Да, я о заговоре, — подтвердил Император. — Так вот, он прежде, чем стать Щитом моей гвардии, был Старшим клинком[7] одного из передовых взводов Первого Крейванорского[8].

— Того самого? — одновременно удивленно, заинтригованно и настороженно переспросил Дэмиан. Не то, чтобы Его Величества имел обыкновение просить его о всяких пустяках, но эта просьба, чем дальше, тем меньше походила на обычные просьбы его друга детства и сюзерена.

Его собеседник кивнул.

— Да, того самого, при поддержке которого Ревантис[9] пытался совершить захват трона, воспользовавшись тем, что отец отправил наши легионы в качестве подкрепления в Агрению, поскольку её границы нужно было уже не просто защищать, но и изгонять врага с наших территорий, — подтвердил его предположение мрачный Император, задумчиво проводя пальцем по резной поверхности деревяного быльца больничной койки.

Вспомнив события того дня, или вернее, тех дней, Дэмиан тоже помрачнел.

Заселяющие скорбные пустоши крагвары[10], объединились тогда под предводительством Тар'Зарека Сына Бурь и быстро продвигались вглубь Агреннии, плодородной и богатой провинции на юго-западе Империи. Передвигаясь на гигантских скорпионах, крагвары всегда приходили с песчаными бурями, что серьёзно осложняло задачу защитников форпостов по их обороне.

Песок слепил глаза, забивался в уши, нос и рот, лишая защитников возможности и нормально видеть, и нормально дышать. Их стрелы и копья теряли свою цель, едва покидая их руки или срываясь с тетивы. Звуки команд терялись в гуле ветра.

В то же время сами крагвары чувствовали себя в клубах песка и пыли, словно рыба в воде. И точно также чувствовали себя и громадные, не уступающие своим размерами слонам, скорпионы. Эти чудовищные создания передвигались по пескам с удивительной лёгкостью, их массивные клешни разрывали укрепления, а хвосты с ядовитыми жалами с лёгкостью пробивали броню.

Насколько Дэмиан знал, Архон Агреннии не раз высказывал на собраниях Конклава своим опасения насчет того, что Тар'Зарек Сын Бурь собирает под своим началом разрозненные, постоянно воюющие между собой племена крагваров. Однако ни император, ни другие Архоны его озабоченности сим фактом не разделяли.

— У них каждую сотню лет появляется кто-то, кто пытается их объединить, но все эти попытки всегда заканчивались одним и тем же — вырезанием одних новоиспеченных «союзников» другими! И Тар'Зарек закончит также! Его либо прирежут, либо он кого-то прирежет!» — говорили одни.

— Крагвары слишком мало люди, чтобы организоваться! В них слишком развит инстинкт хищника, охраняющего своего территорию, — вещали другие.

— Они слишком импульсивны и воинственны, а их вожаки слишком наделены чувством собственной исключительности, чтобы их можно было объединить общей целью! — утверждали третьи.

А Тар'Зарек Сын Бурь, сволочь такая дефектная, взял и повел себя не так как ему «полагалось». Сумел-таки объединить под своим началом все крагварские племена и направить их кровожадность и воинственность не на друг друга, а на жителей Таманской Империи.

Обычно, осуществляя военное вспоможение, Император отправлял один, максиму два своих легиона. В этот же раз, чувствуя за собой вину за то, что недооценил угрозу, он, дабы максимально быстро остановить наступление крагваров и изгнать их из Агреннии, отравил все пять своих легионов, оставив при себе лишь личную гвардию. Отнюдь, не маленькую, надо отметить, ибо состояла она из восьми гарнизонов, три из которых, охраняли дворец и столицу. А еще пять были раздислоцированы по прочим резиденциям, в которых время от времени проживала Императорская семья.

И не окажись среди Архонов предателя, годами ждущего именно такую оказию, этого хватило бы с головой.

Но такой предатель был.

Ледяные драконы Ревантисы так и не смирились с тем, что в результате объедения драконьих земель в единую империю на поединке чести их предок проиграл Императорскую корону Дарханам и был вынуждены принести вассальную клятву. Да, со множеством оговорок, преференций и целым набором особых привилегий, но все же это была лишь вассальная клятва, а не императорская Корона. А Ревантисы, которые не уступали императорской семье ни в древности рода, ни в силе, ни в богатстве, а по обширности своих владений даже превосходили, причем значительно, считали, что они заслуживают именно Корону.

Но вот беда, так считали только сами Ревантисы. Всех остальных Архонов великих драконьих родов положение дел, при котором на троне восседали Дарханы, более или менее устраивало. Поэтому мирным путем, посредством вотума недоверия, который Конклав Архонов мог объявить Императору при достижении абсолютного консенсуса, решить этот вопрос шансов не было.

Не любили Ревантисов и всё тут! Боялись, почитали, угодничали и даже пресмыкались, но не любили и не доверяли.

Да и как можно любить тех, чья надменность не знает границ — кто видит в других, только слуг и инструменты для достижения своих целей.

Тех, кто презирает слабость в любом её проявлении, будь то любовь, болезнь или несчастье.

Тех, кто видит в сострадании лишь признак беспомощности, в дружбе — ненужную привязанность, в компромиссе — предательство силы.

Тех, кто считает страх лучшим инструментом власти, а верность — обязательством, вытекающим не из уважения, а из страха наказания.

Тех, кто не прощает ошибок, не терпит неподчинения и карает за малейший промах максимально жестоко.

В своей провинции Ревантисы не правили — они повелевали. Любой, кто осмеливался им противоречить, рисковал потерять голову. Ревантисы не договаривались, а диктовали. Не убеждали, а принуждали. Не гнушались Ревантисы также подкупов, угроз, шантажа и тайных устранений неугодных.

И посему как они не «изгалялись» и не «извращались», что только не делали, порой даже наступали на горло собственной гордости и принципам, но добиться того, чтобы все Архоны Конклава ели с их рук не могли.

И таким образом, вариант захвата власти у них оставался лишь один — регицидальный[1] дворцовый переворот[2].

И провернуть его был лишь один шанс. Так что действовать нужно было наверняка. Что было нереально без удачного стечения обстоятельств, которые сами по себе, разумеется, создаваться не спешили…

Все, кто не верил, что Тар'Зареку Сыну Бурь удастся сплотить вокруг себя разрозненные, веками враждующие между собой племена, на самом деле, были правы: не получи он помощь, он бы и в самом деле закончил, как и все остальные. Но, в том-то и дело, что он её получил. Ревантисы дали ему золото, которого хватило на подкупы, снабдили оружием и научили его, как объединить его орды…

И… спустя несколько лет на месте разрозненных диких племен вдруг появился народ, Избранный САМИМИ БУРЯМИ! Народ, которому, как вдруг выяснилось, суждено было не скитаться по безжизненным песчаным барханам, влача полудикое существование, а взять под свою власть плодородные земли, каменные города и богатства презренных низших существ. Почему они вдруг решили, что живущие за крепостными стенами существа — низшие, а все просто: потому что они были ниже ростом. Причем значительно. Тогда как крагвары были под два с половиной метра, редко какой человек доставал им даже до плеча. В основном, все эти «презренные низшие» были им по пояс. Ну вот и как тут не поверить в свою ИЗБРАННОСТЬ? Тем более, что, и в самом деле, они ИЗБРАННЫЕ веками живут впроголодь, а те за крепостной стеной шикуют! Разве это порядок? Нет. Непорядок!

И потому пошли орды крагваров наводить ПОРЯДОК.

— Всё я вспомнил о ком ты, — кивнул Дэмиан. — О Клинке, который, благодаря своей сильной воле и подаренному ему теткой артефакта, смог снять с себя клятву крови и вместо того, чтобы перерезать вам с сестрой горло, как ему было приказано, перебил всех, кто с ним был. И с которым вы ушли из захваченного заговорщиками замка по подземному переходу.

Император кивнул и добавил.

— И без которого мы бы в том подземном переходе и остались. И из столицы не выбрались бы со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Дэмиан кивнул.

В ту ночь Ройс Грейсон не просто спас двух детей. Поскольку другие Клинки выполнили приказ своего суверена — подло убили Императора и Императрицу прямо в их постели, он тот, без кого Великой Таманской Империей сейчас бы либо правили Ревантисы, либо Империю раздирали бы междуусобные войны.

— С ними что-то случилось? — предположил он, почти уверенный, что Ройса Грейсона уже нет в живых. Слишком уж мрачен был его друг и сюзерен.

— Случилось, — подтвердил тот ему, но, слава Великой Матери[3], обошлось. Но могло закончиться всё очень и очень плохо. Я не в курсе всего произошедшего. Сам понимаешь, где я, а где мэр Тихой Пристани. Само собой, Ройс мог бы обратиться ко мне с любой просьбой. Но не такой он человек. Я когда взошел на престол, предлагал ему и титул, и земли, но он отказался. Да еще и обиделся, — усмехнулся своим воспоминаниям Властитель Небесных Пиков и Бездонных океанов. — мол, он сделал то, что сделал, ибо иначе не смог бы жить с собой, а не потому, что рассчитывал на награду. Он спасал беззащитных, ни в чем неповинных детей и потому грош ему будет цена, если он за этот свой поступок возьмет с этих детей хоть что-то. Единственное, что попросил, это отпустить его в отставку и позволить жить своей жизнью. Жизнью не по долгу службы, а по зову сердца. Я попытался, ему объяснить, что именно это я ему и предлагаю, награждая титулом и землями. И знаешь, что он мне на это ответил? — снова усмехнулся Император.

— Что? — искренне заинтересовался Дэмиан.

— Он мне сказал, что я так ничего и не понял! — рассмеялся его собеседник. — И знаешь, что?

Дэмиан приподнял брови, безмолвно, спрашивая: «И что?».

— Я действительно так ничего и не понял, — признался Император. — И поэтому попросил присматривать за ним. И недавно приставленный к нему мной соглядатай отписал мне, что на Ройса, его друга и их семьи было совершенно нападение, — продолжил он и пересказал всё, что знал. — Сам понимаешь, непохоже это на простое нападение разбойников. Вот тут чую, неладное там что-то творится! — ткнув несколько раз указательным пальцем в собственное солнечное сплетение, резюмировал он.

— Согласен не похоже, — кивнул Дэмиан. — Всё, конечно, бывает, но… тут определенно знали, на кого охотятся. И знали, что цель не простая. Будь это просто разбойники, нашли бы себе «клиентов» попроще. И опять же лучший друг, жена и дочь и жена и дочь лучшего друга. Как по мне, так попахивает личными мотивами… — герцог задумчиво посмотрел на сюзерена и друга. — Думаешь, Ревантисы?

— Как вариант, — кивнул тот.

— Надо было всех падальщиков поганых перевешать да обезглавить! — процедил сквозь зубы Дэмиан. — Ведь ясно ж было, что все они были заодно! Что Талмарин был лишь вершиной айсберга!

— Еще как ясно, — согласились с ним. — Но Империя была ослаблена, во-первых, войной с крагварами, которые на тот момент, почти полностью захватили Агрению; во-вторых, войной с гайрами, которые напали на Кальдрис[4], как только узнали о смерти отца. И дабы не загонять Ревантисов в угол, вынуждая и их тоже взяться за мечи, регентский совет решил сделать вид, будто верит, в то, что идея дворцового переворота целиком и полностью принадлежала исключительно одному Талмарину, в то время как остальные представители рода сном духом не знали о том, что творится у них под носом, — закатив глаза, иронично проговорил Император и тяжело вздохнул.

Дэмиан понимающе кивнул и тоже вздохнул.

— Ненавижу политику! — резюмировал он.

— Знал бы ты как я её ненавижу! — непроизвольно сжал кулаки Император. — Не проходит и дня, чтобы я не жалел о том, что мне тогда было лишь семь лет. Я бы их всех… подчистую! — сжал он зубы. — Но тогда моё мнение не учитывалось. А пока я подрос, пока доказал, что достоин не просто считаться Императором, — криво усмехнулся он, — но ПРАВИТЬ, и время было упущено, и появились другие более неотложные дела и более опасные враги…

Дэмиан в очередной раз понимающе кивнул. Помнил он, как после роспуска Совета регентов, практически все бывшие регенты, за исключением одного лишь отца Дэмиана, до последнего цеплялись за власть. Как уверяли, что Император слишком молод, что ему не хватает мудрости, что он не разбирается в тонкостях управления и дипломатии, мастерски при этом играя на его юности и неопытности, заставляя его сомневаться в собственных решениях.

Каждое решение молодого Императора оспаривалось, каждый его шаг сопровождался нескончаемыми советами, наставлениями и предостережениями, многие из которых были самыми настоящими завуалированными запугиванием или шантажом.

Ему тонко, очень тонко, так тонко, что, как ни старайся нельзя было подкопаться, напоминали о тех, кого он мог потерять, о союзниках, которые могли его предать, о тайнах, которым лучше бы так и оставаться тайнами, об опасностях подстерегавших его собственную жизнь, например, от коварного яда или от «случайного» падения с башни.

Не желавшие выпускать из своих загребущих ручонок регенты плели интриги, натравливали друг на друга придворных, устраивали мини-заговоры, пытаясь создать впечатление, что без них Империя рухнет, а сам Император тут же лишиться трона.

Дэмиан помнил, как нелегко далось Императору добиться того, чтобы все его распоряжения выполнялись немедленно, а не обсуждались неделями или существовали лишь на бумаге, а то и вовсе саботировались.

Сколько сил, нервов, времени и денег потратил Ксарил, вынуждая своих «наставников» одного за другим уходить, подкупать одних, запугивать других, приближать к себе третьих, шантажировать четвертых, а с пятыми и вовсе — сражаться не на жизнь, а на смерть…

Того, через что пришлось пройти его другу и сюзерену, врагу не пожелаешь! Не то, что другу!

— Ты прав! — продолжал Император. В чем именно Дэмиан был прав, Дэмиан не понял. Он ведь и слова не сказал, лишь кивнул. Таки не зря, видно, говорят, «молчи сойдешь за умного». Вот Дэмиан и продолжил в том же духе, в том смысле, что спорить не стал, а просто снова промолчал. — Умом я понимаю, что Совет регентов принял тогда верное решение… А я поверь много об этом думал…

Дэмиан не просто верил, он в этом ни секунды не сомневался. Поэтому он снова в который уже раз понимающе кивнул.

— И пришел к выводу, — продолжал Император, — что это хорошо, что мне тогда было лишь семь лет и мое мнение не учитывалось. Слишком сильны были на тот момент Ревантисы, а центральная власть, наоборот, слаба как никогда.

С этим сложно было поспорить и Дэмиан снова понимающе кивнул, но на сей раз не промолчал.

— Они и сейчас сильны, — мягко заметил он, уже понимая к чему тот клонит.

— Именно, — сцепил зубы Император. — Они и сейчас сильны. Более того, они стали еще сильнее, еще богаче и еще автономнее. Ревантисы не только не понесли никакого наказания за убийства моего отца, но и увеличили своё влияние за счет дополнительных преференций и уступок, которые они получили от Совета в обмен на их лояльность Империи. Их провинция. Провинция заговорщиков и убийц по сути своей государство в государстве!

— И сейчас как раз пришло время это изменить? — проверяя свою догадку, закинул удочку Дэмиан.

— Пришло, — не стал юлить Император. — Но мне нужен повод. Хороший повод.

— И попытка расправиться с двумя семьями героев Империи могло бы таким поводом стать, — усмехнулся Дэмиан.

Его друг и сюзерен усмехнулся в ответ.

— Это просьба, а не приказ. Я знаю, как ты относишься к… подобного дела делам. Поэтому, если откажешься, я пойму.

Дэмиан был благодарен другу за возможность отказаться. И будь это любое другое политически ангажированное «заказное» дело, он бы отказался. Дэмиан был не из тех, кто подтасовывает факты и манипулирует доказательной базой. Но…

— Начнем с того, что мы еще не знаем, что за нападением на мэра, шерифа и их семьи точно не стоят Ревантисы. Более того, вероятность того, что щупальца тянутся именно от них чрезвычайно велика. Но даже, если это не так, я в любом случае с тобой. И раз тебе нужно, чтобы Ревантисы были крайними, значит, решено — Ревантисы будут крайними!

Император благодарно кивнул.

— Но и про мой долг не забудь, — хотя и понимал, что лишнее, поскольку хорошо знал своего друга и его принципы, все же уточнил он. — Ройс Грейсон и его семья не должны пострадать.

— И шериф и его семья, — кивнул Дэмиан. — Я понял.

Захлопнув за собой дверь и привалившись к ней спиной, я глубоко вдохнула, судорожно хватая воздух ртом, затем выдохнула… потом ещё раз вдохнула, потом ещё…

Сердце колотилось, словно я только что пробежала марафон, а за спиной у меня осталась стая голодных волков. Хотя, если подумать, волки, наверное, выглядели бы менее устрашающе, чем тот мужик, из которого я только что сделала сладкого на все сто, о-о-о, шоколадного зайца[1].

Зайца, ага! Шоколадного монстра, который, судя по его горящим адским пламенем, налитым кровью глазам, меня уже записал в свой план дня, как «сожрать на обед».

Правда, для этого ему придется в очередь после Лилиан и Софии, которые, по нетерпеливому выражению на их лицах, тоже не прочь были откусить от меня кусочек.

— АННЕТ!!! — одновременно завопили они, их широко раскрытые, огромные по пять копеек глаза пылали жаждой допроса с пристрастием.

— Что он тебе сделал?! — первой выпалила София, кивнув головой в сторону улицы, где всё еще стоял шоколадный заяц, тьфу ты, монстр.

— Он к тебе, что приставал?!! — эхом подхватила Лилиан.

— И когда только успел?.. — удивилась София.

— Не важно, когда! — решительно объявила Лилиан. И прежде, чем я успела хоть слово сказать, с её руки уже слетел вестник. — Пусть Ройс с ним разбирается! А то у нас выборы на носу, а по городу извращенцы разгуливают!

— Он не извращенец, он монстр, — вступилась я за «своего шоколадного зайца».

Когда он стал моим? И почему я упорно продолжала называть его про себя шоколадным зайцем, хотя и точно знала, что он монстр, не спрашивайте. Сама не знаю! Ну вот было в нем что-то такое, что в моей голове сама собой проигрывалась мелодия из «Шоколадного зайца» Пьера Нарцисса. И если бы только мелодия, но и слова![2]

Что-то? Ага! Кому я лапшу на уши вешаю! Я прекрасно знала, что в нем было!

ТО, что я увидела до того, как его глаза залили огонь и кровь, а на лице появилось зверское выражение!

В течение всего одного мгновения, но на меня смотрел мужчина столь же нереально, невероятно, неправдоподобно привлекательный…

Классические черты породистого лица, лепные скулы, идеально прямой нос, чувственный рот и опушенные длиннющими, черными, как смоль ресницами, ярко-голубые, цвета васильков в лучах утреннего солнца, глаза.

Сколь и крышесносно-сногсшибательно притягательный…

«К сожалению, во всех смыслах слова!» — иронично думала я тогда, вспоминая, как пытаясь затормозить, чтобы не столкнуться с неожиданно возникшим на моём пути препятствием, остолбенела пораженная упомянутой выше невероятно- неправдоподобно-нереальной красотой (чтоб её!), споткнулась и рухнула, как подкошенная, на широкую мужскую грудь.

Само собой, разумеется, я сразу же отпрянула. Вот еще! Я не из тех особей женского пола, которые пользуются такого рода ситуациями. И чувствуют себя в них, как рыба в воде. И таким образом знакомятся. Я девушка порядочная! И вот снова, кому и, главное зачем, я вешаю лапшу на уши? Я, к моему большому сожалению, из тех, кто, случайно столкнувшись с мужчиной, тем более красивым, реагируют так словно, их шандарахнуло током. То есть, инстинктивно отпрыгивают в сторону, а дальше уже по обстоятельствам, либо приносят свои извинения, либо оказывают первую медицинскую помощь. Да, и такие случаи тоже бывали. А что вы хотели? Я может коня на скаку и не остановлю, но вот мужчину среднего роста и веса — легко!

— Всё равно, пусть Ройс разбирается! — решительно объявила Лилиан. — Тем более, что я уже послала ему вестника!

— С чего ты взяла, что он монстр? — поинтересовалась София, которая, в отличие от Лилиан, сразу же обвинившей и вынесшей приговор моему обидчику, продолжала выступать в роли его адвоката.

— У него глаза… змеиные, но не зеленые, а огненные. И белки не белые, а кровавые, — мысленно содрогаясь, принялась объяснять я. — Вы бы их видели! Просто ужас! — резюмировала я, поскольку не знала, как передать то, насколько жуткое впечатление они на меня произвели.

— И ты врезала ему по шее?! — ахнула София. — Ты в своём уме?! Ты же могла его еще больше разозлить! И он мог бы тебя прямо там на месте и прикончить!

— Он уже был в ярости! Куда уж больше?! — огрызнулась я. — И именно поэтому я и врезала ему по шее, чтобы вырубить его, и он не смог меня прямо там на месте и прикончить!

— Вот только он не вырубился… — в ужасе прошептала Лилиан, всё это время опасливо поглядывающая в окно. — Хуже того, он идет по твою душу, а это значит, и по наши тоже! Ой, мамочки! Энтара[3] Милосердная! Ррройс, где ты?!

Я нервно сглотнула и бросилась к окну. Шоколадный монстр действительно шел… Прямой наводкой в нашем направлении.

Лилиан всплеснула руками, и ещё один вестник сорвался с её ладони, устремляясь ввысь.

— Ройс, миленький, поспеши! — нервно пробормотала она.

Дурной пример, как известно, заразителен. И видя панику подруг, встревожилась и София. Взмах рук и вот уже в окно пекарни выпорхнул еще один вестник, на сей раз в сторону шерифа.

Дэмиан и сам не понял, почему он, вместо того, чтобы принять любезное приглашение очень милой женщины, воспользоваться уборной её кафе, направился следом за врезавшей ему по шее «налетчицей». Но факт был на лицо, с упорством медведя, раненого во все четыре лапы и при этом еще и с картечным залпом в животе, он шкандыбал почему-то именно в направлении того помещения, в дверях которого она несколько минут назад скрылась.

— Патрон, ты в порядке? — раздался у него в голове голос Грейва Элдрика. Его правая рука, лучший следопыт среди боевых магов, эксперт по аномалиям и демонов эмпат!

Нет, в целом эта его способность делала его незаменимым членом команды: Грейв мог определить, что чувствовало существо перед смертью, ощутить угрозу задолго до её появления и чувствовать ложь. В бою, благодаря своей эмпатии, он чувствовал намерения противника и мог предсказать его следующий шаг.

Но в жизни эта способность была ещё тем проклятьем. Для всех, кто его окружал. Особенно для Дэмиана.

От него же почти невозможно было что-то скрыть!

Любой оттенок эмоций — досада, раздражение, скука, даже секундное сомнение — мгновенно считывались его закадычным другом, будто перед ним лежала открытая книга.

И, само собой, он этим бесполезно пользовался. Вот, например, как сейчас!

— В полном! — тоном «исчезни, а то покусаю», рявкнул Дэмиан.

— Врёшь. — одновременно покровительственно, насмешливо и безапелляционно констатировал эмпат. — Тебе хреново. Жесть, как хреново.

Дэмиан скрипнул зубами.

— Грейв… — начал было он, но договорить ему не дали.

— Можешь меня уволить, но я отправил к тебе Сову! — сообщил следопыт с той непрошибаемой уверенностью в правильности принятого им решения, которая яснее тысячи слов говорила, что спорить бесполезно.

Позывной «Сова» носила Элла Вестхолм — маг-лекарь, алхимик, специалист по ядам и проклятиям.

Дэмиан закатил глаза и с силой втянул воздух через нос.

— Тень, я дал вам приказ не высовываться! — процедил он сквозь зубы. — Всем вам и Сове тоже! Но особенно тебе! Ты моя ПРАВАЯ РУКА! Отзови Сову НЕМЕДЛЕННО!!! Или, всё! Ты уволен! — прорычал он, прекрасно зная, что с тем же успехом он мог бы постучаться головой об дерево. Дереву пофиг, а вот голове бо-бо.

— Тебе надо сам и отзывай, — елейным голоском предложили ему. — Ой, прости, забыл, ты же не можешь! У тебя же магические каналы еще не восстановились! Да и сам ты тоже с трудом передвигаешься. И с болью. От которой даже меня мутит.

Дэмиан зажмурился и сосчитал до трёх.

Раз. Два. Три.

Не помогло. Ему по-прежнему хотелось удавить поганца собственными руками.

— Грейв, — с явной угрозой в голосе начал он, но, поскольку увольнением он уже угрожал и это не помогло, а больше он ничем пригрозить друг не мог, «сменил гнев на милость», и выдохнув, напомнил усталым голосом: — Грейв, у нас СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ! В которой я исполняю роль, в том числе, и наживки. И, в целом, для миссии будет полезней, если все будут думать, что я прибыл сюда один, а не с элитной группой боевых магов!

— Патрон, ты не поверишь, но для успеха нашей СЕКРЕТНОЙ МИССИИ будет не менее полезно, если наживка доживет хотя бы до того момента, пока её не заглотит рыбка! — покровительственно-насмешливым тоном возразили ему. — Так, что будь добр, слушайся Сову или я отправлю следом еще и Железного, чтобы он приковал тебя к кровати, — тоном матери, увещевающей непослушного сына, предложили ему выбор.

Дэмиан даже поперхнулся собственным негодованием.

— Рискни! — рявкнул он, срываясь на хрип. — И я лично сделаю тебе массаж головы. Об стену!

— Эх обещания, обещания, — благодушно хохотнул Грейв. — Ты сначала до вечера доживи, а потом уже угрозами разбрасывайся!

Заметив боковым зрением странное движение вокруг него, Дэмиан сглотнул раздражённое рычание и, игнорируя дальнейшее паясничания эмпата, осмотрелся по сторонам.

И сразу понял: местные щиты закона[1] блокируют улицу.

Просто гуляющие или идущие по своим делам горожане не двигаются так синхронно. Не уходят в сторону с одинаково напряжёнными выражениями лиц. Не замирают у стен, словно ожидая чего-то грандиозного.

— Что за?.. Может показалось? — пробормотал себе под нос Дэмиан и осмотрелся более прицельно, выискивая подтверждение своим подозрениям.

Нет. Он не ошибся. Щиты Закона не просто патрулировали, они разворачивали полноценное оцепление…

Двое медленно пересекли улицу и встали у входа в переулок. Еще четверо, едва заметно переглядываясь, заняли позиции у торговых рядов. Вон кто-то замер на углу здания, делая вид, что беседует с купцом, но его рука явно лежала на кобуре.

Последними он заметил двух здоровяков, быстрым шагом направляющихся к тому же зданию, к которому шел и он. С той большой разницей, что в отличии от них, он шел очень-очень медленным шагом, едва переставляя ноги.

При этом здоровяки были не одни. Их прикрывали ещё двое, двигаясь параллельным курсом и контролируя обстановку.

«Да это полноценный захват, батенька, — мысленно усмехнулся он. — Мне что, повезло в первые же минуты пребывания в городе столкнуться с королевой местной преступности? Только этим можно объяснить подобную мобилизацию щитов закона».

Здоровяки тем временем подошли к двери здания (таки да, того самого, к которому он направлялся и сам) и постучали.

Дверь отворилась почти мгновенно, словно тех, кто стоял за ней, уже ждали, и здоровяки поспешно нырнули внутрь.

Сопровождавшие их молодчики осталась снаружи, профессионально заняв позиции по обе стороны от входа.

Двое встали так, чтобы перекрывать обзор на дверь случайным прохожим, но при этом сами держали улицу под полным контролем. Ещё четверо заняли места чуть поодаль, обеспечивая фланговый обзор, расположившись так, чтобы в любой момент среагировать на возможное нападение — руки близко к оружию, взгляды настороженно скользят по переулкам, движения отточены и выверены.

— Ничего не понимаю! — честно признался сам себе Дэмиан, не заметив, что говорит вслух.

— Патрон, что ты не понимаешь? — тут же отозвался Грейв.

— Как пойму, объясню, — раздраженно рявкнул Дэмиан и… задумался, а не суется ли он прямо в осиное гнездо? Может ну его? Ну облили его шоколадом, подумаешь, с кем не бывает? Ну дали по шее, подумаешь, с кем не…

«Со мной не бывает! — мысленно рыкнул он. — Точнее, до сих пор не было! И никогда больше не будет, потому что я не спущу этого!»

— Ка-ааар! Ка-ааар! Ка-ааар! — согласился с ним Хранитель рода, явно подзуживая на решительные действия.

Значит, опасности нет, понял Дэмиан и решительно (точнее, целенаправленно, ибо его медленное волочение ног по земле, даже с большой натяжкой нельзя было назвать решительным) двинулся к заблокированной щитами закона двери.

Остановившись в нескольких метрах от них, он выдохнул. В глазах на мгновение потемнело, ноги налились свинцом, а внутри всё скрутило тугим узлом усталости и боли. Воздух заходил в лёгкие с трудом, гул в висках стал громче. Хотелось просто закрыть глаза и не двигаться хотя бы пару минут.

Но он позволил себе лишь пару секунд. Затем, подавив слабость, поднял правую руку, активируя на ладони печать Императора — символ, перед которым склонялись даже Архоны[2].

И не сказал, а провозгласил:

— Дэмиан Эйрхарт, герцог Феррингарда, Карающий Клинок Императора! Освободить дорогу!

Когда Ройс и шериф ворвались в торговый зал пекарни, он словно бы сразу ужался в размерах, раз так в пять. Настолько их внушительные фигуры заполнили собой всё пространство.

Дверь, которую Ройс закрыл за собой, слегка не рассчитав силы, осуждающе крякнув и мстительно ухмыльнувшись, прицельно обрушила на его голову и плечи щедрую порцию штукатурки. Стены оказались куда менее отважными и воинственными — они просто мелко задрожали и, неодобрительно фыркнув, обдали его небольшим облаком строительной пыли, искренне при этом втайне сожалея о пауках, которых у них, под видом заботы об их благоденствии и здоровье, отобрали! Ха, сейчас! О них они заботились! И поэтому лишили их армии?! Оставив их голыми, беззащитными и безоружными?!

— Лилиан! — тряхнув головой, обеспокоенно позвал Ройс, тревожно обводя взглядом помещение. — Ты в порядке?!

— София?! — эхом подхватил Конрад.

Обе жены синхронно бросились к ним на грудь.

— Слава Лумирре, ты пришел! — с жаром воскликнула Лилиан, прижимаясь к груди мужа.

— Слава Энтаре, ты здесь! — прильнула к груди мужа София.

Ройс порывисто крепко обнял жену, окинул напряженным взглядом помещение, затем чуть отстранился, прошелся взглядом по лицу и фигуре жены, проверяя, цела ли она и, наконец, уточнил:

— Что случилось? Кто вас напугал? Ты написала, что вопрос жизни и смерти? — по мере того, как он задавал вопросы, он успокаивался, а по мере того, как он успокаивался, он явно все более недоумевал.

— Не нас, а Аннет! — «перевела на меня стрелки» Лилиан. — На неё монстр напал!

— Вообще-то это она него… напала, — поправила её София и «сдала меня с потрохами»: — Она ему по шее дала, потому что он приставать к ней начал.

— Да не начал он ко мне приставать! — «вступилась» я за правду, но так вышло, что и за монстра тоже. — Я случайно налетела на него… — начала я рассказывать, но кто ж мне позволил!

— Ой! — взвизгнула Лилиан. — Он уже здесь!

— Кто?! — в унисон вопросили продолжавшие ничего не понимать мужья. И, честно говоря, уже слегка раздраженные. Они тут понимаешь ли все своим дела бросили, примчали так быстро как могли, на уши подняли практически весь местный состав щитов и клинков закона, а монстра, насколько они могли судить, никакого нет!

— Неужели не понятно, кто?! — возмутилась Лилиан. — Монстр!

Шериф и мэр дружно посмотрели в окно и таки вынуждены были согласиться. И в самом деле монстр. Нет, что именно говорил Карающий Клинок Его Величества, они не слышали, но знак… знак, чтоб его, они видели.

— Это ты ему по шее врезала? — уточнил у меня Ройс, явно мечтая, почти умоляя меня взглядом, сказать, что нет, не его.

Но жестокая я мольбам его не вняла и честно призналась.

— Его. — И столь же честно добавила: — Он на меня просто та-аак посмотрел, что я испугалась.

Я хотела еще добавить про его глаза, но мэр и шериф закрыли лицо руками и громко застонали…

И вот знаете, как оно бывает, в тот момент, когда делаешь, уверен, что поступаешь правильно, а потом этот момент проходит и ты уже неуверен. Причем, не только в том, что поступил правильно, но и в том, а действительно ли ты видел то, что видел. Ведь вполне могло и показаться?..

Вот и я, с каждой минутой все более и более сомневалась, а действительно ли глаза горели огнем, а не гневом, и были ли они залиты кровью, а не шоколадом.

И всё же будь у меня хотя бы еще пять секунд, я бы рассказала и о глазах тоже, но…

Сначала дернулась, а потом и резко распахнулась дверь, и произошло явление Христа народу, то есть, объекта моего размышления всем нам.

И таки да, глаза его таки пылали не только гневом, но и огнем, а вот про то, были ли они залиты чем-то еще кроме шоколада, точно сказать не могу — помещение освещалось солнечным светом, а он, зайдя во внутрь, стал спиной к окнам и двери.

— Дэмиан Эйрхарт, герцог Феррингарда, Карающий Клинок Императора! — величественно представились нам тоном, в котором не было и тени сомнения в том, что озвученное должно нас впечатлить и сразу же заставить бояться.

И я бы соврала, если бы сказала, что мы не впечатлились. Ещё как! И да, он заставил нас бояться… Бояться прыснуть со смеху прямо у него на глазах. Меня, по крайней мере, так точно!

Да, я его видела сразу же после столкновения и да, тогда меня не пробило на хи-хи (более того, мне даже в голову не пришло, что в произошедшем есть хоть что-то забавное), но это потому, что тогда я видела лишь его горящие огнем, залитые кровью глаза в полуметре, если еще не ближе, от меня.

Теперь же нас разделяли четыре метра, как минимум. И я была не одна. Да и монстр, как я поняла, оказался не монстром, а так… очередной местной магически одаренной разновидностью. Такой же где-то, как и пожиратель душ, с которым я легко справилась.

А потому, увидев грозного карающего Клинка Империи, всё лицо которого было в разводах — где-то шоколад застыл гладкой коркой, где-то боевым раскрасом варвара, а где-то просто мазком кисти великого художника-импрессиониста, я с трудом сдержалась, чтобы нервно не хи-хикнуть.

И это я вам ещё не всё описала: его роскошные черные кудри висели по обеим сторонам от лица тающими сосульками, с той большой разницей, что с этих сосулек капала не вода, а маслянистая коричневая жижа, стекающая грязно-коричневыми потеками также по его лицу, шее и одежде. Последняя, впитав в себя сладкую влагу, потяжелела и, судя по тому, как он раз за разом поправлял ворот некогда белоснежной рубашки, упорно липла к его коже, вызывая нестерпимый зуд.

Ройс и Конрад замерли, изучающе глядя на высокопоставленного гостя. При этом, не в пример мне, смотрели они на него совершенно спокойно. Не выказывая никакого, даже мимолетного удивления. Не знай, я точно, что гостя этого не ждали, не увидь я несколько мгновений назад, как они побледнели при виде знака на его ладони, и не участвуй я лично в покрытии этого гостя шоколадом — я бы была уверена, что облитый шоколадом карающий клинок императора — для них такая же обыденность, как и утренняя газета, поданная вместе с кофе: удивительного в этом не было ничего, просто интересно, что там новенького в газете.

Лилиан и София оказались менее закаленными и, соответственно, менее подготовленными к подобного рода жизненным испытаниям, чем их мужья, потому они, зажав рот ладошками, из которого рвался, если не смех, то улыбка, синхронно даже не отступили, а скользнули за спины мужей.

Мне же прятаться было некуда, а нервное хи-хи чем-то прикрыть нужно было. Поэтому я откашлялась. И неосознанно скрестила на груди руки. Честно слово. Совершенно неосознанно! Я не пыталась этим сказать, ну вот ты пришел и ЧТО?! Это был жест чисто инстинктивного отгораживания. Не вызов, а щит.

Однако шоколадный недомонстр, разумеется, воспринял и моё откашливание и этот мой жест именно как вызов.

Его глаза медленно (не знаю, как это у него получилось, но происходило это именно медленно) сузились, что сделало это мимическое движение ещё более хищным и угрожающим.

Это был взгляд зверя, обратившего внимание на что-то… нет, не опасное, просто раздражающее и любопытное…

Или, если проще, но еще больше утрируя, это был взгляд кота, заинтересовавшегося, что вдруг нашло на мышь и почему она его не боится.

Секунда.

Две.

Три.

Он стоял передо мной прямой, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. И я почти слышала, как эта воображаемая струна звенит от напряжения. Казалось, ещё мгновение — и она либо порвётся, запуская цепную реакцию, в которой каждый последующее событие будет лишь усугублять ситуацию.

И вот, что б его! С его боевым раскрасом! И «сосульками», с которых продолжал время от времени капать шоколад. На него же просто нельзя было смотреть без улыбки! Но при этом умом я понимала, что улыбаться — не самая мудрая линия поведения в подобной ситуации.

Потому я снова откашлялась. И… инстинктивно задержала дыхание.

И-ии… уже не заяц, но волк сделал шаг вперёд.

Не резкий, не угрожающий — размеренный, выверенный, пропитанный той самой хищной грацией, от которой у нормальных людей бегут мурашки.

Я снова откашлялась. На сей раз уже не потому, что тянуло улыбнуться, а потому что мне резко перестало хватать воздуха.

Мне не то, чтобы стало страшно, но и в безопасности я себя больше не чувствовала и потому… приготовилась, если что, опять дать по шее и сбежать! Да, вот такая я неоригинальная!

Но теперь уже шоколадному волку повезло.

Сделав шаг вперёд и в сторону и тем самым загородив меня собой, выступил Ройс.

— Ройс Грейсон, Претор щита и клинка Короны Тихой Пристани[1], — представился он. — Чем могу быть полезен Карающему Клинку Его Величества?

— Конрад Вестер, Претор щита и клинка Закона Тихой Пристани[2], — встав рядом с другом и окончательно отгородив меня от шоколадного недомонстра, представился вслед за ним Конрад. И тоже поинтересовался: — Чем могу быть полезен Карающему Клинку Его Величества?

Шоколадный волчище остановился. Взгляд его уперся сначала в первого, затем переместился на второго.

С секунду он их просто изучал, оценивая, по крайней мере, я так думала, затем пошатнулся и… сделав еще шаг в их направлении, упал в их объятия.

Вот это я понимаю, оценил теплоту встречи и проявил доверие!

Готовые ко всему, в том, числе и к тому, что разгневанный Карающий Клинок Императора попытается прорваться сквозь них ко мне, мэр и шериф чуть было не оказали ему сопротивление: и быть бы шоколадному зайце-волку всё же битым, причем на сей раз, не только по шее…

Но, к счастью для всех сторон, в последний момент мои защитники всё же не поняли, что приближающееся к ним тело просто падает, а не нападает и, хотя и с некоторым опозданием, поймали и ответили бедняге взаимностью, то есть, приобняли.

Лилиан и София ахнули и подбежали к мужьям.

— Он, что умер? — нервно спросила Лилиан.

— Это не я! — тут же поспешила заверить я. — Если бы я, то он сразу бы умер … — начала было объяснять я, но поняв, что говорю что-то не то, заткнулась.

Ройс с Конрадом в растерянности переглянулись. Лилиан же, цокнув и закатив глаза, мол, ну что за бестолочи, приложила руку к сонной артерии потерявшего сознание мужчины.

— Жив, — облегченно выдохнула она и скомандовала: — Усидите его на стул.

Убедившись, что пуль в наличии, Лилиан тут же сменила тревогу на привычную рабочую сосредоточенность. Пальцы её мягко скользнули к вискам больного, чуть задержались, словно прислушиваясь к каким-то одним ей слышным сигналам.

— Угу, — кивнула она своим мыслям.

— Как он, Лил? — нетерпеливо поинтересовался мэр.

— В порядке, — ответил ему вместо жены больной и поинтересовался: — Так значит, ты и есть Ройс Грейсон? — каждое слово при этом ему давалось с огромным трудом, что не преминула заметить Лилиан.

— Вы определенно и точно не в порядке! У вас кровь! — возмутилась она, но больной лишь отмахнулся.

— Всего лишь рана открылась! — сказал он так, словно речь шла о царапине, а не о серьёзной травме.

Лилиан скептически прищурилась, отрицательно покачала головой и не предложила, а поставила перед фактом.

— Вот и отлично. Значит её надо всего лишь промыть и заново перебинтовать.

Сказав это, она повернулась к нам с Софией и распорядилась.

— Мне нужна теплая вода, ткань для перевязки и моя сумка.

Теплой воды у нас было более, чем достаточно. Сумку принести тоже было не сложно. А вот с тканью для перевязки могла выйти заминка, если бы у меня с собой не было моей сумки, в которой среди прочего завалялся также бинт.

София метнулась за сумкой Лилиан, я — за своей и за водой. Лилиан меж тем снова приложила пальцы к вискам своего пациента. На этот раз на более длительное время. Вокруг её рук проступило слабое золотистое свечение — едва уловимое, но в запыленном, полупустом торговом зале сразу же стало уютнее и теплее.

Получив всё необходимое, Лилиан четкими профессиональными движениями промыла рану на груди, уверенно, но бережно убирая кровь и пятна шоколада, обработала какой-то из своих мазей, наложила повязку и затем, как я поняла, влила в рану немного целительной магии для того, чтобы ускорить заживление.

Все это она сделала, не снимая с Карающего Клинка рубашки, но я все же заметила, что под нею скрывалось тело, по которому можно было изучать идеальную мужскую анатомию в картинках.

Мощные, словно выточенные резцом рельефные мышцы с явными следами боевой практики — каждая линия скрывала в себе силу, скорость и опыт. На загорелой коже — сеть шрамов, часть уже почти слилась с тоном тела, часть ещё выделялись багряными полосами.

Откровенно пялиться, я не пялилась, так поглядывала типа промежду прочим, но шоколадный волчище всё же перехватил мой взгляд и, чуть усмехнувшись, насмешливо изогнул бровь, мол, что так нравлюсь, что не можешь глаз отвести?

Я закатила глаза и продемонстрировала, что ещё как могу: развернулась и уставилась в окно.

Но волчище уже вышел на охоту.

— Претор Грейсон, а ваша… кто она, кстати, вам?

— Аннет — берегиня нашего городка, — тоном «не вздумай обижать» представил меня мэр, в который уже раз, поразив меня своим тонким умом. То, как он представил меня, прозвучало одновременно и многозначительно настолько, что удовлетворило охотничий азарт волка, и при этом не дало никакой информации о том, кто же я на самом деле такая.

— И то, что она берегиня даёт ей право избивать всех, кто встал на её пути, точнее её подноса? — с насмешливой язвительностью поинтересовался волчище, щурясь при этом с таким видом, с каким не от солнышка глаза прикрывают, а когти точат.

— Нет, не дает, — ответила я сама за себя. — Я просто испугалась ваших глаз, и оно… как-то само получилось, чисто инстинктивно.

— Она, что никогда дракона раньше не видела? — спросил он, переведя взгляд на Ройса. То есть, не у меня, хотя я по-прежнему стояла прямо перед ним!

Само собой, меня это разозлило, и я даже уже рот открыла, чтобы напомнить, что «она всё ещё здесь и может сама за себя ответить». Вот только… как открыла, так и закрыла, потому что не знала, что сказать.

— Настолько близко, насколько в этот раз, полагаю, что нет, — выручил меня Ройс.

— И вы определенно первый дракон, которого ОНА облила шоколадом! И у вас было такое выражение лица, что ОНА испугалась за свою жизнь! — добавила я с вызовом.

— Она не знала, что вы ранены, и подумала, что вы разозлились из-за того, что она вас облила шоколадом, — примирительно объяснила Лилиан очевидное. При этом положив мне руку на плечо вроде мягко, но с таким нажимом, в котором явно «читалось»: «Успокойся и перестань нарываться».

Волчище медленно кивнул, уголок его губ чуть дрогнул в насмешливой улыбке.

— Короче, я еще и виноват остался! — иронично резюмировал он. — Не там шел. Не так посмотрел. Не говоря уже о том, что нормальные раненные в постели лежат, а не по улицам шляются!

— Насчет последнего, это вы в точку! — строго сказала Лилиан. — С такими ранами как у вас, еще месяц точно в постели нужно было оставаться!

Карающий клинок на это только плечами передёрнул да глаза к потолку закатил — мол, я всё это уже слышал и всё равно сделал по-своему. И планирую и дальше поступать также!

Лилиан в ответ лишь вздохнула. К сожалению, не он первый такой, не он последний. Тот же муж её любимый — такой же! И дружок его закадычный — не лучше.

— Вы так и не сказали, герцог, какими судьбами вас к нам занесло? — напомнил мэр в установившейся неловкой тишине.

— Вашими, — усмехнулся карающий клинок. — Я здесь ради вас Ройс. По просьбе Его Величества. Его весьма обеспокоило покушение на вас и вашу семью. И вашу, шериф, — перевел он взгляд на последнего. — Как, впрочем, и меня. Откуда Его Величество узнал? — увидев озадаченное лицо мэра, предположил герцог. — Нашлись добрые люди, — усмехнулся он. — И очень хорошо, что нашлись. Потому как, вполне может статься, что нападение на вас лишь вершина айсберга. Но более конкретно мы поговорим об этом сегодня вечером, а сейчас я бы хотел-так добраться до гостиного дом, и, последовав совету, вашей прекрасной супруги, немного поваляться в постели.

— Никакого гостиного дома! Вы будете жить у нас! Раз уж вас назначили нашим защитником, то я просто обязана проследить за тем, чтобы с вас, как с защитника, был толк! — не терпящим возражений тоном заявила Лилиан.

— Просто держите её подальше от меня, — кивнув на меня, съехидничал шоколадный волчище, — и я буду в полном порядке! — В золотых глазах при этом плескался откровенный вызов.

Я чуть склонила голову набок, подарив ему безупречно вежливую улыбку — такую, какой провожают особо «дорогих» гостей, когда они всё-таки решают наконец-то покинуть ваш дом.

— Разумеется, Ваша Светлость. Я же не зверь какой и прекрасно понимаю, как важен больным для выздоровления полный покой и душевное равновесие. Так что не волнуйтесь — никакого беспокойства с моей стороны. Лишь искреннее сочувствие издалека.

Лилиан тяжело вздохнула и закатила глаза. София хмыкнула и усмехнулась. Мэр и шериф дружно сделали вид, что увлечены происходящим за окном.

Замок Ревантисов возвышался над окрестностями, словно памятник упрямству и непокорности проживающего в нем рода. Его массивные стены из чёрного камня помнили слишком многое — от первых междоусобных войн до казни его последнего хозяина. За годы после поражения крепость не пришла в упадок, напротив — она стала ещё величественнее, ещё крепче, ещё неприступнее.

В отличие от других замков Империи, в стенах этого не звучал смех, не устраивались бесконечные праздники для соседей, не приглашались гости без крайней на то необходимости.

Этот замок был щитом и ножнами одновременно, пряча в себе закаленную, как сталь, обиду.

Гостиная, расположенная в центральном крыле, точно отражала саму суть рода Ревантисов. Её богатство не ослепляло — оно давило, нависало над каждым, кто переступал порог, напоминая каждому вошедшему, что перед ним не просто комната, а сердце одного из самых старых и опасных родов империи.

Пол из полированного гранита, гладкий, как лёд, заставлял невольно шагать осторожнее. Огромное наполненное эхом пространство столь же невольно заставляло осторожнее выбирать слова. Стены, обтянутые потемневшим от времени бордовым бархатом и изображавшие сцены великих побед гобелены, скрывали ниши, в которых хранили оружие, готовое к бою в любой момент, тяжёлые канделябры, в каждой свече которых горел ровный, непоколебимый огонь — ничто из этого не позволяло гостям даже на мгновение забыть, КТО хозяева этого дома.

За массивным столом, покрытым парчовой скатертью глубокого винного цвета, сидели четверо: мать, её два сына и дочь.

Во главе стола сидела мать — герцогиня Домиция Ревантес, которая не отвела глаза даже тогда, когда топор палача опустился на шею её возлюбленного супруга. Она стояла на главной площади Драак'Талора[1] — с прямой спиной и каменным лицом. В тот день она простилась не только с человеком, которого любила, но и с собой прежней — любящей женой, счастливой матерью трех замечательных детей, берегиней очага. Прежняя она осталась там, на камнях площади, рядом со стёкшей на серый камень кровью её любимого. А её место заняла другая — холодная, безжалостная, живущая только лишь ради мести, дышащая только лишь ненавистью.

По задумке её врагов, казнь должна была поставить точку в славной истории её рода, но Домиция превратила её в запятую.

Уже на следующий же день, она заняла место главы рода Ревантес и объявила себя полноправным архоном Крейванора. Её слово стало законом для армии, её имя — символом власти и силы, которая не канула в лету вместе с проигравшим, а просто поменяла лицо.

Она знала, что никогда не простит себе того, что не подняла восстание ещё там на площади, но во время неудавшегося переворота в плен были захвачен не только её муж, но и обо её брата, и старший сын. Совсем еще мальчишка, пятнадцати лет отроду.

Домиция помнила тот день до мелочей — звук дождя за окнами, шелест вражеских знамен, холод металла, перегородившего ей путь в тронный зал.

Они заключили, так называемый, мирный договор, согласно которому пять из шести её легионов становятся под знамена Империи и отправляются на юго-запад останавливать нашествие крагваров, а её сыну и братьям сохраняют жизнь.

Домиция приняла эту сделку с холодной улыбкой, и, подписывая этот свой первый договор как Архон, рука её ни разу не дрогнула.

С тех пор она не изменилась — её рука всё так же тверда, взгляд — спокоен, осанка исполнена величия, разве что морщины у глаз, в холодном блеске которых жила память о крови и унижении, стали чуть глубже, да седина посеребрила волосы.

Справа от Домиции сидел Авелиан — её старший сын, надежда и опора. Высокий, светловолосый, сухощавый, со скупыми движениями человека, привыкшего к полному самоконтролю. Его бледное красивое лицо было спокойным, почти неподвижным, будто высеченным из того же камня, что и стены этого замка, а взгляд — тяжёлым, вдумчивым, привыкшим просчитывать на несколько шагов вперёд.

Слева от матери расположился Кейлар, на десять лет младше старшего брата он был полной его противоположностью, смуглый и порывистый, он совершенно не умел сидеть спокойно. Его роскошные чёрные волосы были вечно растрёпаны, глаза горели вызовом, на губах практически всегда играла ироничная улыбка.

Место напротив главы рода заняла её дочь, Селина. Изящная, воздушно-легкая и хрупкая на первый взгляд, она обладала стальной волей и очень трудным характером. Светлые волосы, собранные в строгий узел, подчёркивали её поразительной красоты тонкие черты лица, взгляд, таких же как у матери, огромных серых глаз излучал непоколебимую веру в собственную богоизбранность и величие.

— Мы теряем время, — голос Селины звенел, как натянутая струна. — Сколько ещё лет мы будем выжидать! Если бы отец был жив, он бы уже давно…

Домиция уже открыла рот, чтобы осадить дочь, но старший сын сделал это за неё. Голос его прозвучал негромко, однако в спокойствии его тона была та особая сила, которая способна нивелировать любую самую неистовую истерику.

— Отец мёртв, — перебил он сестру. — И мёртв он именно потому, что не умел ждать. Он не умел видеть дальше собственного меча, не умел взвешивать каждый свой шаг, каждое свое слово. Он проиграл не потому, что был слабее, а потому что переоценил себя и недооценил своего врага. Точнее, врагов! Он недооценил трусливую, алчную и подобострастную человеческую натуру. Он строил свою власть не на абсолютной преданности, а на страхе и корысти. В подавляющем своем большинстве его, так называемыми соратниками, были те, кто его боялся, кого он купил или шантажировал.

Авелиан провёл пальцем по краю бокала, его злой, мрачный взгляд сверлил сестру.

— Все они кланялись и улыбались ему, пока он был в силе, и предали при первой же возможности! Ты предлагаешь нам наступить на те же грабли?

— Но разве мы действуем не также? Разве мы не покупаем, не шантажируем и не запугиваем? — фыркнула девушка.

— Вот-вот, — поддакнул сестре Кейлар, младший из сыновей. — Мы делаем всё то же! И именно ты научил нас этому. И теперь ты говоришь, что мы действуем неправильно?

— Нет, — отрезал Авелиан, с презрением глядя на брата. — Мы с мамой учили вас быть умнее и осторожнее, чтобы не повторить ошибки отца. Те, кого мы покупаем, шантажируем и запугиваем — лишь инструменты, а фундамент. Наш отец строил замок на песке, и первая же приливная волна разрушила его. Мы же должны строить на камне — на абсолютной, рабской преданности!

Он взглянул на мать, ожидая одобрения и Домиция кивнула ему, позволив продолжать.

— Мы будем ждать ровно столько, сколько потребуется, — продолжил Авелиан уже тише, — чтобы все нужные нам люди употребили приготовленное нашей матерью зелье, которое сделает их нашими рабами не только телом, но и душой… До этих же пор мы должны быть терпеливыми, незаметными и осторожными, словно тень, что ползёт по стене, не тревожа сон своих жертв. До этих пор ничто не должно выдать наших истинных намерений и поэтому, ТОЛЬКО ПОЭТОМУ мы продолжаем, а точнее, изображаем, что действуем по старинке: подкупаем, шантажируем и запугиваем!

— Но этого зелья у нас жалкие капли! — с досадой воскликнула Селина, резко поднявшись и нервно опершись ладонями о стол. — А мы только и делаем, что ждем! Время уходит! Уже двадцать два года мы прячемся, выжидаем, а Драханы тем временем только крепнут. Ксарил подчинил себе храмовников, гильдии, магистрат! — голос Селины звенел от негодования. — Император посадил на ключевые посты преданных себе людей, подавил любые бунты и вычистил из Конклава всех тех, кто хотя бы слово мог сказать против него! Все Архоны теперь кормятся с его руки, благодарные ему за победы над крагварами и гайрами! Я всё понимаю! Осторожность и прочее! Но мы до сих пор даже предателю так и не отомстили! Хотя мы прекрасно знаем, где он живет! Причем, не просто живет, а еще и здравствует!

При этих её словах младший брат с удивлением посмотрел на сестру, но тут же отвел глаза в сторону, а мать изменилась в лице. Её ледяные глаза вспыхнули таким яростным пламенем, что даже обычно непоколебимый Авелиан напрягся и бросил на мать предостерегающий взгляд. Несколько мгновений она молчала, сжав пальцы в кулаки так сильно, что побелели костяшки, а дыхание её стало тяжелым и прерывистым. Казалось, она вот-вот вскочит и ударит дочь, но вместо этого герцогиня заговорила тихо и холодно, отчего кипевшая в её голосе ненависть прозвучала лишь отчётливее.

— Поверь мне, он своё получит! — прошипела она с такой яростью в голосе, что воздух в комнате, казалось, сгустился от одного только звучания её голоса.

— Когда?! Еще через двадцать два года?! — не дрогнув под гневным взглядом матери, насмешливо фыркнула Селина. — Детей он уже наплодил! Теперь подождем пока у него внуки появятся?! Он лишил нас отца, и я хочу того же для его детей!

— Селина, уже скоро. Очень скоро, — твёрдо, не повышая голоса, ответил Авелиан, сверля сестру тяжёлым взглядом. — Урожая душника, который мы соберём в этом году, должно хватить на то, чтобы напоить зельем всех, на кого Ксарил мог бы опереться в случае нового дворцового переворота.

— Должно? — язвительно переспросила сестра, вскинув брови и бросив на брата насмешливый взгляд. — А если и нет? Если не хватит? Опять ждать семь лет?! Следующего урожая! Ещё семь лет оставаться запертыми в этой проклятой крепости, наблюдая за тем, как этот предатель живет себе припеваючи и радуется жизни?!

— Селина, да пойми же ты, глупая девчонка! — Домиция всё же не выдержала и сорвалась на крик. — Для Ксарила Ройс Грейсон — это лакмусовая бумажка наших намерений! Он ещё семилетним ребенком предупредил меня, что смерть, исчезновение или же попытка убийства его спасителя, при каких бы обстоятельствах это ни произошло, будет расценено им и Великим Конклавом, как акт нападения на него лично! Пойми! Как только мы его хоть пальцем тронем, Ксарил в ту же секунду навострит уши! А нам этого не надо! Уж точно не теперь, когда мы так близки!

— И не тогда, когда Око[2], Когти[3] и Голос[4] Закона настолько плотно заинтересовались исчезновениями людей! — добавил Авелиан, грозно посмотрев на брата. — Мы чудом избежали разоблачения! А я ведь предупреждал тебя, Кейл, сеять душник не ближе, чем на расстоянии десяти километров от крупных поселений! Но ты сделал по-своему и чуть не погубил всё дело!

Кейлар Ревантис явно не разделял беспокойства брата. Он откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, бросил на него вызывающий взгляд. На его губах играла дерзкая усмешка, а в глазах светилась неприкрытая уверенность того, кто никогда не сомневался в себе.

— Начнем с того, что «чуть» не считается. Все до единого отправившиеся исследовать аномалию пошли на корм нашему душнику и этим же, собственно, и закончим: потому как больше корма — больше сока! Больше сока — больше зелья! Как по мне, так от моей инициативы мы кругом только выиграли!

— Все — да не все, — сложив руки на груди, сквозь зубы процедил старший брат. Он явно с трудом сдерживался, чтобы не заорать. — Самый верный из псов Ксарила уцелел. И прямо сейчас он знаешь, чем занимается?

— Зализывает раны? — иронично изогнув бровь, усмехнулся Кейлар.

— Он копает! — рявкнул Авелиан. — Он землю роет, пытаясь понять, что произошло с его командой. И, насколько я его знаю, он не успокоится! Он будет рыть, пока не докопается до правды!

— А я слышал, что его собрали по кусочкам после встречи с душником! — откинувшись на спинку кресла и тоже сложив на груди руки, фыркнул младший брат. — И что он теперь калека — жалкое, немощное существо, к тому же без капли магии! — Он склонил голову набок и поинтересовался с явной насмешкой в голосе: — Этого Ксарилового пса, ты предлагаешь нам опасаться?!

— Мальчишка, — укоризненно покачала головой Домиция. — Какой же ты ещё мальчишка! Неужели мы тебя так ничего и не научили? Неужели тебе ничему не научил печальный опыт твоего отца? Кейлар, нельзя! Никогда нельзя недооценивать своих врагов! Как по мне, так лучше слегка переоценить!

— Или напоить его нашим зельем, — усмехнувшись, подсказала Селина.

— Так мы обычно и делаем, — кивнул Авелиан. — И случай с Эйрхартом не стал исключением. Но вот в чем проблема, — он опять перевел колючий, злой взгляд на младшего брата. — ПОСЛЕ ВСТРЕЧИ С ДУШНИКОМ, У НЕГО ИММУНИТЕТ!!! Ты слышишь меня, умник? У него иммунитет!!! — рявкнул он, ударив кулаком по столу, что для него обычно сдержанного и непоколебимого было невиданным проявлением эмоций.

Когда кулак старшего брата с глухим ударом опустился на стол Кейлар дёрнулся, но тут же взял себя в руки. Он скосил взгляд на след от удара — столешница всё еще слегка дрожала, бокал перевернулся, вследствие чего по белоснежной скатерти медленно растекалась рубиновая лужица вина. Чашки, тарелки и остальные бокалы, словно опасаясь новой вспышки гнева, приглушенно позвякивали.

— Иммунитет? — выдержав театральную паузу, протянул Кейлар, скептически выгибая бровь. — И что? Теперь он бессмертен? — насмешливо-победоносно поинтересовался он, подмигивая сестре. Которая в свою очередь послала ему воздушный поцелуй, мол, горжусь тобой братик! Так его!

— Мама, прости, но я его сейчас убью! — резко поднявшись из-за стола, процедил Авелиан, с трудом подавляя ярость. Его кулаки дрожали, лицо покраснело от едва сдерживаемой злости. — Или он своей тупостью погубит всех нас раньше, чем мы успеем отомстить!

Он медленно приблизился к младшему брату, уперевшись ладонями в стол, и склонился над ним, впиваясь тяжёлым взглядом прямо в глаза.

Тот и не подумал отводить взгляд и тушеваться. Он улыбнулся, нагло, вызывающе.

— Довольно! — теперь уже хлопнула по столу Домиция. В её голосе не было гнева, но была такая сталь, что открывший было рот Кейлар забыл, что собирался сказать.

Она медленно поднялась, вперив в младшего сына холодный, насквозь пронизывающий взгляд, от которого, казалось, воздух в комнате стал густым, как застывшая смола.

— Кейлар, до сих пор я прощала тебе все твои выходки, списывая их на молодость и горячий нрав, но моё терпение иссякло. — Она не повысила голос. В тоне не было ярости. И всё же от её тона пробирал озноб.

Она медленно подошла ближе, её тень легла на стол.

— Если я узнаю, что ты пытаешься сделать или уже сделал что-то, что поставит или уже поставило наши планы под угрозу, — её голос понизился до шёпота и от стал звучать лишь её более зловеще, — я лично посажу тебя под замок в одной из наших подземных темниц и продержу тебя там до тех пор, пока не сочту, что снова дать тебе свободу передвижения не помешает исполнению нашей мести!

Она сделала еще один шаг вперёд, склоняясь чуть ниже, так, чтобы её глаза были на уровне глаз сына.

— Я достаточно понятно выразилась, сынок?! — чеканя каждое слово поинтересовалась она и, не дожидаясь его ответа, посмотрела на дочь. — Селина, я достаточно понятно выразилась?

Брат с сестрой переглянулись и, хотя Кейлар поспешно изобразил на лице прежнюю дерзкую ухмылку, а Селина фыркнула, в их глазах больше не было прежней уверенности: за внешней бравадой и первый, и второй скрывал, если не страх, то уж определенно беспокойство.

— Так я достаточно ясно выразилась или нет?! — с суровой категоричностью и властностью в тоне повторила свой вопрос Домиция.

— Да, мама, — покорно кивнул Кейлар.

— Да, мама, ты достаточно ясно выразилась, — подтвердила Селина, кусая губы.

Еще бы ей было не кусать губы! Если её мать узнает о том, что она пыталась уничтожить Ройса Грейсона и его семью, и потерпела неудачу, ей несдобровать!

Само собой, дурой Селина не была и потому позаботилась о том, чтобы подозрение ни в коем случае не пало на их семью и тем более на нее. Но мать и особенно Авелиан, чтоб его стервятники бездны побрали, все равно могли заподозрить, что без неё или Кейлара в этом деле не обошлось.

«Ну и пусть подозревают сколько их душе угодно! — мысленно «позволила» она им. — Все равно доказать ничего не смогут! А я не признаюсь! И Кейлар тоже будет молчать!» — успокоила она себя, решив, все же на ближайшее будущее отказаться от новых актов самодеятельности.

Дэмиан Эйрхарт сидел в просторной гостиной Ройса Грейсона, потягивая горячий травяной чай из увесистой глиняной кружки и поглядывая в окно, наблюдал за тем, как вечернее солнце, отражаясь в воде, окрашивает бухту в золотисто-алые оттенки, а рыбацкие лодки одна за одной причаливают к берегу.

Волны с мягким шорохом накатывались на песок, оставляя за собой тёмные, блестящие полосы.

Дэмиан чуть прищурился, наблюдая, как один из рыбаков, высокий, жилистый мужчина, спорил с покупателем, размахивая руками и что-то яростно доказывая. Рядом его помощник — совсем ещё мальчишка — ловко стягивал сети, стряхивая с них водоросли.

Вдохнув аромат чабреца и мяты, он сделал очередной глоток и в который уже раз покосился на потолок, с которого доносился беспрерывный топот маленьких ножек. Ощущение было такое, что там наверху бегало не двое шестилетних сорванцов, а как минимум табун пони. Поправочка — визжащих и вопящих пони.

— Отдай! Отдай сейчас же! — завопил один из близнецов с таким надрывом, отчаянием и злостью, будто его лишали главного сокровища в жизни.

— И не подумаю! Это тепегрь мой тгрофей! Я честно захватил его в бою! — возмутился второй близнец.

Последовал грохот, затем визг, снова грохот и громкий вопль:

— Лети! Он жульничал!

— Я тебя победил, и ты сдался! А тепегрь ябедничаешь! — презрительно парировал «захватчик». — Ты ж мужик! А ведешь себя, как баба!

Дэмиан усмехнулся и отпил ещё глоток чая.

— А ну немедленно отпусти брата и верни ему саблю! У тебя своя есть! — вмешался в разборки звонкий девичий голос, в котором Дэмиан узнал голос дочери мэра, Летиции. — Вас же просили, ведите себя потише! Объяснили же, — голос значительно снизился, но, благодаря тонкому драконьему слуху, Дэмиан продолжал слышать каждое слово, — что у нас в гостях большая шишка и к тому же дракон!

Большая шишка и к тому же дракон снова усмехнулся и сделал еще глоток чая.

— Дграк-оон?! — дружно уточнили оба мальчугана. Они все еще ни до конца научились выговаривать звук «р» поэтому он у них звучал смазано и гортанно, как если бы где-то на полпути застревал в горле. — Большая шишка и ещё и дграко-оооноон!!!

Тяжкий, отчаянный вздох девочки и громкий, яростный топот раздались одновременно. И уже через пару секунд два неотличимых друг от друга сорванца с рыжими вихрами выскочили в гостиную, один — в правой руке сжимал деревяный меч, второй обеими — небольшую подушку, которая, по-видимому, служила ему щитом.

Увидев того, на кого они, собственно, и прибежали посмотреть, они тут же замерли, уставившись на него круглыми, как монеты, глазами.

— Ух ты, — выдохнул близнец с мечом в руках, едва слышно, будто боясь спугнуть видение. — Настоящий дгракон!

— Ничего он не настоящий! — возразил ему второй, скептически оглядывая гостя. — Ни чешуи, ни кгрыльев, ни хвоста, ни даже дыма из ноздгрей! — авторитетно заявил он.

— А может он их спгрятал! — с вызовом возразил второй и тут же с надеждой поинтересовался у Дэмиана: — Спгрятал ведь?

Эйрхарт поставил кружку на стол, лениво откинувшись в кресле, и смерил мальчишек насмешливым взглядом.

— Может и спрятал.

Мальчишки переглянулись.

— А покажите? — с надеждой спросил пытавшийся доказать его «настоящесть» близнец.

Дэмиан усмехнулся, слегка склонил голову набок, и его кожа в ту же секунду стала покрываться чешуей.

Оба на миг замолчали, разглядывая гостя во все глаза. Дэмиан изо всех сил старался сохранить серьёзный вид, хотя уголки губ непроизвольно подрагивали от смеха.

— Видел?! — торжествующе возвестил защитник «настоящести» дракона.

— Ну видел! — пожал плечами второй. — Но так и змеи тоже могут!

— Дяденька дгракон, а огнём полыхнуть можете?! — с явно подстрекательными интонациями предложил Дэмиану его защитник.

— Нет, малыш, прости, но я культурный дракон, — с нарочито виновато, но при этом невольно насмешливым видом «оправдался» Дэмиан.

— Ну тогда кгрылья покажи? — немедленно последовало предложение, но уже не столько просьба, сколько требование.

— Боюсь, если я покажу крылья, твоя мама выгонит меня, я же вам весь дом разнесу! — с тем же виновато-насмешливым видом объяснил Дэмиан.

— Ну шо, понял? — ехидно-победоносно фыркнул близнец, считавший гостя ненастоящим драконом. — Где ты видел дгракона, котогрый боится бабы!

— Не бабы, а нашей мамы! — чисто в пику брату поправил защитник «настоящести» дракона, поскольку уже и сам начал сомневаться в том, что дракон настоящий. — А нашу маму и папа тоже боится!

— Так папа ж не дгракон! — резонно возразил ему брат.

— Ну может тогда хотя бы дым из ноздгрей пустите? — предпринял последнюю попытку защитник «настоящести» дракона.

И столько надежды было в его голосе и выражении лица, что Дэмиан на сей раз и в самом деле почувствовал себя виноватым.

— Не могу, малыш, не в доме, — вздохнув, «покаялся» он.

— Ну шо, понял?! Я ж сказал, что дгракон ненастоящий! — торжествующе провозгласил отстаивающий «ненастоящесть» дракона.

Торжествовал победу, впрочем, он недолго. Ровно две секунды, по истечении которых раздался голос отца.

— Ненастоящий потому, что ведет себя как воспитанный человек, а не устраивает пожаров и погромов в доме, как тут некоторые?!

— Понял?! — тут же воспрянул духом защитник «настоящести» дракона.

— Филлип, тебя это тоже касается! — строго осадил его отец. — Ты чем думал, когда подстрекал дракона в доме огнем полыхнуть и крылья тебе показать? Тебе, что спальня твоя надоела, в лесу, в шалаше жить хочешь?

— Понял?! — захихикал его оппонент. — Подстрекатель! Ха-ха-ха! — радостно повторил он за отцом, указывая на брата пальцем.

Но брат его не слышал, он загорелся «предложением», которое показалось ему просто потрясающим. Буквально секунду обдумал и с надеждой поинтересовался и заявил:

— А что, можно? Хочу!

Распекающий сорванцов отец с открытым ртом беспомощно уставился на прячущего улыбку гостя.

Стоявшая в дверях сестра близнецов тихо хихикнула.

К счастью, на помощь пришла мать. Та самая, которую боится и отец, и, как выяснилось, и дракон тоже.

— Нельзя! — категорически заявила Лилиан.

Отец семейства облегченно выдохнул. Гость хохотнул в кулак. Летиция подавилась смехом, прикрыв рот ладошкой. Настаивающий на ненастоящести дракона близнец, в пылу сора пропустивший слова отца про шалаш и лес, удивленно захлопал глазами, пытаясь понять, «чего нельзя-то?». Загоревшийся же идеей пожить в лесном шалаше Филипп обиженно-укоризненно протянул:

— Ну-уу, ма-аам! Ну ты как всегда!

Лилиан смерила сына строгим взглядом и, уперев руки в боки, обманчиво ласково поинтересовалась:

— Что как всегда?

— Ничего! — надул губы и щеки мальчуган. — Хотя сама говогрила, что свежий воздух полезен!

— Хммм… А почему бы и нет! — подал голос отец семейства, получивший время обдумать ответ. — Хотят жить в шалаше, пусть живут! Но пока не в лесу, а в саду, — вопросительно посмотрел он на сына.

Тот на мгновение задумался и кивнул, мол, ладно, чего уж там.

Отец семейства на это удовлетворенно кивнул, лукаво усмехнулся и продолжил.

— Вот только шалаш нужно сначала построить. Я, конечно, помогу, но всё за вас делать не буду. Ну что, готовы строить шалаш?

— Стгроить?.. — почесал затылок Филлип, только сейчас понимая, сколь наивен он был, полагая, что отец ограничиться лишь поправкой на сад. Само собой, на то, что шалаш придется ещё и строить самому, он не рассчитывал и потому сейчас думал, о том, а так ли уж он хочет жить в шалаше?.. И почти уже решил, что не так чтоб и особо, но тут, согласно закону подлости, вмешались обстоятельства в лице старшей сестры.

— Да, Филли, строить! — с ехидством и вызовом в голосе хохотнула она. И выражение лица у неё было та-акое… Мол, что, слабо?

И это решило всё дело.

— Хогрошо! Я готов стгроить! — чисто в пику сестре решил и постановил юный натуралист.

— А ты, Финни? — уточнил Ройс у второго близнеца, до которого только после его слов дошло в чем весь сыр-бор.

— Да, а ты Финни? — поддакнула Летиция все тем же тоном и все с тем же выражением лица: «А тебе Финни, не слабо?!»

Более спокойного и критически мыслящего Фенимора идея жить в шалаше привлекала не настолько, насколько брата, но, в целом… показалась прикольной. Не говоря уже о том, что он старался ни в чем не уступать более шебутному и легкому на подъем брату. И… ему тоже было не слабо.

— Готов! — торжественно, словно отправлялся в свой последний и решительный бой, подтвердил он.

— Отлично! — постановил мэр. — Значит, завтра с петухами и начнем!

— Ссс пе-пету-тухами? — дружно заикаясь, переспросили явно обескураженные этим известием близнецы.

— А вы как думали? — подмигнул им отец. — Потом мне на работу!

Близнецы переглянулись. Выражение лиц обеих было: «Боги всемогущие! На что мы подписались?! Может откажемся?»

И ещё пара секунд, и они бы отказались, но коварная старшая сестра их опередила.

— Что, всё? Сдулись?

— Нет, не сдулись! — был ей дружный негодующий ответ. — По рукам! — с важным видом кивнул и первый, и второй отцу. — Завтра с петухами за гработу!

Вслед за чем гордо развернулись и, опасаясь, как бы еще на что-то подобное подъему с петухами не подписаться, ушли. Точнее, унеслись со скоростью ветра.

Первый, мысленно недоумевая, «как потрясающе классная идея пожить в шалаше превратилась в ежеутреннюю строительную повинность в безбожную рань?!». А второй, пытаясь понять, как он мог? Как он мог так вляпаться? Ему ведь и в шалаше-то не так, чтобы очень тянуло пожить. Прикольно, конечно. Но не настолько, чтобы на каторжные работы подписываться! А он… А он подписался! Болван! А всё, Филька! И Лети, ко-оза! Ну он ей еще отомстит! И Фильке!

Проводив взглядом близнецов, Дэмиан перевел восхищенный взгляд на хозяина дома и с лёгкой усмешкой признался.

— Опыт таки великое дело! Как вы их! Потрясающая командная работа!

— А куда деваться! — усмехнулся Ройс. — С этими двумя работает только «не можешь управлять, возглавь!

Лилиан насмешливо посмотрела на мужа:

— Хотела бы я посмотреть, как бы ты возглавил, если бы я не вмешалась! Или мне показалось, что у тебя челюсть отвисла?!

— Нет, не показалось, — признался тот и, любовно глядя на жену, продолжил: — Если бы не ты, моя любимая, моя умница и разумница…

Лилиан зарделась, сияя в ответ настолько же любящим взглядом.

— Ты бы начал читать им одну из своих занудных лекций, — закончила за Ройса дочь.

— Да ладно! — деланно возмутился он. — Не такие уж мои лекции и занудные!

Летиция закатила глаза. Лилиан закатила глаза, чтобы сдержать смешок.

— Ну всё-всё… Сказано ж было, хорошая командная работа! Чем вы слушали? Умницы, разумницы, а? — нарочито строго осадил их Ройс. — И, вообще, вам не стыдно? Устроили тут, понимаешь ли, перед высоким гостем семейные разборки!

Испугаться, его никто не испугался, разумеется, но правоту признали.

— Простите, Ваша Светлость, — смущенно покаялись мать и дочь.

— Да всё нормально! — улыбнулся Дэмиан. — Мне очень у вас нравится. У вас замечательная семья.

Лилиан расцвела в широкой, счастливой улыбке, но её взгляд уже в следующее мгновение посерьёзнел. Она вспомнила зачем, собственно, пришла.

— Вам бы отдохнуть. Я пришла сказать, что ваша комната уже готова.

Дэмиан благодарно кивнул и, широко улыбнувшись, сообщив:

— Так я уже! Отдыхаю и душой, и телом! Ваш чай, кстати, настолько хорош, что я всерьёз подумываю, а не переехать ли к вам насовсем!

— А и переезжайте! — ничуть не испугалась «угрозы» Лилиан и предложила: — Ещё чая? Или может, чего посущественней?

— Пока только чай, но не сюда, а, возможно… мы пройдем в ваш кабинет? — обратился Дэмиан к хозяину дома.

Ройс кивнул, его лицо словно бы вдруг потемнело.

— Лучше в библиотеку, — предложил он. — Там и кресла удобнее, и диван.

— Диван, чур мой! — шутливо застолбил за собой диван Дэмиан, прекрасно понимая, что диван ему, как раз и предназначается.

Библиотека была гордостью хозяина дома.

Просторное, наполненное запахом старых фолиантов помещение с уходящими к самому потолку деревянными шкафами служило не только хранилищем вековой мудрости, но и местом для дружеских встреч.

В центре комнаты стоял круглый стол, вокруг которого располагались удобные, мягкие кресла с высокой спинкой и обтянутый тёмно-вишнёвой кожей диван. Кресла и диван были расставлены так, чтобы все собеседники, сколько бы их ни было, могли видеть друг друга.

Ведущее на балкон, большое панорамное окно было распахнуто настежь, пропуская в комнату тёплый вечерний воздух, наполненный ароматами цветущих деревьев и шумом моря. Полупрозрачные шторы, дыша в такт вечернему бризу, мерно вздымаясь и опадая, чуть колыхались на слабом ветерке.

Едва, переступив порог, Дэмиан сразу же заприметил диван и, не дожидаясь приглашения от хозяина дома, сразу же направился к нему.

— Я полежу. Вы не против? — поинтересовался он с явным удовольствием растягиваясь на мягких подушках и, закидывая руки за голову.

Ройс отрицательно покачал головой.

— Нет, разумеется, не против, — опускаясь в кресло и закидывая ногу на ногу, заверил он. — Скорее даже наоборот, мне так спокойнее.

Дэмиан понимающе хмыкнул, несколько секунд поерзал на диване, укладываясь поудобнее, затем повернул голову в сторону хозяина дома и выжидающе на него посмотрел.

— Я так понимаю, вы хотите всю историю от начала и до конца? — предположил Ройс.

— Со всеми, самыми мелкими и незначительными подробностями, — подтвердил его догадку гость. — Но чуть позже. Сначала я хотел бы узнать, почему вы не привлекли к расследованию нападения на вас Когти закона[1]?

Ройс вздохнул.

— Потому что я знал, что Когти закона, как это, впрочем, и случилось, увидят в нападении на нас с Конрадом и наши семьи руку Ревантисов, а это не они. Это наши, так сказать, местные разборки.

— Местные разборки? — скептически нахмурившись, переспросил гость.

— Да, — кивнул Ройс, — и связаны они с предстоящими очередными выборами претора щита и клинка Короны всего лишь нашего небольшого городка, — усмехнулся он. — Для непосвящённого должность так себе, а вот для тех, кто знает, что в наших горах встречаются пещеры, в которых целая стена может быть покрыта кристаллами эферитов…

Дэмиан понимающе кивнул и усмехнулся. Эфериты, что б его! Слишком зацикленные на Ревантисах, они с императором даже и не подумали о них! Воистину, месть глаза застит. Забыть об эферитах! Кристаллах, способных не только поглощать, аккумулировать и сохранять в себе магию, но и, в отличие, от их искусственных аналогов трансформировать, очищать и усиливать!

Об эферитах, которые ценились дороже алмазов. Намного дороже. И чья добыча строго регламентировалась, поскольку «произрастали» эти кристаллы исключительно в разломах-трещинах между пластами реальности и поэтому, чтобы не вызвать землетрясения или, того хуже, вулканического извержения, при добыче их нельзя срезать под корень, а обязательно нужно оставлять довольно высокие пеньки, которые, к несчастью, как для добытчиков, так и законников, по своим свойствам гораздо ценнее вершков.

— Я бы и эти разборки не назвал местными, — заметил он. — Но я вас слушаю.

Хозяин дома кивнул, поправил перстень на пальце и обвёл взглядом комнату, испытывающе посмотрел на своего гостя, словно оценивая, насколько ему стоит быть откровенным. Затем усмехнулся и заговорил:

— У меня нет доказательств. Внешне Каспар Старбридж, мой соперник по мэрской гонке — образец законопослушности и добропорядочности: говорит правильные вещи, цитирует старые уставы и клянётся в верности традициям, выступает за порядок и стабильность. Публично он ни разу не оступился и потому для многих из нашего городка он идеальный кандидат: честный, рассудительный, богатый и очень-очень щедрый. Как по мне, так до расточительности…

Дэмиан снова понимающе кивнул. Богатые люди бывают щедрыми, но расточительными — никогда. Точнее, никогда просто так. Только, если рассчитывают на крупный куш. На очень крупный куш. И эфериты, если наладить их контрабандную добычу, таким кушем были. Они настолько ценны, что очень и очень многих не останавливает то, что за их незаконную покупку, использование, продажу и/или перепродажу грозит каторга сроком до тридцати пяти лет.

С другой стороны, возможно, у человека всё есть, и для полного счастья ему не хватает только того, чтобы стать мэром родного городка.

— Совсем-совсем никаких доказательств? — уточнил он, испытывающе глядя на собеседника.

Ройс в очередной раз тяжело вздохнул.

— Только повышенный интерес Каспара к эферитам, мое предчувствие и… — он замолчал.

— И?.. — нетерпеливо протянул Дэмиан.

— И слова моей тетки. И обстоятельства её смерти. Моя тетка, Велена, была берегиней нашего городка. Обычно, точнее, все берегини до неё жили долго. Намного дольше, чем обычные люди — раза в два, а то и в три. И никогда не болели. Тетя же Велена долго болела и умерла, хотя ей было всего пятьдесят семь, впервые за многие столетия, если не тысячелетия, оставив город без берегини. Так вот, перед смертью она взяла с меня слово, что я никогда не допущу Каспара к эферитам.

— Согласен, — кивнул Дэмиан. — Не густо у вас с доказательствами. Не знай я вас, и не будь я на вашей стороне, наверняка решил бы, что вы просто используете метод: «в борьбе за власть все средства хороши!»

Его собеседник поморщился.

— Дело не во власти. А в сохранении бухты и, как следствие, города и жизни людей. Слава богам, у нас снова есть берегиня, что очень хорошо. Но Аннет еще не осознала себя берегиней, поэтому я не уверен, хватит ли у неё сил остановить землетрясение или извержение вулкана, если в погоне за наживой Каспар начнет срезать эфериты, не оставляя пней.

Дэмиан округлил глаза и усмехнулся.

— Вы серьезно? Ваша берегиня, конечно, барышня — «Ух!», но…

— Вот и я об этом же, — усмехнулся Ройс. — Не хотелось бы проверять врут легенды или правду говорят!

— В этом вы правы, не хотелось бы. Значит, вы думаете, что дело не в Ревантисах, а в амбициях и жажде наживы этого Каспара Старбриджа. И с ним же, как я понимаю, вы, пусть неосознанно, но связываете болезнь и скоропостижную кончину вашей тетки… — задумчиво резюмировал он. — Угу… — протянул он и неожиданно поинтересовался: — Он местный, кстати?

Хозяин дома покачал головой.

— В том-то и дело, что нет. Сюда после смерти его отца переехала его мать, где-то десять лет назад. А лет шесть назад, возможно, семь перебрался и он вместе со своей семьей. Его отец, Отто Старбридж, разбогател на добыче и продаже фросталя[2]. Дельцом, как я понял, он был не особо щепетильным. Партнёров кидал легко и без угрызений совести: стоило им ослабить хватку или проявить доверчивость — и Старбридж выжимал всё, что мог. Не гнушался ростовщичеством, выдавая займы под такие хитрые проценты, что взявшие у него в долг платили в двойне, а то и втройне от той суммы, которую предполагали отдать с процентами изначально. За что, как я предполагаю, собственно, и поплатился. Однажды утром его нашли мёртвым у входа в одну из его шахт. По официальной версии с ним случился сердечный приступ, но поговаривают, что старик просто не ладил с сыном…

— С тем, который Каспар? — усмехнулся Дэмиан.

— С ним самым, — кивнул Ройс. — О том, что так скорее всего и было, говорит то, что его вдова поспешно перебралась за две с половиной тысячи километров в Тихий Причал, а Каспар с семьей столь же поспешно и вовсе покинул границы нашей славной империи, вдруг загоревшись желанием посмотреть мир.

— И в самом деле подозрительно, — согласился Дэмиан.

— Вот и я так думаю, — хмыкнул хозяин дома. — Но опять же бездоказательно. Как я уже сказал выше, согласно официальной версии Старбридж умер по естественным причинам, поэтому расследования причин его смерти не было.

— А что с шахтами по добыче Фросталя? Каспар их продал или они по-прежнему в его собственности? — уточнил Дэмиан и ничуть не удивился, услышав:

— Продал. Подробностей сделки я не знаю. Но в данный момент принадлежащие отцу Каспара шахты по добыче фросталя принадлежат легату щита и клинка короны Эйнару Хвиттингу.

Дэмиан задумчиво усмехнулся.

— Понял. Проверим. И Каспара вашего. И Эйнара Хвиттинга.

Домой я возвращалась уставшая, измазанная в краске, штукатурке и… шоколаде. И все мои мысли, естественно, крутились вокруг «шоколадного монстра».

Который, будем откровенны, произвел на меня не просто сильное, прям таки незабываемое впечатление.

Я вздохнула и снова посмотрела на свои ладони в шоколадных разводах. И где-то в глубине души ощутила отчаянную надежду, что Дэмиан Эйрхарт всё-таки сумеет простить мне сегодняшний конфуз.

Угораздило же меня, если верить Софии, дать по шее ни кому-нибудь, а чуть ли не второму после императора самому могущественному и влиятельному дракону империи.

Возможно, если я объясню ему, что я не просто споткнулась, а стала жертвой подножки коварной Лаванды, у меня появится шанс отделаться простым, человеческим «извините». Ну, или простым человеческим «извините» и, например, яблочным пирогом. «Черный лес»[1] или Опера[2], конечно, в качестве презента выглядели бы эффектнее, но, мало ли… Вдруг он мнительный и увидит в шоколадной начинке тортов не извинение, а насмешку.

Было бы неплохо еще и покаянную речь продумать… Вот только с речами у меня было также, как и с изысканными манерами: самый верный вариант, даже и не пытаться. Я мысленно хохотнула, представив себе эту сцену: являюсь я пред светлы драконовы очи, протягиваю ему пирог и каюсь:

«Простите, о великий дракон за шоколадный курьез, я не со зла! То подлой Лаванды — подножка была! Удар же по шее — неловкий рефлекс! Сами посудите, паника, стресс… вот и вышел… рефлекс! Не гневайтесь, грозный владыка огня, Я с пирогом к вам… давайте начнем с нуля!»

Да уж, развеселилась я, если такую речь толкну, то он меня точно простит! У него просто не останется никакого другого выбора, кроме как решить: «Ну вот и что с этой дуры возьмешь, кроме анализов? Да и те наверняка будут плохие!»

Вот только мне не только прощение нужно было, а еще и дурой выглядеть не хотелось. Мягко говоря. Очень мягко говоря…

При воспоминании о надменном, насмешливом взгляде сердце начинало биться быстрее, в солнечном сплетении порхать бабочки, а щеки заливал румянец.

Нет, в этих глазах мне совсем не хотелось выглядеть дурой. Да и вообще ни в чьих глазах не хотелось выглядеть дурой. Не настолько я была уверенной в себе, чтобы совершенно не обращать внимания на чужое мнение и спокойно реагировать на закатывание глаз при моем появлении и шепотки и смешки за спиной.

Потому, пожалуй, наиболее разумно будет — передать яблочный пирог и извинения через мэра. Вот у кого и с манерами все отлично и с речами полный порядок.

А я тем временем займусь Лавандой! И месть моя будет страшна! Интересно, что она почувствует, когда узнает, кто стал жертвой её мелкого пакостничества? Скорее всего, восторг… Но смеется тот, кто смеется последний! Она хотела войну?! Она получит войну! И не какой-нибудь локальный мордобой на кухне, а полномасштабную, стратегически выверенную, с хитрыми манёврами, партизанщиной и моральным подавлением!

О да, я уже прям видела это: Лаванда выходит из своего кафе, вся такая из себя деловая, стильная и довольная, и… летит вперед носом, зацепившись изящной туфелькой за леску, которая оказалась натянута перед входом СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО!

Неплохо! Но вот беда… может ведь пострадать и кто-то другой, а мне бы этого совершенно не хотелось.

Нет, не так быстро. Надо все хорошо обдумать. Решила я. И начала думать…

Но размышления мои прервало в некотором роде уже знакомое…

— Тук-тук! Тук-тук! Ме-ээээ! Тук-тук! Тук-тук! Ме-ээээ! Тук-тук! Тук-тук! Ме-ээээ!

Опять? И именно сегодня? Именно сейчас?! Когда я почти уже предвкушала, как окажусь в ванной и, наконец-то, смою с себя шоколад, пыль и… чувство неловкости и вины.

Я замедлила шаг, пригнулась и, прокравшись к забору, воровато из-за него выглянула.

Да, опять. Да именно сегодня. Да именно сейчас. Меня ждали мои, так сказать, старые знакомые — юный шантажист-вымогатель и его рогатая сообщница.

Пацан нетерпеливо переминался с ноги на ногу, а коза, как уже упомянуто выше, ломилась в дверь. Что не помешало ей, засечь меня первой! Понятия не имею как! Не иначе как у неё радар на хвосте!

— Мэ-ээээ! — радостно заблеяла она, повернув голову в мою сторону.

— Вот видишь, Грета! — победоносно воскликнул малец. — Я же говорил тебе, что её нет дома, а ты мне не верила и зря только рога сбивала!

Коза подняла на меня обиженные глаза, мол: «Что ж ты, так меня подвела?», укоризненно покачала головой и, грустно вздохнув, принялась ощипывать листья тамарикса, давая тем самым, судя по всему, понять, что «не о чем ей боле со мной разговаривать».

Округлив глаза, я перевела взгляд на «победителя». Тот вдруг вытянулся по струночке, выпятил тощую грудь, и объявил:

— Вот! Пришел служить тебе верой и правдой, госпожа берегиня!

И сложился пополам, меня при этом правой рукой по траве, словно веником, ну или метлой.

Ничего не понимающая, растерянная я захлопала глазами.

— Ты чего?.. — подозрительно уточнила я.

«Точно, пакость какую-ту очередную задумал!» — была уверена я.

— Низко кланяюсь, — объяснили мне, продолжая, собственно, низко кланяться.

— Зачем? — еще более подозрительно уточнила я, не решаясь переступить порог собственного же двора.

— Так чтоб служить взяла! Ну… то есть… из почтения! — объяснили мне.

— Ннне надо! — всё более и более убеждаясь, что неспроста, ох неспроста, он комедию разыгрывает, попросила я. И уточнила, чего, собственно, мне не надо: — Не надо мне ни службы, ни почтения! Просто… уходи! — и пальчиком показала, куда уходить и даже услужливо калитку открыла.

Ага, сейчас! Вместо того, чтоб уйти, пранкер этот, чтоб его!.. подобно герою дешевого балагана, рухнул передо мной на колени и заломил руки!

И это же сделала и его коза! Да-да, натурально, подскочила к нему и рухнула… не переставая при этом жевать.

Разница была лишь во взгляде. Первый смотрел на меня умоляюще-укоризненно, а вторая — просто очень-очень укоризненно, мол, и откуда я такая взялась на её голову?! Из-за меня ни её рогам, ни ногам покоя нет!

Злостный же пранкер меж тем с отчаянием и надрывом вопил:

— Госпожа берегиня! Не гоните! Служить буду! Верой и правдой! Живота своего не пожалею! Хошь, могу клятву на крови дать! Или душой поклясться!

— Ме-ээээээээээээ! Ме-ээээээээээээ! Ме-ме-ме-меээээээээээээээ! Ме-ме-ме-меээээээээээээээ! — вторила ему коза.

«Да они надо мной не просто издеваются, а в маниакально-извращённой форме!» — Еще больше разозлилась я.

— Не надо клятв, — попросила я и снова указала пальцем на открытую калитку. — Просто уходи, — и пальчиками показала, мол, ножками уходи.

Но мои мучители продолжали стоять на своем. В смысле, на своих коленях.

— Госпожа берегиня, ты просто счастья своего не понимаешь, я ж полезный! Я и дров наколю, и воду принесу! И избу подмету! И козу подою!

— Ме-ээээээээээээ! Ме-ээээээээээээ! Ме-ме-ме-меээээээээээээээ! Ме-ме-ме-меээээээээээээээ! — поддержала его коза.

— И до бешенства доведу и с ума сведу, — сквозь зубы процедила я. — Спасибо! Но я все сама! В смысле и дров наколю, и воду принесу, и избу подмету, и козу… Козы у меня, славу богу, нет, так что, просто… уходи! — и снова пальчиком показала, куда уходить и калитку пошире открыла.

Ага, сейчас!

— Как нет?! — удивленно возопил мой мучитель. — А Грета?!

— Ме-ээээээээээээ! — подтвердила коза и, широко раскрытыми глазами, в высшей степени возмущенно-укоризненно на меня посмотрела. Мол, ну ты мать вообще! Вообще совести у тебя нет! Я же вот она! И я — самая, что ни на есть, настоящая коза!

И тут я поняла. Это не розыгрыш, а развод! И разозлилась еще больше…

— Вон! — в очередной раз указав пальцем направление, потребовала я. Да, грубо, но у меня был тяжелый день и нервы не железные.

— Нет! — упрямо заявил малец, прижимая к себе козу.

Коза согласно кивнула, прижавшись к мальчишке и придав морде выражение жертвы тяжкого и жестокого избиения.

И я сдалась…

— Сколько? — устало поинтересовалась я.

— Что сколько? — удивленно моргнув, переспросил мой мучитель.

— Ме-эээ?! — слегка склонив голову набок, округлила глаза коза.

— Сребня хватит? — уточнила я и сразу же предупредила: — О золотом даже и не заикайся! Бери сребень и вали отсюда, пока я добрая! Или я всё-таки пожалуюсь шерифу!

Пацан округлил глаза и прижал свободную руку к груди, изображая смертельную обиду:

— Да ты что, госпожа берегиня! Так вот ты оказывается, что думаешь! Это ж в прошлом было! И вообще то шутка была! А вообще мы с Гретой честные и работящие!

— Ме-ээээ! — подтвердила коза с самым честным видом.

Я тяжело вздохнула и, как стояла за калиткой, так и села. А что? Травка мягонькая, а я устала.

— Честные, значит, — снова вздохнула я.

— Ага! Ме-эээ! — в унисон заверили меня честные.

— И работящие, — еще раз вздохнула я.

— Ага! Ме-эээ! — снова в унисон заверили меня работящие и ожидающе уставились на меня.

И выражение лиц, что у первого, что у второго… ясно говорило: «Ура! Мы её уломали!»

— Нет, — отрицательно покачав головой, удивила я их. — Второй раз на те же грабли — извольте!

— Какие грабли, госпожа?! — мальчишка часто захлопал глазами и даже с колен свалился на задницу. — Я честно пришел на службу наниматься! Клянусь козой!

Коза ошарашенно повернулась к нему и заморгала, явно не готовая к такой жертве с его стороны.

Поняв, что надо мной всё же жестоко издеваются в извращённой форме, я в очередной раз тяжело вздохнула, закатила глаза к небу, мысленно обратилась к высшим силам с кратким «за что?!» и поинтересовалась:

— Почему я? Что я тебе сделала плохого?

Мальчишка вновь прижал руки к груди.

— Госпожа берегиня, это не вы, а я! — с отчаянием в голосе в очередной раз заверил он.

— Ме-ээээ?! — укоризненно уточнила коза.

— Точнее, мы! — тут же поспешно поправился мальчишка, легонько хлопнув Грету по боку. — Меня и Грету в море укачивает! Сильно! Аж зелёные становимся! И потому тятька сказал, чтоб мы работу себе на суше искали!

— Ме! — подтвердила коза с трагичным видом. И даже покачнулась при этом слегка — для пущей убедительности, очевидно.

— И ты пришел ко мне… — с очередным вздохом кивнула я и повторила свой вопрос: — Почему ко мне? Почему я?

Мальчишка расплылся в улыбке, словно это был самый очевидный ответ в мире:

— Так вы добрая и у вас пекарня скоро откроется, а я печеньки люблю! Особенно с корицей!

— Ме-эээээ! — подтвердила коза и в знак полной солидарности с хозяином смачно причмокнула.

Неужели тоже к печенькам с корицей неравнодушна?

— Вы серьёзно? — только и смогла выдавить я.

— Ещё как! Меэээ! — горячо заверили меня. Так горячо, что аж подпрыгнули на месте. Оба. Первый на радостях отбил задницу, а вторая… чуть не снесла рогами с петель калитку.

— Вы не пожалеете! Вот увидите!

— Я уже жалею... — мрачно пробормотала я, глядя на слегка покосившуюся калитку.

— Ме-эээ... — виновато потупилась коза.

— Потрясающе, — вздохнула я, — просто потрясающе.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. В моих глазах плескалась усталость, в их…

Я прижала ладони к лицу и возвела очи к небу.

И ведь не выгонишь с такими вот, прям как у мультяшных щенков полными надежды и мольбы умильными глазами.

— Ладно… — протянула я обречённо. — Если твой отец подтвердит твою историю… Ладно. Но! — подняла я вверх указательный палец. — Одно слово про похищение или выкуп — и я сдам вас шерифу!

— Есть, госпожа берегиня! — радостно отрапортовал мальчишка. — Спасибо, госпожа берегиня! Вот увидите! Вы не пожалеете!

— Ме-ээээ! — подтвердила коза, радостно подпрыгнув на месте и приземлившись копытом на цветочный горшок.

Горшок хрустнул. Я вздохнула и закрыла глаза.

Дэмиан и Ройс проговорили почти до полуночи — порой углубляясь в детали и тонкости, которые, на первый взгляд, казались незначительными и далекими от темы их разговора. Но чем дальше разворачивалась беседа, тем больше появлялось вопросов и тем яснее становилось, что даже мелочи могли оказаться ключевыми для понимания истиной сути происходящего.

Обстоятельность Ройса и цепкость ума Дэмиана отлично дополняли друг друга и поэтому их беседа лилась не рекой, а постоянно закольцовывалась, возвращаясь к одним и тем же узловым точкам, пытаясь нащупать нечто, что ускользало при первом упоминании. То, что начиналось как уточнение, перерастало в новое ответвление, за ним тянулось ещё одно, пока наконец в итоге они шаг за шагом не извлекали из глубин своей памяти и вороха догадок важнейшие куски головоломки. И каждый раз им казалось — что еще чуть-чуть и они получат полную картину! Но… тут же всплывала очередная деталь, противоречие или тонкость, требующая пересмотра сказанного и разговор вновь закручивался по спирали, заставляя их посмотреть на уже обсужденное под новым углом зрения или же и того хуже, обрушивая их прежние выводы и вынуждая их строить новые догадки.

Они так увлеклись, что легко могли бы проговорить и до самого рассвета — если бы за временем не следила «высшая инстанция».

Лилиан возникла в дверном проёме с таким видом, словно она была не больше, не меньше, а наместницей небес.

Скрестив руки на груди, она с укором покачала головой, бросив на мужчин взгляд, громче всяких слов говоривший: даже и не пытайтесь!

— Беседа окончена, господа, — сухо сообщила она, одарив мужа и гостя многозначительным взглядом. — И это не просьба. Мне всё равно, сколько тёмных тайн вы ещё не успели обсудить. Больному нужен сон.

Больной приподнялся на локте, и на правах того, что он больной, подумал было…

Нет, не возразить (Ага, щчас! Не настолько он был рисковый), выпросить еще полчасика.

Но, встретившись с взглядом «наместницы небес», которая при этом…

Мило, даже, можно сказать, ласково улыбалась, передумал.

Целитель Уэст вот также улыбался перед тем, как вкатить ему слоновью дозу целительского сна.

— Отдыхать, так отдыхать, — помня о том, что у него на эту ночь есть еще планы, примирительно поднял он руки и спустил ноги с дивана. — Утром продолжим, — вопросительно посмотрел он на хозяина дома.

Тот почесал затылок.

— Утром… — Ройс зевнул в кулак, размышляя над тем, может ли он отложить или перенести какие-то из запланированных на первую половину дня дел. — Утром у меня совещание по поводу строительства новой пристани и укрепления склона над южной дорогой. После последнего ливня со склона сошёл камнепад, и обломки скал перегородили путь каравану с зерном. Груз уже, слава богам, вытащили, но дорогу нужно расчистить и укрепить.

— И на совещании вряд ли обойдутся без вас и отложить тоже не вариант. Тем более, накануне выборов, — понимающе кивнул Дэмиан.

— Не обойдутся, — подтвердил Ройс, отрицательно покачав головой, — и отложить не вариант, но… вряд ли кто-то будет против, если я приглашу вас на совещание, — задумчиво проговорил он и посмотрел на «важную шишку»: — Как вам такой вариант?

Дэмиан усмехнулся и уточнил:

— Зависит от того, что вы имеете в виду под словом совещание. Если это будет препирательство между архитектором… — Дэмиан выразительно поморщился, — … защитниками горного ландшафта, которые при одном упоминании об укреплении склонов хватаются за сердце, а при виде лопаты начинают читать заклинания против вмешательства в природные процессы, и дорожными службами… то я, пожалуй, лучше останусь в постели и буду изображать тяжело больного.

Ройс усмехнулся:

— Почти угадали. Архитектор будет — и он у нас брюзга редкостной… гммм, мягко выражаясь, эксцентричности: то у него не тот тип камня, то его вдохновение ушло на перерыв, то мрамор не поёт ему серенады. В той же степени одарена гммм… редкостной эксцентричностью и глава общества охраны природного ландшафта. Мадам Десмонд уверена, что каждый камень в горах обладает духовной ценностью и имеет священное право на неприкосновенность. Не менее колоритной личностью является и наш начальник путевой службы, мастер Тарник, так что уверяю вас скучно не будет! Кроме них на совещании также будут главы торговых гильдий, владелец причала, шериф Конрад и… — он сделал драматическую паузу, — Каспар Старбридж собственной персоной.

Дэмиан заинтересованно хмыкнул и прищурился:

— Как интересно… — заметил он.

— Не то слово «интересно», — скривившись, словно съел что-то несвежее, тяжело вздохнул мэр.

Дэмиан понимающе улыбнулся.

— И в какой роли он там будет? На правах кандидата в преторы?

— Формально — главы гильдии банкиров, а неформально… — Ройс в очередной раз тяжко вздохнул, — в роли самопровозглашённого эксперта по любому вопросу, какой только будет обсуждаться на совещании.

— То есть, я смогу не только послушать и понаблюдать за господином Старбриджем в его, так сказать, естественной среде обитания, но и поспорить? — усмехнулся Дэмиан.

— Сможете, сможете! — напомнила о себе «высшая инстанция». — Но завтра, а сейчас отдыхать!

— Слушаемся и повинуемся! — заверил за обоих Дэмиан, вставая с дивана.

— Я провожу вас в вашу комнату, — улыбнулась ему Лилиан.

Они вышли из гостиной, и коридор встретил их мягким светом ночных ламп. Дэмиан шагал рядом, стараясь не обращать внимание на слабость и на то, что каждый его шаг, отдавался глухой тягучей болью в груди и желудке.

К счастью, идти было недалеко и уже через десять шагов хозяйка дома распахнула перед ним дверь его комнаты.

— Я выбрала для вас комнату, окна которой выходят в сад. Близнецы начнут строительство шалаша только в половине восьмого утра, а рыбаки выходят в море в пять, а то и четыре часа утра, — объяснила она свой выбор.

Дэмиан заверил, что комната ему очень нравится.

Ему ответили светлой улыбкой и, пожелав спокойной ночи, закрыли за ним дверь.

Комната встретила его полумраком и легким ароматом спелых груш и яблок, проникавшим сквозь приоткрытое окно. Всё здесь будто дышало уютом: приглушенный свет магических светильников, добротная деревяная мебель, пушистый ковёр у кровати, тёплые тона текстиля и мягкое кресло у окна, словно специально поставленное для вечерних раздумий в тишине.

Дэмиан прошёл к креслу и медленно, осторожно, чтобы не задеть больное место, опустился в него. Выдохнул, позволяя себе наконец-то расслабиться.

— А мне этот городок начиняет нравится, — усмехнулся в его мыслях Грейв. — Особенно жена мэра.

— Ещё бы она тебе не нравилась! Она спасла тебя от моего гнева! — фыркнул Дэмиан. — Где, к слову, сова?! Вернулась в лагерь?

— Да, вернулась, — ответил Грейв. — И нет, она не засветилась. Её никто не видел. И да, она уверена, — предупреждая последующие вопросы шефа, заверил он.

— Будем надеяться, что так это и есть, — проворчал Дэмиан. — Ладно, про то, как прошел мой день, ты знаешь все, докладывай как прошел ваш?

— Хорошо. Даже, можно сказать, отлично. Давно мы так не отдыхали. Воздух свежий. Вид с вершины горы такой, что закачаешься. Погода отличная, ящерки в траве шуршат, артефакты ловят помехи… — протянул Грейв с ленцой. — В общем, идиллия. И потому нет ничего удивительного в том, что не мы одни ею наслаждаемся.

Дэмиан заинтересованно приподнял бровь, потом вспомнил, что Грейв его видеть не может и уточнил:

— В смысле? И, пожалуйста, без твоих шуточек, прибауточек… Я устал. И у меня рана открылась, и мне прописали покой, так что прошу пожалей меня: максимально коротко.

— Если максимально коротко, то мэр ваш прав, дело в эферитах, — браво отрапортовали в ответ и замолчали, давая тем самым понять, что доклад окончен.

Дэмиан закрыл глаза и угрожающе прорычал.

— Грейв…

— Так сам же попросил максимально коротко! — фыркнул в ответ хохмач.

Дэмиан тяжело вдохнул.

— А теперь я прошу поконкретней!

— Если конкретней, то в одном из ущелий, на восточном склоне, мы заметили активность. Замаскированную. Осторожную. Тропы явно тщательно маскируют после каждого прохода, но кое-где всё равно просматриваются следы. Породу выносят понемногу, небольшими партиями, чтобы не привлекать внимание обвалами или камнепадами. На входах в шахту — чары отвода глаз, сделанные толково и обстоятельно. Вентиляционные отверстия перекрыты маскировочными сетками под цвет скал. А ещё там странный, магический фон — то ли от пробных выработок, то ли от установленного оборудования. Явно не новички, знают, как правильно подобраться к залежам, чтобы не вызвать сдвиг породы. Пока осторожничают, работают только по ночам (по крайней мере, сегодня начали только с заходом солнца), работают тихо, — сообщил Грейв, в голосе которого больше не было насмешки. Тон его был сухим и даже несколько напряженным.

Дэмиан выпрямился в кресле, тяжело втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Боль в боку отозвалась горячей волной под рёбрами.

— Ты хочешь сказать, что они уже добывают эфериты? — уточнил он, сдерживая и рвущийся из груди стон, и изумление, хотя и знал, что Грейв улавливает всё — от его физического состояния до его настроения.

— Судя по тому, что мы увидели, да, — подтвердили ему. — Пока, думаю, они по большей части прощупывают жилу. Но всё говорит о том, что это только начало. Подготовка идёт полным ходом. Искривлённый магический фон явно указывает на то, что в пещерах припрятано довольно серьезное оборудование.

Дэмиан нахмурился и уточнил:

— Что значит полным ходом?

— Я не геомаг, но, судя по количеству перемещенной породы, они готовы перейти к активной фазе в любой момент, как только получат отмашку.

— Кто они, скольких вы засекли? — уточнил Дэмиан.

— Минимум девятеро. Все под чарами отвода глаз и заклятиями невидимости, так что считали по косвенным признакам: всплески магии, деформация воздуха, следы на грунте. Пятеро из них заняты разработкой жилы. Трое на шухере: патрулируют периметр, ставят метки, обновляют охранные чары. И ещё маг с ними. Этот держится особняком. Не вмешивается, не приближается.

— Маг земли? — предположил Дэмиан.

— Нет, боевой.

Дэмиан нахмурился.

— Вас не засек? — на всякий случай уточнил он.

— Обижаешь, шеф! Мы же ж профессионалы! — нарочито оскорбленно отозвался Грейв.

Дэмиан чуть изменил положение тела, чтобы сбросить нарастающее напряжение в боку, но движение только усилило боль. Скривившись, он досчитал до трёх, прежде чем вновь заговорить:

— Знаю, что профессионалы, но все равно поосторожней! — проворчал он, вновь поморщившись. — Не спугните! Держитесь поодаль. Наблюдайте. Фиксируйте все их передвижения и контакты. Но не приближайтесь!

— Принято, шеф. Пока просто собираем информацию. Ещё какие-то задания будут? Может в лес прогуляться? — уточнил Грейв.

Дэмиан задумался и согласился…

— Правильно мыслишь, но начать нужно с поляны с пентаграммой, а искать её самим — зря терять время. Да и место остановки кареты тоже не помешало бы осмотреть в первую очередь. Я завтра попрошу мэра или шерифа прогуляться по этим достопримечательным местам вместе со мной, ну и ты с Призраком и Арканом типа с нами.

Призрак, он же Лорен Астерион управлял тенями. Специализация и способности: маг смерти, теневая маскировка и теневая мимикрия (в тени Призрак может становиться невидимым сам и укрывать полог невидимости других), проникновение (как и тень обладает способностью проникать в замкнутые и защищенные магией пространства).

Аркан, он же Вейлан Торн — аналитик, артефактор, проклятийник и знаток древних ритуалов. Обладает редкой способностью к нейтрализации и абсорбции чужих чар, в том числе и нестабильных. Специализация: чувствительность к аномалиям, выживание в экстремальных условиях, рунические заклинания, магия анализа.

— Под «типа», ты подразумеваешь, чтобы мы держались поодаль и не попадались вам на глаза? — уточнил Грейв и заметил. — Я думал, ты им доверяешь.

— Доверяю, — подтвердил Дэмиан. — Но-о… — задумчиво протянул он и, пока тянул, передумал. — Ты прав, они оба не из болтливых и им будет спокойнее, если они будут знать, что я прибыл не один.

Юного супер-переговорщика, владельца козы Греты и теперь уже моего нового сотрудника, как выяснилось, звали Ивко. И был он младшим сыном местного рыбака.

Высокий, плечистый, с загорелым лицом, сильными руками и мозолистыми ладонями, привыкшими к рыбацким сетям Ильмар Краюк владел одной из самых больших лодок в бухте — крепкой и основательной, с гордым именем «Серебряная чайка».

Кроме Ивка, у Ильмара Краюка было ещё трое сыновей — рослые, крепкие, с выгоревшими на солнце волосами они во всем походили на отца. Все трое с детства ходили в море, ловко управлялись с оснасткой, знали повадки местной рыбы, могли по одному взгляду на небо предсказать погоду точнее любого барометра и искренне любили море и рыбалку.

А вот Ивко…

Ивко от этой славной рыбацкой династии откровенно выбивался.

Худощавый, нескладный, с глазами в пол-лица и тонкими запястьями, он выглядел так, будто родился не на берегу, а где-нибудь в библиотеке при монастыре. Морская качка сводила его с ума уже на пятой минуте плавания, сети путались у него в ногах, а от одного запаха свежей рыбы у него заметно зеленело лицо.

— Ну не его это, — с откровенным сожалением в который уже раз вздохнул Ильмар. — Сначала думал, перерастёт, втянется… Мы ж не сразу на промысел его потащили. Сначала — на берегу помогал: сеть распутать, вёдра подать, наживку приготовить. Вроде ничего получалось. Ивко он вообще хороший мальчуган, старательный… Но стоит лодке только отойти от берега — всё. Стоит, как свечка, бледный, руки дрожат, ртом воздух хватает.

Мы все же рискнули. Взяли его как-то в короткий рейс — ну, чтоб понемногу привыкал, без выхода в открытое море. Всё-таки бухта, вода спокойная… Думали, справится. Но не успели отойти от берега, как его начало подташнивать. Сначала держался, старался не подавать виду. Потом сел в угол в обнимку с ведром: сам бледный, глаза стеклянные и так до самого возвращения на берег и просидел, извергая нутро в ведро.

Мы, конечно, посмеялись. Но Тея, это женка моя, мать Ивко, сказала — всё, довольно, над ребенком издеваться! И забрала его себе в помощники. И вот козу еще купила! Что б, мол, у старшеньких лодки, а у него коза.

И всё бы ничего — матери помогает, дело нужное. Но пацан же ж ведь, а не девчонка, чтоб возле мамкиной юбки крутиться! Другие мальчишки так: кто с отцом в море уходит, кто к кузнецу в подмастерья, кто на лошадях скачет, кто по деревьям лазает, да яблоки в соседском саду таскает, кто с рогаткой упражняется. А Ивко… то стирка у него, то уборка, то козу подоить, то кур покормить…

И мальчишки принялись подтрунивать: «Эй, Ивко, а ты косу уже заплёл?», «Эй, Ивко, а козе бантики повязал?», «Домовитая ты наша, может, и нам рубашки постираешь?», «Ты это, Ивко, когда замуж пойдёшь, позови — мы погуляем!», «Смотри, красавица, юбку не испачкай! А то мамка заругает!»

Да и парни постарше — те тоже, молодые ж еще дурные, им лишь бы поржать, вот и затравили мальца до того, что он стыдиться стал того, что матери помогает, — тяжело вздохнул рыбак. — Так что, госпожа берегиня, если вы его возьмёте, мы с женой вам век благодарны будем. Парень он не ленивый, сообразительный! И мамка его не только козу доить научила, но и пироги печь и прочую снедь готовить.

Я не то, чтобы была против, просто посчитала своим долгом напомнить:

— Но я как бы тоже не мужским делом занята…

Мой собеседник всплеснул руками и даже задохнулся от переполнивших его эмоций:

— Ну, сравнили тоже! Вы ж берегиня! Это ж совсем другое дело! Вы ж… вы ж при деле важном и силы уважаемой! Его не дразнить будут, что он с мукой да тестом, а наоборот, завидовать! Это ж почти как подмастерьем у магика быть! Только лучше!

— Так прям и лучше? — уточнила я, скрыв под иронией удивление. — Чем же?

— Как это чем?! — рыбак изумленно округлил глаза и снова всплеснул руками от избытка эмоций. — Да у вас же ж не пекарня будет, а святилище! У нас тут все знают, что у берегини выпечка — не просто вкусная, а с магией! Она и настроение поднимает, и удачу в делах приносит, и силы дает и болезни лечит. Но не всем, а только тем, кто берегиню искренне чтит. Кто с уважением к ней, с добром, кто благодарен — тому и польза, и благодать. А кто с насмешкой да со злом — тому, как говорится, мука мукой и останется.

Он понизил голос и торжественно-доверительно добавил:

— Потому как магия ваша — особая. Она самими богами вам дадена. А боги они обид не терпят. Кто их чтит, тот и защиту получает, и поддержку. Так что если Ивко у вас служить будет, это все равно, что он богам служить будет. А это благословение. Это почёт. И звать его будут не «маменькиным сынком», а помощником берегини! А это, — поднял он вверх палец, — две большие разницы!

Я едва удержалась от того, чтобы не уставиться на него с раскрытым ртом: «Правда, что ли? Ух ты!»

— Эм-м… спа-асибо за… добрые слова и за доверие, — пробормотала я, сделав себе мысленную «зарубку»: уточнить у мэра, действительно ли выпечка берегинь такая особенная или это просто местное суеверие. — Но пекарня еще…

— Так Ивко и белить, и красить, и полы мыть умеет! — не дав мне договорить, сообщили мне и тут же одновременно и поставили перед фактом, и атаковали вопросом: — Во сколько ему завтра быть? И где? Возле пекарни? Или у маяка?

— У пекарни. В десять утра, — ответила я, решив, что сопротивляться бурному энтузиазму, себе дороже. Вот уж воистину яблочко от яблоньки (если бы я умела так вести переговоры, цены б мне не было в базарный день).

— Будет, как штык! — заверили меня, затем поклонились, попрощались и ушли, оставив после себя лёгкий запах моря и ощущение, что меня только что ловко обвели вокруг пальца, не просто спихнув на меня воспитание проблемного подростка, но еще и обязали платить ему за то, что я его буду воспитывать!

Закрыв за отцом Ивко калитку, я на несколько минут задержалась во дворе, любуясь и наслаждаясь… Солнце уже опускалось к линии горизонта, окрашивая воду в море в оттенки расплавленного золота.

Ветер с залива дул теплый, влажный и терпкий — с запахом водорослей, соли и чего-то ещё... чуть горьковатого, как эхо воспоминаний.

Маяк за моей спиной отбрасывал длинную тень. Стены сияли свежей побелкой — в отличие от пекарни, маяк сам её подновлял. Свежеокрашенные ставни не скрипели, плиты у крыльца лежали ровно. Трава была аккуратно подстрижена — ровно настолько, чтобы босым ногам было мягко. Кусты благоухающей лаванды и пышно серебрящегося шалфея вдоль дорожки к калитке, несмотря на отличный аппетит Греты, были ровными, как по линейке: ни одной ломаной или торчащей невпопад ветки.

Не дом, а мечта!

И всё же я скучала по бабушкиному дому…

По покосившемуся крыльцу, на котором летом всегда стоял таз с ягодами.

По скрипучим половицам, от которых нельзя было утаиться — даже если идти очень-очень медленно и на одних только пальчиках.

По неровной дорожке из плитняка, где между камней упорно лез пырей, сколько бы бабушка его ни выпалывала.

По бабушкиной улыбке.

Но…

Бабушки давно уже нет. А я…

Я вздохнула.

Моя новая жизнь по-прежнему казалась мне ненастоящей.

Она мне нравилась. Но она была слишком уж волшебной — во всех смыслах слова — чтобы быть правдой.

Чтобы быть реальной.

Чтобы не быть сном.

Я снова вздохнула.

Ладно. Живем дальше. Ну или спим. Или галлюцинируем.

Развернулась, поднялась по ступеням… Дверь, как и обычно, отворилась при моем приближении сама. Мягко, с чуть уловимым щелчком, в котором мне всегда слышалось, радостное приветствие.

Внутри было тепло и сухо. Свет из окон падал полосами на вычищенный до блеска деревянный пол. На стене, рядом с лестницей, висел благоухающий душицей и зверобоем венок из сушёных трав — которого, я точно помнила, утром еще не было.

Гостиная встретила привычной тишиной: кресло у камина, стопка книг на столике, плед, который утром был небрежно брошен, теперь же лежал аккуратно сложенным.

Я скинула сандалии, поздоровалась с пустой комнатой, поблагодарила за доброту и заботу духа маяка, как я его звала про себя, и направилась вверх по винтовой лестнице.

На кухне меня приветствовал пряный запах ромашки и липы, который источала чашка заваренного аккурат к моему приходу теплого чая.

Я взяла чашку и поднялась в спальню, которая встретила меня уже не золотым, а мягким, сливочным светом. Окно было приоткрыто, и в комнату втекал запах моря и тонкий шелест волн.

Я присела на край кровати и сделала глоток.

Сон это или не сон — на вкус чай был настоящий. Кровать на ощупь — мягкой. Под ногами — тёплый ворс ковра. На пальцах остались въевшиеся в кожу следы краски и извести. Плечи тянуло, ноги гудели — тупой, неприятно ноющей мышечной болью, какая бывает только после очень насыщенного физической работой трудового дня. Такой, например, как ремонт в пекарне. А потому, решила я, даже, если я сплю, отдых мне все равно нужен, и легла спать.

На следующее утро, несмотря на то, что, я как и обычно, пришла в пекарню в половине десятого, меня уже ждали.

Нет, не Лилиан и София, а… вальяжно развалившаяся на солнышке Грета.

Впрочем, увидев меня, она тут же подпрыгнула, встала по стойке «смирно» и заблеяла — точно с такими же интонациями, как если бы рапортовала:

«Здраю-желаю, товарищ командир! Объект доставлен и находится под охраной!»

— Принято, ефрейтор Грета, — улыбнулась я. — Ну и где? Ты уверена, что не потеряла своего подопечного? — скользнув взглядом по улице и не найдя Ивко, насмешливо поинтересовалась я.

Коза посмотрела на меня с тем надменно-покровительственным выражением на морде, с каким смотрят на «особо одаренных», и кивнула на приоткрытую дверь пекарни.

«Сказал ж, под охранной! Чем ты слушала?» — говорил её взгляд.

Я удивилась, потому как искренне, но как теперь выяснилось, совершенно наивно полагала, что без моего приглашения путь в пекарню для всех заказан. Но факт приоткрытой двери, из-за которой как раз выглянул конопатый, наглый, довольно скалящийся во все зубы, мордельник, был, в прямом смысле слова, налицо.

Я непроизвольно уперла руки в боки. Не знаю, каким при этом было выражение моего лица…

Я не то, чтобы расстроилась или разозлилась, скорее обиделась. Нет, не на взломщика, на дверь пекарни за то, что та позволила себя взломать. И да, я знаю как это звучит. Но к хорошему, как известно, быстро привыкаешь.

Ивко проникся моим настроением мгновенно. Широкая улыбка сползла с его мордашки и он поспешил заверить.

— Я не хотел! Я хотел вас дождаться на улице, чес слово! Она сама! — широко открывая передо мной дверь, сообщил он. На голове его красовалась повязанная на пиратский манер косынка (моя!), а в руках он держал веник, которым, судя по пыли, которой он меня обсыпал, взмахнув им, он уже вовсю орудовал.

— Я просто стоял, вас ждал, а она… — кивнул он на дверь, которая при этом обиженно скрипнула, явно давая ему понять, что она была о нем лучшего мнения, а он оказался предателем!

Ивко «дружескому» предупреждению внял и тут же изменил показания: — Мне просто интересно стало. Я только на минутку. Заглянул и все. И, чес слово, ничего не трогал!

— Ииииик? — «Уверен?» — насмешливо поинтересовалась дверь.

Ивко перевёл взгляд на улику, которую держал в руках, и которая сдавала его с потрохами, и покаялся:

— Разве что веник. Я просто это… решил, что раз я все равно уже вошел, займусь делом.

Грета одобрительно замекала, сообщая своему подопечному, что она им гордится. При этом на меня она косилась откровенно-укоризненно, явно давая понять, что и я, по её, авторитетному мнению, тоже должна, если не гордится им, то ценить.

— Ииииик! — поддержала её своим авторитетным мнением также и дверь.

— Это… ты правильно, — вздохнув, сдалась я под всеобщим давлением. И мне даже немножко стыдно стало. Малец хотел как лучше. И даже дверь это поняла, а я… — Это ты молодец. Ну что ж, раз ты уже начал тут хозяйничать, вводи в курс дела!

— Ме-ееее! — напомнила о себе Грета. «Я вам не сторожевая собака и не швейцар, чтобы вход сторожить!», — говорил её укоризненный взгляд.

И она снова была права. Коза на входе в пекарню — это слишком даже по меркам моей новой, не совсем нормальной жизни.

— Как насчёт заднего двора? — предложила я ей. — Тебе там понравится. Там чудесный сад.

И я ничуть не кривила душой.

Задний двор был ещё одним подаренным мне этим миром чудом — прямо от крыльца «черного входа» вели выложенные неровным камнем тропинки, местами поросшие мхом и сбившимися в кучу листьями. По обе стороны дорожек — фруктовые деревья: низкорослые яблони с ветвями, так и норовящими стукнуть по лбу своими сочными плодами, груши с бархатистыми боками, сливы, что низко склонилась к пышно разросшимися под ними кустам малины, ежевики, крыжовника и красной смородины — плоды, которых висели тяжёлыми каплями, терпеливо ожидая, когда же их наконец сорвут и приготовят из них пироги или десерты. Тут и там также алели островки клубники, пестрели ярко-зелёные, нежно-розовые, розово-лиловые, бледно-пурпурные и фиолетово-синие пятна мяты, мелиссы, душицы, шалфея, тимьяна и много чего прочего.

Грета испытывающе посмотрела на меня, затем задумчиво, приподняв верхнюю губу, обвела взглядом место своей настоящей дислокации, размышляя очевидно над тем, стоит ли ради сада менять должность начальника охраны на должность садовника.

— Там не только сад, но и много вкусных трав, — добавила я аргументов, помогая принять ей решение.

— МЕ-Е-Е-Е! — «Вот с этого и надо было начинать!» — вскинув голову, поучительно провозгласила коза и с достоинством, которым может похвастаться далеко не каждая особа королевской крови, прошествовала в придерживаемую мной для неё дверь в торговый зал пекарни.

В зале все еще шел ремонт, поэтому пахло в нем, отнюдь не розами, а сырой штукатуркой и свежей краской. Вдоль стен громоздились мешки с цементом и шпаклёвкой, пол был застелен клеёнкой, а потолок наполовину выкрашен. В углу стояли коробки с ещё не распакованными светильниками и стопка досок, которым еще только предстояло стать прилавком и витринами.

— Бе-еее! — оценила увиденное коза. Да, да. Именно «бе-еее», а не «ме-еее».

И ведомая указателем — в лице Ивко, распахнувшего перед ней дверь на задний двор — с надменным и слегка брезгливым видом покинула сие недостойное её благородной и тонко чувствующей особы место.

Дорожка из мшистого камня встретила её глухим шелестом под копытами. Вдохнув утренний воздух, пронизанный терпким ароматом шалфея, мяты и ещё чего-то, коза остановилась между кустами малины и смородины, неодобрительно покосившись на первый, ткнулась мордой во второй — понюхала, не вдохновилась, фыркнула.

Окинула взглядом свои новые владения, обнаружила тимьян. Втянула носом аромат, сделала несколько шагов по направлению к пряной заросли, осторожно отщипнула. Прожевала. Задумалась.

— Ме-е-е, — «не мое» в конце концов решила она и направилась в глубь сада, привлеченная по-видимому запахом мяты и мелиссы и вдруг резко застыла.

Уши у неё встали торчком. Хвост дернулся. Голова взвилась вверх, как у лани в минуту смертельной опасности.

Мгновение она стояла, вытянув шею, будто статуэтка настороженного божества — и только потом медленно, осторожно, на негнущихся ногах, приблизилась к кустам.

Резко фыркнула. Ещё раз. Затем, возмущённо и резко, громко выдохнула сквозь ноздри:

— Брррпф!

Дернулась назад, подпрыгнула всем корпусом, ткнулась боком в ствол яблони, зацепившись рогом за ветку сливы, и выдала гортанное:

— МЕ-Е-Е!!! — на сей раз не снисходительное, не поучающее, а панически-возмущённое.

Отскочила, крутанулась, оглянулась на меня с выражением на лице: «Это что такое?!! Я вас спрашиваю»:

— МЕ-Е-Е-Е-Е-Е!!!

— Ну что опять?! — раздраженно закатила я глаза. — Ивко, твоя коза, вот ты… с её нервическими припадками и разбирайся, а мне некогда! У меня ремонт!

Ивко был уже тут как тут. То есть, рядом со своей припадочной подругой.

— Ээээ… госпожа берегиня?.. — дрожащим голосом отозвался тот и посмотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых читалось не удивление, а… ужас?.. Нет, скорее все же в глазах мальчишки плескалась смесь потрясения и затаённого восторга — как у того, кто внезапно увидел нечто одновременно и пугающе-жуткое, и завораживающее. Собственно, и голос его дрожал тоже не от чистого ужаса, а от смеси восторга с потрясением. — Простите, конечно, но вы неправы. Гретта не припадочная. Просто, как и все женщины, тонко чувствующая… Вы, я уверен, отреагируете так же, когда это увидите, — кивнул он на пышные заросли тимьяна, соцветья которого, очевидно так и не сумев определиться с любимым цветом, пестрели переливами сирени, розы и пепельной лаванды.

Уверенная, что на сей раз меня уж точно разводят, чтобы знатно повеселиться за мой счет, я закатила глаза, цокнула языком и рванула по направлению к кустам, которые минутой ранее Грета «освятила» своими ритуальными плясками.

И уже на полдороги застыла, как вкопанная.

— Не может быть! Мне кажется! Конечно же, мне кажется! Это просто… платье! Его ветром сюда занесло. Да-да. Кто-то повесил платье сушиться на улице, и его сорвало ветром — занесло на мой задний фон. Ну а то, что цвет платья слишком знакомый… Так, мало ли — может, в этом мире лавандовый очень популярный цвет…

Пристально вглядываясь, я подозрительно сощурила глаза.

Хммм… А не проделки ли это моего нового работника?! Конечно же! Ветром. Ха! Вот каким ветром! И главное, как играет! Хорош! Реально, хорош, паршивец! Так хорош, что по нему Бродвей плачет, или лозина!

Я широко улыбнулась и решительно сделала еще несколько быстрых шагов, чтобы вздрогнуть и, испытав чувство дежавю… снова застыть, как вкопанная!

Твою мать! Не-эээт!

Прижав ладонь к горлу, я пересилила себя и шагнула еще ближе, пытаясь убедить себя, что то, что я вижу лишь постановка, лишь розыгрыш…

Нет, не может быть, чтобы…

Два раза в одно место даже молнии не бьют.

Перед глазами все поплыло. А в ушах вдруг раздался ритмичный гул барабанов. Звук нарастал, пока не заглушил моего учащенного дыхания.

Я сглотнула и вскрикнула. Голос прозвучал одновременно и высоко, и сдавленно-глухо. Как бывает, когда кричишь в кошмарном сне. Вроде бы изо всех сил, вроде бы вовсю мощь легких, а из горло, тем не менее, вырывается лишь короткий слабый, жалкий полустон-полувсхлип.

Вскрикнула и тут же замолчала, залепив губы обеими ладонями.

— Нет. Только не это, — прошептала я, неверяще глядя в мёртвые глаза своей уже бывшей конкурентки, в груди которой торчал кинжал, а по лифу платья расплылось уже успевшее подсохнуть тёмное пятно — багрово-бурое по центру, с неровным, почти чёрным краем.

Проверять, дышит ли смотревшая в небо остекленевшими глазами Лаванда, не было смысла. Любому, обладающему стопроцентным зрением, было очевидно: она мертва.

— Только не это… — судорожно выдохнув, повторила я, не в силах отвести глаз от этого пятна и кинжала.

Вокруг меня в момент, словно бы все померкло: солнечное утро, яркая зелень сада, напоённый ароматами трав воздух внезапно стал тяжёлым и холодным. Кожа на руках покрылась мурашками, по позвоночнику скользнула липкая ледяная змейка.

Вот уж воистину: будьте осторожны в своих желаниях.

Нет, смерти я ей, конечно, не желала, но отомстить — хотела. И вот, пожалуйста: не прошло и суток, а я уже отомщена.

О боже! И это что же получается? Я опять самая первая подозреваемая?!

Получается, что да, — сама себе ответила я. Мотив — есть. Даже два. Алиби — нет. Всё как в прошлый раз. С той лишь разницей, что на этот раз труп я обнаружила не на своей кухне, а на своём заднем дворе. И не одна, а в компании мальчишки и козы.

О боже, Ивко! Он же совсем еще ребенок! Меня словно ударило током. Я резко обернулась, взглянув на мальчишку — и сердце сжалось в болезненный комок.

Он стоял в двух шагах от меня, смертельно бледный, по крайней мере, мне так показалось, широко раскрытые глаза безотрывно смотрят на труп, руки сжаты в кулаки и прижаты к груди.

Забыв о трупе и собственных страхах, я шагнула к нему, мягко взяла его за плечи и заглянула в глаза.

— Ивко, — опустилась я перед ним на корточки. — Посмотри на меня. Слышишь? На меня.

Он моргнул. Один раз. Другой раз. Потом всё-таки перевёл недоумевающий взгляд на меня.

Я обняла его и погладила по спине.

— Всё хорошо. Слышишь, малыш, всё хорошо. Ты в безопасности. Прости. Ни одно дитя не должно такое видеть. Никогда.

— Я не дитя и не малыш! — оскорблённо возразил паренек. — И я нисколечко не испугался! Вот вообще нисколечко! Просто… просто… я никогда раньше не видел… вот таких вот мёртвых людей. Ну, чтоб с кинжалом и кровью. Это ж… просто вау! В смысле, не вау и совсем даже не круто, что она умерла, конечно! — густо покраснев, оговорился он, осознав, что ляпнул. — Я просто хотел… хотел сказать… ну, просто, понимаете… я когда пацанам расскажу, они ж от зависти умрут! Эх… Если б я еще не растерялся и успел кинжал потрогать… Или может еще можно? — с надеждой посмотрел он на меня.

Мне даже говорить ничего не пришлось настолько красноречивым был мой взгляд.

Он тут же замолк и еще более густо покраснел.

— Я… я понимаю, я все понимаю, конечно же нельзя! Это ж такое горе. Большое горе. И печаль. Да, — тяжело вздохнул он и тоскливо уставился на труп. Точнее, на кинжал, который он забыл потрогать. И именно это обстоятельство, а не смерть Лаванды, как я подозреваю, и вызывало в нем наибольшую печаль и скорбь.

Поднявшись с корточек и потеряв опору в лице Ивко, я вновь почувствовала головокружение и слабость в коленях. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Это немного помогло, но колени всё ещё дрожали, а сад плыл перед глазами. Я прислонилась к стоявшей неподалёку яблоне и попыталась «собрать себя в кучу». Нужно было найти в себе силы, чтобы как-то пересечь торговый зал, выйти на улицу и там попросить кого-нибудь вызвать шерифа. Можно было, конечно, отправить Ивко, но, учитывая, как ему не терпелось похвастаться «находкой» перед мальчишками, выпускать его из пекарни пока что не стоило.

Я уже собиралась отойти от яблони, чтобы проверить, выдержат ли мои ноги столь «дальний путь», как вдруг услышала жизнерадостный, звонкий голос Лилиан.

— Аннееет! Ты где?!

Слава богу, мысленно выдохнула я, мне не придется ничего делать — Лилиан все сделает за меня.

— Я здесь! — с трудом выдохнула она, надеясь, что её слабый, словно бы не принадлежащий ей голос дотянется из глубины сада до торгового зала. Видимо, дотянулся, потому что через несколько секунд дверь распахнулась и на пороге возникли Лилиан и София.

Бодрые, энергичные и решительные — они явно были готовы свернуть горы. София держала в руках ведро, а Лилиан, подтянув рукава, сжимала в ладони большой строительный шпатель.

— Аннет! — тут же заметила меня Лилиан и улыбнулась. — Ах вот ты где! А мы уже решили, что ты открыла для нас дверь, а сама сбежала, великодушно оставив ремонт на нас!

— И кто это с тобой? — приподняла брови София, с любопытством разглядывая Ивко.

— Ага, да, кто этот красавчик? — поддержала Лилиан. — И что вы делаете в саду?

— Ме-ээээээээ! — подала возмущенный голос Грета. Мол, а я тут, что для мебели? Меня почему проигнорировали. Я между прочем тоже красотка, да еще и пережившая только что нервное потрясение.

Но Лилиан её поняла по-своему.

— Ах, козу выгуливаете! — хохотнула она. — Хорошая отмазка! София, может и мы примажемся?

Я тем временем лишь открывала и закрывала рот, тщетно пытаясь выдавить из себя хоть слово.

Что в конце концов не осталось незамеченным.

— Аннет? — встревоженно обратилась ко мне Лилиан. — С тобой все в порядке?

— Ме-ээээ! — иронично-лаконично откомментировала коза. Мол, а что, похоже, что с нами всё в порядке?

Я сглотнула и, мотнув головой в сторону зарослей тимьяна, выдохнула.

— Там…

Лилиан с Софией проследили за моим взглядом. Ничего не поняли. Удивленно переглянулись.

— Гадюка? — предположила София.

— Нет, — отрицательно покачала я головой. — Там… Лаванда.

— Лаванда? — удивилась Лилия. — Вообще-то там тимьян. Уж можешь мне поверить. Я — целитель, а потому в лекарственных травах я довольно неплохо разбираюсь.

— Не трава, — с трудом выговорила я, ощущая, как горло снова сжимается. — Там не трава, а… Лаванда.

— Мертвая, — пришёл мне на помощь Ивко.

— Ме-р-т-вая Ла-ва-н-да?.. — чуть ли не по слогам переспросила Лилиан, явно всё ещё не готовая поверить в то, что этими словами подразумевалось, но уже определённо и точно понимающая, что речь идёт не о лекарственной траве.

— Мэ-э! — подтвердила Грета.

— Там! — указал рукой Ивко, прозрачно намекая: не верите — сами убедитесь.

София и Лилиан неосознанно повернули головы в указанном направлении. Однако, само собой, ничего, кроме розовато-лиловых волн цветущего и благоухающего тимьяна, не узрели.

— Оттуда не видно, надо подойти поближе, — тоном эксперта проинструктировал Ивко.

— Мэ-эээ! — авторитетно подтвердила Грета. Ей ли не знать!

София и Лилиан переглянулись. Первая отрицательно покачала головой, мол, нет, спасибо, мне не так уж и интересно. Вторая понимающе кивнула, тяжело вздохнула и решительно шагнула в указанном ей направлении.

Я с затаённой надеждой — а вдруг это всё же розыгрыш — молча наблюдала, как она подходит всё ближе к бездвижно лежащему телу…

И умом, и душой я понимала, что надеюсь зря, но надежда… она, как известно, умирает последней.

Даже у козы…

Которая настолько затаила дыхание, что не просто жевать перестала, но застыла с приоткрытой пастью. Я, само собой, тоже застыла, забыв как дышать. Как и Ивко. С той большой разницей, что я ожидала чуда, а он, судя по предвкушающему блеску в глазах, занимательного шоу, с визжащей Лилиан в главной роли.

Лилиан, впрочем, разочаровала нас обоих. Увидев тело, она коротко, сдержанно выругалась и сделала то, чего я больше всего опасалась, первый человек на которого она посмотрела — была я.

— Таки да, Лаванда. И таки да, мертва, — вроде как констатировала она, но в глазах её при этом стоял вопрос.

Ну и я ответила.

— Это не я. Она, конечно, вчера меня... хммм… разозлила. — Я понимала, что каждое неосторожное, сказанное мной слово может быть использовано против меня (как говорится: «не первый раз замужем»), и пыталась заткнуться, но слова сами срывались с губ, одно за другим, быстрее, чем я успевала их обдумывать. Я говорила и говорила, пытаясь заговорить вину, которой, я точно знала, не было, но которую почему-то ощущала. — Очень разозлила. Настолько, что я собиралась ей отомстить, — честно призналась я. — Но не так. Да, она также и моя конкурентка, но это всё равно не я. Я знаю, что мы знакомы всего ничего, но я не убийца! Честное слово!

Лилиан внимательно меня слушала, а мне казалось, что я сейчас взорвусь — от напряжения, от слов, которые льются и льются из горла, от страха, который медленно, но верно подбирался к солнечному сплетению.

Взорваться я не взорвалась, но потрясение всё же взяло своё: ноги подкосились, и я начала медленно сползать по стволу яблони вниз.

— Анни, дыши! — подбежала ко мне Лилиан и обняла. — Конечно же, это не ты! Не ты её убила! Конечно же, ты не убийца! София, отправь вестника Конраду и Грейсону, — бросила она подруге. — Дыши, Анни, вот так, умница!

— Но что обо мне подумают горожане? Пекарня ведь даже ещё не открылась… — несколько раз вдохнув и выдохнув, пролепетала я, усилием воли всё же заставив себя заткнуться, прежде чем добавить: «и вот опять». — И уже труп. Причём труп моей конкурентки. Хороша берегиня! — нервно хохотнула я. — Приносящая счастье и хорошее настроение! Да мою пекарню ж теперь будут десятой дорогой обходить! И меня… — простонала я, закрыв ладонями лицо.

«Господи, за что? За что опять?» — мысленно вопросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в плотный ком горькой обиды на этого самого «Господи» и безысходного отчаяния.

— Не, — не согласился со мной Ивко. — Не будут! Булочки, пироженки ж и печеньки все любят, а ты теперь у нас одна осталась! — резонно заметил он.

И я зашлась в истерическом смехе.

— Точно! Подозрения приходят и уходят, а кушать хочется всегда! — сквозь смех и слёзы с горькой иронией согласилась я.

Прониклись резонным замечанием и София с Лилиан. И коза.

Первые две расхохотались гортанным, заливистым смехом, а последняя — переливчатым блеянием.

— Я таки везучая! Ведь укокошили б в моём саду кого другого — и всё, хана бизнесу! Но мне повезло! В моём саду укокошили единственную мою конкурентку! А потому — если хлебушек, булочки, пироженки и печеньки нравятся, придется идти ко мне мои красавцы и красавицы! Более того, у меня теперь есть шикарный рекламный слоган! «Пекарня Аннет: убийственно вкусные печеньки. И это не фигура речи!» — заливаясь истерическим смехом, продолжала стебаться я.

И, само собой разумеется, именно в этот момент в дверях появились шериф, мэр и Дэмиан Эйрхарт.

Учитывая то, сколь громогласно я вещала о своей, в прямом смысле слова, сногсшибательной предпринимательской удаче, сомневаться в том, что они слышали каждое мое слово, не приходилось.

Да и картина их взору предстала тоже та ещё: сидящая под яблоней истерически хохочущая и одновременно рыдающая я и заливающиеся смехом Лилиан, София, Ивко и даже коза.

Неудивительно, что все трое недоуменно замерли на месте.

Первым отмер мэр Грейсон. Медленно обвёл нас всех взглядом, затем посмотрел на шерифа и, нахмурившись, поинтересовался у него:

— Ты уверен, что правильно понял Софию?

Озадаченный сим вопросом шериф тоже нахмурился и… перевел озабоченно-неодобрительно-вопрошающий взгляд на жену, мол, дорогая, будь так добра, подскажи, правильно ли я тебя понял? А то я, как-то, уже начал сомневаться. И даже хуже того — подозревать, а не было ли это глупой шуткой!

Ха, начал! Он был в этом уверен! А иначе, с чего бы его так удивил ответ жены?

— Правильно, — кивнула оскорбленная подозрениями благоверного София и, сделав неопределённый жест в сторону тимьяна, надменно добавила: — Она там. Не веришь, сам убедись!

— Лаванда? — растерянно уточнил резко почувствовавший себя виноватым супруг. В чем именно он виноват, он, как и обычно, не знал, что, как известно, не отменяло наказания.

— Угу, все ещё Лаванда, — холодно подтвердили ему.

— С кинжалом и кровью, — восторженно-заговорщицки добавил Ивко и проинструктировал: — Нужно подойти ближе, от туда не видно.

— Ме-эээ! — веско подтвердила Грета. Уж она-то знала! Сама на этом попалась!

Конрад, нервно потер переносицу и пошел к кустам тимьяна…

Ройс издал тихий стон и покосился на меня.

У меня задергался левый глаз.

— Вы это серьезно?! — возмутилась я. — Я что, по-вашему, совсем идиотка?! Поверьте мне, если бы её укокошила я, то, определенно и точно, не оставила бы её труп валяться рядом с моей пекарней! Я бы его к её пекарне перетащила! Что б, как говорится, одним выстрелом — и себя и свой бизнес защитить!

— Мэ! — поддержала меня Грета.

— Анни, нет-нет, я вас не в чем не подозреваю, — тут же заверил меня Грейсон. — Просто… если это действительно Лаванда и она мертва…

— Это Лаванда и она мертва, — засвидетельствовал шериф.

— Угу, мертва, — подтвердила Лилиан. — Часов так от шести до двенадцати, точнее, смогу сказать после более тщательного осмотра.

— Кто-нибудь прикасался к телу? — уточнил Конрад. — Передвигал, переворачивал, пытался проверить пульс или дыхание?

— Только Грета. Она на неё первая наткнулась, — кивнула я на козу, которая, явно взывая к сочувствию, жалобно-надрывно замекала, давая понять, что она до сих пор не отошла от потрясения.

— И ты тоже не прикасалась к телу? — уточнил Ройс у жены. И тоже получил «на орехи».

— В этом случае, я знала бы точное время её смерти, а я сказала, что она мертва от шести до двенадцати часов.

— Да, точно, — мгновенно вспомнил он и, дабы «замять» тему, резюмировал: — Итак, первой тело нашла коза…

— Ме-эээ! — еще более жалобно подтвердила Грета, мол, пожалейте меня несчастную, мне ж теперь по ночам кошмары сниться будут, но…

Жестоким и бессердечным людям было не до неё. Её не только не пожалели, но даже сочувственным взглядом и тем лишний раз не удостоили.

Последняя претензия относилась к её любимому, но такому черствому и эгоистичному хозяину, который, вместо того чтоб приласкать её да приголубить, воспользовался случаем блеснуть красноречием и театральным талантом.

— Ага! — энергично закивал Ивко и принялся взахлеб рассказывать и показывать, в ролях и с выражением, что произошло дальше.

Карающий клинок императора тем временем обошел тело по кругу.

— Никаких следов того, что тело сюда приволокли или принесли… — задумчиво проговорил он. — Судя по всему, это и есть место преступления.

— Похоже на то, — согласился с ним шериф.

А вот сам карающий клинок с собой не согласился.

— Хотя… земля сухая и, если идти по тропинке… Мне, например, вполне хватило бы мускульной силы сбросить труп с рук так, чтобы он оказался здесь.

— Так может вы это и сделали? — со свойственным мальчишкам его возраста ухарством сострил Ивко.

— Ме-эээ! — поддакнула Грета.

Само собой, знай первый перед кем рисуется и кого подкалывает, а вторая — на кого «бочку катит», они вели бы себя, куда почтительней, но они не знали.

Дэмиан нарочито медленно повернул голову и посмотрел на Ивко с тем мрачно-заинтересованным выражением на лице, с каким инквизитор смотрит, размышляя с какой бы части тела начать, на того, из кого ему в кратчайшие сроки нужно выбить признание.

Просто посмотрел. Ничего не сказал.

— Шутка! — внутренне поёжившись, заверил его Ивко, выставив вперед себя для пущего эффекта руки.

— Ме-эээ! — снова поддакнула Грета и, под видом внезапно одолевшего её голода (хотя почему «под видом»? Нервы — они ж не только у людей), ретировалась в другую часть сада — от греха, точнее, от препарирующих взглядов, подальше.

Карающий клинок и на это ничего не сказал, лишь усмехнулся и склонился над Лавандой.

— Если же ты сама пришла, то хотел бы я знать, что ты тут делала ночью? — пробормотал он.

— Я тоже, — в унисон согласились с ним все. Кто-то вслух, кто-то мысленно.

Задумчивый взгляд карающего клинка переместился с Лаванды на меня.

— Встречалась с кем-то?

— Если и встречалась, то точно не со мной! — враждебно ответила я. — Что же касается того, что она здесь делала, то я не удивлюсь, если узнаю, что она готовила мне какую-ту пакость.

— Пакость? — хмыкнув, переспросил он у меня. — То есть, вы с ней не ладили?

Досадливо вздохнув, я закатила глаза.

— Не МЫ с ней, а ОНА СО МНОЙ не ладила! Я же её почти не знала — и знать не хотела! И конкурентку в ней я тоже не видела, потому что не сомневалась: как только у горожан появится выбор — я окажусь вне конкуренции!

— Угу, так бы и было! — энергично закивали София, Лилиан и Ройс.

— Я в этом тоже не сомневаюсь, — подтвердил шериф.

— Анни печет так, что пальчики оближешь! — похвалила меня Лилиан.

— А десерты и пирожки такие, что и откусишь! — добавила София, с лукавой улыбкой посмотрев на мужа.

Тот в ответ широко улыбнулся, мол, да, я такой: а дай мне палец, я и руку откушу!

Дэмиан выпрямился и посмотрел на Лилиан.

— Не люблю я такие совпадения, — посетовал он. — Могу я вас попросить…

Она кивнула.

— Я и сама хотела вам это предложить.

— Но Лили же целитель, а не… — сглотнув рвавшегося с языка «патологоанатома», заметила я.

— Лили начинала как полевой целитель, собственно, благодаря этому мы и познакомились, — сообщил Ройс, тепло улыбнувшись жене.

Та в ответ тепло улыбнулась ему и объяснила, уже мне: — На войне мне приходилось иметь дело не только с раненными, но и павшими, которых порой приходилось собирать буквально по кусочкам, — грустно улыбнулась она.

— Чтобы достойно похоронить, — понимающе кивнула я.

— Нет, — ещё печальнее улыбнулась Лилиан. — Точнее, не только… А и еще… чтобы понять, чья это была «рука»: врага или «друга», решившего, что война всё спишет.

Я снова понимающе кивнула. Но на сей раз уже молча.

Дэмиан знал, что личные вещи жертвы нередко представляют собой источник ценных улик: на них могут сохраняться следы биологического происхождения, волокна, отпечатки ауры, эманации магии, частицы окружающей среды, а также предметы, напрямую или косвенно указывающие на обстоятельства совершения преступления и личность нападавшего. И все равно, каждый раз чувствовал себя неловко и неуютно, копаясь в вещах безвременно почивших.

— Не представляю, что вы надеетесь найти, — заметила Лилиан, на мгновение отвлекшись от тела.

Она стояла над телом в ярко-освещенной магическим сфероидом прозекторской. На ней был тёмно-серый, плотно застёгнутый рабочий редингот, с высокими манжетами. Поверх него — заплечная накидка из вощёной ткани, чтобы не впитывалась кровь, и длинный передник. Волосы убраны в строгий пучок, закреплённый серебряными шпильками. В правой руке она держала заострённый диагностический стилус, во второй — артефактный медальон, фиксирующий резонансные колебания остаточной ауры.

Пахло кровью, полынным настоем, магической антисептикой и холодным камнем — тем особым, стерильно-ледяным воздухом, который не терпит жизни, но отлично сохраняет смерть.

— И я не представляю, — задумчиво согласился Дэмиан и столь же задумчиво добавил: —Пока.

— Проникающее ранение в грудную клетку, — вновь полностью сосредоточившись на аутопсии, бормотала тем временем Лилиан себе под нос.

Она аккуратно провела пальцем в перчатке вдоль края раны, чуть надавив, словно проверяя эластичность тканей. Затем, не отрывая взгляда, взяла тонкий стилус с диагностической насечкой и медленно, без нажима, провела им по направлению предполагаемой траектории клинка — от входной точки и вниз, к сердцу.

— Колотая рана чуть выше левого соска, направление удара — сверху вниз, под острым углом, — продолжала она, чуть наклоняясь ближе. Её голос звучал ровно, отстранённо диагностируя. — Глубина — не менее десяти сантиметров, — проговорила она, введя стилус в рану. — Клинок прошёл между рёбрами, повредил левое лёгкое и сердце…

Она положила стилус обратно на поднос, вздохнула и констатировала:

— Смерть наступила быстро, почти мгновенно.

Взяв в руки хрустальный датчик, провела им над раной, наблюдая за вспыхивающими на поверхности кожи отблесками остаточной магии. На мгновение в воздухе мелькнул тусклый сине-серый отблеск…

— Остатки магии? — уточнил шериф.

— Угу, — кивнула она.

Дэмиан отвлекся от осмотра вещей жертвы.

— Остатки какого-либо заклинания?

— Возможно, — снова кивнула она. — Даже не возможно, а вероятней всего. Посмотрите на её руки, — предложила она. — Ногти чистые и необломанные. Других следов борьбы тоже нет. Никаких ссадин, синяков, следов захвата.

— Обездвиживающее заклинание? — предположил шериф.

— Похоже на то, — согласился с ним Дэмиан. — Напали спереди. В таком случае нормальная реакция любого существа — прикрыться руками, а у неё на руках ни царапинки. А что со временем смерти?

Лилиан задумалась, слегка нахмурившись, и снова взялась за стилус. Пару мгновений спустя в воздухе возникла мерцающая паутинка слабо светящихся линий, исходящих от тела.

— Примерно от восьми до десяти часов назад, — уверенно сообщила она, изучая переплетающиеся линии. — Если быть точнее… ближе к десяти.

— Получается, около полуночи, — произнес Дэмиан, задумчиво глядя на медленно растворяющиеся магические линии. — Любопытное время, чтобы заглянуть в чужой сад.

— Не просто чужой, а сад, принадлежащий единственной конкурентке, — с легкой иронией добавил шериф.

Дэмиан хмыкнул в ответ и вернулся к осмотру вещей.

Платье — простое, из тонкой летней ткани. В кармашке платья носовой платочек с вышитой монограммой, пара золотых монет и с десяток серебряных. Ни магических амулетов, ни записок…

— Не похоже, чтобы она шла начинать боевые действия, — криво усмехнулся он, выкладывая на стол свои находки.

— Или убийца тщательно её обыскал и забрал с собой все лишнее, — заметил Конрад Вестерн.

Лилиан задумчиво посмотрела на его находки, затем вновь опустила глаза на тело.

— Или она и вовсе пришла не по собственной воле… — пробормотала она.

Дэмиан нахмурился и подошёл ближе.

— Вы нашли остаточные следы воздействия заклинанием подавления воли?

— Нет, — отрицательно покачала головой женщина. — Это просто предположение. Прошло слишком много времени, поэтому, если магическое воздействие и было… — она развела руками.

— Ясно, — кивнул Дэмиан и вздохнул. — Ясно, что ничего не ясно. Ладно подождем ещё, что скажут Тень и Сова…

— Но разве вы не поддерживаете постоянную связь? — уточнил шериф.

— Поддерживаем, — усмехнувшись, подтвердил Карающий клинок императора и почесал затылок.

— Но они из тех, кто не любят, когда их отвлекают, пока они заняты делом? — улыбнувшись, предположила Лилиан.

— Угу, — тяжело вздохнул Дэмиан. — Они вот из этих. Они, видите ли, работают с очень тонкими материями, чтение которых требует от них полного погружения и сосредоточения. И у них, видите ли, процесс, к которому нужно относиться с огромным уважением! — нарочито патетичным тоном резюмировал он.

— Ну… к считыванию остатков эманаций заклинаний и эмоционального фона сложно относиться как-то иначе, — с явным почтением в голосе заметила Лилиан.

Карающий клинок императора всплеснул руками.

— Вот потому и терплю. Покорно и молча, пока они не решат, что готовы к докладу, — усмехнулся он.

— Сколько времени у них это обычно занимает? — уточнил шериф. — Я это к тому спрашиваю, что по инструкции я обязан был уведомить Старбриджа о смерти его жены сразу же после того, как установил её личность. Я понимаю, что чем больше мы соберем информации, тем лучше мы будем подготовлены к беседе с ним и тем больше шансов у нас понять, причастен ли он к смерти своей жены, но… сейчас выборы… и он один из претендентов и…

— Если Старбридж узнает о нарушении вами инструкции и разыграет при этом карту безутешного вдовца, на которого к тому же пытались повесить убийство его любимой жены — это может стоить Ройсу поста мэра, а вам поста шерифа, — понимающе кивнул Дэмиан.

Конрад Вестерн тяжело вздохнул и развел руками.

— Вы правы, — кивнул Дэмиан. — При таком раскладе цена вопроса явно несоразмерна недополученной выгоде. Отправляйте Ройсу вестника с печальным известием! Легенда всё та же: праведно негодующий я решил и постановил, что очистить мои вещи от шоколада должна лично Аннет. И потому прямо с утра я понес их ей. Поскольку у Ройса с утра было назначено важное совещание, то остаться в качестве буфера, он не мог. Поэтому он вызвал вас, а сам просто проводил меня до пекарни, где и передал меня вам, так сказать, из руки в руки. Отправляйте! Отправляйте! — махнул он рукой слушающему его шерифу. — Ройсу этой части легенды достаточно.

Шериф с мгновение подумал, согласно кивнул и сделал, как было сказано.

«Слагатель легенд» же тем временем слагал:

— После ухода мэра тело мы обнаружили не сразу потому… по-то-му-уу… что-оо… — погрузившись в размышления, он нахмурился и прищурил глаза, — потому-ууу… — повторил он, после чего наконец-то оформил вслух свою мысль: — что Аннет вины своей не признала и отказалась выполнить моё требование… — проговорил он, постукивая пальцем про подбородку. — Да… — кивнул он, соглашаясь сам с собой, — она отказалась, — снова кивнул он, — и я, естественно, — здесь он снова кивнул, — ещё больше разозлился и стал настаивать на своём…

— Естественно! — усмехнулась Лилиан, понимая к чему клонит карающий клинок и чего добивается.

Ей в ответ одобрительно-покровительственно усмехнулись и продолжили:

— Козу мы отправили пастись в сад…

— Ивко, само собой, остался в качестве группы поддержки. Вы же на своём настаивали громко и весьма экспрессивно… — продолжила за него Лилиан.

— И потому, пока мои требования, в конце концов, не были удовлетворены, не только мне, но и всем вам было не до блеющей за дверью козы, — усмехнувшись закончил «слагатель легенд» и поинтересовался: — По-моему, довольно складно получается? Разве нет?

Шериф кивнул.

— Пока да. Пока придраться не к чему, — осторожно заметил он.

Карающий клинок понимающе кивнул.

— Вас беспокоят Ивко и то, что мы доставили жертву в мертвецкую под отводом глаз? Второе да, это у Старбриджа вызовет подозрения и на основании этого он может попытаться обвинить вас в манипуляциях с местом и временем обнаружения тела, — согласился он. — Но, во-первых, транспортировка тела под отводом глаз нарушением процедуры не является. А, во-вторых, поскольку вид мёртвого тела мог у особо впечатлительных и нервический припадок вызвать, не говоря уже о ночных кошмарах, вы заботились о чувствах и психическом здоровье горожан, которые, я уверен, когда узнают об этом, будут вам только благодарны.

— Ещё как будут, — подтвердила Лилиан.

— Что же касается Ивко, — продолжил Дэмиан, — то Грейв считал его эмоции и совершенно уверен, что он не проболтается.

— Так-то оно так, — задумчиво покачал головой шериф, — вот только эмоции дело не надежное, сегодня они одни, завтра они другие.

— Есть такое, — согласился его оппонент. — Но не в этом случае. Парень в полном восторге от оказанного ему доверия. Для него это больше чем приключение, это шанс стать кем-то большим, чем просто мальчишкой, которому доверили подмести лавку. Ему доверили тайну, от которой зависят судьбы. От него зависят судьбы! Причем не кого-нибудь там, а мэра города, шерифа города и берегини!

— И именно поэтому он может не выдержать и кому-то похвастаться! — мрачно резюмировал Конрад.

— Нет, — покачал головой Дэмиан. — Грейв в таких вещах никогда не ошибается. Если он сказал, что парень не проболтается, значит парень не проболтается.

— Тем более, что и болтать-то ему особо не с кем — ровесники считают его слабаком, неженкой и маменькиным сынком, — вставила Лилиан.

— Ивко? — удивлен переспросил карающий клинок.

— Он страдает от морской болезни, поэтому его воспитанием в основном занимается мать, — объяснила Лилиан.

Дэмиан несколько раз кивнул, давая понять, что он понял, о чём она, и заметил, щелкнув пальцами и «выстрелив» указательным — вверх:

— Тем более! Вряд ли он хочет прослыть ещё и треплом. А стать своим, он всё равно не станет.

— Так-то оно так, — вновь задумчиво покачал головой шериф. — Но это вы ЭТО понимаете, а он?

— Хорошо, — кивнул карающий клинок, — я ещё раз поговорю с мальчиком более, так сказать, обстоятельно и попрошу Грейва еще раз его «прощупать».

Дверь мертвецкой распахнулись столь резко, что магический сфероид над телом дрогнул, сбился с ритма и запульсировал нервным, тускловатым светом.

Лилиан от неожиданности вздрогнула, инстинктивно сжала в руке диагностический стилус, направив его при этом так, словно намеревалась обороняться от незваного гостя.

Стоявший ближе всех к дверям Конрад Вестерн резко развернулся на шум всем корпусом.

Увидев Старбриджа, он шумно выдохнул и прикусил нижнюю губу. На его лице явственно читалось «сейчас начнется».

В отличие от него, да и от Лилиан тоже, Дэмиан отреагировал совершенно спокойно, даже расслаблено: неспешно поднял голову и перевел задумчивый взгляд на вновь прибывшего.

— Где она?! Где моя… моя… — Каспар Старбридж осёкся, заметив тело. Голос его дрогнул.

— Каспар, — спешно вытирая руки о фартук, проговорила Лилиан. — Мне так жаль…

Старбридж резко поднял руку, останавливая её, и едва слышно произнёс:

— Дайте мне минуту.

Сделав несколько шагов к столу, он остановился и, словно в трансе, уставился на безжизненное тело. Его пальцы медленно сжались в кулаки, губы задрожали. Он несколько раз качнул головой…

— Нет… Не может быть! Это не она! — Он закрыл лицо ладонями. — Лави… Как же так?.. — прошептал он и снова затряс головой: — Нет! Нет! Нет!

— Господин Старбридж, прошу прощения, но я должен уточнить, — обратился к нему Дэмиан. — Вы можете подтвердить, что это ваша жена?

Из горла Старбриджа вырвалось нечто среднее между вздохом и воем — нечто животное, нечеловеческое.

Он сделал шаг назад, споткнулся о собственную ногу, едва не потеряв равновесие, и, так и не отведя ладони от лица, упрямо замотал головой.

— Нет! Нет! Нет! Нет!

— Это не ваша жена? — уточнил Дэмиан.

Старбридж тяжело задышал, ладони его сместились с лица на голову. Он вскинул голову и устремил на Дэмиана взгляд своих воспаленных, красных от слез, полных боли глаз и закричал:

— Вы... Вы же и сами знаете! Вы всё знаете! Зачем спрашиваете?! Вы все знаете! Так зачем спрашиваете?! — на последней фразе голос его сорвался. — Да, прошептал он, переведя взгляд на тело. — Это Лаванда, — ярость в его взоре сменила пустота. — Моя жена. Моя… Лави…

Последнее слово он выговорил с такой горечью, словно оно обожгло ему горло. Затем отвернулся.

— Примите мои соболезнования. Я понимаю… — начал было Дэмиан.

— Понимаете?! Нет! Ничего вы не понимаете! — вновь взорвался Старбридж. — И, собственно, а кто вы, вообще, такой?!

Дэмиан ни на секунду не поверил, что такой прожжённый делец и политикан, как Каспар Старбридж, за почти сутки не удосужился навести о нём справки. Только не в таком небольшом городке, как Тихая пристань!

Тем не менее, ответил — даже бровью не повел.

— Дэмиан Эйрхарт, — представился он. — Карающий клинок императора. Старый друг вашего мэра, — добавил он ради исследовательского интереса. Ибо сочувствие — сочувствием, а работа — работой.

Старбридж чуть дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но Дэмиан заметил и не преминул обратить на это внимание.

— Ваша реакция говорит мне, что вы слышали обо мне.

— А ваша, Ваше Сиятельство, что вы уже решили для себя, что я ваш главный подозреваемый, — парировал Старбридж. От скорбного вдовца не осталось и следа. Перед Дэмианом стоял политик.

— Не торопитесь с выводами, — с мягкой покровительственностью в тоне, которая с некоторой натяжкой могла сойти почти за дружелюбие, ответил Дэмиан. — Я здесь лишь для того, чтобы разобраться, что случилось. Что же касается подозреваемых, то на данный момент я подозреваю всех, у кого мог бы быть мотив и нет алиби на время смерти вашей жены.

— Как удобно, — Старбридж резко опустил руки и сцепил их за спиной. Взгляд его был откровенно враждебным. — Очень удобно изображать беспристрастность, предварительно запугав всех своим появлением. Не так ли?

Карающий клинок сощурил глаза и сделал вид, что задумался.

— Вряд ли моё появление в городе испугало тех его жителей, которым нечего скрывать, — заметил он. Его голос прозвучал чуть тише, так, словно он доверял собеседнику секрет.

Старбридж ощетинился ещё больше.

— Но меня вы к таким жителям, конечно, же не относите? — это было скорее утверждение, чем вопрос.

Дэмиан наморщил лоб, сузил глаза и несколько раз моргнул.

— Почему вы так решили?

Старбридж усмехнулся.

— Скажи мне, кто твой друг, — при этих словах он бессознательно махнул головой в сторону шерифа и Лилиан. Первый — поморщился и закатил глаза, вторая — слегка пожала плечами. — И я скажу, кто ты! Слышали такое? — язвительно поинтересовался он, вскидывая подбородок. — Не говоря уже о том, что вы явно взяли паузу прежде чем поставить меня в известность о смерти моей жены! Паузу, на которую не имели права! Согласно статье 14-й Имперского свода, ближайший родственник должен быть уведомлён немедленно. Не шериф. Не мэр. Не его жена. Не приезжий инквизитор, а ближайший родственник, то есть я. Я должен был быть уведомлен немедленно, господа! А не когда вам удобно, а немедленно! Или я что-то путаю? Или может вам дозволено действовать вне законов Империи, господин Карающий клинок?

Дэмиан усмехнулся.

— Вообще-то, да, — кивнул он. — У меня есть такие полномочия. Но в данном конкретном случае, уверяю вас, мы действовали строго по процедуре. — После чего он пересказал продуманную и придуманную им же легенду. И, во избежание очередной порции обвинений и подозрений, сменил тему, напомнив безутешному вдовцу, где и почему он находится: — А теперь, господин Старбридж, я вынужден задать несколько вопросов вам. Я понимаю, что смерть жены повергла вас в шок, и, поверьте, мной движет не бессердечие, а лишь искренне желание найти и наказать того, кто убил вашу жену. И реалии таковы, что, чем быстрее действует тот, кто расследует преступление — тем меньше шансов у преступника избежать правосудия. Все, что мне нужно от вас — это пара уточнений. Позволите?..

Каспар Старбридж кивнул. Он снова как-то весь сник. Только что он был из себя весь такой грозный и, вдруг, пуф, из него как из воздушного шарика выпустили весь воздух.

«Он явно потрясен смертью жены, — мысленно отметил Дэмиан. — Но только ли это боль утраты? Или может ещё и вина? И если вина, то, за что именно он себя винит?» — Что думать по этому поводу, он пока не знал. — Вы не против, если для дальнейшего нашего разговора мы перейдем в другую комнату? — предложил он.

Старбридж поднял на него потерянный, совершенно потухший взгляд, он явно не слышал его последних слов.

— Я подумал, что вам будет комфортнее отвечать на мои вопросы в другой комнате? — повторил своё предложение Дэмиан.

Старбридж неуверенно пожал плечами и кивнул.

— Да, хорошо, как скажите.

Дэмиан сделал приглашающий жест рукой, пропуская Старбриджа вперед. Тот покорно направился к двери, по-прежнему выглядя совершенно растерянным и подавленным. Конрад Вестерн отступил в сторону, пропуская его, чтобы затем выйти вслед за ним и Дэмиан, Лилиан сочувственно вздохнула и отвела глаза.

Они молча проследовали по узкому, ярко освещённому коридору, на стенах которого висели афиши с портретами и перечнем особых примет разыскиваемых опасных преступников, графики дежурств патрулей, инструкции по взаимодействию с зачарованными уликами, приказы из имперского центра, перечень запрещённых заклинаний, уведомления о проверках безопасности и инспекциях, схема эвакуации на случай прорыва охранного контура, правила обращения с проклятыми предметами, напоминания об отчетности и сдаче артефактов на регистрацию, благодарственные грамоты за службу и… плакат с надписью: «Обнаружив в участке труп коллеги, не спеши вызывать некроманта. Сначала убедись, не дежурный ли это после ночной смены!»

Конрад Вестерн цокнул языком и закатил глаза.

«Солидные ж вроде люди, отцы семейств, а всё равно балбесы! И главное нашли когда! И на что им спрашивается головы даны! Узнаю, чьё это эпистолярно-изобразительное творчество, лично откручу эту самую лишнюю часть тела (голову) и повешу её в коридоре в назидание остальным! Чтобы знали, как меня перед начальством столичным подставлять!» — кровожадно подумал он, понимая, что при таком освещении только слепой мог пройти мимо этого плаката и не прочитать то, что на нем было написано, и… чуть не зарычал, упершись взглядом в…

На двери в его кабинет висела металлическая табличка с надписью золотыми буквами: «Честь. Порядок. Защита».

Под которой было приписано мелом: «И кофе по расписанию».

«Точно оторву и точно повешу! В назидание!» — пообещал себе Конрад, заметив, как при взгляде на дверь дрогнули в усмешке губы карающего клинка Императора. — Открыто! — сняв щелчком пальцев запирающее заклинание, сообщил он последнему.

Тот кивнул и первым пошел в кабинет. За ним, опустив голову, проследовал Старбридж. Конрад замкнул шествие и, войдя, аккуратно прикрыл за собой дверь.

Кабинет встретил их заваленным бумагами массивным письменным столом и, словно по заказу, тремя мягкими креслами.

Дэмиан занял кресло для посетителей, стоявшее ближе к нему. И кивком предложил Старбриджу занять то, что напротив. Вдовец тяжело опустился, уставился в пол и, сцепив пальцы, замолчал.

Хозяин кабинета занял любезно оставленное ему его законное место во главе стола.

— Господин Старбридж, — нарушил установившуюся на несколько секунд тишину Дэмиан. — Когда вы в последний раз видели вашу супругу… гмм… живой?

Старбридж тяжело вздохнул и на мгновение закрыл глаза.

— Вчера утром, — едва слышно произнёс он, устремив на допрашивающего потухший, полный бессилия и тоски взгляд. — За завтраком. Мы немного повздорили…

— Из-за чего? — мягко уточнил Дэмиан.

— Пустяки. Обычная бытовая ссора, — махнул рукой Старбридж, словно пытаясь прогнать неприятное воспоминание. — Лави просто была не в настроении… Я… не особо слушал. — он вновь опустил голову. — Если бы я знал, что это был последний раз…

Он замолчал, горло его сдавил ком, и слова больше не шли.

Дэмиан переглянулся с шерифом. Оба явно подозревали, что он ушел от темы. И он поспешил исправить впечатление.

— Лави… У Лави не самый легкий характер!.. Был. И да мы часто ссорились! Но я любил её! И не хотел ссориться! Поэтому, когда она заводилась, я не слушал её. Так просто проще… Понимаете? — перевел он взгляд с одного на другого и еще раз объяснил: — Мне просто проще было промолчать, согласиться, чем ссориться. Поэтому я её не слушал.

Дэмиан и Конрад поверили ему не до конца, но кивнули.

— Другими словами, вчера вечером вы жену не видели? — уточнил первый.

Старбридж опустил голову и отрицательно помотал головой.

— Нет. Я не ночевал дома.

— И где вы ночевали, могу я узнать? — поинтересовался Дэмиан, вновь переглянувшись с шерифом. Тот хмыкнул краешками губ.

Старбридж поднял взгляд, и в его глазах мелькнула паника, тут же прикрытая деланным раздражением.

— Где я ночевал?.. — переспросил он, замявшись буквально на долю секунды. — У Мартина Крейна. Он мой партнёр. Мы обсуждали поставки строительных материалов для расширения доков. — Это очень крупный контракт, — поспешно добавил он с некоторым вызовом в голосе. — Срочный. Мы на грани срыва графика…

Старбридж говорил всё быстрее и быстрее, будто старался оправдаться, убедить, убедить, вроде как прежде всего, самого себя, но Дэмиан не мог отделаться от мысли что его горячечная, сбивчивая, несущаяся потоком речь — наигранна. Точнее, отрепетирована.

— Если не закроем сделку до конца недели, можем не только потерять финансирование, но и обязаны будем заплатить неустойку и штраф. Не говоря уже о репутационных потерях. А у меня выборы, сами понимаете…

Дэмиан кивнул, он понимал. Сорванные сроки, неустойка и штраф ещё ни одному политику не помогли выиграть выборы. Причина для беспокойства действительно была более чем весомая. И всё же… Что-то не давало ему покоя… Возможно, паранойя, выработанная за годы службы дознавателем? Вполне-вполне возможно. Мысленно усмехнулся он.

— Дело в том, что один из наших ключевых подрядчиков внезапно отказался от обязательств, — продолжал тем временем частить Старбридж. — Мы пытались найти замену, параллельно пересчитывали сметы и объёмы… В общем, засиделись.

— На всю ночь? — ровным, почти скучающим тоном уточнил Дэмиан, слегка приподняв при этом бровь, намеренно давая понять, что типа совсем чуть-чуть, но удивлен.

— Мы... выпили лишнего, — Старбридж изобразил смущённую улыбку. — Знаете, как это бывает, когда занимаешься делами вечерком да под коллекционный виски... В общем, я остался ночевать в гостевой комнате. На диване в его кабинете.

— И господин Крейн это подтвердит? — Конрад достал из ящика стола блокнот и перо.

— Разумеется! — явно давая понять, что он оскорблен, резким, надменным тоном подтвердил он.

«Кто бы сомневался! — наблюдая затем, как Старбридж нервно поправляет воротник, мысленно усмехнулся Дэмиан, понимая, что, если была заготовлена речь, то и с партнером тоже было все оговорено.

— Кто-нибудь ещё может подтвердить ваше присутствие там? Слуги, например? — невинно поинтересовался он.

Рука Старбриджа, теребящая воротник — застыла. Сам он изобразил глубокую задумчивость.

— Слуги?.. — переспросил он. — Да, конечно. Точнее, скорее всего. То есть, я не уверен. Было поздно. Мартин сам открыл дверь. Мы прошли в его кабинет... — он явно импровизировал на ходу. Что, мысленно отметил Дэмиан, говорило в пользу того, что алиби было подготовленно для супруги, а не на случай её смерти. — Но утром, да, утром меня видел дворецкий, когда я уходил.

— Во сколько? — уточнил Конрад, делая пометки.

— Около... восьми? Возможно в начале девятого? Я спешил домой переодеться перед совещанием в мэрии.

— И вас не смутило, что супруга не ночевала дома? — подсказал Дэмиан.

— Разумеется, нет! — возмущенно воскликнул Старбридж и тут же осекся. — То есть… Я имею в виду, я заехал домой, но Лави уже не было. Это... — он смутился и тяжело вздохнул, — говоря по правде, я именно на это и рассчитывал. На то, что её не будет дома. Что она уже уйдет в кафе. Возможно, если бы я не спешил, я бы и обратил внимание на то, что… — он снова тяжело вздохнул, провел рукой по волосам, — не знаю, на что, на что-нибудь! Но я опаздывал, а у меня выборы… И совещание, которое в мэрии, как раз и было по поводу доков…

Дэмиан понимающе кивнул, невольно при этом поморщившись. Алиби его главного подозреваемого выглядело всё более и более убедительно.

«Неужели всё же паранойя?» — мысленно спросил он себя, поскольку, хоть тресни, чувствовал, что его собеседник явно что-то не договаривает.

— Ты не видел жену сутки и тебе даже в голову не пришло, заглянуть в её кафе, просто, чтобы поздороваться! — осуждающе заметил Конрад Вестерн.

— Мои отношения с женой не твоё дело, Вестерн! — огрызнулся Старбридж, затем спохватился: — Простите. Я... Я же объяснил. Что опаздывал. А её кафе хотя и в той же стороне от нашего дома, что и мэрия, но совсем чтоб по пути.

Дэмиан посмотрел на шерифа, тот кивнул, подтверждая правдивость последних слов.

— Иначе б я… я б обязательно! — пытался меж тем убедить их допрашиваемый. — Я любил жену. Просто Лави… Лави была… сильной, яркой, очень самостоятельной… и с характером. Она всё делала по-своему и никогда не признавала ошибок. Но я всегда… я всегда ей уступал, но… — он в очередной раз тяжело вздохнул, провел руками по лицу.

— Не в этот раз, — закончил за него Дэмиан.

«Потому что тебе было не до неё, — мысленно добавил он, поняв, наконец, почему Старбридж бессознательно теребит воротник рубашки. Точнее, не понял, а заметил краешек покрасневшего участка кожи, подозрительно похожего на засос. — Ах вот оно что!» — с трудом сдержал ухмылку он.

Впрочем, он не один был тут такой наблюдательный…

— И много виски вы выпили на двоих с партнером? — неожиданно, по крайней мере для Старбриджа, поинтересовался шериф.

— Что это за вопрос? — в прямом смысле слова подпрыгнул в кресле тот. — Какое это имеет отношение к смерти моей жены?! И вообще какое тебе дело?!

Шериф усмехнулся.

— Просто уточняю. Ты сказал, что выпил аж столько виски, что был не в состоянии идти домой, но при этом выглядишь ты как огурчик? Да и перегаром от тебя не несет?

Старбридж покраснел от сдерживаемого гнева.

— У меня... крепкая голова! И желудок! И я выпил бодрящее зелье! И зубы почистил! И кроме того, я не понял! На что вы намекаете?! — перевел он взгляд с шерифа на Дэмиана. — По-моему я всё четко объяснил!

— Мы ни на что не намекаем, не волнуйтесь господин Старбридж, — успокоил его последний, намеренно использовав покровительственный тон. — Мы просто уточняем факты. Итак, если я правильно понял, ваше алиби может подтвердить только господин Крейн?

— И его дворецкий! — напомнил допрашиваемый. — Утром. Он видел меня утром.

— Утром, но не ночью? — типа дотошно, на самом деле, чтобы окончательно вывести подозреваемого из себя, уточнил шериф.

Если бы Старбридж был пороховым складом, он после этой фразы точно взлетел бы на воздух облаком ярко-оранжевого пламени. Его и без того напряжённое лицо побагровело, в висках запульсировали вены, губы дрогнули, а из глаз, почти в прямом смысле слова, брызнули искры возмущения. Пальцы, сцепленные до этого на коленях, резко сжались в кулаки. Он шумно втянул воздух.

— Я и Мартин не любовники! — прошипел он, с ненавистью глядя на Конрада Вестерна. — Только рискни пустить эту грязную сплетню и я… я тебя… засужу!

Тот театрально округлил глаза.

— Ты не поверишь, но даже и в мыслях такого не было! — и не соврал при этом ни единым словом.

— И у меня тоже! — поднял вверх руку карающий клинок императора.

— Ага, каждый думает в меру своей распущенности! — пропел явно паясничающей шериф.

— Просто вы сказали, что вы поссорились с женой и мы подумали… — начал объяснять, типа пытаясь «сгладить» ситуацию Дэмиан.

— Я и Ма-р-тин не лю-бо-в-ни-ки! — не став дослушивать, что там и кто подумал, повторил, процедив сквозь зубы Старбридж.

— Что это случилось, как и обычно, из-за любовницы, — спокойно договорил Дэмиан.

— Любовницы, Каспар, НЕ любовника, — уточнил многозначительным тоном Конрад Вестерн.

— Любовницы? — Старбридж так дернулся, что чуть не подпрыгнул на стуле, но тут же взял себя в руки. — У меня нет никакой любовницы! — воскликнул он, после чего закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул, явно пытаясь взять себя в руки.

Шериф и карающий клинок спокойно ждали. Они знали, с кем имеют дело и потому понимали, что если продолжат атаку, то дадут Старбриджу, во-первых, аргументы обвинить их в психическом давлении на убитого горем безутешного вдовца. Во-вторых, повод выставить условие: либо они выдвигают ему обвинение и берут его под арест, либо — разговор окончен. Само собой, ни первое, ни второе, ни третье им было не нужно. Будь у них, что ему предъявить, разговор был бы другой. Но у них ничего не было. Кроме подозрения, что он что-то не договаривает. Поэтому всё чего они добивались в данный момент, это трещины в его броне. И потому действовали, как опытные мастера при работе с камнем, когда им необходимо, чтобы камень не просто дал трещину, а разошёлся ровно и чётко по намеченной их рукой линии.

— Послушайте, господа, — снова открыв глаза, с явным усилием процедил сквозь плотно сжатые челюсти Старбридж. Он явно уже пришел в себя. Со скул исчез лихорадочный румянец. — Я знаю чего вы добиваетесь! И потому повторяю ещё раз! Мартин Крейн мой деловой партнер! Я ночевал в его доме, потому что у нас был важный разговор о делах. Потому что мы засиделись допоздна! Потому что мы выпили лишнего!

— Хорошо, хорошо, — примирительно поднял руки Дэмиан. — Давайте вернемся к фактам. Вы сказали, что поссорились с женой из-за какой-то бытовой мелочи?.. И вы сказали, что это была очередная ссора. Значит, они случались регулярно?

Старбридж с полминуты помолчал, явно раздумывая, стоит ли отвечать. Наконец, он тяжело вздохнул.

— Я уже сказал, что да! Мы часто ссорились!!! — раздраженно выдохнул он.

— Но при этом вы не помните причину ссор? — с легкой иронией в голосе уточнил карающий клинок и тут же виновато признался: — Простите, но я не могу в это поверить. Вот я и подумал, может быть, она ревновала?

— Нет! — почти закричал Старбридж. — Нет, Лави не ревновала, — уже более спокойно добавил он. — Она вообще была не ревнивой. Она… мы ругались из-за денег! Она... она… ей не нравилось то, что я трачу слишком много денег на предвыборную кампанию. Она утверждала, что я разоряю семью ради призрачной мечты. Я объяснял ей, что это инвестиции в наше будущее, но она не понимала, она… — он резко замолчал.

— Что она? — уточнил Дэмиан.

— То есть у вас были финансовые затруднения? — одновременно с ним уточнил шериф. Однако тут же покаялся: — Прошу прощения, сначала его вопрос? — кивнул он на карающего клинка.

Старбридж метнул в него ненавидящий взгляд, затем сузил глаза и, переведя взгляд немного поверх его головы, уставился в какую-то видимую только ему точку в пространстве. Судя по тому, как ходили желваки на его скулах, он явно раздумывал, а не встать ли ему и, хлопнув дверью, быть таковым. Вся его поза кричала о напряжении. Тем не менее голос его, когда он заговорил, был ровным. Почти.

— Она просто не понимала и всё! — глухо ответил он. И тон его ясно говорил, что «всё» было произнесено отнюдь не для красного словца, оно означало, что по этому поводу они от него больше ничего не услышат.

«Что ж всё, так всё», — решил Дэмиан и любезно напомнил.

— Теперь его вопрос, — кивнул он на шерифа.

— Нет, — сквозь зубы процедил Старбридж. — Если вы о долгах, то нет, у меня — нет долгов! Просто некоторые временные трудности с ликвидностью. Но Лави не понимала! Лави вообще не понимала слова «нет» и «не сейчас», её всё нужно было сию же секунду!

Дэмиан и Конрад переглянулись. И Дэмиан незаметно кивнул напарнику и указал на себя.

— Как подозреваю не понимала и засосы на вашем теле? — типа про между прочим уточнил он, похлопывая себя по шее.

Лицо Старбриджа снова налилось краской. Рука его рефлекторно метнулась к воротнику, но он вовремя остановил себя, сжав пальцы в кулак.

— Ну знаете ли, — прошипел он. — Ладно, Конрад, он солдафон! Но от вас, Ваше Сиятельство, я подобного не ожидал! Это... Я порезался! Когда брился! — выплюнул он.

— Хммм! А я думал комар укусил! — явно паясничая, хохотнул шериф.

— Ага, — поддержал его Сиятельство. — На укус больше похоже. Если бы я врал, я бы тоже сказал, что меня комар укусил! — прокомментировал он, испытывающе глядя на допрашиваемого.

Старбридж шумно втянул носом воздух.

— Вы слышали мой ответ: Я ПОРЕЗАЛСЯ, КОГДА БРИЛСЯ! — проскрипел он сквозь зубы, выделив интонационно вторую часть фразы.

— Может, всё же просто назовете имя вашей дамы сердца? — мягко предложил Дэмиан. — Мы же не газетчики. Даю вам слово, если выяснится, что ни она, ни вы не повинны в смерти вашей супруги, никто не узнает о том, что вы с ней любовники.

— Нет никакой дамы сердца! — рявкнул Старбридж.

— Хорошо, нет, так, нет, — развел руками Дэмиан. — Благодарю вас, господин Старбридж. Прошу прощения, если вдруг мы были излишне назойливы и смелы в своих предположениях. Но такая уж у нас работа. У меня пока всё. У вас шериф? — перевел он взгляд на напарника, мимолетно моргнув при этом обеими глазами.

Шериф понял, что от него нужно и развел руками, мол, и у него всё. Вслед за чем произнес стандартную фразу-предупреждение:

— Прошу оставаться доступным, если вдруг у нас возникнет необходимость задать уточняющие вопросы.

Старбридж поднялся и кивнул.

— Разумеется, — холодно ответил он. — Я буду в городе. У меня выборы и… похороны жены.

— Ещё раз примите наши самые искренние соболезнования, — отреагировав на последние слова, сочувственно заметил Дэмиан.

Старбридж снова кивнул и направился к двери.

Карающий клинок дождался пока он возьмется за ручку двери и раскроет её, и только после этого окликнул:

— Ах да, прошу прощения, господин Старбридж. Ещё один вопрос. Имя рода «Ревантис» вам ни о чём не говорит?

Старбридж замер всего на мгновение. И рука его всего на мгновение крепче сжала ручку двери, но клинку и шерифу, зорко и сосредоточенно следившим за каждым его движением, этого мгновения хватило с лихвой.

— Н-нет, — типа удивленно-задумчиво ответил он, обернувшись. — Точнее, я, конечно, слышал о Ревантисах, но… я не понимаю… какое отношение они имеют ко мне или к смерти моей жены… Могу я узнать, почему вы о них спросили?

— Да так… — пожал плечами Дэмиан. — До меня просто дошли слухи, что у них есть какие-то интересы в Тихой Пристани, а вы деловой человек… — на ходу придумал он нейтральное объяснение.

— Нет, — твердо повторил Старбридж. — Если у Ревантисов и есть интересы в Тихой Пристани, то мне о них ничего неизвестно.

— Понятно, — кивнул Дэмиан. — Что ж, если вдруг услышите что-нибудь, дайте знать.

— Да, конечно, — кивнул Старбридж и практически сбежал из кабинета.

Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что табличка «Честь. Порядок. Защита» не просто возмущенно затряслась, но и проводила его ворчливым позвякиванием.

— Это… было... познавательно, — усмехнулся Конрад, как только за их подозреваемым закрылась дверь.

— О да, — согласился Дэмиан. — Особенно последняя часть. — Он определенно связан с Ревантисами, — задумчиво добавил он, откидываясь на спинку кресла. — Видел, как он дернулся?

— Еще бы не видеть, — хмыкнул шериф. — Чуть дверную ручку не оторвал. И врет он как дышит. Порезался он, ага!

— Да, наврал он нам с три короба, — усмехнулся Дэмиан, — но жену свою он не убивал, — отрицательно покачал он головой.

— Думаешь, подставил? — предположил Конрад, незаметно для самого себя, перейдя с карающим клинком на «ты». — Кто-то знал, где он проведет ночь и…

— Вполне возможно, — задумчиво ответили ему и так же задумчиво добавили: — Но поскольку на роль этого кого-то у нас на данный момент только одна подходящая кандидатура, предлагаю пока эту нашу версию подержать при себе.

— Согласен, — кивнул шериф и предложил: — Может, тогда пока навестим господина Крейна?

— Можно, — кивнул Дэмиан, поднимаясь. — Уж очень мне, как полагаю и тебе, интересно услышать его версию того, сколько именно виски они выпили!

— И заодно проверить, нет ли у господина Крейна ответных... порезов от бритья, — хохотнул шериф.

Карающий клинок оценил шутку и расхохотался. И вместе с ним заливисто, до слез, расхохотался и шериф.

— Жаль, что я не менталист, — ржал он, скорчившись пополам. — Ты видел его лицо?! Этот праведный гнев! Эту неистовую ярость! Эх, жаль! Если бы эту мину запечатлеть и Ройсу показать… Этот гад, столько ему кровушки попил! Ройса эта его мина здорово бы повеселила!

Сразу после того, как тело Лаванды забрали, жизнь, слава всем богам, не остановилась. Она вздохнула, потянулась, хлопнула в ладоши, решительно стряхивая с себя мрачное оцепенение, и объявила:

«Ну что, девочки и мальчики, у нас пять… нет, уже четыре часа, пятьдесят пять минут до открытия. Пора превращать поле преступления в храм выпечки!»

Само собой, объявила не сама жизнь, а её представительница в лице Софии.

— В святилище! — торжественно поправила её Ивко.

— Ме-эээ! — поддержала его Грета, чинно пощипывая траву у открытой двери.

— В святилище, так в святилище, — не стала спорить София. — Так, что там у нас по плану было? Ах да, сначала нужно смыть кровь! Ивко, Грета, справитесь с тем, чтобы полить кусты тимьяна?

Ивко почесал затылок и покосился на козу, мол, он-то сильный, он-то мужественный, он-то вообще храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, а вот Грета… Она уязвимая, нежная и ранимая.

Уязвимая, нежная и ранимая оскорбленно фыркнула и, с явным вызовом в каждом её исполненном достоинством и важности движении, потрусила к кустам тимьяна.

— Справимся, — проследив за верной боевой подругой взглядом, решил и постановил храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, сильный и мужественный. Ну а что ещё ему оставалось делать?

— Отлично! — снова хлопнув в ладоши, констатировала София и взялась за меня. — А ты, — ткнула она в меня указательным пальцем, успокой печь, дабы она перестала вздыхать и всхлипывать, словно обиженный подросток и приступай к выпечке. А я пока протру полы в торговом зале, расставлю столы и стулья, а затем решу, что дальше.

Я кивнула, чувствуя к ней и Ивко такой прилив благодарности, что в горле защипало.

— Есть, мэм! — отрапортовала я.

— Понятия не имею, кто такая «мэм», но настрой правильный! — усмехнулась София. — Ивко, закончишь с поливкой сада, ко мне!

— Я что собака?! — возмутился мальчишка и продолжил ворчливо комментировать: — Ивко, ко мне! Ивко, ко мне!

— Ме-эээ! — поддержала его Грета и тоже ворчливо прокомменитировала: — Ме-эээ! Ме-эээ! Ме-эээ!

— Ох, простите, Ваше Сиятельство! — закатила глаза София. — Вы не собака, а почётный хранитель садовой лейки!

— Вот с этого и нужно было начинать! — фыркнул Ивко, демонстративно сложив руки на груди. — И ещё можно было бы «пожалуйста» сказать!

— А по лбу! — пригрозила София, пытаясь скрыть улыбку.

Грета прекратила поедание тимьяна, подняла голову и удивленно вопросила:

— Ме-эээ?!

Пока они препирались, я машинально принялась подметать пол в пекарне. Движения успокаивали, помогали не думать о том, что в моём саду только что нашли труп. Второй труп. За последние... а, собственно, сколько времени прошло с момента моего появления в этом мире? Дней десять? Две недели?

— Ме-эээ? — вопросительно заглянула мне в глаза Грета, подходя ко мне с веткой божественно пахнущего тимьяна в зубах.

— Спасибо, милая, — погладила я её по голове. — Ты у нас самая трудолюбивая и заботливая.

Коза довольно заблеяла и гордо прошествовала назад в сад мимо Ивко, который как раз бурчал себе под нос что-то о том, что чем с такой командиршей иметь дело, лучше пойти в услужение к гайрам[1] или стать пастухом карраков!

— Ивко, я всё слышу! — уведомила его София.

— На это и был расчёт! — уведомили её в ответ.

— Ты бы лучше сад поливал, а не рассчитывал! — парировала София, но в голосе её слышалось скорее веселье, чем раздражение.

— Так уже ж полил! Что опять?! — явно забиячничая, в свою очередь парировал Ивко.

— Тогда ко мне иди! Тут работы не початый край! — скомандовала София.

Ага, сейчас! Ивко ж уже сказал, что он не собака, чтоб по команде бежать.

— А «пожалуйста», — сладким голоском напомнил он забывчивой невоспитанной женщине.

— Ме-эээ-эээ? — поддержала его Грета,

— Пожа-а-алуйста! — с явным одолжением в голосе протянула, закатив глаза, София.

Я не вмешивалась, занималась своим, почистила печь и занялась выпечкой. Начала я с того, что «успокоила» разнервничавшуюся в связи с последними событиями печь.

— Ну что ты, милая, успокойся, — поглаживая тёплый кирпич, бормотала я, сама не зная, откуда идут слова. — Всё хорошо. Всё позади. Я не хотела... Прости. Прости, что впустила в твои стены беду. Не уберегла твой покой. Не доглядела.

Печь недовольно фыркнула, выпустив облачко остывшего дыма.

— Мне так жаль, — продолжала я, находясь в каком-то почти гипнотическом трансе, благодаря которому я ощущала переживания и чувства печи, благодаря которому я, словно бы слышала её мысли. — Ты же впитываешь всё — радость, надежды, тревогу, боль. А я подпустила смерть к твоему порогу. Прости.

Я провела ладонью по ободку заслонки, осторожно, как по ране.

— Прости. Я не могу обещать, что никогда и ни за что больше не допущу ничего подобного, но я клянусь, что сделаю для этого всё возможное. А сейчас я очищу тебя. Всё вымету. Всё вымою.

Открыла дверцу — накопилось изрядно. Взяла кочергу, аккуратно выгребла всё в металлическое ведро. Печь при этом ворчливо попыхивала, но уже не так обиженно.

— Вот так, красавица. Сейчас щеточкой пройдемся...

Щеткой с длинной ручкой я прошлась по стенкам и своду, затем осторожно, как если бы омывала лицо раненой женщины, прошлась по кирпичам и своду влажной тряпкой, после чего прижалась лбом к боку топки, закрыв глаза.

— Всё будет хорошо. Всё теперь будет хорошо. Ну что, как ты?

Внутри печи что-то щёлкнуло и она облегченно вздохнула.

Я проверила тягу — печь довольно загудела, показывая, что тяга отличная.

— Умница моя, — любовно погладила я край кладки. — А теперь — новые дровишки, березовые, как ты любишь (откуда я это знала, я тоже не знала).

Я заложила дрова, и печь, приняв подношение и радостно затрещав ими, замурлыкала подобно растянувшейся на солнышке сытой кошке.

Пока разогревалась печь, я занялась подготовкой рабочего места. Протерла стол влажной тряпкой, потом насухо. Достала миски, проверила весы. Мука, масло, молоко, яйца, дрожжи, фрукты, специи — всё разложила в нужном порядке, как привыкла.

Первым делом поставила опару — тёплая вода, щепотка сахара, дрожжи. Пока она поднималась, просеяла муку горкой прямо на стол, сделала в центре углубление. Влила туда опару, добавила яйца, соль, начала замешивать от центра к краям, постепенно захватывая муку. И чуть не завизжала от восторга… тесто не только, словно бы само месилось, но и каким-то образом подсказывало, когда достаточно муки, когда пора добавить масло, а когда молока, и как долго месить. И получалось при этом таким легким и воздушным, и таким послушным, как просто-напросто никогда!

К четырём часам дня пекарня, в прямом смысле слова, светилась — не от свечей и не от солнца, а изнутри, как будто сама стала живым существом, проснувшимся после долгого забытья. Даже от стен тянуло чем-то живым — тёплым, обволакивающим духом домашнего уюта и материнской заботой.

На боковых столах пиршество цвета и запаха…

Булочки с хрустящей корочкой, печенье, покрытое тающей на языке сливочной, кремовой или просто сахарной корочкой.

Пироги — с начинкой, от одного взгляда на которую живот напоминал о себе требовательным урчанием.

Пирожные — чистое искушение: многослойные, пропитанные, воздушные, с кремом, шоколадом, ягодами, орехами — в общем, со всем, чего душа желает, а фигура, по крайней мере, моя — опасается.

— Ивко, и вот сюда ещё одну полочку! — донесся до меня командный тон Софии. — Для специй и трав.

— А ничего, что я под потолком вешу?! — не поворачивая головы, возмутился мальчишка, покачиваясь на самом верху лестницы с охапкой воздушных шаров в одной руке и гирляндой в другой. — У меня между прочим всего две руки и две ноги!

— Мэ-эээ! — поддержала его Грета, мол, действительно, женщина, у тебя глаза есть?

— Ну так спустись, повесь полочку, потом продолжи со своими шарами и гирляндами! — размахивая рулеткой, словно рапирой, невозмутимо предложила София и объяснила: — Их можно и при покупателях повесить, а вот молотком тарахтеть при покупателях…

Слушая их, я едва сдерживала смех. Вот уж воистину: коса нашла на камень.

— Спустись? Можно и потом?! — Ивко аж задохнулся от возмущения. — Да, как вы можете?! Да у меня ж тут… у меня тут… наисложнейшая композиция! Художественный замысел! Вдохновение! И вообще, украшение зала — это как вывеска на магазине, что значит потом?! — с менторскими интонациями в голосе вопросил он и я подпрыгнула на месте.

— Вывеска! — хлопнула я себя по лбу. — Я же совсем про неё забыла!

— Не переживай, — тут же успокоила меня София. — Она уже готова. Плотник предупредил, что немного задержится, но до пяти точно успеет и доставить вывеску и повесить!

— Надеюсь, что, и в самом деле, из-за срочного заказа, а не из-за того, что случилось сегодня утром, — пробормотала я.

— Да брось ты! — махнула рукой София. — Мартин — мужик надежный. Если сказал, что до пяти точно успеет, значит, так это и будет!

— Кстати, об этом, — тяжело вздохнула я. — А что если... что если другие побоятся приходить? После того, что случилось?

София и Ивко переглянулись.

Первым сориентировался Ивко.

— За булочками, которые приносят удачу и исцеление?! — воскликнул он с таким жаром, что над его головой даже гирлянды задрожали. — И не пойдут?! Ага… Сейча-аас! — Он театрально закатил глаза, будто представляя, что кто-то сможет и пройти мимо. — Пойдут, как миленькие!

— Ме-э! — поддакнула Грета.

— Ивко прав, — кивнула София. — Ты же берегиня, поэтому не переживай, исходящая от тебя благотворная энергия сильнее любых навеянных сплетнями страхов. Кроме того, как можно пройти мимо такой умопомрачительно вкусно пахнущей красоты! — кивнула она на прилавок.

— Вот-вот! — поддержал Ивко и со свойственной детям максимализмом и непосредственностью добавил: — А то, что какая-то завистница решила испортить вам открытие, наоборот, только подтвердит, что вы — настоящая! Раз на вас покушаются тёмные силы, значит, вы действительно несете свет!

Я закатила глаза, скептически фыркнула и прыснула нервным смехом.

— Ох, Ивко… Ну ты, как скажешь…

— Угу, думай, что говоришь! — пряча улыбку, урезонила его София. — Женщина жизни лишилась, а ты… Думай, что говоришь.

Ивко почесал затылок и посмотрел на козу. Мол, разве я так уж не прав?

Коза на миг задумалась и, клянусь вам, подмигнула ему. Мол, они пусть думают, как хотят. А мы с тобой останемся при своём мнении!

Плотник, конечно же, опоздал. И опоздал он не на пять минут и даже не на десять.

Настолько же пророческими оказались и мои опасения…

Как только мы гостеприимно распахнули дверь, на которой с апломбом боевого знамени гордо реяла табличка «Открыто», в пекарню, вопреки моими опасениям, тут же рекой потекли люди.

Вот только…

Потянулись они не ради умопомрачительно вкусно пахнущей красоты, а за информацией.

Первой заглянула пожилая женщина с аккуратно уложенными седыми волосами, в сопровождении девушки лет шестнадцати — судя по всему, внучки. Они опасливо переступили порог, оглядели помещение глазами, полными откровенного любопытства, поводили носами, облизнулись и… началось!

Пожилая посетительница беспокойно огляделась, словно ожидала увидеть призрак, вздохнула и неуверенно спросила:

— Милочки, а это правда, что у вас тут… ну это самое… случилось?

Я хотела было ответить, но София меня опередила.

— Тётушка Далила, может, булочку с корицей или шоколадное пирожное? — широко улыбнувшись, предложила она.

Тётушка Далила помялась, покосилась на дочь, вздохнула и, попятившись к двери, пробормотала:

— Нет-нет, спасибо, мы… мы попозже как-нибудь.

Едва они покинули порог, как у дверей возникла целая делегация.

Возглавили её сухонькая старушенция в цветастом платье, с пышной копной седых волос и маленькая, пухленькая бабулька с плотно закрученными в пучок крашенными в рыжий волосами. Обе были с корзинками, наполненными овощами.

— И что, правда убийство? — без обиняков, с широко распахнутыми глазами, поинтересовалась первая, переминаясь с ноги на ногу.

— Говорят, прямо у вас в саду?! — уточнила вторая.

— Добрый вечер, — кивнула София, улыбаясь с такой широтой и доброжелательностью, будто рекламировала чудо-крем от морщин. — Рекомендую пирог с яблоками и корицей. Свежайший! Как раз только из печи!

Вслед за авангардом старейшин в магазин заглянуло трое мальчишек лет десяти-двенадцати, перешёптываясь и толкаясь локтями, они типа тишком-нишком прокрались к Ивко и заговорщицким шепотом попросили у него показать «где всё случилось».

Но не на того напали!

Вчерашний маменькин сынок даже ухом не повёл. Он как раз выпрямился после того, как водрузил на полку последний противень с выпечкой, и, вытерев руки о фартук, глянул на мальчишек с видом человека, у которого за плечами не только стратегический запас вкусняшек, но и страшные военные тайны. Затем, набрал в грудь воздуха и загорланил на весь магазин:

— Свежие булочки с маком — только что с пылу, с жару! Плюшки с творогом — ещё тёплые, можно греть ладони! Круассаны с шоколадом — с хрустящей корочкой и начинкой, которая тянется, как хвост у дракона! Пирожки с вишней! Такой же кисло-сладкой, как сорванные у девчонок без их согласия поцелуи!

Он выложил на прилавок поднос и, театрально взмахнув рукой, добавил:

— Сегодня акция! Покупаешь один — и никаких трупов, два — и никаких кошмаров, только добрые сны. Кто первый?!

Мальчишки досадливо поморщились, переглянулись и начали шарить по карманам, чтобы купить… нет, не умопомрачительно вкусно пахнущую красоту, а информацию!

Но снова, не на того напали!

Кощунственная (да, да именно, кощунственная, а какая же, если её пытались дать в стенах святилища?) взятка была с презрением отвергнута.

Замыкал эту разношерстную компанию высокий тощий мужчина неопределённого возраста в огромной соломенной шляпе, прикрывающей половину его лица.

— А правда, что её муж замешан? — понизив голос до ультразвука, уточнил он.

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, — сладким голоском пропела София. — Зато могу предложить попробовать эклер с ванильным кремом. Вкуснотища! Пальчики оближешь!

Тощий открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но тут вмешался Ивко со своим по мальчишески звонким тенором:

— Господа! Тут пекарня, а не справочное бюро при шерифе! Или налетаем и разбираем выпечку или…

Слова «подите вон», произнесены вслух не были, но толпа восприняла как руководство к действию именно их: посетители загудели, закивали головами и пошли прочь из магазина.

Лишнее даже и упоминать, что никто при этом так ничего и не купил.

— Ну, а чего они?.. — насупившись, пробубнил мальчишка, виновато глядя на меня исподлобья.

Я пожала плечами и, улыбнувшись ему, махнула рукой, мол, не переживай.

— Будем надеяться, что следующая толпа любопытствующих будет из тех, кто не сидит на диете, — окинув мрачным взглядом совершенно пустой торговый зал, попыталась перевести всё в шутку я.

— Ну и пусть идут! Им же хуже! — нарочито бодрым голосом поддержала меня София, перекладывая аккуратно разложенные пирожные, словно это не её самолюбие, а выпечка пострадала от равнодушия покупателей. — Они ещё пожалеют! Я уверена, что они…

Закончить фразу она не успела, на пороге, наконец, не прошло и часа от назначенного времени, появился «надежный мужик» Мартин.

— Прошу прощения! — запыхавшись, повинился он перед Софией. — Лак дольше сох, чем я рассчитывал! Зато смотрите, какая красота получилась!

Вывеска, и в самом деле, получилась просто великолепной: «Обереги из печи» — золотыми буквами по тёмному дереву, с искусно вырезанными колосьями пшеницы по краям.

Столь самоуверенное и слишком, как по мне, многообещающее название придумала не я. Как объяснили мне София и Лилиан, магазин при пекарне всегда так назывался. И, поскольку я получила его в наследство от целой череды сменяющих друг друга берегинь, то посчитала, что заменить его будет чуть ли не святотатством с моей стороны.

Нет, в отличие от Ивко, я не считала ни пекарню, ни магазин святилищем, но когда речь идет о наследии весом под двадцать килограммов, под которым мне, моим друзьям и покупателям к тому же придется ходить туда сюда, тут хочешь — не хочешь, задумаешься…

Угу, вот именно!

А береженного, как известного, сам бог бережет!

Пока Мартин с помощником устанавливали вывеску, я пересмотрела нашу стратегию продаж и решила, что, как и любой другой рынок сбыта, мы должны гибко подстраиваться под покупательский спрос…

— София, дорогая! — подобно вихрю, ворвалась в магазин полная, розовощекая женщина с двумя авоськами в руках, одна из которых была настолько забита доверху, что из неё выглядывали, грозясь вывалиться, пучок зелень и баночка меда. На ней было надето голубое ситцевое платье в мелкий бордовый цветочек. Она пахла свежей зеленью, фруктами и… любопытством. Многоступенчатым, настойчивым и липким, как мёд в купленной ею банке. — Как ты, милая? Я слышала... Ой, такие ужасы говорят! — Она осмотрелась, втянула ноздрями воздух, скривила губы и, заговорщицки понизив голос, потребовала: — Так это правда? Что прямо тут? В этом зале?

София закатила глаза.

— Адрия? Как насчет яблочного пирога с корицей? Это же твой любимый? — раздраженно-елейным голосом предложила она.

— За счет заведения! — слегка повысив голос, нарочито торжественно добавила я, широко улыбнувшись женщине. — И нет, Лаванду убили не в зале, а на заднем дворе.

София посмотрела на меня, округлив глаза. Я ей подмигнула, мол, всё под контролем.

— Что подать к пирогу? Кофе? Чай? Шоколад? Соки?

— Чай, душенька моя, чай! — оживилась женщина, переступив с ноги на ногу, не зная, куда деть одну из своих сумок.

— Пройдемте к столику, — предложила я, забирая у неё ставшую «лишней» авоську. — Возможно, вы хотите присесть? Я провожу вас.

— Ох спасибо. Ох вы так добры! — рассыпалась она в благодарностях, следуя за мной к столику у окна.

Что вовсе не означало, что она забыла о цели её визита.

— Ой! Я же не сказала, какой чай хочу! — воскликнула она, едва только села за столик и попыталась было снова встать.

Но я ей не позволила.

— Сидите-сидите, — улыбнулась я, останавливая её жестом. — Просто скажите, какой вы пьете чай и я передам Софии ваш заказ.

— А какой у вас есть? — рассеяно отозвалась она, окидывая помещение магазина взглядом, в котором явно читалось разочарование: ни приведений, ни капель крови на полу.

— Зелёный и чёрный в ассортименте. Есть также травяные сборы. Я вижу, как вы обеспокоены случившимся. Поэтому позвольте мне порекомендовать настой тимьяна, мелиссы и мяты. Этот сбор отлично успокаивает нервы, — с улыбкой ответила я.

— Ох, да как же тут не обеспокоиться! — охнула Адрия, сплеснув руками. — Такой кошмар! У нас же ж тихий городок! И жители мирные и все друг друга знают по именам! У шерифа работы, разве что кошек с деревьев снимать! Ни краж, ни даже драк, а тут целое убийство! — громко на весь зал возвестила она, после чего понизила голос, обвела взглядом пустой зал, не подслушивает ли кто, наклонилась ко мне, выложив при этом на стол свою пышную грудь, и заговорщицки прошептала: — Я ж за него голосовать собиралась, а теперь даже и не знаю… после того, как его арестовали… А правду говорят, что это он её… того? Хотя… иначе б не арестовали, — сама себе тут же ответила она.

— Арестовали? Да вы что?! — уводя тему от «он её того или не он», театрально округлила я глаза.

— Ага, — кивнула она. — Сама видела, как он к шерифу в конторку зашёл, а назад не вышел! А я долго ждала! Думала по-человечески утешить, спросить, не надо ли чего ему… Всё-таки мы тут не чужие друг другу, как я и сказала, мы в нашем городке своих в беде не бросаем.

Я с трудом сдержала улыбку, представив себе это утешение в виде сотни вопросов. Вот это бы несчастный вдовец утешился, попав с одного допроса на другой.

— Так какой же чай вы предпочитаете? — напомнила я, чтобы скрыть поддергивающиеся в сдерживаемой улыбке уголки губ. — Зелёный, чёрный, или всё-таки настой трав?

Адрия растерянно заморгала, не сразу поняв о чём я. И, в самом деле, какой чай?! Когда вокруг такие страсти кипят! Как мне вообще в голову могло прийти, что она сюда пришла чай пить!

— Ах, да-да, ча-аай… — всё же вспомнила она. — Видите, до чего я расстроена, даже про чай забыла! — явно рассчитывая на моё понимание и сочувствие, заглянула она мне в глаза. — Давайте тот, ну который… с травами. Вы говорили, он успокаивает?

Искренне надеясь, что выгляжу достаточно понимающей и сочувствующей, я подтвердила.

— И успокаивает, и мысли приводит в порядок. Самое оно в такие… насыщенные событиями дни.

— Тогда, да, его, — окончательно утвердилась она в своём выборе.

— Минутку, я передам ваш заказ, — улыбнулась я и, изображая готовность угодить, почти бегом направилась к Софии. «Благо» зал по-прежнему пустовал, так что снести кого-нибудь на своём пути я не рисковала.

— Ну, как прошло? — шепнула подруга, пряча насмешливый взгляд и улыбку за жестянками с кофе и чаем.

— Раскрутила клиентку на успокоительный чай, — «похвасталась» я. — Тимьян, мелисса и мята.

— Ого! — хохотнула София. — Ну всё, озолотимся!

Я развела руками.

— С чего-то ж надо начинать.

В этот момент в магазин вновь вошла тетушка Далила, с внучкой и с самым решительным выражением лица.

— Ладно! — с явным одолжением в тоне объявила она. — Я куплю у вас парочку вот тех пироженок, — указала она украшенные сверкающими каплями сиропа и тонкими завитками шоколада корзинки с масляно-ванильным кремом.

— И вот тех, ба! — капризно потребовала внучка, указав на эклеры с творогом, щедро залитые густым шоколадным ганашем и украшенные завитками белого шоколада.

— Ладно, — согласилась старушенция. — И вот тех тоже парочку, но… только если вы мне всё расскажите, как было! Подробно!

Я вздохнула и натянула на лицо самую располагающую улыбку из всех, что были в моём арсенале.

— Идёт! — нарочито бодро объявили я.

Ну а что ещё мне оставалось делать? Первое правило торговли: «Клиент всегда прав!», а если не прав, смотри пункт первый! И раз так уж вышло, что мои клиенты жаждали не сладостей, а подробностей произошедшего на моём заднем дворе убийства, значит, ими и будем торговать! Что же до «умопомрачительно вкусно пахнущей красоты», то она, как промо-образцы, пойдет в нагрузку. Ага, вот такая у меня будет рекламная компания!

Само собой, всё, что я знала, я рассказывать не собиралась, но об этом знала только я.

В рекламе, главное ведь, что? Падать товар так, чтобы клиент был уверен, что он стоит его денег. А если к нему прилагается ещё и красивая обертка и, в прямом смысле слова, вкусный бонус, то успех практически гарантирован, а довольный клиент, как известно, — лучшая реклама.

К тому же я уповала на проверенную веками магию: сладкое смягчает нравы и дарит блаженство, а довольный желудок снимает напряжение и расслабляет. Чашечка же кофе и чая создаёт атмосферу доверительности и уюта.

Да, вот такая я коварная и расчетливая!

А что делать… (Тяжкий вздох). Не я такая, жизнь такая.

И да, моя новая стратегия продаж сработала, и расчет на проверенную веками магию полностью себя оправдал.

Люди и правда становились добрее после чашки чая или кофе и порции сладкого. Те, кто пришёл с горящими от любопытства глазами и поджатыми губами, уходили с улыбками и рассыпались комплементами кондитерскому искусству новой берегини.

К моменту закрытия торговый зал моего магазина стал чуть ли не самым оживлённым местом во всей Тихой Пристани. Колокольчик над дверью звенел почти не переставая, впуская всё новых и новых посетителей. София едва успевала упаковывать заказы, а я и Ивко метались между столиками, разнося напитки и рассказывая по тридцатому разу тщательно отредактированную версию утренних событий.

Тётушка Далила, изначально пришедшая за двумя корзиночками, в итоге скупила чуть ли не полвитрины с собой — «для соседок, бедняжки так расстроены новостями», объяснила она. Адрия доела свой промо-слайс яблочного пирога, попросила запаковать с собой целый пирог и прикупила целую дюжину имбирных печений для мужа, который, как выяснилось, его просто обожал.

Виртуозно лавируя между столиками, балансируя подносами и запоминая заказы на ходу, я порхала по залу, как колибри на энергетике, раздавая улыбки, ответы на вопросы о произошедшем утром, чай, кофе, печенье, пироги, ещё раз улыбки и будоражащие воображение подробности — всем, каждому и сразу.

Кто-то просил взбитые сливки к брауни — пожалуйста, вот вам да ещё и с горкой! Кто-то сменить травяной чай на чёрный — да ради бога! Кто-то попросил рецепт круассанов — ха-ха, ну ладно, мне не жалко. Кому-то срочно нужно было ещё чая — да, не вопрос, держите сразу два чайника!

Несмотря на сумасшедший темп, с каждой минутой мне становилось спокойнее. Звук радостно позванивающей каждые пять-десять минут кассы и пустеющие полки, успокаивали, как медитация. Шаг влево к витрине, поворот к кофеварке, улыбка, кивок, снова шаг.

К закрытию основной поток любопытствующих уже схлынул, но в зале всё ещё оставалось достаточно посетителей, чтобы держать меня в тонусе.

— Вам травяной сбор с мятой, правильно? — уточнила я у пожилого мужчины в углу, одновременно собирая пустые чашки с соседнего столика.

— И ещё одну плюшку с творогом, милочка! — добавил он.

— Сейчас всё будет! — ослепительно улыбнулась я и, развернувшись, чуть не столкнулась с Ивко, который нёс чей-то заказ.

— Столик у окна просит ещё кофе! — выпалил он на бегу.

— Есть, сэр! — шутливо взяла я под козырек и побежала к прилавку, у которого, не покладая рук, трудилась София — упаковывала заказы навынос, заваривала чай, варила кофе, взбивала пенку для капучино.

Я подхватила готовый поднос с травяным чаем и плюшкой, понеслась к дальнему столику, по пути прихватив кофейник.

— Ваш чай, наслаждайтесь! — поставила чашку перед пожилым господином. — А вам кофе? — уточнила я у его спутницы. Та кивнула и улыбнулась.

Дверной колокольчик снова звякнул. Я хотела было развернуться и пойти навстречу новым гостям, но меня отвлекли.

— А скоро будут наши эклеры и шоколад? Мы уже полчаса ждём! — капризно потребовала мать большого семейства.

— Простите, да, конечно, сейчас всё будет! — повинилась я, уже мчась обратно к прилавку.

По пути меня перехватила молодая пара.

— И нам тоже шоколад, две чашки!

— И нам шоколад! — подхватили две дамы за соседним столиком.

«Просто шоколадное нашествие какое-то!» — мысленно закатила я глаза и, кивнув всем сразу, вновь понеслась к прилавку, на который София уже выставляла стаканы с дымящимся шоколадом.

Я аккуратно расставила их на подносе, добавила тарелку с эклерами, подхватила поднос и помчалась к столику, за которым шоколад ждали «уже полчаса». Само собой, это было не так, но клиент — всегда прав!

— Извините, можно пройти? — машинально попросила я у чьей-то спины в сером.

Спина не отреагировала. Её хозяин, стоял вперившись взглядом в дверь на задний двор.

«Понятно, — мысленно усмехнулась я. — Ладно, обойду»

Я начала маневрировать, балансируя подносом, когда услышала знакомый голос:

— Аннет!

Лилиан? Я резко обернулась, совершенно забыв о препятствии позади. Поднос, разумеется, развернулся вместо со мной…

В последний момент препятствие я всё же заметила и успела не только слегка отклонить поднос в сторону, но и, крепко зажала его в руках, а не подкинула вверх и не выронила, как в прошлый раз.

Но, поскольку я не Дурга[1], а всего лишь человек — то позаботится ещё и о чашках с шоколадом, и блюде с эклерами, подпрыгнувших на подносе и дружно поехавших, согласно закону подлости, не в обратную от препятствия сторону, а прямиком к нему, я, само собой, имея всего две руки, не могла.

А посему следующее что я услышала и увидела — это…

Звон чашек, жалобный «хлюп» эклеров сначала об… подозрительно знакомую грудь в пятнах шоколада, оставляя на ней ещё и разводы сливочного крема и сахарной глазури, затем об пол.

И знакомый сдавленный «ох», который на сей раз продолжился ещё и сдавленным ругательством: «Да твою ж мантикору! Гнилые кишки каррака!»

«Нет! Не может быть! Только не это! Только не он опять!» — пялясь на стекающие по мощной груди потоки шоколада, пятна сливочного крема и островки глазури, мысленно пыталась убедить себя я, страшась поднять глаза.

Все, кто был в торговом зале, замерли, словно кто-то нажал на паузу. Десятки глаз устремились в нашу сторону. В наступившей тишине было слышно, как капли шоколада медленно, очень медленно и размеренно стекают на пол…

Кап… Кап… Кап…

— О-о-ох... — донёсся из-за прилавка сдавленный стон Софии, и чей-то ещё за спиной, как я потом узнала, это была Лилиан. Краем глаза я заметила, как первая закрыла лицо руками, явно пряча улыбку или даже рвущийся наружу смех. На Лилиан я тогда не оглянулась, но уверена, что она делала то же самое — зажимала ладонью рот, чтобы не расхохотаться вслух.

Ивко застыл посреди зала с подносом в руках с приоткрытым ртом, часто моргая. На его лице читался чистый, ничем незамутненный восторг.

А вот мне, при всем комизме ситуации, было не до смеха и тем более не до восторгов… Я чувствовала себя не то, чтобы виноватой, но что-то около. Нет, если бы я и в этот раз врезала ему подносом в грудь и разбередила его рану, то я определенно чувствовала бы вину, но в этот раз ничего подобного не произошло. Я точно знала, что поднос его, если и коснулся, то лишь вскользь. И всё же ситуация, как ни крути, была неловкая.

— Опять вы?! И опять с подносом?! — прошипел, разумеется, ИМЕННО ОН сквозь зубы.

«И с шоколадом», — мысленно добавила я, тяжко вздохнув.

— Печень гайра! — снова выругался Дэмиан Эйрхарт. — Ведь знал же, куда иду! И всё равно не озаботился щитом...

Пожилой мужчина, сидящий напротив меня, поспешно отставил чашку с травяным чаем, достал из кармана очки и нацепил их на нос, само собой, дабы лучше видеть. Несколько посетителей пошли ещё дальше, чтобы лучше видеть и слышать, они повскакивали со стульев и сделали несколько шагов к нам. Кто-то осторожно, почти крадучись, кто-то мелкими перебежками, а кто-то типа «а я тут, просто, мимо иду…».

— Простите! — с опаской подняв взгляд, пролепетала я. — Я не хотела. Я всё постираю, — заверила я, надеясь задобрить этим жертву моей… скорее всё же неудачливости, чем неуклюжести или невнимательности. Потому как статистика была на моей стороне. Я сегодня почти целый день пулей носилась с подносом и не с кем, не то, что не столкнулась, но и даже вскользь никого не задела. А этот не успел явиться и вот вам пожалуйста… Ну и кто, получается, виноват? Вот и я о том же.

Меня наградили долгим тяжелым взглядом. Явно подбирая слова, чтобы послать меня с моим предложением, как я понимаю, повежливее и при этом не просто далеко, а очень-очень далеко, так далеко, чтобы я из этой дали, не смогла снова налететь на него с подносом и в очередной раз облить шоколадом и забросать пирожными. Подобрать такие слова, как вы понимаете, задачей было нетривиальной и потому заняло некоторое время…

— Он сказал «опять»? — раздалось за моей спиной во вновь наступившей тишине под всё еще продолжающийся, хотя и гораздо более эпизодический кап… кап… кап…

— Ага, «опять с подносом!» — хохотнули в ответ.

— Хи-хи-хи! — захихикал кто-то из детей. — Мама, дядя сказал «печень гайра»! А ты говорила, что так говорить нельзя!

— Тсс! — шикнула на ребенка мать.

Но дети есть дети.

— А ещё он сказал «гнилые кишки»! — добавил второй детский голос.

— Марк! — возмущённо одёрнула его женский голос, вероятно, мать. — Я тебе что говорила?! Нельзя так говорить!

— Но ма-а-ам! — протянул мальчишка. — Это не я сказал, а ДЯДЯ!

По залу прокатилась волна сдавленных смешков.

Явно слышавший всё то, что и я, карающий клинок императора шумно втянул носом воздух и также шумно выдохнул. Его взгляд медленно скользнул от меня к детям за моей спиной, затем снова вернулся ко мне. В его глазах читалось что-то среднее между раздражением и обречённостью.

— Ваше предложение... — цедя сквозь зубы чуть ли не каждую букву, начал он, явно всё ещё подбирая вежливые слова слова, но… так и не подобрав, резюмировал: — Хорошо, я воспользуюсь им.

«Вот же ж гад! Воспользуется он моим предложением! Снизошел типа! Ни стыда у человека, ни совести! Сам под поднос подставился, а я опять обстируй его и обглаживай!» — мысленно негодовала я, но приходилось услужливо улыбаться, изображая радость от оказанной мне «великой чести». Потому как, репутация, прежде всего! Нет, не моя, а магазина и пекарни.

— Дядя, а почему у каррака кишки гнилые? — заинтересовался, судя по голосу, всё тот же Марк.

Карающий клинок замер с приоткрытым ртом. На его лице на мгновение появилось выражение растерянности, но на сей раз слова всё же нашлись.

— Потому что он ест не то, что мама ему разрешает, а что попало, — объяснил он, явно пытаясь заработать очки у смотрящей на него осуждающе матери любопытного мальчугана.

И, кто бы сомневался, что ему это удалось. Женщина озарила его одобрительной улыбкой.

Поняв, что скандала не будет, зал сначала зашелестел смешками и шепотками, затем загремел стульями и вскоре вновь зазвенел столовыми приборами.

Я же так и стояла столбом, сжимая поднос до такой степени, что он возмущенно поскрипывал в моих пальцах, и молилась о том, чтобы пол проявил ко мне милосердие и наконец-то разверзся, поглотив меня целиком. Но жестокосердный он остался глух к моим молитвам.

— Ладно, — вновь переведя на меня взгляд, тяжело вздохнул карающий клинок. — Меня завлекли сюда обещанием напоить кофе и накормить лучшей в мире выпечкой… — при этих словах он покосился на мэра.

Тот, сдерживая улыбку, выставил вперед себя руки.

— Ваше Сиятельство, покорнейше простите, но разве я виноват, что вы…

— Прошел к прилавку кондитерской без охраны? — иронично выгнул бровь Его Сиятельство.

— Уу-уууу, — сочувственно глядя на меня, задумчиво протянул мэр, слегка склонив голову набок.

— Вот и я об этом же, — усмехнулся карающий клинок. — И хотя понимаю, что оставаться здесь для меня весьма и весьма небезопасно, всё же рискну и попробую, и обещанную лучшую в мире выпечку, и кофе.

— Благодарю, Ваше Сиятельство и очень ценю оказанный мне кредит доверия, — стараясь быть максимально вежливой процедила сквозь зубы я, всё ещё сжимая в руках поднос, — позвольте предложить вам...

Его Сиятельство расплылся в широкой улыбке и с таким рвением изобразил, что внимательно меня слушает, что я забыла, что собиралась сказать.

— То есть, у нас есть... — запнулась я, судорожно пытаясь вспомнить ассортимент, который только что помнила наизусть и который в течение нескольких последних часов я озвучила раз надцать, ни раз не сбившись.

— Крепкий чёрный кофе? Или более мягкий с густой сливочной пенкой? А может, горьковатый с добавлением пряностей и тёмного сахара… или сладкий, с шоколадом и каплей молочного крема??! — пришла мне на помощь София.

Сиятельство перевел взгляд на свою, «украшенную» разводами шоколада, сахарной глазури и сливок грудь, и… выбрал.

— Черный. Без сахара. Без сливок. Без шоколада.

София закусила нижнюю губу, сдерживая улыбку.

А я задумалась, что предложить ему из выпечки. Без сахара. Без сливок. Без шоколада.

— Как насчет сырных палочек с розмарином... — предложила я, вспомнив о закусках, которые я накануне купила к красному вину, поскольку не сомневалась, что Ройс и Конрад придут поздравить нас с открытием. — Уверяю вас в них нет ни сливок, ни сахара, ни, тем более, шоколада.

Ройс, Конрад и Лилиан закатили глаза и закашлялись, сдерживая смех.

Его Сиятельство выгнул бровь.

— А ещё есть ржаные булочки с тмином! — прокричал Ивко с другого конца зала. — Совсем не сладкие!

Его Сиятельство кашлянул в кулак.

— И хрустящие кростини[2] с томатами и базиликом, — подхватив идею, внесла свою лепту также и София, предложив Его Сиятельству не мою выпечку, а купленные мной закуски к вину.

Карающий клинок перевел взгляд на мэра, явно спрашивая: «Они серьёзно? Или издеваются надо мной?»

Уловив немой вопрос в глазах герцога, Ройс откашлялся, чтобы скрыть рвущийся наружу смех, и, как истинный мужчина, взял ответственность за удовлетворение «капризного» клиента на себя.

— Ваше Сиятельство, как насчет вон тех ореховых пирожен с карамелью, — указал он на своё любимое лакомство, которое его наметанный глаз опознал среди прочей выпечки, едва только его взгляд упал на витрину. — Сладость в них весьма умеренная, орехи придают приятную горчинку и они прекрасно сочетаются с крепким черным кофе.

Капризный клиент задумался, изучающе глядя на прилавок.

— Ореховые пирожные звучат... значительно лучше, чем всё остальное, предложенное мне, но я, пожалуй, остановился бы на… да, вон на тех слойках, — кивнул он на соответствующую часть витрины.

— Прекрасный выбор, — с преувеличенным энтузиазмом заметила я, изо всех сил стараясь подавить иронию в голосе. — Вам просто слойки или с начинкой? Есть с вишней, яблоками, творогом, перси…

— Просто слойки, пожалуйста, — закашлявшись, перебили меня на полуслове.

— Просто слойки, — повторила я. — Отличный выбор, Ваше Сиятельство. Может в таком случае присядете, — предложила я, указав рукой в сторону свободного столика у окна. — Или, возможно, вам с собой?

Мэр, шериф и Лилиан вопросительно посмотрели на высокопоставленного гостя.

— С собой, да, с собой было бы, конечно, безопасней, — насмешливо глядя на меня, заметил карающий клинок. — Но я всё же рискну остаться, — добавил он и проследовал к указанному мной столику.

Я широко улыбнулась, очень при этом надеясь, что моя улыбка не напоминает оскал. Чему бы я нисколько не удивилась, поскольку в душе я рычала.

Кусающие губы мэр, шериф и Лилиан снова одарили меня подбадривающе-сочувствующими взглядами и проследовали следом за ним.

— Дорогие гости! — громко, но при этом мягко и даже как-то, восторженно что ли, возвестила София, и в зале тут же стало чуть тише. — Мы искренне благодарны вам за то, что вы сегодня заглянули к нам на огонёк. Надеемся, всё было вкусно и вам всё понравилось! — она тепло улыбнулась.

Часть посетителей просто кивнули с лёгкими улыбками, другая же часть же оказалось более щедра:

— Спасибо вам! Очень уютно, — отозвалась пожилая женщина у окна, поправляя сумку на коленях.

— И очень, очень вкусно! — поддержал её мужчина с тростью.

— И пирожные и булочки! — добавила девушка лет шестнадцати, сидевшая с подругами у окна. — Мы завтра снова придём! Обязательно!

— Кстати, о завтра, — подхватила София. — Нам невероятно приятно видеть ваши улыбки, слышать ваши отзывы и делиться с вами всем, что мы умеем и любим делать. Мы искренне благодарны вам за то, что вы заглянули к нам на огонек, но через пятнадцать минут мы закрываемся! — развела она руками. — Но завтра в десять мы вас ждём! Уж поверьте мне, будем здесь, как штык! — широко улыбнувшись, в шутливой манере заверила она. — И завтра, и каждый день, с десяти утра до восьми вечера!

Гости закивали. Некоторые сразу же стали подниматься, другие задержались, чтобы допить и доесть остатки своего заказа. Из тех, кто поднялся сразу, было много таких, кто подошел к Софии, чтобы попросить её упаковать недоеденные вкусности с собой.

— Всё, последний пошёл! — шепнул Ивко, проводив взглядом тощего мужчину в соломенной шляпе. — Можно закрываться?

— Нужно, — поправила его София. — И как можно быстрее! Переверни табличку на двери.

Мальчишка с готовностью бросился выполнять поручение, а я, София и, вызвавшаяся помочь нам Лилиан принялись собирать оставшиеся на столах чашки, тарелки и прочее.

Карающий клинок, всё ещё «украшенный» засохшими разводами шоколада и крема на сером камзоле, сидел за столиком у окна вместе с Ройсом и Конрадом.

— Через дорогу есть трактир, — предложил Ройс. — Могу попросить хозяйку одолжить вам чистую рубашку. У неё всегда есть, на всякий, пожарный случай.

— Не надо, — отмахнулся клинок. — Обойдусь. Не хочу провоцировать НАШУ хозяйку, ей, почему-то очень не нравится, когда на моём камзоле нет шоколадных разводов, — покосившись на меня, добавил он. Типа пошутил.

Я закатила глаза.

А вот все остальные… все остальные шутку его оценили. И дружно хохотнули. В том числе и энергично протирающий столы Ивко.

За что и поплатился.

— Ивко, — окликнула его София. — Ты сегодня молодец, очень помог. Но уже поздно, мама наверняка волнуется.

— Да, ты очень большой молодец! Я даже не знаю, чтобы без тебя делала! Но уже, и правда, поздно, — поддержала я её. — Иди домой.

Нет, нет, не думайте обо мне плохо, я не мстила мальчугану, просто, в самом деле, беспокоилась и о нем, и о его матери. Не хотела, чтобы она переживала. К тому же пора было доить Грету.

— Но... — начал было Ивко. — Может, я ещё чем-то помогу? Полы протру или...

Бам… бам… бам… — раздался из-за двери уже хорошо знакомый мне звук. Вслед за чем, не менее знакомое «Мэ-ээээ!».

— Ты кое о ком забыл, — напомнила я, открыв дверь и впустив козу в зал.

— Мэ-эээээ! — поддакнула Грета.

— Да, Грета, — согласилась я с ней. — Сегодня был очень тяжелый день.

Ивко тяжело вздохнул (ему явно не хотелось уходить), снял фартук и нехотя поплёлся к выходу.

— Спасибо, огромное! — поблагодарила я его снова, прокричав в спину. — Передай маме, что у неё просто замечательный сын! И отдохни как следует!

— До завтра, — недовольно буркнул мне в ответ мальчуган, оглянувшись у двери с таким видом, будто его изгоняют с самого интересного представления в его жизни. Причем изгоняют незаслуженно.

И где-то так это и было. Ивко был смышлёным пареньком, и прекрасно понимал, что как только его выставят, мы начнем обсуждать утреннее убийство.

Так и случилось.

Как только за ним закрылась дверь, София повернула ключ в замке и прислонилась к ней спиной.

— Ну теперь рассказывайте! — выдохнула она, обращаясь к мужу. — Это правда? Вы арестовали Старбриджа?

Конрад хмыкнул и усмехнулся.

— И откуда такие сведения?

— Адрия сказала, что видела, как он вошёл в участок, но не видела, как он вышел, — отчиталась София.

— Нет, никто его не арестовывал, — отрицательно покачал головой Конрад. — Он просто вышел через задний двор.

— Угу, — понимающе закивала София и тут же атаковала новым вопросом.

— Но он ваш главный подозреваемый, так?!

Шериф хмыкнул и обменялся с Дэмианом выразительным взглядом.

— Нет, — ответил последний, отрицательно покачав головой. — Мы не скидываем его со счетов, но ни я, ни ваш муж не думаем, что он убил свою жену.

— Вы лучше расскажите нам, что люди говорят? Есть что-то интересное? — попытался увести разговор в другое русло шериф.

— Вообще-то, есть, — лукаво усмехнулась София. — Но… — она скрестила руки на груди и выгнула бровь. — Дорогой мой, информация — это золото, а мы с Аннет — деловые женщины! — многозначительно проговорила она, пройдясь по мужчинам горделивым, даже надменным взглядом. — Хотите знать, что болтают горожане? Платите той же монетой. Делитесь информацией! — «выстрелив» в них указательным пальцем, выставила условие она.

Шериф открыл было рот, его щёки слегка покраснели от возмущения, явно собираясь возразить, но Дэмиан его опередил.

— Справедливо, — положив напарнику руку на плечо и слегка сжав его, усмехнувшись заметил он. — Мы не против поделиться. Не всей информацией, разумеется, но... как говорится, либо берите, что дают, либо… — он развел руками.

— Берем, что дают! — просияла София, её лицо озарилось победной улыбкой, и она устроилась поудобнее, подобрав под себя ноги. — Так что там со Старбриджем? Почему вы считаете, что это не он убил Лаванду?

— Пока это просто чувство… — начал Конрад, потирая переносицу указательным и большим пальцем правой руки.

— И ему с этим нашим чувством очень повезло, потому что алиби у него явно договорное, — добавил карающий клинок.

— И вы все равно ему верите? — удивилась я, вспомнив свой печальный опыт общения с правоохранительными органами для которых понятие «презумпции невиновности» такое же такое же непостижимое, чуждое и крамольное, как квантовая физика для инквизитора средневековья.

— И что не так с его алиби? Плохо договорился? — предположила София, наклонив при этом голову набок.

— Нет, — отрицательно покачал головой шериф, брови его сошлись на переносице, а на лбу появились глубокие морщины. — Договорился он хорошо. Крейн подтвердил его алиби.

— Слово в слово. Словно заучил, — с явным скептицизмом в голосе, барабаня пальцами по столу, добавил карающий клинок.

— Угу, — слегка прищурившись, понимающе кивнула София. — Это, и в самом деле, подозрительно, — согласилась она и тут же, в любимой своей манере, вновь атаковала вопросом: — Но если Старбридж не виноват, зачем ему алиби?

— Это опять же чувство… — усмехнулся карающий клинок. — Но мы думаем, что алиби ему нужно было для жены… — он многозначительно посмотрел сначала на Софию, затем на меня. Его взгляд буквально зондировал нас. — Что скажите? Есть у вас по этому поводу хоть какая-то информация?

София и я переглянулись. Я показала ей глазами, говори ты.

— Какая-то информация по этом поводу? — лукаво усмехнувшись, повторила она, растягивая слова, явно смакуя момент. — Вообще-то-о, да-а, ходят такие слухи.

— И-ииии? — нетерпеливо подтолкнул её муж.

София «подтолкнула» меня взглядом, мол, давай ты.

— Я сегодня познакомилась с Адрией… — начала я.

Дэмиан Эйрхарт нахмурился и вопросительно поднял бровь. И посмотрел при этом не на меня, а на мэра.

«Ну и пошел ты!» — подумала я и замолчала.

— Это наша местная глава обеспокоенной общественности, — с иронией в голосе объяснил мэр.

— Самая большая сплетница, то есть, — понимающе усмехнулся карающий клинок.

— Если бы только это, — тяжело вздохнул мэр и неосознанно потер виски.

— И затычка во все дырки. Понятно, — резюмировал Дэмиан Эйрхарт.

— Так вот, — приняв у меня эстафету, продолжила София. Я не только не возражала, но и была благодарна ей, поскольку, во-первых, обиделась, а во-вторых, всё ещё путалась в именах местных жителей. — Ария дружит с Мирандой Торн…

— Хозяйкой модной лавки на Торговой улице, — объяснил в ответ на очередной вопросительный взгляд карающего клинка мэр.

— А Миранда дружит… точнее дружила с Лавандой, которая, как говорит Адрия, жаловалась подруге на то, что ей кажется, что у её мужа кто-то есть!

— А кто, она не знала? — уточнил шериф.

София одарила его очень и очень многоговорящем о его логическом мышлении взглядом.

— Не знала, значит, — понял он жену без слов.

София развела руками и добавила:

— И нет, никто никогда не видел Старбриджа с какой-либо женщиной. Ни разу. По крайней мере, из тех, с кем Ария успела сегодня пообщаться. Уж поверьте, она бы не устояла, чтобы не поделиться об этом по секрету со всем светом.

— А Мартин? — вспомнила Лилиан. — Разве он не в курсе?

Шериф досадливо поморщился, словно от зубной боли.

— Крейн молчит. Точнее, не молчит, а стоит на том, что эту ночь Старбридж провел у него, на диване. Что они долго обсуждали дела, перебрали с виски и поэтому Старбридж остался у него ночевать.

— Но вы ему тоже не верите, — скорее констатировала, чем уточнила София.

— Нет, не верим, — отрицательно покачал головой Конрад, челюсть его напряглась, а на скулах заходили желваки. — Вот только чутье к делу не пришьёшь, а чего-то более существенного у нас ничего нет.

— Кроме засоса на шее у Старбриджа, — усмехнулся Дэмиан Эйрхарт. — Из-за которого, как я подозреваю, он и постеснялся показаться утром на глаза жене.

— Какой стеснительный! — усмехнулась Лилиан.

Дэмиан Эйрхарт хмыкнул, София прыснула, прикрыв рот ладонью. Я улыбнулась. Шериф закатил глаза, а Ройс ухмыльнулся в свою чашку с кофе, пытаясь скрыть улыбку.

— Да уж, стеснительность прямо-таки его второе имя, — саркастично заметил он.

— Как и предусмотрительность и осторожность, — со вздохом добавил Конрад, постукивая пальцами по столу. — Не увидь я у него на шее засос, я бы заподозрил его в чем угодно, но только не в любовных похождениях. Но, если его и жена подозревала, то…

— То всё сходится, — закончил за него карающий клинок. — И любовница у него всё же есть.

— И, возможно, это она и избавилась от соперницы! — предположила София, её глаза загорелись азартом детектива-любителя, раскрывающего преступление века.

— Возможно, — откинувшись на спинку стула, задумчиво согласился с ней Дэмиан Эйрхарт. — Вполне возможно, что мы имеем дело с классическим мотивом. Ревность — штука опасная.

— Особенно женская, — добавил Ройс, но тут же осёкся под тремя женскими взглядами разной степени укоризненности. — Я имею в виду... в смысле... — замялся он.

— То, что ты имеешь в виду, лучше оставь при себе, дорогой, — ласково посоветовала Лилиан.

— Да, классическая версия имеет право на существование, — поспешил вмешаться шериф, меняя тему и тем самым спасая друга от сомнительного удовольствия снова что-нибудь не то ляпнуть. — И всё же… — задумчиво протянул Конрад, потирая подбородок. — Городок у нас маленький, все друг друга знают. Как Старбриджу удавалось скрывать роман?

— Возможно, она не местная? — предположила я.

Шериф, мэр и карающий клинок многозначительно переглянулись. В воздухе на пару секунд повисло напряжение — они явно что-то знали, о чем нам с Лилиан и Софией, судя по тому, сколько поспешно они после этого сменили тему, рассказывать не собирались.