В ту ночь я никак не могла уснуть. Я долго ворочалась, перебирая в памяти всё, что произошло со мной за последнее время.

Ещё совсем недавно у меня было всё, о чем только может мечтать женщина, любимое дело, более чем приличный доход, лучшая подруга, любимый муж…

У меня до сих пор не укладывалось в голове — я столько лет жила бок о бок с человеком, совершенно не зная его.

Могла ли ту же ошибку совершить и Лаванда?

Разумеется, могла.

Я её совсем не знала. Мы даже и близко не были с ней подругами. И, вероятней всего, никогда не стали бы. И ситуации, за исключением предательства мужа, у нас были разные. Её убили. И, не факт, что это был муж. Меня подставили. И это точно был мой муж. И всё же я не могла избавиться от какого-то странного чувства сродства, переплетенности наших судеб, ощущения, что судьба Лаванды каким-то образом связана с моей…

Возможно, всё дело было в том, что её смерть напомнила мне смерть Лизы. И в том, что Лаванду убили в моём саду. Возможно, в том, что я, как никто, знала, каково это — быть преданной тем, кого любишь и кому доверяешь.

Но смерть Лаванды не отпускала меня. Сколько ни пыталась, я не могла заставить себя перестать проводить между нами параллели. Снова и снова я возвращалась к вопросу, почему её убили именно в моём саду?

Что это? Просто случайность? Или же знак? Предупреждение?

Меня не покидало чувство тревоги…

В конце концов устав ворочаться в бесплодной попытке уснуть, я встала, собираясь заварить себе чай из ромашки с липой. Однако этого не понадобилось. Как только я встала с постели, передо мной на прикроватную тумбочку со звоном приземлилась чашка уже с готовым отваром.

Это было в высшей степени заботливо, но… я не столько хотела чая, сколько хоть чем-то заняться, чтобы переключиться и перестать гонять одни и те же мысли по кругу.

Не успела я об этом подумать, как позади меня на кровать грохнулось что-то явно тяжелое.

— Ты что обиделся? — обращаясь к духу маяка, испуганно воскликнула я, подпрыгнув на месте и инстинктивно оглянувшись на грохот, коий издал упавший на кровать толстенный талмуд.

Ответом мне стал на моих глазах раскрывшийся и тут же снова захлопнувшийся талмуд. И зажёгшийся свет.

— Хммм… А это тоже вариант, — решив, что дух маяка предлагает мне почитать, раз не спится, заметила я.

«Рецепты берегини» — вслух прочитала я.

С комфортом устроившись в постели, положила книгу на колени и раскрыла…

На меня тут же дохнуло теплом, легким запахом дыма, пряных трав, мёда и хлеба, как если бы кто-то вдруг снял заслонку с печи.

Бумага была плотной, слегка шершавой на ощупь, с неровными краями, словно каждый лист делали вручную. На первой странице красовалась искусная виньетка — переплетение полевых цветов, колосьев и трав, выполненное чернилами, которые с годами приобрели тёплый коричневый оттенок.

Текст был написан красивым почерком с завитушками и росчерками. Заглавные буквы были украшены миниатюрными рисунками — крошечными котлами и кувшинами, из которых поднимался пар, связками трав, венками из полевых цветов и колосьев, изображениями животных и птиц, лунными фазами и прочее.

Я пролистала несколько страниц и усмехнулась.

Рецепты… для утешения разбитого сердца, для защиты дома от недобрых гостей, для примирения поссорившихся, для удачи в новом начинании, для изгнания тоски и дурных мыслей…

— О! Ну прям то, что нужно! — остановившись на последней главе, не без сарказма подумала я и, прежде чем вчитаться в строки, зачем-то провела пальцами по строкам.

Сама не знаю зачем. Просто потянуло вдруг и всё.

— Ай!

Отдёрнула я руку от книги и, прижав безымянный палец к губам, облизала. Палец — кровоточил.

Насупив брови, я уставилась на страницу книги, пытаясь понять, обо что я могла уколоться или порезаться и…

Вдруг поняла, что вижу перед собой воду.

А сама я стою на берегу…

На который нашептывая что-то на своём древнем языке, понятном только ветру и звёздам, накатывали волны.

Воздух был прохладным и солоноватым, наполненным запахом водорослей и той особенной свежестью, что бывает только вблизи моря или океана ночью.

Полная луна висела в небе, как огромная жемчужина, заливая всё вокруг серебристым светом. От неё к горизонту тянулась дрожащая лунная дорожка — мост из расплавленного серебра, соединяющий небо и воду. Она переливалась и искрилась с каждым движением волн, то распадаясь на тысячи сверкающих осколков, то вновь собираясь в единое целое.

Ощущая босыми ногами чуть влажный песок, я стояла на самой границе — волна за волной подбирались к пальцам моих ног, но так и не коснувшись их отступали с тихим, обиженным шипением.

Лёгкий туман клубился над водой, скрывая границу между морем и небом. Сначала я думала, что мне это только кажется, но чем дольше я смотрела в туман, тем яснее видела лица.

Они проступали в молочной дымке, словно размытые водой акварельные портреты. Невозможно было определить их возраст — в одно мгновение передо мной возникало юное, почти детское личико с огромными глазами, полными удивления, а в следующее — те же черты покрывались сетью морщин, глаза тускнели, веки тяжелели прямо на моих глазах.

Лица текли и менялись, как воск над пламенем свечи. Они перетекали одно в другое, сливались в причудливые химеры — вот женское лицо с тремя парами глаз, расположенных один над другим, смотрело на меня с безмолвным вопросом. Вот мужской профиль раздваивался, и два рта шептали что-то в разные стороны. Черты плыли, искажались, тянулись, как отражения в потревоженной воде.

Иногда в этом хороводе призрачных ликов мелькало что-то знакомое — изгиб брови, линия скул, форма губ — но прежде чем я успевала ухватить за хвост искру узнавания, лицо уже распадалось, растворялось в тумане, уступая место новому.

Все они смотрели на меня. Десятки, сотни глаз — карие, синие, зелёные, серые — холодные и тёплые, тусклые, как угасшие угли, и яркие, словно поймавшие лучик солнца капли утренней росы. Они не мигая следили за каждым моим движением, изучали, впивались взглядом, будто пытались заглянуть под кожу, в самое сердце, в самую суть меня.

Мой взгляд метался от одного призрачного лика к другому, а они всё множились в тумане, как отражения в покрытом трещинами зеркале — бесконечные, неуловимые, завораживающие.

Холод пробирался под кожу, заставляя мелко дрожать. Тысячи мелких, ледяных иголочек покалывали кончики пальцев, поднимались по рукам, добирались до позвоночника. Но я не могла пошевелиться, не могла даже моргнуть. Мои веки словно бы окаменели, а взгляд приковали невидимые цепи.

Я стояла неподвижно, не смея даже моргнуть, но каким-то шестым чувством ощущала — они повсюду. Туман с его обитателями обступал меня со всех сторон, смыкался за спиной плотной стеной. Я чувствовала их присутствие затылком, кожей, каждой клеточкой тела. Они дышали мне в спину холодом морской глубины, шептали что-то над самым ухом, тянулись призрачными пальцами к волосам.

Кольцо сжималось.

Я была пленницей внутри живой изгороди из призраков, запертой в клетке из тумана и взглядов. Песок под ногами вдруг показался зыбким, ненадёжным, готовым в любой момент расступиться и поглотить меня.

А они всё смотрели, смотрели, смотрели — неотрывно, ищуще, жадно, словно ждали чего-то…

Я не подозревала, не боялась, я знала. С леденящей ясностью знала, что пока они сами не решат меня отпустить, я останусь на этом самом месте. Нет, хуже! Если они решат не отпускать меня я стану ещё одним лицом в тумане, расплывчатым, дрожащим, застывшим в вечном ожидании чего-то…

Но чего?

Среди всего этого водоворота призрачных ликов мой мечущийся взгляд выхватил одно. Оно парило выделялось среди остальных, как полная луна выделяется среди дрейфующих по небу облаков — ярче, отчётливее, значительнее.

Несмотря на ночь и туман, я могла рассмотреть каждую его черту с абсолютной ясностью.

Её возраст невозможно было определить — она казалась одновременно юной и древней, словно само время не властно над ней, как не властно оно над луной, солнцем или звёздами.

Кожа её излучала мягкое перламутровое сияние и казалась сотканной из лунного света и морской пены.

Волосы — длинные, невесомые — струились вниз, растворяясь в тумане, сливаясь с ним так, что казалось, будто сам туман рождается из её призрачных прядей. Они колыхались на несуществующем ветру, переливались серебром и жемчугом и с каждым их переливом воздух наполнялся далеким, едва улавливаемым ухом, звоном колокольчиков.

Глаза цвета зимнего неба сияли, длинные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы.

Вся фигура её излучала такую силу присутствия, что все остальные призраки не просто меркли рядом с ней, а словно бы растворялись в окружавшей её ауре силы.

Фигура двигалась в моём направлении и наконец становилась так близко, что казалось протяни руку и коснешься её, но я откуда-то знала, что это лишь иллюзия. На самом деле между мной и ею лежала непреодолимая пропасть, расстояние, измеряемое не милями, а чем-то иным — временем, мирами, самой тканью реальности.

«Кто ты?» — не будучи в состоянии шевельнуть даже губами, мысленно спросила я. И мысль моя полетела к ней через туман, как одинокая чайка над бескрайним морем.

«Я та, кто была первой», — голос прозвучал не извне, а откуда-то изнутри, из самой глубины моего существа, словно эхо в пустой раковине. — «Я та, кто стала мостом между стихиями и людьми. Я — начало пути, по которому идёшь теперь ты».

Её губы не шевелились, но слова текли ко мне волнами, накатывали на сознание, как прибой на берег.

«Все, кого ты видишь в тумане, — мои сёстры по завету. Каждая из них когда-то стояла там, где стоишь сейчас ты. Каждая прошла через испытание. Некоторые остались верны до конца своих дней, другие... другие забыли свой долг, предали свою клятву. Но все они — часть великой цепи, что тянется сквозь века».

Туман за её спиной заволновался, заструился похожими на танец ветра с дымом костра, закручивающимися в спирали белесыми потоками. Из которых начали проступать женские силуэты — десятки, сотни призрачных фигур, бесконечная вереница прежних берегинь, уходящая в туманную даль.

Они появлялись волнами — прозрачные, мерцающие, их тонкие воздушные фигурки чуть покачивались, как водоросли в тихой заводи, серебристый свет скользил по ним, заставляя то исчезать, то вновь появляться, будто они были дыханием тумана.

Черты стоящих совсем рядом с ней проступали отчетливее чему у других: у одной в волосах мерцали капли росы, похожие на крошечные звёзды; другая держала в сложенных ладонях миниатюрный костёр, языки которого танцевали, не обжигая призрачных пальцев; третью опоясывал венок из сухих трав, и от её дыхания, казалось, исходил тёплый ветер; на шее четвертой, переливаясь, сияло поразительной красоты ожерелье из прозрачных как слеза кристаллов; пятая была совсем ещё юной девушкой с длинными, распущенными волосами, шестая — согбенной старухой, опирающейся на посох из виноградной лозы, от которого тянулись тонкие побеги с едва наметившимися завязями гроздьев.

Моя собеседница подняла руку, и… волны застыли на полпути к берегу, ветер перестал шевелить туман, даже время, казалось, остановило свой бег.

«Ты пришла, чтобы занять своё место среди нас», — прозвучало в моих мыслях.

Я бы с удовольствием поспорила с этим утверждением. Причем, как с первой его частью, так и со второй. Но кто бы стал меня слушать! Не говоря уже о том, что даже если бы я попыталась возразить, у меня все равно ничего не вышло, со мной произошло то же, что и с морем, и ветром, и со временем — я застыла изваянием.

— Но прежде я должна узнать — достойна ли ты… — продолжала тем временем Первая берегиня.

Она снова подняла руку, и мир вокруг начал меняться. Туман сгустился, закружился вихрем, и когда он рассеялся, я стояла уже не на берегу.

Передо мной расстилался небольшой сад. В центре его росла старая яблоня с искривлённым стволом и голыми ветвями. У подножия дерева сидела маленькая девочка лет семи и, уткнувшись лицом в колени, горько, надрывно плакала.

Я начисто забыла об испытании, подошла к девочке, присела рядом.

— Что случилось, маленькая? Кто тебя обидел?

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Яблоня умерла. Бабушка говорила, что она волшебная, что яблоки с неё лечат любую болезнь. А теперь мама болеет, и яблок больше нет. Дерево засохло, и мама... мама...

Девочка снова горько заплакала. Я обняла её, не зная чем помочь её горю. Посмотрела на дерево — действительно, ни единого листочка, кора потрескалась, ветви сухие и ломкие.

И тут я заметила — у самого основания ствола, едва заметный крошечный зелёный росток. Новая жизнь из старых корней.

Точно! Осенило меня. Это же мой сон! А значит, что хочу, то и ворочу! Вряд ли, конечно, всё настолько просто, но, если верить молве, за спрос в лоб не бьют.

— Смотри, — показала я девочке. — Видишь? Это новая яблоня.

Девочка посмотрела на росток.

— Но на ней нет яблок.

Я взяла её маленькие ладошки в свои.

— Это потому что ей нужна помощь, чтобы вырасти. Нужна вода, забота, любовь. И время…

— Но она такая маленькая… а мама... мама не может ждать долго... — хлюпая носом, резонно заметила девочка.

Я на мгновение растерялась, а потом хлопнула себя по лбу.

— Вот же ж я тупица! Вера! Конечно же, вера!

Малышка посмотрела на меня удивленно.

— Волшебство не работает без веры, — объяснила я. — Твоей яблоне нужна вода, забота, любовь и вера в неё!

Девочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Пойдём, — протянула я ей руку. — Принесём воды для ростка.

Мы встали, и в этот момент мир снова закружился.

Когда подхвативший меня вихрь рассеялся, я уже стояла почти на самом краю каменистого утеса. Передо мной был обрыв и из-за его края выступала голова парня.

Опасаясь своим весом обрушить край утеса, я легла на камень у края обрыва и увидела, что парень стоит на узком выступе и пытается дотянуться до застрявшего между камнями гнезда с птенцами.

Высота была головокружительной, а выступ — таким узким, что на нем едва помещалась половина ступни. Меня замутило от одного только взгляда в пропасть. Когда же из под ноги парня вниз соскользнуло несколько камешков моё сердце ухнуло куда-то вниз.

— Стой! — крикнула я. — Не двигайся!

Он отрицательно покачал головой.

— Я должен спасти их. Их мать погибла, они умрут без помощи.

Птенцы жалобно запищали, а в глазах юноши появилась такая решимость, что было ясно — он не отступит.

Ну вот и что тут скажешь?..

— И ты их спасешь, — пообещала я. — Просто дай мне пару секунд подумать.

Я огляделась, надеясь найти палку или ветку, но ничего подобного и близко не было. Зато на мне поверх ночнушки был халат. Обычный, ситцевый. Да, так себе страховка. Но, если его скрутить…

Я сняла его, скрутила, снова легла на землю у края обрыва и обвязала руку парня.

— Не идеально, но какая-никакая подстраховка, — с надеждой заметила я.

Долгие, мучительные минуты он балансировал на краю, а я держалась за свой край халата, чувствуя, как немеют руки, как камешки впиваются в живот. Наконец гнездо появилось на поверхности утеса.

Затем, подтянувшись на руках, вывалился на поверхность утеса и сам парень.

И снова меня подхватил вихрь, чтобы перенести прямо в мою постель, посреди которой по-прежнему лежала раскрытая книга рецептов.

«И это всё? Все испытания? — мысленно хмыкнула я. — А сколько пафоса, размах был прям как у начинающегося апокалипсиса, а в итоге — пшик с запашком нафталина. Ладно, кто-то возможно и расстроился бы по этому поводу, а я нет. Я спать»

Сказано — сделано.

Сложила книгу и легла спать.

Не знаю, сколько я проспала, но вдруг сквозь пелену сна пробился звук — резкий, неправильный, как треснувшая струна.

Я распахнула глаза, и сердце пропустило удар от накатившей волны безотчетного панического страха.

Я не знала, что его вызвало, возможно окружавшая меня кромешная тьма.

Темнота в комнате и за окном была не просто ночной — она была абсолютной, непроницаемой, словно кто-то накрыл мир чёрным бархатным покрывалом.

Той темнотой, что бывает только в кошмарах, когда знаешь, что должен быть свет, но его нет.

ПОЧЕМУ-ТО НЕТ!

Молния полоснула по небу — яркая, злая, ослепительно-белая, и мир на мгновение вспыхнул контрастами чёрного и белого, деревья за окном предстали передо мной в образе чёрных скелетов, с судорожно вскинутыми ветвями-костями, капли дождя на стекле вспыхнули ярким белым светом, каждая — как бельмо на глазу, скрывающегося во тьме стоглазого чудовища, тени от мебели взметнулись, как живые, извиваясь и сливаясь в причудливые силуэты…

Свет молнии исчерпал себя также внезапно как и вспыхнул, и тьма хлынула обратно. Ещё более голодная, ещё более плотная, ещё более липкая, глухая и беспросветная, чем ранее. Будто молния не осветила её, а лишь показала, насколько она глубока и всепоглощающа.

И я поняла в чем дело.

Вот только легче или менее страшно мне от этого не стало, а с точностью наоборот…

Маяк. Мой маяк. Вечный страж бухты, неусыпное око, которое веками указывало путь заблудшим кораблям...

Погас.

Я подбежала к окну и прижала ладонь к холодному стеклу так крепко, словно это могло помочь мне дотянуться до маяка и вернуть ему жизнь.

Новая вспышка — и я увидела море. Чёрное, вздыбленное, с белыми гребнями волн, похожими на оскаленные клыки. Без смягчающего света маяка оно казалось живым существом, зловещим и ненасытным, готовым поглотить всё на своём пути.

На лбу выступил холодный пот.

Маяк не просто погас — он погас в бурю.

Где-то там, в этой кромешной тьме, могли быть корабли. Потерянные, слепые, несущиеся на скалы...

Я стояла посреди комнаты, парализованная ужасом и полным непониманием того, что делать. Маяк погас. Волшебный маяк, который горел веками, тысячелетиями, просто... погас. И я понятия не имела, что с этим делать.

Починить? Волшебный маяк? А волшебные маяки вообще чинят? А инструкция есть?

— Вот это я дура! — хлопнула я себя по лбу. — У маяка же есть хозяин! Э-эээй! — тут же позвала я. — Дух, ты где?..

В ответ — только грохот шторма и вой ветра в разбитых стёклах.

— Товарищ дух, э-эээй! Ау-ууу! — снова позвала я. — Ты сейчас мне очень нужен! Как никогда нужен! И дело не только во мне! Дело очень-очень важное!

Молния осветила пустую комнату. Ни намека на призрачное присутствие.

— Товарищ дух?! Эээй?! — мной постепенно начало овладевать отчаяние. Я заметалась по комнате, будто это могло помочь! — Духовище?! Привидение местного значения? Это не смешно! Я не для себя прошу!

На сей раз ответом мне стал взорвавший барабанные перепонки раскат грома. Хранитель же маяка по-прежнему не давал о себе знать.

— Дух, ангидрит твою перекись марганца! — топнула я в бессильной злости и обиде ногой, чувствуя как отчаяние сменяется паникой. — Совесть имей! Тоже мне, выбрал момент для духовной забастовки! Мне помощь нужна!!!

Я прислушалась, надеясь уловить хоть какой-то знак — скрип половицы, холодок по спине, шёпот... Но слышала только рёв стихии.

После этого я ещё где-то с минуту металась по комнате от окна, к двери и обратно, всматриваясь в темноту, в сверкающие ветвистые, изломанные, похожие на застывшую в воздухе нервную систему какого-то невообразимого существа молнии, тщетно пытаясь дозваться духа…

Паника накатывала волнами. Руки дрожали, в горле стоял ком. Где-то там, в этой кромешной тьме, возможно, прямо сейчас умирали люди. Из-за меня. Из-за того, что я ничего не делаю.

Но что я могла сделать?

«Что я могу сделать?» — судорожно думала я и тут в сполохе очередной вспышки молнии взгляд мой упал на комод.

Свечи!

У меня же есть свечи! Не очень много, но уж что есть!

Это была безумная идея. Но других у меня не было. Я бросилась к комоду, забыв о стоящей рядом с ним банкетке. Само собой, перецепилась, но, к счастью, не грохнулась, лишь больно ударилась пальцами ног.

Нащупала верхний ящик, достала холщовый мешочек, затем нащупала нижний, лихорадочно выгребла из комода свечи и спички и ссыпала их в мешочек.

Руки тряслись так, что несколько свечей выпали и покатились по полу.

Чертыхаясь, я опустилась на четвереньки — в темноте я с трудом нащупала пальцами нескольких из беглянок и без какого-либо труда — лбом банкетку.

Докинув отловленных беглянок в мешочек я накинула поверх ночной рубашки дождевик, переложила в его карман спички (потому как в мешочке они могли промокнуть) и рванула к двери.

Первый же порыв ветра ударил так, что я пошатнулась, едва удержав равновесие. Холодные струи дождя хлестали по лицу, как злые пощёчины. При этом лило так, что не прикрытая курткой часть ночнушки мгновенно превратилась в тяжёлую, прилипающую к ногам тряпку.

Опоясывающая маяк снаружи винтовая лестница в темноте казалась змеёй, обвившей башню. Металлические ступени были скользкими от воды, перила вибрировали под напором ветра.

Я вцепилась в холодное железо обеими руками.

Мешочек со свечами пришлось нести в зубах — иначе я рисковала не удержаться на лестнице.

Первый шаг. Второй. Молния разорвала небо прямо над головой, гром ударил с такой яростью, что воздух задрожал, а в ушах звоном повисла тишина. Я вжалась в стену маяка, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Пройти нужно было два этажа. Всего два этажа. В обычный день это заняло бы минуту. Сейчас же когда каждый шаг давался с боем, я не была уверена, что и вовсе дойду.

Дождь заливал глаза, превращая мир в размытое месиво темноты и воды. Ветер явно задался целью — оторвать-таки меня от перил.

Вспыхивая то справа, то слева, молнии рассекали огненными росчерками небосвод и затем вонзали свои раскаленные жала в исступлённую пляску волн. Небеса над головой сотрясались с таким оглушительным грохотом, будто схлестнувшиеся в заоблачных чертогах в яростной битве титаны опрокидывали и крушили замки друг друга.

Я подавила сковавший меня ледяным панцирем ужас и приказала рукам не дрожать. Понадобилась вся моя выдержка, чтобы не развернуться и не сбежать обратно в тепло и безопасность. Никто бы не осудил меня. Даже дух маяка и тот решил, что в такую погоду лучше не высовываться.

Но я продолжала идти. Тихонько подвывая и хлюпая носом, я шаг за шагом упорно продвигалась вверх.

На то, чтобы держать лицо меня просто не хватало. Да и для кого его было держать? Для себя?

Перила вибрировали и гнулись под напором ветра. Я чувствовала, как тонкий металл ходит ходуном в моих побелевших от напряжения пальцах. Казалось, ещё один особенно яростный порыв — и всю эту хлипкую конструкцию просто оторвёт от стены маяка и швырнёт в бездну вместе со мной.

«И похоронят меня берегиней-героиней,» — мелькнула иронично-насмешливая мысль.

Я прижималась к холодной каменной стене так близко, как только могла, но всё равно чувствовала себя былинкой на ветру. Волосы хлестали по лицу мокрыми плетьми. Вода заливала глаза, нос, рот — я задыхалась, захлёбывалась дождём и собственным страхом.

И с тоской вспоминала солнечные дни, когда я с лёгкостью скакала по этой галерее.

«Если переживу, — пообещала я себе, — перееду в пещеру. В степи. Чтобы на тысячи километров никакого моря и высотных зданий вокруг»

Ещё один шаг — и… нога предательски соскользнула. На мгновение я повисла на руках, и ноги заболтались в воздухе, отчаянно нащупывая опору. Перила прогнулись под моим весом с противным скрежетом. Сердце ухнуло куда-то вниз, к самому подножию башни, туда, где меня ждали кусты колючего тамариска, цепкие, словно лапы морских ведьм и… перелом ноги, руки и, возможно, шеи.

Я была уверена — всё, сейчас перила не выдержат и я…

Но боги миловали.

Сама не знаю, каким чудом, но я все же смогла подтянуться на руках и вновь оказаться на лестнице.

Отделавшись в итоге лишь подвернутой лодыжкой.

Я сказала «лишь»? Ха! Только лишь в сравнении с альтернативой.

А так, боль в лодыжке была такая, что дальше мне пришлось не идти, а ползти на коленях…

Благо до заветной двери оставалось всего семь ступенек.

Преодолев которые, я натолкнулась на новое препятствие — когда я попыталась её открыть, дверь не поддалась.

Ветер давил на неё с такой силой, что сначала я даже решила, что её заклинило.

Я дёргала ручку, толкала плечом, упиралась всем телом — бесполезно — дверь словно вросла в косяк.

Свечи в зубах мешали дышать, челюсть сводило от напряжения, но выпустить их означало потерять. Я всхлипнула от бессилия и ударила кулаком по мокрому дереву. Потом снова навалилась, используя весь свой немаленький вес.

Ветер на мгновение ослаб — и я рванула ручку изо всех сил.

Щель!

Крошечная щель появилась между дверью и косяком. Я просунула туда пальцы, потом локоть, расклинивая проход своим телом. Ещё рывок — и я, в буквальном смысле слова, ввалилась внутрь.

Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Здесь было чуть-чуть тише. За маленьким окошком вновь сверкнула молния, осветив творящийся за ним ад — ни неба, ни моря — только клубящаяся тьма и ярость стихий. Небо и море слились в один кипящий котёл.

Даже здесь, внутри, шум был невыносим.

Люди на материке не представляют, каким может быть настоящий шторм. В своих уютных домах, укрытые горами и лесами от дыхания океана, они не могут даже представить, что такое настоящий шторм.

Они думают, что сильный шторм — это когда ветер срывает несколько черепиц с крыши и гнёт деревья в саду. О нет. Сильный шторм — это когда небо обрушивается водопадами солёной пены, а воздух становится густым от брызг. Это когда волны не бьются о скалы, а взрываются о них с грохотом артиллерийских снарядов, посылая фонтаны пены на двадцатиметровую высоту. Это когда дышишь не воздухом, а солёной взвесью, и лёгкие горят от каждого вдоха. Это когда ветер не просто воет — он визжит, как тысяча демонов, рвущихся на свободу из заточения. Это когда волны накатывают на берег с такой силой, что кажется, а порой и не кажется — ещё немного и фундамент не выдержит, треснет, и вся эта хрупкая человеческая постройка будет смыта в пучину, как щепка. И тебя смоет вместе с ней.

Я сидела на полу, упершись руками в холодные доски, и…

Дышала, дышала и дышала.

Мокрая ночнушка прилипла к телу, с волос текли ручьи, выплюнутый (наконец-то!) мешочек со свечами валялся где-то рядом.

Лёгкие горели, лодыжка пульсировала в такт сердцу, в ушах стоял звон от грома, перед глазами плавали разноцветные круги.

Темнота в каморке была абсолютной — хоть глаз выколи.

Мне ещё никогда в жизни не было так холодно…

Собственно именно это последнее обстоятельство, а не долг или забота о несущихся на скалы кораблях, и заставило меня действовать.

Я подняла голову, собираясь подняться с пола и… чуть не получила разрыв сердца.

— Мама!.. — выдохнула я, широко распахнув глаза и крепко прижав ладонь к левой груди.

Яркая вспышка полоснувшей именно в этот момент по небу молнии выхватила из тьмы призрачный силуэт с длинными серебристыми волосами и глазами цвета зимнего неба.

Случайность? Не думаю. Уверена, что именно на такой эффект и было рассчитано.

Угу. Это была она. Первая берегиня собственной персоной. Чтоб её!

И выходит, всё происходящее было ничем другим, а очередным испытанием. Ловко же она меня оморочила! До этой минуты, мне даже вскользь не приходило в голову, что шторм — ненастоящий, что это очередная проверка, так сказать, на профпригодность.

Вспышка погасла, и тьма снова поглотила всё вокруг.

Но не призрачный силуэт. Он мерцал в темноте все тем же ярким серебристым светом.

— Вы так и будете стоять молча? Или всё же скажите, зачем пришли? — выстукивая зубами мелкую дробь, раздраженно поинтересовалась я.

Ответа не последовало. Призрачный силуэт продолжал неподвижно мерцать в темноте.

«Ладно, — мысленно вздохнула я. — Я всё равно уже здесь. Кроме того, демонстрируя свою обиду, разворачиваться и гордо шагать прочь — как-то глупо. Тем более, в такую погоду. Может это и испытание, однако льёт, гремит и сверкает там так, что — мама не горюй!»

— Ну и стой себе, — «разрешила» я призраку, после чего усилием воли отодрала руку от бешено колотящегося сердца и нашарила в темноте мешочек со свечами.

Спички дрожали в окоченевших пальцах. Первая чиркнула вхолостую — отсырела. Вторая сломалась. Третья, слава богу, загорелась.

Я поднесла огонёк к свече. Фитиль зашипел, но занялся. Одна — готова. От неё — вторую, третью... Дрожащее пламя свечей постепенно разгоняло тьму, превращая каморку из чёрной пропасти в слабо освещенную комнатку, в одном из углов которой на грубо сколоченном деревянном столе стоял… махинозавр с пузатым резервуаром, длинным фитилём и металлическим отражателем позади — прилично так закопчённый и местами проржавевший.

Осторожно просунула внутрь резервуара руку, пощупала пальцами — сухо, как в пустыне.

— Вот же ж... Волшебный маяк, значит, — насмешливо-досадливо пробормотала я, осмотревшись вокруг.

Рядом, на полу у стены, примостилась пузатая керамическая амфора с плотно притёртой пробкой. Я потянула пробку — та поддалась с глухим чпоком. Завоняло маслом.

Поставив свечи временно внутрь махинозавра, я, поднатужившись, подняла с пола амфору.

— Волшебный маяк, мать твою, что б вас растуды-сюды! Волшебный маяк с обычной масляной лампой! Волшебный маяк! Три раза ха! — кряхтя и охая, ругалась я, наливая масло в лампу. Руки дрожали, и немного масла пролилось мимо.

Наконец резервуар был наполнен до верху. Я достала свечи из «пуза» фонаря, поднесла огонь к фитилю, который сначала капризно зашипел, как враждебно настроенная кошка, затем пламя вздохнуло, и набирая силу, медленно поползло вверх, окрашивая закопчённые стенки фонаря мягким янтарным светом.

Через несколько секунд фитиль уже горел ровным, уверенным пламенем. Свет которого пойманный и усиленный расположенной позади него вогнутой металлической пластиной наполнил каморку тёплым золотистым сиянием.

Но и это ещё было не все.

Что-то щёлкнуло. И за тонкой дверцей каморки раздался приглушенный гул…

Пламя в фонаре слегка колыхнулось и начало меняться — жёлто-оранжевый огонёк постепенно светлел, наливаясь странным, почти лунным сиянием с серебристыми переливами.

А затем…

Свет хлынул в узкую шахту в потолке, где-то наверху заскрипели шестерни, со скрежетом развернулись тяжёлые линзы. Сначала в окнах башни мелькнули робкие отблески, потом они усилились, и вот уже мощный луч маяка прорезал штормовую ночь.

Вот такое волшебство…

Нет, правда, это было как самое настоящее волшебство!

— Признаю… тебя своей сестрой… — донесся до меня нежный, как журчание ручейка, и завораживающий, как блики отраженных звезд в море, голос.

— Признаю сестрой… признаю сестрой… признаю сестрой… сестрой… сестрой… сестрой… — вторили ему то ли эхом, то ли шелестом волн другие голоса. Десятки. Сотни. Тысячи.

Голоса множились, наслаивались друг на друга, становясь всё громче, пока не превратились в оглушающий гул. Гул, который вырвал меня из сна…

Но не успела я подумать: «Слава богу, это был лишь сон», как постель подо мной содрогнулась…

Я широко распахнула глаза, хватая ртом воздух. Сердце заколотилось как бешеное.

Толчок был несильный, но явственный. На комоде, звякнув о блюдце, расплескала так и не выпитый мной чай чашка.

— Да, вы задолбали со своими испытаниями! — совершенно искренне возмутилась я. — Сколько можно?!

Ответом мне стал второй толчок — резче, сильнее. Половицы заскрипели, в раме задребезжали стекла.

Я села в постели, настороженно озираясь. За окном — ясная, тихая ночь, звезды подмигивают насмешливо, словно знают что-то, чего не знаю я. И маяк! Маяк горит своим привычным ровным светом. Иначе говоря, ни намека на шторм.

Пол под ногами снова дернулся.

Этот толчок заставил меня вцепиться в край кровати. Маяк заходил ходуном, словно пьяный моряк да ещё и на судне в качку. Где-то внизу с грохотом упало и разбилось что-то стеклянное.

Я выскочила из постели, едва удерживая равновесие на качающемся полу. За окном творилось что-то невообразимое — море, только что спокойное и гладкое, вдруг отхлынуло от берега, обнажая тёмное дно. Рыбачьи лодки, привязанные у причала, осели на песок, накренившись набок.

Откуда-то из недр земли исторгся низкий, утробный рёв, а со стороны гор грохот — сначала отдалённый, похожий на раскаты грома, но быстро нарастающий.

Очередной толчок — отшвырнул меня от окна к соседней стене. Балки над головой жалобно застонали, по стенам побежали трещины и… тут же исчезли.

Свет маяка метался из стороны в сторону, чертя дикие узоры в ночном небе, но не гас.

Со стороны гор меж тем нарастал грохот камнепада. Земля содрогалась в предсмертных судорогах. Море пришло в движение. Вода, отступившая было от берега, теперь возвращалась — не плавно, а стеной. Волна высотой с десятиэтажный дом неслась к бухте, и я могла только смотреть, как она приближается, вспенившаяся, ревущая, несущая смерть…

И вдруг она, словно бы застыла на полпути…

Нет, не застыла, она двигалась, но медленно, очень медленно, будто кто-то могущественный удерживал её за гриву… Пена на её гребне опадала с ленивой грацией, брызги зависали в воздухе хрустальными каплями.

— Нет, не только! — тем временем звучал в моей голове похожий на шепот волн голос: — Ты теперь одна из нас! Мы признали тебя достойной! Мы поверили в тебя! Не жди, а действуй! Делай, что должно!

— Легко сказать! Делай что должно! Знать бы ещё что? — я это даже не подумала. Я была в такой панике и в таком отчаянии, что была просто не в состоянии думать. Это был крик души.

— Ты знаешь! — уверили меня сразу тысяча голосов.

И это была наглая ложь! Я понятия не имела, что делать, но в этот момент невидимая рука, которая всё это время удерживала волну, разжала пальцы и стена воды с ревом вновь понеслась к берегу…

А я зачем-то помчалась ей навстречу.

Угу, в чем была, в том и выбежала из маяка и помчалась туда, где земля встречается с водой.

Упав на колени у самой кромки отступившего моря, я протянула руки к волне. Слова пришли… не из памяти, а из самой сути моего существа:

— Вода морская, вода речная, кровь земли и слёзы неба! Я взываю к вам! Узрите меня! Услышьте меня! Вспомните наш уговор! Усмирите свой гнев, верните свои воды в берега!

Ревущая волна притихла и замедлила свой ход и я поняла — она... слушает.

— Воздух вольный, дыхание мира! Я — твоё дыхание, а ты моё! Утихомирь бури, наполни землю свежестью!

Ветер закружился вокруг меня, ласково касаясь волос. Волна осталась недвижима, но не уменьшилась ни на йоту.

— Земля-матушка, твердь под ногами! — голос мой креп с каждым словом. — Я — твои корни и я прошу тебя: успокой свои недра, усмири свой гнев!

Дрожь под коленями ослабла. Волна же как возвышалась готовым в любую секунду обрушиться на меня и бухту дамокловым мечем, так и возвышалась.

— Огонь в недрах гор, сердце земли! Я твоё сердце! И я молю тебя — успокой свою ярость, удержи своё пламя!

Утробный рёв камнепада оборвался столь резко, что у меня в ушах зазвенело от наступившей вдруг абсолютной тишины. Вот если бы ещё и волна куда-то исчезла…

Но она стояла на своём.

На том же месте.

В той же угрожающей позе.

Взирая на меня сверху вниз.

И всем своим видом, давая понять, что исчезать не собирается.

Я тяжело вздохнула.

— А с тобой-то что не так? Волшебного слова ждешь? Да, пожалуйста, — всплеснула я руками и с выражением попросила: «У-уй-ди, по-ажа-алу-уйста!»

Волна заплевала меня брызгами.

Не понять столь прозрачный намёк было сложно. Но мне, хоть плачь, ничего не приходило в голову. Я тяжело вздохнула, почесала затылок и шмыгнула носом.

Волна снова заплевала меня брызгами. На сей раз куда более щедрыми. Настолько щедрыми, что сомневаться в том, что кое-кто теряет терпение — не приходилось.

Лихорадочно соображая, чего ждет от меня волна, я застыла, боясь пошевелиться. На глазах выступили слёзы отчаяния.

— Ты ничего не дала взамен, — очевидно, потеряв надежду на то, что я всё же допетраю сама, подсказала Первая берегиня.

Так себе подсказка. Но у меня была ещё и рассказанная Ройсом легенда.

На сей раз слова были мои. Не скажу, что жертва моя была стопроцентно добровольной. Будем откровенны, возвышающаяся надо мной десятиметровая волна не оставляла мне выбора. Но каждое моё слово определенно шло от сердца. Из самой глубины души…

— Ты, волна моя, волна! Ты гульлива и вольна. Плещешь ты, куда захочешь. Ты морские камни точишь. Топишь берег ты земли. Подымаешь корабли[1]… — начала я строками из сказки Пушкина о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди. Сама не знаю, почему, но мне казалось, что с волной нужно говорить только стихами и никак иначе: — Не губи ты наши души, уходи ты прочь от суши! Я — не враг тебе, не гость, я — твоя живая кость. Я — твой свет среди тумана. Я — дыхание урагана. Я — твой корень в глубине, сердце — в пламени, в огне, — слова складывались сами собой и всё же они были мои. Их рождало моё вдохновение. Их рождала давно забытая, глубинная часть меня — та, которая в подростковые годы писала стихи, а в детстве зачитывалась сказками и верила в чудеса. — Я буду стражем равновесья, обетованьем, твоим гласом и привратником, пока звёзды не погаснут, пока волны не угаснут, пока люди на земле не исчезнут в тишине, — вспоминая слова Первой берегини, произносила слова зарока я. — Не губи ты наши души. Не ступай ты больше к суше. Не рази ни дом, ни сад. Уходи, волна, назад. Ты — велика, ты — мощна. Ты сурова и грозна, но прошу — не сокрушай, жизнь даруй, не разрушай! Не уничтожай ты этот край — успокойся, отступай!

Волна вдруг… вздохнула. Точнее, замерла на мгновение, словно раздумывая, а затем... вдохнула и выдохнула. Да, именно вздохнула — я не знаю, как ещё передать это словами. Вся её чудовищная масса вздрогнула, рассыпавшись на миллиарды брызг, повисших на несколько мгновений в воздухе хрустально-пенной пылью…

После чего хрустально-пенная взвесь не растворилась, не исчезла, не ретировалась, а именно ОТСТУПИЛА — сдержанно, с достоинством, как царица, принявшая дары и умилостивленная ими.

Шум моря стал ниже, глуше. Шепча что-то неразборчивое на своём древнем языке тяжёлое тело воды медленно откатилось назад, втягивая в себя силу, гнев и колоссальную мощь.

Пенная оторочка её царственной мантии какое-то время ещё цеплялась за берег, оставляя за собой мокрые следы, похожие на кляксы на старинной карте, но вскоре от десятиметрового монстра не осталось и следа — только мокрый песок под моими коленями да солёный привкус на губах.

Я не сразу осознала, что она всё же ушла… В течение нескольких десятков секунд я сидела, пялясь на успокоившееся море, не в силах пошевелиться…

Лишь когда воздух стал прозрачнее и теплее, до меня дошло, что угроза отступила.

И, естественно, именно этот момент был выбран, чтобы сообщить мне о том, что…

— Она вернется.

— Что? — вздрогнув, обернулась я на голос Первой берегини. Сотканная из света Луны, она стояла на прочерченной ею по поверхности моря дорожке.

— Она вернется, — повторила она и объяснила: — Равновесие нарушено и если ты его не восстановишь — она вернется.

После чего, кто бы сомневался, только не я, не дав больше никаких объяснений, моя, так называемая, наставница исчезла.

Какое такое равновесие? Как его восстанавливать? Когда волна вернется? Через час? Через день? Через год? Догадайся, мол, сама!

Шоколад стекал по её пальцам медленно, тягуче, оставляя блестящие дорожки на перламутровой коже. Аннет поднесла руку к губам, и Дэмиан не мог отвести взгляд от того, как её розовый язычок слизывает сладкие потеки с длинных тонких пальцев.

— Опять пролила на вас шоколад? Какая я нехорошая девочка... — проворковала она, улыбаясь одними уголками губ. Голос её звучал низко, с придыханием. Томный с поволокой взгляд лучился лукавством. — Вы правы, я очень-очень виновата и просто обязана исправить…

Она наклонилась ближе, и аромат шоколада смешался с запахом её волос — морская соль и что-то неуловимо свежее, как утренний бриз.

В призрачном свете луны её влажные губы сводили его с ума. Шоколад теперь блестел не только на её пальцах, но и на губах, по которым она медленно, с ленивой сосредоточенностью елозила языком…

У него перехватило дыхание. Она не просто слизывала — она смаковала. И смотрела при этом прямо ему в глаза.

Её пальцы коснулись его груди там, и Дэмиан почувствовал жар даже сквозь ткань.

— Позвольте, я... — она начала расстёгивать пуговицы, медленно, дразняще медленно. Каждое движение её пальцев заставляло его судорожно вдыхать и задерживать дыхание.

Он не помнил как они оказались в постели, но хорошо, что оказались.

Вовремя.

Если бы не быльца кровати, в которые он вцепился пальцами обеих рук, он не выдержал бы, во всех смыслах этого слова, сладкой пытки и активнее вмешался бы в процесс…

Наконец, рубашка распахнулась, и пальцы женщины, словно по струнам арфы, пробежались по его груди, размазывая шоколад. Её прикосновения обжигали, оставляя огненный след на коже.

— Ммм, теперь вы весь в шоколаде, — прошептала она, и в её голосе звучало обещание. — Придётся вас... вылизать.

Дэмиан-таки не выдержал. Поймал её запястья и резко притянул к себе. Она охнула, упав ему на грудь — липкой от шоколада рукой. В её глазах плясали искорки — откровенного вызова и… вожделения.

— Аннет... — его голос был хриплым от желания.

Он чувствовал её дыхание, сладкий аромат шоколада, жар её тела, прижатого к его... Она облизнула губы, и этот жест окончательно сломал его самоконтроль. Он резко поднял голову вверх, чтобы завладеть её ртом. Он почти уже коснулся её губ своими…

— Шеф! ШЕФ! Да, что с тобой, шеф?! Просыпайся, шеф! Гайр тебя подери! — тем временем не мог дозваться до него Грейв.

Сначала он пытался достучаться мягко, деликатными ментальными касаниями, подобно тому как мать будет своё дитя, нежно теребя его за плечо. Никакой реакции. Затем он усилил натиск — теперь это было похоже на энергичное тормошение. Ноль эмоций.

«Да что же это такое! — Серьезно обеспокоился Грейв. — Спит, как убитый? Тьфу ты, типун мне на язык! Просто, видно, действие обезболивающего и снотворного. — Грейв тяжело вздохнул. — Прости, шеф, но дело важное!»

Он ещё более усилил ментальный натиск и всё же дозвался. В некотором роде…

Ментальный удар врезался в сознание Дэмиана, словно таран в ворота крепости.

Он дёрнулся всем телом, резко втянув воздух сквозь стиснутые зубы. Глаза распахнулись, зрачки расширились, пытаясь сфокусироваться в темноте. Сердце заколотилось как бешеное, адреналин хлынул в кровь.

Инстинкты воина сработали раньше, чем проснулся разум — рука метнулась под подушку за клинком, тело напряглось, готовое к броску. Но резкое движение тут же отозвалось жгучей болью в груди, заставив его зашипеть и замереть на полпути.

— Какого... — прохрипел он, моргая и пытаясь понять, где находится. Комната плыла перед глазами, реальность никак не хотела складываться в цельную картину.

В голове всё ещё звенело от ментального удара Грейва — реальность и сон перемешались в голове. Сладкие, нежные, манящие губы были так близко, он почти чувствовал их вкус...

Простыни под ним были влажными от пота, тело пульсировало неудовлетворённым желанием, а в паху было так туго, что хотелось выть.

— Проклятье! — выругался он и наконец-то понял, где находится.

Никакой Аннет. Никакого шоколада. Только он, его неудовлетворенное возбужденное тело и выносящий мозг вопль Грейва в голове.

— Шеф?! Ну ты проснулся, наконец, шеф?! Гайр побери, я уж думал ты в кому впал! Или того хуже!

Дэмиан поморщился и потер виски.

— Проснулся. Не ори, — сквозь зубы, процедил он. Попытался сесть, но тело отозвалось протестующей болью. И не только в ране… Что б его! Приснится же такое! Он попытался выровнять дыхание и унять бешено колотящееся сердце. — Что случилось?

— Землетрясение. Довольно сильное. Шесть или даже семь баллов, — сообщил Грейв. Речь его была отрывистой и взволнованной, но четкой и строго по существу. — Эпицентр — восточный склон. Это тот, на котором, мы засекли активность, — напомнил он.

Дэмиан выругался сквозь зубы. Возбуждение мгновенно схлынуло, сменившись холодной собранностью.

— Из наших все целы?

— Да, ннно… — Грейв замолчал.

— Раненые? — обеспокоенно предположил Дэмиан.

— Нет, шеф, не в этом дело, — в ментальном голосе Грейва явно слышалась озадаченность и даже растерянность. — Мы все в полном порядке. В этом-то и дело. Ты ведь знаешь, что Гром никогда не ошибается?..

Дэмиан знал это. Тарвин Дракенхольм с позывным «Гром» был магом земли и воздуха, и его оружием была магия массового разрушения, именно: энергетические, звуковые, электромагнитные, гравитационные и сейсмические волны.

— Говори уже, не томи, — проворчал карающий клинок, у которого не было никакого желания играть в «угадайку».

— Мы не должны были выжить, шеф, — уже более спокойно объяснил Грейв. — Никто из нас. Гром уверен в этом. Нас тоже должно было накрыть снежно-каменной лавиной. И это в лучшем случае. А в худшем… Ты бы видел это… Часть хребта восточного склона будто бы вырвало изнутри. Сначала земля вздулась, как от удара изнутри кулаком, а потом разошлась, и, согласно законам и принципам физики, должна была продолжить расходиться трещинами по всей бухте, а сошедшая с гор снежно-каменная лавина должна была накрыть собой город. И мы, при всем нашем старании, мало что смогли бы сделать. Но нам ничего не пришлось делать. Подземные толчки вдруг прекратились. Разлом, вопреки действию остаточных напряжений и сейсмодинамики, стабилизировался. Лавина, наплевав на закон инерции, гравитационного движения и принцип механики сплошных сред, сама собой развернулась и нырнула в разлом.

— Другими словами, землетрясение точно не было природным явлением, — резюмировал Дэмиан, откидывая одеяло и вставая.

— Это как пить дать, — согласился его собеседник.

Карающий клинок натянул штаны, накинул рубашку и, не тратя время на застёгивание пуговиц, направился к двери.

— Эфериты, — это было не вопросом, а утверждением. — Эти идиоты всё же пожадничали и начали срезать их под корень. Что с ними, кстати? Остался, кто в живых? И что с магическим фоном?

— Фон такой, что у Аркана приборы с ума сходят. Что же до «идиотов», то вряд ли там кто выжил. По крайней мере, Сова никого не чувствует.

— Где вы сейчас?

— В полумиле от эпицентра. Ближе подойти пока не рискуем — ждем, пока магический фон уляжется.

Дэмиан вышел и закрыл за собой дверь. И… обнаружил, что в коридоре темно, хоть глаз выколи. Щелкнув пальцами, зажег светлячок и… вспомнил, что он понятия не имеет, которая из дверей ведет в хозяйскую спальню.

— Да твою ж мантикору!

— Шеф, у тебя там всё в порядке? — тут же обеспокоился Грейв.

— Да, просто споткнулся, — раздраженно буркнул Дэмиан. — Молодцы. Так и продолжайте. В смысле, держитесь на безопасном расстоянии. Продолжайте наблюдение. Я и мэр скоро будем.

Грейв «отключился», а Дэмиан на пару секунд задумался: «Вряд ли бы его поселили рядом с детьми, — вполне логично, по крайней мере, так ему показалось, предположил он. — А значит, ближайшая дверь — это и есть хозяйская спальня», — сделал он окончательный вывод.

После чего решительно подошел к этой самой ближайшей двери и постучал.

Дверь распахнулась почти мгновенно. Правда, не та, в которую он стучал, а соседняя. Явив ему две заспанные мордашки, которые при виде него тут же забыли о том, что они хотели спать.

— Каграуууул! Нашу Лети вогрру-ууют! — завопил первый.

— Пгриютили дгрра-акона в доме, а он подлость задумал! — поддержал второй. — И вам не стыдно?!

Дэмиан не различал близнецов, но помнил, что Филли заводила, а Финни — ведомый. По крайней мере, так ему казалось. Поэтому, когда второй поддержал первого, он для себя решил, что первый Филли, а второй Финни.

— Что?.. — Дэмиан открыл рот, закрыл, снова открыл — и так несколько раз, напоминая выброшенную на берег рыбу. — Послушайте, я просто...

— Пгросто, что?.. Просто сгреди ночи пгришел Лети спокойной ночи пожелать? — язвительно поинтересовался у него Филли, выступив вперёд. Его пижама в горошек была задрана на животе, обнажая пупок, а всклокоченные, рыжие кудри торчали во все стороны, придавая ему вид разгневанного одуванчика. — Не вешай нам лапшу на уши, чешуйчатый! Мы всё пгро тебя знаем!

— И вообще пгро дгрраконов! — добавил Финни, воинственно потрясая деревянным мечом. — Как вам не стыдно! Мы ж вас накогрмили, напоили, спать уложили, а вы, неблагодагрный, всё грравно гррешили нашу Лети сожграть! Она, конечно, вгредная и ябеда, но все гравно ж сетгра!

— Послушайте какая сестра?! — разозлился Дэмиан и объяснил. Точнее, попытался: — Я к вашим родителям шел! Точнее, к отцу!

Но до его оправданий никому уже не было дела, они потонули в братской перепалке.

— Не сожгррать, а жениться! — профессорским тоном поправил брата Филлип, важно поднимая указательный палец вверх. — Это граньше, когда дграконы нецивилизованные были, они жграли невинных дев, а тепегрь женятся!

— Женятся?! Ага сейчас! — Фенимор скептически скривился, сложив руки на груди. — Сам подумай, кто б стал ночью вогрровать деву, чтоб жениться? — резонно вопросил он. — Замуж она б и так пошла! А вот, чтобы сожгра-ааать… — он зловеще растянул последнее слово и протянул к брату типа «когтистые» пальцы.

— Финни, ты дугррак! Дгрраконы уже давно вообще не едят людей! — возразил Филлип и, очевидно, дабы лучше дошло, стукнул брата по лбу растопыренной ладошкой.

— Сам дугррак! — обиженно взвизгнул его оппонент, потирая лоб, и тут же двинул обидчика кулаком в ухо. — Так они тебе и пгризнаются! «Здграсьте, я дгракон, хочу вас сожграть!» — передразнил он, уворачиваясь от летящего ему в глаз удара возмездия. — Вот зачем тогда вогрровать?! А больше незачем!

— Дугррак! Это грромантика! — заорал Филлип, вцепляясь в волосы брата.

Следующий аргумент потонул в возне — братья сцепились в клубок из рук, ног и взъерошенных рыжих вихров, катаясь по полу коридора.

— Финни, Филли! Что?..

Из двери, рядом с которой стоял Дэмиан, появилась Лети. Она сонно моргала, пытаясь по очереди сфокусировать взгляд то на катающихся по полу братьях, то на уставившемся на неё, как «баран на новые ворота» Дэмиане.

— Лети! Беги! — завопил Финни, на секунду оторвавшись от попытки укусить брата за ухо. — Дгракон тебя укграсть хочет!

— Чтобы жениться! — уточнил Филли, сидя верхом на брате и пытаясь удержать его за шиворот пижамы.

— Не жениться, а сожгррать! — стоял на своем Финни. Точнее, лежал.

— Что?.. — Лети перевела ошарашенный взгляд с братьев на Дэмиана.

— Я случайно... — заверил её Дэмиан. — Точнее, я вообще не к вам шел…

— Ага! Вгри больше! — фыркнул Филли.

— Филлип, ты как с нашим гостем разговариваешь? И что вообще здесь происходит? Что за балаган вы устроили? — строго спросил Ройс, недоуменно окидывая взглядом сцену: дерущихся на полу сыновей, растерянную дочь и Дэмиана с расстегнутой рубашкой, стоящего у двери в её спальню.

Из-за его плеча выглядывала не менее удивленная Лилиан.

— Папа! Папа! — близнецы мгновенно вскочили с пола и дружно ткнули пальцем в, по их общему мнению, злодея. — Мы его застали! Он к Лети в комнату кгрался! Чтобы укгррасть её и сожгррать! — сообщил Финни свою версию.

— …жениться! — вторил ему Филли.

— Да не крался я, а постучал! Случайно постучал! — раздражённо объяснил Дэмиан. — Я думал, что это ваша спальня, Ройс! В горах произошло землетрясение и…

— Ага, конечно! — фыркнул Филлип. — Случайно! И ты ему вегрришь, папа?! Я, гразумеется, нет!

— И я нет! — поддакнул Фенимор.

— А я верю, — вступилась за гостя Лилиан. Прикрыв рот рукой, она прятала улыбку. — Его Сиятельство действительно не знает расположения комнат в нашем доме. Он наш гость, помните?

— Ну не знаю, мама… — подозрительно сузив глаза, кивнул Филлип. — Как по мне, так это хогрошая отмазка!

— Да! — поддакнул Финни. — Он всё пгродумал! Дграконы они умные!

— Ребята помолчите. — Ройс потер переносицу, пытаясь проснуться. — Землетрясение? — переспросил он.

— Да, в горах, — с облегчением выдохнул карающий клинок. — И довольно серьёзное. Шесть или семь баллов…

— Странно… — Ройс удивленно посмотрел на жену. — Мы ничего не почувствовали.

— Ещё бы мы что-нибудь почувствовали, папа! — фыркнул Филлип.

— Говогрим же, он пгросто зубы тебе загровагривает! — поддержал его брат. — Лети он хотел укграсть и сожграть!

— Не сожграть, а жениться! — тут же возразил близнец.

Дэмиан тяжело вздохнул.

Ройс перевел взгляд на жену, та понимающе усмехнулась.

— Филлип, Фенимор — марш в постель. Немедленно!

— Но мама… — начали было мальчишки.

— Никаких «но», спать! — непреклонно возразили им.

— Но мы же его с поличным поймали! — попытался вразумить мать Филлип.

— Вы поймали гостя, который постучал не в ту дверь! Именно постучал, а не вломился или прокрался! — поправила его мать.

— Вот именно. Постучал, а не вломился или прокрался! — поддакнула Лети и тем самым напомнила о себе.

— И ты тоже марш спать! — скомандовала и ей мать.

— Так я и так собиралась, — пожала плечами девочка и скрылась за дверью своей комнаты.

— Маам, ну ты всё же… — хором начали было близнецы, состроив самые жалобные мордочки на какие только были способны. Филли даже ухитрился выдавить слезинку, а Финни сложил ручки в молитвенном жесте.

— Спать! — распахнула перед ним дверь их спальни мать.

Близнецы насупились, надув щеки так, что стали похожи на двух рыжих хомяков, запасающихся зерном на зиму. Но поскольку это был не первый их бой с материнской волей (и даже не сто первый), оба понимали — дальнейшее сопротивление бессмысленно.

И потому, принужденные, но не убежденные, поплелись в свою комнату, волоча ноги по полу с таким трагизмом, будто шли не спать, а на эшафот.

— Не шаркайте! — сделала им замечание Лилиан.

— Не шаркайте! — перекривил, бурча себя под нос Филли.

— Что ты сказал, молодой человек? — грозно поинтересовалась мать.

— Я сказал, что мы идём спать по счёту «грраз-два-тгри»! — отчитался малец.

Дверь захлопнулась.

Лилиан подождала под дверью, пока поскрипывание кроватей и шелест одеял скажет ей о том, что близнецы улеглись.

Близнецы подождали, пока звук шагов за дверью скажет им, что мать наконец ушла, и… с подушками и одеялами передислоцировались в комнату сестры.

— Мы будем тебя охгранять от дгракона! — безапелляционно объявили они, ввалившись в её комнату. — Если он снова за тобой пгрийдет, ему снова пгрийдется иметь дело с нами!

Они расстелили одеяла и разложили подушки прямо у неё под дверью.

Филли устроился справа с деревянным мечом, Финни — слева.

Ни один, ни другой, разумеется, не собирался спать, но не прошло и пяти минут, как оба сладко засопели.

Лети закатила глаза, улыбнулась и тоже заснула…

И только плюшевый медведь бдел всю ночь, не смыкая ни на миг стеклянных глаз, охраняя покой и сон той, которую… никто не собирался похищать, чтобы сожрать или жениться.

Ах, да, к слову, через несколько часов их всех, кроме, само собой, медведя, разбудит крик матери, которая в поисках пропавших сыновей, не помня себя от беспокойства и не глядя себе под ноги, забежит в комнату дочери и… естественно, сначала споткнется, а затем и растянется сверху на этих самих сыновьях.

Горная тропа петляла между обломками скал, то исчезая под свежими оползнями, то обрываясь у зияющих трещин. Ройс шёл первым, выбирая путь между вывороченными корнями деревьев и грудами щебня. Каждый шаг отдавался глухим эхом в расколотой земле.

Дэмиан следовал за ним, стараясь ступать след в след. Под ногами хрустели осколки породы, скрипел снег, смешанный с каменной крошкой. Воздух был плотным, тяжёлым — с привкусом озона и чего-то ещё, неуловимого, что, однако, заставляло покрываться кожу мурашками.

— Осторожнее, — предупредил Ройс, указывая на свежую трещину, змеящуюся поперёк тропы. Края разлома были оплавлены, словно их коснулось нечто невероятно горячее.

Дэмиан осторожно перешагнул через расщелину, заглянув вниз — трещина уходила в черную бесконечность.

— Прекрасное местечко для утренних прогулок, — отступая от края, ворчливо прокомментировал он.

Ройс понимающе хмыкнул.

Они обогнули массивный валун, явно скатившийся сверху совсем недавно — на камне ещё виднелись свежие сколы. Дальше тропа практически исчезла под слоем мелких камней и пыли. Приходилось карабкаться, цепляясь за выступы скал.

— Далеко ещё? — поморщившись от боли в груди, уточнил Дэмиан, отряхивая ладони от каменной крошки.

— Судя по ориентирам, которые вам сообщили — около четверти мили, хотя… — он остановился, прислушиваясь.

Впереди слышались голоса.

Через несколько поворотов тропа вывела их на широкую площадку, образованную свежей осыпью. Команда Дэмиана уже развернула работу — каждый занимался своим участком с отточенной годами координацией и слаженностью в действиях.

Первым Ройс и Дэмиан увидели Грейва Элдрика. Опустившись на одно колено следопыт медленно водил раскрытой ладонью над россыпью камней, не касаясь их. Считывая следы, его пальцы едва заметно подрагивали.

Заметив их приближение, он поднял голову и коротко кивнул в знак приветствия, не прерывая работы.

На выступе скалы левее работала Делия Рейнар. Рыжеволосая женщина стояла неподвижно, только руки двигались в сложном ритме, направляя потоки жара. Под её контролем из-под массивного завала поднимались струйки пара — она методично выпаривала влагу из спрессованного снега, ослабляя тем самым давление на ледяной свод, скрывавший под собой сеть пустот и трещин.

В тени огромного валуна мелькали многочисленные теневые щупальца — это Лорен Астерион использовал свою магию для расчистки завалов. Созданные его магией тени подхватывали громадные обломки скалы, некоторые почти размером с телегу, и аккуратно отодвигали их в сторону, освобождая проход.

Вейлан Торн стоял поодаль с устройством, напоминающим механического паука из медных трубок и хрустальных линз. Учёный водил сканером по воздуху, фиксируя невидимые глазу магические следы. Каждый всплеск остаточной энергии отмечался тихим звоном.

У самого края разлома, где земля обрывалась в черноту, Элла Вестхолм склонилась над бесчувственным человеком. Старатель лежал на импровизированных носилках, его руки были покрыты странными ожогами с характерным узором магического поражения. Целительница осторожно наносила изумрудную мазь на повреждения, шёпотом произнося стабилизирующие заклинания.

— Ещё выжившие есть? Или только этот? — кивнув на раненого поинтересовался Дэмиан у Грейва.

Тот согласно кивнул и, тут же спохватившись, пояснил:

— Только этот. Что с остальными пока не знаем.

А у этого шансы есть? — спросил Дэмиан теперь уже у Эллы, для чего слегка повысил голос.

— У этого есть, — ответила та, не отрывая рук от пациента. Лишь слегка повернула голову.

Увидев, как под ногами что-то блеснуло, Дэмиан наклонился, поднял это что-то …

— Это то, что я думаю? — поднёс он к глазам поблёскивающий в лучах утреннего солнца осколок.

Вейлан Торн, аналитик и специалист по магическим артефактам и аномалиям, кивнул.

— Угум. Эферит. Срезанный по самое не могу, — он неодобрительно покачал головой.

— Любители?

Вейлан отрицательно покачал головой.

— Мы нашли остатки буровых механизмов, бочки с химическими реагентами для экстракции. Как по мне, так похоже на вполне профессиональную промышленную разработку.

Мэр городка тихо, но выразительно выругался.

Дэмиан молча стиснул челюсти, лицо его стало жёстким.

— Где Гром? — спустя несколько мгновений спросил он, медленно поворачивая голову сканируя усеянную обломками территорию прищуренным, тревожным взглядом, как если ожидал увидеть торчащую из-под завала руку или ногу Грома.

— Спустился ближе к эпицентру, — уведомил его нестройный хор голосов. — Всё ещё пытается понять, что же остановило камнепад, — после секундной паузы добавил Грейв, и в его голосе явственно слышалась ирония, говорившая о том, что он думает о надеждах коллеги.

— О-о! Это легко! — внезапно раздался бодрый голос, и из-за покосившегося утеса, отряхивая с плеча каменную крошку, появился шериф. Его губы кривились в попытке сдержать растягивающую их улыбку. — Камнепад остановило то же, что и волнопад! — торжественно объявил он, подняв вверх указательный палец.

Повисла секундная недоуменная тишина, вслед за которой, наложившись друг на друга, почти одновременно прозвучали два вопроса:

— И что же это? — скрестив на груди руки, заинтересованно уточнил Грейв.

— Волнопад? — изогнув бровь, переспросил мэр. — Ты о чём?

Конрад Вестерн повернулся к Грейву и уже даже приоткрыл рот, чтобы ответить, но внезапно осёкся. На его лице промелькнула тень сомнения. Он покачал головой, словно отгоняя первоначальную мысль. Серьёзность испарилась, сменившись усмешкой. Вслед за чем театрально оглядевшись по сторонам, изображая, что проверяет, не подслушивает ли кто, он понизил голос до заговорщицкого шёпота и… открыл «страшную тайну»:

— А кто его знает! — хохотнув, пожал он плечами и развел руками. — Я, как, и вы, всё проспал! — сообщил он отвечая теперь уже на вопрос друга. — А вот рыбакам было не до сна. По их словам, незадолго до рассвета далеко в море поднялась громадная волна — во-о-от такая! — он воздел руки к небу, изображая нечто циклопических размеров. — И пошла прямиком на город... — он замолчал, выдерживая очередную драматическую паузу.

— Но очевидно не дошла, — саркастически закончил за него Ройс, многозначительно-насмешливо покосившись на друга.

Он понял, что тот собирался сказать. Он тоже подозревал, что всё случившееся связано с их новообретённой берегиней, но… Не то чтобы он боялся того, что карающий клинок и его команда поднимут его на смех. Просто хотел сначала поговорить с Аннет. Да и сомнения тоже были — куда ж без них. Всё же одно дело продавать приносящую удачу и здоровье выпечку, а совсем другое — землетрясения и цунами останавливать. Это уже совсем другой уровень невероятного. Хотя, если верить легенде… «Но так-то ж легенда!» — мысленно усмехнулся он.

— Очевидно, — кивнул Вестерн с кривой усмешкой, покосившись при этом на мэра взглядом, в котором читалось что-то типа: «Уступаю эту великую честь тебе!»

Мэр фыркнул и закатил глаза.

Эта безмолвная «перепалка» не ускользнула от Дэмиана. Приподняв бровь и подозрительно сощурив глаза, он скользнул взглядом с одного на другого.

Поняв, что их «спалили», шериф намеренно скорректировал беседу:

— Я понимаю, как это звучит, — кивнул он, уводя карающего клинка со следа, — но, со слов рыбаков, волна в прямом смысле слова в какой-то момент застыла, постояла-постояла и-ии… — протянул он для пущего театрального эффекта, — рассеялась, словно туман.

Ройс энергично почесал затылок, отчего его и без того растрёпанные волосы встали торчком.

— Так может, она это… — подыгрывая другу, изобразил он Фому неверующего. — Им просто привиделось? Или приснилось? Мало ли, ночь, сивуха… и под утро уже не отличишь, что во сне видел, а что на самом деле было.

Тем временем…

Петляя между обломками, они — мэр, карающий клинок и шериф — обошли массив скалы и приблизились к основному разлому.

Магическая энергия здесь буквально вибрировала в пространстве, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Сразу полсотне людей, если не больше? — язвительно парировал шериф. — Куда мы, кстати, идем? — он глубоко втянул носом воздух и скривился, словно от запаха тухлой селёдки, который, к слову, с каждым шагом становился всё гуще и плотнее. — Фу-у, чем это так несёт?

— Я иду к своему специалисту по землетрясениям, а вы, как я понимаю, со мной, — сообщил ему Дэмиан, ответвив тем самым, лишь на первый вопрос и оставив его в неведении насчет второго.

— Прям-таки и полсотни?! — недоверчиво фыркнул мэр, к слову, уже не играя, а вполне искренне считая последнюю фразу друга ого-го каким преувеличением. — И когда, скажи на милость, ты успел их всех опросить? Всю ночь, что ль, не спал, по дворам бегал?

— Но ведь воняет же! Ужасно воняет! — проигнорировав его вопрос, возмутился шериф, давая тем самым понять, что пока ему не объяснят, что воняет, он тоже никому ничего объяснять не будет.

— Сероводород это — вперемешку с гарью от магического разряда, — снизошел до ответа карающий клинок, сдерживая улыбку. — Похоже, что наши горе-старатели не удовлетворились вершками и начали бурить вглубь пласта, где их поджидал в засаде анаэробный карман. Вот его-то рванувшее наружу содержимое мы сейчас и вдыхаем.

— И это и спровоцировало землетрясение? — предположил мэр.

— Нет, — ответил ему низкий, бас откуда-то снизу, из самой расщелины. — Это всего лишь неприятное последствие, вишенка на торте катастрофы, если угодно.

Из пасти разлома, цепляясь за выступы скалы массивными, покрытыми каменной пылью руками, выбрался Гром — двухметровый детина с плечами борца и лицом, которое, казалось, было вытесано из того же гранита, что и окружающие скалы. Его длинные тёмные волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, сейчас растрепались и липли к вспотевшему лбу. В правой руке он сжимал странный прибор, похожий на помесь компаса и сейсмографа, который всё ещё судорожно подрагивал, словно испуганное животное. Колени его кожаных штанов были разодраны, а на щеке красовалась свежая царапина, из которой сочилась кровь.

— Землетрясение вызвало нечто… — он замялся подбирая слова, — назовем это, магической природой, — продолжил он, отряхиваясь и морщась от амбре, как собственного производства, так и окружающей среды — смеси пота, серы и дыма. — Эпицентр находится примерно в трёхстах метрах под нами. И судя вот по этому… — он поднял свой прибор, стрелка которого покачивалась, — оно… — он снова взял паузу, пожевал-пожевал нижнюю губу, тяжело вздохнул и продолжил… — нечто, которое всё ещё не успокоилось.

Карающий клинок и его спутники понимающе кивнули. Не зная что сказать, они осмотрелись вокруг…

Восточный склон был изуродован чудовищной раной — это было похоже, как если бы некий живущий под землей титан пробил гору кулаком изнутри, выбросив при этом наружу тонны породы.

Глядя на открывшийся их взору апокалиптический хаос из вывороченных с корнем деревьев, расколотых надвое валунов, застывшей на полпути лавины, превратившиеся в стеклянистую корку края разлома и замершие в падении, словно их поставили на паузу тонны снега и камней, хочешь — не хочешь, мэру, шерифу и Дэмиану верилось в какую-ту божественную силу.

— Что там вы говорили о волне? — вспомнил последний.

— О волне? — переспросил Гром. — Была ещё и волна?

— Угу, — кивнул шериф. — По словам рыбаков, аж до самых небес. И её тоже кто-то остановил. И нет, — отвечая теперь уже мэру, сказал он, повернулся он к нему, — им не привиделось. И я за ними не бегал. Я встретил их на пристани по дороге сюда. Они... — он замолчал, посмотрев в вверх и в сторону, почесывая при этом подбородок. — Они там что-то типа жертвоприношения устроили. Там все. Кто с цветами, кто с пирогами, кто… Старый Гарри, например, свою любимую сеть в воду бросил. Кто на что горазд, в общем. Так вот, они всё это добро разложили на берегу, стали на колени и, кланяясь морю, молятся. Говорят, море разгневалось, и теперь его нужно задобрить, а то мало ли — вдруг волна передумает и вернется. И да, кстати! Не только они! — хохотнул он. — Но и Крейн!

— Крейн приносил жертвы вместе с рыбаками? — округлил глаза мэр.

— Нет, конечно! — отмахнулся шериф, взгляд его красноречиво говорил: «сам же понимаешь, что чушь несёшь!» — Крейн и рыбаки! — он отрицательно замотал головой, скривился и, очевидно, так и не сумев этого представить, резюмировал: — Не-ээ! Он ко мне пришел море задабривать! Приперся пьяный в зюзю! Буквально за несколько минут до того, как я от тебя вестника получил, — посмотрел он на мэра. Затем переступил с ноги на ногу и перевел взгляд сначала на Дэмиана, а после него на Грома.

— Представьте себе картину! Среди ночи вдруг бешенный стук в дверь и вопль! Да такой, что я спросонья, даже открывать сначала побоялся.

Дэмиан хмыкнул, а Ройс приподнял бровь, мол, заливай больше! Ты и побоялся! А то я тебя не знаю!

— На полном серьёзе! — без тени улыбки на лице заверил шериф друга. — Мало ли?.. После нашей поездки в Грейхольм, я стал, куда менее самонадеян и куда более острожен. Потому прежде чем открыть, я закрылся защитным пологом, вооружился фаейрболом и кочергой… — продолжил он, уже улыбаясь и изображая при этом, как он держал в одной руке заклинание, а в другой упомянутое выше холодное оружие.

— Типа на все случаи жизни! — хохотнул Ройс.

— Типа да, — ухмыльнувшись, подтвердил шериф. — Вооружился в общем и пошел. — Само собой, сначала я выглянул в смотровое окошко… Вы бы его видели! Крейна, я имею в виду. Еле на ногах стоит. Весь трясётся. Глаза как блюдца. Лицо белое. И за стену держится так, будто она его единственная поддержка и опора. Хотя, собственно именно так оно и было. Ну и что я мог подумать?.. — фыркнул Конрад Вестерн.

— Что опять кого-то замочили! — в очередной раз хохотнув, подсказал мэр.

— Именно! — подтвердил шериф. — Но, боги миловали! Замочили только штаны Крейна!

— В смысле, морской водой, или как? — уточнил его «соведущий».

— Не знаю, не проверял! — хохотнул «первая скрипка». Не остались равнодушны и Дэмиан, и Гром, и, само собой, сам автор остроты. Первые два усмехнулись, последний — расплылся в широкой улыбке. — Короче, открываю я, — продолжил шериф. — А он… Бабах и на колени! Да так, что половицы застонали. Я само собой опешил, а он, сволочь, воспользовался этим, чтобы подползти ко мне и вцепиться в мои голени! И давай обнимать! И вопить: «Прррростиии-иии!.. ик… — парадируя своего ночного гостя, перешел он на пьяное, заплетающееся и икающее варняканье. — Я фссёё по-поняял!.. ик… Я бооольше… ик… н-н-н-н-никодддааа!.. Ни-ни-ни… ик… никогда не бууу-уууу!.. Фссё рррррас-ска-жууу-ууу!.. ик… Фссюю п-п-правдууу!.. ик… То-о-олько… ик… п-п-пусть ОНА… ОНААА… ОНА-НА-НА!.. ик… бооольше н-н-н-н-никодда-аа-а а-а-а… ко мне-е-е… не-е… п-прихо-о-о-ооодит!!!» При этом он без конца оглядывался за своё плечо и рыдал! — пояснил шериф и скривился: — А там же, зараза, не только слёзы, но и сопли!

На этих словах, произнесённых с таким несчастным выражением лица и трагизмом в голосе, все трое его слушателей не выдержали и, грохнув дружным хохотом, согнулись пополам: Дэмиан при этом схватился за грудь, Гром и мэр — за бока.

— Им смешно!!! — сплеснув руками, деланно обиделся шериф. — А я чуть файербол не уронил! В собственной прихожей между прочим!

— Н-но не-не-не уронил же, — с трудом выдавил из себя ухохатывающийся соведущий.

— Не уронил, — пряча улыбку, буркнул шериф и вновь обратился «к залу»: — Ну вот и что я, по-вашему, мог подумать?..

— Что у чувака белая горячка! — предположил Гром.

— И это тоже! — кивнул шериф. — Но ещё я подумал, что он призрак Лаванды увидел. И уже даже обрадовался, что это он её и укокошил!

— Размечтался! — фыркнул «соведущий». — Не с нашим везением!

— Нет, не с нашим, — согласился шериф. — Короче, отодрал я его клешни от моих ног и втащил в дом, усадил на стул, налил воды... Он выпил залпом три кружки подряд, икая и всхлипывая. Потом немного успокоился, перестал оглядываться и начал более-менее связно говорить. И выяснилось… — усиливая драматический эффект он замолчал и обвел взглядом слушателей.

Те дружно закатили глаза и цокнули языком.

— Говори уже! — тоном «ты у меня уже в печенках сидишь со своими театральными паузами» потребовал «соведущий».

— Пользуясь отъездом жены, Крейн вчера вечером знатно набрался с дружками в «Русалке». Настолько знатно, что напрочь забыл выгулять свою собаку перед сном. А она у него беременная! — шериф выразительно поднял палец вверх. — Само собой, будущую мамашу столь пренебрежительное отношение к её особе не устроило и она устроила ему ночной концерт. Скулила, выла, царапала дверь спальни... У Крейна башка и так раскалывалась, а тут ещё эта симфония!

— Бедолага! — посочувствовал Гром.

— Что знакомо? — с ехидцей в голосе подколол его Дэмиан.

— Конечно, нет, — открестился тот. — Ты ж меня знаешь, шеф! У меня просто воображение хорошее…

— И собаки у тебя нет, — насмешливо подсказало начальство.

— И жены! — добавил Гром и дабы окончательно закрыть тему, перевел стрелки: — И вообще речь не обо мне, — вопросительно посмотрел он на шерифа, мол, чего молчишь, продолжай!

И тот продолжил.

— Пришлось ему, значит, вылезать из тёплой постели и тащиться выгуливать животинку. Само собой, выгуливать её он пошёл к морю. Но и поскольку голова раскалывалась, прихватил с собой лечебное снадобье…

«Соведущий» криво усмехнулся и скорее констатировал, чем предположил.

— Бутылку виски?!

— Что знакомо? — не упустил случая, съехидничать теперь уже шериф.

— Можно подумать, тебе незнакомо! — я явным намеком в голосе, что он уверен в обратном, парировал Ройс. — И рассказывай уже, — с едкостью в голосе поторопил он. — Расска-аазывай!

Шериф сложил перед собой руки в молитвенном жесте и шутовски поклонился, мол, слушаюсь и повинуюсь.

— Идёт он, значит, по берегу, потягивает виски. Ноги заплетаются, в глазах двоится, голова с каждым глотком трещит всё меньше. Собака наконец-то заткнулась. Волны накатывают… Благодать, короче. И тут! — шериф с силой хлопнул в ладоши, заставив слушателей даже не вздрогнуть, а почти подпрыгнуть на месте. Чем заслужил три обещающих скорую, страшную месть взгляда. — Истошный скулеж собаки. Такой, что его в дрожь бросило. Он даже бутылку от неожиданности выпустил. Ну, и само собой, сначала взгляд его метнулся к бутылке, и только затем к собаке, которая поджав хвост пятилась от… И тут только он увидел её… Волну! Освещаемую ярким лунным светом. Громадную и летящую прямо на него!

Карающий клинок и мэр усмехнулись, уже догадываясь, к чему идёт дело. С той разницей, что первый просто хмыкнул, а второй в очередной раз прокомментировал:

— И насквозь пропитый мозг Крейна решил, что это гнев богов? — предположил «соведущий».

— Ага, — кивнул шериф. — За лжесвидетельство!

И снова «соведущий» оказался на высоте.

— Неужели Старбриджа сдал? — с надеждой уточнил он.

— С потрохами, — подтвердил шериф. — Не ночевал Старбридж у него в ту ночь, когда его жену убили. Он его вообще в тот день не видел. Старбридж с ним заранее договорился.

— И по словам Крейна алиби ему нужно было для жены? — предположил Дэмиан.

— Да, — кивнул шериф и добавил: — И на вопрос, спросил ли Крейн, зачем Старбриджу нужно алиби, ответ — тоже да. Он сказал ему, что встречается с женщиной. А вот на вопрос, знает ли Крейн, имя этой женщины и видел ли он её, ответ — нет. Старбридж сказал ему только, что она не из Тихой пристани и что он познакомился с ней в Грейхольме.

— А не может ли так статься, что Старбридж встречался с женой Крейна? — внезапно осенило карающего клинка. Хмыкнув, он вопросительно посмотрел на мэра.

— Эдит и Каспер?! — мэр даже поперхнулся от такого предположения. Шериф был ещё менее сдержан — он откровенно заржал.

— Нет, — хохотнув, отрицательно замотал головой мэр и попытался как мог объяснить. — Старбридж больше... как бы это сказать... по павлинам, чем по курочкам. Вы же его видели, он весь про блеск, шарм и про то, какое впечатление он производит. И такую же он подобрал себе жену, а Эдит… Эдит — это воплощение домашнего очага. Я знаю её с детства. Она из тех женщин, для которых счастье в семье, детях, запахе ароматной выпечки, который разносится по всему дому и тихом вечере с книгой, когда все уже спят. Её любимый наряд — кухонный фартук, а самые дорогие украшения — детские рисунки на стене. Представить её в роли тайной любовницы, да ещё и Старбриджа… Всё равно что… — он задумался, подбирая наиболее подходящее, по его мнению, сравнение.

— Страстную любовь между курочкой и павлином? — усмехнувшись, предположил Дэмиан.

— Типа того, — кивнул мэр.

— Но проверить все равно стоит, — теперь уже посмотрев на шерифа, заметил карающий клинок. — Мало ли…

Шериф откашлялся и, приложив все усилия, чтобы лицо его было серьёзным, заверил:

— Проверим.

Настойчивое чириканье за окном разбудило меня в половине шестого утра, вырывав из тяжёлого, похожего на обморок сна. Я даже снова не сразу поняла, где нахожусь — настолько коротким был отдых.

Час? Или даже меньше?

Казалось бы только-только легла, и уже нужно вставать.

Хотя после такой ночи, сколько бы я не проспала, мне наверное всё равно показалось бы мало...

Веки весили тонну каждое. Голова гудела, как пустой колокол. В висках стучала кровь, отдаваясь пульсирующей болью.

Мышцы затекли и одновременно казались ватными. Шея болела от неудобной позы, в которой застал короткий, беспокойный сон.

Я попыталась открыть глаза, но это было выше моих сил. Малейшая попытка приоткрыть глаза вызывала резкую боль — яркий свет, пробивающийся сквозь щёлочки, бил по нервам раскалённой иглой.

Тело категорически отказывалось покидать тёплую постель. Мышцы затекли и одновременно казались ватными. Шея болела от неудобной позы, в которой застал короткий, беспокойный сон. Плечи и спина ныли тупой, изматывающей болью. Руки и ноги были тяжёлыми, как чугунные гири — даже мысль о том, чтобы пошевелить пальцем, вызывала внутренний протест.

Разум находился в странном пограничном состоянии между сном и явью, когда невозможно понять, спишь ты или уже бодрствуешь.

— Ещё пять минуточек, — пробормотала я в подушку.

Я знала, что не могу себе этого позволить, потому как уже и так проспала…

Это в первый день открытия пекарни я могла себе позволить прийти к десяти, поскольку большая часть выпечки была приготовлена мною накануне днем. Но это была разовая роскошь. Теперь, когда пекарня уже открыта, и до скончания веков мой день будет начинаться с рассветом.

Но одеяло так уютно обнимало, а подушка была такой мягкой...

ХЛОП!

Прозвучало вдруг прямо над ухом.

Звук ударил по вискам как молотком. Барабанные перепонки жалобно задрожали. Сморщившись, я подскочила на кровати, сердце забилось где-то в горле. В голове словно воздушный шарик лопнул, оставив после себя пульсирующую головную боль.

Что это было?

Огляделась — комната пуста, всё на своих местах и тишина… Даже птиц за окном больше не было слышно.

Показалось?

Наверное, просто приснилось, решила я и снова улеглась, натянула одеяло до подбородка...

И тут снова прямо над самым ухом — ХЛОП!

Я вздрогнула всем телом, а по спине пробежали мурашки. Тем не менее, на этот раз я среагировала, куда проворней и потому успела засечь источник шума, который с ещё одним, на сей раз, как я поняла, демонстративным — ХЛОП как раз приземлился на тумбочку.

Этот хлопок был особенно наглым, с каким-то вызывающим присвистом воздуха, как будто книга не просто закрывалась, а делала это с особым удовольствием.

— Да вы издеваетесь надо мной! — раздраженно простонала я, сверля взглядом толстенный фолиант.

Это не было вопросом — я констатировала факт. Но мне ответили.

Огромная жабья пасть фолианта вновь раскрылась…

Я инстинктивно сжалась, плечи дёрнулись вверх, руки взлетели, защищая уши.

И закрылась, издав уже знакомый, выносящий мозг «ХЛОП!», от которого виски запульсировали с новой силой, а перед глазами на секунду потемнело.

На этот раз звук был откровенно самодовольным. Книга определенно получала извращенное удовольствие — страницы её при закрытии шелестели с явным ехидством, а кожаный переплёт поскрипывал в такт, добавляя к какофонии нотку старческого брюзжания.

Догадаться, что от меня хотят, было не сложно. И как ни хотелось мне поступить наперекор — этого требовал и мечтающий ещё поспать организм и просто врожденное упрямство, я понимала, что книга права — ни круассаны, ни плюшки, ни слойки и так далее… сами себя не испекут.

Пришлось вставать.

Сначала из-под одеяла показалась моя правая нога — разведчик, проверяющий температуру окружающей среды. И тут же попыталась забраться обратно, но решительно настроенная на подъем я её не пустила. За ней последовала левая, уже смирившаяся со своей участью. Обе ступни коснулись пола и потянули вслед за собой остальные части тела. Одеяло сползло на пол и я села покачиваясь на кровати…

Туда — сюда. Туда — сюда. Туда — сюда.

Несколько раз зевнула, потерла глаза, потянулась и наконец, собрав в кулак всё своё мужество и силу воли, все же приняла вертикальное положение.

Проявленный мной героизм был оценен духом маяка и передо мной на тумбочке тут же материализовалась чашка дымящегося травяного настоя. Аромат мяты, ромашки и чего-то ещё, что я не смогла определить на вкус, мягко обволок меня, и уже после первого же глотка головная боль стала вполне терпимой, а к последнему — почти полностью отступила.

— Спасибо, — пробормотала я в пространство.

Спустившись на кухню, я обнаружила на столе полноценный завтрак: омлет с зеленью, тосты с джемом и даже свежезаваренный кофе. Желудок благодарно заурчал. Снова поблагодарив духа маяка, я быстро позавтракала, оделась и направилась к выходу.

Но стоило мне взяться за дверную ручку, как над ухом снова раздался уже привычный оглушительный: «Хлоп!» и… вроде как шелест страниц. Насчет последнего, впрочем, я не была уверена.

— Что б тебя! — я резко обернулась, инстинктивно присев и слегка пригнувшись.

Никого.

Точнее, ничего. Совершенно пустой коридор.

— Где ты?..

Я озадаченно покрутила головой, прислушиваясь.

Тишина.

Может, показалось?

Однозначно показалось. Решила я. После ночи и утра, которые у меня были — это неудивительно.

Снова потянулась к ручке двери. Нажала на неё, толкнула дверь. Но та не поддалась.

— Что за?..

Дёрнула ручку ещё раз. Да что происходит?! Заклинило, что ли?

И тут снова «ХЛОП!»

На сей раз не над правым, а над левым ухом. Я снова резко обернулась. А вот присесть и пригнуться забыла, за что и поплатилась, ударившись лбом о корешок талмуда, ещё не успевшего как в прошлый раз взмыть под потолок.

— А-аай! — взвыла я, потирая ушибленное место.

Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп-хлоп — обдавая ветерком и запахом старой бумаги с бешенной скоростью замелькали перед моими глазами страницы, спасая меня, по-видимому, от обморока.

От проявленной заботы закружилась голова, а в носу защекотало от бумажной пыли.

— Да уйди ты! Только хуже делаешь! — зажмурив глаза и замахав перед собой руками, отпихнула я от себя книгу и та (не знаю, что именно ею двигало, возможно, желание загладить свою вину за типа нанесенное мне увечье — да, я предпочитаю верить в лучшее) грохнулась мне под ноги.

«ШМЯК!»

Что б её и с её заботой и, тем более, раскаянием!

Не ожидавшая такого поворота я, подпрыгнула на месте и, приземлившись, случайно сделала шаг вперед и, естественно, споткнулась о валяющийся в моих ногах талмуд! После чего, несколько раз взмахнула руками, изобразив пытающегося взлететь пингвина, и… с грохотом и матом прилегла рядом.

— Довольна?! Ты этого добивалась?! — поинтересовалась я у книги, как только кряхтя и охая соскребла себя с пола.

Книга тяжело и как-то совсем по-человечески вздохнула и, вспорхнув к самому верху двери, начала биться о неё корешком, мол, беда, беда, моя твоя не поняла. Ну или, что вероятней, имея в виду: «Ну ты и дура!»

— Ладно, забыли, — махнула я рукой, снова предпочтя позитивное мышление — выбрав верить в первый вариант, то есть.

Книга тут же довольно зашелестела странницами. описала круг над моей головой и плюхнулась прямо на ручку двери, обхватив её страницами как крыльями.

— Взять тебя с собой? — скорее констатировала, чем уточнила я, поскольку этот намек не понять было сложно.

Книга подтвердила моё предположение в очередной раз хлопнув. С той большой разницей, что на сей раз хлопок был тихим.

— Так бы сразу и сказала! — проворчала я и вздрогнула от раздавшегося вдруг щелчка.

Вслед за которым сама собой распахнулась дверь.

— Я с вами заикой стану, — закатив глаза и раздраженно вздохнув, пробурчала я себе под нос.

Книга в ответ довольно зашелестела страницами, будто смеясь. Хотя почему — будто?

Утреннее солнце уже золотило верхушки крыш, когда я отперла дверь пекарни.

— Доброе утро, милые, — поздоровалась я, входя в полутёмное помещение.

Четыре печные камеры дремали у дальней стены, их кирпичные бока ещё хранили вчерашнее тепло. Завязывая за спиной тесемки фартука, я подошла к первой и погладила шершавую кладку.

— Просыпайся, соня. У нас сегодня много работы.

Печь откликнулась тихим потрескиванием.

Я открыла чугунную дверцу, заложила сухие поленья и щепу для растопки. Огонёк от лучины жадно лизнул берёсту, и вскоре внутри весело заплясали языки пламени.

Спасибо бабушке — это она меня научила, как правильно складывать дрова, управляться с тягой и, в целом, обращаться с дровяной печью. Что-то мне подсказывало, что печи вряд ли прониклись бы ко мне симпатией и стали помогать, если бы я не знала, как к ним подступиться. Волшебство волшебством, однако прежде всего любое дело требует понимания.

— Моя умница, — любовно погладила я беленый бок.

Вторая, третья и четвертая камеры уже сами приоткрыли заслонку, намекая на то, что уже тоже готовы к работе.

Пока все они разогревались, наполняя пекарню уютным потрескиванием дров и запахом тёплого камня, я осмотрела запасы и прикинула объем работ.

Нужно было успеть многое. Для начала — хлеб всех сортов: ржаной на закваске, пшеничный белый, серый из смеси муки, луковый с жареным луком в тесте, картофельный с толчёной картошкой для мягкости, и овсяный с мёдом. Ещё обязательно булки — простые белые, сдобные с изюмом, французские багеты, плетёные халы и круглые булочки с кунжутом.

Сладкая выпечка — отдельный список. Плетёнки с маком, рулеты с орехами, булочки с корицей, улитки с сахаром и сливочным маслом, рогалики с повидлом, пирожки с вишней, с творогом, с яблоками. Большие пироги — с капустой, с мясом, с рыбой и рисом, с грибами, с ягодами, с тыквой и пряностями.

Медовые коврижки, имбирные пряники, овсяное печенье, песочные корзиночки с кремом, заварные пирожные, эклеры с ванильной начинкой, профитроли, миндальные пирожные, ореховые трубочки, слойки с джемом, круассаны обычные и с шоколадом.

Для любителей необычного — розовые меренги, лимонные тарталетки, апельсиновые кексы с цукатами, маковый рулет с глазурью, морковный пирог с орехами, творожная запеканка с изюмом.

И для витрины хотелось создать что-то особенное, что заставит прохожих остановиться и зайти. Может, испечь пирог с заварным кремом и свежей клубникой? Или многослойный ягодный торт с воздушным бисквитом и лимонным курдом? Что-то такое, от чего даже у самых сдержанных потекут слюнки. Или может, трёхслойный медовик с заварным кремом? Или шоколадный торт с вишнёвой прослойкой? Или наполеон с тончайшими коржами? Или птичье молоко на агаре? Или крокембуш из профитролей, скреплённых карамелью! Точно! Вот его я и испеку! И еще шоколадный торт и медовик! И наполеон!

— Ага, дабы ознаменовать мои наполеоновские планы! — сама над собой сыронизировала я. — Когда ты всё успеешь? Уже седьмой час! А у тебя ещё тесто для почти половины ассортимента не замешано, уйма пустующих противней, и, очень похоже на то, что сама хозяйка не совсем в сознании.

Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. К тому же у меня были лучшие в мире помощники и помощницы…

Одна из которых, как раз довольно загудела, сообщая, что нагрелась до нужной температуры. Остальные три камеры вторили ей более низким, грудным гулом.

Я подхватила подготовленные с вечера подносы…

В первую камеру отправились формы с хлебным тестом — оно всю ночь подходило под влажными полотенцами, увеличившись вдвое.

Во вторую загрузила противни с уже сформованными круассанами и слойками — тесто для них я складывала и раскатывала вчера до самого закрытия, чтобы масляные слои успели схватиться на холоде погреба. Благо, в подвале при пекарне температура даже летом держится, достаточная для того, чтобы масло не растаяло и не смешалось с тестом — иначе никакой слоистости не получилось бы, были бы самые обычные булочки.

В третью пошли керамические формочки с творожными запеканками и горшочки с готовой мясной начинкой под тестяными крышечками. Четвёртая камера приняла листы с печеньем и пряниками — их тесто я замесила вчера с мёдом и пряностями, нарезала фигурными формочками и оставила подсыхать на ночь.

— Смотрите за ними хорошенько, — попросила я камеры печи, и они согласно загудели в ответ.

Пока печи были заняты, я занялась подготовкой теста для следующих партий. Замесила сдобное для булочек с корицей — деревянная ложка сама закружилась в миске, растирая масло с сахаром добела, пока я разбивала яйца. Медный кувшин услужливо подогрел молоко до нужной температуры, а мучница сама отмерила ровно столько муки, сколько требовалось.

Как я так быстро освоилась с волшебной природой кухни? И как так вышло, что самостоятельность кухонной утвари не сбивала меня с толку и не вносила хаос в процесс? А все просто, как только я приступала к работе, меня словно бы накрывал лёгкий транс — я начала чувствовать каждый предмет как продолжение себя. Знала, когда кухонная утварь справится сама, а когда нужно тесто или другие продукты подхватить руками. Ощущала, когда венчик устанет и потребует моей помощи, а когда сито само процедит муку лучше, чем сделала бы я. Мы работали как единый организм — я, пекарня и всё, что меня в ней окружало.

Закончив с тестом для коричных булочек, я приступила к песочному тесту для тарталеток — миска сама собой предусмотрительно покрылась инеем, дабы не позволить маслу растаять. Нож же тем временем без какого-либо моего участия порубил холодное масло прямо с мукой в мелкую крошку, оставив мне собрать её в ком, что я и сделала, надев перчатки, чтобы полученная масса не поплыла в тепле моих рук.

Когда я поставила вариться заварной крем — медная кастрюлька сама убавила огонь до медленного и сама же бережно помешивала молоко с ванилью. Венчик пробыл в моих руках ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы почувствовать нужный ритм и затем принялся растирать желтки с сахаром и крахмалом самостоятельно.

На столе меж тем сами с собой выстроились миски с начинками — закончив с маслом и мукой, нож сам нарезал яблоки идеальными кубиками, а я сбрызнула их лимонным соком, чтобы они не потемнели. Сито само протёрло творог с сахаром и яйцом до воздушности, а я меж тем посыпала яблоки корицей и щепоткой мускатного ореха и выкладывала их слоями.

Ступка мерно постукивала, помогая мне растолочь миндаль для марципановой массы, баночки со специями сами выстроились в ряд и мне оставалось лишь отмерить нужное количество пряностей для медовых коврижек. Чайник вскипел в нужный момент, чтобы запарить мак.

Время, как и обычно за работой, летело незаметно.

И вот уже первая камера начала наполняться золотистым светом поднимающегося хлеба, во второй — круассаны стали приобретать румяные бока, из третьей потянуло ароматом мяса и топлёного теста, а в четвёртой печенье начало подрумяниваться по краям.

Я подошла к рабочему столу и потянулась за формочками для следующей партии, когда увязавшаяся со мной в пекарню книга волшебных рецептов вдруг шлепнулась прямо передо мной. Её страницы зашелестели, перелистываясь до тех пор, пока не остановились на странице с заглавной надписью: «Хлеб примирения».

Я скользнула глазами по рецепту: мука, дрожжи, соль, вода, растительное масло, сахар, «три улыбки пекаря на рассвете» и «щепотка утренней росы», закатила глаза и тяжело вздохнула.

— Слушай, давай не сегодня? — умоляюще простонала я, доставая ингредиенты для багетов. — Мне ещё целую уйму всего нужно успеть переделать к открытию. Ну или хотя бы не сейчас!

Книга взлетела и с громким «хряп!» снова упала на стол.

Я поморщилась. Резкие звуки всё ещё топтались по вискам тяжёлыми армейскими сапогами.

— То есть, ты настаиваешь? — наученная недавним горьким опытом, догадалась я. Вопрос, само собой, был риторическим, но эта садистка подтвердила.

Очередным «хряп!».

Я снова поморщилась, одарив домашнюю тираншу раздраженным взглядом.

— Ладно, — потирая пульсирующие виски, тяжело вздохнула я. — Один небольшой батон.

ХРЯП!

— Два?..

ХРЯП!

— Хорошо. Пять?..

Книга довольно (я бы даже сказала — «самодовольно») затрепетала страницами и легла рядом с миской, типа, если что — я здесь.

— Сами с усами! — обиженно поджав губы и надув щеки, буркнула я, уже отмеряя муку.

Я высыпала муку в миску, стараясь не обращать внимания на то, как книга слегка подрагивает от нетерпения. Дрожжи развела в тёплой воде, добавила соль, и тут дошла очередь до «особых» ингредиентов.

— Три улыбки пекаря на рассвете, — пробормотала я, покосившись на окно, где утреннее солнце уже вовсю заливало улицу золотистым светом. — Ну, технически рассвет уже прошёл, но ты же не будешь придираться к таким мелочам, правда?

Книга недовольно зашуршала страницами.

— Ладно-ладно! — подняла я руки в примирительном жесте. — Рассвет был, скажем, час назад. Я проспала. Но я по-прежнему пекарь, и сейчас всё ещё довольно ранее утро!

Закатив глаза, я трижды улыбнулась миске с мукой. Раз. Два. Три. Мука слегка всколыхнулась, и по её поверхности пробежала едва заметная рябь золотистого света.

— Ух, ты! — впечатлённая увиденным, взвизгнула я. — Вот видишь, сработало, — тоном пятилетней задаваки уведомила я книгу. — А всё почему? Потому что ты — вредина, а я — волшебница! Так, теперь щепотка утренней росы, — уже деловым тоном проговорила я и подошла к окну. Приоткрыла створку…

Прохладный утренний воздух ворвался в тёплую пекарню, принося с собой запах просыпающегося города. В самом углу рамы всё ещё блестела капелька росы.

— О, повезло!

Я провела указательным пальцем по холодному стеклу, медленно ведя им сверху вниз. Утренняя роса собралась на подушечке пальца крошечной прозрачной каплей, дрожащей и переливающейся в солнечных лучах. Осторожно поднесла палец к миске и стряхнула каплю прямо в центр мучной смеси.

В момент соприкосновения с тестом капля росы словно взорвалась миниатюрным фейерверком — тесто зашипело, как масло на сковородке, и по его поверхности пробежали серебристые искорки, расходясь кругами от точки падения капли, будто рябь по воде.

Начала замешивать.

Обычно это успокаивало — ритмичные движения, мягкое сопротивление теста под руками. Но сейчас что-то было не так. Тесто вело себя... словно бы сопротивляясь мне. Оно словно пульсировало собственной жизнью, становясь то слишком липким — прилипая к пальцам и не желая отпускать, то чересчур тугим — каменея под ладонями и отталкивая их.

— Да что с тобой такое?! — возмутилась я, борясь с непослушной массой. — Может, муки добавить? — пробормотала я, тянясь к мешку. — Или молока? Или вообще выкинуть тебя и начать заново?

Книга вдруг подпрыгнула на добрых десять сантиметров вверх и с оглушительным хлопком упала обратно на стол, заставив меня вздрогнуть и выронить скребок. Вся посуда на полках звякнула, а из мешка с мукой поднялось небольшое белое облачко.

«Осененная» догадкой, я закатила глаза.

— Не поняла, ты что обиделась?

Домашняя тиранша демонстративно раскрылась и громко захлопнулась.

— Ну хорошо-хорошо! — я подняла липкие от теста руки в примирительном жесте. — Прости, что назвала тебя врединой. Ты просто… очень… ответственная, прилежная и добросовестная.

Книга поднялась в воздух, медленно взмахивая страницами как крыльями. Она парила над столом, то опускаясь, то поднимаясь, явно, показывая, что ждет продолжения.

— Скрупулёзная, зану… то есть, въе…, то есть, настойчивая, — продолжила я.

Книга принялась кружить вокруг меня, шурша страницами всё быстрее и быстрее. Хлоп-хлоп-хлоп — пролетела она прямо перед моим лицом, обдав запахом старой бумаги и ванили.

— Вот же ж, зараза! Да, что ты от меня хочешь! — уже раздраженно вопросила я.

«Зараза» опять принялась качаться в воздухе, намекая, мол, думай.

Я тяжело вздохнула и, закатив глаза к потолку, покаялась и в других моих «грехах».

— Прости и за заразу тоже!

Прокурор и судья в одном лице продолжила качаться в воздухе.

— И за то, что я мысленно называла тебя садисткой и тираншей, — продолжила я.

Садистка, она же тиранша, она же зараза наконец-то удовлетворилась и плавно приземлилась на стол, давая понять, что она удовлетворена.

— То есть, я могу продолжать? — опустив руки в тесто, уточнила я.

Ответом меня не удостоили, но тесто, к счастью, вновь стало мягким и податливым, и буквально через пару секунд я с удивлением смотрела на идеально гладкий шар, который, в прямом смысле слова, сформировался сам собой.

— Всё? Я теперь могу заняться своими делами? — чисто для проформы уточнила я и… не угадала.

Моя наставница слэш инспекторша снова зашелестела страницами, на сей раз открыв моему взору «имбирно-коричные пряники решимости».

Уткнувшись лбом прямо в присыпанный мукой стол, я застонала.

— Серьёзно? Ещё и волшебные пряники? Ты издеваешься?

Книга подпрыгнула и снова упала на стол. Хлоп!

— Знаю-знаю! — потирая вновь занывшие виски, проворчала я. — С тобой спорить, себе дороже!

Скользнула взглядом по рецепту: корень имбиря для остроты мысли, корица для тепла сердца, щепотка мускатного ореха, чтобы развеять сомнения, и... я прищурилась, пытаясь разобрать витиеватый почерк.

— Один солнечный блик? — фыркнула я. — Это как? Предлагаешь, сачком его поймать? — принялась иронизировать я. — Или в банку, как светляка, поймать? Или может приманить, как котика: «кис-кис-кис»? Или просто: «Эй, солнечный блик, иди сюда, мальчик, у меня для тебя что-то есть!»

Книга резко захлопнулась, издав при этом такой хряп, что я подпрыгнула. После чего начала (она, не я) биться корешком о стол…

БАМ! БАМ! БАМ! БАМ! БАМ!

— Сама такая! — морщась от возобновившейся головной боли, огрызнулась я и тяжело вздохнула: — Вот же ж послали боги помощницу! Ты меня с ума сведешь!

Ноль эмоций. В том смысле, что прикидывающийся дятлом талмуд даже и не подумал прервать свою мозгодолбительную деятельность.

— Ладно, ладно, я поняла! — вскинула я в отчаянии руки. — Я думаю-ууу… — добавила я и, прижимая пальцы обеих рук к вискам, заходила по кухне. — Я думаю-ууу… — Мои плохо выспавшиеся извилины скрипели, как несмазанная дверь, но в конце концов всё же «родили» вполне себе рабочую мысль. — Солнечный зайчик, направленный зеркальцем на тесто, подойдет? — поинтересовалась я.

Наставница-слэш-инспекторша-слэш-домашний-тиран на пару мгновений замерла в задумчивости, после чего сначала с грацией больного радикулитом спланировала на стол корешком вниз, затем раскрылась и принялась шуршать страницами с таким самодовольством, что я готова была поклясться, что слышу в их шелесте «Триумфальный марш» Верди. В мою он был честь или книга настолько гордилась действенностью своих воспитательных методов, я уточнять не стала. Как и обычно, предпочла верить в лучшее.

— Поверить не могу, что я это делаю, — пробормотала я, доставая с полки маленькое зеркальце для проверки выпечки.

Но верить приходилось. Как, впрочем, и подчиняться.

А потому, мысленно послав наставницу по всем известному анатомическому адресу и мысленно же показывая ей все известные мне неприличные жесты, я сначала натёрла имбирь, затем отмерила корицу с мускатным орехом и да (а куда было деваться?) принялась месить тесто для пряников. Когда дошла очередь до солнечного блика, как послушная девочка, поймала зеркальцем луч утреннего солнца и направила прямо в миску. Тесто на мгновение вспыхнуло золотистым светом…

— Хм, я, кажется, начинаю к этому уже привыкать, — усмехнулась я. Само собой, имея в виду волшебство, а не то, что мной командует книга рецептов.

Раскатав тесто, я достала свою коллекцию формочек: звёздочки, сердечки, ёлочки и… одинокого осьминога (не спрашивайте, сама не помню, откуда он взялся).

Вдавливая формочки в тесто, я заметила, что от каждого прикосновения металла по золотистой поверхности пробегают крошечные искорки — будто кто-то рассыпал по тесту микроскопическую золотую пудру. Осьминог получился особенно удачным с его щупальца мерцали так, словно он только что выполз из сказочного моря.

Выстелив противень пергаментом (который, к моему облегчению, вёл себя как обычный пергамент, а не пытался со мной спорить), я начала выкладывать фигурки, края которых искрились и переливались, словно покрытые инеем — с той разницей, что этот иней был тёплым и пах корицей с имбирём.

Поставив выпекаться пряники, я наконец-то смогла заняться остальной выпечкой.

В первую очередь, багетами.

Книга рецептов, к моему облегчению, в процесс больше не вмешивалась — видимо, исчерпала дневной лимит на террор. Она лежала на краю стола, изредка расслабленно шелестя странницами. Что вовсе не означало, что она не бдела. Бдела и ещё как! Иногда даже приподнималась над столом, заставляя меня напрягаться. Но, к счастью, это оказывались ложные тревоги — паршивка просто развлекалась за мой счет.

К половине десятого утра на полках красовались ровные ряды свежей выпечки.

На нижних полках выстроились золотистые багеты и батоны, рядом — корзинка с румяными круассанами, которые я успела слепить между делом. Ниже разместились ржаные буханки, посыпанные тмином булочки с маком и кунжутом, плетенки с корицей. В стеклянной витрине манили взгляд пончики с сахарной пудрой, эклеры с заварным кремом, песочные корзиночки с ягодами.

На верхних — разместились творожные кольца с изюмом, штрудели с яблоками и вишней, песочные тарталетки с лимонным курдом, капкейки с разноцветными кремовыми шапочками, маффины — шоколадные, черничные, банановые с грецким орехом.

На столах теснились профитроли с шоколадной глазурью, наполеоны с нежнейшими кремовыми прослойками, медовики, нарезанные аккуратными треугольниками. Чуть поодаль выставлены картонные коробочки с макарунами всех цветов радуги — фисташковые, малиновые, лавандовые, шоколадные. В холодильной витрине покоились чизкейки с ягодным топпингом, тирамису в порционных стаканчиках, панна-котта с карамельным соусом.

Короче! Я успела всё! В том числе, и крокембуш из скреплённых карамелью профитролей, Захер[1] и даже Оперу[2]! Ага, сама была в шоке! Хотя, с такими помощниками, как у меня, это и неудивительно. Но это я теперь знаю. А в тот день я всё ещё мыслила обычными человеческими мерками.

Едва я отряхнула руки от муки и подхватила первый поднос с ещё тёплыми багетами, дверь пекарни распахнулась с таким энтузиазмом, что колокольчик над ней чуть не слетел с крепления.

В распахнувшуюся, явно с ноги, дверь ворвался Ивко — светлые прядки торчали во все стороны, как у воробья после купания, щёки пылали, словно он пробежал марафон, а не пару кварталов, рубашка была застёгнута через пуговицу, и вообще весь его вид кричал о том, что утро у него выдалось не из лёгких.

— Аннет! Прости, что опоздал! — закричал он с порога. — Просто Грета у меня такая соня! А потом она решила, что ей обязательно нужно позавтракать всеми соседскими геранями, а поо... — в прямом смысле слова, остолбенев на пороге кухни, он осёкся на полуслове, его глаза округлились, а рот приоткрылся. — Ух ты-ыыыы...

Его взгляд медленно скользил по помещению, и в расширенных от восторга глазах отражалось чистое, детское благоговение. Затаив дыхание, он смотрел не на еду или даже сладости, а на несметные богатства… Сначала его глаза остановились на центральном столе, где, подобно волшебному замку из детской сказки, возвышалась скреплённая блестящими нитями золотистой карамели гора профитролей. Затем его взгляд переметнулся к тортам: к «Захеру», шоколадная глазурь которого блестела, подобно черному зеркалу, к украшенному белоснежными кремовыми розочками и оттого ещё более похожему на воздушное облако, трёхъярусному «Наполеону», к «Медовику, от которого исходил такой аромат, что, рот мгновенно наполнялся слюной. Затем его глаза жадно впились в полки, на которых теснились ряды эклеров с разноцветной глазурью — фисташковой, клубничной, кофейной, а также плетенные корзины с ещё хранящими тепло печи круассанами, подносы с наполненными ягодным кремом песочными корзиночками, и выстроенные как солдатики на параде, целая армия макарунов всех цветов радуги.

Он был в раю…

И ослепленный его великолепием совершенно забыл о том, что… грешен, ибо буквально пару секунд назад цинично и нагло оболгал бедную несчастную животинку! Приоткрыв тем самым дверь в преисподнюю…

Из которой за ним явился рогатая демоническая сущность с жёлтыми глазами-щёлочками и укоризной во взгляде: «Как ты мог?.. Как ты мог?.. Я ведь тебе верила… Наивная я! Доверчивая… Меня так легко обмануть!

— МЕ-Е-Е-Е! — изгоняя его из рая, протрубила сущность в адский горн и ломанулась, как и заведено у демонических сущностей, крушить, ломать и рушить.

— Грета, нет! Стой! — раскинув руки и ноги звездой, Ивко загородил собой дверь. — Мы же договаривались, что ты ведешь себя как воспитанная коза!

— МЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е?!! — «Договаривались?!! Ты это сейчас серьёзно?!!» — возмущение оскорбленной невинности было столь велико, что от него задребезжали стёкла в витрине.

Демоническая сущность отступила на три шага, опустила голову и начала бить копытом о деревянный пол, точь-в-точь как разъярённый бык на корриде. Только вместо красной тряпки перед ней маячил растерянный Ивко в мятой рубашке, он же обидчик, он же великий грешник, место которому в аду!

— Грета, давай поговорим об этом спокойно... — начал было мальчишка, но посланница преисподней уже пошла в атаку…

— МЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е!!! — врезалась коза в него с разбегу — не слишком сильно, скорее воспитательно, но достаточно убедительно, чтобы он покачнулся.

Ивко вцепился в дверной косяк обеими руками, продолжая изображать живой барьер.

— МЕ! «Лжец!» — ткнула оскорбленная животинка его рогами в живот. Опять же не сильно, а, просто запугивая. — МЕ-МЕ! «Предатель!» — боднула в бедро. — МЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е?! «Так говоришь, это я проспала?!» — попыталась она протиснуться под его рукой.

Ивко извивался как акробат, пытаясь одновременно удержаться в дверном проёме и увернуться от справедливого козьего возмездия. В какой-то момент Грета ухитрилась просунуть голову между его ног, и бедный мальчишка оказался верхом на козе задом наперёд.

— Грета! Это нечестно! — взвизгнул он, судорожно хватаясь за дверную раму. — Грета, но ты же воспитанная коза!

Коза сделала вид, что собирается войти в кухню вместе с наездником, и Ивко в панике сполз с её спины, снова загораживая проход.

— Ладно, ладно! — сдался он, тяжело дыша. — Это я проспал! Я! А не ты!

Исчадие ада, хотя нет уже коза Грета остановилась, подняла голову, посмотрела на него с достоинством восстановленной справедливости, фыркнула что-то вроде «то-то же» и величественно отступила на шаг, позволяя ему наконец-то нормально встать и… посмотрела на меня.

Взгляд жёлтых глаз-щёлочек изменился. В нём больше не было демонического огня и жажды мщения. Теперь в нём читался холодный, трезвый расчёт. Она, как опытный оценщик, окинула взглядом сначала меня, а затем прилавки, на которых покоились плоды моих утренних трудов. Её ноздри трепетно дрогнули, улавливая аромат свежей выпечки.

— Ме-эээээ?..

Это её «ме-ээээээ» на этот раз прозвучало не как боевой клич, а как приглашение к деловым переговорам. «Итак?.. Какова будет компенсация пострадавшей мне за моральный ущерб?»

Вслед за чем, демонстративно обойдя Ивко по широкой дуге, словно он был грязной лужей, в которую она опасается ненароком вступить (мальчишка удрученно шмыгнул носом и протянул к ней руку, чтобы погладить, но натолкнулся на такой одновременно ледяной и презрительный взгляд, что его рука сама собой опустилась), Грета сделала несколько шагов в мою сторону и остановилась у подноса с песочными корзиночками, украшенными ягодами, и многозначительно потянула носом. Облизнулась. И снова посмотрела на меня, мол, ну ты поняла…

— Даже не думай! — отрицательно покачала я головой, и дабы придать своим словам больший вес, ещё и пальцем погрозила.

Ответом мне стал взгляд, исполненный столь оскорблённого достоинства, что я невольно стушевалась и начала оправдываться:

— Нет-нет, ты не поняла, Грета! Дело не в том, что мне жалко! Совсем нет, Грета! Просто… это… это… же не козья еда! Тут сплошной сахар, крем, песочное тесто… У тебя от них животик разболится! А кто тебя потом лечить будет? Ивко? — я посмотрела на всё ещё стоящего в проёме мальчишку, который под моим взглядом снова шмыгнул носом. — Он бы конечно с удовольствием, но скоро открытие и он будет занят. И я тоже буду занята… Я же за тебя переживаю, Греточка! Ну не могу, не могу я дать тебе то, что тебе навредит. Это будет совершенно безответственно с моей стороны! Может, лучше морковку? У меня есть очень сочная морковка!

Коза фыркнула, насколько позволяла её шея, высоко задрала подбородок, смерила меня взглядом миллиардера, которому предложили обменять его 150-метровую яхту класса Lürssen[1] на резиновую лодку, после чего, издав короткое, но при этом в высшей степени презрительное «Мэ!», демонстративно развернулась на сто восемьдесят градусов и с видом аристократки, не желающей тратить своё драгоценное время на мелочных и жадных людишек, гневно и очень-очень выразительно подергивая хвостом, прошествовала к задней двери.

Сделав вид, что я в упор не вижу того, что левое ухо и желтый глаз «оскорбленной и униженной» весьма красноречиво косят в мою сторону, я кивнула Ивко, мол, бегом, открой дверь Её Сиятельству.

— Ага, сейчас, — закивал подобно китайскому болванчику малец. — А можно я ей яблок дам, тех, что в кладовке?

Коза замерла на середине шага, одно копытце так и осталось висеть в воздухе. Ухо её задергалось часто-часто.

— Можно, конечно, — кивнула я. — И морковку тоже положи, на всякий случай. И…

Да, я всё же поддалась на козий шантаж. Да, вот такая я нестойкая.

— … аккуратно сними с нескольких пирожных ягоды малины, вишни, земляники, черники и ежевики и угости Грету.

Начавшая было движение коза снова застыла. Затем медленно, очень медленно, с достоинством королевы, соизволившей принять подношения от провинившегося подданного, повернула голову, посмотрела на меня через плечо и милостиво-снисходительно кивнула. Правда, столь старательно создаваемое ею впечатление величайшего одолжения несколько испортил радостно завилявший хвост.

— Иди уже! — пряча улыбку «послала» я козу.

— Куда? — тут же весело поинтересовались у меня. И нет, это была не коза. И даже не волшебная книга рецептов, а София, в руках которой была большая корзина.

— Привет, — улыбнулась я. — Это я не тебе, а Грете.

Услышав своё имя, в очередной раз пришедшая было в движение коза снова замерла. Она заинтересованно обернулась и окинула Лилиан долгим, оценивающим взглядом. И таки нашла кое-что интересное. В её жёлтых глазах мелькнула лукавая искорка. Она сделала шаг к Софии и ткнулась носом в её корзину, шумно втянув воздух…

— Фыр! Фрррр! Фрррр! — даже не разочарованно, а скорее оскорбленно закрутила она головой не обнаружив там ничего хотя бы мало-мальски интересующего её, мол, и не стыдно вам барышня честных коз в заблуждение вводить?! После чего с величавой надменностью развернулась и, высоко задрав подбородок, направилась к двери на задней двор, уже распахнутой для неё Ивко.

— Что с ней? — проводив козу насмешливо-недоуменным взглядом спросила Лилиан.

— А-а! Потом объясню, — махнув рукой, улыбнулась я. — Но в кое чем она права, мне тоже интересно, что у тебя там?

— Ленты. Лети предложила… Кстати! — всплеснула она руками и, обернувшись ко входу в торговый зал, позвала: — Лети! Пойди-ка сюда! Аннет, это моя дочь Лети! — с нескрываемой материнской гордостью произнесла она, легонько приобняв за плечи хорошенькую-прехорошенькую девочку лет двенадцати.

У девочки были длинные каштановые косы, перевязанные как раз такими же лентами, что лежали в корзине, и огромные карие глаза с густыми ресницами, которые она застенчиво опустила, разглядывая носки своих башмачков.

— Лети, милая, это Аннет, — представила она меня, мягко подтолкнув дочь вперёд. Девочка подняла взгляд и сделала изящный книксен.

— Помощница? — улыбнулась я.

— Да, — ответила за дочь Лилиан. — Я и сегодня буду занята в морге, поэтому, прости, снова не смогу помочь.

— Даже в голову не бери, — отмахнулась я. — Тем более, с такой-то заменой! — я снова улыбнулась девочке и подмигнула ей, она, слегка порозовев, улыбнулась мне в ответ. — Может, хоть кофе выпьешь? — предложила я и, наклонившись к ней поближе, заговорщицки понизив голов, добавила. — У меня полно вкусняшек!

— Да, что ты! — улыбнулась Лилиан и заглянула на кухню. — Мать моя женщина! Аннет, ты что, всю ночь не спала?!

— Почти, — с усталой улыбкой кивнула я, не став уточнять, что большую часть своей бессонной ночи, я занималась отнюдь не выпечкой.

— Боги всемогущие! — Лилиан медленно обернулась вокруг своей оси, разглядывая полки. — Аннет, ну ты… — у неё не было слов.

Зато они нашлись у Греты.

— Ме-эээ?! Ме-эээ?! Ме-э-э-эээээ?! — «Где мои ягоды? Не поняла, она что — особенная?! Почему без очереди? Сначала я!» — выглянув из-за двери, напомнила о себе коза.

— Да я же сказал тебе, Грета, сейчас! — заверил нетерпеливую животинку пытавшийся запихнуть её обратно на задний двор Ивко и… замер как вкопанный.

— Ме-эээ?! — снова напомнила о себе коза, пнув его рогатой головой в мягкое место — само собой без злобы, чисто для ускорения логистического процесса, но…

Этот приземлённый толчок из реального мира был адресован живому мальчишке из плоти и крови, а перед Гретой уже стояла лишь его оболочка, ибо душа Ивко уже выпорхнула навстречу…

Ей!

И теперь трепетала где-то возле её левого плеча прозрачной бабочкой, готовая по первому знаку превратиться в рыцарский плащ, подстилаемый под ноги, в букет полевых цветов или в неумелую серенаду под окном — во что угодно, лишь бы она улыбнулась.

Она!

Прекрасное видение с косами цвета осенних каштанов, которое даже не подозревало, что в эту самую секунду перевернуло всю его жизнь с ног на голову, просто стоя рядом с матерью и смущённо теребя ленточку в волосах.

А он…

Если бы в этот момент в него врезался метеорит, он, вероятно, попросил бы его не заслонять ему вид.

Для него… не просто мир перестал существовать, для него померк даже аромат свежеиспечённых булочек, потускнел блеск карамели, а армия макарунов превратилась в размытое цветное пятно! Вселенная схлопнулась до сияния её волос, глубины её глаз и лёгкой улыбки, игравшей на её губах.

— Э... я... привет, — выдавил он, покраснев до корней волос.

Прекрасное видение смущённо улыбнулось и кивнуло ему, указав за спину.

— Не обращай на неё внимания! Это всего лишь Грета, — махнул он рукой.

Подофигевшая от столь явного пренебрежения коза… замерла. Всякое подобие нетерпеливого блеяния исчезло. Её жёлтые глаза, до этого выражавшие лишь гастрономическое нетерпение, сузились, и в них вспыхнул холодный, ясный огонь праведного гнева. «Не обращай на неё внимания?! Всего лишь Грета?!» — читалось в её вспыхнувшем адским пламенем взгляде.

— Ивко! — меж тем выпалил мальчишка, сделав шаг вперёд и тут же едва не споткнувшись о собственные ноги, которые вдруг перестали его слушаться. — То есть, я Ивко, — указал он на себя пальцем, но промахнулся и ткнул себя в приоткрытый рот. Отчего ещё больше смутился. — Главный помощник! — гордо выпятил он грудь, но поймав мой насмешливый взгляд, тут же оговорился: — То есть... просто помощник. Помогаю, в общем, я тут, — энергично размахивая руками, торопливо и оттого сбивчиво, объяснил он.

А вот коза, которую предали во второй раз всего за каких-то полчаса… Коза никуда не торопилась. Она медленно, с достоинством оскорблённой императрицы, отступила на шаг. Затем она издала один-единственный звук. О нет… Это было не громкое «Ме!», а тихое, гортанное, вибрирующее «М-м-м-ме», в котором слышался рокот далёкого землетрясения.

Взгляд её жёлтых глаз сфокусировался на спине Ивко с лазерной точностью. Объект: лжец и предатель, 1 шт. Задача: напомнить о приоритетах. Инструмент: в наличии. После чего с решимостью инквизитора, выносящего приговор, опустила голову, выставив вперёд свои загнутые, очень-очень крепкие рога, ударила копытом о пол — раз. Ещё раз. И ещё раз. Приговор вынесен. Пора приводить его в исполнение!

Ивко, этот жалкий обманщик и предатель, увлечённый своей словесной мулетой, даже не обернулся.

Это стало последней каплей.

Секунда тишины — и она сорвалась с места. Не коза, а серая молния, живой снаряд, запущенный оскорблённым достоинством. Точный, выверенный удар рогатой головой пришёлся аккурат в центр той самой мягкой точки, которую она уже проинспектировала ранее.

И…

Центр равновесия, и без того нарушенный острым приступом любовной горячки, уничтожен!

Издав жалкое «Ой!», больше похожее на писк придавленного мышонка, Ивко, словно выпущенный из катапульты снаряд, бесславно полетел вперёд. По единственно возможной траектории — прямиком в объятия финтифлюшки, укравшей у него разум и остатки достоинства, а у неё — единственного друга!

Он ведь мечтал об этом! Ну так вот, получи и распишись! И можешь не благодарить! Эту встречу с тобой она никогда не забудет!

Руки Ивко отчаянно молотили воздух в тщетной попытке ухватиться хоть за что-нибудь, ноги описывали немыслимые кренделя, а на лице застыло выражение абсолютного ужаса…

Но…

Сила земного притяжения не подвела козу и…

Грохот, короткий вскрик финтифлюшки, и вот уже на полу пекарни лежит сложная композиция из двух барахтающихся каракатиц, над которыми, возвышается она — триумфатор Грета!

Ивко одновременно пытался и сам встать и помочь подняться своему прекрасному видению, стараясь при этом не прикасаться к девочке больше необходимого, отчего только сильнее запутывался в её юбках. Лети же, раскрасневшаяся как маков цвет отчаянно пыталась сохранить остатки достоинства, но подол задрался, обнажив кружевные панталончики, одна коса размоталась, а вторая каким-то загадочным образом оказалась у Ивко во рту, поставив его тем самым перед сложным выбором: и выплюнуть не комильфо, и игнорировать — сложно.

— Мфф фыфа! — промычал он с набитым ртом, пытаясь деликатно намекнуть прекрасному видению на свою проблему.

Лети дёрнула косу на себя с такой силой, что бедняга Ивко взвыл, испугавшись, что останется без зубов.

— Извините! — пропищала Лети. — Я не хотела!

— Нет-нет! Всё хорошо! — заверил её Ивко. — Это всё Грета! Грета!!! — метнул он гневный взгляд на козу. — Чтоб тебя! Невоспитанная коза!

— Ме-эээ! Ме-ме-ме! — явно довольная собой проблеяла Грета, что, судя по интонациям пятилетнего забияки, явно означало: «Да, это я! И горжусь этим! Ягоды где?!»

Я закусила губу, изо всех сил стараясь не расхохотаться. Лилиан ахнула и тоже закусило нижнюю губу.

Летиция тихонько хихикнула, Ивко расплылся в глупой счастливой улыбке.

— Простите, я опо-аа… — начала было влетевшая в зал запыхавшаяся София и так и застыла на несколько секунд с приоткрытым ртом. — Ух ты! — осознав наконец происходящее, выдохнула она. — Надеюсь, все живы?

— Живы, — заверили её пострадавшие.

— Тогда, подъём! — скомандовала она, хлопнув в ладоши. — И давайте-ка за работу! А ты, — строго посмотрела она на козу. — На задний двор, шагом марш!

— Ме-ээ? — мол, а ягоды? — попыталась было возразить та.

— Я сказала шагом марш на задний двор! — уперев руки в боки и грозно нахмурив брови, повторила София тоном, не допускающим возражений.

И коза, вы не поверите… послушалась. Гордо вскинула рогатую голову, развернулась, и, подчинившаяся, но не сломленная, пошла на задний двор. Одарив, само собой, по пути Ивко многообещающим взглядом.

Утренний переполох, вызванный отстаивающей свои честь и достоинство Гретой, после того, как София наконец-то спровадила её таки из зала, сменила упорядоченная и веселая суета.

Просто не знаю, чтобы я без неё делала! Речь, само собой, о Софии. Не о Грете. Без последней, при всей моей к ней симпатии — что-то мне подсказывает, я бы обошлась.

А вот без Софии, с её талантом прирождённого организатора, как и, в своё время без Лизы, вряд ли.

Я всегда была той, у кого голова полна идей — новые рецепты рождались в ней чуть ли не каждую минуту, я могла придумать десяток способов украсить торт или создать совершенно неожиданное сочетание вкусов в простой булочке. Но управлять пекарней и магазином, тем более несколькими пекарнями и сетью магазинов — это совсем другое дело. Мои идеи разлетались во все стороны, как мука из разорванного мешка, и я металась между ними, забывая о поставках, путаясь в счетах, теряясь в переговорах с поставщиками.

Лиза. Моя Лиза была той, кто превращал мой творческий хаос в процветающий бизнес, кто брал мои идеи и фантазии и превращал их в работающую систему. Она следила за тем, чтобы во всех наших точках был свежий товар. Она вела переговоры с поставщиками муки, специй и всех прочих необходимых нам ингредиентов. Она контролировала работу управляющих. Она уверенной и жесткой рукой дирижировала всей нашей логистикой, превращая её в безупречно работающий механизм. Она была мозгом — тем, кто рассчитывал маршруты, оптимизировал складские запасы и делал так, чтобы ни один грамм драгоценного бельгийского шоколада не пропал и ни одна коробка с пирожными не застряла в пути.

И теперь София взяла на себя эту роль, став моей опорой и поддержкой, той, кто позволяет мне парить в облаках творчества, зная, что на земле всё под контролем.

Она успевала везде — и всем найти работу, и проверить температуру в витрине с пирожными, и поправить выставку хлеба на полках и смахнуть пыль со столов, и проследить за нашими сверхинициативными и сверхстарательными, но неумелыми юными сотрудниками.

Я как раз вынимала из печи противень с очередной порцией ореховых рулетов, когда София, просунув голову в дверной проём кухни, подозвала меня жестом.

— Аннет, ты должна это видеть! — заговорщицки прошептала она мне, едва я поставила горячий противень на стол.

О-да! Она была права. Это надо было видеть!

Ивко превратил простую процедуру протирания витрин в настоящее представление. Каждое его движение было преисполнено старания, словно от идеальной чистоты стекла зависело его будущее счастье. Он то и дело бросал украдкой взгляды на Лети, и когда их глаза встречались, на его щеках расцветал румянец. Мальчишка так усердно натирал стекло, что оно буквально искрилось в утренних лучах солнца, пробивавшихся сквозь кружевные занавески.

Лети работала за небольшим столиком у окна, где раскладывала атласные ленты всех оттенков розового и золотого. Её тонкие пальцы ловко завязывали идеальные банты на коробках с тортами и пирожными. Время от времени она поднимала голову, ловила восхищённый взгляд Ивко и тут же опускала глаза, но уголки её губ предательски расползались в лёгкой улыбке. Солнечные блики играли в её русых волосах, заплетённых в косу, и она выглядела как иллюстрация из старинной книги сказок.

В какой-то момент Ивко, совершенно потеряв голову от очередного взгляда Лети, начал натирать одно и то же место на витрине с таким рвением, что казалось, он вот-вот протрёт стекло насквозь. Мальчишка так старался произвести достойное впечатление, что судьба, которая тоже женщина, просто не могла над ним ни сжалиться и не подкинуть ему с барского плеча повод продемонстрировать себя во всей рыцарской красе…

Хотя… была ли это судьба? Как по мне вопрос открытый.

Как бы то ни было, но катушка с лентой выскользнула из рук Лети и покатилась под стол…

— Ах! — тоненько вскрикнула Лети, прижав ладошки к щекам. Её глаза вопросительно округлились: «Что-о?.. Ты куда?.. проводила она беспомощным взглядом катящуюся катушку, которая, словно дразнясь, разматывала за собой золотистую ленту. Вслед за чем, её растерянный, беспомощный взгляд обратился к Ивко…

Я и София сдерживая смех, закусили нижнюю губу и закатили глаза. Три... два... один... И… предчувствие нас не подвело!

Исполненный галантного порыва Ивко, разумеется, бросился поднимать катушку… но в своём рыцарском рвении не рассчитал и со всего маху врезался лбом в край стола.

— У-ууух! — сочувственно выдохнули мы с Софией, зажав себе ладонями рты. Обе при этом инстинктивно качнулись вперёд, дабы рвануть к нему, но, переглянувшись, замерли. Нельзя. Нельзя мешать судьбе.

Ивко меж тем героически сдержав вскрик боли, нырнул под стол, достал катушку и уже галантно протягивал её Лети, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимым, невзирая на то, что на лбу его уже наливалась внушительная шишка.

Лети ахнула, увидев красную отметину на его лбу, и тут же забыла про катушку.

— Ох, бедненький! — всплеснула она руками и, не раздумывая, потянулась своими тонкими пальчиками к его лбу. — Больно, да? Я сейчас, сейчас...

Она метнулась к своей корзинке для рукоделия, достала оттуда кружевной платочек с вышитыми незабудками и осторожно приложила к пострадавшему месту.

Ивко застыл, прижав катушку к своей груди обеими руками так крепко, словно это был добытый в смертельном бою священный грааль. Его глаза стали огромными и круглыми. Зрачки расширились, рот приоткрылся, а на щеках расцвели два алых пятна. Когда прохладные пальчики снова коснулись его пылающего лба, он издал звук, похожий одновременно и на писк и на вздох.

От платочка пахло лавандой, а от самой Лети — ванилью и свежими булочками.

— Нужен холод, — деловито сказала девочка. — Я сейчас.

Но София уже шла к ней с завернутым в полотенце льдом.

— Вот, держи.

Лети усадила явно находящегося на седьмом небе Ивко на стул и, встав рядом, приложила к его лбу холодный компресс.

— Ну как, легче?..

И в её голосе звучала такая искренняя забота, что Ивко стало не просто легче, а очень-очень легко и хорошо.

Мы с Софией переглянулись, улыбнулись и ушли, чтобы не мешать… ну пусть будет судьбе.

За окнами уже проснулся город — слышались голоса торговцев на рынке, цокот копыт по мостовой и далёкие крики чаек с гавани. Утреннее солнце заливало пекарню мягким золотистым светом, превращая витающую в воздухе мучную пыль в крошечные сверкающие звёздочки.

Я металась между печами и прилавком, едва успевая вынимать противни с румяными булочками, золотистыми круассанами и ароматными ржаными хлебами. Жар от печей окутывал меня волнами, на лбу выступали капельки пота, а руки в толстых рукавицах привычно жонглировали горячими противнями. Каждые несколько минут колокольчик над дверью возвещал о приходе нового покупателя.

Старые половицы поскрипывали под ногами, создавая уютную мелодию вместе с тихим гудением печей и приглушённым говором первых посетителей, которые уже выстраивались в небольшую очередь.

Колокольчик над дверью снова весело зазвенел, впуская очередную вереницу покупателей.

Порог переступил старый рыбак в засаленной кепке — он долго принюхивался к запахам, прежде чем остановил выбор на луковой булке. За ним вошла полная женщина с двумя сыновьями-погодками, которые тут же устроили потасовку из-за последнего пончика с сахарной пудрой, и пока мама их разнимала, сахарная пудра осела на их веснушчатых носах белым снегом. Следом — молодая мама с младенцем на руках, которая долго выбирала между яблочным штруделем и вишнёвым пирогом.

София напевала что-то себе под нос, заворачивая выпечку в хрустящую бумагу и отсчитывая сдачу очередному покупателю. Лети порхала между столиками и прилавком, принимая заказы и разнося выпечку на подносах, Ивко, несмотря на налившуюся синевой шишку, носился между нами как заведённый, каким-то шестым чувством угадывая, когда кому-то из нас троих нужна была помощь — то перехватывая у меня тяжёлый противень, то помогая с упаковкой товара Софии, то подхватывая накренившийся поднос у Лети.

Воздух был густым от ароматов корицы, ванили, свежей выпечки и… счастья. И мне казалось, ничто не может разрушить эту идиллию.

Но я ошибалась.

Весёлый перезвон колокольчика вдруг оборвался резким, почти истерическим дребезжанием. Дверь не открылась — её распахнули с такой силой, что она ударилась о стену, и стекло в ней жалобно задрожало. Несколько покупателей испуганно обернулись. Мать погодков инстинктивно притянула сыновей к себе.

Я медленно сняла рукавицы и положила их на прилавок. София замерла с печеньем, который она упаковывала, в руках, мгновенно сориентировавшийся Ивко схватил Лети за руку и поспешил скрыться за стойкой.

В проёме, заслоняя утренний свет, стояла толпа.

Возглавляли её два генерала в юбках, явно готовые вести на штурм своё импровизированное войско спешно мобилизованных соседок и их мужей: первых — по их воинственному настрою — добровольно, вторых — по кислым физиономиям и привычке держаться в тени — принудительно.

Одна из генеральш была невысокой. Её покрасневшие заплаканные глаза и траурное платье контрастировали с жёстко поджатыми губами, воинственно выдвинутым вперёд подбородком и агрессивной стойкой — руки в боки.

Вторая — крупная женщина с обветренным, загорелым лицом, тоже экипированная в траурное черное платье, стояла, сложив руки на груди, словно опытный полевой командир, выжидающий удобный момент для атаки.

Позади них теснились основные силы — пяток женщин разного возраста, от молодых матерей до пожилых сплетниц, выстроившихся в боевой порядок с дисциплиной, достойной прусской армии.

На правом фланге расположилась молодая мать с младенцем на руках — живой щит, против которого невозможно применить ответный огонь. Ребёнка она качала с ритмичностью подачи зарядов для пушки, а его чепчик поправляла с периодичностью проверяющего прицел артиллериста. Что же до младенца, то он, словно понимая важность момента, стратегически захныкал именно тогда, когда требовалось усилить психологическое давление.

Центральную позицию заняла дама средних лет в зелёном платье с кружевным воротником — она была единственной из всей толпы, кого я узнала. Она вчера купила у меня сто граммов лавандового печенья на пробу. К слову, именно поэтому и потому, что она опять же была единственной, кто заинтересовался этим печеньем, я её и запомнила. И ещё похвалила себя, что не поддалась личному предубеждению и всё же включила в ассортимент хоть что-то с лавандой.

Три раза ха!

Аккурат вчерашнюю покупку дама и держала в руках — причем держала с торжественностью и решимостью террориста, в руках которого граната с выдернутой чекой. Периодически она демонстративно приоткрывала край обёртки, являя однополчанкам да и всем желающим его содержимое.

— Чёрствые! На второй день! И совершенно несъедобные! Откусила один только маленький кусочек и меня сразу стошнило! — жаловалась она, и эти её слова, дополненные охами и ахами соратниц, передавались по цепочке как донесение с передовой.

Будь Лаванда жива, я, разумеется, заподозрила бы вражеского лазутчика в ту же секунду, как только эта, как я теперь понимаю, собирательница и хранительница улик сделала говорящий сам за себя заказ. Но я не просто знала, что Лаванда мертва, я лично видела её труп!

Точно так же как теперь вижу перед собой враждебно настроенную толпу, возводящую напраслину на моё печенье.

— Неужели отравленные? — заинтересовалась стоящая в арьергарде грузная дама в синем переднике.

— Пока не знаю, — «честно» призналась разведчица, — это ж на анализ надо, а я…

Договорить ей не дали — более опытные боевые товарищи немедленно засыпали её тактическими наставлениями и оперативными директивами.

— Обязательно отнеси! — напутствовала её с левого фланга полная женщина в цветастом халате, судя по занимаемой ей диспозиции, явно приставленная к собирательнице и хранительнице улик в качестве прикрывающего бойца и, если понадобится, огневой поддержки. — У моей кумы шурин — помощник алхимика, если хочешь вместе пойдем?!

— И клинкам закона жалобу отнеси! — потрясая костлявым кулачком с частотой пулемётной очереди, порекомендовала худощавая как штык старушка, окопавшаяся вместе со своей боевой подругой тех же лет между основными силами и арьергардом. Судя по сединам, уверенному, командному тону и тактически грамотному расположению, позволяющему в любой момент усилить атакующую группировку — эти двое были чуть ли не самыми опытными бойцами сего грозного военного соединения.

— Старые склочницы — Титтл и Паддл! — «представил» мне их Ивко. — Затычки во все дырки! Языки — как помело. Уши — локаторы! Всё слышат, даже шёпот через три улицы и везде суют свой нос!

— Мы с мамой терпеть их не можем! — согласилась с ним Лети, поделившись сразу и своим, и Лилиан мнением.

— И в газете объявление дай! Чтоб все знали! — меж тем не замедлила продемонстрировать свой куда более внушительный кулак подруга старушки-штыка, которую Ивко «представил» мне как Паддл. Голос её гремел на всю кондитерскую, как полковая труба, призывающая к беспощадному и героическому штурму вражеских позиций! — Потому как даже если и не отравленные… — она выдержала драматическую паузу, обведя «войска» многозначительным взглядом, — то точно ПРОСРОЧЕННЫЕ!!! — последнее слово грянуло из её уст как набат, призывающий к священной войне против сил мирового зла, в моём лице, разумеется.

— Или из некачественных продуктов! — в очередной раз рубанув воздух своим костлявым кулачком, словно саблей при кавалерийской атаке, поддержала боевую соратницу Титтл. Её голос, визгливый и пронзительный как сигнал свистка футбольного тренера, взвился над полем битвы, обличая врага, опять же в моём лице, в новых военных преступлениях.

— Ага! Этих двух хлебом не корми! Дай поскандалить! — согласилась с мнением Лети и Ивко София.

На этих словах до сих пор мирно лежавшая на краю стола книга рецептов резко раскрылась и принялась быстро-быстро перелистывать страницы, издавая при этом звук похожий на гул шмелиного роя.

Догадаться, что она пытается этим мне сказать, было несложно.

— Угу, спасибо, — тяжело вздохнула я. — Знать бы ещё как накормить их твоим хлебом…

Я мысленно представила себе эту сцену: выхожу я, значит, с подносом к толпе, обвиняющей меня в том, что я торгую просроченным и отравленным товаром и предлагаю:

«А не хотите ли отведать моего особого хлебушка? Уверяю вас, не пожалеете! Он с щепоткой утренней росы и тремя моими улыбками на рассвете!»

Подслушав мои мысли, книга рецептов на столе запрыгала, словно бы крича: «Да! Именно так! Сделай это!»

«Ага, сейчас! — мысленно фыркнула я. — Чтобы меня в лучшем случае обвинили в ведьмовстве, в худшем — в том, что я над ними издеваюсь, а в самом худшем — что одновременно издеваюсь и пытаюсь отравить!»

Я прям видела эту картину…

— ВЕДЬМА! — взвизгнула бы Титтл, тыча в меня костлявым пальцем с такой силой, что казалось, она пытается пробить им дыру в воздухе. Её глаза выкатились бы так, что стали похожи на два варёных яйца, а седые волосы встали дыбом, превращая её в подобие разъярённого дикобраза пенсионного возраста. — Она ещё и ВЕДЬМА!!!

— ЧЁРНАЯ!!! — подхватила бы Паддл, гремя голосом как пустая бочка, которую спустили с лестницы. — САМАЯ ЧТО НИ НА ЕСТЬ ЧЁРНАЯ! С ЧЁРНОЙ-ПРЕЧЁРНОЙ ДУШОЙ И ЧЁРНЫМИ НАМЕРЕНИЯМИ!

При словах «С ЧЁРНОЙ-ПРЕЧЁРНОЙ ДУШОЙ И ЧЁРНЫМИ НАМЕРЕНИЯМИ!» толпа синхронно отшатнулась бы назад с такой слаженностью, что позавидовал бы любой балетный ансамбль. Дама в зелёном с ужасом отшвырнула бы от себя пакет с «уликой», словно в нём сидела ядовитая змея. Мать с младенцем прижала бы дитя к себе с такой силой, что бедный ребёнок из стратегически хныкающего превратился бы в активно вопящего. Она же вместо того, чтобы его успокоить начала бы истово целовать его, нашептывая: «Чур меня, чур моё дитя! Прочь нечистая сила!». Остальные добровольно ставшие в строй принялись бы осенять себя защитными знамениями. Одни чертили бы в воздухе древние знаки защиты от зла, другие судорожно сжимали бы амулеты на груди, третьи шептали бы обережные заклинания. Принудительно же мобилизованные, испугавшись, что «честь» схватить, связать и транспортировать ведьму на костер достанется им, воспользовавшись моментом, ретировались бы.

Лицо первой генеральши в траурном наряде меж тем претерпело бы метаморфозу: скорбь испарилась бы с него быстрее утренней росы в пустыне, уступив место неистовому праведному гневу.

— А я вам ГОВОРИЛА! — возопила бы она, топнув ногой с такой силой, что задребезжали стёкла в витринах. — Это всё ОНА! — нацелила бы она на меня свой дрожащий от негодования указующий перст. — Она ВИНОВАТА!!! Это из-за неё наша Лаванда умерла! ПОТОМУ ЧТО ОНА ЕЁ ПРОКЛЯЛА! НА СМЕРТЬ!!!

Вторая «генеральша» развернулась бы к толпе с грацией военного крейсера, совершающего боевой маневр и голосом, от которого задрожали бы даже мешки с мукой в подсобке, провозгласила:

— НА КОСТЕР ВЕДЬМУ! — прогремела бы она голосом, от которого задрожали бы даже мешки с мукой в подсобке.

— НА КОСТЕР ВЕДЬМУ!!! — согласно взревела бы вслед за ней толпа и…

Это я описала «лучший» случай. Что же касается худших, то их я, по понятным причинам, побоялась даже представлять себе…

А то ещё накличу!

Забегая вперед, скажу, что боялась я не зря… И что я почти угадала…

После того, как я поделилась с книгой рецептов своими мыслями относительно последствий «встречи гостей с караваем», она притихла.

«То-то же», — мысленно хмыкнула я и, понимая, что молчание воспринимается людьми как знак согласия, обратилась… нет, не к толпе обвинителей (я знала, что пытаясь их переубедить, я лишь напрасно потрачу время), а к покупателям в зале.

— Речь идет о лавандовом печенье и оно у меня вот здесь! — указала я на большую витринную банку. — Лети, Ивко, София, составите мне компанию? — сняв крышку, достав печенье и протянув им, предложила я.

Те согласно закивали и, не сомневаясь ни секунды, взяли каждый по печенюшке, закинули в рот и принялись жевать. Это же сделала и я.

— И откуда мы знаем, что это то же самое печенье?! — уперев руки в боки, визгливо поинтересовалась Титтл.

— Отфуфа, фто у меня дфувово нет, — ответила я, невзирая на набитый печеньем рот. — С лавандой у меня только один вид выпечки, — дожевав, объяснила я. — И он здесь, — кивнула я на банку. — И поскольку, кроме вот этой дамы, — кивнула я на вражескую лазутчицу, — им больше никто не интересовался, он здесь со вчерашнего дня.

— И у нас этому есть доказательства! — подняв вверх, словно это было знамя, книгу учета кассовых операций, поддержала меня София. — Все, кому интересно, можете проверить!

— Никакие это не доказательства! — полковой трубой проревела Паддл. — Знаю я таких как вы ушлых коммерсантов! На витрине всё свеженькое да качественное, а покупателям просрочку подсовываете!

— Да откуда ж ей взяться просрочке? Магазин только вчера открылся! — возмутилась я.

Паддл и Титтл синхронно открыли рты, готовясь выдать очередное обвинение, но слова застряли где-то на полпути. Они переглянулись с таким озадаченным видом, словно их только что попросили решить философскую загадку о курице и яйце. Титтл даже начала загибать пальцы, видимо, пытаясь подсчитать, как можно продавать просроченную выпечку в магазине, который существует всего сутки. Паддл же просто нахмурилась ещё сильнее, явно не желая признавать логичность моего довода, но и не находя достойного контраргумента.

— Вот незадача! — усмехнулась София. — Осечечка вышла!

— Осечечка?! — подняв и выставив перед грудью, сжатые в кулаки руки, выкрикнула первая «генеральша». Голос её дрожал от сдерживаемых слёз и ярости. — И смерть Лаванды тоже по-вашему осечечка?! Как вы можете?! — обратилась она к покупателям. — Сначала она забрала мою лучшую подругу... Лаванда умерла здесь! В этой пекарне! А вы… — голос её сорвался и она зарыдала.

— Не в этой пекарне, а в саду! И Аннет не виновата! Она… — вступился было за меня Ивко, но его оборвали.

— Ма-ааалчи, сопляк! — рявкнула вторая генеральша с такой силой, что мальчик невольно отшатнулся. Её массивная фигура вздымалась и опускалась от тяжёлого дыхания, как кузнечные мехи. — Это только начало! Мой муж и другие рыбаки сегодня чуть не погибли! Их чуть не смыло волной! Громадной, до самых небес! — она воздела руки к потолку, изображая высоту бедствия. — Весь город чуть не смыло волной! Всех вас чуть не смыло волной! — опустив одну руку, резко выстрелила она указательным пальцем в толпу.

— И это сразу после открытия этого проклятого места! — взвизгнула Титтл, подпрыгивая от возбуждения. — Вчера открылись — и вчера и сегодня несчастье! Совпадение? Не думаю!

— И я не думаю! — подхватила Паддл, тыча пальцем в мою сторону с такой яростью, что умей она призывать огонь, наверняка, пропалила бы во мне сквозную дырку. — Пока её не было ничего такого не было! Или, скажете, было?! Скажите, я вру! Нет, не скажете! Потому что знаете, никогда такого не было! Никогда!

— От неё одни несчастья!!! — завопила Титтл, указывая на меня. Глаза её горели фанатичным огнём. — Она ПРОКЛЯТА! И место это ПРОКЛЯТОЕ!!!

Слова Титтл эхом разнеслись по залу, и время будто остановилось. Покупатели замерли… Кто-то с недонесенной до рта выпечкой, кто-то с замершей на половине жевательного движения челюстью, кто-то облизывая с пальцев сахарную пудру…

Молодая мать инстинктивно прижала младенца к груди так крепко, что тот недовольно заворочался. Старый рыбак застыл с протянутой к кошельку рукой, а монеты, которые он уже вытащил, так и остались зажатыми между пальцами.

Я отшатнулась, словно от пощёчины. Слово «проклята» ударило по висках, отдаваясь болью в груди. Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука — горло сжалось, а глаза защипало от подступающих слёз. София встала плечом к плечу со мной, её лицо было бледным, но решительным. Пальцы до побеления сжали край прилавка. В глазах её плескалась такая ярость, что, казалось, ещё секунда — и она перепрыгнет через стойку.

На миловидном личике Лети проступили пятна румянца. Она напряглась, как кошка перед прыжком и инстинктивно сделала шаг вперед, явно готовая в любой момент встать на мою защиту.

Ивко побелел как мука, которой был припорошен его правый рукав. Руки его сжались в кулаки, на шее вздулась жилка. Как и Лети, он тоже сделал шаг вперёд.

В зале стало так тихо, что было слышно, как капает вода из плохо закрытого крана в подсобке. Даже печи, кажется, притихли, прислушиваясь к происходящему за стеной.

В наступившей тишине отчётливо слышалось тяжёлое дыхание второй генеральши и тихое всхлипывание первой.

Воздух вдруг сгустился и стал вязким, словно перед грозой. Хотя почему словно? Она не замедлила явиться.

Всхлипывающая «генеральша» номер два вытерла слёзы рукавом и шагнула вперёд, тыча в меня пальцем:

— Ты… Ты… Ты принесла проклятие в наш город! Лаванда мертва, волна чуть не стерла с лица наш город, а землетрясение… — она снова всхлипнула и обвела толпу глазами. — Мой сын… мой мальчик... он… Наша семья испокон веков пасла овец в горах! И мой отец, и дед, и прадед! — её голос срывался на визг. — Вы все это знаете! ВЫ ЗНАЕТЕ! — она развернулась к толпе, заломив руки. — Испокон веков наша семья водила стада по одним и тем же тропам! Спросите любого! ЛЮБОГО СПРОСИТЕ! И никогда, ни разу, слышите, НИ РАЗУ ни один камень не падал! Правда же?! ПРАВДА?! — она истерично закивала, ища поддержки. — А появилась ОНА — она ткнула в меня дрожащим пальцем — и случился камнепад! ОБРУШИЛАСЬ ПОЛОВИНА ГОРЫ! ПОЛОВИНА ГОРЫ!!! — многозначительно повторила она. — И мой мальчик... мой сыночек... — она схватилась за сердце, — он еле ноги унёс! Вы слышите?! МОЙ РЕБЁНОК ЧУТЬ НЕ ПОГИБ!!! А бедные овечки… — она в очередной раз всхлипнула. — Под камнями остались целых три наших овцы! ТРИ! — воскликнула она и истошно завизжала: — Это всё ТЫ-ЫЫЫЫ!!! — снова указала на меня. — До тебя горы стояли! Столетиями стояли! А ты появилась — и они… — её голос сорвался и она зарыдала с новой силой, не забывая при этом поворачиваться к разным частям толпы.

— Закрыть эту лавочку! — подхватили Титтл и Паддл, яростно размахивая руками. — Сжечь!!! Пока она не навлекла на нас ещё большую беду! Мор, голод, чуму — кто знает, что ещё она принесла с собой! ПРОКЛЯТАЯ!!!

Некоторые из покупателей тем временем отмерли и, бросая на меня опасливые, суеверные взгляды, тишком-нишком пятились к выходу.

— ТЫ ПРИНЕСЛА НАМ БЕДУ! — вынесла мне приговор до сих пор молчавшая «первая» генеральша. — ТЫ НИКАКАЯ НЕ БЕРЕГИНЯ! ТЫ САМОЗВАНКА!

Она шагнула ко мне, и в её глазах я увидела боль и слепую, иррациональную веру в то, что я — корень всех зол. Она искала виноватого, и я идеально подходила на эту роль — чужачка, появившаяся из ниоткуда и занявшая место, которое, по их мнению, принадлежало другой.

— Убирайся! — подхватили Титтл и Паддл. — Вон из нашего города!

Я смотрела на эти искажённые гневом и страхом лица и понимала, что никакие доводы сейчас не помогут. Они не хотели слушать. Они хотели изгнать свою боль и свой страх вместе со мной. Руки мои дрожали. Я не знала, что делать.

— Пожалуйста, успокойтесь, — мой голос был похож на писк. — Я не желаю вам зла. Я просто пекарь.

— Самозванка! — снова выкрикнула первая генеральша. — Проклятая самозванка! И твоя выпечка проклятая!

Она шагнула к прилавку, сгребла рукой несколько круассанов и бросила их на пол.

— Во-ооон! — истошно завопила она, указывая на дверь.

Дверь, само самой, удивилась. А я причём? Стою тут никого не трогаю. За что меня-то вон? Но потом подумала и решила: «А ведь не самая плохая идея! Почему б, и в самом деле, не пойти да не прогуляться?»

И пошла…

Правда, недалеко, а всего лишь за порог, чтобы впустить в пекарню шерифа, мэра и почетного гостя города. Все трое вошли нарочито спокойной походкой, но взмокшие лбы и тяжёлое дыхание выдавали — они бежали сюда со всех ног.

Облегченный выдох Софии сообщил мне причину их «пробежки».

— Что за крик, а драки нету? — сощурив глаза, поинтересовался страж порядка.

Мэр был более конкретен. Окинув взглядом: сбившихся за прилавком в кучку меня, Софию, Лети и Ивко, толпу с кулаками и слезами и разбросанные на полу круасаны, он упер руки в бока и властно поинтересовался:

— Что здесь происходит? Эдит, Марта, вы решили устроить революцию в пекарне? Или просто соскучились по хорошему скандалу?

София тихонько тронула меня за локоть и прошептала:

— Эдит Крейн была близкой подругой Лаванды, а Марта — подруга Эдит.

Эдит меж тем опустила глаза и, нервно теребя край траурной шали, попятилась назад. Её губы задрожали, и она тихо пробормотала:

— Я... я просто... Она заняла её место… — голос Эдит сорвался.

А вот с Мартой мэру не повезло. Эта, в отличие от своей подруги, не собиралась отступать. Она выпрямилась, вскинула подбородок, сделала шаг вперед.

— Революцию, мэр? Мы всего лишь пытаемся спасти наш город! От неё! — она ткнула в меня пальцем. — От той, которую вы привели сюда! И назвали берегиней!

— Нашел берегиню! — фыркнула Паддл. — Единственное, что она «сберегла» — это место Лаванды! Точнее, не сберегла, а прибрала к рукам! Бедняжка ещё остыть не успела, а эта — вновь ткнули в меня пальцем, — уже тут как тут! Мэр должен защищать свой город, а ты обрушил проклятие на наши головы!

— Да! — поддакнула Титтл. — Мы требуем, — скользнув взглядом по мэру, шерифу и карающему клинку, обратилась она ко всем троим, — чтобы вы закрыли это проклятое место и изгнали эту женщину из города! Она приносит одни несчастья!

Ройс, всё ещё тяжело дыша после пробежки, шагнул вперёд, подняв руки в примирительном жесте. Его лицо, обычно дружелюбное и круглое, как свежий крендель, сейчас было строгим, но не злым — скорее, как у отца, разнимающего расшалившихся детей.

— Эдит, милая, присядь-ка, — мягко сказал он, обратившись к самому «слабому звену» этого стихийного бунта. — Воды? — добавил он кивнув Софии, которая тут же засуетилась за прилавком, ища стакан. — Мы все скорбим по Лаванде, — продолжил он, теперь уже обращаясь ко всем, и к «бунтовщикам» и оставшимся, узнать, чем всё закончится покупателям. — Она была частью нашего города, нам всем её очень не хватает… Но устраивать погром… — Он кивнул на валяющиеся на полу булочки. — И обвинять нового человека в городе в том, что он навлек на наш город цунами и землетрясение?.. И первое, и второе это стихии. Не человек их вызывает…

— Конечно, ты её защищаешь! — перебила его Титтл, яростно тыча теперь уже в него пальцем. — Ты же её и привёл! — Подпрыгнув на месте, она развернулась к покупателям, раскинув руки: — Но мы-то знаем!.. — она ударила себя в грудь кулаком. — Мы знаем! Сколько лет жили — и ни одного цунами! — она загибала пальцы, размахивая рукой перед лицами зевак. — Ни одного землетрясения! А ОНА явилась, — Титтл резко развернулась ко мне, её палец дрожал от возбуждения, — сразу в один и тот же день, и волна до небес, — она вскинула руки вверх, изображая высоту волны, — и землетрясение! Случайность?! — она истерично рассмеялась, запрокинув голову, потом резко наклонилась вперёд, уперев руки в бока: — Ха! Совпадение?! — подскочив к прилавку, она хлопнула по нему ладонью. — Ха! — повторно выкрикнула она, вслед за чем обвела взглядом притихших покупателей: — Что дальше будет, а? Я спрашиваю вас, что дальше будет? Пожар? Чума? Саранча-а?!!

— Хейзел права! — шагнув вперед с воздетыми к потолку руками, привлекла к себе внимание Паддл. — До неё всё было спокойно! СТОЛЕТИЯМИ!!! А теперь, — она рубанула воздух ладонью и понизила голос до зловещего шёпота: — каждый день жди беды!

— А потому не надо нам тут про стихии рассказывать, Ройс, — вставила свои пять медней также и Марта. — Мы не малые дети, — постучала она себя пальцем по лбу, после чего обвела рукой толпу. — Знаем мы, что к чему! Есть люди, которые беду за собой тянут, — она сделала паузу, медленно повернулась к покупателям, понизила голос до драматического шёпота: — ПРОКЛЯТЫЕ ЛЮДИ!!! — выкрикнула она внезапно, заставив нескольких человек вздрогнуть. — И она — одна из них! — резко развернулась она ко мне, вытянув руку с дрожащим от праведного гнева пальцем. — ПРОКЛЯТАЯ!!! — победно вскинув подбородок, провозгласила она, оглядывая толпу с видом человека, только что изрекшего непреложную истину. — И вы с ней заодно! — сузив глаза, прошипела она, ткнув пальцем сначала в мэра, затем в шерифа.

Шериф и мэр переглянулись, «совещаясь», как быть дальше? Что на это ответить?

— Проклятая, говорите? — усмехнулся до этого молчавший карающий клинок. — Не спорю, волна была и она шла на город. Но не дошла. И землетрясение в горах тоже было и камнепад шел на город. Но… — взял он театральную паузу. — Тоже не дошел. Вы когда-нибудь слышали о таком? Чтобы стихия сама себя останавливала?

Он обвел толпу взглядом.

— Оба несчастья, обрушившиеся на ваш город были ОСТАНОВЛЕНЫ, прежде чем пострадал хоть один человек!

Логика в его словах была железной. И люди, почти уже поверившие в то, что я и правда проклятая, облегченно выдохнули.

— Но мой сын! Он чуть не погиб! А овцы… — начала было возмущаться Марта.

— Я говорю от имени Императора! — слегка повысив голос, перебил её герцог. Возможно, если бы Марта не знала, кто перед ней, её (и тем более, Титтл и Паддл) эти слова не остановили бы, но в маленьких городках слухи распространяются быстро. — Вы сами сказали «чуть»! — продолжил карающий клинок во вновь восстановившейся тишине. — То есть, он жив. Ваш сын жив. И все жители этого города живы! Повторяю еще раз! Кто-то защитил ваш город! Кто-то не позволил стихиям стереть его с лица земли. И это был не я. И подозреваю не вы, — посмотрел он на Марту. — И не вы, — перевел он взгляд на Титтл с Паддл.

— Пытаетесь сказать, что это она?! — скептически поинтересовалась Титтл.

Покупатели зашептались, и некоторые из них даже закивали в знак согласия.

Паддл и Марта, ожидая ответа, фыркнули. Эдит всхлипнула.

Карающий клинок пожал плечами.

— Пока-аа-ам… — переведя на меня задумчивый взгляд, протянул он, — просто констатирую факт. Два стихийных бедствия и при этом ноль жертв. Элементарная математика. — Он выдержал паузу, затем отвел на меня взгляд и сделал несколько шагов в направлении Титтл. — Даже для тех, кто умеет считать только на пальцах, — наклонившись к ней так, словно собирался сказать ей что-то секретное «на ушко», с явной насмешкой в голосе добавил он.

Титтл открыла было рот, чтобы возмутиться, но карающий клинок продолжил, не дав ей вставить и слова:

— Разумеется, я имел в виду не вас. Так, просто, к слову пришлось. Но, если всё же я вас вдруг обидел, прошу прощения. К слову, об извинениях, вам бы тоже, уважаемая, не помешало их кое-кому принести. Как, впрочем, и вам, — перевел он взгляд сначала на Паддл, затем на Марту, Эдит и всех тех, кого они привели с собой, а затем на меня.

— Принести извинения?! — взвизгнули Титтл и Паддл, побагровев до цвета вареной свеклы. — Ей?! — синхронно указали они на меня пальцами. — За что?! За что мы должны перед ней изви...

— За оговор! За порчу имущества! — кивнув на валяющиеся на полу круассаны, жестко оборвал их карающий клинок. — За разжигание паники и организацию общественных беспорядков! Шериф, я правильно перечисляю статьи обвинения?

Конрад кивнул и подтвердил:

— Более чем, Ваше Сиятельство.

— Обвинения?! — взвизгнула Титтл так, что в окнах задребезжали стёкла. Её лицо побагровело, глаза выкатились, а руки затряслись мелкой дрожью.

Паддл схватилась за сердце и покачнулась:

— Люди добрые! Вы свидетели! Вы это слышали?! — она воздела руки к потолку, словно взывая к небесам.

Шериф закатил глаза и пробормотал:

— О боги, опять начинается...

Мэр и карающий клинок, покачав головами, закатили глаза к потолку вслед за ним.

— ИЗВИНЕНИЯ-ааа?! — продолжала меж тем Титтл. — Я-ааа должна извиняться?! Да что же это делается?! ЧТО ЖЕ ЭТО ДЕЛАЕТСЯ?! — она развернулась к покупателям и зевакам, толпившимся у двери, воздев руки в театральном жесте. — Люди добрые, милые, родные! Этой, — снова ткнула она в меня пальцем, — значит можно нас и травить, и убивать, а мы, значит, и слова поперек сказать не смеем! Имущество мы ей, видите ли, подпортили! С каких пор защитить родных и близких от отравы — стало называться порчей имущества?!!

Паддл тем временем упала на колени прямо посреди пекарни, заламывая руки:

— Мы ещё и виноваты остались! Люди добрые, милые, родные! Вы видите, что делается: МЫ ещё и ВИ-НО-ВА-ТЫ ОСТАЛИСЬ!!! — слёзы потекли по её щекам, размазывая румяна. — А всё потому, что они все тут ЗАОДНО!!! ВСЕ ОНИ ТУТ В СГОВОРЕ!!!

София фыркнула и пробормотала себе под нос:

— Ага! Прям все и с первого дня!

Я слабо улыбнулась.

Марта подхватила истерику, схватившись за голову:

— Ла-ава-анда! О горе нам! О несчастье! Про-ооости нас! Мы пытались наказать твою убийцу, но её покрыва-ааааают! К ней не подпуска-ааааают! — она завыла так пронзительно, что даже стоящие за дверью зеваки поморщились.

Не осталась в стороне и Эдит, она рухнула на пол рядом с Паддл, рыдая в голос:

— Лава-ааанда! Подру-уууженька! На кого ж ты меня покинула?.. Ой-ой-ой... не стало хозяйки в дому светлом! Потускнели окошки, притихла печурочка! Где ходила ты — травушка примята, да шагов уж нет... — била она себя в грудь, причитая. — Как же я без тебя?.. Как же мы без тебя?..

Лети прислонилась к стене и, слегка наклонившись к Ивко, шепотом прокомментировала:

— Интересно, они заранее репетировали или это чистая импровизация?

Ивко кивнул и буркнул:

— Угу! В цирке бы им выступать.

— С каких пор! — выла тем временем Титтл, хватаясь за косяк двери типа для опоры. — С КАКИХ ПОР потерявшие близкого человека должны извиняться перед её убийцей?! Где справедливость?! ГДЕ?!!

Карающий клинок вздохнул и посмотрел на часы.

Заметив это, Паддл поползла к нему на коленях и, цепляясь за полы его сюртука, взмолилась:

— Ваше Сиятельство, услышьте нас! Умоляю! ЗАЩИТИТЕ НАС!!! Иначе они нас всех тут перетравят да перебьют! Сегодня Лаванда и Долорес...

Брезгливо поморщившись, он отступил на пару шагов назад.

— …и мои бедные овечки, и мой маленький мальчик, — всхлипывая и типа вытирая слезы, вставила Марта.

— Вот-вот, — энергично закивала Паддл. — Сегодня Лаванда, Долорес, овечки и Лука, а завтра — мы все! МЫ ВСЕ УМРЁМ! Защитите! ЗАЩИТИТЕ НАС, Ваше Сиятельство!!!

Карающий клинок снова поморщился и… неожиданно для всех, обращаясь к «залу», поинтересовался:

— А с Долорес, что?.. У нас что, ещё один труп? — уточнил он, переведя взгляд сначала на мэра, затем на шерифа.

Те недоуменно заморгали и посмотрели… на меня.

А что я? Типа я знаю, кто такая Долорес. Ну и я тоже недоуменно заморгала, мол, извините, понятия не имею, о чем вы.

— Не-э, Долорес пока не труп! — ответил за меня Ивко. — Она вон, — указал он на ту самую «вражескую лазутчицу» в зеленом платье с кружевным воротником, — видите, пока ещё жива!

По-видимому, услышавшая в словах «пока не труп» и «пока ещё жива» угрозу, Долорес сдавленно пискнула и схватилась за сердце, прижав при этом к груди купленное у меня якобы отравленное лавандовое печенье.

Шериф кашлянул, пряча улыбку. Мэр предложил:

— Воды?

— Нет, спасибо, — отрицательно покачала та головой. — Ничего. Ничего не надо.

— Как это ничего не надо? — уперла руки в боки София. — А как же, сдать властям на экспертизу отравленное печенье?! Вот они, власти, — кивнула она на Конрада, мэра и герцога и потребовала: — сдавай!

— То есть, отравлены не только круасаны, — кивнул себе под ноги герцог и уточнил: — но и печенье?

— Именно! — выступила вперед, задрав подбородок, Титтл. — Долорес всю ночь мучилась с коликами! Чудом выжила! Да, Долорес?

Та, часто заморгав, закивала как болванчик.

Герцог хмыкнул и, указав глазами на пакет, поинтересовался.

— Это оно? Я имею в виду, отравленное печенье?

Долорес снова кивнула.

Он протянул руку.

— Можно?

Долорес ничего не оставалось, как передать ему пакет, который он тут же раскрыл, достал наугад одну печенюшку, повертел в пальцах, поднёс к носу, принюхался, посмотрел на перстень на своей правой руке, снова хмыкнул:

— Отравленное, говорите?..

Он откусил кусочек, демонстративно прожевал и проглотил.

— Хм. Многовато лаванды, как на мой вкус, а в остальном, судя по тому, что кольцо, определяющее яды, «молчит», — кивнул он на перстень, — вполне себе съедобное.

За каким-то из столиков раздался сдавленный смешок. За ним последовал ещё один, потом ещё... И вот уже практически все покупатели и зеваки прятали за поднесенными ко рту ладонями улыбки.

Которые пролились бальзамом на мою душу. Сковывающее меня напряжение начало медленно отпускать. Воздух в пекарне словно бы вдруг стал легче, и я смогла сделать первый по-настоящему глубокий вдох за последние… не знаю, сколько точно, десять, а может и всего пять минут.

— Ну что, Долорес? — поинтересовался меж тем кто-то из толпы зевак. — Как там твои колики? Прошли уже или ещё мучают? Или может это уже и не ты, а твой призрак? Печенье же отравленное было!

Долорес покраснела до корней волос и попятилась к двери.

— Я... я… я не утверждала, что печенье отравленное, я говорила только, что оно несвежее, а у меня желудок чувствительный, — пробормотала она, прижимая к груди пакет со злополучным печеньем.

— Где твой характер? — шикнула на неё Паддл. — Ты же не просто так, ты же за правду!

Титтл была более категорична.

— Размазня!

— Ройс, Конрад? Угоститесь? — меж тем обратился карающий клинок к мэру и шерифу.

— Не откажусь, — с готовностью кивнул мэр и бесцеремонно протянул руку к прижатому к груди Долорес пакету. — Можно?.. — практически выдирая его из рук последней, исключительно ради красного словца поинтересовался он, оправдываясь тем, что: —Горный воздух, знаете ли, пробуждает аппетит.

— И я бы перекусил, — поддержал его шериф. — Но чем-нибудь посущественней, — сказав это он медленно, почти вальяжно прошёлся по залу, остановился у валяющихся на полу круасанов, наклонился, поднял один, отряхнул, повертел в пальцах, поднёс к носу, принюхался…

— Вы… что вы делаете?! — не выдержав, взвизгнула Титтл. — Он же…

Шериф поднял руку, призывая то ли к тишине, то ли говоря, подожди, не мешай, женщина! После чего откусил от круасана добрую половину и начал демонстративно жевать.

Воспользовавшись тем, что внимание Титтл и Паддл сосредоточено на нем, Долорес продолжила пятиться к двери.

По лицу шерифа меж тем медленно расползлась блаженная улыбка. Он прикрыл глаза, явно смакуя каждый кусочек, и даже издал тихий стон удовольствия. Когда он наконец прожевал и открыл глаза, они сияли блаженной истомой, вкусившего райское наслаждение.

Долорес меж тем исчезла за дверью.

— Аннет, это просто… Уму-у! — поцеловав кончики пальцев, воскликнул шериф. Я кивнула ему с одновременно смущенной и благодарной улыбкой. — Пища богов! — тем временем продолжал он. — Шоколад тает на языке! А тесто! Боже правый, оно же воздушное как облако! — Он закинул в рот остаток круасана и, жуя, покачивал головой. — Никогда, никогда, я не ел ничего подобного, даже и близко! — Прожевав, он повернулся к Титтл, типа: ах, да, чуть не забыл, вы же что-то хотели сказать?

— Что «он же»? — невозмутимо переспросил он, отряхивая крошки с ладоней. — Отравлено? Если бы он был отравлен, Хейзел, я бы уже издох, ну или просто корчился на полу в предсмертных судорогах. Или, может, он проклят? Поверь мне, проклятие я бы почувствовал. К слову, и не свежим он тоже не был! Он был… — он облизался и закатил глаза. — Ну, вы и так все видели. Как, впрочем, и вся остальная выпечка в этой пекарне, так ведь? — на сей раз, он уже обратился не к Хейзел Титтл, а к покупателям. — Я ведь не ошибаюсь? Поправьте меня, если кому-то из вас всё же попалось что-то несвежее.

В ответ раздался дружный хор голосов:

— Да нет, всё свежайшее! И очень вкусное!

— Я утром брала булочки с корицей — так они даже не теплые ещё были, а горячие!

— А мои дети эклеры умяли за обе щёки! И добавки попросили, но тут…

Одна из привлеченных скандалом зевак — пожилая женщина с огромной корзиной тоже подняла руку:

— И мои тоже попросила! Я вчера пирожки покупала. Знаете, обычно к утру следующего дня тесто уже подсыхает и начинка теряет свой первоначальный вкус... А тут — как будто только из печи, не то что… — она осеклась и замолчала, покосившись на всхлипывающую Эдит.

Молча наблюдавший до этого за развитием событий мэр, сделал шаг вперёд. Он устало потёр переносицу и тяжело вздохнул.

— Марта, Эдит, дамы… — обратился он к «ополчению». — Послушайте. Мы все устали. Мы все напуганы. Я с утра на ногах, Конрад тоже, Его Сиятельство, — кивнул он на Дэмиана, — вообще после ранения. Поверьте, мы понимаем ваше состояние. И понимаем, что у вас есть вопросы. И понимаем, что вам обидно и больно. Лаванда была вашей подругой.

Он сделал паузу, его голос стал мягче, проникновеннее:

— Когда уходят молодые, полные надежд и планов на будущее — это всегда трагедия. Это несправедливо. Это больно. И я понимаю, почему вы ищете виноватых. Почему хотите, чтобы кто-то ответил за отнятую жизнь, за причиненную вам боль. Когда теряешь близкого человека, тем более так трагически… Это несправедливо! Это разрывает сердце! Лаванда была так молода, у неё была вся жизнь впереди... И вот её не стало. Я понимаю ваше желание немедленно найти виновного!

Он медленно обвёл взглядом всех присутствующих:

— Но мы должны найти ИМЕННО виновного! Мы должны найти настоящего убийцу, а не первого попавшегося под руку человека. Лаванда была прекрасным человеком. Добрая, отзывчивая, всегда готовая прийти на помощь. Чистая душа, которая не желала никому зла. Справедливая — она всегда стояла за правду, не терпела лжи и несправедливости. Светлый, чудесный человек, которого мы все потеряли слишком рано!

Мэр сделал паузу, голос его дрогнул — выглядело это искреннее, но то, что я уже знала о Лаванде, подсказывало мне, что он играет на публику — пользуясь моментом, толкает предвыборную речь:

— Разве была бы она рада, если бы её смерть стала причиной ещё одной трагедии — осуждения невинного человека? Разве хотела бы она такой «справедливости»?! Вы, вы лучше других знали её — и потому вы знаете: она бы ужаснулась, узнав, что её имя используют для ложных обвинений!

Он выпрямился, голос стал увереннее, почти торжественным:

— Именно поэтому идёт расследование! И поверьте, и я, и шериф, мы делаем всё от нас зависящее! Я выделил тройной бюджет на расследование — беспрецедентное решение для нашего города! Мы привлекли лучших специалистов, используем все возможные ресурсы, — указал он взглядом на карающего клинка. — Каждая улика проверяется трижды, каждый свидетель опрашивается. Я гарантирую вам, что мы перевернём каждый камень в этом городе, но найдём убийцу! Мы сделаем это и ради Лаванды и потому что ВЫ, ГРАЖДАНЕ НАШЕГО СЛАВНОГО ГОРОДА, заслуживаете жить в безопасности! Заслуживаете знать, что власть защищает вас! Ни я, ни шериф, мы не позволим убийце Лаванды разгуливать на свободе! Это моё обещание вам!

— И моё! — встав рядом с ним и положив руку на сердце, торжественно изрёк шериф.

Толпа зевак у входа меж тем начала потихоньку редеть — скандала не случилось, власти не только взяли ситуацию под контроль, но и устроили стихийный предвыборный митинг — смотреть стало не на что. Покупатели в очереди зашевелились, кто-то громко кашлянул, намекая, что хотел бы уже наконец купить свой хлеб, кто-то напомнил, что уже полчаса ждет заказанных пирожных.

— А пока… — мэр подошёл к одному из столиков, отодвинул стул и сел, приглашающе махнув рукой. — Давайте так, — предложил он. — Аннет, Эдит, Хейзел и Эсме, мы сейчас с вами сядем, и я, шериф и Его Сиятельство и ответим на все ваши вопросы, и выслушаем все ваши предложения. Аннет, — повернулся он ко мне, — будьте добры, принесите нам, пожалуйста, чаю и чего-нибудь к чаю, только чего-нибудь посытнее, пожалуйста.

Пользуясь ситуацией я в ту же секунду достала из-под прилавка хлеб примирения, нож и доску.

— Конечно, мэр! Сейчас всё будет. Бутерброды с ветчиной и сыром, подойдут?

— Идеально! — дружным хором одобрили моё предложение Ройс, Конрад и карающий клинок.

Первой «в себя пришла» Титтл. Её ноздри гневно раздулись.

— Я не буду ничего ни пить, ни есть в этом проклятом месте! — скрестив на груди руки, заявила она, давая понять, что лично она, как была, так и осталась при своём мнении.

— И я тоже! — поддакнули Марта и Паддл, синхронно мотнув головами и отступив на шаг назад. — Мало ли что она нам туда подмешает!

— Ваше право, — пожал плечами Ройс, не обращая на их выпад особого внимания. — Но нам-то, надеюсь, вы есть не запретите? Зная, что у нас с утра маковой росинки во рту не было? — Он подмигнул карающему клинку. Тот понимающе усмехнулся в ответ.

— Мы просто с пяти утра на ногах, — объяснил он, галантно отодвигая стул и кивая Эдит. — Так что уж простите нас.

Эдит покраснела и неуверенно присела на край стула, бросив при этом виноватый взгляд на своих подруг. Марта хмыкнула и тоже села на выдвинутый для неё шерифом стул.

Следом за ними расселись и мужчины. Конрад опустился на свой стул с довольным вздохом, откинувшись на спинку. Ройс сел рядом, сразу положив локти на стол — видно было, что он действительно устал. Дэмиан же устроился чуть поодаль, развернув стул так, чтобы видеть и стол, и вход в пекарню одновременно — привычка спецслужбиста, которая у него явно уже была в крови.

О Паддл же и Титтл типа забыли. С десяток секунд они попереминались с ноги на ногу, затем переглянулись, после чего Титтл громко фыркнула, Паддл кашлянула в кулак, мол, а мы?..

Но до них никому не было дела — Конрад что-то негромко говорил Ройсу, Эдит теребила край свой кофточки.

Наконец, Титтл не выдержала. Решительно преодолела два отделявших её от стола метра, с громким скрежетом сама себе отодвинула стул и плюхнулась на него с таким видом, будто делает всем огромное одолжение. Паддл последовала её примеру, усевшись рядом с ней.

Я двигалась как во сне, стараясь, чтобы руки не дрожали. Нож плавно входил в теплую мякоть хлеба, и с каждым его погружением по пекарне разливался аромат, от которого, казалось, сам воздух становился мягче. Это был не просто запах выпечки. Это был запах дома, уюта и... чего-то ещё, неуловимого, что заставляло плечи расслабиться, а дыхание выровняться.

Руки всё ещё слегка подрагивали от пережитого напряжения, но аромат свежего хлеба — тёплый, с ноткой утренней росы и магия моих «трёх улыбок на рассвете» — действовал успокаивающе.

Намазывая на хлеб масло и укладывая сверху сыр и ветчину, я украдкой косилась на перстень Дэмиана, опасаясь, что он засечёт магию.

Камень поблёскивал тускло-красным — пока вроде всё спокойно, мысленно отметила я.

Ещё ломтик ветчины — перстень молчал.

Листик салата для красоты — о чёрт, карающий клинок тоже посматривает в мою сторону!

Так, спокойно!

Я совершенно спокойна! Я ничего такого не делаю, просто режу бутерброд по диагонали, совершенно не думая о том, что всесильный карающий клинок может в любой момент вскочить и обвиняюще завопить: «Ага! Попалась, ведьма!»

Нет, я совершенно об этом не думаю. И вообще, ну какая я ведьма! Сама по себе я ни на что не способна! Так... дилетантка с волшебной поваренной книгой. Но да, вряд ли это послужит моим оправданием, если то, что я пользуюсь магией, засекут. Э-эээ стоп! Отставить негативные мысли! Мыслим исключительно позитивно!

Тем более, что перстень молчит. Хммм… может, он вообще не настроен на такого рода магию? Да, наверное, да.

Краем глаза я отметила, что изменилась также атмосфера и в зале. Он наполнился негромким дружелюбным гулом — смехом, улыбками, обменами любезностями, веселым перезвоном чашек, блюдец и ложечек.

Лети, которая ещё пять минут назад была так расстроена, что едва не плакала, теперь порхала между столиками с подносом, напевая что-то себе под нос. Покупатель, который несколько минут назад громче всех кричал, что ему надоело ждать, когда его наконец обслужат, теперь благодушно кивал ей и даже оставил чаевые.

Ивко шутил с парочкой бывших «ополченцев» за угловым столиком — и те искренне хохотали. Он что-то изображал руками, видимо, рассказывая забавную историю, и мужчины хлопали его по плечу, как старого приятеля. Удивительное зрелище, учитывая, что ещё пять минут назад их жены требовали немедленно закрыть «проклятую пекарню», а они пусть и не особо охотно, но всё же поддерживали их.

София вполне искренне улыбалась одной из «ополченок»!

Так вот как это, оказывается, работает! Достаточно было просто разрезать хлеб.

Лежавшая рядом со мной книга, укоризненно зашелестела страницами — мол, а я что говорила! Но ты же никогда меня не слушаешь!

Я закатила глаза, мол, ладно! Хотя…

— Представляю, чтобы тут началось, возьми я в руки нож! — нашла я таки себе оправдание.

На сей раз книга прошелестела совсем тихо и как-то устало. Это, как я поняла, был тяжкий вздох и намек на то, что я неисправима! Ну или туповата, раз не догоняю, что хлеб можно было не резать, а просто разломать.

Само собой, я догнала это. Просто немного с опозданием. Вслед за чем, догнало меня также и то…

— Теперь я волнуюсь, что кто-нибудь заметит всю эту благостность, — скользнула я взглядом по залу, — и поймет, что дело не чисто!

Волшебная книга опять, судя по шелесту страниц, тяжко вздохнула.

Я тоже вздохнула. Точнее вдохнула и выдохнула, успокаиваясь.

Ладно, была ни была! Решила я и, взяв большой деревянный поднос, выставила на него сначала блюдо с бутербродами — его я поставила в центр, рядом — горчицу и соленья (из своих личных запасов), стопку небольших тарелочек и салфетки. Подумав, добавила ещё вазочку с медом для чая, который уже подал Ивко, и сахарницу. И на всякий случай — блюдо с утренней выпечкой: несколько профитролей с творожным кремом и булочек с корицей.

— Спасибо, Аннет, — мэр принял от меня поднос с благодарной улыбкой и тут же взял бутерброд. — М-м-м, божественный аромат!

Выставив содержимое подноса на стол, я поспешила вернуться за прилавок. Правда, перед тем как отойти, всё же не удержалась и снова покосилась на перстень. Камень, к моему облегчению, не подавал никаких признаков тревоги — или карающий клинок просто блефовал, или его перстень, таки точно, не был настроен на магию, которой меня научила волшебная книга, сделала я окончательный вывод.

Я сделала вид, что протираю и без того чистую стойку, а сама превратилась в одно большое ухо, отчаянно пытаясь расслышать, о чем же пойдет речь за столом. Но увы — в пекарне было слишком шумно. Гул разговоров посетителей, звон посуды, шипение кофемашины, которую снова запустил Ивко, да ещё и Лети, которая как раз прошла мимо с полным подносом, напевая какую-то песенку — всё это сливалось в общий шум, из которого до меня долетали лишь отдельные слова.

Расслышать что-то связное было решительно невозможно. Оставалось только наблюдать — мэр что-то серьёзно говорил, жестикулируя рукой с бутербродом, шериф кивал, сложив руки на столе, а дамы из «командования ополчения» хмурились.

Карающий клинок взял бутерброд последним. Но есть сразу не стал — несколько секунд он внимательно его изучал!

Я забыла как дышать. Неужели всё же что-то почувствовал…

Я уставилась на него во все глаза.

Проходящая мимо София озадаченно на меня покосилась.

В конце концов он поднес бутерброд ко рту, но снова же не для того, чтобы откусить, а чтобы понюхать!

Его ноздри едва заметно дрогнули и он резко повернулся и посмотрел на меня.

У меня йокнуло сердце. Глаза расширились. Я с трудом сдержала «ой!»

Наши взгляды встретились, и я почувствовала, что краснею — начиная с шеи и до корней волос. Кончики ушей, так и вовсе, словно бы вдруг превратились в факелы.

Его серые глаза смотрели прямо на меня, внимательно, пронзительно, словно он видел меня насквозь. В них мелькнуло что-то… Подозрение?..

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

Я судорожно сглотнула и попыталась изобразить невинное выражение лица, но тряпка выскользнула из моих внезапно ставших влажными ладоней и шлёпнулась на пол. Я нагнулась за ней, благодарная за возможность спрятать пылающее лицо, но… вот беда, навечно остаться под прилавком я не могла, пришлось выпрямиться.

Карающий клинок всё ещё смотрел на меня.

Я снова сглотнула.

Наконец, не разрывая зрительного контакта, он медленно откусил от бутерброда ма-ааленький кусочек. И принялся жевать — задумчиво, не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда. Мне стало не по себе. Я поспешно отвернулась, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает мне спину.

Кстати, о прижигает!

Печи не ждут, и тесто для вечерней партии багетов само себя не замесит. И нет, вовсе я не сбегала, просто у меня работа! Работа, которую кроме меня никто не сделает! И потому я отправилась её выполнять — забросила тряпку под стойку и, напустив на себя занятой вид, направилась к двери в пекарню. Шла я старательно чеканя каждый шаг — не хватало ещё споткнуться. На пороге я не выдержала и обернулась. Этот… слов нет! всё ещё пялился на меня и улыбался!..

Да он издевается надо мной! Или просто потешается?..

«А-аа! — мысленно отмахнулась я. — Хрен редьки не слаще»

Поспешно юркнув за дверь, я прислонилась к ней спиной и… шумно выдохнула.

Сердце колотилось как бешеное. Ладони были влажными, а в животе порхали целые стаи бабочек.

Отбрасывая бриллиантовые блики сахарной глазури с пышных кренделей, пробивавшиеся сквозь кружевные занавески солнечные лучи золотили корочки свежих бутербродов с ветчиной и сыром и подчёркивали нежную румяность профитролей, из которых едва заметно выглядывал сливочный и творожный крем.

В центре стола окруженные семью чашками на блюдцах поблескивали три белоснежных заварничка — с травяным, классическим черным и цветочным чаем.

Смешиваясь с ароматом выпечки курившийся над чашками и заварничками пар создавал обманчивое ощущение уюта, резко контрастирующего с царившим за столом напряжением.

Мэр откусил от бутерброда и, блаженно прикрыв глаза, протянул: — М-ммм…

Шериф и карающий клинок последовали его примеру, причём во всем, начиная от вкушения кусочка бутерброда до блаженного выражения на лице и тихого: «м-ммм»

Оскорбленные их «вызывающе-неприличным» поведением Титтл и Паддл фыркнули.

— Прошу прощения, — тут же повинился перед ними «зачинщик безобразия» и замолчал, в раздумье уставившись на свой бутерброд. — Хммм… — через пару-тройку секунд криво усмехнулся он. — Порой вроде и знаешь, что хочешь сказать… — задумчиво продолжил он, — а вот как это сказать?.. — он снова хмыкнул. — Эдит, Марта, я... — начал он и запнулся, — мы все потрясены случившимся.

Посмотревшая на него было Эдит отвернулась к окну. Марта презрительно поджала губы.

Мэр отложил бутерброд.

— Я понимаю, что это несоизмеримые вещи, — он помолчал, подбирая слова. — То, что чувствуете вы, и я. Это разные вещи. Ваша потеря во много раз болезненней и глубже. Вы были подругами с детства. Эдит Лаванда была почти как сестра.

Эдит кивнула, комкая в руках платок. Её взгляд на мгновение скользнул по тарелке с выпечкой, но тут же вернулся к рукам. — Да, она была мне как сестра.

Марта подозрительно сощурилась.

Титтл и Паддл сидели с каменными лицами и плотно сжатыми губами, всем своим видом демонстрируя непреклонность. Точнее, почти каменными — их ноздри трепетали против их воли, улавливая вызывающие у них обильное слюнотечение ароматы, а глаза неотрывно следили за тем, как шериф и столичная шишка уплетают за обе щеки божественно аппетитные бутерброды.

— Поэтому, если вы вдруг не готовы ответить на наши вопросы сейчас, — продолжал меж тем мэр, — мы поймем. Если вам нужно время на... — он сделал неопределённый жест рукой, — на то, чтобы погоревать, прийти в себя от потрясения, этот разговор подождет...

Он взял чашку с чаем, но не стал пить, просто держал её в руках.

— Так ведь, шериф?

Конрад Вестерн с сожалением отрицательно покачал головой.

— Мы не можем ждать. Преступник может уйти, — проговорил он, откусывая от своего бутерброда ещё кусочек. Хлебная корочка хрустнула так аппетитно, что подозрительно щурящаяся на него Марта непроизвольно сглотнула, и дабы скрыть это закашлялась.

— Чаю? — тут же заботливо предложил молчавший до сих пор герцог.

Марта подняла глаза и замерла…

Ей протягивал чашку никто иной, как сам Карающий клинок Императора!

Уже одного этого было достаточно, чтобы она не смогла ему отказать в такой малости, как принять из его рук предложенный им напиток, но… он же ещё с этими своими совершенными аристократическими чертами и пронзительными серыми глазами, в которых словно бы застыли перед бурей грозовые тучи, был просто неотразим! А то, как элегантно он положил рядом с её чашкой салфетку и пододвинул тарелочку с бутербродами — не настаивая, просто оставляя в пределах досягаемости — было просто а-ах! Против такой учтивости от ТАКОГО мужчины она устоять не смогла.

— Я... — Марта почувствовала, как щёки её заливает предательский румянец, вдруг ощутив себя нескладной девчонкой. Слова застряли в горле, и рука её сама собой потянулась к протянутой чашке. Их пальцы на мгновение соприкоснулись и её, словно током прошибло.

— Б-благодарю, ваша светлость, — пробормотала она, опуская глаза и молясь, чтобы остальные не заметили, как она зарделась и расцвела, словно маков цвет.

Мольбы, само собой, не помогли. Паддл и Титтл неодобрительно поджали губы, а вот шерифу не повезло больше — у него кусок бутерброда застрял в горле.

— Кхры-кхры-х, простите! — откашлявшись, извинился он. — Возможно, Лаванда кого-то или чего-то опасалась?

— Опасалась? — растерянно заморгав, переспросила Эдит. — Нет, вро-оде...

— Вроде?.. — уточнил герцог, беря профитроль и надкусывая его. — Прошу прощения, — промокнул он салфеткой губы, на которых остался крем.

Марта судорожно сглотнула и дабы скрыть это схватила со стоявшего рядом с ней блюда бутерброд.

Титтл не преминула ей тут же сварливо напомнить:

— Мы здесь не для того, чтобы есть!

Но было уже поздно. Марта уже вкусила хлеба «примирения», и по её телу разлилось умиротворение. Спало напряжение. Разгладилась морщинка между бровями. Плечи расслабились. Дыхание стало ровнее и спокойнее. Бьющий в глаз лучик солнца перестал слепить, а скрип стульев и шум торгового зала — раздражать.

Не говоря уже о том, что свежий хлеб с хрустящей корочкой, нежное масло, тонкий ломтик ветчины и сыра — это по-настоящему вкусно.

Марта не удержалась, откусила ещё кусочек и озадаченно поинтересовалась:

— А почему бы и нет? Они же едят, — кивнула она на мужчин, значит и мы не отравимся.

Титтл и Паддл уставились на неё так, словно у неё внезапно выросла вторая голова.

— Марта! — возмущённо прошипела Титтл. — Ты что, забыла, зачем мы здесь? Мы пришли требовать справедливости, а не... не... чаёвничать с этими… покрывателями убийцы!

— Это вопрос принципа! — поддержала её Паддл, грозно размахивая поднятым кверху кулаком. — Мы не можем принимать угощение от тех, кто...

Она осеклась, заметив периферийным зрением движение…

Воспользовавшись тем, что на неё никто не смотрит, Эдит, которая ничего не ела с того самого момента, как узнала о смерти подруги, и которой всегда хотелось есть, когда она нервничала — молниеносным движением схватила ближайший к ней бутерброд и запихнула его целиком в рот! Типа, какой-такой бутерброд? Не было никакого бутерброда!

— Эдит?! И ты-ыыы?!! — взвизгнула возмущенная Паддл. — Уж от кого-кого, а от тебя я такого не ожидала!

Застуканная на «горячем» «преступница» уставилась на неё с вытаращенными от испуга глазами и раздувшимися как у хомяка щеками.

— Как ты могла?! — вторила Паддл не менее возмущенная Титтл.

Пытаясь протолкнуть огромный кусок бутерброда через горло, Эдит судорожно сглотнула. Щёки её пылали, глаза, в которых, то ли из-за того, что она явно давилась, то ли от стыда, выступили слёзы — метались от Титтл к Паддл.

— Мммфф… — промычала она.

— Эдит, всё в порядке, просто жуй, — мягко посоветовал Ройс, пододвигая к ней чашку с цветочным чаем. — И не обращай ни на кого внимания, — последнюю фразу он произнес с нажимом, укоризненно при этом глядя на Титтл и Паддл.

Скандалистки фыркнули, мол, ты нам не указ, но промолчали.

Эдит благодарно кивнула и, обхватив обеими руками чашку, тут же поднесла её к губам, сделала несколько больших глотков и только после этого смогла наконец проглотить ставший ей поперек горла, как в прямом, так и переносном смысле, бутерброд.

— Простите, — прошептала она, утирая слёзы. — Я просто... Просто, когда я нервничаю, мне всегда хочется есть. А я ничего не ела с тех пор, как... — Голос её дрогнул.

Марта протянула руку и сжала её ладонь.

— Вот! Видите, до чего вы довели бедную женщину! — тут же вскинулась Титтл, найдя новый повод для обвинений. — Она от горя и страха есть не может, а вы преступницу покрываете!

Карающий клинок резко поставил чашку на блюдце, от чего та пронзительно громко звякнула, привлекая тем самым к нему внимание.

— Уважаемая, — голос его был спокоен, но так холоден и грозен, что за столом всех без исключения пробил озноб, — позвольте напомнить вам основы имперского законодательства, — нарочито медленно перевел он взгляд на Титтл. — Например, статья 4 кодекса Клинков гласит о том, что обвинение должностного лица в укрывательстве преступников без предоставления доказательств квалифицируется как навет, который, в свою очередь, может быть квалифицирован как заведомое введение органов правоохранения в заблуждение и препятствие правосудию, — он сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе подобно топору, занесенному над головой приговоренного к смерти. Титтл побледнела, рот её приоткрылся и некрасиво исказился в немом несогласии. Пальцы, сжимавшие платок, задрожали. — А это уже, — чуть наклонившись вперёд и понизив голос, продолжил он, — преступление, караемое не тюремным заключением на срок от трёх лет, а каторжными работами — от пяти.

Эдит ахнула. Марта покачнулась, хватаясь за край стола. Титтл прямо у всех на глазах вдруг словно бы уменьшилась в размерах.

— Это я к тому, — поспешил «успокоить» их герцог, — что я бы на вашем месте прежде, чем публично обвинять представителей высших выборных должностей города, в котором вы живете и планируете, как я понимаю, жить дальше, и, тем более, — тут его голос стал совсем ледяным, — доверенное лицо Императора страны, в которой вы живете и планируете жить дальше — озаботился бы доказательствами! — на этих словах его спокойный, вопрошающий взгляд соскользнув с Титтл, прошелся сначала по Паддл, затем по Марте и Эдит, и снова вернулся к Титтл. — Ну и… — скорее оскалился, чем усмехнулся он, — у вас есть доказательства? И вы можете их предъявить?

Стальные глаза карающего клинка буквально пригвоздили Титтл к стулу, и под этим пронизывающим насквозь взглядом скандалистка растерялась — питавший её уверенность боевой запал угас, и на месте грозной обвинительницы осталась лишь испуганная женщина, внезапно осознавшая, с кем именно она имеет дело. Подобно выброшенной на берег рыбе она несколько раз открыла и закрыла рот.

Паддл, по которой взгляд карающего клинка скользнул лишь мимолетом, даже подпрыгнула от негодования. Как смеет этот напыщенный столичный павлин их запугивать! Ох она ему сейчас!.. Решительно взяв дело в свои руки, она бахнула кулаком по столу — чашки жалобно звякнули — и возмущённо выпалила:

— А что тут доказывать?! — презрительно фыркнув, вопросила она, вскидывая подбородок и сверля герцога воинственным взглядом. — Всё и так видно невооружённым глазом! — она воздела руки к потолку, словно призывая небеса в свидетели. — Всем нам и всему городу! — Паддл обвела присутствующих указательным пальцем, останавливаясь на каждом и ища поддержку, но натыкаясь лишь на потупленные взгляды подруг. Это только сильнее её распалило. — Вы все тут заодно! — она снова стукнула по столу, на этот раз ладонью. — Заодно с преступницей! — её лицо покраснело от праведного гнева, а голос сорвался на визг. — Чаи распиваете, — она ткнула пальцем в сторону заварничков, — бутербродами заедаете! — теперь досталось и тарелке с выпечкой. — Вместо того чтобы защищать честных, — она приложила руку к груди, — скорбящих, — промокнула сухие глаза платком для пущей убедительности, — граждан нашего города!

Его сиятельство медленно, почти лениво, повернул к ней голову — движение вышло настолько размеренным и хищным, что напомнило поворот головы большой кошки, заметившей мышь. В уголках губ мелькнула тень насмешки, а брови чуть приподнялись, выдавая, что он не просто удивлен, он восхищен подобной дерзостью. В голосе его не было и тени раздражения, лишь ледяное, отстранённое спокойствие.

— Позвольте уточнить, — он сделал паузу, неспешно поднося чашку к губам и делая маленький глоток, после чего аккуратно поставил её на блюдце с тихим звоном фарфора. Его пальцы, длинные и изящные, на мгновение задержались на ручке, постукивая по ней в задумчивом ритме. — Я спрашивал не об этих... — он сделал неопределённый жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — «доказательствах», — само слово он произнёс с такой иронией, что оно прозвучало почти оскорбительно. — И не о ваших, — взгляд стальных глаз скользнул по лицу Паддл, заставив её невольно поёжиться, — подозрениях или... эмоциях.

Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок и положив руки на стол — поза выдавала полный контроль над ситуацией.

— Я спрашивал о доказательствах вины владелицы этого заведения. — Он чуть наклонил голову, и в этом жесте читался вызов. — У вас они есть?

Паддл на миг растерялась, её рот приоткрылся, а глаза забегали по лицам присутствующих, словно ища подсказку. Она нервно облизнула губы и теребя край скатерти, неуверенно начала:

— Она… — голос дрогнул, и Паддл прочистила горло, — она появилась — и начались беды! — воодушевившись собственными словами, она выпрямилась и ткнула пальцем в сторону окна. — Этого мало? Волна! — её руки взметнулись вверх, изображая высоту воды. — Земля тряслась! — она даже привстала со стула и топнула ногой для пущей убедительности. — А до неё... — Паддл перевела дыхание и, наклонившись вперёд, прошипела: — пока ОНА не появилась, — каждое слово она подчёркивала ударом указательного пальца по столу, — НИКОГДА ТАКОГО НЕ БЫЛО!

— Уважаемая, вы повторяетесь, — герцог устало потёр переносицу двумя пальцами, затем сплёл руки перед собой и чуть наклонил голову, словно объясняя что-то непонятливому ребёнку. — Мы уже обсудили это и пришли к выводу, что беды-то как раз и не случилось, — он пожал плечами и развел руками, — её кто-то остановил. И этим кто-то, — уголок его рта дёрнулся в ироничной улыбке, — следуя вашей логике, тоже вполне может быть Аннет?.. — Он откинулся на спинку стула и, барабаня пальцами по подлокотнику, добавил: — Ведь пока она не появилась, НИКОГДА ТАКОГО НЕ БЫЛО.

— Вот, вот опять! — Паддл снова аж подскочила на месте, её лицо пошло красными пятнами от возмущения. — Вы защищаете её, а она... — она замахала руками, словно пытаясь ухватить ускользающие слова, затем сжала кулаки и, тяжело дыша, выпалила: — Она… она проклята! — её голос сорвался на визг. — Все беды от неё! — Паддл обвела всех обвиняющим взглядом, её подбородок воинственно выпятился вперёд. — Разве это не доказательство?!

Карающих клинок отрицательно покачал головой.

— Нет, — произнес он с мягкой, терпеливой, почти сочувственной снисходительностью. — Это ваше личное предвзятое мнение, — продолжил он, постукивая пальцами по столу, — которое, учитывая то, как активно вы на нем настаиваете, это я о подстрекательстве к беспорядкам, подобно тому, который вы устроили сегодня, — приподняв вверх указательный палец, «любезно» объяснил он, — может быть квалифицировано не только как публичное распространение порочащих честь и достоинство гражданина заведомо ложных сведений, — пронзительный взгляд его стальных глаз вперился в округлившиеся глаза собеседницы, — но и как призывы к массовым беспорядкам и разжиганию социальной розни. Шериф, — повернул он голову в сторону последнего, — сколько это лет исправительных работ? Три? Пять?

— Без прочих отягчающих обстоятельств от трех до пяти, — с готовностью подсказали ему.

Паддл фыркнула.

— Кем квалифицировано, ими? — презрительно кивнув на шерифа и мэра, поинтересовалась она.

— Нет, мной. Точнее, данной мне Императором властью, — столь вежливо, что почти извиняясь, ответил ей карающий клинок Императора. — Я могу и обвинить, — он положил правую руку на стол, — и приговорить, — рядом легла левая, — и привести приговор к исполнению, — сплетя пальцы в замок, он чуть наклонился вперёд. — И поверьте мне, столь высокое доверие я получил не за красивые глаза, — уголок его рта дёрнулся в хищной усмешке, — а потому что Его Императорское Величество знает — я никогда не подниму меч правосудия против невиновного, и не оставлю безнаказанным ВИНОВНОГО! — Произнося последнее слово, он впился в Паддл столь многообещающе-угрожающим взглядом, что она сначала вжалась в стул — лицо её побелело, руки судорожно вцепились в край стола — затем, не выдержав напряжения, вскочила и истерически выкрикнула:

— Но это не я! Почему сразу я?! Не я это устроила!

Брови карающего клинка Императора взлетели вверх, голова чуть откинулась назад, рот приоткрылся в театральном изумлении.

— Не вы? — он выдохнул это с такой наигранной растерянностью, что шериф и мэр даже рот рукой прикрыли, дабы скрыть улыбку. — Хммм… — приложил он палец к подбородку и подозрительно нахмурился, мол, а не разводите ли вы меня? — А кто же тогда? Она? — перевел он взгляд на Эдит и ткнул в неё указательным пальцем.

Эдит, глаза которой округлились от ужаса, отрицательно замотала головой.

— Нет? — уточнил догадливый герцог и тут же нашел новую обвиняемую. — Может она? — теперь его палец, словно дуло пистолета, нацелился на Марту.

«Новая обвиняемая» так энергично отрицательно замотала головой, что герцог всерьёз обеспокоился, как бы она не свернула себе шею.

— Тоже нет! — драматично всплеснул он руками, мол, ну что ты будешь делать? Не везет мне и все! — Тогда, может вы? — резко повернулся он к Титтл и вперил в неё нарочито испытующий взгляд столь же нарочито подозрительно суженных глаз.

— Не-ээт! — сорвавшимся на визг голосом, открестилась и эта его обвиняемая тоже.

— И опять нет! — снова всплеснув руками, театрально воскликнул он и… сделал вывод: — Другими словами, это было просто стихийное единомыслие, совершенно случайно перешедшее в самосуд, беспорядки и порчу имущества?..

Подтверждая его «догадку», четыре головы подобно болванчикам, часто закивали.

Сокрушенно покачав головой, карающий клинок в ответ на это тяжело вздохнул, мол, ну вот, что, что вы со мной делаете? Я не хотел, но такова жизнь…

— Ох, дамы… — продолжая покачивать головой, выдохнул он, — в таком случае, вы все арестованы.

Глаза всех четырех женщин расширились, лица побледнели, рты приоткрылись… Затем они переглянулись между собой и все одновременно — кто возмущенно, кто испуганно, кто недоуменно заголосили:

— Но!.. Почему?! Как так? На каком основании? Мы же не виноваты!

— Как не виноваты, виноваты! — не согласился с ними карающий клинок Императора и объяснил: — Самосуд был? Был. Беспорядки были? Были. Порча имущества была? Была. Вы сами только что это подтвердили. Простите дамы, но случайное нарушение закона, всё равно остается нарушением закона и карается либо штрафом, либо ограничением свободы. — Вот, если бы кто-то воспользовался вашей наивностью и, злоупотребив вашим доверием, ввел вас в заблуждение…

— Но так и было! — перебила его Марта. — Мы не знали, что…

— Молчи, дура! — бросив на неё яростный взгляд, прошипела Паддл.

— Молчи?! Вот ты и молчи! — возмутилась Марта — А у меня дети и у Эдит тоже! Ваше Сиятельство, — начала объяснять она, — мы не хотели ничего плохого! Мы просто хотели справедливости! Да и бедняжка Каспар, — голос её дрогнул, — тоже ничего плохого не хотел, он просто страдает! Не наказывайте его! — она всхлипнула и промокнула глаза платком.

Дэмиан Эйрхарт чуть приподнял бровь и посмотрел сначала на мэра, затем на шерифа. Те ответили ему понимающими взглядами.

— Горе затуманило ему разум, да и нам тоже... — не замечая этих их переглядываний, продолжала меж тем Марта. — Мы все любили Лаванду, она была как солнышко! Наше солнышко! А эта чужачка… она заняла её место! И Лаванду убили в её саду! А это подозрительно! Разве нет? Мы просто хотели справедливости! Не наказывайте нас! И Каспара тоже не наказывайте, он и так уже наказан… судьбой! — она снова всхлипнула.

Карающий клинок медленно кивнул, лицо его смягчилось.

— Понимаю, — произнёс он тихо. — Горе — плохой советчик, оно действительно затуманивает разум. И хотя... — он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих женщин, — закон есть закон, я… — он откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу, — я готов проявить снисхождение, но...

— Но?.. — вцепившись в его последнюю фразу как в спасительную соломинку, подавшись вперед всем своим корпусом, с надеждой подхватили Марта и Эдит.

— Но от вас потребуется полное содействие следствию, — не отрывая от них внимательного взгляда, вкрадчиво продолжил он. — Я говорю о настоящем расследовании смерти вашей подруги. Вы ведь хотите справедливости для Лаванды, не так ли?

Эдит и Марта дружно кивнули.

— И мы тоже, — кивнул он. — Поверьте мне. Как поверьте мне и в том, что справедливость — это не скандал в пекарне, не разбросанные по полу круасаны и уж точно не поиск козла отпущения, а тихая, кропотливая работа, которая опирается не на эмоции, а на факты, улики и показания свидетелей. Это помощь шерифу. Я хочу, чтобы вы рассказали ему всё, — кивнул он в сторону последнего, — всё, что знаете о Лаванде, о её настроении в последние дни, о её отношениях с мужем и с остальными. Ссорилась ли она с кем-то, обижалась ли на кого. Показалось ли вам что-то странным. Помогите нам найти того, у кого были истинные, а не надуманные мотивы желать ей смерти. Помогите нам найти того, кто действительно отнял у неё жизнь! Помогите правосудию, и правосудие, в свою очередь, отнесётся к вам снисходительно. Ну и?.. — на сей раз он скользнул взглядом по всем четверым. — Устраивает вас такая сделка? Согласны ли вы помочь правосудию?

— Да, конечно! — с готовностью закивали Марта и Эдит.

Явно неодобряющие подобное, подобострастное по их мнению, поведение соратниц Титтл и Паддл засопели — первая тихо, вторая демонстративно громко. Что, впрочем, никак не повлияло на дальнейший ход беседы — на них никто не обратил внимания.

— Тогда, если вы не против, приступим? — вопросительно посмотрев на Марту и Эдит, предложил шериф, придвигая к себе блокнот и доставая из нагрудного кармана карандаш.

Обе женщины снова кивнули и он продолжил:

— Как упомянул ранее, герцог Эйрхарт, нам важно понять, что происходило с Лавандой накануне её смерти. Любая мелочь может быть важна. Эдит, вы были её самой близкой подругой, поэтому начнем с вас.

Бросив на него затравленный взгляд Эдит нервно сглотнула и снова принялась комкать в руках платок. Губы её задрожали.

В этот момент Ивко, который, стараясь не упустить ни одного слова, всё это время крутился неподалёку — либо протирая по десятому разу чистые столики, либо занимаясь другими столь же «неотложными и важными делами», подошёл с подносом, на котором дымились пять чайничков.

— Ваши уже наверное остыли, — выставляя «новые» и забирая «старые», с самым невинным видом объяснил ну очень-очень заботливый и услужливый он. — И вот ещё, — поставил он на стол вазочку с пряниками, — просто обалденные! Зуб даю!

Марта потянула носом и тут же схватила один из пряников.

— О! Имбирно-коричные! Мои любимые! — радостно воскликнула она и закинула один из пряников целиком себе в рот. — У-уум! — зажмурившись, томно протянула она.

— Вы разрешите за вами поухаживать? — обратившись к Эдит галантно предложил карающий клинок. — Горячий напиток порой помогает... собраться с мыслями.

— Да, пожалуйста, — продолжая комкать платок, благодарно кивнула она.

— И мне, пожалуйста, — заведя несуществующую прядь за ухо, тут же подвинула к нему свою чашку и Марта тоже. Щеки её заливал румянец. Ресницы трепетали. Пухленькие пальчики слегка подрагивали. Что же до глаз, то ими она даже не стреляла, а метала огненные залпы…

Попав под бомбардировку которых Дэмиан Эйрхарт даже растерялся — многолетняя служба императору ко многому его подготовила, но вот как реагировать в данной конкретной ситуации он не знал. Слишком уж хрупким было установившееся взаимопонимание, чтобы допустить реакцию, которая пустит его под откос.

Будь эта беседа «тет-а-тетом», в зависимости от обстоятельств он либо проигнорировал бы авансы свидетельницы, либо подыграл, но в присутствии ещё трех женщин, одна из которых горюет, а две другие только и ждут повода, чтобы устроить новый скандал, и первый, и второй вариант казались ему рискованными. Игнор — мог обидеть столь откровенно кокетничающую с ним свидетельницу, а флирт с ней — оскорбить остальных трех.

— И мне! — громко звякнув перед его носом чашкой, сама того, не осознавая, пришла ему на помощь Титтл.

Все без исключения за столом уставились на неё удивленно. Но сама она заметила только уставившуюся на неё Паддл.

— Ну что ты на меня так смотришь? Это всего лишь чай! — воинственно вздёрнула она подбородок.

— Угу, всего лишь чай, — подтвердил карающий клинок и принялся разливать «всего лишь чай» по чашкам.

Эдит взяла ту, что предназначалась ей, но пить не стала, просто обхватила её руками. Взгляд её затуманился, устремившись куда-то за окно.

— Не торопитесь, — максимально мягким голосом посоветовал шериф. — Просто начните с того, что помните. Что-то необычное в поведении? Может, Лаванда была расстроена или, наоборот, слишком весела?

Эдит сделала маленький глоток чая, поморщилась от горячего, и прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

— Н-нет, — не поднимая глаз от чашки, отрицательно покачала она головой. — Вроде ничего особенного. Все вроде, как обычно, — сделав еще один глоток, добавила она.

— А как обычно — это как? — вкрадчиво уточнил карающий клинок.

Эдит вскинула на него испуганные глаза и тут же снова опустила их в чашку.

Горевшая желанием быть постоянно в центре внимания предмета своего обожания, Марта, подвинула к ней вазочку с пряниками.

— Съешь сладенького! — посоветовала она подруге, а всем остальным с важным видом объяснила: — Сладенькое и для памяти хорошо и при стрессе помогает.

Эдит кивнула и потянулась за пряником и вдруг замерла… Пальцы её дрогнули, глаза расширились.

— Что? Что такое? — мгновенно насторожился шериф. — Вы что-то вспомнили?

Эдит судорожно сглотнула, её взгляд заметался между присутствующими.

— Я... я просто... — голос её сорвался на шёпот. — Лаванда жаловалась… хотя нет, это… — она осеклась и испуганно посмотрела сначала на шерифа, затем на герцога, — вряд ли может иметь отношение к её смерти.

— Позвольте это нам решать, — мягко заметил шериф.

— Да, нет, — отрицательно покачала она головой. — Это глупо.

— И всё же? — продолжил настаивать шериф.

Взгляд Эдит снова переместился на пряники и завис…

В глазах её читалась мучительная борьба. Несколько раз она открывала рот, но так и не произнеся ни звука, снова закрывала его.

— Да съешь ты уже его! — неправильно поняв её взгляд, Марта схватила пряник и, улучив момент, буквально всунула ей его в очередной раз раскрытый рот. — Говорю же, сладенькое при стрессе — хорошо!

Выпучив глаза, Эдит издала возмущенный писк, но… толку? Пряник-то уже был у неё во рту. А потому выбор её был неширок — или жевать, или плеваться. Второе она, само собой разумеется, позволить себе не могла, оставалось первое, то есть, жевать.

Что она и сделала, одарив подругу отнюдь не благодарным взглядом униженного человека. Взгляд, впрочем, довольно скоро изменился…

Как и её осанка — плечи расправились, подбородок приподнялся, из глаз исчезла затравленность и неуверенность.

— Она, Лаванда, я имею в виду, нашла у себя дома чужую обертку от пряников и это её расстроило, — с удивившим всех и, прежде всего саму её, вызовом в голосе сообщила она, как только прожевала.

Меж тем…

Титтл, пользуясь тем, что всё внимание сосредоточенно на вдруг ставшей уверенной в себе Эдит, молниеносным движением стащила пряник и, прикрыв чашкой рот, принялась его жевать.

— Чужую? В смысле, не из её пекарни? — уточнил шериф.

— Говорю ж глупо, — усмехнувшись, ответила ему Эдит. — Не для Лаванды. Она как раз имела полное право расстроиться. Я бы, на её месте, тоже и расстроилась, и обиделась бы.

— Вот! — взвизгнула Паддл так громко и пронзительно, что все присутствующие подпрыгнули на своих стульях. Глаза её горели торжеством первооткрывателя. — Ещё одно доказательство вины этой… — она открыла рот, явно готовясь выдать что-то из своего богатого арсенала ругательств, но вовремя вспомнила о присутствии герцога и с трудом проглотила особо сочное словцо, — чужачки! — договорила она, ткнув указательным пальцем в служебную дверь. — Ставлю золотой, что это была её обёртка!

— Нет, не её, — отрицательно покачала головой Эдит. — Это было где-то с месяц назад, пекарня Аннет тогда ещё не открылась.

— Можно подумать это могло помешать ей кормить чужого мужа своими пряниками! — решительно возразила ей Титтл, которая как раз успела дожевать пряник. — И-иии… — протянула она, широко раскрыв загоревшиеся осознанием снизошедшего на неё откровения глаза. — Так это же всё объясняет! — «выстрелила» она в потолок указательным пальцем. — Мы таки были правы! — явно наслаждаясь в высшей степени догадливой собой, провозгласила она с видом полководца, только что выигравшего решающее сражение и… взяв театральную паузу, замолчала.

Поняв к чему она клонит мужская половина стола дружно закатила глаза. Менее сообразительная женская половина уставилась на «просветленную» в ожидании продолжении.

— Что? Что объясняет? — чуть ли не дрожа от нетерпения уточнила Паддл, поддавшись при этом всем корпусом вперед — видно для того, что лучше слышать, а то ж, не дай боги, пропустит хоть слово.

Смакуя момент своего почти божественного величия, Титтл выдержала ещё пару секунд, и только затем снизошла к ожидавшим её разъяснений простым смертным…

— Лаванда хотела сравнить обертки! Вот, что привело её сюда в ту трагическую ночь! А проклятая ведьма застала её и УБИЛА! Вот! — преисполненная значимости, прям таки распирающей её изнутри, она со всей силы хлопнула ладонью по столу.

Мэр, шериф и карающий клинок, не сговариваюсь, прыснули смехом:

— Убийство из-за обертки от пряников? Хейзел, вы себя слышите? — «участливо» поинтересовался шериф.

«Просветленная и решительная» растерялась лишь на секунду.

— Ну или просто застала и убила! Не из-за пряников, а просто потому что хотела избавиться от конкурентки! — подкорректировала она свою версию.

— Вот-вот! — поддержала её Паддл. — Такой удобный случай! Конкурентка сама к ней пришла! Разве можно было его упустить?!

— То есть, вы бы не упустили? — поинтересовался карающий клинок императора.

— Я? — захлопала глазами Паддл. — А причем тут я?!

— Не причем, — усмехнулись ей в ответ. — Просто предположил? А что? Вам можно, а больше никому нельзя… предполагать? Ладно, — тон его посерьезнел. — Посмеялись и хватит. А теперь давайте говорить серьезно. Ведьму, как вы её называете, мы исключили из подозреваемых потому, что обнаруженный нами остаточный след ауры на орудии убийства принадлежал не ей. Собственно, по этой же причине мы исключили из подозреваемых и вас тоже…

Марта и Эдит открыли от удивления рот.

Титтл и Паддл подскочили со своих мест.

— Нас?! — возмущенно выдохнули они. — Да, как вы?..

— А-аа как и вы, — пожал плечами герцог, — мы просто предположили. Как я уже и сказал выше, нам ведь тоже можно, не так ли? — усмехнувшись, риторически вопросил он и, посчитав, что на сим тема закрыта, предложил: — А теперь вернемся к обертке. Вы сказали, что, найдя обертку, Лаванда расстроилась. И на этом всё закончилось? Или она потребовала у мужа объяснений? — уточнил он, переведя взгляд на Эдит.

— Да, — кивнула она, — потребовала, а он не стал ничего объяснять. И это расстроило её ещё больше.

— Понятное дело, — фыркнула Паддл. — Это же всего лишь обертка! Он деловой человек, он много ездит по делам! Мало ли, где он мог купить пряники! В том же Грейхольме на ярмарке, например!

— В Грейхольме? — выгнув правую бровь, зацепился за её слова мэр. — Каспар тоже был на ярмарке?

— Бы-ыл. А что в этом такого? — удивилась Паддл. Впрочем, её тут же осенило: — А-аааа, вас волнует, как он посмел отбыть из города без вашего на то разрешения, господин мэр! Да будет вам известно, господин мэр, что и я тоже посмела! И я тоже была в Грейхольме на ярмарке!

— Вместе с ним? И поэтому знаете, откуда обертка? — тут же подсуетился со своими, на первый взгляд, совершенно безобидными вопросами шериф.

И, возможно, такими бы они и остались, если бы он не посмотрел на в высшей степени сообразительную Титтл многозначительно округлившимися глазами, мол, вы понимаете, что это значит?!

О-ооо! Конечно же она понимала. Кто-кто, а ОНА ВСЁ ПОНИМАЛА.

— Эсме-э?! Ты-ы и Каспар?.. — потрясенно уставившись на подругу выдохнула она, схватившись при этом за сердце.

Бедняжка Марта при этом её предположении чуть не подавилась пряником, ещё большая бедняжка Эдит — подавилась и закашлялась. Мэр мягко похлопал её по спине, решительную и в высшей степени сообразительную Титтл осенила очередная догадка:

— Так вот почему ты меня с собой не позвала! — трагически прошептала она, обманутая и преданная лучшей подругой!

Семидесяти-четырехлетняя Паддл так офигела от выдвинутого ей обвинения, что даже растерялась — оно ей льстит или все же оскорбляет?.. Учитывая, что Старбриджу ещё и сорока не было, и при этом он был богат, красив и, что немаловажно, вот уже два дня как свободен, дилемма была ещё та! Потому ответила она не сразу, а с задержкой в несколько секунд.

— Я и Каспар?! — Лицо её приобрело чуть ли не пурпурный оттенок. — Хейзел, да как ты можешь?! — старательно изображая праведный гнев, возмутилась она. — Я… я… я его просто случайно увидела! СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО!

— Вы увидели, как он покупал пряники? — с самым серьёзным видом уточнил мэр. И только боги знают, чего ему стоило, сдержаться и не заржать.

— Какие, мать вашу, пряники! — Паддл все же не выдержала и взорвалась воплем. — Он там с этими… как их, ну те которые дороги чинят, был!

— Старбридж их вам представил? — отхлебнув из своей чашки, невозмутимо уточнил шериф.

— Представил? — оторопело переспросила она. — Меня? Да с чего вы?.. Да, что вы ко мне пристали! Я не сказала, что мы виделись с ним! Я сказала, что я его видела! ИЗДАЛИ!!!

— А-ааа! Вот оно что… Прошу прощения, просто вы так уверенно сказали о чиновниках из дорожного управления, что я подумал…

— Ты не один, — спрятав ухмылку в чашке, поддержал его мэр. — Я тоже.

— И я, — привлекая к себе внимание, поднял вверх руку карающий клинок. — Кстати, об этом… — типа он вот только что об этом задумался, и надо же — у него не сошелся дебет с кредитом! — А как вы поняли, что это были сотрудники именно дорожной службы, а не какой-нибудь другой?

— Вот именно, как?! — подозрительно сузив глаза, поддакнула решительно настроенная Титтл — решительно настроенная на то, чтобы вывести коварную обманщицу, предательницу и соблазнительницу на чистую воду.

— Пытаетесь меня подловить? — скользнув насмешливым взглядом по мэру, шерифу и герцогу, фыркнула Паддл. — Не надейтесь, не получится! Я знаю, что это была за служба, потому что я их уже видела! И ты, Хейзел, тоже! Тоже их видела! На Змеином перевале помнишь? Мы под вечер за подлунным мхом пошли…

— Тссс, — шикнула на неё Титтл. — Говори потише. Сюрприз же испортишь!

Трое мужчин переглянулись между собой и нахмурились.

— Сюрприз? — с явной настороженностью в голосе уточнил шериф.

— Оо! Не берите в голову! — отмахнулась Титтл. — Это… так, женские дела!

— Женские дела? — мэр отставил чашку и подался вперёд. — На Змеином перевале?

— В сумерках? — подхватил карающий клинок Императора.

— В компании чиновников из Грейхольма? — продолжил шериф.

— Звучит… интригующе, — захлопнув ловушку, резюмировал мнение всех троих мэр.

Все трое при этом вопросительно уставились на Титтл…

Которой под перекрестным огнем их пронизывающих насквозь взглядов изменила её эпохально-беспрецедентная сообразительность — не зная, что сказать, она захлопала густо накрашенными ресницами.

— О нет, нет, это не то, что вы подумали! — покраснев, как майская роза, спасая одновременно и ситуацию, и свою репутацию добропорядочной леди, торопливо замахала руками Паддл. — Это для Марты! Подарок на день рождения!

Марта удивлённо повернула голову в её сторону:

— Мой день рождения через четыре месяца?..

— Ну... так мы заранее готовимся! — выкрутилась Паддл. — Очень тщательно и заранее! Да, Хейзел?! — ткнула она подругу локтем под бок, мол, я что одна должна отдуваться, вместе же влипли! И в большей степени из-за тебя!

Титтл это понимала, ну вот беда: сколько она ни пытала свой мозг, ничего, что закрыло бы вопрос, в её обычно суперсообразительную, но почему-то не сейчас, голову не приходило. Кроме, разве что…

— Ох, ну что вы, право дело, нас старых маразматичек слушаете! — руки её теребили кружевной платочек, глаза меж тем устроили спринтерский «забег» — вправо-влево и обратно, вправо-влево и так по кругу. — Мы ж вечно что-то путаем! Старость, знаете ли, не радость! Ибо маразм, он только крепчает!

— Маразм?! — Паддл подскочила на стуле и всплеснула руками так резко, что чуть не снесла со стола вазочку с пряниками. Её лицо пошло красными пятнами от возмущения. — Это у меня-то маразм?!

— У НАС ОБОИХ! — с многозначительным нажимом процедила сквозь зубы Титтл. — Мы ОБЕ дуры старые! — для пущей убедительности и, чтобы до некоторых быстрее дошло, она даже ногой притопнула.

Ройс Грейсон, как раз делавший глоток чая, поперхнулся. Конрад Вестерн, закрыв глаза и покачав головой, прикрыл лицо растопыренными пальцами. Дэмиан Эйрхарт закатил глаза, тяжело вздохнул и честно признался:

— Не знаю, как вы господа, а я устал. Я очень рано встал, — он многозначительно посмотрел на Титтл и Паддл. — И ещё до рассвета поднялся в горы. Туда, где сегодня утром произошел обвал. Это ж, если я ничего не путаю, недалеко от Змеиного перевала? — он повернул голову к шерифу, приподняв бровь в немом вопросе.

— Ну вообще-то… собственно… именно на Змеином перевале мы и были, — извиняющимся тоном, мол, простите покорнейше, но говорю как есть, поправил его тот.

— Точнее, на том месте, где он раньше был, — не принял поправку дотошный герцог. — Потому что от Змеиного перевала, — барабаня пальцами по столу, продолжил он, — не осталось ровным счётом ничего. Только воронка глубиной метров в триста и оплавленные края разлома.

Сделав паузу, он одарил тяжелым взором сначала Титтл, потом Паддл — и та и другая под его взглядом заерзали на стуле.

— К слову, уважаемые, — он откинулся на спинку стула, голос его стал жёстче, — это не был природный катаклизм — и выброс газов, и обвал, и сход каменной лавины стали следствием нелегальной добычи эферита.

«Уважаемые» одновременно охнули, прижав руки к груди.

Карающий клинок кивнул.

— Угу, — губы его изогнулись в кривой усмешке. — А если ещё точнее, — он поднял вверх указательный палец, — жадности пока неустановленной нами группы старателей. Им, видите ли, как я это понимаю, показался маловат процент выработки с одного квадратного метра, и потому, в нарушение всех мер безопасности, они, буря вглубь пласта, начали срезать эфериты под корень.

Он резко наклонился вперёд, упершись локтями в стол. Титтл и Паддл столько же резко синхронно отклонились в обратную от него сторону.

— Закономерным итогом чего стал приведший ко всем упомянутым мной выше катаклизмам рванувший анаэробный карман.

Он снова криво усмехнулся.

— В свете чего, уважаемые, — голос его стал жестким и холодным, — любой «сюрприз», к которому имеют отношение некие таинственные личности и Змеиный перевал, автоматически перестаёт быть маразмом старых дур, которые несут всякую чушь!

Он выдержал многозначительную драматическую паузу, во время которой было слышно лишь тяжёлое, прерывистое дыхание упомянутых «старых дур».

— И становится покрытием преступников… — ещё одна пауза, от которой не только у Титтл и Паддл свело желудок, но и у Марты и Эдит — зная, что они сейчас услышат, обе тихо охнули. И всё равно следующие слова застали их врасплох: — Покрытием преступников, действия которых исключительно и только чудом не привели к многочисленным человеческим жертвам жителей ВАШЕГО города!

— Ох! — выдохнули они в унисон, но на сей раз уже громко.

Что же до Паддл и Титтл, то эти две ахнули и дружно схватились за сердце.

— Ну и?.. — положив обе ладони на стол, карающий клинок Императора медленно поднялся со стула. Нависнув над «сердечницами», он одарил их таким взглядом, что если бы взглядом можно было испепелить, то и от первой, и второй на стульях в ту же секунду остались бы лишь горки пепла. — Что вы от меня скрываете? И кого покрываете? — поинтересовался он с той особенной интонацией размерено-спокойного голоса, от которой бросает в дрожь и стынет в жилах кровь. Вслед за чем, после небольшой паузы, вежливо добавил: — Уважаемые.

Титтл и Паддл переглянулись. Первая громко сглотнула, вторая вжалась в спинку стула, явно мечтая слиться с его деревом.

— Речь о новой дороге! — выпалила первая дрожащим голосом. Вторая, подтверждая её слова, активно закивала.

Дэмиан Эйрхарт недоуменно нахмурился.

— Между Грейхольмом и Тихой Пристанью! — объяснила Титтл. — Сейчас у нас дорога через лес, а там разбойники! — сказав это, она покосилась на шерифа и мэра, призывая их в свидетели.

— А новая дорога будет пролегать напрямую через горы и будет короче старой почти на целый день пути! — вставила Паддл.

— Представляете?! — заглядывая в глаза всем за столом по очереди, вопросила Титтл. — Представляете, какой замечательный сюрприз! Представляете, какой молодец наш Каспар! Конечно же, мы пообещали ему молчать. Это же такой сюрприз!

Паддл, подтверждая её слова, снова активно закивала.

Мужчины обменялись выразительными взглядами. Шериф усмехнулся. Мэр фыркнул. Карающий клинок Императора медленно опустился обратно на стул и расслабленно откинулся на его спинку. На лице его читалось мрачное удовлетворение, а в глазах и вовсе появился блеск хищника, взявшего след.

Искренне удивленные такой реакцией Титтл, Паддл, да и Марта с Эдит тоже, непонимающе уставились на них — они ожидали, если не аплодисментов, то, по крайней мере того, что суровый герцог смягчится, а мэр с шерифом сначала задохнутся от зависти, а затем в отчаянии со стоном уронят головы на стол — потому как такой сюрприз-подарок горожанам им ну никак не перебить!

Несколько секунд все молчали. Мужчины, наблюдая. Марта и Эдит, ожидая, что же будет дальше. Титтл и Паддл — настороженно.

Наконец тишину нарушил Ройс Грейсон.

— Ах вот оно что! Но-овая доро-ооога! — с нарочитой восторженной патетичностью протянул он. — И в самом деле, какой же Каспар — молодец! Прямая дорога в Грейхольм! Это ж… — не находя слов, он покачал головой и развел руками, — это ж… — снова не нашел он слов, чтобы дать «этому» определение.

— Очень-очень амбициозный проект, — подсказал ему карающий клинок Императора. — И очень дорогой. И, учитывая население вашего городка, исключительно филантропический[1].

— И при этом явно ж не ради славы старается, — возбужденно подхватил шериф. — Не ради признания! Все держит в секрете! Ни у кого ни медяшечки не попросил! Вот что значит — бескорыстие!

— Редкое нынче качество, — согласился мэр, задумчиво вертя в пальцах пряник. — Очень, очень редкое.

— Святой человек, — с самым торжественным выражением лица сделал окончательный вывод карающий клинок Императора. — Просто святой.

Принявшие восторженные отзывы мужчин за «чистую монету» Титтл и Паддл выпятили грудь и расправили плечи.

— Да, — дружно поддакнули Паддл и Титтл. — Наш Каспар такой, Ваше Сиятельство! Он на всё готов ради своего города!

— Полностью с вами согласен, — кивнул Сиятельство, — такой человек, как Каспар Старбридж на всё готов… ради своего города, но вот люди, которые с ним были… — он сокрушенно покачал головой. — О них после того, что случилось и того, что я узнал об их деятельности, я этого же сказать не могу.

Он сделал паузу, давая своим словам осесть в головах потенциальных свидетельниц.

Паддл и Титтл переглянулись — быстро, остро, настороженно — и первая, и вторая явно ожидали подвох.

Шериф откашлялся. Мэр сложил руки на животе и придал лицу выражение глубокой озабоченности.

Марта и Эдит — слушали и ели.

Дэмиан Эйрхарт меж тем продолжил — мягко, с философской грустью.

— Знаете, что самое обидное?.. — поинтересовался он тоном, каким обычно делятся горькой, выстраданной годами мудростью. — Чем бескорыстнее, порядочнее и добрее человек, тем легче его обмануть. Он судит окружающих по себе, по своим высоким моральным стандартам, и поэтому часто даже мысли не допускает, что кто-то может цинично и подло злоупотребить его доверием.

Марта и Эдит согласно вздохнули. Титтл прижала ладонь к груди. Паддл горестно поджала губы.

— И именно такими людьми, — Его Сиятельство чуть подался вперёд, доверительно понизив голос, — и пользуются проходимцы и мошенники всех мастей.

Он откинулся назад, и голос его изменился — стал печально-вкрадчивым, с лёгким напором коммивояжёра, продающего чудодейственное средство от всех болезней:

— Втираются в доверие, приносят бумаги с печатями, карты с пометками, расчёты в три колонки, разрабатывают подробные сметы, называют вполне реальные сроки. — Он изобразил жестом, как разворачивают перед простаком важные документы. — «Вот, мол, смотрите — здесь прокладываем...» — рука скользнула влево, — «...здесь укрепляем...» — вправо, — «...здесь взрываем породу...» — пальцы изобразили маленький взрыв, — «...а здесь, смотрите, смотрите сюда, господин Старбридж...» — голос стал ещё слаще, ещё убедительнее, — «...у нас столько-то рабочих, столько-то материала, всё уже посчитано, всё уже решено, вам только подписать!»

Он оборвал представление в голосах и лицах и заговорил своим нормальным голосом:

— И, поверьте мне на слово, — устало-печально заметил он, — всё, что они говорят, звучит солидно, продуманно и очень-очень убедительно.

Он откинулся назад и развёл руками — жест человека, который многое повидал и давно разучился удивляться людской подлости.

— А проверить — как? — вступил шериф, качая головой. — Если сам ты в этом ни крактала[1] не мыслишь!

— Вот именно, — кивнул герцог Сиятельство. — Вот именно, — и снова сокрушённо покачал головой:

— Я уверен, что вашему Каспару даже и в голову не пришло, что всё, что ему рассказывают — это туфта. Для него это был шанс подарить городу дорогу, ускорить торговлю, вывести ваш… — он запнулся, подбирая слово, — замечательный маленький городок на более высокий уровень.

«Захолустный» повисло в воздухе, непроизнесённое, но услышанное. Мэр и шериф чуть заметно поморщились. Паддл и Титтл наградили их презрительными взглядами, давая понять, что это их и только их вина.

— Он вложился — деньгами, именем, репутацией, — продолжал заливаться соловьем карающий клинок. — Он жил этим проектом! Он жил мечтой! — с каждым восклицанием он чуть повышал голос и делал его чуть более торжественным. — И поэтому… — тут он снизил тон, — верил каждому слову нанятых им профессионалов. Ведь они из самого Грейхольма! — его голос снова налился силой. — И у них за плечами такой опыт!

Последние слова он произнёс с горькой иронией.

Марта и Эдит понимающе закивали. Титтл и Паддл снова переглянулись.

Голос Дэмиана Эйрхарта меж тем стал мягче, тише и исполненным сострадания, как если бы он говорил у постели тяжелобольного:

— Мы, конечно, могли бы и с ним поговорить, но… вы же сами знаете, в каком он сейчас состоянии?..

Паддл и Титтл усердно закивали.

— Каспар только что потерял жену, — голос герцога стал ещё более сочувственным. — Преступные действия нанятых им людей чуть не стерли его любимый город с лица земли. Сюрприз, который он готовил городу, взлетел на воздух вместе со всеми мечтами, которые он связывал с новой дорогой. Он потерял прорву денег. Будь я на его месте, я был бы совершенно раздавлен…

Эдит шмыгнула носом и смахнула слезы со щеки рукой. Марта промокнула глаза платком. Паддл и Титтл тоже полезли за платком — нет, не потому что тоже прослезились, а… за компанию.

Откинувшись на спинку стула, Его Сиятельство тяжело вздохнул и… то ли посоветовался, то ли резюмировал:

— Согласитесь, добивать его сейчас вопросами было бы… просто бесчеловечно. Не так ли?

— О, абсолютно! — в очередной раз энергично дружно закивали Паддл и Титтл. — Вы такой чуткий, Ваше Сиятельство! Такой чуткий! Спасибо вам за это!

— Да сохранит вас Великая Мать Тиамат! — не сдержавшись от избытка чувств воскликнула Марта.

«Ах, Тиамат, какой мужчина! Какой мужчина! — думала она. — Ну почему я замужем! И где мои 17 лет и стройная талия!»

Сиятельство смущенно склонил голову.

«Красивый, умный, чуткий и ещё и скромный!» — мысленно отметила Марта и громко шмыгнула носом.

— Поэтому, — глядя на сплетниц как на спасительниц отечества, продолжал тем временем «красивый, умный, чуткий и ещё и скромный», — я прошу вас. Вы видели этих мерзавцев в лицо и можете их описать. Можете ведь? Вы ведь наблюдательные женщины? Умные, все схватывающие на лету и у вас, насколько я мог понять, отличная память!

Лесть коварна сама по себе. Но когда она исходит от высокопоставленного, молодого, красивого, термоядернообаятельного и просчитывающего каждый свой шаг мужчины и при этом ещё и приправлена благородной целью «наказать мерзавцев чуть не погубивших вас самих и весь ваш город» — это уже не коварство, это… оружие массового поражения!

Титтл и Паддл приосанились. Расправили плечи. Выпятили грудь. Подозрительность улетучилась под натиском возложенной на них ответственности. Настороженность сдуло ветром расправившего крылья чувства собственной значимости. Вместо них в их душах пробудился азарт взявших след охотничьих гончих…

— Ещё как можем! — поправляя прическу жестом дивы, позирующей художнику, горделиво-хвастливо провозгласила Титтл. — Уж кто-кто, а я всё помню!

— А у меня глаз — алмаз! — не желая уступать пальму первенства подруге, добавила Паддл.

— Вот и замечательно! — карающий клинок озарил их улыбкой объевшегося сметаной кота.

Титтл и Паддл синхронно зарделись, словно старшеклассницы, удостоившиеся похвалы молодого красавца-профессора. Паддл нервно завела за ухо несуществующую прядь, Титтл кокетливо захлопала ресницами.

— Ройс, пишите, — кивнул он мэру.

Мэр тут же жестом фокусника извлек из кармана блокнот и карандаш и приготовился писать.

— А вы, шериф, внимательно слушайте и запоминайте, — многозначительно посмотрел он на последнего.

Конрад Вестер коротко кивнул, чуть прикрыв глаза. Будучи слабеньким менталистом, он мог улавливать только те мысли и образы, о которых собеседник активно думал.

— Итак, дамы, как они выглядели?

— Ужасно! — хором выдохнули обе.

Дэмиан Эйрхарт тяжело вздохнул и очень-очень ласково-проникновенно — тоном, каким бы в данных обстоятельств он разговаривал с трехлетним ребенком, заметил:

— Дамы, ваше впечатление, безусловно, в высшей степени ценно, я бы даже сказал, просто-таки бесценно, но я имел в виду описание внешности: какого они роста, какого телосложения, каков цвет их глаз, волос, форму носа, губ, овал лица… Важна каждая деталь, понимаете?

Титтл и Паддл рьяно закивали головами, мол, конечно-конечно, мы понимаем. МЫ — ВСЁ ПОНИМАЕМ!

— Ну… тот, что помоложе, — подавшись вперёд и округлив глаза, начала первая из «всепонимающих», — был похож на… на облезлого хорька! Глазки маленькие, бегающие, нос острый, и он им всё время шмыгал!

— И одет был, как пугало! — дополнила её вторая. — Понимаете, вроде и костюм дорогой, сукно хорошее, а все равно сидел он на нём, как на корове седло! А сапоги! Вы бы видели его сапоги! Грязи на них было столько, будто он пешком из самого Грейхольма пришёл, причем не по дороге, а специально в лесу места погрязнее выбирал!

— Грязь на сапогах… — старательно скрипя карандашом и пряча улыбку в усы, пробормотал мэр. — Ценное замечание. Очень ценное.

— А остальные? — с самым серьёзным выражением на лице уточнил карающий клинок.

— О-ооо! — протянула Титтл. — Два других были постарше и огромными! Как шкаф! Нет, как два шкафа! Один был лысый, как коленка, а лицо… — она сморщилась, — будто его кто поклевал!

Карающий клинок покосился на шерифа и тот кивнул, мол, считал, давайте следующего.

— А второй, тоже был лысым? — «дал» ему следующего карающий клинок.

— Не-э! — обе отрицательно закрутили головам. — Второй был чернявый, смуглый такой, нос крючком, и с усами, и шрам — вот тут, — Титтл провела пальцем от виска до подбородка, — красный такой, бугристый!

— И татуировка! — вклинилась Паддл, победно глянув на подругу. — Ты забыла про татуировку, Хейзел! А я вот заметила! У него на шее, прямо вот здесь, — она ткнула себя в дряблую шею, — был наколот паук! Или краб… В общем, какая-то гадость с лапками!

Мужчины переглянулись.

— Очень, очень любопытно, — пробормотал герцог. — А говорили они о чём? Может, называли друг друга по именам?

— Имена… — задумчиво протянула Титтл, постукивая узловатым пальцем по подбородку. — Имена, имена… Эсме, ты помнишь, чтобы они называли друг друга по именам?

Паддл поджала губы.

— Какие имена, Хейзел! — фыркнула она, скрестив на груди руки. — Ты что не помнишь, что Каспар нас им даже не представил! Только про сюрприз сказал и про то, что господа из дорожной службы, и всё! И рукой так небрежно махнул, мол, идите, идите, не мешайте мол!

— Какое неуважение, — сочувственно цокнул языком герцог, — просто таки вопиющее неуважение. Но, может быть, вы слышали, как они обращались друг к другу? Или как Каспар обращался к ним?

— Да они вообще почти не разговаривали! — теперь поджала губы и Титтл. — Только зыркали по сторонам, да в бумаги свои смотрели. Важные такие, напыщенные! Сразу видно — люди при деньгах и при власти. Тот, который «хорек», всё время золотые часы из жилетного кармана доставал, на цепочке такой толщины, — она показала толщину чуть ли не с палец, — что ей собаку привязывать можно! А тот, что со шрамом, курил сигары, запах от которых… ух! Сразу чувствуется — дорогие! Не то что у наших мужиков!

— И держались они так… — Паддл задрала нос к потолку и сделала надменное лицо, — по-хозяйски. Сразу видно — большие начальники из Грейхольма. Такие большие, что даже наш Каспар на них снизу вверх смотрел!

— Значит, имен вы всё-таки не слышали? — с ноткой разочарования уточнил карающий клинок, постукивая пальцем по столу.

— Да-аааа… вро-ооо-де не-эт?.. — мучительно пытаясь выудить из памяти хоть что-то, неуверенно протянула Титтл. — Хотя… Постойте-ка! — она схватила подругу за локоть. — Эсме, помнишь, когда ветер налетел? Ну, тот порыв, что у меня шляпку чуть не унес!

— Это когда ты в кусты можжевельника свалилась, пытаясь её поймать? — ехидно уточнила та.

— Я не свалилась, а всего лишь слегка оступилась! — метнув на подругу испепеляющий взгляд, огрызнулась Титтл, но тут же вернулась к сути: — Так вот! Ветер тогда не только мою шляпку сдул! Но и у «хорька», только у него не шляпку, а бумаги…

— Точно! — хлопнула себя по лбу Паддл, глаза её загорелись. — Было такое! Бумаги полетели прямо к обрыву, и хорек кинулся за ними, как одержимый! Чуть сам не сорвался, бедняжка!

— И что? — подался вперёд шериф. — Он его поймал?

— Нет, конечно! — фыркнула Титтл. — Говорю ж, бумаги прямо к обрыву полетели, а он, чай, летать не умеет! Потому как умел бы точно следом прыгнул бы, так он им вслед смотрел. Так смотрел и так близко подошел к самому краю обрыва… — она сделала драматическую паузу, — что лысый даже испугался и… позвал его!

И она вновь взяла драматическую паузу.

— И как же он его назвал? — подыгрывая ей, нетерпеливо уточнил карающий клинок.

— Кейл! — торжественно провозгласила Титтл. — Он сказал ему: — Осторожней, Кейл! А то и ты улетишь следом!

— Кейл? — переспросил герцог, и в глазах мелькнул хищный блеск. — Вы уверены?

— Абсолютно! — подтвердила Паддл. — Теперь, когда Хейзел напомнила, я тоже вспомнила. — Он абсолютно точно назвал его «Кейл»! А вы что, его знаете? — тут же заинтересовалась она.

— Нет, — задумчиво-отрицательно покачал головой карающий клинок. — Просто уточнил.

Ни Паддл, ни Титтл ему не поверили и обиженно поджали губы.

— Просто это ж не вчера произошло, — примирительно разъяснил им Ройс Грейсон. — И вы не сразу вспомнили. Поэтому это важно было — уточнить.

Обиженное выражение сменило сомневающееся.

Которое «с их лиц стёр» уже самолично Его Сиятельство.

— Я по себе судил, понимаете? И по другим свидетелям. Кто ж знал, что вы… Что вы… — с чувством произнёс он, прижав обе ладони к груди, — таа-акие сокровища, — широко развел он руки, показывая какие именно! — Если бы все свидетели были такими, как вы, то у нас бы давно уже и преступлений не было! — закончил он свою пламенную речь, снова прижав обе ладони к груди.

Титтл и Паддл расцвели и зарделись, как майские розы.

Дожёвывающая то ли третий, то ли четвертый бутерброд Марта одарила «распустивший хвосты цветник» испепеляющим взглядом.

Налопавшаяся от пуза Эдит, прикрыв рот ладошкой, сыто зевнула, глаза её подёрнулись поволокой — дали о себе знать бессонная ночь и сутки впроголодь.

— Ох, простите великодушно! — тут же всполошился «чуткое» Сиятельство, и в голосе его прозвучало столько искреннего раскаяния, будто он лично заставил бедную женщину бодрствовать и голодать. — Совсем мы вас утомили!

Все четыре сидевшие за столом женщины открыли было рот, чтобы запротестовать — Титтл даже руку вскинула, Паддл набрала воздуха в грудь, Марта приложила руку к груди, а Эдит героически распахнула слипающиеся глаза.

— Вы совершенно правы! — поспешно заверил он их, не позволив им вставить и слова. — Шериф, мэр, — поднимаясь со стула, строго обратился карающий клинок к своим спутникам, которые, будто марионетки, которых дёрнули за верёвочку, тут же последовали его примеру. — Пора и честь знать! У нас убийство не раскрыто, а мы тут чаи гоняем! — и с таким праведным негодованием он это произнёс, что Титтл и Паддл невольно закивали — да-да, убийство, непорядок, нужно ловить злодеев, мы понимаем. Хотя в глазах обеих читалось совсем другое: «Уже? Так скоро? А может, ещё чаю?»

— Дамы, — низко склонился Его не только чуткое, но и галантное Сиятельство. Голос его потеплел и вновь стал проникновенным, обволакивающим, как патока. — Я уже сказал, но повторюсь ещё раз — вы оказали нам бесценную помощь! Благодаря вашим показаниям, мы теперь знаем, кого искать! У нас есть подозреваемые, у нас есть их особые приметы, и у нас есть направление! Считайте, злодеи уже в наших руках — и это исключительно ваша заслуга!

Титтл выпятила грудь так, словно ей на неё прямо сейчас должны были бы навесить орден. Паддл приосанилась. Марта промокнула уголки глаз платочком — ох, как же он был хорош в эту минуту! Эдит снова зевнула.

— Единственное… — «чуткий и галантный» вдруг понизил голос до шепота, вынудив тем самым всех четырех женщин невольно поддаться вперёд. — Могу я вас кое о чём попросить?

Паддл, Титтл, Марта и даже Эдит энергично закивали, мол, конечно, можете. Нет, даже не так: «Конечно-конечно! Попросите! Пожалуйста, попросите! И просите скорей!»

— Не рассказывайте никому, о чём мы тут с вами говорили, — заговорщицки-проникновенно-вкрадчиво попросили их. — В том числе и Каспару.

Марта закивала с энтузиазмом китайского болванчика. Эдит «кивнула» правым глазом. Левый так и остался закрытым. Между бровями Паддл пролегла недоуменная складка. Титтл подозрительно сузила глаза.

— Нет-нет, не потому, что я ему не доверяю, — поспешно заверил их Его чуткое Сиятельство. И даже руки перед собой выставил, как бы защищаясь. — Просто… — он сделал паузу и сочувственно вздохнул: — Ему сейчас покой нужен. Покой, забота и поддержка, а не воспоминания о том, что разбередит его раны.

Колокольчик над дверью кафе звякнул, выпуская мужчин на улицу.

После уютного полумрака кафе при пекарне дневной свет ударил по глазам с неожиданной силой. С другой стороны, после душной, пропитанной ароматами сдобы, дешевых духов и липкой лести атмосферы за их столиком, свежий воздух казался просто таки живительным эликсиром.

Солнце уже перевалило через зенит и теперь висело над крышами домов, заливая главную улицу Тихой Пристани тёплым, чуть золотистым светом позднего лета. Воздух пах пылью, нагретым камнем и отдалённой, едва уловимой солью — морем, которое отсюда не было видно, но о котором напоминало всё: от верениц чаек, лениво кружащих над черепичными крышами, до якорей и ракушек, украшавших здесь, кажется, каждый дверной молоток.

Ройс Грейсон с наслаждением вдохнул полной грудью, вытащил платок и промокнул вспотевший лоб. Он огляделся по сторонам, убеждаясь, что поблизости нет лишних ушей — лишь старый Гарольд Финч, как и обычно, дремал на скамейке у фонтана, да несколько мальчишек в самом конце улицы гоняли мяч. Ах да ещё была неспешно шествующая рыжая кошка — впрочем, её величественная походка ясно давала понять, что ей не было совершенно никакого дела ни до ничтожных людишек, ни до их секретов.

— Ставлю на пять минут! — усмехнулся он. — Больше они просто не выдержат!

— Я тоже! — поддержал его шериф.

— Пять минут?! — неспешно натягивая перчатки, фыркнул Дэмиан Эйрхарт. — Господа! Вы недооцениваете силу «страшной тайны»! — широко улыбнулся он — не той сладкой улыбкой, которой только что очаровывал дам, а хищной и расчётливой. — Она распирает изнутри. Она требует выхода. А потому… — с ленцой в голосе, предложил он: — просто обернитесь.

Мэр и шериф синхронно повернули головы и столь же синхронно «запечатали» ладонями рты, из которых рвался безудержный, гомерический хохот.

Дверь кафе, которую они покинули меньше минуты назад, уже снова распахнулась…

На пороге, воинственно поправляя шляпки, стояли Титтл и Паддл — раскрасневшиеся, взбудораженные, с тем особым блеском в глазах, какой бывает у гончих, взявших след. Или… у сплетниц, получивших в своё распоряжение информацию такой сокрушительной важности, что умолчание о ней грозило им неминуемым разрывом сердца.

А посему и первая, и вторая, не тратя времени на прощания с Мартой и Эдит, подхватив юбки, целеустремленно со скоростью опаздывающих на последний поезд, уходящий в рай, ломанулись в сторону особняка Старбриджа.

— Секрет, порученный вражескому агенту, у которого к тому же проблемы с импульс-контролем, подобен горячему углю в руке, — философски заметил герцог, глядя вслед удаляющимся шляпкам. — Чем дольше держишь, тем больнее жжёт. А мы с вами, к тому же поставили их в ситуацию, в которой они опасаются, что их кумир может счесть их предательницами.

— Ваше Сиятельство, да вы просто СТРАШНЫЙ человек! — с ноткой искреннего благоговения, смешанного с легким холодком, пробежавшим по спине, пробормотал Ройс Грейсон. — Вы меня, совершенно искренне, ИСКРЕННЕ ПУГАЕТЕ!

«Страшный человек» совершенно искренне самодовольно ухмыльнулся.

— Спасибо!

— И меня! — хохотнул шериф. — Причем настолько, что я, пожалуй, повешу в своей приемной плакат: «НИКОГДА! НИКОГДА! НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ СТАНОВИТСЯ НА ПУТИ ГЕРЦОГА ЭЙРХАРТА!»

На это герцог Эйрхарт благосклонно кивнул и одобрил:

— Правильная мысль. Кстати, о правильных мыслях, — лицо его посерьезнело. — Пора вызывать подмогу… Тень[1], ты меня слышишь?

«Можно подумать у меня выбор есть! — ворчливо ответили ему. — Это ты у нас птица вольная — когда хочешь слышишь, когда не хочешь — не слышишь!»

Дэмиан Эйрхарт усмехнулся и закатил глаза.

— Дружище, поверь мне! Заблокировав тебя, я оказал тебе услугу! Огромнейшую причем! Мэр и шериф не дадут соврать!

Зря старался — ни забота, ни призванные в качестве подтверждения правдивости его слов свидетели, гнев его заместителя на милость сменили. Он продолжил негодовать и сыпать упреками:

«Я не мог связаться с тобой два часа! Два часа, Дэмиан! Что я должен был думать?! Учитывая всё ту демонщину, что творится, в этом богами забытом городишке! Я всё понимаю! Ситуации бывают разные! Но ты мог предупредить! Просто предупредить, чтоб тебя!»

— Мог бы, — согласился Дэмиан. — И в следующий раз так и сделаю, а сей…

«Ага, конечно! — фыркнули в ответ, явно не поверив ему ни на йоту. — Горбатого могила…»

— Тень, чтоб тебя! — потеряв терпение, рявкнул «горбатый». — Да заткнись ты уже наконец и слушай! Активируем протокол «Закрытый периметр». Пока в фазе — наблюдение.

«Задача оцепить горы?» — мгновенно перейдя на деловой тон, уточнил эмпат.

— Не только. Нужно перекрыть все входы и выходы из города. Запроси также отряд егерей, морской патруль и призраков. Всё — в режиме полной секретности, никаких мундиров, никаких штандартов. Легенды пусть придумают сами, в конце концов, головы аналитикам «когтей[2]» не для украшения даны. Срок — на вчера. И, Тень, предупреди особо, если хоть один идиот звякнет шпорой или блеснёт пряжкой — я его лично своими руками задавлю!

«Сети раскидываем на кого-то конкретно или…» — задал заместитель очередной уточняющий вопрос.

— И на кого-то конкретно и на «или». Ментальные проекции внешности Старбриджа, Волка, Черепа и Змея у вас уже есть, проекции ещё троих местный шериф прямо сейчас отправит Лорену[3]. Твою ж мантикору! Чуть не забыл! — выругался карающий клинок. — Свяжись также с «когтями» Грейхольма. Последние трое по их части. Работать их не учи, но намекни, что, если спугнут — будут иметь дело со мной.

«Принято. Что-нибудь ещё?»

Дэмиан помолчал, размышляя над тем, что нужно сделать прямо сейчас, а что потом.

— Да. Пусть поднимут всё не только на этих троих, но и на Каспара Старбриджа. Финансы, связи, доли в предприятиях, как часто он появлялся в Грейхольме за последний год. Нет, давай даже за два последних года. Всё, что смогут найти. И проверьте, было ли подряды на проведение «дорожных работ» в окрестностях или в самой Тихой Пристани. И, если были, кто эти так называемые «подрядчики».

Тень понимающе хмыкнул.

«Принято. Что-то ещё или конец связи?»

— Попроси Лорена связаться прямо сейчас с шерифом Тихой Пристани и да, пока всё, — кивнул карающий клинок. Он моргнул, возвращаясь из ментального пространства в реальность, и перевел взгляд на шерифа. Тот, кивнул, мол, всё слышал и тоже принял.

Дэмиан посмотрел на напряженного мэра и хмыкнул.

— Думаешь о том же, о чем и я?

— Если ты о том, что Кейл, о котором упомянули Эсме и Хейзел — это Кейлар Ревантис, то да, я думаю о том, о чем и ты, — явно продолжая над чем-то размышлять, ответил тот, не заметив, что перешел с сиятельным герцогом на «ты».

Впрочем, и сиятельный герцог этого тоже не заметил, его волновало совершенно другое.

— И судя по твоей задумчивости, и беспокоит тебя то же, что и меня?.. — в этот раз это уже было скорее утверждение, чем вопрос.

Мэр потряс головой — медленно, словно пытаясь вытрясти из неё абсурдную мысль. Мысль, которая не укладывается у него в голове. Его лицо застыло в странной гримасе: брови недоверчиво приподняты, но глаза сузились, как у человека, который подозревает явный подвох. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — издал короткий смешок, затем, наконец, озвучил то, что его одновременно и тревожило, и озадачивало.

— Стереть с лица земли город, чтобы рассчитаться со мной… не слишком ли это… — он замолчал, подбирая наиболее полно описывающие его ощущения слова… — громко?.. — вопросительно посмотрел он на собеседника.

— Вот и я о том же, — мрачно заметил карающий клинок. — Насколько я знаю Домицию, месть для неё важна, но…

Мэр усмехнулся и махнул рукой.

— Говори уже как есть, я — слишком мелкая сошка, чтобы убирать меня с такой помпой! Слишком много чести. Слишком много усилий. И слишком явный след.

Карающий клинок отрицательно-задумчиво покачал головой.

— Нет, дело даже не в этом. Точнее, ты прав. Ты прав во всем. Но особенно в последнем — слишком явный след! Если бы её целью был ты и только ты, это ещё как-то можно было понять. Но исходя из информации, которую о деятельности Ревантисов собрали «когти», они методично, усердно и очень-очень аккуратно и осторожно готовят новый заговор. И когда я говорю «очень-очень», я имею в виду, так аккуратно и осторожно, что не подкопаешься, а «когти», поверь мне, копают изо всех сил и вширь, и в глубь. И все равно ничего существенного накопать не могут. И тут, — он всплеснул руками, — такое! Не верю! — он развел руками. — Просто не верю! Надо быть полными идиотами, ну или совершенно одержимыми местью, чтобы преподнести своему врагу такой подарок, а мы знаем, что ни Домиция, ни Авелиан идиотами не являются, как, впрочем, и одержимыми, по крайней мере, местью тебе! Ты понимаешь, о чем я?

Ройс Грейсон кивнул. Разумеется, он понимал. Если они правы и Кейл, из воспоминаний местных сплетниц, окажется Кейларом Ревантисом, и его удастся связать с незаконной добычей эферитов, которая привела к природному катаклизму, который чуть не стер с лица земли пусть и не большой, но целый город, то «когти», которые до сих пор «копали» издалека, получат, если не право, то уж точно вполне законный повод, копать под Ревантисов в открытую. И, в первую очередь, под предлогом — раз связались с незаконной добычей эферитов, значит, проблемы с финансами — именно в них и «сунуть свой нос». И общественное мнение аристократии, по крайней большая их часть, будет на стороне «когтей», а не «бедных и несчастных» политически преследуемых Императором Ревантисов.

— Возможно, нам всё же повезет и это-таки окажется Кейлар Ревантис, просто действующий самостоятельно?.. — одновременно предположил и успокоил, как себя, так и Дэмиана он.

Последний усмехнулся.

— Твои б слова да Великой Тиамат в уши!

Уилл выскользнул из своей комнаты и двинулся вниз по лестнице. Ночь всё ещё цеплялась за углы дома рваными лоскутами мрака, не желая отступать перед рассветом. Внизу стояла гулкая тишина — только из кухни пробивалась тонкая полоска света и едва слышно потрескивали дрова в печи. Бабушка снова не спала. Она часто поднималась затемно, когда бессонница гнала её из постели, и к завтраку на столе уже остывали свежие булочки или пирог с яблоками.

Уилл осторожно отпер входную дверь — петли он смазал ещё вечером — и крадучись выбрался во двор. Одна из собак тут же высунула морду из конуры, навострив уши. Уилл замер, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. Если она залает — всё пропало. Он присел на корточки и протянул руку, почёсывая собаку между ушей. Та благодарно стукнула хвостом по доскам несколько раз и убралась обратно в конуру — досыпать.

Уилл выдохнул и поднялся, плотнее запахивая куртку. Утро выдалось промозглым: с моря тянуло сыростью и солью, а с неба сеялась мелкая морось — не дождь ещё, но уже и не туман. Такая погода могла провисеть над городком весь день, а могла разойтись настоящим ливнем к полудню — поди угадай.

Он пересёк двор, стараясь держаться подальше от освещённого кухонного окна, и потянул на себя заднюю калитку. Глухая деревянная створка отворилась с тихим скрипом.

Уилл увидел деда и застыл как вкопанный.

Тот стоял снаружи, небрежно привалившись плечом к забору — так, словно торчал тут уже добрый час и ничуть этим не тяготился. Одет он был в потёртую кожаную куртку, поверх был накинут тяжёлый зелёный плащ, который уже потемнел от влаги на плечах. Дед поднёс ко рту яблоко и с хрустом откусил добрую половину.

Он был крупным мужчиной — из тех, чьи широкие плечи и крепкие мускулы нажиты десятилетиями тяжёлого труда: вылавливанием рыбацких сетей, регулярными «упражнениями» с корабельным канатом, топором и пилой. Седой как лунь — волосы и коротко стриженая борода отливали в предрассветных сумерках тусклым серебром. Морщины на обветренном лице залегли глубоко, но глаза смотрели остро и цепко, как у человека, которого жизнь давно отучила от наивности.

Уилл почувствовал, как вся его решимость куда-то испаряется. Он развёл руками — жест безоговорочной капитуляции — и выдавил слабую улыбку.

— Как ты узнал?

Дед усмехнулся в ответ. Усмешка вышла хмурой.

— Я слишком хорошо тебя знаю, малец. — Он дожевал яблоко и щелчком отправил огрызок куда-то в мокрую траву. — Поэтому сразу понял, что ты наврал мамке, когда пообещал больше не соваться в горы.

Уилл нервно облизнул губы. Во рту пересохло.

— Дед, но я должен их найти, — голос предательски дрогнул, и мальчик сглотнул, заставляя себя говорить твёрже. Руки сами собой сжались в кулаки. — Ведь если я их не найду, папке придётся выкупать этих овец у дядьки Эдмунда!

Дед снова хмуро усмехнулся — одним уголком рта — и скрестил руки на груди.

— А ты копил свои грошики вовсе не для этого, — это был не вопрос.

Уилл насупился, чувствуя, как предательский румянец ползёт по щекам. Он и правда откладывал монетку за монеткой — почти два года. Каждый медяк, заработанный починкой сетей для соседей, каждый грош за то, что помогал кузнецу Барту с мехами, каждую мелкую монетку, которую совала ему мамка «на сладости», и конечно — плату от дядьки Эдмунда за выпас его отары. Всё шло в жестяную коробку под половицей. Академия Грейхольма. Он произносил эти слова про себя как заклинание, и засыпая вечером, и просыпаясь утром. Там учили на артефакторов — настоящих мастеров, которые вплетали магию в металл и камень, создавали вещи, от которых захватывало дух.

Пасти дядькиных овец было не так уж и плохо. Овцы — глупые, послушные твари, которые часами могли щипать траву на одном месте. А Уилл в это время сидел на камне, разложив на коленях свои сокровища: шестерёнки, пружинки, обломки старых механизмов — и собирал из них что-то новое. Вчера он почти закончил маленькую музыкальную шкатулку для Коллет...

Уилл почувствовал, как уши предательски вспыхнули, и порадовался, что в предрассветных сумерках этого не видно.

Коллет.

Первая красавица города с россыпью веснушек на носу и смехом, похожим на звон колокольчиков.

Та, ради кого, Уилл, каждый раз когда она его об этом просила, делал крюк к разлому шепчущих теней — мрачному ущелью с северо-западной стороны гор, куда даже в полдень едва проникал солнечный свет. Ибо только там — и больше нигде во всей округе — в вечной сырости, среди замшелых камней, рос сердцесвет — удивительно красивые редкие цветы, чьи ярко-алые лепестки пылали, словно застывшие во времени крошечные языки пламени и которые, к тому же, обладали волшебными свойствами — защищали от темных сил, одаривали удачей и красотой. А ещё сердцесветы, даже без воды, очень долго не вяли, что делало их идеальным украшением в волосы и потому получить их в подарок мечтала каждая местная кокетка.

Вот только сорвать сердцесвет мог не каждый — провал этот был обителью горных духов, угрюмых и древних, как сами скалы и потому коснуться хрупких стеблей, не разгневав их, мог только чистый сердцем и отважный душой. В руках же тех, кого духи сочли недостойными — цветы рассыпались пеплом. И ладно бы только это, но при этом недостойный ещё и «одаривался» духами семью годами невзгод.

По причине чего большинство местных, не столь уверенных в чистоте своей души и отважности духа, как Уилл, либо обходили провал стороной либо, проходя мимо, осеняли себя защитными знаками.

Шкатулка должна была стать особенной. Он собирался выменять у старого Хорнби крошечный механизм от сломанных карманных часов и планировал «научить» её играть любимую мелодию Коллет — он не раз слышал, как она напевала себе под нос весёлую плясовую песенку про пастушку и заблудившегося принца, который, встретив её и без памяти влюбившись, забрал её с собой во дворец.

Уилл тяжело вздохнул.

Если он не найдет овец, не будет ни подарка Коллет, ни Академии. Проклятые перепуганные овцы. Ну да чуть тряхануло и громыхнуло, но вот он, например, даже ухом не повел, а что до рук, так резец не даст соврать — узор на крышке шкатулки вышел ровнехонький, без единой кривой линии или даже зазубринки. А эти… чтоб их! Во все стороны!

И теперь отец заплатит дядьке Эдмунду за трех, которых он вчера не успел отыскать дотемна.

А потом посмотрит на Уилла этим своим взглядом — усталым, молчаливым — и ничего не скажет. И от этого взгляда будет хуже, чем от любой порки…

Жестяная коробка опустеет, мечта отодвинется ещё на год, или… с таким его счастьем, на два, если не навсегда.

Он тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на деда.

Тот развел руками.

— Прости, внучок, не могу. Твоя мамка права. В горах сейчас слишком опасно.

Уилл отрицательно замотал головой и, прежде чем успел подумать, выпалил.

— Деда, там, куда я… — начал он и, прикусив язык, осекся.

Поздно.

Пронизывающие его насквозь глаза, в которых ясно читалось «так я и знал», лукаво блеснули. Старик чуть склонил голову набок, разглядывая внука с выражением рыбака, который только что подсёк крупную рыбу.

— Вилли-Вилли, — протянул он, укоризненно качая головой. Помолчал, давая мальчику прочувствовать всю тяжесть момента. — Из всех своих внуков, да и детей тоже, я считал тебя самым ответственным. Думал: с кого-кого, а уж с Вилли обязательно выйдет толк. — Он снова вздохнул, и плечи его поникли, словно под невидимой тяжестью. — Я гордился тобой.

«Гордился». Не «горжусь». Прошедшее время хлестануло больнее пощёчины. Горечь обожгла горло.

— Ты несправедлив, дед! — возмущенно вскричал Уилл. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Мальчик шагнул вперёд, вскинув подбородок. — К тому же ты сам говорил: не ошибается только тот, кто ничего не делает! А я даже и не ошибся — я просто потерял трёх овец, которых к тому же собираюсь найти и вернуть!

Лицо старика посуровело. Лукавые искорки в глазах погасли, будто их задуло ветром, а морщины вдруг проступили резче, глубже. Он медленно отлепился от забора и выпрямился во весь свой немалый рост — Уиллу пришлось задрать голову и посмотреть на деда снизу вверх.

— Ты прав, Вилли, ты даже и не ошибся, — согласился старик с внуком. — Ты солгал. И проявил безответственность.

— Де-ээээда! — закатив глаза, взвыл мальчишка. — Ты просто не понимаешь! Я просто пообещал! И не мог не выполнить обещание!

— И что же ты такого важного пообещал и кому что помешало тебе привести домой доверенное тебе стадо овец? — с явной иронией в голосе поинтересовались у него. Дед стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на внука так, будто видел его насквозь — вплоть до самых потаённых мыслей о веснушчатом носе и смоляных кудрях.

Уилл покраснел ещё гуще.

Дед приподнял бровь. Одну. Этого всегда было достаточно.

— Ясно, — сказал он, и в уголках его глаз снова затаились морщинки-смешинки. — Сердцесветы для Коллет?

Уилл торопливо опустился на одно колено и принялся сосредоточенно возиться со шнурком ботинка, который вовсе не нуждался в перешнуровке.

— С чего это ты это взял? — пробормотал он себе под нос, не поднимая головы. Удивление в голосе, который, к его стыду, ещё и петуха дал, прозвучало неубедительно даже для него самого.

— Тебе тринадцать лет, Вилли. И я хоть и хуже стал с годами видеть, но всё ещё не слепой.

Дед помолчал, глядя куда-то поверх головы внука, туда, где тёмной громадой высились склоны гор. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, будто выпуская из груди весь накопившийся за утро воздух.

— Встань, — сказал он уже мягче. — Хватит терзать шнурок, он тебе ничего плохого не сделал.

Уилл нехотя поднялся, всё ещё не решаясь взглянуть деду в глаза.

— Я понимаю, — продолжил тот, и голос его потеплел. — Думаешь, я не был молодым? Думаешь, не знаю, каково это — когда в груди всё переворачивается от одного только её взгляда? — Он хмыкнул в усы. — Я ради твоей бабки как-то угнал отцовскую подводу, чтобы купить ей серёжки в Грейхольме. Ох и влетело мне тогда, но не так как от Игната, который пытался за ней ухлестывать. Я с ним, к слову, трижды дрался, а ты сам знаешь, он до сих пор шире меня в плечах, так что можешь себе представить результат! — хохотнул старик.

Уилл удивлённо вскинул голову. Дед? Его степенный, всегда такой спокойный, правильный и рассудительный дед и спереть у своего отца подводу? И подставиться под кулаки деда Игната?.. Уилл представил себе, кулачище Тохи, который выше его на голову, и невольно сглотнул… М-да. А он-то считал себя влюбленным безумцем, время от времени спускаясь в провал шепчущих теней за сердцесветами.

Словно подслушав его мысли, старик усмехнулся.

— Да, и я тоже был молод, Вилли. И я понимаю, но… — он вздохнул и, положив тяжёлую ладонь на плечо внука, слегка сжал его. — Но это не отменяет того, что в горах сейчас опасно: тропы стали ненадёжными. Одному туда соваться — чистое безумие. Я бы пошел с тобой, но я слишком стар уже для таких прогулок, сам понимаешь…

Старик помолчал, глядя поверх головы внука на затянутые дымкой вершины.

— Давай договоримся так. Дождёмся твоих отца и братьев. Они вернутся с уловом к вечеру. Мы сядем и поговорим как мужчины. Я сам попрошу их. Скажу, что дело важное, что овец надо вернуть, а одному тебе не справиться. Попросим их помочь организовать поиски. И вместе, с верёвками и снаряжением, вы прочешете склоны и найдёте твоих беглянок. Договорились?

Уилл слушал, и сердце его падало всё ниже, пробивая подошвы ботинок.

«Поговорим, как мужчины». «Попросим». «Вместе, с верёвками и снаряжением, прочешете склоны»

Дед, при всей своей мудрости, иногда был таким наивным. Отец и братья вернутся уставшие, просоленные морем до костей, и единственное, чего они захотят — это горячей похлёбки и сна. И даже, если он и дед их уговорит… Не они и не их усталость были главным препятствием.

Мамка.

Стоит только заикнуться о походе в горы… Она даже и слушать его не станет, что это она сама решила, что он чуть не погиб и что овец тоже и рядом не было с восточным склоном. Знает он свою мать, она поднимет такой крик, что все в доме мигом разбегутся, кто куда. А затем встанет в дверях, уперев руки в боки, и заявит, что никуда их не пустит. А отец… Отец просто молча кивнёт, соглашаясь с ней. Он никогда с ней не спорит, потому что это бесполезно. И потому, что он тоже, как и все, не верит ему, что овцы живы. И потому, что всё, чего он хочет это забраться на диван и уснуть.

И это уже не говоря о том, что он просто-напросто не может себе позволить — ждать до вечера! Овцы уйдут ещё дальше или, того хуже, свалятся в пропасть и таки погибнут. И тогда всё! Деньги из жестяной коробки перекочуют к дядьке Эдмунду. А Коллет… Коллет так и не получит ко дню рождения, который уже через неделю, свою шкатулку с мелодией.

Но, само собой разумеется, ничего из этого вслух Уилл не сказал — шмыгнул носом и, подняв на деда честные-пречестные глаза, кивнул.

— Ты прав, я не подумал… Одному идти, и в самом деле, опасно. Да и сложно одному будет. Если нас будет четверо, мы сможем разделиться и пойти в разные стороны. Да, правильнее будет дождаться отца и братьев. И попросить их мне помочь.

Дед кивнул, наклонился и испытывающе заглянул ему в глаза, и на мгновение Уиллу показалось, что всё пропало! Старик видит его насквозь! И точно знает, что он задумал.

Уилл изобразил самую несчастную, покорную и невинную из своих физиономий, и…

Хитрость удалась. Старик снова кивнул и одобрительно похлопал его по плечу.

— Вот и молодец. А теперь марш в дом, пока мать не проснулась и не увидела, что ты бродишь по сырости и не заругала тебя, что заболеешь. И, Вилли, я слежу за тобой аки ястреб, — погрозил он ему узловатым пальцем.

Уилл опять с самым несчастным и покорным видом кивнул, мол, дед, конечно же, я не рад, что приходится ждать, но ты прав. И я это признаю.

Старик снова одобрительно пожал ему плечо, развернулся и пошел в дом. Уилл послушно поплёлся следом за ним.

Бабка по-прежнему гремела чем-то на кухне, дед направился к ней, а, изображающий послушного внука, Уилл поднялся в свою комнату.

Дверь тихо щёлкнула за спиной. Уилл прошёл к окну и уставился на темнеющие вдалеке горы. План был простой: дождаться завтрака, не вызвать подозрений, а потом — как только дед скроется в своей столярке и засядет там за очередным комодом, он выберется через окно, спустится по старой яблоне и уйдёт через ведущую в сад калитку. Мать уйдёт на рынок — она всегда ходит на рынок по утрам, а мучающаяся ночной бессонницей бабка, как и обычно, сядет вязать очередные носки или свитер и задремает.

План был хорош, но что-то не давало ему покоя…

Слова деда, понял он. Слова деда о том, что в горах опасно, засели в его голове занозой.

Дед зря болтать не станет: если он говорит, что после взрыва и камнепада тропы могут быть ненадежны, значит, так оно и есть.

Так что да, одному идти, пожалуй, и правда, рискованно — оступишься, и поминай, как звали, никто никогда так и не узнает, в каком из ущелий нашли последний приют твои косточки.

Нужен напарник. Кто-то, кто поможет, подстрахует, в случае чего, решил он и начал лихорадочно перебирать в уме имена.

Томас? В море с отцом.

Рыжий Пит? Тоже на промысле.

Близнецы Смиты? Ушли проверять ловушки на крабов ещё вчера.

Все в городе жили морем, и в такую погоду все мужчины и мальчишки, способные держать весло, были на воде.

Все, кроме одного.

Ивко.

Завтрак прошёл как по нотам, ну почти…

Уилл покорно съел овсянку с мёдом, выслушал бабушкины наставления о том, что нынче молодёжь совсем не бережёт здоровье, и даже помог ей перебрать фасоль — сидел, ковырялся в миске, а сам украдкой следил за дедом, когда уже тот наконец свалит в свою столярку!

В ту самую, в которую последний явно не спешил…

Сначала он долго и обстоятельно пил чай, потом вспомнил, что хотел подточить ножи, потом ему понадобилась какая-то особенная тряпица, которую он искал во всех ящиках по очереди, потом чуть ли не целую вечность искал свой столярный карандаш, который (кто бы сомневался! Только не Ивко) все время был при нем — как и обычно, в нагрудном кармане.

Уилл перебирал фасоль с лицом святого мученика и, в прямом смысле слова, чувствовал как седеет — потому как нервы его просто не выдерживали…

«А что, если дед все понял и нарочно над ним измывается?..» — терзали его сомнения.

Наконец — настолько наконец, что Уилл даже не сразу поверил, что это все же случилось — старик крякнул, поднялся и потопал на выход из кухни.

Один удар сердца. Второй. Третий… Десятый… Фу-ууух! Таки ушел.

Едва не подавившись облегчённым выдохом, Уилл еще раз досчитал до десяти и, подвинув бабушке миску с фасолью — готово, мол — поднялся из-за стола.

«Я уроки делать», — коротко бросил он и, зная наверняка, что для бабушки, как впрочем, и для всех взрослых — это «святое», с притворным несчастным видом побрел на выход.

Дальше все пошло по плану…

Мать ушла на рынок. Бабка устроилась у окна с вязанием, и не прошло и четверти часа, как спицы замерли, а из кресла донеслось мерное посапывание.

Яблоня тоже не подвела. Всё так же стояла под окном. Как и столярка — последняя по-прежнему стояла по другую сторону от его окон.

Уилл перекинул ногу через раму и, на всякий случай, замер, прислушиваясь…

Тишина.

Только где-то вдалеке лаяла чья-то собака да с моря доносились крики чаек.

Мягко спрыгнув на влажную от дождя траву, он, пригибаясь, метнулся к садовой калитке. Сердце колотилось как бешеное, и совершенно зря…

Во дворе было пусто — разморенные сытым завтраком собаки дремали в своих конурах — враги они себе, что ли, мокнуть под дождем?

Благодарная за смазанные петли калитка позволила ему пройти совершенно бесшумно — ага, все, как обычно: не подмажешь — не поедешь, или в его случае, не пройдешь.

Крадучись добрался до переулка, и только, когда родной дом скрылся за поворотом, позволил себе выдохнуть.

«Получилось!» — мысленно возликовал он и ускорил шаг.

Шёл он, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи, стараясь держаться тени деревьев — меньше шансов наткнуться на кого-то из знакомых. Мимо лавки мясника с её потемневшей от времени вывеской, мимо лотка зеленщицы — ещё закрытого — мимо колодца на перекрёстке...

По дороге он снова и снова прокручивал в голове свой план. И чем больше думал, тем больше убеждался, что Ивко — не только единственный, но и самый правильный выбор.

Уилл хорошо помнил, как Томас и Рыжий Пит гоготали, когда он однажды обмолвился, что Коллет — самая красивая девчонка в городе.

«Вилли влюби-и-ился! — завывал Пит, приплясывая вокруг него. — Вилли хочет поцеловать Колле-э-эт!», а Томас при этом так ржал, что чуть с причала не свалился.

А вот Ивко он, точно знал, смеяться не станет.

Потому что он сам влюблен.

Уилл видел вчера, как Ивко смотрел на дочь мэра, Лети — словно она не обычная девчонка, а спустившийся с небес в сиянии золотого света ангел. Уж кто-кто, а он сразу узнал этот взгляд, потому что сам точно так же смотрит на Коллет.

Так что, нет, Ивко не будет ржать и тыкать пальцем. Ивко поймёт.

«Да и сердцесветы его тоже наверняка заинтересуют, — размышлял он. — Заинтересуют? — мысленно хохотнул он, иронизируя над самим собой. — Да ради того, чтоб преподнести своему ангелу сердцесветы Ивко не просто согласится — он побежит впереди него! Ведь это же сердцесветы!»

А ещё… Ивко работал у новой хозяйки пекарни, которую его мать и её подруги буквально вчера объявили ведьмой и попытались изгнать из города. За что чуть не загремели на каторгу. Уилл не был глупым, понимал, что мэр, шериф и столичный важняк просто припугнули глупых, скандальных баб, да и все остальные это тоже понимали. Понимали и все равно советовали последним — хотя бы несколько дней держаться подальше от «Оберегов из печи». На что его мать и её подруги гордо отвечали (Уилл сам лично слышал), что они и сами в это «ужасное место» — ни ногой! Что, ясное дело, сегодня ему было только на руку.

Погруженный в вышеописанные размышления Уилл не заметил, как пришел — пекарня «Обереги из печи» вынырнула из дымки моросящего дождя — тёплая, светящаяся, пахнущая так, что у него немедленно свело живот и рот наполнился слюной. Он сглотнул, напоминая себе, что пришёл не за булочками, и потому сразу заходить не стал.

Прижавшись носом к холодному, мокрому стеклу, Уилл заглянул внутрь, стараясь оставаться в тени вывески.

Ивко стоял у прилавка, натирая и без того блестящую витрину, но смотрел он не на стекло. Его взгляд был прикован к столику в углу, который в данный момент обслуживала Лети.

Уилл хмыкнул. Он не ошибся.

Мечтательная улыбка, глуповатое выражение лица и, исполненный обожания, щенячий взгляд — всё это говорило само за себя.

Уилл закусил губу, чтобы не рассмеяться вслух и, толкнув дверь, вошел в пекарню.

Внутри было тепло и людно. За прилавком, споро заворачивая чей-то заказ, хлопотала жена шерифа.

Столики были заняты почти все: в центре зала пожилая пара степенно попивала чай с пирожными, в углу молодая мамаша пыталась одновременно есть булочку и удержать на коленях вертлявого малыша. У окна две девицы хихикали над чашками с чаем и явно больше интересовались проходящими мимо парнями, чем своей выпечкой. Пухлый мужчина уплетал что-то слоёное, роняя крошки в усы и блаженно жмурясь.

Лети принимала заказ у дородной матроны, которая никак не могла выбрать между яблочным штруделем и вишнёвым. Наконец, она выбрала и, отходя от её столика, дочь мэра случайно уронила салфетку…

Увидев это, Ивко оказался рядом с ней с такой скоростью, словно от этого зависела её жизнь — дочери мэра, разумеется, а не салфетки.

Посмеивающийся Уилл присел за свободный столик, который стоял ближе всего к влюбленной парочке.

Ивко меж тем поднял салфетку.

— Спасибо, Ивко, ты настоящий рыцарь, — кокетливо хлопая ресницами, поблагодарила его Лети.

Покрасневший до самых ушей Ивко кивнул, сунул салфетку в карман фартука и, видно посчитав, что развернуться к любимой задом будет не по рыцарски, отправился назад к прилавку, пятясь задом. Точнее, попытался…

Но не учел, что путь истинного рыцаря никогда не бывает простым! Вот и его не был. Буквально через три шага его пятая точка встретилась с углом столика Уилла…

Стол подпрыгнул и, очевидно поняв, как сильно он был неправ, встав на пути истинного рыцаря, поспешил убраться с пути, лишив тем самым Ивко опоры.

Естественно! Ивко не сдался! Он же рыцарь!

Пытаясь сохранить равновесие он отчаянно замахал руками — неистовое рвение его оценили все — и девицы у окна, и пожилая пара, и матрона, и Лети, и особенно сахарница, которую он отправил в полет…

Но не гравитация.

Хотя… пожалуй, и она тоже оценила, ибо…

Всё также отчаянно махая руками он… приземлился не на холодный, твердый и грязный пол, а аккурат на куда более мягкие, чистые и теплые колени Уилла.

— Ой! — взвизгнул Ивко.

— Твою мать, Краюк! — выругался Уилл. — Должен будешь!

— Вилли?.. — удивился Ивко и начал поворачивать голову, чтобы убедиться, что он не ошибся.

— Краюк, ты нормальный?! Слезь с меня! — прорычал Уилл, спихивая последнего со своих колен. — Поверь мне, мы и так уже самая обсуждаемая пара города, любимый!

Ивко, красный как варёный рак, торопливо соскочил с колен приятеля, чуть не опрокинув при этом ещё и солонку — успел поймать её в последнюю секунду.

— Прости! Я… пол этот и сахарница эта, и стол ещё… — затараторил он, не зная, куда деть руки и глаза. — И-ии… — он на несколько секунд задумался, кого б или что ещё обвинить в своём позоре, но обнаружил, что в голове пусто. Точнее, пусто было сначала — до того, как одна из его рук всё же нашла себе применение — и какое! — едва только пальцы коснулись затылка, как его осенило: — Кстати, а... чего ты тут? Ты ж по утрам… — удивленно уставился он на приятеля.

— Да вот, тебя пришел на коленях подержать, дорогой, — перебив его на полуфразе, съязвил Уилл. — Что ещё мне тут делать вместо того, чтоб овец пасти?!

Растерянно заморгав, Ивко снова почесал затылок и… надежное средство активизации мыслительного процесса снова не подвело!

— А-аа... — осенило его, — ты за булочками! Сначала, то есть, за булочками, чтоб было чем перекусить, а потом уже погонишь отару!

Уилл тяжело вздохнул. Иногда он искренне поражался, как Ивко вообще выживал в этом жестоком мире.

— Дело у меня к тебе, дурья твоя башка!

— Дело? Ко мне?! — Ивко вытаращил глаза на Уилла так, словно тот сообщил ему, что сапоги теперь растут на грядках, а у коров выросли крылья и они теперь вьют гнёзда.

Несколько ударов сердца он просто стоял, не веря своим ушам. У Уилла к нему дело!

Дело!

К нему!

К нему — Ивко Краюку — дело!

Не к Томасу, у которого была хватка, от которой трещали вёсла, и перекрывающая шторм луженая глотка.

Не к Рыжему Питу, который умел вязать такие узлы, что и бывалые моряки — одни восхищенно, а некоторые и завистливо — присвистывали.

Не к кому-то из других мальчишек, а к нему, которого, в лучшем случае, дразнили «сухопутной медузой» или «маменькиным сынком».

— Да, к тебе, — подтвердил Уилл и покосился по сторонам.

Девицы у окна уже потеряли к ним интерес и снова хихикали, обсуждая какие-то свои девчачьи дела. А вот… пухлый мужчина с усами в крошках лишь изображал, что увлечённо дожёвывает свою слойку, а на самом деле, как пить, прислушивался. А ещё была бабка с вязанием, которая ни разу не шевельнула спицами с тех пор, как они заговорили и тётка у прилавка, как-то уж подозрительно долго рассматривала пирожные и булочки в витрине.

— Не здесь, — понизив голос до шепота, коротко и по-деловому бросил он. — Выйдем, — кивнул он на дверь.

Сердце Ивко забилось в два, нет, три раза быстрее. Выйдем! Значит, дело ещё и секретное! О да! Да! Да! Да!

Под триумфальный аккомпанемент вышеупомянутых «да» он успел сделать три шага к двери — и, будто налетел на стену, замер…

С растерянным, точнее даже, пришибленным видом.

Он был на работе. Аннет, конечно, добрая, она не уволит, лишь пожурит, но была ещё и Лети. И его, чтоб его, врожденное чувство ответственности.

— Вилли, я… — он замялся. — Мне нужно… ну… отпроситься. Просто, сам видишь, зал полон людей, — он умоляюще посмотрел на единственного среди мальчишек его возраста, кого он пусть и с натяжкой, но всё же мог назвать другом.

Мечтающий об академии и карьере артефактора Вилли тоже считался среди пропахших солью и рыбой мальчишек Тихой Пристани «белой вороной», но это не делало их друзьями. Просто Уилл был единственным из мальчишек, кто ни разу — ни разу! — не обозвал его «блевуном» или «маменькиным сынком». Единственным, кто не считал его слабаком или ущербным. Единственным, кто всегда к нему хорошо относился, даже после того, как Ивко как-то стошнило прямо на его ботинки.

Уилл закатил глаза и тяжело выдохнул. Он покосился на бабку с неподвижными спицами, на тётку, которая уже, наверное, выучила все пирожные в витрине наизусть, и снова перевёл взгляд на Ивко.

— Краюк, это буквально полминутки! Одна нога здесь, другая там, — кивнул он за окно.

Ивко прикусил нижнюю губу. Полминутки. Это ведь совсем ничего. Это даже не отлучиться — это так, воздухом подышать. Никто и не заметит. Наверное. Он покосился на зал, потом на дверь кухни, потом снова на Уилла — брови страдальчески сошлись к переносице — желание не подвести Аннет боролись в нем с любопытством и желанием не подвести приятеля.

— Полминутки? — уточнил он с надеждой человека, который очень хочет, чтобы его убедили.

Уилл энергично закивал, глядя на Ивко честными-пречестными глазами человека, который точно знает, что врет.

«Врет и не краснеет!» — восхитился Ивко и… не смог отказать. Ну а как тут откажешь? Человек же вон как ради него расстарался!

— Ладно, — заговорщицки прошептал Ивко. — Заодно, как раз вишен нарву. Ты первый. Я за тобой. Жди меня у двери черного входа. Знаешь лаз?

— А то! — хмыкнул Уилл.

Сердце Ивко отбивало чечетку где-то в районе кадыка, но он уже пообещал, а значит, всё. Точка. Назад пути нет. Вперед и только вперед! А потому, набрав в грудь побольше воздуха — пахнущего ванилью и корицей, что немного успокаивало, — и, придав лицу выражение крайней озабоченности, он прямой наводкой направился к столику, который протирала Лети.

— Прикроешь меня?

Девочка удивлённо приподняла правую бровь.

— Мне нужно буквально на минутку, — затараторил Ивко, нервно оглядываясь на дверь кухни. — У Вилли… Дело… Очень важное дело! — добавил он, дабы слова его звучали весомее. — Но я всё равно мигом, — заверил он. — В общем, если Аннет или София спросят — я за вишнями. Для пирожных. Вон той даме у окна мало показалось, она ещё захотела.

Лети проследила за его взглядом. Дама у окна — сухонькая старушка в чепце — как раз в этот момент с блаженным видом откусывала кусочек медовой коврижки. Никаких вишен на её тарелке отродясь не было.

— Ивко, она ест коврижку.

— Ну так это сейчас она ест коврижку! А потом вдруг захочет пирожное! А у нас на них всех только по одной вишне!

Лети прикусила губу, пряча улыбку.

— Ивко.

Ивко состроил несчастные глаза брошенного под дождём щенка и молитвенно сложил ладошки.

— Ну или сама что-то придумай!

Девочка посмотрела на него укоризненно, но глаза её смеялись. Её явно забавляло его отчаяние.

— Что, например?

Ивко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Несколько мучительно долгих мгновений его лицо являло собой поле битвы между отчаянием и вдохновением. Вдохновение победило.

— Скажи, что мне понадобилось в уборную! — торжествующе провозгласил он.

Лети склонила голову набок и фыркнула.

— Ивко, уборная в другой стороне.

Торжество на его лице сменилось паникой. Он беспомощно взмахнул руками.

— Ну Лети, ты же вроде не только красивая, но и умная! — выпалил он и… тут же зажмурился.

«Боги. Что. Он. Несёт».

Слова повисли в воздухе — неуклюжие и… ужасно, ужасно двусмысленные. Даже не двусмысленные, а с намёком. С ужасно оскорбительным и несправедливым намёком. Если Лети ему сейчас залепит пощечину, то будет только права.

Он почувствовал, как вспыхнули щеки. Потом уши, потом шея, а потом у него, кажется, начал жар. Нет, не кажется. Он горел. Весь.

Боги! Ему еще никогда не было так… плохо.

Открыть оба глаза он так и не решился. Приоткрыл один — самую щёлочку — и осторожно покосился на Лети.

Которая смотрела на него, сощурившись. Молча. Губы сжаты в ниточку. Выражение лица нечитаемое.

— Я не… Я… у меня и в мыслях не было… Лети, ты очень-очень умная. И красивая. И вообще самая-самая, — принялся бормотать он оправдания, но выражение лица девочки оставалось неизменным и он замолчал.

Секунда.

Две.

Три.

Он готов был провалиться сквозь землю. Готов?! Ха! Не то слово. Совсем не то! Он желал. Мечтал. Молил об этом всех известных ему богов!

И надо же, в кои-то веки, боги его услышали. И сжалились…

— Иди уже, — лукаво улыбнулась ему девочка. Глаза её искрились смехом. — Прикрою.

Ивко выдохнул так, будто не дышал целую вечность, и, стараясь не задеть больше ни одного предмета мебели, рванул к черному входу, пока она не передумала. Или пока он не ляпнул что-нибудь ещё.

— Ты самая-самая лучшая! — опомнившись уже возле запасного выхода, крикнул он, вложив в каждое слово всю свою любовь, благодарность и восхищение.

Дверь тихонько скрипнула, выпуская его во влажную прохладу сада.

Дождь, к счастью, почти прекратился, оставив после себя лишь тяжелые капли, срывающиеся с карнизов, и запах мокрой земли.

— Вилли? — прикрыв за собой дверь, позвал он шёпотом, озираясь при этом по сторонам.

«Странно… — подумал Ивко (Он был уверен, что увидит приятеля, едва только перешагнет порог), — договаривались же...»

Додумать он не успел…

Сначала его внимание привлекло сдавленное злое шипение откуда-то слева. Затем от туда же раздалось — грозное блеяние.

«Грета!» — вспомнил он и, закрыв лицо ладонями, мысленно застонал, боясь даже представить то, что… он сейчас увидит, а потому представлять не стал — просто обернулся на звук, убрал руки от лица и увидел…

Ровно то, чего боялся.

«Боги за что?!»

Уилл висел на заборе, вцепившись в него побелевшими от напряжения пальцами и поджав ноги так высоко, словно под ним разверзлась огненная бездна…

Светлые волосы торчали во все стороны, будто он только что пережил встречу с шаровой молнией. На скуле красовалась полоса грязи, рубаха сбилась набок.

Причина его плачевного и одновременно праведно-возмущенного состояния находилась тут же…

И цель у этой причины была только одна — достать рогами проникшего на охраняемую ею территорию, вора.

Причем вора, в высшей степени, наглого!

Любой другой на его месте уже понял бы, что с ней шутки плохи, и сбежал, а этот недоумок продолжает упорствовать!

Да ещё и её за дуру держит!

За дуру, которую можно подкупить комплиментами!

Ага, сейчас. Вот, если бы он предложил ей, что-нибудь посущественнее, например, яблочко или горбушку хлеба, она бы ещё подумала. Но комплименты! За кого он её принимает? За одну из своих безмозглых кокеток-подружек?! Оскорбленно думала Гретта.

Но Уилл, увы, мысли читать не умел.

— Хоо-роо-шая козочка, — продолжал цедить он сквозь зубы, надеясь задобрить злобную животину. — Кра-а-сии-вая козочка! Доо-брая козочка!

Выбешивая тем самым животину ещё больше.

«Хорошая?! Красивая?! Добрая?! Ну я тебе покажу!» — мысленно негодовала Гретта и с удвоенной энергией колотила рогами и передними копытами по забору, твёрдо намереваясь либо проломить эту хлипкую преграду, либо дождаться, пока наглец свалится сам.

— Гре-эээта! — снова простонал Ивко, на сей раз уже вслух. — Фу! Свой!

Грета остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену.

«Фу»?!

Она медленно — очень медленно — повернулась к тому, кого считала другом.

В её глазах читалось столько всего: и недоумение, и обида, и горькое в нем разочарование…

«Фу» говорят собакам, а она… она, разве, она собака?..

«Фу?! ФУ?!! Ты — это серьёзно?! Ты мне в самом деле сказал: «Фу!?»

И ради кого? Ради вот этого, висящего на заборе недоумка?! Это он — свой?! С каких это пор?!

Грета посмотрела на Ивко. Потом на недоумка. Потом снова на Ивко.

«Вот, значит, как? — спрашивал её наполненный горечью взгляд. — Вот она, благодарность? Я тут, понимаешь ли, стараюсь, бдю, охраняю, рискую рогами и копытами, — а в ответ что?

«Фу»?!

Не «спасибо». Не «ты — умница, Грета!». Не «чтобы я без тебя делал, Грета!», а фу?!

Она фыркнула — громко, презрительно, с чувством.

Затем гордо вскинула голову — пусть видит, пусть знает, что она не какая-нибудь там безмозглая скотина, которую можно безнаказанно оскорблять — и отошла в сторону.

Молча.

С достоинством.

Бросив напоследок на предавшего её друга полный укоризны и горечи взгляд.

Ивко тяжело вздохнул. Душа рвалась тут же попросить, вымолить у козы прощение, но…

Его ждал Уилл. И важное дело.

— Можешь слезать, — переведя взгляд на последнего, с очередным тяжелым вздохом, бросил он.

Уилл разжал пальцы и спрыгнул на землю.

— Чтоб я ещё раз... — начал он, поправляя одежду, но осёкся, заметив выражение лица Ивко.

Тот изо всех сил кусал губы. Плечи его предательски подрагивали. Он пытался сдержаться, но воспоминание об отбивающемся от козы приятеле и его жалобное: «хорошая, добрая и красивая козочка» — было сильнее его воли, воспитания и чувства самосохранения вместе взятых.

— Даже не думай, — предупредил Уилл.

— Я не... — Ивко запнулся, издав сдавленный звук, уж очень подозрительно похожий на смех. — Прости! Просто... ты... и забор... и Гретта... — он зажал рот ладонью.

— Краюк, в глаз дам! — предупредил его Уилл.

— Ме-ээээ! — «и я!» — поддержала его Гретта, которая тоже ничего смешного не видела в сцене, где была она, забор и тот, ради кого, с ней обошлись как с собакой!

Ивко видел сузившиеся глаза приятеля, видел, что сверкают они отнюдь не весельем, но ничего не мог с собой поделать — смех распирал его изнутри и рвался наружу…

Пытаясь его сдержать, он зажимал рот уже не одной, а обеими ладонями, но его выдавали плечи и глаза — первые тряслись от смеха, вторые им искрились.

Если бы взглядом можно было испепелить, от него бы уже осталась кучка пепла.

— Краюк, твоё счастье, что ты мне нужен для дела, а то б точно уже убил! — объяснил ему причину того, что оба его глаза всё ещё целы, Уилл.

— Ме-э! — «А я б помогла!» — поддакнула Гретта.

Ивко замотал головой, показывая мимикой и жестами, что он сожалеет о своём поведении, что ещё секунда и он возьмет себя в руки, но каждый раз, когда он открывал рот, чтобы сказать что-нибудь в своё оправдание, из-под прижатых ко рту ладоней вырывались не слова, а сдавленное, булькающее хрюканье.

— Ладно, — Уилл устало провёл ладонями по лицу, после чего вскинул их в жесте капитуляции. Что, впрочем, нисколько не мешало его глазам метать в приятеля молнии. — У меня времени в обрез, хочешь ржать, ржи! Чтоб тебя… — с недовольным вздохом и явным раздражением в голосе «разрешил» он и тут же строго добавил: — И слушай! Кивни, если понял?

До боли закусив нижнюю губу, чтобы снова не прыснуть смехом, Ивко не просто кивнул, а усердно и много раз, прижав при этом ладонь к сердцу.

Уилл огляделся по сторонам — быстро, настороженно, как человек, опасающийся, что его могут подслушать.

Подслушать могла только Гретта. Но и ей, судя по тому, что он наклонился к уху приятеля и поведал свою тайну шепотом, он тоже не доверял:

— Моё дело — сердцесветы!

— Чего-о?.. — Ивко так удивился, что смех оборвался сам собой, будто отрезало. Руки медленно опустились от лица. Вытаращившись на собеседника, с приоткрытым ртом, он, пытаясь осмыслять услышанное, несколько секунд просто хлопал глазами.

— Сердцесветы, — снисходительно-терпеливо повторил Уилл. — Это цветы такие. Которые приносят удачу, наделяют красотой и не вянут неделями. И о которых мечтают все представительницы прекрасной половины нашего города.

Разумеется, Ивко знал, что это за цветы. Ещё бы не знать. О сердцесветах все знают!

— Мечтают все, — продолжал меж тем приятель, — а вот получают единицы! Моя Коллет, например, постоянно сердцесветы в волосах носит, а твоя Лети?..

Вопрос был риторический, но Ивко, перед глазами которого в ту же секунду возник образ благодарно и восхищенно улыбающейся ему Лети с алым цветком в волосах, этого не понял и потому ответил.

— Не знаю.

Уилл всплеснул руками и воздел глаза к небу.

— Не зна-ааю! — насмешливо искривив губы, эхом откликнулся Уилл. — А кто должен знать? — с явным сарказмом в голосе поинтересовался он и тут же сам же на свой вопрос и ответил: — Если не ты! Она твоя женщина или чья? — шагнув к Ивко, ткнул он его пальцем в грудь.

Ивко почувствовал, как жар волной поднимается от шеи к лицу. Щёки загорелись. Что же до ушей, то они запылали так, что он был уверен, что от них валит дым.

— Я… Мы… — начал лепетать он, беспомощно разводя руками и не смея поднять глаз. — Мы не…

— Ясно, можешь не объяснять, — отмахнулся Уилл. — Это ж ты…

Это было настолько правдой — такой простой, неоспоримой, очевидной правдой, — что Ивко даже не обиделся. Лишь опустил голову и тяжело вздохнул.

Уилл посмотрел на его поникшую фигуру и поморщился — одновременно и от жалкого зрелища и от укола совести. Всё же он не был злым. И подлым тоже не был. Просто таков был план. Он понимал — чем глубже Ивко увязнет в мыслях о Лети и своей никчёмности, тем легче ему будет уговорить его отправиться с ним в горы.

— Ладно, не кисни, — буркнул он уже мягче, хлопнув понурившегося приятеля по плечу. — Я знаю, как тебе помочь! Ты хороший парень, Ивко, но этого мало! Девушки любят смелых, дерзких, решительных и романтику! Чтоб с огоньком, с искрой! Чтобы сердце замирало. И красивые жесты, конечно. Подарки, в смысле. Подарки они тоже очень любят. Вот ты просто представь: входишь ты в пекарню. Весь в дорожной пыли, уставший, но с гордо поднятой головой. Подходишь к Лети и достаешь из-за пазухи алый, сияющий, как сама любовь, цветок и протягиваешь ей. Как думаешь, что она скажет? Что подумает?

Ивко замер. Картинка была настолько яркой, что у него перехватило дыхание. Лети... с сердцесветами в волосах... смотрит на него, как на... героя.

— Вот именно! — легко догадавшись о чем он думает, поддакнул его мыслям Уилл. — И делов-то всего на пару-тройку часов. Ну, может, на четыре или пять, — добавил он небрежно, будто речь шла о прогулке до ближайшего колодца.

— Пару-тройку часов?! Может — пять?! — Ивко отшатнулся так резко, словно ему под нос сунули горящий факел. Голос сорвался на сдавленный писк, а глаза округлились до размеров чайных блюдец. — Да ты спятил! Я не могу на пару-тройку часов! Меня же… меня же уволят!

Последнее слово он почти простонал, схватившись за голову обеими руками.

Уилл страдальчески возвёл глаза к небесам — мол, вы это видите? Ну и за, что мне это?

— Ну ты, прям, как маленький! — протянул он снисходительно, чуть растягивая слова. Потом вздохнул, набираясь терпения, и заговорил медленнее, чётче — так взрослые объясняют очевидные вещи своему годовалому ребёнку: — Тебя уволят, только в том случае, если ты без спросу уйдёшь. А я не предлагаю тебе прям сейчас сорваться с места и бежать за сердцесветами!

Он развёл руками, мол, ну что тут непонятного?

Ивко тяжело вздохнул и почесал затылок. Ему очень хотелось пойти с Уиллом.

— И что я скажу? — он беспомощно развёл руками, голос его стал жалобным и каким-то совсем потерянным. — Я не могу врать Аннет! Она же берегиня! Она сразу поймёт!

Он нервно переступил с ноги на ногу и понизил голос, словно боялся, что его услышат:

— И ещё есть София! Эта тоже сразу поймёт, что я вру! У неё глаза такие…

Он поёжился, не договорив, и втянул голову в плечи.

— …сам ведь знаешь, она не кто-нибудь, а жена шерифа!

Уилл тяжко, протяжно вздохнул — так вздыхают люди, чьё терпение давно достигло дна, — и схватился за голову обеими руками. Но вдруг пальцы его замерли, взгляд просветлел, и по лицу медленно расползлась улыбка.

— Так скажи правду! — предложил он с таким видом, будто только что изобрёл колесо. — Скажи, что у друга беда и ему нужна помощь.

— Цветочков нарвать? — Ивко скривился и скрестил руки на груди. Сарказма в его голосе хватило бы, чтоб наполнить одну из горных речушек.

— Нет, — Уилл качнул головой и вдруг посерьёзнел. Улыбка сползла с его лица, и он заговорил тише, сбивчивее, рассказывая, зачем ему на самом деле нужно в горы.

Когда он закончил, повисла короткая пауза.

— Прости, что сразу всё не рассказал, — он виновато отвёл взгляд и потёр шею. — Я просто подумал, что, если ты не побоишься отправиться в Разлом Шепчущих Теней за сердцесветами, то помочь мне отыскать трёх несчастных заблудших овечек — уж точно не откажешься. У тебя ж коза!

Он помолчал и добавил мягче, почти просительно:

— Понимаешь?

Ивко понимал. Потеряй он в горах свою Гретту — да, своенравную, да, порой невыносимую, но всё равно самую лучшую козу в мире — он бы тоже не побоялся ни ненадёжных троп, ни камнепадов, ни оползней. Полез бы куда угодно, не только к духам, но и в самое логово горных троллей.

Он кивнул и снова тяжело вздохнул. Отказаться идти за сердцесветами — это одно. Но оставить трёх несчастных овечек погибать в горах? Это совсем-совсем другое. На такое он просто не был способен. Это противоречило всему, чем он был. Такое он себе никогда не простит.

— Да, — кивнул он, и голос его окреп, наполнился решимостью. — Помочь другу — это Аннет поймёт.

Решение было принято и обжалованию не подлежало. Но тут же в глазах Ивко мелькнула тень сомнения, и он замялся, теребя край рубахи.

Он поднял на Уилла взгляд, полный немой мольбы и беспомощно развел руками — прости, мол, за тупость, но это ты у нас целыми днями книги умные читаешь, а я парень простой — складно врать не обучен.

— Скажешь — личное, — Уилл пожал плечами, будто это решало все проблемы разом.

Теперь уже глаза закатил Ивко — мол, ты серьезно, бро?!

— А если она и после этого не отстанет?

Поняв, что действительно — глупость ляпнул. Уилл нахмурился, прикусил губу и на несколько секунд ушёл в себя, сосредоточенно глядя куда-то в пустоту. Потом лицо его просветлело.

— Сделаешь честные-пречестные глаза, — он для наглядности распахнул свои пошире, изображая невинность, — и снова скажешь правду: другу поручили присмотреть за овцами, а с него пастух — как… например, с тебя рыбак!

Ивко открыл рот. Закрыл. Снова открыл — и так и застыл, беззвучно шевеля губами. На лице его медленно, как рассвет над горами, проступило выражение робкой надежды. Это… могло сработать. Наверное.

— Просто будь твёрд и помни, что твоё дело правое! — Уилл ободряюще хлопнул его по плечу — крепко, по-дружески. — Давай, иди. Я тут подожду.

Но тут взгляд его скользнул в сторону, и голос сразу стал настороженным:

— Только… — он покосился на Гретту, которая недобро зыркала на него исподлобья, медленно пережёвывая мятные листья, — скажи этой рогатой фурии, чтобы не приближалась ко мне!

Гретта тут же перестала жевать и медленно повернула голову. Несколько секунд она смотрела на Уилла немигающим взглядом, а потом неторопливо, с ленивой грацией хищника, двинулась в его сторону. Уилл попятился, выставив руки. Коза фыркнула и продолжила движение. Уилл метнулся за спину Ивко. Коза обошла их по кругу, затем вдруг резко мотнула головой в сторону Уилла — который, взвизгнув совершенно не мужественно, отпрыгнул назад, запнулся о камень и едва не растянулся на траве. Коза даже не довольно, а прям-таки гомерически заблеяла, после чего развернулась и с важным видом отправилась туда, откуда и пришла.

— Ты видел?! — пожаловался Уилл.

— Это она так шутит, — «успокоил» его Ивко. — Да, подруга дней моих суровых? — обратился он к козе.

Всё ещё обиженная и на хозяина тоже, Гретта, не обернувшись, фыркнула, мол, какой ты мне друг?!

— Гретта, ну прости меня, а? Я был не прав, — поняв, что иначе ему с подругой не договориться, повинился Ивко.

На сей раз коза снизошла к тому, чтобы обернуться.

— Гретта, ты ведь не станешь больше обижать испуганного маленького мальчика? — кивнув на Уилла, попросил Ивко.

Изобразив глубокую задумчивость, коза скосила глаза, смерила взглядом «испуганного маленького мальчика», презрительно фыркнула и отвернулась.

— Всё, можешь быть спокоен. Ты ей более не интересен, — констатировал Ивко.

Уилл на это обиженно засопел и буркнул.

— Иди уже!

Вспомнив, куда ему нужно идти, Ивко разом посмурнел. Улыбка сползла с его лица, как солнце за тучу. Веселье, только что плясавшее в его глазах, угасло, уступив место нервозности. Принявшись неосознанно теребить одну из пуговиц на рубашке, он глубоко, как перед прыжком в ледяную воду вдохнул, и начал мысленно прокручивать в голове, что скажет Аннет…

«Моему другу Уиллу нужна помощь. Он, чтобы заработать, напросился присмотреть за овцами. А он книжный червь, а не пастух. И теперь ему нужна помощь. Моя помощь. Потому что у меня коза. Поэтому и с овцами я тоже справлюсь. Тем более, что Гретта поможет».

Звучало просто. Звучало даже убедительно. Вот только руки у него, когда он взялся за ручку двери, почему-то дрожали.

— Эй, Краюк! И постарайся не краснеть! — крикнул ему вдогонку Уилл. — И не мямли, не отводи глаза! И не чеши нос — это первый признак вранья! Смотри прямо в глаза, говори уверенно! И главное — старайся не говорить так, чтобы это звучало, словно ты оправдываешься!

«Не мямлить, — мысленно повторил Ивко, — не отводить глаза, не чесать нос, не оправдываться и смотреть в глаза! И… кажется, в животе у меня поселился целый рой пчёл. Злых пчёл. Очень злых».

— Ладно, — выдохнул он. — Пошёл я.

— Удачи! — пожелал Уилл и «облагодетельствовал» очередным советом. — И… дыши! А то ты уже зелёный!

«Спасибо, Уилл. Это была как раз те слова, которых мне так не хватало для полной уверенности!» — мысленно саркастически фыркнул Ивко и нажал, наконец, на ручку.

Дверь скрипнула и его тут же обдало ароматом ванили и корицы. За прилавком, спиной к нему, стояла София, раскладывая на витрине свежие булочки с маком. Лети протирала столик у окна.

Толкнув тяжелую дубовую дверь, Ивко вошел в святая святых пекарни. Пекарни, которая принадлежала САМОЙ БЕРЕГИНЕ.

И… навеянные советами друга решимость и уверенность тут же куда-то испарились.

Аннет была доброй. Самой доброй на свете. И она дала ему шанс, благодаря которому в глазах жителей он теперь не «маменькин сынок», а помощник самой берегини!

Берегини, которая не просто пекарь. Не просто женщина с ласковой улыбкой и вкусными булочками. Берегиня — это сила. Древняя, непостижимая, дарованная самими богами.

Ивко судорожно сглотнул.

А что, если она уже знает? Что, если она почувствовала его ещё там, за дверью? Что, если прямо сейчас она видит всё — и Уилла с его планом, и сердцесветы, и овец, и его собственное жалкое, трусливое желание произвести впечатление на Лети?

Врать просто доброй женщине — стыдно. А врать Берегине — это… чуть ли не святотатство.

Внутренности его скрутило в узел, куда более болезненный, чем при самой лютой морской качке, к горлу подступила тошнота…

Из печи пахнуло жаром, и я привычным движением подхватила противень прихватками. Десять булочек — ровных, румяных, идеальных. Я как раз прикидывала, сколько ещё замесов понадобится до конца дня, когда услышала скрип открывшейся двери. Обернувшись, я улыбнулась Ивко, но тут же удивленно нахмурилась — вид у мальчишки был такой, словно его сейчас вывернет наизнанку…

— Что?.. Что случилось?! — тут же обеспокоившись, выдохнула я.

Сердце пропустило удар. Неужели отравился?! Моими булочками?!

Ивко стоял в дверном проеме — настолько бледный, что почти зеленый.

— Госпожа берегиня, — начал он, и голос его дрогнул, дав «петуха». — Мне… — он откашлялся, — мне нужно уйти.

Смотрел он при этом куда угодно, но только не на меня, и теребил край своего фартука так, словно хотел превратить плотную ткань в бахрому.

Я медленно отложила противень на стол и, сцепив руки в замок на груди, развернулась к нему всем корпусом.

Мысль о том, что мальчугану плохо, уступила место тревоге совсем иного толка. Не отравление. Что-то личное. И, судя по взволнованному виду, серьёзное.

— Уйти? Сейчас? У тебя что-то случилось? — я удивленно заморгала и слегка нахмурилась, и Ивко, к моему еще большему недоумению… втянул голову в плечи.

«Хммм. Всё интересней и интересней. С чего это вдруг у него такой определенно виноватый вид?» — мысленно озадачилась я и дабы «надавить» на мальца ещё больше, приняла нарочито грозно-суровый вид — шагнула к нему, упёрла руки в боки, брови свела на переносице, глаза сощурила, губы поджала.

— Да, — совершенно растерявшись, пискнул он. И тут же кардинально скорректировал свой ответ: — То есть, нет. То есть… — он сглотнул, кадык его дёрнулся вверх-вниз. — Не мне нужно, а другу нужно, — его до сих пор смотревшие куда-угодно, но только не на меня глаза, встретились с моими. — Другу моему помощь нужна. Честное слово! И это ненадолго. Часика на три. Или, — он снова отвел взгляд в сторону, — может, на пять. И это срочно. Очень срочно!

Я знала Ивко всего ничего, но то, что этот мальчишка был из тех, кто скорее сам себе руку откусит, чем подведёт кого-то или обидит — я уже успела понять. Я ни разу не видела, чтобы он отлынивал от работы, ни разу не слышала, чтобы он ныл или жаловался. Наоборот — сам искал, чем бы ещё заняться, и хватался за любое дело так, будто ему оказывали честь, а не поручали работу. В общем, другими словами, он был не из тех, кто попросил бы отпустить его посреди рабочего дня просто из-за пустяка.

— И что случилось у твоего друга? — голос мой прозвучал мягко, но глаза смотрели цепко и внимательно, и… Ивко меня понял.

Он зажмурился и выпалил на одном дыхании:

— У него беда! Вопрос жизни и… и чести! Он напросился пасти овец. А он… Короче с него такой же пастух, как с меня рыбак!

Я часто заморгала. Сказать, что я вообще ничего не поняла, значит — ничего не сказать.

— И в чем беда?.. — оторопело переспросила я.

— Так в том, что НЕ ПАСТУХ он, а КНИЖНЫЙ ЧЕРВЬ! А я — ПАСТУХ! — Ивко даже руками всплеснул, мол, ну что тут непонятного?!

И с таким это была сказано глубоким чувством, что я вдруг сразу всё и поняла. Ну почти всё…

— И потому что ты пастух, а он — нет, он просит тебя, чтобы ты срочно научил его пасти овец?

— Э-э-э… ну да! — Ивко энергично закивал, отчего его уши, казалось, вспыхнули ещё ярче. — Именно! Научить! Прямо сейчас! Потому что овцы… они такие… непредсказуемые! А у меня Гретта! Опыт!

Почувствовав после этих его слов просто-таки громаднейшее облегчение, я медленно выдохнула, с трудом при этом подавив улыбку. Опыт. С Греттой. Ох уж эти мальчишки! Точно что-то задумали. К гадалке не ходи. И отсюда и виноватый вид.

— Ивко, — я сделала шаг вперёд и снова приняла грозно-суровый вид — переплела руки на груди, ну и прочее… — почувствовав, точнее воочию увидев, перемену в моём настроении, мальчишка инстинктивно попятился, упершись спиной в косяк. — Гретта — коза, а не овца. И она у тебя одна. А отара насколько я знаю, это много овец.

Испуганно уставившиеся на меня широко распахнутые глаза, в уголке которых уже зародились слезинки, часто-часто заморгали.

— То есть, не отпустите? — предположил он. И сказано это было таким несчастным, полным безнадеги и отчаяния голосом, что у меня сердце защемило. До такой степени защемило, что я еле-еле сдержалась, чтобы тут же и не отпустить. Пришлось напомнить себе, что я не просто добрая тетя, а отвечаю за мальчишку и перед его родителями, и перед законом.

— Нет, — отрицательно покачала я головой. — Не отпущу. Потому что нет никаких овец и…

— А вот и есть! Ещё как есть! — с пылом возразил мне мальчишка, даже ногой притопнув от возмущения. Глаза его вспыхнули, кулаки сжались, а голос взлетел на добрую октаву выше. — Не отара, правда, а всего три! Но это… это…

Он осёкся, судорожно хватанув ртом воздух, и вдруг шагнул ко мне — порывисто, отчаянно, прижав ладони к груди.

— Вы не понимаете! Я же не только для друга, но и для вас тоже стараюсь! Если мы с Вилли их найдём, и вам тоже хорошо будет! Потому что…

Он запнулся, шумно сглотнул и выпалил на одном дыхании:

— Потому что если мы их найдём, все узнают, что они живы, а не погибли под обвалом! И тогда все поймут, что их убили не вы! То есть, что их вообще не убили. В смысле, что никто не пострадал! И что вы ни в чём не виноваты! Понимаете?! — уставился он на меня огромными глазами, полными такой отчаянной надежды, что на сей раз у меня даже не защемило, а, в прямом смысле слова, заболело сердце.

— По-ни-ма-ю, — прижав обе руки к занывшей груди, обалдело медленно выдохнула я, не зная, как ему сказать, что, теперь, когда я знаю, куда он собрался, я его, тем более, никуда не отпущу.

Но…

Одно дело отказать мальчишкам, затеявшим шкоду, и совсем другое — отказаться спасти трех несчастных овечек. Потому как, снова же, когда тебя в их гибели обвиняют другие — это обидно и неприятно, но ладно. А вот от себя самой, когда сама себя винишь — это, даже близко, не ладно. Это всё — прощай покой! Здравствуй бессонница! От которой мне, как убийце овец — не будет спасения. Можно, конечно, будет попробовать считать слонят, как в мультике про Петю Пяточкина[1], но для крепкого сна чистая совесть всё же лучше, как, впрочем, и живые, а не призрачные укоризненно взирающие на меня овечки.

— Понимаю, — повторила я, на сей раз уже твердым голосом и сообщила о принятом мной решении: — И потому я иду с вами. И попрошу у шерифа сопровождающих.

— Эээээ… Что?.. — у Ивко, в прямом смысле слова, отпала челюсть. Мгновение назад он смотрел на меня с надеждой. Теперь в его глазах светился чистейший, незамутнённый ужас.

Настолько чистейший и незамутненный, что кто-то другой, возможно, и обиделся бы — всё же мной руководили самые, что ни на есть, благороднейшие порывы — но не я.

— Я иду с вами, — спокойно повторила я. — И это не обсуждается. Так своему другу и передай.

Застывший с отвисшей челюстью и широко распахнутыми, круглыми как у совенка, глазами Ивко кивнул и… по-видимому, морально готовясь возразить, набрал полный рот воздуха.

Я отрицательно покачала головой.

— Не обсуждается.

— Но у вас же пекарня! — всё же возразил он, вскинув руки в умоляющем жесте. Голос звучал тонко, жалобно, на лице застыло выражение человека, хватающегося за последнюю соломинку.

— София и Лети прекрасно справятся сами, — сухо отрезала я.

Плечи мальчишки поникли, он сглотнул.

— Госпожа берегиня, пощадите! — взмолился он, прижав сложенные ладони к груди. Голос дрогнул, в глазах блеснуло что-то подозрительно похожее на зарождающуюся слезу. — Меня и так все «маменькиным сынком» зовут…

— Ну и где ты здесь видишь свою мать? — невозмутимо пожала я плечами, сделав вид, что не поняла намёка.

Мальчишка в ответ на это состроил такую жалостливую физиономию, что хоть на ярмарке выставляй — под вывеской «Вселенская скорбь». Шмыгнул носом и, уставившись в пол, обречённо покачал головой.

— Вы не понимаете! — безвольно уронив руки вдоль тела, простонал он полным трагизма голосом. — Меня первый раз позвали на дело… — он поднял на меня полные муки глаза, — …и я его провалил.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается от его несчастного вида. Прикрыв на мгновение глаза, я потерла переносицу. Потом присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и мягко взъерошила ему волосы.

— Ивко, прости, но одних я вас не отпущу. Я же берегиня, помнишь? А берегиня должна беречь. — Да, это была чистой воды манипуляция, но она сработала.

Ивко почесал затылок, переступил с ноги на ногу и наконец выдохнул — долго, страдальчески, всем своим видом показывая, какую непомерную жертву приносит.

— Ну хорошо, одна вы — ещё ладно, — тяжело вздохнул он, махнув рукой с видом человека, смирившегося с неизбежным. — То, что с нами идет берегиня, я думаю… я как-то ещё объясню. Наверное. Но, — умоляюще воззрился он на меня, — давайте без шерифа.

Я сочувствующе улыбнулась одними уголками губ, чуть качнула головой и снова вздохнула.

— Пошли, вместе поговорим с твоим другом…

Ветер здесь был другим — резким, холодным, он забирался под одежду и заставлял ёжиться от холода и сырости.

Мы стояли на голом каменистом склоне, где уже ничего не росло. Лес закончился где-то внизу, часа полтора назад, и с тех пор под ногами хрустела только щебёнка да попадались валуны, покрытые сухим лишайником.

Справа от тропы земля просто обрывалась.

Ущелье тянулось вдоль хребта, широкое и неровное, будто породу не разрезали, а разорвали. Противоположный край виднелся метрах в ста, может, чуть дальше — отвесная стена с выступами и осыпями.

Дна видно не было.

Внизу висел туман, плотный и неподвижный, хотя наверху ветер трепал волосы и свистел в ушах. Странное ощущение — смотришь вниз, а там всё застыло, словно время в этой дыре течёт иначе. Туман был не белый даже, а какой-то сероватый, с желтизной, и края его медленно шевелились, хотя воздух в ущелье казался абсолютно неподвижным.

От края тянуло сыростью и холодом, который пробирал сильнее, чем горный ветер. Пахло мокрым камнем и чем-то затхлым — так пахнет в старых погребах или заброшенных колодцах.

Солнце светило ярко, слепило глаза, но в ущелье его лучи как будто растворялись, не доставая до тумана.

Пока я не увидела Разлом Шепчущих Теней своими глазами его название ничего мне не говорило, но увидев, я сразу же его узнала, как и до этого Уилла…

Да, в видении, всё было иначе. Не овцы, а застрявшее между камнями гнездо с птенцами. И ущелье я приняла за утес.

Но обрыв я запомнила — его рваные края, неподвижный туман внизу и исходящее из его глубины ощущение чего-то древнего и пугающего.

И, конечно же, я запомнила мальчишку с упрямым взглядом, который лез вниз по осыпающимся камням, цепляясь за выступы побелевшими пальцами. И его: «Я должен их спасти, они умрут, если я их не спасу».

Само собой разумеется, помнила я также и то, как лежала на краю обрыва, вцепившись в скрученный халат. Камни впивались в живот, руки немели, а внизу была такая высота, что от одного взгляда мутило.

И именно воспоминание о халате, который я использовала как подстраховку, а не потому что я несгибаемая, непреклонная и непоколебимая, я всё же не уступила ни уговорам, ни прожигающим меня насквозь взглядам мальчишек — обойтись без шерифа.

Я устояла, а вот боги нет.

Не хотите шерифа — вообще ни разу не проблема! Держите… столичного важняка! (Ага, того самого, который карающий клинок самого Императора) — решили «добрые» и «внимательные к просьбам смертных» они.

Мальчишек, пламенное желание которых исполнилось столь извращенным способом — просто надо было видеть…

Ибо пытаться передать словами появившееся на их лицах выражение шока, обреченности, немого вопроса «за что?!» и неистовой мольбы (всё к тем же шутникам, то есть, богам, как я понимаю): «Мы передумали! Можно шерифа? Пожа-аааалуйста!» — это все равно, что описывать оттенки заката слепому от рождения.

Как, впрочем, подозреваю, и меня… Это я о видеть.

Потому как я тоже была в шоке. Не в таком как мальчишки, конечно, но мысль о том, что «А можно шерифа? Пожа-аааалуйста!» посетила и меня тоже.

На самом деле всё было просто. Ну почти всё…

Грейв Элдрик с позывным Тень, и Рорик Фрост или Железный, как называл его карающий клинок, как раз собирались выдвигаться именно в этот квадрат. Первый, будучи следопытом, эмпатом и экспертом по аномалиям мог почувствовать нестабильность породы, остаточные выбросы магии и прочие свидетельства незаконной добычи эферитов. Второй — обеспечивал прикрытие. Насколько я поняла, при необходимости он мог развернуть целую фортификационную зону почти абсолютных по своим защитным свойствам щитов.

— Решили, так сказать, совместить общественно-полезное с профессионально-необходимым, — появившись на пороге пекарни, объяснил мне Дэмиан Эйрхарт. — Удачное совпадение, не находите ли? Мы и сектор исследуем, и заодно обеспечим вам безопасность.

Совпадение, действительно, было удачным. Даже более чем. Всё же спецназ, есть спецназ. Тем более, спецназ по выявлению и устранению магических аномалий. Вот только это совпадение никак не объясняло того, почему карающий клинок Императора — чьи раны всего пару дней назад не выдержали встречи всего лишь с моим подносом — решил сопровождать нас в горы, в том числе, и лично!

Собственно, именно это я ему и сказала. Ну, снова же, почти…

— Вы правы, нам очень повезло, — согласилась я. — Но, Ваше Сиятельство, учитывая ваше... состояние…

Одарив кривой усмешкой и взглядом: «Женщина, если меня будет интересовать твоё мнение, я его спрошу!», меня оборвали на полуфразе и заверили холодным, чеканным тоном:

— Не понимаю о чем вы. Я в полном порядке!

«Ну в порядке, так в порядке» — пожав плечами, мысленно раздраженно подумала я и, не сказав больше не слова, развернулась к мальчишкам и поинтересовалась:

— Ну что идём? Или вы передумали?

— Идём, — с очень-очень-очень тяжелым вздохом и еще более несчастным видом кивнули они.

И мы пошли…

Потерев друг о друга замёрзшие ладони, я оглядела наш разношерстный отряд.

Ветер забрался под шаль, и я машинально стянула её поплотнее на груди. Толку от этого было мало — тонкая шерсть годилась для прогулок по городу, а не для горных склонов.

Надо было послушать Софию и взять с собой оставшийся ещё от моей предшественницы старый стёганый жилет, мысленно вздохнула я — уж лучше выглядеть пугалом огородным, чем так мёрзнуть. Но правильная мысля, как известно, приходит опосля.

— Ну что, парень, командуй, — окинув разлом рассеянным взглядом обратился Дэмиан Эйрхарт к Уиллу. — Где нам искать след твоих овец?

Уилл, который до этого шёл молча — нахохлившись и насупившись, иногда бросая настороженные взгляды то на меня, то на столичного важняка, то на Грейва и Рорика, остановился, осмотрелся по сторонам, задумчиво поморщил нос, затем бросив на герцога хмурый взгляд исподлобья, буркнул:

— А что, ваш следопыт не знает?

Уголки губ Дэмиана Эйрхарта в ответ на это дрогнули в едва заметной, но весьма красноречивой насмешливой улыбке.

— Я что-то путаю или кто-то тут собирался прекрасно справиться сам?.. — мягко напомнил он.

Мальчишка наградил его испепеляющим взглядом такой мощности, что, будь его воля, от насмешника осталась бы только горка пепла. Но воля была не его, а насмешник по-прежнему ждал ответа.

— Когда громыхнуло, я был внизу, — махнул он рукой в сторону чернеющего провала. — Под Каменным Козырьком. Это такая ниша, метрах в двадцати ниже края. Там всегда тень, даже в полдень. Сердцесве…

— Там внизу, — указав пальцем на распахнутую пасть пропасти, перебил его Дэмиан.

— Да, там, — тоном «вот же ж приставучий!», процедил сквозь зубы Уилл.

— И что ты там делал? — не обратив на его тон никакого внимания, уточнил «приставучий».

Мгновенно утратив гонор, мальчишка густо покраснел.

— Это личное! — сконфуженно буркнул он и тут же, явно, чтобы «приставучий» не успел задать ещё какой-то вопрос, скороговоркой продолжил. — В общем, там тропа, — он мотнул головой в сторону узкого карниза, едва заметного среди нагромождения валунов.

Но «приставучий» на то и «приставучий», что, если уж прицепится, то фиг от него отцепишься.

— Тропа-а? — покосившись на почти отвесную стену, округлил он глаза.

Уилл закатил глаза.

— Ну, не совсем тропа... — тоном «боги пошлите мне терпения» признал он. — Скорее, каменные выступы, по которым можно пройти, если знаешь, конечно, куда ставить ноги.

— А ты, конечно же, знаешь, — с трудом сдерживая улыбку, догадался «приставучий». — Потому что часто туда спускаешься за сердцесветами. Ты о них, кажется, начал говорить, когда я тебя перебил? Ты за ними спустился вниз?

— Да, за ними! А что нельзя? — огрызнулся Уилл. — Сердцесветы не любят света и поэтому за ними приходится спускаться!

— Почему ж нельзя, — усмехнулся Дэмиан Эйрхарт. — Можно. Итак, — продолжил он, — ты был внизу, а овцы паслись наверху?

Уилл виновато отвел глаза в сторону и кивнул.

— Да. И когда рвануло, то тряхануло знатно. Камни посыпались... А мне ещё надо было выбраться из разлома… — он замолчал, почесал нос и, нервно дернув плечом, признал: — В общем, пока я поднялся они уже все разбежались кто-куда, так что, если бы не Реджи, я бы и тех, что собрал, не собрал бы…

— Реджи? — уточнил «приставучий».

— Мой пёс, — с ноткой гордости ответил Уилл. — Лучшая пастушья собака в Тихой Пристани. Он ужасно умный.

Дэмиан слегка прищурился.

— И почему сейчас он не с тобой? Если он такой молодец?..

Уилл тяжело вздохнул и посмотрел на герцога как на человека, безнадежно далекого от реальной жизни.

— Так дед сразу бы понял, куда я пошел, — пояснил он тоном, каким объясняют очевидные вещи малым детям. — Реджи всегда со мной, когда я гоню стадо. Если бы я взял пса, дед бы сразу смекнул, что я пошел их искать. А я же типа... пообещал ему, что без отца и братьев никуда не пойду.

— Ясно, — кивнул Дэмиан, «смиренно» принимая «столь явно очевидный» аргумент. Но он, насколько я уже успела его узнать, был бы не он, если бы не добавил: — Жаль. Реджи бы нам пригодился.

— Хотите сказать, Ваше Сиятельство, что ваш следопыт без Реджи не справится? — с явной вызовом в голосе парировал мальчишка. — Вы же сказали, что он лучший из лучших!

— Сказал, — усмехнувшись, согласился Сиятельство и посмотрел на «лучшего из лучших». — Тень, что скажешь? Справишься без Реджи?

Грейв, до этого молча стоявший чуть в стороне, дёрнул в усмешке уголком губ.

— Попробую, — кивнул он и неторопливо двинулся вдоль кромки обрыва.

Присел, провёл пальцами по каменистой земле, сдвинул пару камешков, чуть наклонился, рассматривая что-то, видимое только ему.

— Сбитый лишайник. Свежий скол на валуне, — его голос прозвучал сухо, как треск сухой ветки. — Поднял что-то с земли, растёр между пальцами, понюхал. — Помет свежий, один-два дня, не больше. Трава объедена до корней вон там, у того валуна. И тут следы копыт — несколько голов топтались на месте, потом рванули врассыпную.

Уилл вытянул шею, пытаясь разглядеть то, на что указывал следопыт.

— Я ничего не виж…

— Смотри под углом, парень, — не оборачиваясь, бросил Грейв. Он чуть сместился, отцепил что-то от репейника и снова растер между пальцами. — Шерсть.

Поднес пальцы к носу, но на сей раз не понюхал, а на секунду прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то далекому.

— Страх, — коротко констатировал он, открывая глаза и отряхивая руку. — Зацепившееся за этот репейник животное было в панике.

— Тоже мне эксперт! Естественно, они были в панике. Я ж сказал, что тряхануло знатно, — проворчал себе под нос явно не впечатленный Уилл.

Грейв сделал вид, что не услышал. Он поднялся, отряхнул руки и медленно пошёл дальше, время от времени останавливаясь и вглядываясь в землю.

— Основная часть стада ушла вниз по склону, обратно к лесу. Их ты, видимо, и собрал, — бросил он Уиллу. — А вот здесь...

Он остановился у нагромождения валунов и снова присел.

— Несколько пар копыт уходят в обратную сторону. Вдоль разлома. Думаю… — он на несколько мгновений замолчал, — затем дернул головой, — Нет, не думаю, а уверен, что это и были наши беглянки!

Мы шли уже около часа.

Тропа — если это нагромождение камней и узких карнизов вообще можно было назвать тропой — вилась вдоль края разлома, то поднимаясь, то опускаясь, то прижимаясь к самой кромке пропасти — в пасти которой по-прежнему клубился странный желтоватый туман, неподвижный и густой, словно кисель — так близко, что я старалась не смотреть вправо.

Ветер усилился, и я, кутаясь теперь уже не только в шаль, но и куртку Рорика, сожалела о том, что в этом мире ещё не придумали термосы — здесь наверху горячий чай никому из нас не помешал бы.

Грейв шёл впереди, время от времени останавливаясь, чтобы проверить следы. Молчаливый и сосредоточенный Рорик держался чуть позади него. Дэмиан Эйрхарт двигался рядом со мной и мальчишками, и я несколько раз ловила на себе его быстрые взгляды, столь быстрые, что я никак не могла понять, о чем он думает поглядывая на меня.

Тропа свернула за выступ скалы, и перед нами открылось неглубокое ущелье — скорее даже широкая расщелина, усыпанная валунами и поросшая чахлыми кустами какой-то колючей дряни. Ветер здесь завывал особенно тоскливо, отражаясь от каменных стен и рождая протяжные, почти стонущие звуки.

Сквозь которые до нас вдруг донесся другой…

Жалобный, протяжный, полный отчаяния.

— Это они! — выдохнул Уилл, и глаза его вспыхнули. — Мои потеряшки! И они зовут на помощь! Слышите?!

Блеяние повторилось.

— Туда! — Грейв указал рукой куда-то вперёд и правее.

Обходя валуны и перебираясь через осыпи, мы двинулись в указанном им направлении.

Звук то прерывался, уносимый ветром, то возобновлялся, приносимый им же.

Шли мы ещё минут пятнадцать, может двадцать.

Тропа стала совсем паршивой: камни то и дело выскальзывали из-под ног, норовя отправить незадачливого путника в затяжной полёт на дно ущелья, а ветер, казалось, решил во что бы то ни стало проверить нас на прочность, швыряя в лицо горсти мелкой колючей крошки.

Слева всё-так же нависали похожие на гнилые зубы великана серые, истрескавшиеся скалы, справа — всё та же пугающая бездна с застывшим туманом.

Мне и раньше наша прогулка, мягко говоря, не доставляла удовольствия, теперь же по позвоночнику засеменили мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду или ветру, а к усталости добавилось ощущение — удушения, что ли?.. Не знаю, как описать, но здесь что-то не так было с воздухом, его не то, что не хватало, просто он был начисто лишен запахов леса, трав и даже пыли.

Наконец мы обогнули массивный каменный выступ, и перед нами открылась похожая на чашу довольно обширная низина, в самом начале которой, в окружении похожих на гигантские перекати-поле серо-бурых кустов на небольшом каменном уступе стояли две овцы — грязно-белые, с репьями в свалявшейся шерсти и отчаянно блеяли. В метрах пяти от них, но не на уступе, а застрявшая в упомянутых выше странных кустах, виднелась и нечто похожее на третью овцу.

— Ура! Нашлись! — выдохнул Уилл и тут же рванул по направлению к своим потеряшками. Точнее попытался…

— Не-эт! Сто-ой! — рывком останавливая на месте, железной хваткой вцепилась в его плечо рука Дэмиана Эйрхарта.

Я в свою очередь схватила в охапку и прижала к себе дернувшегося было бежать спасать овец Ивко.

Едва не упав от резкого рывка, Уилл возмущенно уставился на герцога:

— Вы чего?! Немедленно отпустите!

Ивко молча одарил меня не менее, если не более, возмущённым взглядом — всем своим видом выражая: «Ох и достала же ты меня!»

Но конкретно сейчас мне было не до его обид и переживаний, я смотрела на Дэмиана Эйрхарта, который, судя по растерянному выражению на лице, и сам выглядел удивленным своей реакцией.

— Не знаю... — сконфуженно оглядываясь по сторонам пробормотал он. Пальцы его, тем не менее, всё так же судорожно сжимали плечо Уилла. — Просто чувство...

— Ну так, пустите тогда! — извернувшись змеей в его хватке, Уилл снова попытался вырваться. — Ей же помочь надо! Она застряла!

Пальцы сжались ещё крепче на его плече, заставив его поморщиться от боли.

— Я сказал, нет! — голос карающего клинка прозвучал резко, почти зло — взгляд его не отрывался от застрявшей в кустах овцы.

Мальчишка перестал вырываться и в отчаянии завопил:

— Но почему?!!

Глаза его сверкали от выступивших на них слёз бессильной ярости, кулаки сжались, а сам весь он напоминал взъерошенного и напыжившегося воробья.

Карающий клинок ответил не сразу — на лице его появилось выражение — словно он прислушивался к чему-то, что слышал только он.

— Не могу объяснить, — наконец медленно проговорил он. — Просто... чувство… — Он чуть качнул головой. — Такое же чувство я испытал перед тем… как меня чуть не разорвало на мелкие кусочки, а моих ребят… — он сглотнул и замолчал.

Стоявший рядом со мной Грейв вдруг шумно втянул носом воздух и я инстинктивно перевела на него взгляд — он замер, чуть поддавшись вперед, подобно почуявшей дичь охотничьей борзой.

Посмотрел на него и Дэмиан Эйрхарт.

— Что?.. Что ты почувствовал? — севшим, надтреснутым голосом спросил он.

Следопыт поднял вверх руку, мол, подожди, и прикрыл глаза.

Буквально спустя мгновение лицо его стало мрачным как грозовая туча.

— Смерть, — выдохнул он, открыв глаза.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и холодное.

— И они тоже это чувствуют, — Грейв кивнул в сторону блеющих овец. — Потому и оплакивают её.

— Но она жива! — Уилл вновь попытался вырваться из хватки удерживающих его пальцев. — Она шевелится! Я вижу это! Она...

— Нет, малец, — сочувственно покачал головой Грейв. — Ей уже не помочь.

— Но… — начал было снова возражать Уилл, но Грейв уже отвернулся от него.

— Босс, мы с Железным подойдем поближе, посмотрим, что это за мерзость такая и можно ли спасти этих двух бедолаг, — кивнул он на беспрестанно блеющих овец.

Дэмиан Эйрхарт и Рорик синхронно кивнули.

Первый остался на месте, а второй, начав формировать вокруг своих рук едва заметное марево защитного плетения, пошел следом за боевым товарищем.

Двигались они осторожно — обходя валуны и внимательно глядя под ноги.

Расстояние до овец было небольшим — метров тридцать, может чуть больше. Я смотрела им вслед, машинально поглаживая по голове притихшего Ивко, и пыталась понять, почему сердце так отчаянно колотится в груди.

Рорик и Грейв прошли уже половину пути, когда я это заметила…

Сначала мне показалось, что глаза меня обманывают — просто ветер шевельнул один из кустов. Потом другой. Третий. Четвертый. Пятый и так далее…

Но ветер здесь, в низине, почти не ощущался.

А кусты — эти странные, похожие на гигантские перекати-поле серо-бурые клубки — продолжали шевелиться — волнообразно, завораживающе, гипнотизирующе…

— Ваше Сиятельство! — вырвалось из моего горла прежде, чем я успела осознать, что именно вижу. — Что-то не так!

Но было уже поздно.

Иллюзия мертвой, неподвижной растительности рассыпалась в прах. Серо-бурые кусты, которые ещё секунду назад казались просто покачивающимися от ветра, внезапно пришли в движение. Все сразу, словно по беззвучной команде.

Это было похоже на взрыв. Словно сама земля выплюнула их из себя.

С глухим, шуршащим звуком, напоминающим перестук сотен костяшек, десятки шаров оторвались от каменистой почвы и не просто покатились — вздымая за собой шлейфы пыли и мелких камешков, но рванули с места с немыслимой скоростью не только для растений, но и вообще для любых живых существ.

— Они их окружают!!! — завопили Уилл и Ивко.

— Грейв, Рорик, это ловушка! Назад! — закричал рядом Дэмиан Эйрхарт.

Грейв и Рорик обернулись на наши крики — и застыли…

За какие-то секунды — буквально за несколько ударов сердца — кусты окружили их…

Два десятка, три, возможно, больше — сколько было не разобрать — серо-бурая, покрытая отливающей на солнце слизью, масса слилась в сплошную шевелящуюся волну, кольцо которой сначала, подобно захлопнувшихся на добыче челюстей капкана, сомкнулось вокруг них, отрезая их от тропы, от скал, от нас... от любого пути к отступлению, а затем — неумолимо, как петля на горле — стало сжиматься…

— Они их окружают! — вцепившись в мой рукав, в ужасе прошептал Ивко.

Грейв выхватил из-за спины клинки, Рорик одновременно с ним вскинул руки — закрывая себя и побратима защитным куполом.

Однако хищные шары это не остановило — обнаружив на своём пути препятствие, они с треском лопнули, выпустив наружу сотни длинных, сочащихся мутной слизью щупалец, которые с тошнотворным чваканьем, напоминающим звук присосавшейся пиявки, впились в магическую преграду.

Сказать, что это выглядело жутко, значит ничего не сказать…

Сочащиеся слизью плети пульсировали, раздуваясь, словно перекачивающие кровь вены, и с каждым толчком ровное и яркое сияние купола становился всё более тусклым…

— Они питаются магией, — прошептал стоявший со мной рядом Дэмиан Эйрхарт. — Это хреново…

«Хреново — не то слово», — с ужасам наблюдая за тем, как одно из щупалец — длинное, чёрное, блестящее от слизи — пробилось сквозь защиту купола, подумала я.

И то, что Грейв тут же его укоротил, ничуть меня не успокоило.

Обрубок этого, так сказать, побега ещё извивался на земле, а барьер уже прорвало ещё в двух местах.

Реакция у Грейва была мгновенной, он рубил — быстро, яростно, почти не глядя — словно знал заранее, откуда появится следующая угроза. Казалось, он был одновременно везде. Он прикрывал Рорика, у которого от неимоверного напряжения дрожали руки и на лбу вздулись вены, со спины, с боков, сверху — не позволяя добраться до него ни одному щупальцу, и всё равно проигрывал — они лезли быстрее, чем он успевал их отсекать и они лезли отовсюду, прорывая защиту всё в большем количестве мест.

Краем глаза я видела, что Дэмиан Эйрхарт всем телом подался вперёд — челюсть его окаменела. На скулах перекатывались желваки. Кулаки его сжимались и разжимались. Сжимались и разжимались. Раз за разом. Как у человека, который изо всех сил удерживает себя на месте.

В течение первых пары минут он просто неотрывно смотрел на купол. На Грейва, танцующего внутри с мечом. На Рорика, чьи руки ходили ходуном от напряжения. На щупальца, прорывающиеся сквозь защиту одно за другим.

Однако стоило одному из щупалец метнуться к незащищённому боку следопыта, он не выдержал.

— Грейв, слева! — заорал он. — Слева, твою мать!!!

Грейв вряд ли услышал, скорее почувствовал своим особым чутьем — извернулся, отпрянул, рубанул наотмашь.

Карающий клинок облегчённо шумно выдохнул. Провёл ладонью по лицу. Снова сжал кулаки.

— Рорик, держи... — это уже тише, себе под нос, почти молитвенно. — Держи, дружище, ну пожалуйста, ну...

Купол мигнул. Потускнел ещё на четверть.

А буквально в следующую секунду одно из щупалец всё же достало Грейва — хлестануло по плечу, вспоров при этом и кожаный наплечник и кожу под ним.

— Да чтоб тебя!!! — взорвался герцог, и в его голосе было столько гнева, что я буквально физически ощутила — сейчас что-то будет…

И предчувствие меня не подвело — он вскинул руки, и воздух вокруг и между его ладоней мгновенно раскалился и задрожал, сгущаясь в плотный, гудящий от мощи огненный шар.

— Ух ты! — восторженно выдохнул Уилл.

— Ого! — глядя на ещё недавно ненавистного столичного важняка как на сошедшее со страниц легенд божество, подхватил Ивко. — Круто!

— Вам же нельзя! — вырвалось у меня. — Вы ранены и...

Я осеклась, потому что — толку…

Ослепительно-яркий шар пламени уже сорвался с его ладоней — и летел прямиком в беснующееся море щупалец.

Удар. Оглушительный грохот. Столб огня взметнулся к небу, разбрасывая горящие ошмётки во все стороны. Щупальца, ещё мгновение назад хлеставшие по куполу, корчились в пламени, сворачивались, обугливались на глазах.

— Юху-у-у! — Ивко подпрыгнул на месте, вскинув кулаки над головой, голос сорвался на визг. — Вот это мощь! Гори-гори ясно! Чтоб не погасло!

— Опачки! — вскинул вверх руки Уилл. — Вот вам! — он выпустил в сторону кустов серию хуков. — Вот вам гады, получайте! Это вам за моих овец!

Воздух между тем пропитался вонью — удушливой, сладковатой, липнущей к нёбу. Тошнотворный до рвотных порывов. Уилл закашлялся, зажимая нос рукавом. Ивко позеленел и согнулся пополам. Меня тоже замутило, но я заставила себя смотреть.

Несколько десятков щупалец, ещё секунду назад терзавших защиту, судорожно отдёрнулись от купола. Они бились в агонии, скручивались в чернеющие спирали, шипели, истекая кипящей слизью, и опадали на землю безобразными обугленными ошмётками.

Но вспыхнувшая было в груди радость и надежда, погасли даже быстрее, чем сам огонь.

И словно этого было мало, из глубины каменной чаши катились новые шары.

Много.

Слишком много.

Они лезли отовсюду — из-за валунов, из расщелин, из самих теней. Ползли прямо по дымящимся останкам своих «сотоварищей», давя их в кашу — и смыкали ряды.

Скрипнув от досады зубами, карающий клинок снова вскинул руки. Я видела, как вздулись на его шее и лбу вены, как побелели костяшки стиснутых пальцев, как он весь напрягся, вкладывая в удар всю свою ярость, все свои силы до последней капли, но еще не оправившееся после ранения тело предало его…

Между его ладонями зажегся гораздо более тусклый и слабый огненный шар, который сорвавшись с его пальцев лишь опалил щупальца, заставив их оторваться от купола лишь на мгновение.

— Ещё! — завопили Уилл и Ивко. — Нужно ещё!

Дэмиан Эйрхарт и сам понимал, что нужно ещё.

И он попытался…

Я видела, как исказилось от усилия его лицо, как задрожали его руки, как он стиснул до скрежета зубы. Я видела как он пошатнулся и как на его груди выступило, расплывшись по ткани кровавое пятно…

— Давай же… — прохрипел он.

Но жалкий сноп искр и струйка сизого дыма было и всё, что он смог из себя выжать.

— Проклятье... — схватившись рукой за грудь, прохрипел он. — Как же я так?.. Боюсь, ребята, я переоценил себя, — криво усмехнувшись, ответил он мальчишкам.

И если бы только это, но он ещё и привлек внимание кустов к себе, а значит, и ко мне и мальчишкам…

Часть покрытой слизью мерзости, словно повинуясь невидимому приказу, отделилась от терзающей купол Рорика основной массы и, развернувшись, устремилась к нам…

Сначала медленно — почти лениво — будто пробуя воздух на вкус, принюхиваясь к нашему страху, смакуя его.

Так медленно, что я даже успела понадеяться — может, они ещё передумают, может ещё пронесет.

Не пронесло…

Возможно, конечно, мне это лишь казалось — у страха, как известно, глаза велики — но в их неспешном движении было что-то настолько зловеще плотоядное, что у меня возникло стойкое ощущение того, что они…

Просто знали, что мы никуда не денемся и наслаждались нашим ужасом, впитывали его, как, за несколько секунд до этого впитывали магию из купола Рорика.

— Твою ж... — выдохнул Ивко, и голос его упал так же стремительно, как взлетел секунду назад.

Уилл опустил кулаки. Замер. И во все глаза уставился на надвигающуюся орду.

Я перевела взгляд на Дэмиана Эйрхарта.

Он стоял, тяжело дыша — бледный, с каплями пота на висках. Ладони его всё ещё дымились. Но огня между ними больше не было.

— Что будем делать?.. — голос мой прозвучал сдавленно и хрипло.

— Бегите… — прохрипел он, пытаясь выпрямиться, но ноги его не держали. Но он всё же выхватил меч и встал между нами и надвигающейся угрозой. Рука его заметно дрожала. Пятно крови на груди расползалось пугающе быстро, пропитывая камзол темным, влажным пятном. — Уводите детей, Аннет! Живо!

— Но вы не справитесь сами, — прошептала я. — Вы...

— Уводите детей, я сказал! Живо!

Я обернулась назад.

Единственным путём к отступлению была узкая тропа, петляющая между валунами вверх по склону. Та самая, по которой мы пришли.

— Ивко, Уилл! Вы слышали?! Руки в ноги и бегом! — скомандовала я, хватая Ивко за плечи и разворачивая его к тропе.

Оба таращились на меня огромными глазами, бледные, перепуганные до полусмерти — и… не двигались с места.

— Бегом, я сказала! Так чтоб только пятки сверкали! — в прямом смысле слова, взашей, толкнула я их на тропу.

— Но… — заспорили они в унисон.

— Проклятье. Ну же!

Но мы слишком долго спорили…

Отвратительные клубки слизи, словно бы почувствовав, что часть добычи вот-вот уйдет, резко ускорились. Не то слово резко! Не прошло и секунды, а первые несколько шаров уже оказались в трёх шагах от нас — их щупальца хлестнули по воздуху там, где мгновение назад стояли Ивко и Уилл. Я буквально за мгновение до этого зашвырнула мальчишек себе за спину. Глупо. Безнадежно. Но инстинкт был сильнее разума.

— Бегите! — заорала я. — Нам нужна помощь! Неужели не видите!

На сей раз они меня послушались, но…

Беда вот таких долгих панических переговоров, когда умная мысля приходит опосля, в том, что, пока договоришься, уже бывает слишком поздно.

Дэмиан Эйрхарт был отличным мечником, но он был ранен, а силы были слишком не равны.

Первое, второе и третье щупальце отсек он, четвертое достало его, хлестнув по ноге — он упал на одно колено, но не выпустил меч. Рубанул снизу вверх, отсекая ещё одну плеть.

— Беги... те... — прохрипел он, не оборачиваясь.

Но бежать было некуда…

Тропу была перекрыта. Не знаю, как и когда, но несколько шаров оказались за нашей спиной.

Я сказала шаров? Нет уже не шаров, а чудовищ с обнажившей склизкое, жадно чавкающее нутро распахнутой пастью…

Уилл вцепился в мою руку так, что я почувствовала, как немеют пальцы. Ивко прижался ко мне с другой стороны — я ощущала, как бьётся его сердце. Часто-часто. Как у пойманного в силки зайца.

Со стороны купола донёсся крик — короткий, хриплый. Рорик. Я не рискнула обернуться, но краем глаза увидела…

Как мигнул и погас купол.

Как Грейв, со всех сторон облепленный щупальцами, уже не танцует, рубя направо и налево, а отбивается, как загнанный зверь.

Карающий клинок меж тем упал на оба колена и меч со звоном выпал из его руки.

— Нет! — закричал Ивко. — Нет-нет-нет!

Но кто ж его слушал! Уж точно не хищное перекати поле — щупальца обвились вокруг Дэмиана Эйрхарта и погребли его под собой…

Не зная, как ещё ему помочь, я наклонилась, схватила первый попавшийся в руку камень и швырнула в слизкую массу.

Камень застрял в упругих, вязких ветках, не причинив им никакого вреда.

Дэмиан Эйрхарт упал ничком наземь и затих.

Уилл не кричал. Он просто плакал — беззвучно, зажимая себе рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос.

Шары тем временем сомкнулись вокруг нас. Я чувствовала их запах — сладковатый, гнилостный, забивающий горло. Чувствовала влажный холод, исходящий от их слизистых тел. Видела, как внутри переплетения сухих веток пульсирует что-то влажное, живое, отвратительно-желтое. Чувствовала, как одна из этих мерзостей коснулась моей ноги — и кожу обожгло, словно крапивой, только в сто раз сильнее.

Я прижала мальчишек к себе. Крепко-крепко. Как будто это могло их защитить. Как будто моё тело — щит.

Ещё одно щупальце обвилось вокруг моего запястья. Боль прострелила руку до самого плеча. Затем ещё одно обвилось вокруг моей шеи.

«Ну вот и всё», — мелькнула полная безнадежности и отчаяния мысль.

Сейчас они навалятся всем скопом. И сожрут нас. Или высосут досуха, как высосали магию из купола.

Я закричала — или мне показалось, что закричала — а на самом деле из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Вслед за мной закричал и забился в моих руках и Ивко, и Уилл…

Я почувствовала, как по моим щекам текут слёзы.

Не от боли.

От бессилия.

От осознания собственной никчемности и вины…

От того, что паршивая я берегиня, если не могу защитить двух детей, которых сама же притащила в горы. Притащила на смерть.

От того, что никакая я не берегиня!

А самозванка!

От того, что Грейв и Рорик умирают в десяти шагах от меня, Дэмиан Эйрхарт — в двух, Ивко и Уилл — умирают в моих руках.

А я ничего не могу сделать.

От того, что всё это — так глупо, так бессмысленно, так несправедливо...

Ивко всхлипнул у меня под рукой:

— Мама... мамочка...

И что-то внутри меня — сломалось.

Или — наоборот — срослось.

Но я вдруг ощутила такую ярость…

Дикую, первобытную, сметающую всё на своём пути — подобно волне, что обрушиваясь на берег, не разбирает, что перед ней — лодка, скала или живой человек.

Подобно волне, которую мне всего несколько дней назад каким-то образом удалось остановить — теперь же я сама была этой волной.

Волной, у которой сорвало крышу.

Меня просто вдруг не стало.

Остались только ненависть, злость, чувство вины, омерзение и отчаяние — такие концентрированные, настолько абсолютные, что они выжгли всё остальное — сомнения, страх, боль…

Во мне не осталось ни мыслей, ни чувств, ни даже крови или костей — одна только раскалённая, слепая, воющая ярость…

Которая рванула из меня подобно лаве, извергнутой из только что проснувшегося вулкана.

НЕ ПОЗВОЛЮ! НЕ ОТДАМ! НЕ ПУЩУ!

Я не думала о том, что делаю — руки сами знали. Пальцы, которые вдруг скрючились, словно когти, сами чувствовали, сами ощущали…

Каждую каплю влаги, что текла в толстых, мясистых омерзительных стеблях, в каждом мерзком щупальце, в каждом листе-ловушке. Ощущали так ясно, словно они были частью этих, так называемых, растений.

Ненавистных мне растений.

Невидимые нити жизни которых я сейчас держала в своих руках…

Не знаю, откуда — но в тот момент, когда я резко рванула на себя эти незримые нити, я точно знала, что делаю.

И все равно рванула.

Неистово. Наотмашь. С силой. Со всей той яростью, что клокотала во мне, грозя разорвать меня изнутри.

Воздух вокруг меня вспыхнул жаром. Не огнём, а именно жаром. Тем жаром, который, пожалуй, можно ощутить лишь под палящим солнцем пустыни — боли я не ощущала, но откуда-то знала, что у меня мгновенно потрескались губы, запершило в горле, а кожа покраснела.

И в ту же минуту обвивавшие мои руки, ноги и шею щупальца судорожно дрогнули и я буквально кожей почувствовала… как внутри них что-то... заметалось. Запаниковало. Только что их стебли были подобны покрытым слизью стальным канатам, а их хватка — неумолимой, жадной, пульсирующей голодом — и вот они уже безвольно обмякли. Точнее, сначала обмякли, затем скукожились, затем раздался похожий на треск костей жуткий звук, и… они начали отваливаться. Именно отваливаться, как куски отсохшей плоти.

То же самое происходило и с остальными…

Метившие мне в глаза листья-ловушки прямо в полете раскрылись в беззвучном крике — и начали скручиваться. Края их почернели, пошли трещинами, словно пересохшая земля в разгар засухи. Стебли, только что налитые соком и силой, ссыхались, морщились, съеживались, превращаясь в ломкую сухую ветошь, которая, тут же прямо на моих глазах, осыпалась серым невесомым пеплом.

Не знаю, насколько разумными были эти твари, но с инстинктом самосохранения у них было всё в порядке — те, что ещё были способны двигаться — рванули от меня прочь на такой скорости, что некоторые даже щупальца не успели втянуть — последние волочились за ними следом, цеплялись за всё подряд и явно мешали набирать скорость, но тварям было не до изящества. Будь я в тот момент в состоянии хоть что-то воспринимать с юмором, зрелище, пожалуй, показалось бы мне даже комичным…

Представьте себе панически улепётывающие клубки кувыркающихся и подпрыгивающих на кочках многоножек, которым давать деру мешают их же собственные слишком длинные переплетающиеся между собой ноги. Которые при этом оставляют за собой широкий слизистый след и теряют по дороге части своих конечностей. Последние, к слову, не оставались безвольно лежать, а, судорожно извиваясь, подтягиваясь и отталкиваясь от камней, тоже пытались убраться как можно дальше от меня.

Будто мне было до них дело!

Едва только ко мне вернулась возможность соображать, я тут же в ужасе вспомнила о мальчишках — а что, если я и их тоже?..

Слава богам, нет.

Ивко и Уилл вжались в меня с двух сторон… живые, тёплые, дрожащие — но живые. Я судорожно ощупала их лица, руки, плечи — всё на месте, всё живое, всё целое. Ни следа той сухости, что превратила в пепел хищных перекати-поле. Только широко распахнутые глаза, в которых плескался ужас пополам то ли с благоговением, то ли восторгом.

— Ты… ты видел, как она их! А ты на меня бочку катил! — Губы у Ивко дрожали, но это не помешало ему выдвинуть приятелю претензию, типа: «А я говорил! А ты не верил!»

— Ага, видел! Они сначала — пфф! А затем — пшшш! — Уилл изобразил руками что-то вроде взрыва. Голос у него ещё срывался, по щекам были размазаны слёзы и слизь, но восторг уже взял верх над ужасом. — А я думал уже всё… — признал он.

— Я тоже, — приняв это своеобразное извинение, честно признался и Ивко тоже. — Ууууу! — потряс он головой. — Это было жутко, но и круто! Ты видел, как они драпали?! Видел?!

— Ага! Так улепётывали, что только пятки сверкали…

— Какие пятки?! Они ж кусты!

Что Ивко ответил Уиллу, я уже не слышала…

Отметив периферийным зрением, что Грейв и Фрост живы — у них не было сил подняться на ноги, но они столь энергично барахтались, пытаясь выбраться из месива ломкой трухи и покрытых слизью почерневших стеблей, что сомневаться в этом не приходилось — я сосредоточила всё своё внимание на Дэмиане Эйрхарте…

Сердце пропустило удар, потом второй, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать.

Он — совершенно неподвижный, наполовину засыпанный серым прахом — лежал в паре шагов от меня и мальчишек.

Ноги сами понесли меня к нему.

— В-ваше Сиятельство, — позвала я, присев рядом с ним, но не решаясь прикоснуться. Точнее, руку-то я протянула, но она так и зависла в воздухе…

Это не было робостью. Это был страх — пока мои пальцы не прикоснулись к его сонной артерии в поисках пульса и не убедятся, что его нет — была надежда. Но как только…

Одно прикосновение — и неизвестность превратится в реальность. И я либо выдохну с облегчением, либо…

Я не была готова к этому второму «либо», и потому просто смотрела на неподвижную грудь, на мертвенно бледное лицо и пыталась уловить хоть малейшее движение, хоть какой-то признак, что этот красивый, сильный, смелый и самоотверженный мужчина жив.

Мой страх не был продиктован влюблённостью. Скорее — предчувствием её. Робким, осторожным пониманием того, что этот человек мог бы стать кем-то важным. Очень важным. Если бы только у нас было время. Время на разговоры ни о чём. На молчание, которое не тяготит. На то, чтобы он перестал быть «его сиятельством» и стал просто Дэмианом. Но у нас не было этого времени, и, возможно, уже никогда не будет…

От этой мысли в груди разливалась такая тупая, такая ноющая боль, как если бы я теряла не почти незнакомого человека, а кого-то, без кого мир станет неправильным.

Неполным.

Пустым.

Я смотрела в его бледное лицо и сама себе удивлялась…

Когда он успел стать кем-то, чью потерю я не готова принять?

Когда его голос, его взгляд, его присутствие рядом стали чем-то, чего мне будет не хватать?

Когда?

Ведь не только же что?!

«Нет, не только что, — честно ответила я себе, вспоминая нашу первую встречу, после которой у меня из головы не шли строки из песни «Я шоколадный заяц», и заставивший ускориться мой пульс вчерашний его пристальный взгляд. — Только что, я просто поняла, что, если он больше никогда не откроет глаза, моя жизнь утратит радость и краски. Не навсегда, конечно, но…»

Додумать я не успела…

Медленно, со стоном, он приподнялся на локтях, стряхивая с себя ссохшиеся останки хищной флоры.

Его взгляд, мутный от боли и потери крови, скользнул вокруг, затем сфокусировался на мне.

— Поверить не могу, я всё-таки всех спас?.. Хммм

На меня накатила такая волна облегчения, что я просто не расслышала, что он сказал, зато каждое его слово прекрасно услышали Уилл и Ивко…

Глаза мальчишек, и без того круглые от пережитого шока, округлились ещё больше, брови полезли на лоб.

— Э-э-э... — протянули они в унисон, переглянувшись друг с другом.

— Вы это серьёзно, сейчас? Или пошутили? — уточнил Уилл.

Ответом ему стал не просто недоуменный взгляд, а с оттенком, мол, а я что похож на шутника?

Уилл понимающе хмыкнул. Ивко фыркнул.

— Ваше Сиятельство, при всем моём уважении… — начал первый.

— Ага, — поддакнул второй, — при всём нашем уважении…

При этом в голосе обоих звучала столь явно выраженная смесь скепсиса и ехидства, что я, хотя и не совсем понимала, в чем дело, невольно закусила губу, чтобы не улыбнуться — за что тут же поплатилась: губа треснула и рот наполнился солоноватым привкусом крови.

— Вы, конечно, крутой, и файерболы у вас ого-го! — продолжил Уилл.

— Точнее, файербол. Первый который, — поправил его Ивко. — Второй уже был так себе, а третий…

— Короче, Ваше Сиятельство, и нас и вас спасла госпожа Аннет, — резюмировал Уилл. — А вы…

— В отключке валялись! — закончил за него Ивко и добавил, очевидно, для большой ясности. — Как куль с мукой!

Дэмиан Эйрхарт моргнул. Один раз. Второй. Третий. Затем поморщившись от боли — то ли головной, то ли в шее — перевел взгляд на меня.

— Вы?.. — хрипло переспросил он и я, в прямом смысле слова, увидела, как в его серых глазах, всё ещё слегка мутных и не способных сфокусироваться, связываются воедино какие-то известные лишь ему факты.

— Ага, она! — с жаром заверил его Ивко, переключив тем самым внимание герцога на себя. — Всё она! Наша госпожа берегиня! Она как… как… — он набрал в грудь воздуха, пытаясь подобрать достойное сравнение, но оно, видимо, всё не находилось и не находилось, поэтому через несколько секунд он просто экспрессивно махнул руками: — Как глянет! Как руками и глазами сделает вот так! — он выставил перед собой руки в защитном жесте и выпучил глаза. — И они все пшшш и в труху!

— Ага, — подхватил Уилл, — а те что не пшшш, — всплеснув руками и разведя ладони в стороны, продолжал он, — схватили ноги в руки и дали деру!

— Угу, — задумчиво кивнул карающий клинок и медленно перевел взгляд сначала на свои перепачканные серой пылью руки, затем на кучки пепла, бывшие когда-то монстрами, потом на Грейва и Рорика — к этому моменту они уже смогли встать на четвереньки — после чего, наконец, снова посмотрел на мальчишек.

— Значит, «пшшш и в труху»? — переспросил он у них с улыбкой.

— Именно так, сэр, — важно кивнул Уилл.

— И без всяких там файерволов! — выпятив грудь и раздувшись от гордости так, словно это была его личная заслуга, добавил Ивко.

— Вот оно как, — задумчивый взгляд серых глаз вновь обратился ко мне. — То есть, вы их иссушили?..

Я неопределённо пожала плечами.

— Наверное.

— Ничего себе берегиня… — покачал он головой.

Я была с ним согласна — то, что я сделала меня и саму напугало. Тем не менее, мне стало обидно.

— Уж какая есть! — раздраженно огрызнулась я.

— Аннет — самая лучшая берегиня! — тут же вступился за меня Ивко. — А вы… вы просто завидуете, сэр! А это нехорошо!

— Ага! Да! Самая лучшая! — энергично закивав, поддержал его Уилл и объяснил для некоторых — непонятливых: — Берегиня — бережет. И она нас всех сберегла! И вас, между прочим, тоже, сэр!

— Простите, — покаялся пристыженный «сэр». — И вы Аннет простите. Это я о своём. Я просто всегда думал… — он замолчал, не договорив. — Просто я не знал, что… — он снова замолчал, очевидно, не зная, как выразить свою мысль так, чтобы при этом снова меня не обидеть. — В общем, просто простите. И спасибо, что спасли мне жизнь.

Я кивнула и, прежде чем успела подумать, как это прозвучит, на автомате выдала чистую правду:

— Да не за что. Я случайно.

— Всё равно спасибо, — усмехнулся Дэмиан Эйрхарт. — И за ребят тоже, — кивнул он на ковылявших к нам Грейва и Рорика.

Выглядели они так, словно их прожевали и выплюнули — впрочем, где-то так это и было — одежда висела на них лохмотьями, лица были в саже и слизи, всклоченные волосы торчали во все стороны.

— Рад видеть вас среди живых, — с усталой улыбкой приветствовал их босс.

— И мы тоже, — ответили ему с такой же улыбкой.

Грейв при этом сплюнул вязкую слюну, а Рорик тяжело опустился на ближайший валун, предварительно смахнув с него покрывавший его слой пепла.

— А я думал уже всё, — признался он, посмотрев на меня. — Спасибо, я ваш должник.

— И я, — кивнул Грейв. — И думал, что всё. И должник.

Я смущенно кивнула, мол, да ладно вам.

— А я думал, что это я вас всех спас, — очевидно, чтоб немного разрядить обстановку, с кривой, самоироничной полуулыбкой сообщил Дэмиан Эйрхарт. — Эх, не ведать мне теперь медали! — нарочито страдальчески тяжело вздохнул он.

Грейв и Рорик переглянулись и дружно заржали.

— Да как же не видать! Без тебя мы б точно пропали, шеф! — хлопнув себя по колену, «возразил» Грейв. — Я даже представить себе не могу, чтоб было, если б ты так качественно не прикидывался мертвым!

— И я! — держась обеими руками за почки, энергично согласно закивал ухохатывающийся Рорик. — Кусты ж как только решили, что ты — мертвец, так сразу и расслабились.

— Ага! — согнувшись пополам от хохота, подхватил Грейв. — Мы в рапорте на представление тебя к медали так и напишем: — Фиг бы у этой местной берегини что-то получилось, если бы Его Сиятельство героически не ввёл в заблуждение противника своей валяющейся мешком муки персоной!

— А сами! — деланно обиделся Его Сиятельство. — Разве, не такими же мешками валялись?

— Это ты к тому, что и нам с Рориком тоже медаль положена? — разразился новым взрывом хохота Грейв.

— Беееее! Беееее! Беееее! Беееее! — перекрыло вдруг смех уже не привычное — и поэтому ставшее почти фоном — отчаянное блеяние, а истошно-истеричное.

Мы все четверо поморщились и обернулись, чтобы узреть, как…

Покрасневшие от натуги Уилл и Ивко, пыхтя словно паровозы, пытаются спихнуть с каменного уступа двух оставшихся в живых овец.

Именно «пытаются», потому что эту эпическую битву характеров они явно проигрывали…

Бедные животинки, чья хрупкая нервная система дала сбой после гибели сотоварки, категорически — то есть, широко расставив ноги, уперев копыта в щели валуна и прижавшись к его поверхности пузом — не желали покидать безопасное, по их мнению, возвышение.

И логику их можно было понять: подруга их упала вниз и её сожрали, а они остались наверху — и живы.

Уилл упёрся в овечий зад плечом и толкал, толкал, толкал — его сапоги скребли по камню, оставляя борозды, лицо налилось кровью, жилы на шее вздулись так, что казалось — вот-вот лопнут…

Ивко действовал по-другому — он обхватил свою овцу поперёк туловища и пытался приподнять. Он кряхтел, пыхтел, ноги его подгибались…

А овцам было хоть бы хны, они как полулежали, так и остались полулежать на том же месте, истошно при этом блея.

— Да что ж ты такая тяжёлая! — не выдержав, в конце концов взвыл Ивко.

— Ты её лучше тяни, а то ж надорвешься ещё, — посоветовал Уилл, которому всё же удалось сдвинуть «свою» овцу с места — совсем на чуть-чуть, но всё же — какой-никакой, а результат!

Ивко ухватил «свою» за передние ноги и потянул. Овца, не переставая истерично блеять, отклячила зад. Ивко потянул сильнее — овца согнула ноги и легла — и на свои ноги, и на руки Ивко.

— И что… что теперь? — растерянно поинтересовался он.

Уилл передернул плечами.

— Толкай в зад. Наверное.

Ивко отпустил свою жертву, вытер пот со лба и с отчаянием посмотрел на друга

— Может вместе? — предложил он. — Сначала одну, потом вторую?

— Отличная идея! — кивнул Уилл. — Ты — спереди, я — сзади.

Пацаны сказали — пацаны сделали.

Ивко бесстрашно ухватил животное спереди — за голову — потому как больше было не за что, Уилл уперся руками и макушкой в корму.

— И-и-и... раз! — скомандовал он.

Возмущенная подобным произволом овца исторгла из своей глотки трагическую руладу, достойную оперной примы, извернулась змеей и…

Еще б чуть-чуть и грызанула Ивко за руку — благо, реакция его не подвела и он успел вовремя её отдернуть.

— Она мне чуть пальцы не откусила! — одновременно испуганно и возмущенно возопил он. — Может и она тоже, того… — опасливо покосился он на овцу, — плотоядная теперь?

Пряча в бороде и усах улыбку, Рорик задумчиво потёр подбородок.

— А что, если приманить их едой?

— А что у вас есть? — тут же с явной надеждой в голосе заинтересовался Уилл.

— Ничего, — развел руками Рорик.

— Вот и у меня ничего, — мрачно покосившись на овец, тяжело вздохнул он.

— Не расстраивайся, малец, — успокоил его Дэмиан Эйрхарт. — Минут десять-пятнадцать и здесь будет остальная часть моей команды. Я, как только понял, с чем мы столкнулись, сразу же отправил вызов. Так что не переживай, вернутся твои овцы домой. А пока, оставьте их в покое, — посоветовал он. Вслед за чем усмехнулся и добавил: — Пока они вас не покалечили.

Уилл и Ивко покосились на него, мол, ой-йо-йой как смешно, затем переглянулись и… послушались его совета — отступили от валуна, оставив победу в этом раунде за овцами.

Победительницы, увидев, что враг отступил, к огромному облегчению всех, наконец-то заткнулись — видно, решили поберечь голос для следующего раунда.

Волк лежал на краю обрыва, скрытый густым кустарником, и задумчиво жевал травинку. С высоты ему было отлично видно всё плато: и оставшиеся от монстров горстки серого пепла и странная компания внизу.

— Босс, ты видел?.. Ну и дела… — прошептал лежащий рядом с ним Хряк. — Это их баба, что ли?..

Волк видел.

Он вообще видел много странного за свою жизнь. Видел, как Змей выжигал людям мозги одним взглядом. Видел, как Череп выпивал души. Видел, как боевые маги сносили с лица земли целые деревни. Но чтобы вот так — без огня, без молний, без видимых усилий — просто взять и высушить почти треть плантации…

— Баба, — коротко бросил он, не отрывая внимательного взгляда от этой самой бабы.

Которая на вид была совершенно обычной и ничем не примечательной. Разве что ростом — баба была высокой и пышной. О таких говорят, кровь с молоком. А ещё… У него была хорошая память. И поэтому он точно знал, что видит её впервые, но откуда же тогда странное чувство дежавю…

— Командир? — снова окликнул его Хряк. — Чего делать-то будем?

Волк услышал его вопрос, но ответил сразу.

В голове его крутились шестеренки, оценивая расклад.

Он смотрел, как внизу, в котловине, люди приходят в себя, как мальчишки воюют с овцами и думал о том, какая забавная всё-таки штука — жизнь…

Еще месяц назад он был на побегушках у Змея и Черепа. А где они теперь? После провала с семьёй мэра и шерифа, и первому и второму пришлось податься в бега.

Но оно и понятно. Змей — фигура известная. Через него все переговоры шли и ему же доверяли бабки, его рожу каждая собака в этих краях знала. У Черепа — дар редкий и внешность приметная.

А вот он, Волк, человек маленький. Умелый клинок, хороший нюх, хороший следопыт и все и больше никаких особых примет. Таких как он — сотни, если не тысячи.

Нет, они, конечно, звали его с собой, сулили золотые горы где-то то ли на юге, то ли на севере — он особо не слушал, и потому точно не помнил — но он отказался.

Что он на тех югах или северах забыл! Не говоря уже о том, что водиться с теми, кто помечен черной меткой, себе дороже.

И не прогадал.

Не прошло и недели, как старый кореш — из тех, кто не задает лишних вопросов и ценит людей, умеющих держать язык за зубами — подогнал ему весьма неплохую работенку.

Эферитовые выработки. Охрана. Десять головорезов под началом. Двое из которых сейчас дышат ему в спину, остальные остались в лагере — присматривать за «кротами».

Официально их наняли для охраны добывающих эферит работяг. Неофициально — чтобы эти самые работяги не слишком много воровали, не отлынивали и, упаси боги, не вздумали сбежать с добытым добром.

Платят щедро, вопросов никто не задает, работа непыльная — сиди, смотри, да иногда зубы показывай для острастки.

А ну да, иногда ещё присматривай за вот этой вот «плантацией», обеспечивая её пропитанием.

Само собой, сами они держались от «плантации» на безопасном расстоянии — благо, передвижение хищных кустов было жёстко ограничено их собственной физиологией.

Сплетения жёстких, колючих лоз — были идеальными убийцами, но никудышними едоками — они не имели ничего похожего на пищеварительный тракт. Они могли поймать, задушить, разорвать, но не могли усвоить ни кусочка добычи. Мясо просто гнило бы в их ветвях, пока сами они медленно умирали от голода посреди изобилия.

Переваривать плоть способны были только матки — клубни, к которым перекати-поле неизменно возвращались со своей добычей. Она растворяла подношения едкими соками и взамен сочилась густым, сладким нектаром — единственной пищей, которую её «дети» были способны усвоить.

Иначе говоря, рядом с матками «детей» удерживали не любовь или страх, а необходимость обменивать добычу на поддерживающие их жизнедеятельность питательные вещества.

«Дети» могли откатиться от «мамочек» на десятки и даже сотни метров, но не больше, иначе они рисковали потерять с ней связь и погибнуть.

Увидев, как один из людей карающего клинка вдруг замер, Волк сплюнул травинку, которую жевал, и бросил.

— Уходим. Быстро и незаметно.

Улыбка Грейва меж тем окончательно сползла с лица, сменившись хищным, напряженным выражением. Он перестал держаться за бок и медленно, стараясь не делать резких движений, выпрямился и как бы невзначай окинул взглядом окрестности.

Грейв почувствовал их не сразу.

Сначала был бой, потом — опустошение, которое приходит после боя, когда тело ещё не понимает, что выжило, а разум отказывается верить, что всё закончилось. Затем — разрядка, вылившаяся в дурацкие шутки про медали и мешки с мукой и истерический смех. Затем были блеяние ополоумевших от ужаса овец и уморительные попытки мальчишек сдвинуть их с места.

И только когда напряжение отпустило, когда адреналин схлынул и притупившиеся было чувства начали возвращаться — он их ощутил.

Взгляды.

Чужие. Внимательные. Оценивающие.

Грейв не повернул головы, не изменился в лице — лишь едва заметно качнулся в сторону шефа и тихо, почти не разжимая губ, процедил:

— У нас зрители. Трое. На два часа, за гребнем.

Рорик, сидевший на валуне, даже не шелохнулся, продолжая внешне расслабленно разглядывать свои сбитые костяшки, но Грейв увидел, как мгновенно напряглись мышцы на его шее.

Дэмиан Эйрхарт меж тем, делая вид, что просто разминает затекшую шею, медленно поднял глаза и скользнул взглядом по кромке обрыва.

— Думаешь, засекли? — кивнув на Грейва, понимающе хмыкнул Клещ.

— Не думаю, уверен, — мрачно проговорил Волк.

Карающий клинок, обнаруживший плантацию — это просто плохо. Карающий клинок, который обнаружит ещё и их — плохо уже для него. Для Волка.

«Эх, кустики-кустики, что ж вы нас так подвели, — с сожалением подумал он. — Ведь доведи вы то, что начали, до конца — сейчас бы мне было совершенно не о чем беспокоиться. А теперь, думай вот, как быть…»

Отползали он, Клещ и Хряк так же бесшумно, как и подобрались. Только оказавшись в безопасности густого ельника, Волк позволил себе выдохнуть.

— В лагерь, — коротко бросил он. — Надо срочно поставить в известность хозяина.

Ушли.

Грейв понял это сразу — давление чужих взглядов — ещё секунду назад такое отчётливое — исчезло, оставив после себя лишь обычную тишину и шелест ветра.

Он позволил себе чуть расслабить плечи, но облегчения не почувствовал. Скорее наоборот — тревога только усилилась. Те, кто умеет так быстро и бесшумно отступать, точно так же бесшумно умеют и атаковать.

А значит, им нельзя позволить уйти.

Сам того не осознавая, он сделал шаг в направлении гребня. Тело тут же отозвалось тупой, ноющей болью. Рёбра протестующе заскрипели, а перед глазами вновь всплыли тёмные пятна.

— Ты куда? — окликнул его Дэмиан Эйрхарт. — Даже и не думай! Ты свалишься раньше, чем одолеешь хотя бы треть этого подъёма. — Свяжись с Лореном. Сообщи ему координаты.

— Вообще-то Лорен уже тут, — прозвучал откуда-то справа тягучий, ленивый голос.

Все присутствующие резко обернулись. При этом коллеги и шеф Лорена выглядели не менее удивленными, чем те, кто видел его впервые.

Там, где секунду назад был лишь голый, покрытый мхом валун, воздух прямо на глазах пошел рябью, словно вода в потревоженном пруду, затем сгустился, формируя мужской силуэт. Подъем полупрозрачной руки — театрально небрежный щелчок пальцев — и вот уже на замшелом камне собственной персоной сидит специалист по скрытным операциям и проникновению в защищённые зоны, теневой маг, менталист и мастер иллюзий Лорен Астерион, позывной «Призрак» — нога закинута на ногу, нарочито скучающий взгляд устремлён на ногти левой руки.

— Вы все свидетели! — скользнув по лицам всех присутствующих, объявил он. — Я его всё-таки сделал! Он меня не почувствовал, — кивнул он на Грейва. — Да и этих на два часа тоже сделал, — на сей раз он кивнул уже на козырек горы. — А потому пошел я, в общем. — Салют, Сова! — махнув рукой, поприветствовал он появившуюся из-за выступа скалы лекарку и снова растворился в воздухе, словно его тут и не стояло.

— Призрак, ты поосторожней там! — бросил ему вдогонку Дэмиан Эйрхарт.

— Всегда! — ответила ему пустота.

Совой оказалась невысокая, плотносбитая женщина с внимательными серыми глазами и тугим пучком русых волос. Скользнув взглядом по мне, Рорику, Грейву и мальчишкам, она решительно направилась к Дэмиану Эйрхарту.

Профессиональный глаз лекарки безошибочно выхватил его неестественную бледность, заострившиеся скулы, тёмные тени под глазами, и, само собой, то, что он, единственный из всех нас, не стоял или сидел, а полулежал.

— Я в порядке, Эл, — поморщился он, как только она присела рядом с ним. — Грейву и Рорику досталось больше.

— До них я тоже доберусь, не переживай, — фыркнула она, прикладывая святящуюся мерцающим зеленоватым светом ладонь к его груди. Герцог судорожно втянул воздух сквозь зубы. — Ребра целы, но рана опять открылась. Плюс магическое истощение, спазм каналов, аритмия… Шеф, скажи мне честно, тебе, что жить надоело? Тебе в постели лежать нужно, а не геройствовать?! А вы тоже, — обернулась она на Рорика и Грейва. — О чем вы думали? Зачем его с собой взяли?

— Можно подумать, он спрашивал нашего разрешения! — обиженно буркнули практически в унисон Грейв и Рорик.

Из-за скал тем временем появилась «тяжелая артиллерия».

Первым на плато выбрался «Гром», он же Тарвин Дракенхольм.

Двухметровый гигант с растрепавшимся хвостом черных волос окинул поле боя взглядом, и его густые брови поползли на лоб.

— Ну ни хрена ж себе огород! Шеф, ты что, решил заняться ландшафтным дизайном? Так-с, прости, шеф, но с твоими огненными талантами! — хохотнул он.

Следом за ним, изящно переступая через поваленные сухие ветки, шла Делия Рейнар, позывной «Пламя». Рыжеволосая тактик, волосы которой, в прямом смысле слова, пламенели на солнце, скользнула цепким взглядом по пепелищу, по застывшим в неестественных позах сухим остовам монстров и мгновенно оценила ситуацию.

— Гром, ты как всегда деликатен, — усмехнулась она и, присев рядом с останками ближайшего клубня, и потерла пепел между пальцами. — И, как обычно, торопишься с выводами! Смотри, копоти нет, камни не оплавлены. Здесь поработало не пламя. — Она хмыкнула и перевела взгляд на Дэмиана Эйрхарта. — Шеф? — нахмурилась она. — Что здесь произошло? Мы засекли такой магический всплеск, что у Аркана артефакты чуть не полопались.

— Не полопались, а вошли в резонанс, — поправил её замыкавший шествие Вейлан Торн. Достав из кармана очки и надев их, он присел на корточки возле соседней кучи серой трухи. — Это разные вещи. И, всплеск, кстати, был не магический, а… — он растер труху между пальцами. — Хммм… Структура материи разрушена на клеточном уровне. Похоже на иссушение?.. — пробормотал он себе под нос и тоже перевел взгляд на Дэмиана Эйрхарта.

— Что вы все на него смотрите! — не выдержал Ивко — до этого он сидел, привалившись к валуну — отдыхал после «схватки» с овцами. — Он тут вообще не причем! — вскочил он и выступил вперед, сверкая кулаками и глазами. Раскрасневшееся от возмущения лицо его было перемазано сажей, на коленке красовалась ссадина. — Это всё Аннет! — указал он на меня и снова гордо, словно это было его собственное достижение, сообщил: — Она — берегиня!

— Ага! — подхватил сидевший рядом с ним Уилл и тоже вскочил. — Это всё она! Она как руками вот так вот сделает! — выставил он перед собой руки, показывая как. — И всё! И кусты — ш-ш-ш-шух и осыпались!

— А те, что не осыпались, ш-ш-ш-шу-ууу и дропака дали! — добавил Ивко и, развернувшись, показал взмахом правой руки: — Вон туда!

— Кусты? Дропака дали? — удивленно переспросила Делия и вновь посмотрела на шефа.

— Вы что, не верите?! — хором возмутились Ивко и Уилл.

— Верим, конечно, верим, — Тарвин выставил перед собой в примирительном жесте ладони. — Просто пытаемся понять, что это за кусты такие…

— Так, а что их представлять, вон же ж они! — Ивко кивнул головой, указывая на низину, в глубине которой поблескивали на солнце из-за покрывающей их слизи похожие на гигантские перекати-поле серо-бурые кусты.

Тарвин и Вейлан тут же дернулись, явно намереваясь пойти посмотреть, но резкий окрик Дэмиана Эйрхарта их остановил.

— Ку-ууда?! Вам, что жить надоело?! — рявкнул он, пытаясь приподняться на локтях, но Сова безжалостно вдавила его обратно в мох. — Тут двое уже пытались рассмотреть их поближе, спасибо живы остались! Эти твари не только всё, что движется жрут, но и магию!

Тарвин и Вейлан замерли на полушаге. Гигант присвистнул, с опаской покосившись на серую массу в низине.

— Магию жрут? — переспросил он, почесывая затылок.

— Ага! — часто закивав, хором подтвердили Ивко и Уилл.

— Ваши купол поставили, а они как поперли всей гурьбой! — продолжил Уилл уже сам.

— Ага, — поддакнул Ивко. — И такие присосались и давай чавк-чавк! У них щупальца! Слизкие такие! Фу, гадость! — скривился он.

Тарвин, Вейлан и Сова неосознанно перевели взгляд на Рорика.

Тот коротко кивнул, мол, так всё и было.

— Важняк их огнем! И огня, они да, боятся! — продолжал меж тем делиться впечатлениями Уилл, активно при этом жестикулируя.

— То есть, огонь всё таки был! — победно глядя на Делию, торжествующе переспросил Тарвин Дракенхольм.

— Та сколько там того огня было! Один несчастный файербол! А второй уже не файербол, а пшик один…

Лицо Тарвина при этих его словах вытянулось. Делия, пряча усмешку, блеснула на него глазами, затем покосилась на «важняка». Дэмиан Эйрхарт развел руками, мол, что смог — то смог.

— А третий вообще!.. — Ивко снова пренебрежительно махнул рукой. — А они всё лезут и лезут! Короче, как мы и сказали, если бы не госпожа берегиня, хана бы нам всем была!

Все глаза устремились на меня. Мальчишки, Грейв и Рорик с благодарностью. Дэмиан Эйрхарт задумчиво. Сова, занятая его исцелением, мельком. Тарвин, уважительно крякнув. Делия приподняла бровь. Вейлан как на крайне любопытный, но еще не изученный артефакт.

Я не то чтобы смутилась, просто понятия не имела, что им сказать.

— Хммм… как интересно… — пробормотал Вейлан. Подумав, что это он обо мне, я перевела на него вопросительный взгляд, но оказалось, что он уже вернулся к изучению останков хищной флоры. — Структура этих… гм-гм… — меж тем продолжал он, — хорошо назовем их растениями, искажена и это не естественная мутация.

— О чем ты, Аркан? — уточнила Делия, подходя к нему.

— О том, что я понятия не имею, что это такое, кроме того, то это химера, — ответил он, не оборачиваясь. Он поднял на стилусе клочок высохшей ткани и снова просканировал её магическим зрением. — Нет, — отрицательно покачал он головой. — Клеточная структура не соответствует ни одному известному мне виду хищной флоры. Вообще ни одному. А я, поверьте, знаю их все.

— Может, мутация? — предположила Сова. — Аномальная зона, фоновое излучение эферитов, нестабильная магическая среда…

— Возможно, — протянул Вейлан без особой убеждённости. Он помолчал, покрутил стилус в пальцах, и продолжил. — Но вряд ли… — задумчиво добавил он и объяснил: — Мутации не создают с нуля такую сложную систему взаимодействия: охотники, матки, распределение ресурсов, привязка… Это не хаотичная адаптация. Это, — он помедлил, подбирая слово, — инженерия. Кто-то это спроектировал. И вырастил.

— Вырастил?! — Ивко вытаращил глаза так, что они, казалось, заняли пол-лица. — В смысле, это кто-то нарочно посадил?! Специально, чтобы оно людей жрало?!

— Ну-ууу… — задумчиво протянул ученый, — не обязательно людей… — Он стряхнул с пальцев труху и поправил очки. — Думаю, им… — кивнул он на покачивающиеся вдали шарообразные колючие кусты, — без разницы, что жрать, кролика ли, овцу, человека или пролетевшую мимо птаху, им лишь бы жрать.

— Так жрали бы себе камни, если им все равно, чего они к моим овцам полезли?! — возмущенно заметил Уилл.

— Угу, и к нам! — поддакнул Ивко.

Вейлан усмехнулся.

— К сожалению, не настолько всё равно. Им нужна именно органика. Живые организмы, то есть.

— Я знаю, что такое органика! — буркнул Уилл и оскорбленно добавил. — Я тоже ученый!

— Ага, — поддакнул Ивко и в присущей ему манере гордиться чужими достижениями, как своими, с важным видом добавил: — Вилли всё своё время за книгами проводит и на академию собирает!

— На академию? — переспросил Вейлан, с интересом посмотрев на мальчугана. Он открыл было рот, чтобы уточнить, на кого Уилл мечтает выучиться, но его перебил молчавший до сих пор Дэмиан Эйрхарт.

— Об академии потом поговорите, — проворчал он, приподнявшись на локтях. Сова бросила на него предупреждающий взгляд, мол, лежи и не дёргайся, но он её проигнорировал. — А сейчас, Аркан, вернись на шаг назад и поясни — ты сказал, что клеточная структура этой, так называемой, флоры не соответствует ни одному известному тебе виду, но при этом назвал это химерой?

Ученый поднялся с корточек, снял очки, задумчиво протёр стёкла полой плаща, водрузил обратно на нос и только после этого заговорил — размеренно, взвешивая каждое слово:

— Шеф, ты же знаешь, как я не люблю голословные допущения…

— Знаю, но ты уже сказал «А», — напомнили ему, — поэтому говори и «Б».

Вейлан скривился, словно съел что-то несвежее, тяжело вздохнул, снова снял очки, затем водрузил их обратно на нос и только после вновь заговорил.

— Чтобы утверждать наверняка, мне нужно исследовать структуру живого стебля, а не высушенного до состояния гербария или трухи, — начал он с оговорки, подняв указательный палец в предупреждающем жесте. Затем выпрямился, словно вышел к невидимой кафедре, и принялся загибать пальцы: — Провести вивисекцию активного образца. — Первым в ход пошел мизинец. — Сделать продольный и поперечный срезы, чтобы добраться до сердцевины. — Продолжил дело младшенького Безымянный. Голос ученого набрал обороты, взгляд наоборот ушёл куда-то внутрь, будто он уже видел перед собой лабораторный стол с разложенными инструментами. — Оценить структуру сосудистой системы. — Загнул он средний палец. — Понять, как растительная ткань переходит в хитин, найти узлы, отвечающие за моторику… — Указательный и большой сложились почти одновременно, и Вейлан, не глядя, перешёл на вторую руку. — …Взять пробы сока на ферментативный состав. — Снова начал он с мизинца. — Замерить уровень тургора в щупальцах, отследить циркуляцию по флоэме и ксилеме. — Один за другим загибал он пальцы левой руки. — Определить скорость клеточной регенерации, взять пункцию сока на биохимию…

Дэмиан Эйрхарт закатил глаза.

— Ну ты и зануда, Аркан! Просто скажи уже «Б»! Под мою ответственность! Чтоб тебя!

Ученый поджал губы, потёр переносицу и, с мученическим видом человека, которого вынуждают сделать нечто, от чего его чуть ли не наизнанку выворачивает, медленно произнёс:

— Ну если под твою ответственность, шеф, то… гм-гм… Ты ведь понял, что я могу ошибаться?..

Дэмиан Эйрхарт нарочито громко заскрипел зубами, скрючил пальцы обеих рук и, изображая «когти», сделал вид, что потянулся ими к горлу учёного.

— Хорошо-хорошо! — Вейлан отпрянул в наигранном испуге, выставив перед собой ладони, но уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке — думаю, ему просто нравилось доводить командира до белого каления. Он откашлялся и, зажмурив глаза, как если бы прыгал в пропасть, выпалил: — Думаю, что за основу взят самый обычный болотный душник…

— Это тот, который мух ловит? — перебил Тарвин. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдал за перепалкой босса и коллеги со снисходительным спокойствием скалы у подножия которой бушует очередной — далеко не первый и даже близко не последний — шторм.

— Не только мух, но и лягушек, ящерок, мелких грызунов — всем, чем бог пошлет, короче, — поправил его ученый. — Думаю, описанная вами слизь, листья-ловушки и пищеварительные ферменты — это от него. С той большой разницей, что болотный душник за своими жертвами не бегает — он привлекает свою пищу запахом и ловит её липкими ворсинками; магией он не питается, и совершенно безобиден для человека — даже если специально палец ему в пасть сунешь, он не откусит, а так… пощиплет.

— А эти ещё как откусывают! — враждебно глянув на «этих», провел сравнительную характеристику Уилл. — И ещё как бегают!

— И ещё у них щупальца с зубами! — добавил, поёжившись, Ивко.

— Именно! — кивнул Вейлан и поднял вверх указательный палец. — Поэтому я и сделал вывод, что это не мутация, а химеризация. — Или другими словами создание организма, в котором объединены клетки генетически разных подвидов. Чтобы утверждать с полной уверенностью, с чем именно скрестили душник, как я и сказал, мне необходим живой образец — стебель, корень, что угодно с ненарушенной клеточной структурой, но, судя по структуре, да и по логике тоже, геном душника был совмещён с клеточным материалом ещё двух видов. Один из доноров, предположительно, привнес в конструкт способность поглощать магическую энергию. Какой именно вид — не скажу, пока не увижу живую ткань, но сам механизм абсорбции слишком специфичен, чтобы принадлежать душнику. Что же касается третьего, то от него химере достались щупальца и колониальное поведение роевого разума.

— Как муравьи или пчелы? — переспросил Уилл.

— Судя по тому, что я узнал от вас, да, скорее всего, да, — поправив очки, кивнул Вейлан. — Думаю, мы имеем дело с кастовой структурой и разделением на маток и солдат. — С той разницей, что матка этих солдат, — кивнул он в сторону кустов, представляет из себя корневой узел.

— Корневой узел? — переспросила Делия, задумчиво накручивая огненный локон на палец. — То есть, если мы найдем и уничтожим его, то и остальная вся братия загнется?..

— Загнется, — кивнул ученый. — Но не сразу.

— И не его, а и их, — поправила я. — Он не один там…

Все головы словно по команде повернулись ко мне. Мальчишки уставились на меня круглыми, восторженными глазами. Тарвин и Делия удивленно. Сова, не прекращая работы над Дэмианом, посмотрела на меня озадаченно нахмурившись, в то время как сам он лишь слегка изогнул правую бровь. Грейв и Рорик понимающе кивнули. Глаза Вейлана загорелись, как у голодного кота, учуявшего запах сметаны.

— Я… Мне кажется… я… чувствовала их… когда я… ну… делала то, что делала, — слегка растерявшись объяснила я.

И тут же попятилась назад…

— Вы чувствовали их? — В два шага преодолев разделявшее нас расстояние, Вейлан навис надо мной как скала. Его лицо оказалось пугающе близко, очки съехали на самый кончик носа, а весь вид выражал такое жадное, почти неприличное научное вожделение, что я не только непроизвольно отступила на шаг назад, но и втянула голову в плечи. — Как именно? — уточнил он, ещё больше подавшись ко мне — его, и без того длинная шея его, казалось, вытянулась ещё на вершок. Очки — или это были его глаза?.. — хищно блеснули на солнце. — Как отдельные организмы? Или как единую систему? А корневую сеть между ними вы ощущали? А глубину залегания можете оценить? А…

— Аркан, отставить! — гаркнул Дэмиан Эйрхарт.

Вейлан вздрогнул и моргнул, словно выходя из транса, но от меня не отодвинулся. Медленно — как если бы это стоило ему не человеческих усилий — повернул шею.

— Что?..

— Ты её заикой сейчас сделаешь, — морщась от боли, насмешливо сообщил ему шеф.

Вейлан моргнул, явно только сейчас осознавая, что навис надо мной, как ястреб над мышью.

— Прошу прощения, — пробормотал он, отступив от меня на шаг и поправив очки. — Увлекся.

Я кивнула, мол, всё нормально, и нахмурилась, пытаясь вспомнить и понять, что именно я чувствовала.

— Мне кажется отдельные, — спустя несколько секунд ответила я. — Как корни дерева, но…

— Как корни дерева? — в свою очередь нахмурившись, переспросил ученый. — То есть, корневая система глубоко уходит в почву?

Я снова задумалась, вспоминая ощущения, но в конце концов неопределенно пожала плечами и развела руками.

— Не знаю.

— Вы начали говорить «но»? — напомнил Грейв.

Я смущенно улыбнулась.

— Я хотела добавить, что хотя корни вроде как отдельно были, они словно бы общались между собой, но я не уверена, что мне это не показалось.

— Нет, вам не показалось, — отрицательно покачал головой. — Я потому и обратил внимание на ваше «но». Не сообщающиеся между собой организмы не способны действовать столь слаженно.

— Грибница! — выдохнул Вейлан с таким благоговением, с каким, наверное, верующие произносят имена своих богов. — Микоризная сеть в качестве нервной системы колонии. Это… это…

— Чудовищно? — подсказал Тарвин.

— Чудовищно гениально, — поправил ученый. — Вы просто не понимаете что такое четырехкомпонентная химера! Стабильная самоподдерживающаяся, самовоспроизводящаяся четырехкомпонентная химера! Точнее, даже не химера, а система химер! Это… — он запнулся, очевидно не в силах подобрать одновременно и достойных, и достаточно нейтральных слов, — да, это чудовищно! Но и… — он сокрушенно покачал головой, — вы просто не понимаете… Просто не по-ни-ма-ете!

— Зато мы понимаем, — негромко, но веско произнёс Дэмиан Эйрхарт — в голосе его, несмотря на слабость, звякнула сталь, заставившая ученого, судя по тому как изменился его взгляд, мгновенно забыть о гениальности химеры и сосредоточиться на её чудовищности, — что кто-то эту систему химер собрал по кусочкам и синтезировал в единый организм. Кто-то её вырастил. И кто-то за ней присматривает. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — И сделал всё это этот кто-то явно не из научного интереса.

— Именно, — скрестив руки на груди, кивнула Делия. — Контролируемая плантация хищных, кем-то специально созданных, химер глубоко в горах, да ещё и с вооружённой охраной… За этим, во-первых, стоят большие деньги и долгие годы в закрытой, хорошо оборудованной лаборатории. Во-вторых, огромное влияние и связи, которые обеспечили этому кому-то доступ к ресурсам — к редким и запрещенным ингредиентам, к таким же редким и запрещенным трактатам по химерологии и прочим наукам, которых, насколько я понимаю, нет в свободной продаже… — она вопросительно посмотрела на Вейлана.

С лица которого после этих слов окончательно схлынул научный восторг, сменившись тревожной мрачностью.

Он отрицательно покачал головой. Мол, нет, конечно же, всего этого нет в свободной продаже.

— Как по мне, то вложенные усилия и затраченные средства говорят лишь об одном…

— Это оружие, — не дослушав её, констатировал Тарвин. — Хотя и довольно странное… — он на миг задумался, отведя взгляд в сторону, вслед за чем вновь перевел взгляд на коллег и высказал предположение: — Или… может… это испытательный полигон?

Все присутствующие переглянулись и пожали плечами, кроме Грейва — он, наоборот, глубоко задумался и нахмурился.

— Как вариант, — часто, закивав как болванчик, озвучил общее мнение Рорик.

— Н-да, — согласился с ним Грейв и вдруг глаза его распахнулись. — Погодите…

Похоже, что зацепившаяся за слово «испытательный полигон» мысль, которая вертелась на краю его сознания последние несколько минут, оформилась.

Он повернулся к Дэмиану Эйрхарту.

— Шеф, — медленно проговорил он, — ещё до того, как всё завертелось. Ты что-то почувствовал, помнишь? Ты ещё сказал, что у тебя, словно бы чувство дежавю. И я тоже это почувствовал. Через тебя… твои чувства, я имею в виду. Ты и в самом деле испытал чувство дежавю. И также ты испытал инстинктивный страх. Ты мгновенно подавил его, но я почувствовал, как ты содрогнулся. Что это было? Точнее, о чем ты в тот момент вспомнил? Что тебя насторожило настолько, что по твоему позвоночнику пробежал холодок?

Восемь пар глаз обратились к задумчиво нахмурившемуся «шефу.

— Нет, — отрицательно покачал он головой. — Я не вспомнил. Это было… — Он замолчал. Потом заговорил снова, и каждое слово давалось ему с видимым усилием — как будто он не говорил, а выдирал из себя что-то острое и ржавое. — Просто ощущение… Такое же как… — Он снова замолчал, уставившись прямо перед собой. Лицо его было спокойным — тем особенным, страшным спокойствием человека, который держит себя в руках ценой такого усилия, что дрожат не мышцы, а воздух вокруг. — Как в ту ночь.

Последняя фраза упала как камень в колодец и наступила… тишина. Тяжелая. Душная. Давящая. Делия, судорожно вздохнув, прижала к губам ладонь. Разминавший кулаки Тарвин уронил руки на колени. Грейв и Торн отвели взгляд в сторону. Сова облизала губы и судорожно сглотнула.

Я и мальчишки, разумеется, ничего не знали о той ночи, но ни мне, ни им даже в голову не пришло попросить просветить и нас. И без слов было ясно, что в ту ночь произошло что-то страшное.

Минуту молчания первой прервала Делия.

— Это могли быть эти же твари? — кивнув на плантацию, перевела она взгляд на Вейлана.

Последний сначала часто заморгал, затем уставился на неё так, словно она спросила, не могла ли вчерашняя гроза быть вызвана чиханием козы.

— Что? — он даже слегка отшатнулся. — С чего вы вообще… — Он снял очки и принялся нервно протирать их, глядя куда-то в свои ментальные таблицы и схемы.

— С того! — огрызнулась Делия. — Думай, Аркан! Думай!

Она не повысила голос и в её тоне не было угрожающих ноток — только усталость и раздражение, но Вейлан вдруг словно стал меньше ростом. Он сутулился, вжал голову в плечи, торопливо водрузил очки обратно на переносицу — пальцы его при этом заметно подрагивали — и заговорил. Быстро, сбивчиво, как человек, который либо боится говорящего, либо… по уши, до не помню и не контролирую себя, влюблен.

Определенно влюблен и определённо безнадежно, или думает, что безнадежно, подумала я, вспомнив как скрипел зубами, рычал и изображал «когти» всемогущий единственный и неповторимый Карающий клинок самого Императора, а Вейлан лишь играл в испуг, отшучивался и намеренно растягивал удовольствие.

— Я… я не могу сказать, — Он вскинул ладони, словно выставляя щит между собой и её раздражением. — В ту ночь мы столкнулись с последствиями, а не с самим источником… Мы прибыли на место спустя почти пять часов. Почти пять часов! И от тел ничего не осталось. Совсем ничего! — Он сделал ударение на последних двух словах, словно бы говоря — и вот как? Как, по-вашему, при таких вводных данных, я могу что-то утверждать? — Магический фон был искажён. Датчики зафиксировали лишь остаточный всплеск некротики — смерть, холод, разложение… короче, полный спектр маркеров некротического воздействия. — Он снова снял очки, покрутил их в руках, надел. — Там просто не с чем было работать. Просто земля. Ощущение было такое, что ребят либо земля поглотила, либо они… — скривившись и закусив нижнюю губу, он щёлкнул пальцами обеими рук — …просто испарились. — Он нервно облизнул губы и бросил быстрый, почти умоляющий взгляд на Делию. — Ты же помнишь мой отчёт? И отчёт Совы? Там не с чем было работать! Поэтому, я не могу… просто не могу… у меня просто нет данных связать это с чем-то подобным, — он мотнул головой в сторону плантации.

Последние слова он почти выкрикнул — и тут же осёкся, зажав рот ладонью, словно сам испугался собственной вспышки. Несколько секунд он тяжело дышал, уставившись в землю, потом медленно убрал руку и продолжил — уже тише, глуше, без прежнего надрыва:

— Ни прямых, ни косвенных. Вообще никаких данных.

— То есть, — усмехнулась Делия, — и утверждать обратное ты тоже не можешь?

Вейлан ответил не сразу — чуть склонив голову на бок он в течение нескольких секунд просто смотрел ей в глаза, затем отрицательно покачал головой.

— Нет… то есть, да, не могу.

— Полное отсутствие тел. Полное. Не частичное, не фрагментарное. Ни костей, ни зубов, ни фрагментов снаряжения. Ни единой пуговицы, ни единой пряжки. Ни-че-го… — глядя на Грейва, задумчиво проговорил Рорик.

— И бегающие кусты, — понимающе кивнул тот.

— И аномальный магический фон и остаточный всплеск некротического спектра, — добавила Сова.

— И лес? — посмотрев на шефа, вставила также и свои пять копеек Делия.

— Да, — кивнул Дэмиан Эйрхарт. — Самый обычный лес. Птицы пели. Трава была почти по пояс, сочная, зеленая. И запах… — голос его звучал тихо и даже как-то задумчиво, и всё же каждое его фраза падала тяжело, как могильная плита. — Очень приятный запах. Все было тихо. И ничто не предвещало беды. И мы расслабились…

— Лес! Конечно же! — Вейлан поднял палец, и в его голосе прорезалось возбуждение исследователя, нашедшего недостающий элемент пазла. — Вот она связь! Несоответствие! Которое сводило нас с ума! Приборы вопили о мертвой зоне, а мы видели лес!

— А никакой мёртвой зоны не было, — сразу же понял к чему клонит ученый Грейв. — Были бегающие кусты.

— Которые, почувствовав добычу, напали, точно так же как и на нас, только в том вашем случае, шеф, всё происходило не на открытой горной местности, а в лесу, в высокой траве и в темноте! — поддержал его Рорик.

— Они просто схватили добычу и сбежали! Вот почему не было тел! И вот почему тебя, шеф, собирали чуть ли не по кусочкам! Эти твари не просто впились в твоё тело щупальцами, но и успели туго спеленать тебя! — победно заключила Делия и обратилась к лекарке: — Так ведь, Сова?..

— Не совсем… — задумчиво проговорила последняя. — Если бы это были лозы, должны были статься следы органики, а шеф был… чист. Истерзан, переломан, но чист. Ни куска стебля, ни слизи, ничего… Я точно это помню.

— А ничего и не могло быть, — ответил ей Дэмиан. — Это был эвакуационный портал, который в целях моей безопасности настроен только на мою ауру. Всё чужеродное, что не является мной, при переходе через такой канал отсекается.

— Сгорает, — догадалась Делия.

— Сгорает, — кивнул Дэмиан. — В драконьем пламени. — Он медленно, морщась от боли, сел, опершись на руки. — Которое совершенно безопасно для меня, но не для них, кивнул он в сторону кустов.

— Маркус, Дженни, Бром… — прошептала Делия, и по её щекам ручьём покатились крупные слезы, которые она зло вытирала, но они все равно лились и лились. — Эти твари не просто их сожрали, они… О боги! Нет, я не могу! — и она, очевидно, не в силах сдержаться, закрыв лицо руками, зарыдала вслух.

Тарвин шагнул к ней и бережно опустил свою огромную ладонь на её вздрагивающее правое плечо и легонько сжал его. Он ничего не сказал, лишь тяжело вздохнул.

Вейлан тоже было дернулся к Делии и даже приподнял руку, чтобы коснуться её левого плеча, но так и не решился. Его пальцы лишь беспомощно сжались в кулак, и он отвернулся, болезненно морщась.

В течение нескольких минут все молчали. Даже мальчишки, до сих пор болтавшие без умолку, притихли, инстинктивно схватившись за руки.

Наконец, тяжелую тишину, нарушаемую лишь приглушенными рыданиями Делии да завыванием ветра в ущелье, прервал глухой голос Дэмиана Эйрхарта.

— Грейв, — обратился он к своему заместителю. — Сообщи наше предположение в штаб. Пусть отправят разведгруппу и проверят. Только предупреди так, чтобы до них точно дошло, что с этими кустами шутки плохи. Нет, стоп! Не так сделаем…

— Какие еще разведгруппы, шеф?! — прервав его на полуфразе, вскинулся Тарвин, от возмущения он сжал свои пудовые кулачища так, что костяшки хрустнули. В глазах его плясали искры неистовой, неукротимой жажды мести. — К демонам разведку! Пусть сразу отправляют и сюда, и туда отряд драконов для зачистки! Уничтожить всю эту мерзость и дело с концом! Один заход — и от этих перекати-поле вместе с их матками и грибницами останется только оплавленный камень. Чисто, быстро, гарантированно!

— Драконы?! — встрепенулся Ивко, но тут же был одернут тычком под ребра и осуждающе-предупреждающим взгляда от Уилла — мол, молчи, а то вспомнят о нас и прогонят!

— Вот именно! — поддержала меж тем Тарвина утирающая слезы Делия — движения её руки были резкими, злыми. Голос звучал хрипло и надсадно, но решительно. — Выжечь мерзость к гайровой матери!

И я, признаться, тоже в тот момент подумала, что идея прекрасная. Сжечь, к чертовой матери, и забыть.

Но Дэмиан Эйрхарт был другого мнения.

— Отставить истерику! — подняв руку, резко осадил он своих агентов. — Никаких драконов! Пока никаких. Сначала нужно изучить эту дрянь. Понять, как именно её используют. И, кто за этой плантацией стоит!

Ни Делия, ни гигант не были с ним согласны, однако возражать не посмели, по крайней мере, вслух. Первая обиженно всхлипнула, второй выразил свой протест тем, что поджал губы.

— Шеф прав, — поддержал его Грейв и примирительно продолжил: — Гром, Пламя, сами посудите, кто-то вложил колоссальные средства и время в создание этой хищной флоры. И всё это — ради чего? Ради бегающих по горам и лесам кустов? Какой в ней практический толк?.. — потирая подбородок, задумчиво проговорил он. Вслед за чем объяснил свою мысль: — Как оружие или как армию их использовать можно лишь на очень ограниченной территории, на которую противника сначала ещё заманить нужно…

— Совершенно верно! — поднял вверх указательный палец ученый, воодушевленный тем, что его желания совпадают с решением начальства. — Солдаты этой экосистемы жестко привязаны! Радиус их перемещения ограничен физиологией — они не могут уйти далеко от маток. Не говоря уже об уязвимости к драконьему пламени…

— Вот-вот! — кивнул Рорик. — В империи, в которой каждый второй боевой маг — дракон, никто не стал бы создавать уязвимых к драконьему пламени боевых химер.

— Именно, — в свою очередь поднял вверх указательный палец карающий клинок. — А значит, это не конечный продукт, а…

— Может как армию их использовать и нельзя, но как охранную систему вполне! — с явным вызовом в голосе перебила его Делия. — Ты не думал об этом, шеф?

— Или средство уничтожения улик, — поддакнул ей гигант. — Идеальная могила, которую не нужно ни копать, ни закапывать!

— Нет, не думал, — усмехнулся карающий клинок, отвечая первой. — Драконье пламя, помнишь?

— И то, что каждый второй в нашей Империи дракон? — поддержал его Грейв. — Что же касается, улик, то…

— Снова, драконье пламя! — хохотнув, закончил за него Рорик. — Оно уничтожает улики так, что закапывать просто нечего!

— Именно, — снова поднял вверх указательный палец теперь уже не просто усмехающийся, а ухмыляющийся карающий клинок и закончил свою мысль. — А значит, мы имеем дело с чем-то, о чем пока даже представления не имеем! А потому, Аркан, — обратился он к ученому, — подготовь для штаба перечень маркеров — что именно искать, какие приборы взять, короче всё, что поможет разведгруппе засечь химер. — А теперь вы, — повернулся он к Ивко и Уиллу. Взгляд его смягчился и потеплел: — Вы оба держались не как испуганные дети, а как настоящие мужчины, — в голосе его не было ни снисхождения, ни сюсюканья — это был тот же ровный, уважительный тон, с каким он разговаривал со своими людьми. — Потому я не стану читать вам лекцию о государственных тайнах. Вы и сами видели достаточно, чтобы понять: то, чему вы сегодня стали свидетелями, и то, что услышали — не подлежит разглашению. Поняли ведь? Я не ошибаюсь?

— Конечно! Конечно поняли! — дружным хором заверили его оба и тут же смущённо покосились друг на друга — мол, ну что мы и в самом деле, как дети! — едва до них это дошло, они вытянулись по струнке и, не сговариваясь, положив сжатую в кулак руку на грудь, отрапортовали:

— То есть, нет! Не ошибаетесь, Ваше Сиятельство! Мы всё поняли!

— Можете на нас положиться, — торжественно добавил Уилл. — Никому ни слова!

— Ага! Вообще никому! И никогда! До скончания веков! — горячо поддержал его Ивко, ударив себя в грудь, словно принося рыцарскую клятву.

— Молодцы! — похвалил их карающий клинок. — Ну что ж, раз вы меня понимаете, то и я проявлю понимание: и буду и дальше держать вас в курсе дела.

— Что?! Правда?! — глаза у обоих стали круглыми, как блюдца.

Ивко даже подпрыгнул на месте, но тут же спохватился и замер, словно боялся, что если отомрет — то проснётся.

Уилл пребывал под ничуть не меньшим впечатлением — он замер с полуоткрытым ртом, по очереди переводя взгляд с Карающего клинка на Ивко и обратно, будто ожидая, что кто-нибудь из них сейчас скажет: «Шучу».

— Вы… вы это серьёзно?! — наконец выдавил он севшим от волнения голосом.

— Это… это же… — Ивко задохнулся, не в силах подобрать слов, и только отчаянно закивал, словно его шея разучилась делать что-либо другое.

— Не-ве-роят-но кру-ууууу-то! — закончил за него Уилл. — То есть… — окончательно смутившись, исправился он, — мы очень… признательны за оказанное доверие, Ваше Сиятельство.

— Очень! Очень! Очень признательны! — поддакнул Ивко. Голос его на «очень признательны» дал петуха, от чего его уши загорелись маковым цветом.

Солнце палило нещадно.

Оно обжигало шею и обнажённые руки. Под лёгкой льняной туникой скатывались на грудь капли пота. Я задыхалась. Горячий воздух, густой и тяжёлый, словно расплавленный свинец, забивал горло и лёгкие, и каждый вдох давался с таким трудом, будто я дышала через мокрую тряпку, пропитанную не водой, а жидким огнём.

Но я не могла остановиться. Не могла передохнуть. Не могла даже замедлить шаг.

Что-то тянуло меня вперёд. Что-то, у чего не было ни голоса, ни формы — лишь направление. Словно невидимая нить, привязанная к моей грудной клетке — к тому месту, где, тяжело, с перебоями, билось сердце. С каждым его отдающимся в висках ударом она натягивалась всё сильнее, увлекая меня…

Куда она меня тянула за собой — я не знала.

Знала лишь, что должна идти.

Под ногами хрустело. Земля здесь была мёртвой — чёрной, спёкшейся, покрытой застывшими волнами некогда раскалённой лавы. Кое-где из трещин поднимались мутные, дрожащие от жара струйки — то ли дым, то ли пар, то ли последние вздохи агонизирующей в предсмертных муках земли.

Ни травинки. Ни жучка. Ни даже мёртвого сухого стебля. Ничего. Выжженный, оплавленный, навеки умолкнувший мир.

Я не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, кто я. Не помнила ни своего имени, ни своего лица, ни откуда пришла и куда шла до того, как очнулась на этой раскалённой, мёртвой, бесконечной чёрной равнине.

Помнила лишь, что…

Открыла глаза — а надо мной белое, выцветшее, без единого облачка небо. Подо мной — горячий, как сковорода камень — из-за чего невыносимо пекло спину и, ещё более невыносимо, ноги. Подозреваю именно эта боль и привела меня в чувство.

Я встала. Точнее, попыталась встать…

Оперлась ладонями о камень — и тут же с коротким сдавленным воплем отдёрнула руки: раскалённая поверхность обожгла кожу так, словно я сунула ладони в костёр. Скрюченные от боли пальцы, сами собой прижались к груди.

Но лежать было хуже. Гораздо хуже. Жар буквально убивал меня — спина не просто горела, мне казалось, что она спеклась с камнем.

Боль отупила меня, поэтому тело приняло решение само — упершись кулаками в камень, я рывком вскочила на ноги.

Ступни полоснуло огнем и я запрыгала как на углях. Хотя почему как?..

Бросив взгляд вокруг, я не увидела ничего живого. Ни единого намёка на хоть что-то живое…

Я стояла посреди мёртвого запертого в глухое кольцо гор плато — огромного, чёрного, изуродованного, словно покрытая струпьями и язвами спина чудовища. Вздымающиеся вокруг меня сквозь дрожащую пелену зноя бесформенные скалы, казалось, были вылеплены из воска — настолько они были оплывшими. Некоторые из них напоминали сгорбленные, скорчившиеся, застывшие в вечной агонии человеческие фигуры.

Справа и слева от меня змеились расщелины, из которых, будто дыхание самой преисподней, поднимался удушливый жар, горячий до такой степени, что воздух, соприкасаясь с ним, дрожал и плавился. А из некоторых — и вовсе, словно кровь из рассеченной вены, выплескивалась лава. Густая, размеренно пульсирующая она вздувалась пузырями, которые, лопаясь с мерзким чавканьем, плевались клочьями серного дыма.

Повсюду лежали глыбы — обугленные, растрескавшиеся, покрытые белёсыми разводами пепла, словно кости, разбросанные по полю недавно отгремевшей битвы.

И всё. И больше ничего…

Ничего, кроме мёртвой, выжженной земли. Ничего, кроме жара, марева и тишины, от которой звенело в ушах.

Или все же в ушах звенело от невыносимой боли в даже не обожжённых, а по ощущениях, в буквальном смысле, объятых пламенем ступнях?

Не знаю, как долго я прыгала — две, пять, десять секунд, вряд ли дольше — пока не ощутила в груди тянущее меня куда-то чувство…

Поскольку стоять на месте в любом случае было невозможно, я пошла… Точнее, поскакала, пошкандыбала, похромала, поползла.

Сколько я шла — час, два, полдня, два дня? — я опять же не знала. Время для меня словно бы не существовало. Существовали только шаг, вдох, ещё один шаг, ещё один вдох, и снова ещё один шаг, и ещё один вдох…

Ещё были подъёмы — бесконечные, изматывающие… Порой приходилось даже карабкаться вверх, цепляясь за острые, обжигающие ладони выступы, сдирая при этом в кровь кожу, лишь для того, чтобы, поднявшись, увидеть перед собой спуск. Такой же бесконечный. Такой же изматывающий…

Ещё был раскалённый камень под дымящимися подошвами, которые я давно уже не чувствовала.

И солнце — огромное, беспощадно палящее, неподвижно зависшее в зените, как если бы его кто-то гвоздями приколотил к небосводу.

Сначала мне показалось, что это ветер. Но это не был ветер — воздух был неподвижен, как стоячая вода в пересохшем пруду.

А звук всё же доносился. Тихий, едва уловимый, он мерно накатывал откуда-то из-за края слуха — и отступал, и накатывал снова… Как прибой. Как плеск волн о берег.

Плеск волн о берег?

Но это же совершенно невозможно!

Я остановилась и медленно обвела взглядом горизонт. Всё тот же чёрный камень. Всё те же дышащие серным жаром расщелины. Всё та же мерно пульсирующая в разломах лава. Всё то же глухое и непроницаемое кольцо оплывших скал. Ни щели, ни прохода, ни намёка на то, что за ними вообще существует что-то, кроме такой же мёртвой, выжженной пустыни. И самое главное, всё тот же невыносимый, выжигающий легкие удушливый жар!

Мираж. Слуховой мираж. Поняла я. И даже не удивилась. Рано или поздно это должно было случиться.

Я усмехнулась и пошла дальше…

Плеск моря, как положено порядочной галлюцинации, вызванной умирающим от обезвоживания мозгом, не отставал — напротив, он креп, наливался глубиной, обрастал подробностями: шипением пены, перестуком камешков, тяжёлым, утробным перешептыванием волн, запахом соли и водорослей…

С каждым новым вздохом воздух всё меньше обжигал мне горло, пока не вошёл в лёгкие легко, свободно, нежно…

Обдав влажным теплом.

Уходил также и жар…

Медленно, словно бы крадучись, чуть ли не миллиметр за миллиметром. Сначала перестали печь ступни. Затем ноги ниже колен. Затем бедра, живот, грудь, плечи…

Дэмиан застыл с поднесённой ко рту сигаретой.

Ночь выдалась из тех, что давят на грудь — пасмурная, предгрозовая, с низким набрякшим небом и душным, неподвижным воздухом. Ещё и подумать было о чем — разрозненные факты крутились в голове, никак не желая складываться в четкую картину. Убийство владелицы пекарни, незаконная добыча эферитов, плантация хищных кустов и покушение на мэра с шерифом — связаны ли все эти события как-то между собой? Или же какие-то связаны, а какие-то нет. Мысли, догадки и предположения роились в голове, не давая ему покоя…

Проворочавшись пару часов в постели, он в конце концов не выдержал — рывком поднялся, быстро оделся и, помня о бдительности близнецов, отправился прогуляться к морю, покинув дом через окно.

Какое-то время он брёл вдоль кромки воды — не о чем конкретно не думая, просто слушал ленивое дыхание прибоя.

Густые, налитые свинцом тучи наглухо заперли луну и звезды, погрузив побережье и тихо накатывающие на него волны в почти непроглядную тьму.

Затем остановился прикурить…

Огонёк магии на мгновение выхватил из темноты его сложенные лодочкой ладони, а когда погас — глаза на несколько секунд ослепли, превратив почти непроглядную тьму в сплошную.

И именно в этот момент, ибо таков уж был закон подлости, он и уловил краем правого глаза движение…

Мгновенно подобравшись, как пружина, он всмотрелся в совершенно непроглядную сейчас темень, инстинктивно потянулся к резерву и… выругался сквозь зубы.

Пусто. Сухо. Жалкий огонёк, которым он только что прикурил, выскреб из него последнее.

Кретин! Ну что он за кретин?!

Отправиться гулять ночью в городке, по которому бродит убийца, а вокруг которого контрабандисты и хищные кусты — с пустым резервом, никого не предупредив!

Ну вот чем? Чем он, спрашивается, думал?!

Стиснув зубы, Дэмиан напряженно замер, впившись взглядом в непроницаемую черноту, вслушиваясь в неё каждой клеточкой своего тела, каждой до предела натянутой жилой, и ждал…

Ну же! Где твое хваленное драконье зрение?!

Мгновение. Два. Три.

Ничего. Ни приближающихся шагов, ни шороха…

Только шёпот прибоя, стук колотящегося в ушах сердца и тьма…

Ну же!

Сперва проступила тусклая полоса пены вдоль берега, потом чуть более тёмная, чем небо, линия горизонта, потом…

Ещё и приведения?..

Или…

Он нетерпеливо встряхнул головой.

Или просто ослеплённые огоньком глаза столь отчаянно пытаются хоть что-то увидеть, что лепят из темноты то, чего в ней нет и быть не может?.. А усталый, воспаленный и задыхающийся из-за недостатка воздуха и влаги мозг им любезно в этом помогает?..

Дэмиан сощурился и поморщился.

Бледное, расплывчатое едва различимое пятно казалось оторвавшимся от прибоя сгустком морской пены, которая завораживающе плавно скользя по поверхности воды всё больше сливаясь с чернильной гладью всё дальше уплывала от берега…

Что было странно. Насколько он знал, пена так себя не ведет.

«Так что… скорее всего всё же второе «или»», — задумчиво глядя вдаль, предположил он.

Затянувшись, он медленно выпустил струйку дыма и заставил себя отвернуться.

Постель в доме местного мэра была на редкость комфортной. Так что ноги в руки и назад. В мягкую постельку и спать.

Решил он и… оглянулся.

Марево не только не исчезло, но стало отчетливей?..

Он снова нахмурился и моргнул. Потом ещё раз. И еще раз.

Не помогло. Пятно никуда не делось.

Зажав сигарету в зубах, он поднял руки и протер глаза.

Привидевшаяся ему похожая на пену туманность по-прежнему была на месте. Более того — теперь, когда перед ослеплёнными вспышкой глазами перестали расходиться желтые круги, она перестала быть просто пятном и обрела форму. И форма эта ему очень не нравилась.

Слишком уж её очертания были определенными.

Это явно была не пена. Пена рваная, бесформенная, расползающаяся, а то, что он видел перед собой напоминало…

Он прищурился, напрягая зрение до рези в глазах. Белое на черном. А над белым, нечто похожее на кляксу или медузу более светлого оттенка. Да это же… плечи, голова и волосы?..

Человеческий силуэт!

И он движется прочь от берега, погружаясь всё глубже!

Сигарета выпала из его распахнутого в шокированном возгласе-выдохе рта.

В следующую секунду он уже бежал. Мокрый песок чавкал и разъезжался под его босыми ногами, какое-то время тёплые языки прибоя лизали только щиколотки, затем добрались до голеней, потом коленей — бежать с каждым шагом становилась всё тяжелее, море всё настойчивее хватало его за ноги, словно пытаясь его задержать.

Он начал задыхаться, раненое тело было слабо и силы быстро оставляли его, но не быстрее, чем сокращалось расстояние и всё более отчетливым становился силуэт…

Сначала расплывчатая клякса перестала быть цельной, затем распалась на покрытые белой тканью пышную грудь и покатые плечи и распущенные по ним светлые волосы…

Местная берегиня?.. Аннет?..

Он нахмурился ещё больше и скрипнул зубами. Великолепно. Просто великолепно. Мало того, что она преследует его во снах, после которых даже ледяной душ не помог ему избавиться от стояка, так теперь она ещё и наяву ему мерещится?

А наяву ли?..

Откуда, кстати, он знает, что не спит?!

Определенно и несомненно, это его мозг играет с ним — выдавая желаемое за действительное!

Ибо, с чего бы вдруг берегиня решила пойти и утопиться?

Он замедлил шаг. Вода ему была уже почти по грудь — тёплая, тёмная, покачивающая. Очень похоже на сон. Подозрительно похоже. Ночь, море, желанная женщина, каждый изгиб тела которой подчеркивает мокрая ткань… Которую он преследует…

И голова которой ещё пару шагов и скроется под водой!

— А! Чтоб его!» — махнув рукой, тяжело вздохнул он. — Спасу! На всякий случай! — решил он и…

Когда расстояние между Дэмианом и то ли порождением его воспалённого воображения, то ли, и в самом деле, решившей утопиться женщиной сократилось до пары шагов, вода доходила ему уже почти до груди.

Сократив расстояние до одного шага, он инстинктивно протянул руку, чтобы схватить её за плечо…

И тут же одернул.

В непроглядной тьме, в холодной воде чужое прикосновение со спины может не просто испугать — так можно и разрыв сердца получить.

Правильнее окликнуть, решил он. Спокойно и мягко — так, чтобы прозвучало просьбой, а не приказом, но при этом веско и уверено, чтобы просьбу его не проигнорировали. И перемудрил…

Привыкший отдавать приказы и подчинять голос разорвал ночную тишину зычным и властным окриком, который отразившись от воды, прокатился над её гладью подобно раскату грома:

— Стойте!

Ага. Сейчас.

Женщина, до этого весьма и весьма неторопливо бредущая в морскую пучину, вздрогнула всем телом и в панике — с отчаянной скоростью вырвавшейся из силков птицы — рванула вперед. И не обладай он молниеносной реакцией, ещё мгновение — и над её головой сомкнулась бы вода.

Да чтоб тебя!

Парой стремительных гребков преодолев разделявшее их расстояние, Дэмиан настиг беглянку и, поднимая мириады брызг, перехватил её… так уже вышло, что — в том числе и за грудь.

Лишнее и говорить, что женщине это не понравилось.

Она забилась в хватке его рук дикой обезумевшей от страха кошкой — яростно, отчаянно, слепо. Мокрые волосы хлестали его по лицу, затылок бил его в грудь, острые локти впивались в рёбра, ногти в кожу — пиная, колотя, царапая. Вода вскипела вокруг них — чёрная, тёплая, тяжёлая, норовящая воспользоваться суматохой и утянуть обоих.

Чтобы женщина не вырвалась, Дэмиан неосознанно стиснул кольцо рук вокруг неё крепче. Он вовсе не хотел причинять ей вред, но, задыхаясь от адреналина и страха потерять её в темных волнах ночного моря, совершенно забыл соизмерить силы…

И короткий, полный боли и отчаяния вскрик резанул его по нервам.

Острое чувство раскаяния пронзило сердце рыцаря, и пальцы его разжались сами собой — мгновенно, словно их обожгло вскриком.

Женщина — чтоб её! — тут же снова рванула в морскую пучину.

Да твою ж мать!

Да сколько ж можно?!

Одним слитным движением он притянул её к себе и прижал её спину к своей груди — крепко, но уже не так, как пару секунд назад. Одна из его рук легла кольцом под грудь, вторая — выше груди.

Она продолжала биться. Запрокидывала голову, пытаясь достать его затылком в подбородок. Царапала его предплечья — короткие ногти скользили по мокрой коже, оставляя кровавые следы. Упиралась, брыкалась, выгибалась всем телом, пытаясь выскользнуть из его рук, как из капкана.

Он же стоял и просто ждал. Ждал, пока она наконец выбьется из сил. Слушал её рваное, сбивчивое дыхание и ждал.

И дождался. Мало-помалу прижатое спиной к его груди женское тело растеряло всю свою энергию и, тихо жалобно всхлипнув, перестало рваться из его рук.

— Шшшш… Я не причиню вам вреда, — медленно, бережно, разворачивая женщину к себе лицом, шепотом пообещал он.

Она снова всхлипнула.

Мокрая ночная сорочка облепляла её тело так, что захоти он — мог бы наощупь пересчитать каждое её ребро — если бы он, разумеется, в состоянии считать. Светлые волосы, потемневшие от воды, тяжёлыми прядями стекали по плечам и груди. Приоткрытые полные губы мелко, неслышно дрожали, а глаза…

И всё-таки он оказался не готов — заглянул в обрамленное намокшими прядями лицо он замер…

Затем проморгался.

Потом потряс головой.

Снова проморгался.

И только после этого признал.

Кажется… Таки да.

Точнее нет, не кажется.

На него огромными, полными первобытного ужаса широко раскрытыми глазами смотрело порождение его воспалённых, непрошеных, неуместных и совершенно неприличных фантазий. Плод его неуёмного воображения. Его эротическое наваждение. Местная пекарша. Она же берегиня. Аннет.

Каждый изгиб тела которой — её полную, часто вздымающуюся грудь — словно вторая кожа облепляла демонова мокрая сорочка!

Заглушая плеск волн и шум прибоя, кровь с гулом прилила к его вискам и ещё к одному месту.

Нет. Не думать. Я сказал, не думать! Приказал он себе.

Но телу было плевать на его приказы, оно продолжало требовать «своего» — остро, болезненно и совершенно недвусмысленно.

Великолепно.

Просто, демон его побери, великолепно!

Он стоял по грудь в воде, держал в руках насмерть перепуганную, дрожащую как лист на ветру женщину, которая только что на его глазах пыталась покончить жизнь самоубийством, и единственное о чём мог думать, это о…

Да что же это такое?! Веду себя как животное! Решил же уже, что не буду думать!

Дэмиан с такой силой стиснул зубы, что заныла челюсть.

Ну вот и куда ты смотришь?! И дыши! Дыши, я сказал!

Он с шумом втянул сквозь стиснутые зубы соленый морской воздух.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вот так, молодец… И в глаза смотри, а не на… В глаза, я сказал! Они выше! Чтоб тебя!

Он резко вскинул голову и… нахмурился.

С глазами определенно было что-то не так.

Они смотрели прямо на него, но в них не было ни тени узнавания, лишь только плескавшийся в них ужас.

— Аннет, — хрипло выдохнул он, проведя ладонью перед её лицом.

Никаких изменений.

Неподвижные, расширенные зрачки никак не отреагировали.

Он слегка потряс её за плечи.

— Аннет?!

Её мокрые, посиневшие от воды, но при этом потрескавшиеся от жары губы шевельнулись.

— Отпустите, — жалобно попросила она. — Не возвращайте меня туда, пожалуйста. Пожалейте. У меня ступни до мяса обгорели.

— Ступни?.. Обгорели?.. До мяса?.. — тупо переспросил он.

Тупил он впрочем недолго — буквально через секунду лицо его осветила догадка и он облегченно выдохнул.

Сам он никогда не сталкивался с бродящими во сне, но слышал о них.

Перед ним не самоубийца, а лунатик! Она просто не понимает, что делает. Она спит! Вот почему она смотрит на него, но не видит!

— Да, — между тем, содрогнувшись всем телом, подтвердила женщина и снова умоляюще попросила: — Пожалейте. Не возвращайте меня туда.

«Лунатиков нельзя будить», — всплыло откуда-то из дальних закоулков памяти. «Кто ему это говорил?.. А! Не важно!» — отмахнулся он, но «совету» последовал:

— Туда, это куда?.. — стараясь говорить как можно мягче и тише, уточнил он.

— В ад.

Он нахмурился. Он понятия не имел, что такое ад. Однако, догадаться, что это место, которого она боится, было несложно.

— В ад?.. Это там, где вы обожгли свои ступни?..

— Да. Там везде огонь и реки тоже огненные…

Порыв ветра — первый за всю эту душную, неподвижную ночь — прокатился по морской глади и бросил Дэмиану в лицо горсть солёных брызг. Где-то далеко, за горизонтом, небо беззвучно вспыхнуло бледной, разветвлённой трещиной, расколовшей непроглядную черноту от края до края.

Гроза. Вот только её как раз сейчас и не хватало!

Он посмотрел на женщину, которую била крупная дрожь. На её отрешённое, залитое мокрыми прядями лицо. На остекленевший, устремлённый в никуда, полный ужаса взгляд.

Он не знал, что женщине снилось, но надвигающаяся буря была явно не тем, что способно мягко вырвать человека из лап ночного кошмара. Резкие вспышки света и грохот небес скорее усугубят её панику, окончательно стерев для неё зыбкую грань между дурным сном и реальностью. Если гром грянет прямо сейчас, её рассудок может просто не выдержать.

Нужно было срочно уводить её на берег. В тепло и безопасность.

— Нет, конечно же, я не верну вас туда, — заверил он. — Если вы позволите, я отнесу вас в безопасное место. Вы позволите?..

Она испуганно отпрянула. Её и так широко распахнутые глаза, расширились ещё больше.

— Аннет, я не причиню вам вреда, — прошептал он. — Клянусь!

Она моргнула. Раз, другой, третий.

— Ваш голос… Он кажется мне знакомым. Я вас знаю?..

— Да, — подтвердил Дэмиан. — Вы меня знаете и доверяете мне. Вы знаете, что я никогда не причиню вам вреда, — добавил он и, не дожидаясь её окончательного решения, одним бережным, плавным движением он — правую руку под колени, левую под спину — подхватил её на руки.

Для своего роста и комплекции она оказалась легче, чем он ожидал — да уж, адреналин и неутоленное желание нехило так восстановили его силы.

Вздрогнув всем телом, женщина охнула, но вырываться не стала — наоборот, тихо и жалобно всхлипнув, свернулась калачиком и, подтянув колени к груди, прижалась всем телом к нему.

Лоб её уткнулся ему в шею. Мокрые волосы защекотали ключицу. Пальцы по-детски вцепились в ворот его рубашки.

Дэмиан сглотнул.

Закрыл глаза.

Открыл, посмотрел в кромешное, набрякшее тучами небо, адресовал кому-то там наверху, развёрнутое, витиеватое и весьма нецензурное послание, суть которого сводилась к одному-единственному вопросу: за что?

И побрёл к берегу.

Ответом небесного зубоскала стал дождь.

Первая капля — тяжёлая, как свинцовая дробинка — упала на макушку. За ней вторая. Третья. После которой дождь перестал осторожничать и обрушился стеной — хлёсткой, злой, ледяной. Бьющей в лицо, в глаза, в спину — одновременно, со всех сторон.

— Спасибо за душ! Температурка как раз такая, какая нужно! — иронично хмыкнул Дэмиан. — Ты настоящий друг!

«Друг» ответил ему раскатистым смехом и подмигнул ветвистой молнией.

Женщина в его руках недовольно поморщила нос, мол, гремят тут всякие, спать мешают — не просыпаясь, подняла руку и в попытке прикрыть лицо от яркого света молнии — хлестнула его ладонью по щеке.

От неожиданности Дэмиан дернулся и, оступившись в мокром песке, чуть не потерял равновесия.

— Эй осторожней… — пробормотал он и предупредил: — Упаду я, упадете и вы!

— Холодно! — пожаловалась ему женщина и прижалась к нему еще крепче.

«Друг» снова раскатисто заржал и подмигнул.

Дэмиан втянул воздух сквозь зубы.

Медленно выдохнул.

Посмотрел вниз — на прижавшуюся к его груди мокрую макушку. Потом вверх — на продолжавшее смеяться над ним небо, и обиженно пробурчал:

— Ничего не вижу смешного…

Блаженная, исцеляющая прохлада только-только начала окутывать мое измученное жаром тело, когда ночную тишину разорвал громовой, властный окрик:

— Стойте!

Звук ударил по натянутым нервам, как хлыст. Я вздрогнула всем телом — от макушки до кончиков пальцев на ногах и рванулась вперед, в спасительную глубину, но вода, еще секунду назад казавшаяся такой ласковой, теперь превратилась в вязкую преграду…

Паника, слепая и первобытная, затопила сознание.

Неужели демоны раскаленной пустоши всё же настигли меня?! И теперь хотят утащить обратно! Обратно на пылающие камни! Обратно туда, где слепящее белое небо, в жар, от которого трескается кожа и плавятся кости!

Нет! Только не это!

Нет, нет и нет!

Я не вернусь туда!

Ноги не слушались, тяжёлая, намокшая сорочка опутала их как кандалы, но я всё равно бежала — с отчаянием и безрассудством загнанного зверя…

Мне казалось — если я смогу пройти ещё несколько шагов, то демоны отстанут.

Но я не смогла…

Чьи-то сильные руки обхватили меня и потянули назад.

Я забилась дикой кошкой и закричала.

Не помня себя от ужаса, я царапалась, брыкалась, пиналась локтями, изгибалась как уж на сковородке, рвалась прочь всеми конечностями сразу, каждым мускулом, каждой каплей оставшихся во мне сил. Мокрые волосы лезли в лицо, мешали дышать, во рту стало солоно и горько сначала от обиды, а затем и от боли.

И в тот же миг капкан рук ослаб. Совсем чуть-чуть. И всего на миг.

Я снова попыталась бежать. А меня снова перехватили — на сей раз, правда, мягче, но ничуть не менее крепко. Какое-то время я ещё продолжала брыкаться и пинаться, но в конце концов силы мои иссякли и, прижатая спиной к широкой твердой груди, я обмякла…

Тяжело дыша и дрожа всем телом, я ждала…

Точно не знаю чего, но чего-то очень и очень страшного.

— Шшшш… Я не причиню вам вреда, — вдруг раздался над ухом хрипловатый, показавшийся мне смутно знакомым мужской голос.

Меня медленно развернули. Я заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь пелену воды, мокрых волос и остатков ночного кошмара.

Бесполезно. Плотные грозовые тучи наглухо скрыли небо, и в кромешной ночной тьме лицо говорящего оставалось для меня лишь пугающим неразборчивым силуэтом.

Сердце колотилось так, что казалось ещё немножко и оно выпрыгнет через горло. Но постепенно сквозь шум крови в ушах, сквозь плеск волн до меня начало доходить, что тот кто держит меня в руках…

Приятно теплый, а не обжигающе горячий.

И пахнет от него не серой, а чем-то терпким, мужским, и опять же, как и голос, смутно знакомым.

— Ваш голос… — выдохнула я. — Он кажется мне знакомым. Я вас знаю?..

— Да, — ответили мне. — Вы меня знаете. И вы доверяете мне.

И словно в подтверждение его слов, небо над морем расколола ослепительная вспышка молнии. На один короткий, пронзительный миг её холодный свет выхватил из кромешной тьмы прилипшие ко лбу мокрые волосы, напряжённую линию рта, глубокие тёмные глаза и сурово нахмуренные брови…

И моё сердце — до сего момента колотившееся от страха, сладко екнуло и пропустило удар.

Дэмиан…

Облегчение, которое я испытала, было столь сильным, что у меня ослабли колени.

— Ах, это вы.

И все тут же встало на свои места. Ну почти тут же…

Сначала меня подхватили на руки — легко, одним уверенным, плавным движением — и это при моей-то комплекции! — и уже после этого я окончательно поняла, что…

Я сплю. Я просто сплю. И мой разум сжалился надо мной и решил сменить декорации с кошмарных на сон-воплощение девичьих грез.

Само собой, я даже и не подумала сопротивляться — ещё чего! Он же теплый! А я замерзла. И ещё он моя воплощенная девичья мечта.

Потому я не просто позволила взять меня на руки, но и, свернувшись калачиком, уткнулась носом в ложбинку на его шее. От него пахло морем, грозой и чем-то неуловимо терпким, мужским.

И раз уж мое подсознание расщедрилось на столь чудесную компенсацию за пережитый кошмар, я собиралась насладиться этим сном сполна.

Дождь хлестал по нам ледяными плетьми, рубашка под моими пальцами была насквозь мокрой, но мне больше не было холодно. Мне было тепло и хорошо. Прижавшись щекой к широкой груди, я слушала размеренный, сильный стук сердца. Каждый удар которого прогонял остатки страха, возвращая покой и чувство безопасности. Шаги мужчины моей мечты были уверенными и пружинистыми, песок мягко шуршал под его ногами. Я прикрыла глаза, позволяя себе просто быть в его надежных объятиях…

А почему бы и нет?

Гроза гремела где-то в отдалении, а меня несли столь бережно, словно нечто в высшей степени хрупкое и бесконечно драгоценное. И при этом ещё и в правильном направлении.

Да, я подглядывала — потому как доверяй, но проверяй!

И я проверила и убедилась, что меня несли домой, и ещё больше умилилась — ветер, с каждым шагом крепчавший и злившийся, бил моему транспортному средству в спину, ступеньки, наверняка, были скользкими от дождя. Я чувствовала, как напрягаются и подрагивают несущие меня руки, как они перехватывают меня чуть крепче, в прямом смысле слова, собственной грудью ощущала, что дыхание его становится всё тяжелее и глубже — а меня не только ни разу не уронили, но и даже самую капельку не встряхнули.

Другими словами, сомневаться в том, что я сплю и вижу зашкаливающий по своей идиллической романтичности и нереальности сон — у меня не было ни малейших оснований.

Не добавила сомнений в нереальности происходящего и распахнутая настежь дверь маяка. Скорее, наоборот — ну в самом деле, как рыцарю с хрупкой и драгоценной ношей на руках войти в закрытую, да и ещё, не дайте боги, на замок дверь?

Вы представляете себе эту картину?.. Сначала под проливным дождем он сгрузил бы меня спящую с рук и поставил бы босыми ногами в очень-очень мокрую лужу, затем, прислонив, к стене маяка, принялся бы обшаривать моё тело в поисках ключей… А это уже, как по мне, не совсем романтика, а скорее… Короче, я была уверена, что моё подсознание учло эту деталь и заботливо устранило, чтобы ничто, ровным счетом ничто не нарушало идиллию.

И ничто не нарушило.

Более того, как только мы оказались внутри, ветер любезно захлопнул за нами дверь.

Я не сдержалась и хихикнула. Как мило.

— Аннет?.. — позвали меня. — Вы проснулись?

Я тут же, сама не знаю зачем, плотно-плотно зажмурила глаза.

— Вы дома, — известили меня и бережно опустили на пол.

Мои босые ступни коснулись прохладных досок.

Теплые руки какое-то время еще продолжали удерживать меня за талию, затем отпустили.

Протестующе пискнув, я открыла глаза — как раз в тот момент, когда он сделал шаг назад.

— Вы дома, — ещё раз сообщили мне. — Я сейчас выйду, а вы закройте, пожалуйста, за мной дверь на ключ. И… пожалуйста, не ходите сегодня больше купаться. Там буря… за окном. Вы можете заболеть.

Говоря это, он не смотрел на меня. Точнее — старался не смотреть. Его взгляд был прикован к тускло поблёскивающему в неверном свете масляной лампы медному крючку для одежды.

Он сделал ещё один шаг назад. Нет, не назад, чуть в бок, в направлении входной двери.

Плечи его были напряженными, дыхание тяжелым и прерывистым. Он вёл себя идеально. Как истинный джентльмен. Доставить даму домой, убедиться, что она в безопасности, развернуться и уйти было воплощением такта и благородства, но это даже и близко не было романтично. Вообще, вообще ни разу не романтично! И меня такой сон не устраивал!

Нет. Нет. И нет. Так не пойдёт. В по-настоящему романтичных снах герои не сбегают обратно в холодную бурю, ослепив напоследок манерами. Они остаются, чтобы...

Я решительно сократила между нами расстояние, подняла руки, скользнула ладонями по широким, влажным плечам, обвила ими шею и, поднявшись на цыпочки, уверенно и крепко прижалась своими губами к его губам…

В конце концов, это мой сон! И моя романтическая фантазия!

…и-иии…

Ничего.

Ни тебе ответного движения. Ни хотя бы судорожного вдоха.

Вот вообще ничего.

Нет, хуже чем ничего!

Губы, к которым мои так отчаянно и с такой надеждой прижимались, не просто остались недвижимыми, они оказались плотно, непроницаемо сжатыми в упрямую, непреклонную линию!

То есть…

Вместо того чтобы ответить на мой поцелуй с жаром изголодавшегося героя-любовника, сгрести меня в охапку и… ну и… сделать всё то, что полагается делать этим самым героям-любовникам в подобного рода снах в кульминационные моменты, моя эротическая фантазия повела себя, в прямом смысле слова, как памятник.

Совершенно недвижимый, бесчувственный, надгробный памятник моим женским чарам и чувству собственного достоинства, в частности — ибо, это ж насколько нужно быть одаренной этими самыми чарами, чтобы даже во сне… ДАЖЕ В СВОЕМ СОБСТВЕННОМ СНЕ! не суметь соблазнить мужчину!

Я так обалдела, что не сразу поняла, что происходит, и какое-то время так, дура-дурой и простояла на цыпочках, прижимаясь к упрямо и непреклонно сжатым губам в надежде, что моя фантазия просто… как бы это объяснить… ну типа… подгружается.

Один удар сердца. Второй. Третий…

В реальной жизни до меня, само собой, уже б дошло, но я была уверена, что это сон. Мой, чтоб его, сон! Моя, чтоб её, эротическая фантазия!

Посему на четвертом ударе сердца я чуть изменила угол, смягчила нажим и осыпала упрямо сжатые губы мелкими, легкими как перышко, поцелуями.

И снова ни-че-го.

Да что ж такое?!

Я отстранилась и недоуменно-недоверчиво уставилась на свою эротическую фантазию…

И именно в этот момент — словно по заказу некоего жадного до драматических эффектов демиурга — гроза за окном разошлась не на шутку: заливая помещение вспышками холодного, мертвенно-белого яркого света молнии замельтешили одна за другой и их рваном, пульсирующем мерцании я увидела….

Собственно то, что и ожидала увидеть, да ещё и довольно ясно.

Вздымающаяся под прилипшей к рельефным мышцам влажной тканью грудь, на сильной шее которой бешено билась жилка.

Выдавая титаническое усилие воли, удерживающие меня на расстоянии пальцы мелко подрагивали.

Но главное — взгляд!

Потемневший до состояния грозового неба, обжигающий, отчаянно-голодный. И направлен этот взгляд был ни куда-нибудь, а на мои губы!

Ну и да, я снова купилась, опустила голову, прикрыла глаза и…

И меня нежно, но решительно отодвинули меня от себя.

Да что ж это такое, а?! Ну всё! Я требую жалобную книгу!

Я возмущенно распахнула глаза и открыла рот, чтобы высказать своей фантазии всё, что я о ней думаю, но меня опередили — сначала отвергли, а потом… ещё и оскорбили!

— Аннет, — выдохнули мне в губы — в мои уже вытянувшиеся уточкой губы! — и запечатали их ладонью. — Нет. Вы не в себе…

Её губы — мягкие, полные, чуть солоноватые — раскрывались ему навстречу. Её дыхание — рваное, горячее, сбивчивое — смешалось с его. Её тело — тёплое, гибкое, доверчиво прижавшееся к его груди — повторяло каждый изгиб его тела с той же точностью, с какой прибой повторяет очертания берега.

Он мог бы поклясться чем угодно — своей честью, своим мечом, своим проклятым пустым резервом, что эта женщина была создана для него.

И он так сильно её хотел…

Хотел так, что в глазах темнело.

Когда её тело прижалось к его, каждую клетку его существа словно бы прошило разрядом молнии.

Дракон в нем взревел, требуя немедленно присвоить, подчинить, заклеймить эту женщину как свою, и…

Вся его хваленая стальная воля, все — выстроенные даже не годами, столетиями — бастионы самоконтроля рухнули в одночасье, просто рассыпались в прах.

И именно поэтому он окаменел.

Потому что понимал: если он позволит себе хотя бы малость — хотя бы полшага навстречу, хотя бы одно движение губ — назад дороги уже не будет. Он просто не сможет остановиться.

Только боги знают, чего ему стоило сдержаться.

Но…

Он помнил её взгляд там, в воде — затуманенный, наполненный ужасом, устремленный сквозь него, а не на него. Слышал её сбивчивый шепот про ад, огонь и обожженные ступни.

Помнил, как доверчиво она прижималась к нему по дороге сюда, не как женщина прижимается к мужчине, а как измученный ребёнок — к единственному, что в эту минуту кажется безопасным.

И только что, когда она подняла на него свои глаза — она всё также смотрела не на него, а словно бы сквозь него.

Да, они определенно были затуманены желанием. И да, она не понимала, почему он не ответил на её поцелуй, и этот факт её не просто расстроил, но и обидел, но…

В Аннет, которую он успел узнать, легкомысленности не было даже на йоту — она явно была не из тех женщин, что готовы броситься в объятия мужчины, повинуясь минутной вспышке страсти.

Он не знал, что с ней не так, но она явно была не в себе. И потому он не мог… Не имел права ответить на её поцелуй.

Не имел права обнимать её и прижимать к себе.

Не имел права зарыться пальцами в её намокшие, спутанные золотистые пряди.

Не имел права подхватить её снова на руки и…

Нет. Он яростно тряхнул головой. Он благоразумное существо. Он воин. Он просчитывающий каждый свой шаг стратег. В конце концов, он мужчина, для которого честь и достоинство не пустое место. Он не позволит, чтобы им руководили слепые, животные страсти.

Медленно выдохнув сквозь зубы, он, насколько мог, мягко и бережно отодрал её руки от своей шеи и заставил себя сделать полшага назад.

Её руки повисли в воздухе — там, где только что были его плечи — растерянные, как птицы, у которых отняли ветку. Несколько мгновений она так и стояла — с запрокинутым лицом, с полуприкрытыми глазами, с губами, всё ещё чуть вытянутыми навстречу поцелую…

Кому-то со стороны, возможно, это показалось бы забавным, а вот ему было не до смеха.

Совсем не до смеха.

Поняв, что поцелуя не будет, женщина подняла на него столь недоумевающе-оскорбленный и одновременно неуверенный, потерянный и беспомощный взгляд, что Дэмиан почувствовал себя самым распоследним мерзавцем во всей Империи и на мгновение, всего на мгновение, ослабил контроль. Чем тут же воспользовались…

дракон в нём — тот самый, которого он только что загнал обратно в клетку на собранной буквально по осколкам силе воли и

руки, ЕГО СОБСТВЕННЫЕ — чтоб их! — руки — те самые, которыми он только что с таким трудом и предосторожностями отодрал от своей шеи её руки.

Первый выдал его с головой — выставив напоказ его вожделение во всех постыдных, недостойных благородного мужа, потомственного аристократа и просто цивилизованного существа подробностях.

А вторые — сами, без спросу, дёрнулись обратно!

И его мучительница это увидела и истолковала так, как истолковала бы и любая другая, на её месте, женщина и снова к нему потянулась…

С очередным — что б его! — поцелуем!

Боги, за что?!

Он же не железный, в конце-то концов!

Он не хотел. Будь он в состоянии соображать, никогда бы так не поступил. Но он больше не соображал. Он просто действовал. На чистом, рожденном из отчаяния и безысходности, инстинкте самосохранения.

Вскинул руку и, прежде чем понял, что делает, накрыл её — тянущиеся к его губам — губы, и хрипло, почти истерически выкрикнул:

— Аннет! Нет! Вы не в себе!

Слова вырвались у него слишком резко, почти грубо, и он сам внутренне поморщился.

Женщина замерла, упершись вытянутыми для поцелуя губами в его жесткую ладонь. Её горячее дыхание обожгло его пальцы, заставив его судорожно сглотнуть.

— Вы бродили во сне, — зачастил он, убирая руку и отступая еще на полшага, так, на всякий, пожарный, случай. — Вы забрели в море, в самый шторм, и чуть не… не утонули!

Она молчала, её широко-распахнутые глаза смотрели на него снизу вверх, не мигая. Лишь рот её открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы.

— Вам нужно переодеться, — добавил он, просто, чтобы не молчать. — Вы промокли. Вы замерзли. Вам нужна сухая одежда и тёплая постель.

Внимательно его выслушав, она озадаченно моргнула — раз, второй, третий. Затем склонила голову набок и нахмурилась. На лице её отразилась такая по-детски искренняя досада, что, будь обстоятельства иными, он, наверное, не сдержался бы — улыбнулся.

А если бы сдержался, то все равно бы улыбнулся, после того, как она фыркнула. Точь-в-точь, как рассерженная кошка, которой вместо ожидаемой вкусной рыбы подсунули на тарелке пупырчатый огурец.

— Фррр! Ну всё! С меня хватит! — объявила она и, круто развернувшись на пятках, яростно, шлёпая босыми ногами по деревянному полу, решительно направилась к входной двери.

И снова инстинкты сработали раньше, чем он успел подумать.

— Стойте! Куда вы?! — рванув за ней следом, Дэмиан схватил её за локоть.

Женщина остановилась и одарила его взглядом, с каким смотрят на мало того, что оказавшуюся на её пути, так ещё и заговорившую с ней сколопендру.

— Ка-аакая забота! — с явным сарказмом, протянула она. При этом пальцы её стряхивающими пылинки движениями давали понять его пальцам, что им не рады.

— Там дождь, — поспешно разжав пальцы и отпустив её локоть, сконфуженно объяснил он.

— И-ии?.. — чуть склонив голову набок и прикусив нижнюю губу, почти промурлыкала она. Глаза её при этом лукаво блеснули.

Что она задумала? Неужели опять?!

У Дэмиана пересохло в горле.

— И вы промокните, — откашлявшись, хрипло выдавил он.

— Так я уже мокрая… — наклонившись к нему, заговорщицки-многообещающе напомнили ему. Жемчужные зубки перестали терзать нижнюю губу только для того, чтобы по ним прошелся розовый язычок.

Таки да, таки опять. Ну, то есть, почти…

Дэмиана кинуло в жар и резко перестало хватать воздуха. Но он не поддался слабости.

— И это очень плохо! — взяв себя в руки, сказал он нарочито менторским тоном. — Вы можете заболеть и умереть! Поэтому, будьте добры, идите к себе и… — он недоуменно осмотрелся по сторонам.

Женщина снова фыркнула, снова развернулась и снова пошла на выход.

И опять и снова инстинкты сработали раньше, чем он успел подумать.

— Да вы издеваетесь?! — совершенно искренне предположил он.

— Это вы издеваетесь! — раздраженно бросили ему в ответ. — А я иду к себе! Как вы и желали!

— Что-о?.. — оторопело выдохнул он и только тут вспомнил, что это маяк, и что лестница в другие его помещения находится снаружи. — Ах… да-а… Ну да, идите. Идите, конечно, — пробормотал он, наблюдая за тем, как женщина идет к двери, а затем и исчезает за ней.

Благодаря чуткому драконьему слуху, Дэмиан слышал как её босые ноги сердито шлепают по мокрым перекладинам лестницы. Слышал, как она проворчала «сильно нужно мне твоё разрешение!», затем выслушал несколько весьма нелестных эпитетов в свой адрес, себя впрочем она тоже не обошла стороной. Голос её всё больше удалялся, слова растворялись в шуме барабанившего по стенам, стеклам и крыше дождя, однако возмущенное: «худший эротический сон в моей жизни!» он услышал более чем отчетливо.

Смертельно уставший, с телом, гудящим от неудовлетворенного желания, Дэмиан усмехнулся, закрыл глаза и, прислонившись спиной к стене, медленно сполз на пол.

— И не говорите… — хохотнул он. — Хуже не придумаешь…

За окном громыхнуло — раскатисто, с оттяжкой, словно кто-то там, наверху, хохотал до слёз.

Небесный зубоскал был полностью с ним согласен.

Когда последний отзвук сердитых шагов окончательно стих где-то наверху, Дэмиан медленно, с присвистом выдохнул, словно сбрасывая с плеч неподъемный груз. Провёл обеими руками по лицу и снова выдохнул. Затем выдохнул еще раз.

Бесполезно. Сковывавшее его тело напряжение не отпускало.

Опустив руки, он бессильно откинул голову назад, прижавшись затылком к холодной стене, и уставился в темный потолок, закопчённые временем и масляным чадом доски которого терялись в полумраке.

Потолок молчал. И Дэмиан его понимал. Что тут скажешь?

За окном мелькнула очередная вспышка молнии, а следом за ней — с небольшой, но выразительной паузой — по небу прокатился далекий раскат грома. Так звучит хохот приятеля, который, утерев слёзы и отсалютовав на прощание, разворачивается и, всё ещё посмеиваясь, уходит, потому как его ждут какие-то там неотложные, важные дела, а то б он, конечно, ещё б остался, ещё б поразвлекался.

— Скатертью дорога, — мрачно буркнул Дэмиан.

Ответом ему стала наступившая вдруг тишина — лишившись своего громогласного предводителя дождь как-то вдруг растерял весь свой боевой запал и перестал пытаться проломиться сквозь крыши, стены, двери и окна.

Дэмиан тоскливо посмотрел на дверь.

Тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой.

Нет. Он не мог уйти.

Она так и не проснулась до конца. Да даже, если бы и проснулась… Насколько он знал, хождение во сне — это не то, что случается лишь однажды.

Кроме того, им нужно поговорить. Она должна знать, чем чуть не закончилась её «прогулка». Не окажись он на берегу…

Н-да, разговор им предстоял, мягко говоря, не простой. Особенно учитывая… гм-гм… все обстоятельства.

Криво усмехнувшись, он покачал головой и… отвернулся от двери.

Поёрзав на месте, он удобнее — насколько это вообще было возможно — устроился на жёстком дощатом полу. Подтянул к себе одно колено, положил на него руку и приготовился куковать…

Остаток ночи, по его самым скромным подсчётам, обещал быть бесконечным. Каждая наполненная воспоминаниями минута — маленькой пыткой, каждый час — отдельным кругом персонального ада.

Он был уверен, что не сомкнёт глаз. Абсолютно. Совершенно. Непоколебимо.

Однако какие бы боги ни насмехались над ним этой ночью — а он подозревал, что их собралась целая ватага, и что они по очереди передавали друг другу зрительную трубу, тыкая в него пальцами и утирая слёзы смеха — по крайней мере, один из них всё же над ним сжалился.

Не самый лёгкий день, бессонная ночь, израненное тело и усталость всё же взяли своё. Напряженные мышцы постепенно расслабились, тяжелые мысли стали вязкими, гул крови в ушах сменился убаюкивающим, мерным шумом дождя по крыше маяка, и он, сам не понял, как и когда, провалился в глубокий, крепкий сон.

Случалось ли вам просыпаться с мыслью: «Господи, ну и сон мне приснился!»?

А с гудящей головой и жутким сушняком?

Думаю, не ошибусь, предположив, что да, случалось. И со многими — даже не один раз. Вот и со мной тоже — не раз.

А сразу с гудящей головой, жутким сушняком и мыслью: «Господи, ну и сон мне приснился!»? Такое случалось?

Полагаю, что тоже да.

А с мокрыми волосами, в пусть и слегка, но явно влажной ночной рубашке, с песком в постели и с исцарапанными стопами?

Знаю-знаю, что вы скажите: это мне еще повезло — жизнь полна и не таких сюрпризов! Можно проснуться в чужой постели, под тяжестью чьей-то волосатой руки, и при этом не иметь понятия, как зовут храпящего рядом с тобой «принца». А можно проснуться лицом в салате, на коврике у входной двери или даже в обнимку с унитазом.

Да, жизнь полна сюрпризов. И на фоне чужого храпящего мужика или придверного коврика мой вариант, действительно, был не таким уж и большим конфузом.

Если бы не один ма-а-аленький нюанс — мокрые волосы, влажная ночнушка, песок и царапины на пятках определенно свидетельствовали о том, что, по крайней мере, какую-то часть ночи я точно провела не в постели, а в воде, в той самой воде из которой меня на руках вынес…

— Фрррр! Стоять! А вот этого ты не знаешь! — остановила я подступающую панику.

Рывком скинув с себя одеяло, я села в постели.

— Этого. Ты. Не. Знаешь, — посмотрев в своё отражение в зеркале, повторила я с нажимом.

Отражение ответило мне благодарным взглядом и облегченным выдохом.

— Вот-вот, выдыхай! — разрешила я себе. — И давай смотреть! И опираться мы будем исключительно на сухие… то есть, мокрые, — морщась от прикосновения к телу влажной, пропитанной солью жесткой ткани, исправилась я. — Факт первый — я мокрая, — загнула я на левой руке мизинец. — Так что да, признаем: в воде была. Факт второй: песок — значит и на берегу тоже была, — резюмировала я, согнув безымянный. — Факт третий: царапины на стопах. Это по-видимому от местного вида шиповника или ежевики, — предположила я, загибая средний палец. — Это значит, что спускалась я не по тропинке, а напрямик. А теперь — внимание! — «выстрелила» я в полоток указательным пальцем, — чего мы НЕ имеем! А не имеем мы ни одного — ни единого! — доказательства того, что меня кто-то куда-то нёс. И уж тем более мы не имеем ни одного доказательства того, что кто-то кому-то… Нет, — зажмурив глаза, отрицательно замотала я головой и, отгоняя прочь воспоминания, энергично замахала руками. — Нет. Не было этого! Вот это мне уже точно приснилось!

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок.

— То есть, если не впадать в панику и не подпитывать собственное воображение романтической чепухой, факты свидетельствуют лишь об одном: ночью меня зачем-то понесло к воде, — объяснила я ему.

Потолок не возразил мне ни слова.

Ещё бы! Ведь прикопаться ему было решительно не к чему. Моя логика была безупречной, а факты — неоспоримы!

Оставалось только понять, какого черта, меня понесло во сне в море?!

Я нахмурилась, восстанавливая в памяти обрывки сна.

Я помнила жар.

Невыносимый, иссушающий, выжигающий легкие. Пустошь, потрескавшуюся землю и то, как горели мои ступни.

И я помнила, откуда он взялся.

Вулканическая пустошь. Мёртвая, чёрная, спёкшаяся земля. Лава в разломах. Раскалённый камень под дымящимися ступнями. Белое, слепящее небо, к которому кто-то гвоздями приколотил солнце…

Это мне снилось. Уж в чем-чем, а в этом сомневаться не приходилось.

Я свела брови к переносице, выстраивая логическую цепочку.

— А снилось мне это потому… — принялась сама себе объяснять я, — что, на свою беду, я слишком уж впечатлительная. — Это всё из-за кустов! Из-за того, что я их иссушила!

Я судорожно втянула в себя воздух и сглотнула — использованное мной слово «кусты» было удобной ложью. Кусты — это то, что растёт у забора. Кусты не кричат. Кусты не корчатся. Кусты не молят о пощаде и не пытаются от тебя сбежать, когда ты вытягиваешь из них последние капли жизни.

А те кусты, которые я превратила в прах и молили, и пытались сбежать. А я не позволила!

Они были разумными. Чудовищными, хищными, смертельно опасными — но разумными. Они чувствовали. Они понимали, что с ними происходит. И я это знала. Знала с первой секунды! Знала, что подвергаю их страшнейшей из смертей! Я чувствовала… каждую их судорогу, каждый их всхлип, каждый миг, когда клетка за клеткой, волокно за волокном, они превращались в прах. Я в прямом смысле слова, пережила их агонию вместе с ними и… всё равно не остановилась…

Я продолжала их убивать…

Продолжала и продолжала! Продолжала и продолжала… О боже, что же это говорит обо мне?!

— У тебя не было выбора, — напомнила я себе. — Если бы ты дрогнула, если бы отступила хоть на секунду, эти кусты сожрали бы и тебя, и мальчишек, и карающего клинка, и Грейва, и Рорика. У тебя не было выбора. Вопрос стоял — или они, или вы.

— Да, — согласилась я с доводами своего рационального я, — выбора у меня действительно не было. Но… почему же от этого ничуть не легче?! Почему я всё ещё чувствую себя монстром?!

Я снова судорожно втянула воздух и сглотнула.

— Так что… в том, что мне приснилась именно вулканическая пустошь, нестерпимый жар и то, что я умираю от жажды нет ничего удивительного. Я просто снова пережила то же, что я чувствовала иссушая кусты… То же? — я горько усмехнулась. — Да нет, даже и близко не то же. Ты просто думала, что умираешь от жажды. А они умирали в самом деле. Твоя кожа не трескалась и не сползала с тебя. Твои внутренние органы не сжимались в высохшие комки. Твоя кровь не густела и не превращалась в прах прямо в жилах. Ты не слышала, как с хрустом рвутся твои собственные ткани, и не билась в агонии, рассыпаясь на труху!

Я тяжело вздохнула и признала:

— Да, всё так. Но у меня не было выбора! И, кроме того, они первые начали! Так что сами виноваты! Не надо было на нас нападать! Ладно, с пустыней, жаждой и почему меня потом потянуло в воду — разобрались, — решила и постановила я. — Теперь понять бы ещё, с чего вдруг я заделалась лунатиком? Или, я всё-таки проснулась?.. Просто не помню этого. А почему тогда не переоделась и даже ноги от песка не обмыла, а как была в мокрой рубашке и с грязными ногами, так и рухнула в постель? Это непохоже на меня… — тут же нашла я несостыковку и тут же сама себе возразила: — А кусты иссушать — похоже на меня? А цунами останавливать? Да и всё остальное тоже. Мугу, отож и оно… Но! — резко выкинула я вверх указательный палец. — Всё остальное мне точно приснилось! И доказательством этому, собственно, сам сон и есть. Просто потому, что мне приснился полный бред! Полнейший! Полнее не бывает! Во-первых, — снова начала я загибать пальцы, — с какого, спрашивается, перепугу Карающий клинок всея Империи, посреди ночи попёрся бы к моему коттеджу? На мои окна полюбоваться? — Потолок, которого я снова призвала в судьи, даже и не подумал спорить, наоборот, внимательно-превнимательно слушал. — Во-вторых, в том состоянии, в котором он был после встречи с кустами, он не только меня, а и младенца на руки поднять не смог бы! — объяснила я потолку, загнув безымянный палец. И потолок снова не нашел что мне возразить. Ха! Ещё бы! — В-третьих… А не надо в-третьих, — в очередной раз решила и постановила я. — Всё и так уже было ясно. — Мужчина мне нравится. И поэтому он мне приснился! Всё ясно, как божий день. Как я и сказала. Я просто слишком впечатлительная. И, кстати, именно поэтому он меня не поцеловал. Потому что я до сих пор переживаю предательство мужа. И до сих пор не верю, что меня вот такую — мало того, что не писанную красавицу, да ещё и солидным лишним весом — может кто-то полюбить. Тем более, такой мужчина, как Дэмиан Эйрхарт. С его внешностью, богатством и положением в обществе — такая, как я, могла его заинтересовать только в своих снах. Вот именно! — окончательно решила и постановила я. — Только в своих снах! А посему — Всё. Дело закрыто. Сдано в архив, прибито гвоздями, заклеено скотчем и подписано: «Покойся с миром, бред».

Я решительно встала с постели.

Зеркало отразило... м-да... определенно и точно, мягко говоря, не красавицу. На голове гнездо. На щеке след от складки на наволочки — красный, глубокий, извилистый, как русло высохшей реки. Под глазами залегли придавшие мне сходство с енотом тени.

Скинув влажную, липнущую к телу сорочку, я быстро ополоснулась. Почистила зубы, расчесалась. Переоделась в чистое, сухое, блаженно мягкое. Заплела косу. Ещё раз посмотрела в зеркало.

По-прежнему не красавица, но уже не енот. И на голове не гнездо. Осталось выпить чаю…

«Кстати, а где мой чай?! Почему его нет, как обычно, на тумбочке?» — мимолетно озадачилась я — да, к хорошему быстро привыкаешь — и пожала плечами: мол, нет, так нет.

Открыла дверь и бодро зашлёпала вниз по перекладинам наружной лестницы.

Вымытое дождем до хрустального блеска утро встретило приятной прохладой.

Ветер пах солью, мокрым камнем и водорослями. Солнце только-только выкарабкалось из-за горизонта и било прямо в глаза, заставляя щуриться.

Море лежало внизу тихое и ослепительно синее — такое невинное, такое безмятежное, будто и не было шторма.

Шторма?..

Стоп. Шторм?.. То есть, и гроза тоже была? Она мне не приснилась?.. А что если и…

«Ага, размечталась, одноглазая! — громко фыркнув, оборвала я начавший было расправлять крылья полет моей фантазии. — Гроза может и была, но это вовсе не значит, что тебя, дылда, в эту грозу носили на руках».

Я тут же… замерла. У меня слуховые галлюцинации?.. Или я, и в самом деле, слышу тихое позвякивание посуды и, как кто-то напевает себе под нос?

Я озадаченно нахмурилась. Но буквально пару секунд спустя расслабилась — вспомнив, о духе маяка. Да, до сих пор он ни разу мне не пел. Но у всего, как известно, есть первый раз.

Тем не менее, последние три ступеньки я шла, стараясь ступать максимально бесшумно, дверь кухни на себя потянула, настолько осторожно, насколько вообще была способна и, прежде чем войти, сначала заглянула внутрь.

На столе стояли — заварничек, из носика которого вверх тянулась струйка дыма, сахарница, блюдо с печеньем, два блюдца, на одном из которых стояла чашка, что же до второй… то её держал в руках сидящий за столом… Дэмиан Эйрхарт. И ладно бы просто сидящий, так нет же, он ещё и смотрел прямо на меня.

— Доброе утро, Аннет, — «поприветствовал» он меня своим глубоким, бархатным голосом. — Я тут немного похозяйничал, пока вас ждал, — указал он кивком на стоящий напротив него стул. — Присаживайтесь.

Первым моим порывом было захлопнуть дверь, запереть её со своей стороны и-иииии…

И не знаю, что.

Возможно, я собиралась подождать под дверью до тех пор, пока сумею убедить себя в том, что и это тоже сон. Или просто хотела сбежать. По крайней мере, я надеюсь, что просто. А не снова в море. Только на сей раз уже не охладиться, а утопиться.

В общем, спасибо коленям, которые подогнулись, заставив меня схватиться за дверной косяк и, как следствие, остаться на месте. И отдельное, большое спасибо моей способности к самовнушению, особенно по части натягивания совы на глобус. Всего каких-то пару секунд и я, так сказать, отделила сон от реальности, согласно которой Его Сиятельство просто зашел ко мне с утреца по очень важному делу!

— Д-доброе… — уставившись на лорда, вольготно попивающего мой чай в моей кухне, озабоченно нахмурилась я. — Что-то снова случилось?

На меня посмотрели испытывающе, но мне скрывать было нечего — посему внимательный взгляд серых глаз я встретила, не дрогнув.

— Н-да, случилось, — задумчиво разглядывая меня, протянул мой незваный и нежданный гость.

И… замолчал.

Хотела бы я сказать, что подобная лаконичность моего собеседника оставила меня совершенно невозмутимой, но не могу. С каждым мгновением повисшей между нами тишины внутри меня всё туже закручивалась пружина нервного напряжения. И питали это напряжение мои же собственные глаза…

При всей своей вальяжности выглядел мой гость, мягко говоря, не самым лучшим для сиятельной особы образом.

Выглядел герцог так, словно вообще не ложился. Под глазами залегли громадные тени. На скулах темнела указывающая на то, что сегодня ему было не до бритья, щетина. Некогда белоснежная рубашка — подозрительно знакомая, к слову, — мало того, что «щеголяла» пятнами, так еще и была безнадежно измята. Обычно зачесанные назад, идеально уложенные волосы торчали в разные стороны.

«Спокойно. Спо-кой-но, Анюта. Да, человек не выспался. Да не побрился. Да, не переоделся. Ну и что в этом такого? С чего ты вдруг взяла, что это как-то связано с твоими недоэротическими фантазиями? Не льсти себе, Анечка — не всё в этом мире, как и в том прежнем, вращается вокруг тебя!» — доступно и, что немаловажно, резонно разъяснила я себе и, дабы снова не начать себя накручивать, решительно прервала нервирующее меня молчание.

— Надеюсь все живы? И никто не пострадал? — голос всё же дал петуха. Что, впрочем, можно было списать на страх за жизнь кого-то из знакомых.

Ответом мне стал очередной испытывающий взгляд.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Желудок скрутило. Перед глазами, сменяя друг друга, как карточки в лихорадочно тасуемой колоде, замелькали лица: Грейв, Рорик, Ивко, Лети…

— Кто? — сипло выдавивала я.

Дэмиан Эйрхарт — чтоб его! — медленно опустил чашку на блюдце — звякнувший в повисшей тишине тонкий фарфор заставил меня в вздрогнуть — и только после этого, наконец, ответил.

— Вы. Вы могли пострадать. Может, всё же присядете?

Спрашивать, что он имеет в виду, я не стала — банально побоялась.

Преодолев отделяющее меня от стола расстояние на негнущихся ногах, я опустилась на стул.

Передо мной тут же поставили чашку с чаем, и я, просто, чтобы чем-то занять руки, обхватила её ладонями. В нос ударил запах мяты и чабреца.

— Спасибо, — пробормотала себе под нос я.

— Как спалось? — вкрадчиво поинтересовались у меня. И не менее вкрадчиво уточнили: — Вам случайно не снилось, купание в море, шторм, дождь, мужчина, спасший вам жизнь?

Сова с жалобным писком сползла с глобуса. Я испуганно вскинула широко распахнувшиеся глаза. Наши взгляды встретились, но только на одно мгновение. После которого меня срочно очень-очень заинтересовала стена.

— Значит, не приснилось... — обреченно сообщила я ей.

Стена повела себя в раздражающей манере психоаналитиков — то есть, вместо того, чтобы чем-то помочь или хотя бы посочувствовать — многозначительно промолчала, предоставляя мне возможность самой разбираться и с панически вопящими в голове тараканами, и с порхающими в животе бабочками.

А вот мой гость психоаналитиком определенно не был.

— Не приснилось, — подтвердил он мне.

Судорожно сглотнув, я перевела взгляд на чашку — янтарная поверхность травяного чая мелко подрагивала в такт моим рукам. На дне плавала мятная веточка. Очень-очень заинтересовавшая меня мятная веточка. С такими маленькими аккуратными листочками. Вся такая зелёненькая. Вся такая достойная самого детального, вдумчивого изучения.

— Аннет, — мягко позвали меня. — Посмотрите на меня.

Я снова судорожно сглотнула, сделала глоток чая и медленно, очень медленно повернула голову.

Взгляд снова зацепился за усталый, помятый вид, темную щетину и тени под глазами…

— Я не знаю, что вам сказать… — нервно сплеснув руками, прошептала я. — Разве, что извиниться, за то, что из-за меня вы… — я недоговорила, просто махнула в его сторону рукой. — Со мной никогда ничего подобного раньше не случалось! — передернув плечами, добавила я, сорвавшись при этом почти на визг, точнее даже, писк. И тут же отвела глаза… некстати вспомнив о призрачной тусовке, на которой меня, так сказать, принимали в семью, и о десятиметровой волне, которую я, опять же так сказать, уговорила отступить с помощью творчества Пушкина.

Спасибо, услужливая память! Очень своевременно! Очень кстати! Можно подумать, мне было мало из-за чего краснеть и без этого!

Собственно, именно это и избавило меня от подозрений, что я не до конца откровенна. Мягко выражаясь.

— Аннет, я не требую от вас объяснений, — мягко уведомили меня. — Я просто беспокоюсь. Когда я вас увидел, вода доходила вам до груди. А когда я вас догнал, вы были в воде уже по подбородок. Вы понимаете, о чем я?

Втянув носом воздух, я перевела на своего спасителя смущенный взгляд и, слегка разведя руками, «кивнула» одними лишь глазами.

— Это хорошо, — кивнули мне в ответ. — Это, в общем-то, и всё, что я хотел узнать.

Я настолько не ожидала это услышать, что от удивления раскрыла рот и заморгала.

Дэмиан Эйрхарт смотрел на меня секунду, другую... а потом его губы дрогнули, и он рассмеялся. Искренне, тепло и на редкость заразительно.

— Простите, — покачивая головой, повинился он сквозь смех. — Но-оооо… ха-ха-ха-ааа… вввва… аха-ха-ха-аха… ше вы-вы-выражение-ееее лица… — с трудом выговорил он, промокая выступившую в уголке глаза слезинку. — Аннет, ради всех богов, за кого вы меня принимаете?.. — спросил он, отсмеявшись. — Вы пережили колоссальный стресс, эмпатический откат и едва не утонули… Конечно, я о вас беспокоился! У меня даже и в мыслях не было читать вам нотации! Не говоря уже о том, чтобы допрашивать вас с пристрастием! А теперь вы, может, всё же позавтракаете со мной? Понимаю, что моё предложение звучит несколько… нетрадиционно. Обычно начинают с ужина…

Тараканы в моей голове дружно хлопнулись в обморок — слишком уж богатое на потрясения для их хрупкой нервной системы выдалось утро.

Бабочки в животе устроили бурные овации, парализовав дыхание и сердцебиение.

Мой только-только захлопнувшийся рот открылся на бис…

«Аня, блин! Соберись! Что ты, как не знаю что!» — мысленно рявкнула я на себя, закрывая одновременно и глаза и рот.

Даже предполагать не хочу, как это выглядело со стороны, но к чести Его Сиятельства, на сей раз он не рассмеялся.

— Простите. У меня и в мыслях не было поставить вас в неловкое положение… — попытался он было сдать назад, но кто ж ему позволил?

«Э-эээ, подруга, не тупи!» — всполошились бабочки и запаниковали тараканы.

— Неловкое положение?.. — встрепенулась я, широко распахнув глаза. — Нет, нет, никакого неловкого положения. После всего того, что между нами было этой ночью, — закатив глаза, иронично усмехнулась я, — завтрак самое что ни на есть логичное продолжение наших отношений.

— Справедливо, — закусив расползающуюся в улыбке нижнюю губу, согласились со мной. — К тому же, учитывая мой внешний вид…

— НАШ внешний вид, — поправила я его, проявляя солидарность. — Что, впрочем, ничуть меня не извиняет. Я же хозяйка! А на столе только чай! — сплеснула я руками и подхватилась на ноги. — Какой же это завтрак?! Сейчас исправлюсь! — пообещала я, решительно направляясь к шкафчикам.

— Та-аак. Что у нас тут? Надеюсь, Ваше Сиятельство не имеет ничего против деревенского омлета с беконом, сыром и томатами? — поинтересовалась я, на ходу надевая фартук.

— Его Сиятельство в данный момент не отказался бы даже от заплесневелого куска хлеба.

— Ну уж нет, обойдемся без подобных деликатесов, — фыркнула я, выгружая припасы на столешницу и беря в руки нож.

И вот тут-то меня наконец полностью и совершенно отпустило…

Кухня — моя территория. Мой дзен. Моя медитация. Моя стихия. Мое место силы.

Все без исключения тараканы в голове нацепили поварские колпаки. Все до единой бабочки, перестав порхать — в ожидании: а что же будет дальше? — заняли места в зрительном зале.

— А как насчет ещё и блинчиков? — обернувшись через плечо, деловито поинтересовалась я.

Дэмиан Эйрхарт — который, как выяснилось, успел переместиться к столешнице, опереться о неё с самым вальяжным видом — чуть приподнял бровь и заверил:

— Я ем всё!

— Обожаю таких гостей! — не оборачиваясь, одобрительно заметила я.

— Это приглашение заглядывать чаще? — тут же уточнили у меня.

Я закатила к потолку глаза и, закусив расплывшуюся в улыбке нижнюю губу, покачала головой.

— Вы сначала завтрака дождитесь, а то мало ли… — прежде чем погрузить нож в сочный томат, я многозначительно им взмахнула, блеснув его лезвием. — Вдруг я из тех коварных особ, что подмешивают в утренний чай слабительное или же и вовсе… мышьяк?! Тут уж как повезе-ооот, — последнюю фразу я почти пропела тоненьким-претоненьким и сладеньким-пресладеньким голоском.

— А я рисковый! — явно флиртуя, заверили меня. — Кроме того, я доверяю своему профессиональному чутью, зачем мышьяк тому, кто столь виртуозно орудует ножом?.. Что же до слабительного, то тут, скорее, рискуете вы, а не я!

— Я-аа? — совершенно искренне удивилась я и, обернувшись через плечо, вопросительно покосилась на «рискованного».

— Угу-ууу, — растянув сомкнутые губы в улыбке, несколько раз кивнул он и… более чем доходчиво объяснил, чем именно я рискую: — Кто у нас пекарь? Вы, — указал он на меня пальцем. — А кто у нас клиент — я, — ткнул он себя в грудь. — И, заметьте, я ни какой-нибудь там клиент, а очень-очень важный?.. — лениво растягивая гласные, понизив голос и изменив тон ровно настолько, чтобы в нем зазвучали угрожающие нотки, добавил он.

Контраст между нарочито-напыщенным выражением его лица и тем, как он при этом выглядел — а выглядел он так, что так и хотелось обнять и плакать, обнять и плакать — был настолько велик, что я не выдержала и расхохоталась.

— Заметила, — смеясь, сообщила я. — Ещё как заметила!

— И надеюсь, сделали соответствующие выводы?

— Самые, что ни на есть, соответствующие! — торжественно заверила я, вновь направляя всё своё внимание на разделочную доску.

Тук-тук-тук — мерно застучал по разделочной доске нож.

Помидоры, бекон, сыр — щедро, по-хозяйски, крупными ломтями.

Деревенский омлет — он на то и деревенский. Тут надо — от души.

Помидоры — такими кубиками, чтоб ни одна капля сока не пропала зря.

Сыр — на крупной тёрке и столько, чтоб он потом тянулся нитями вслед за вилкой.

А вот лук-порей — тоненькими колечками, прозрачными, как тончайший пергамент, ну и зелень, само собой, изумрудной крошкой.

Принимая в свои горячие — мягко говоря — объятия бекона, шршшршш-х-х-х зашипело на сковороде масло.

Аппетитный аромат мгновенно наполнил кухню, и за спиной у меня раздался стон умирающего от голода аристократа. Судя по сдавленному звуку, он изо всех сил пытался сохранить лицо, но… у его желудка на этот счет было своё собственное мнение.

Милосердная я тактично сделала вид, что не услышала.

— Я надеюсь, вы не против если я положу в омлет не только грюйер, но и козий сыр? — просто, чтобы заполнить паузу, поинтересовалась я.

— А между ними есть разница?

— По-о-онятно, — улыбнулась я и объяснила разницу: — Козий придаст омлету деликатный солоноватый вкус, а грюйер — тягучесть. Кроме того, они прекрасно уравновешивают друг друга.

— Оценим, — бархатным голосом пообещали мне. — И что-то мне подсказывает, что мне понравится.

И… ну вот что ты будешь делать!

Только-только угомонившиеся бабочки, расправили крылышки и принялись ими бяк-бяк-бяк-бяк! А вслед за ними таракашки шур-шур-шур-шур!

«Спокойно, Аня! — мысленно прикрикнула я на себя. — Внимание, на омлет! Его кстати с яйцами делают! Это такие беленькие камушки овальной формы! Ага да, вот эти!»

Взбив яйца со столовой ложкой молока, я перевернула ломтики бекона на другой бок и сдвинула их на край сковороды, чтобы освободить место под лук.

— Я могу чем-то помочь? — прозвучавший прямо над ухом голос заставил меня вздрогнуть и, будь у меня в руках нож, а не вилка, я бы точно порезалась.

— Чем, например?! — обернувшись, нервно уточнила я.

— Ну... например, взбить яйца, — криво усмехнувшись, предложили мне, кивнув при этом на миску. — У нас в департаменте это базовый навык.

Я прыснула смехом.

— Полезный навык… в целом, — согласилась я. — Но не в этот раз. Спасибо за предложение, но эти яйца, — кивнула я вслед за ним на миску, — для омлета взбиты достаточно.

В этот момент как раз схватился золотистой корочкой лук, и я, словно, за спасительный круг схватилась за миску с помидорами.

За моей спиной на несколько секунд повисло молчание — вслед за чем мой непонимающий тонких намеков гость сделал еще один шаг вперед…

Запахло морем, дождем, мятой и чем-то неуловимо-терпким мужским и, к сожалению, весьма приятным.

Мои и без того дезориентированные тараканы окончательно лишились почвы под ногами, а и без того, активно махающие крыльями бабочки, словно бы сошли с ума. Хотя почему словно? Они в прямом смысле слова — взбесились!

— Я отлично владею ножом, или, например... — мужские пальцы легко, словно перышки, коснулись тесемки фартука на моем плече, типа чтоб поправить, и к тараканам и бабочкам добавился ещё и табун мурашек…

Но я не какая-нибудь там шестнадцатилетняя девчонка, чтобы не справиться с какими-то там бабочками! И, тем более, мурашками! Где бы первые — не порхали, а вторые — не вызвали дрожь!

Я взрослая женщина, с огромным управленческим опытом. У меня по струночке даже налоговые инспектора ходили!

Развернувшись на каблуках — на самом деле, на босых пятках — и сделав при этом шаг в сторону — само собой, исключительно ради того, чтобы высыпать помидоры в уже притомившийся в их ожидании лук, а вовсе не потому, что у меня предательски подогнулись колени — я увеличила разделявшее нас расстояние.

Громкое шкварчание овощей заглушило мой судорожный выдох, а необходимость воссоединения их с беконом и приправленной мускатным орехом яично-молочной смесью привело в чувство тараканов.

— …я мог бы подержать сковороду…

— Нет, не могли бы. Сковороду мне удобней держать самой, — ровным, деловым тоном уведомила я, делая ещё один шаг в сторону — теперь, чтобы заняться блинчиками, естественно! — А вы, Ваше Сиятельство, если, действительно хотите помочь, можете достать тарелки, вилки, салфетки… Верхний шкафчик слева от вас.

Сиятельство замер, и я почти услышала, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки, решая — продолжать ли наступление или отступить.

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа шеф-повар, — раздался, наконец, за моей спиной тихий, чуть насмешливый голос, и запаха моря, мяты и всего прочего дрогнул и отступил.

Скрипнула дверца шкафчика.

Я, поглядывая на омлет, занялась блинчиками.

Просеяла в миску тонким снежным холмиком муку.

Звякнул фарфор.

Перевернула омлет.

Вбила в муку яйца — четыре штуки. Чуть взбила венчиком — пока желтки и белки не слились в гладкий золотистый поток. Не переставая помешивать — блинчики не терпят комочков — влила тонкой струйкой молоко.

Сняла готовый омлет со сковороды.

Позади меня зазвенели вилки.

Добавила щепотку соли, ложку сахара. Капельку растопленного сливочного масла — для нежности.

И снова — мешать, мешать, мешать до тех пор пока тесто не станет совершенно однородным, с тонкими дрожащими пузырьками на поверхности.

Венчик в моих руках двигался практически сам по себе.

Первый блин — вопреки пословице — получился не комом, а тонким, кружевным, с крошечными дырочками и карамельной каёмкой по краю.

Я подбросила его на сковороде, он послушно перевернулся и приземлился с тихим шлепком.

Бабочки наконец угомонились. Таракашки снова поймали дзен, и столь глубоко в него погрузились, что я не сразу поняла, что чего-то не хватает…

И лишь только на третьем или четвертом блине, до меня дошло — на кухне как-то слишком уж тихо.

Я обернулась.

Сиятельство стоял у столешницы и смотрел на меня с задумчивой, легкой улыбкой.

— Что? — пряча за вопросом охватившее меня смущение, спросила я.

— Ничего, — покачал он головой. — Просто… я никогда не видел, как готовят блины. Вы их подбрасываете… — одновременно растерянно и удивленно то ли уточнил, то ли констатировал факт он.

— Подбрасываю, — пожала плечами я. — Мне так удобней.

— А если упадёт?

— Не упадёт.

Не упал. Ни этот, ни следующий, ни следующий за ним. Стопка росла — блины выходили один в один — тонкие, ажурные, идеально круглые.

Часть я свернула треугольничками с сыром и мелко рубленной зеленью, часть сложила пополам — к ним я планировала подать варенье в ассортименте и мед.

Наконец, все было готово.

Омлет — порезан на щедрые порции. Стопка блинчиков — высокая, чуть покачивающаяся, как Пизанская башня. Вишневое, клубничное, малиновое варенье и мёд торжественно выставлены на стол.

Я сняла фартук, повесила его на спинку своего стула и, подхватив свою чашку с чаем, села напротив своего гостя.

— Завтрак подан, Ваше Сиятельство! — взмахнув воображаемым мушкетерским плюмажем, объявила я. — Прошу не судить строго! Сами видели я его лепила из того что было.

Сиятельство окинул взглядом стол, затем меня — и в серых глазах его мелькнуло нечто такое, от чего мои бабочки, только-только пристроившиеся в зрительном зале, встрепенулись и навострили усики.

— Не буду, — сложив губы уточкой, с самой серьезной физиономией пообещал он мне и тут же подцепил вилкой щедрый кусок омлета — за которым, как я и обещала, тянулись аппетитные сырные нити — и отправил его в рот.

Прикрыл глаза и начал медленно, со вкусом жевать.

Я в ожидании вердикта замерла с улыбкой на устах, мои тараканы — затаили дыхание и скрестили на удачу лапки…

Утреннее солнце, пробившись сквозь щелку в зановеске, легло на столешницу тёплым пятном, поймав в свой луч поднимающийся от чашек пар.

На осунувшемся лице Сиятельства меж тем появилось выражение блаженства.

— Боги… — открывая глаза, почти простонал он. — Аннет, это просто преступно вкусно. Если бы я знал, что вы так готовите, я бы поселился у вас, а не у мэра.

— Это всего лишь яйца и бекон, — смущенно фыркнула я. — Уверена, что у Лилиан омлет получается не хуже.

— Возможно, — согласился он со мной и… тут же возразил: — Но я в этом очень сомневаюсь! Потому что это… — он замолчал, типа не найдя слов, — это… Короче, — махнул он рукой, — это так вкусно, что если вдруг вы и в самом деле подмешали в это, — ткнул он в омлет вилкой, дабы подцепить бекон, — мышьяк, я все равно умру со счастливой улыбкой!

Я прыснула.

— Что ж тогда на здоровье! — расплылась я в польщенной широкой улыбке, чувствуя как в груди разливается приятное тепло и только сейчас осознавая, насколько для меня было важно, чтобы ему понравилось.

После этого какое-то время мы ели молча. Мой гость отдавал должное завтраку с сосредоточенностью изголодавшегося хищника, я же насыщалась куда более размеренно и умеренно, всё больше налегая на травяной чай. Нет, дело было не в том, что я боялась отпугнуть Его Сиятельство своим аппетитом — просто за годы борьбы с лишним весом есть не спеша и небольшими порциями — это стало даже не привычкой, а безусловным рефлексом.

Блинчики были удостоены даже ещё больших похвал, чем омлет. Нежные конвертики с сыром и зеленью, равно как и те, что таяли под малиновым вареньем и мёдом, исчезали с тарелки с пугающей скоростью, сопровождаясь такими комплиментами, что мои бабочки снова расправили крылья. Почувствовав, что заливаюсь румянцем, я опустила взгляд в чашку — в надежде прикрыться паром, как занавеской — и дабы сменить тему, спросила:

— Так значит… вы считаете, что у меня был эмпатический откат?

Вопрос вышел как бы между прочим. Как бы невзначай. Как бы к слову пришлось. Тот факт, что я репетировала его в голове последние секунд тридцать, подбирая интонацию, значения не имел. Главное — результат.

Дэмиан Эйрхарт, как раз потянувшийся за очередным блинчиком, задержал руку на полпути. Его взгляд — только что затуманенный удовольствием от вкусной и сытной еды мгновенно прояснился.

— Да, — кивнул он, завершив прерванное движение и положив блинчик на свою тарелку. — А что же ещё?..

— Спасибо, — коротко выдохнула я и тут же уткнулась в свою чашку.

— За что? — на меня посмотрели с искренним недоумением.

Я дёрнула плечом — типа да так… просто — но отделаться не вышло: серые глаза напротив ждали более понятного ответа.

— Просто… — я чуть крепче обхватила чашку ладонями, — я боялась, что…

Я снова уставилась в свою чашку — мятная веточка всё также плавала на дне.

К моему облегчению, на сей раз меня поняли.

Дэмиан Эйрхарт покачал головой. Медленно, с легкой, чуть ироничной усмешкой, в которой не было ни тени насмешки.

— Даже и мысли не было, — мягко сказал он. Затем чуть склонил голову набок, криво усмехнулся, и уточнил: — Точнее, когда я вас только увидел, то… да, — он снова криво усмехнулся, на этот раз ироничнее. — Первая мысль была именно эта. Но потом вы рассказали об огне. О том, что он — везде. И о том, что вы обгорели до мяса…

Он замолчал, крутя в пальцах чайную ложку.

— Хотя у меня самого таких снов никогда не было, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня, взгляд его снова затуманился — но на сей раз уже явно не от удовольствия, — откаты жаром мне, как дракону, хорошо знакомы. Ощущение, когда тело горит так, словно ты плавишься изнутри, что хоть в прорубь, хоть в колодец… Такого никому, даже врагу, не пожелаешь.

Он тряхнул головой, отгоняя какое-то воспоминание, и «вернулся».

— Дальше просто, — кивнул он, глядя уже определенно и точно на меня, — вы берегиня, значит откат был не столько магический, сколько эмпатический. Мне ведь не показалось, что там в горах, вы пришли в ужас, когда поняли, что сделали?..

— Нет, не показалось, — отрицательно покачала я головой, неосознанно скользя подушечкой среднего пальца по кромке чашки — туда-сюда, туда-сюда.

На кухне повисла тишина… Но не тяжёлая, не давящая, а когда молчание говорит больше, чем слова. Он — смотрел на меня. Я — на мятную веточку на дне чашки. И между нами…

В прогретом утренним солнцем воздухе повисло невесомое, хрупкое, как крылышки мотылька, ощущение чего-то… чему я не могла найти другого определения, кроме как нечто волнующе-восхитительное.

— Аннет… — позвали меня бархатным, до дрожи нежным и проникновенным голосом.

— Ммм?.. — закусив нижнюю губу, наконец подняла я взгляд.

В серых, глубоких, как осеннее небо перед грозой глазах напротив тлели искры…

Дэмиан чуть подался вперед, явно собираясь сказать что-то, что — я знала это наверняка — мне очень-очень понравится.

Тараканы и бабочки замерли…

Воздух между нами сгустился так, что его, казалось, можно было бы резать ножом…

И именно этот момент избрало отчаянное, пронзительное, исполненное вселенской несправедливости блеяние, дабы заявить о себе:

— Ме-е-е-е-е-еээээ!!! Ме-е-е-е-е-еээээ!!! Ме-е-е-е-е-еээээ!!! Ме-е-е-е-е-еээээ!!! Ме-е-е-е-е-еээээ!!!

И, словно блеяния было мало, его ещё и сопровождало… топ-топ-топ-топ-топ!

Нет, даже не так, а… гоп-гоп-гоп-гоп-гоп!

Я и Дэмиан одновременно вздрогнули и столь же одновременно уставились на двери.

Ибо именно оттуда доносились — извещающие нас о том, что к нам несется спотыкающееся, пыхтящее как паровоз стадо баранов — звуки.

Хотя нет, не баранов…

— Грета, стоять! Упадешь же! Я на минуточку!

Ага, сейчас! Так ему и поверили! Как на работу, так с ним ходи, а как куда поинтересней… так «Грета, стоять!» — вчера, в горы не взял, а сегодня вот опять!

— Ме-е-е-е-е-еээээ!!! Ме-е-е-е-е-еээээ!!! Ме-ме-ме-е-е-еээээ!!! — «Сам стоять! Вернись предатель! И я, может быть, прощу тебя!» — ещё более душераздирающе, укоряюще и мозг выносяще заблеяла коза и — судя по звонкому и бодрому, но увы краткому «цок-цок-цок», перешедшему в скрипяще-скрежещущее «вжи-иииих» и закончившемуся глухим шлепком и жалобным, почти плачущим «ме-эээ… ме-эээ… ме-эээээээ-ээээ…» — попыталась взять крутой подъем винтовой лестницы с наскока.

У меня прям сердце сжалось — столько боли, разочарования и скорби было в этих «ме-эээ… ме-эээ… ме-эээээээ-ээээ…».

Но не у предателя. Ему вообще было не до брошенной им на произвол судьбы несчастной животинки!

— Ба-ба-а-ах! — с оглушительным грохотом отлетела к стене дверь.

— Фгрррых! — качнувшись на толстых дубовых ножках, возмущенно пробурчал шкаф.

— Дзинь-дзилинь! — испуганно запричитала стоящая на его полках посуда — мелко-мелко задрожав прижались друг к дружке чашки, блюдца, соусник и заварничек.

— У-ууу… ого-оооооо… — выдохнул Ивко, застыв на месте с широко открытым ртом и выпученными глазами.

Грудь его ходила ходуном, как кузнечные мехи у нерадивого подмастерья, взмокшая челка прилипла ко лбу косой сосулькой, на щеке царапина.

Серые, с золотистыми крапинками, глаза — круглые, как два новеньких медных пятака — скользнули по мне, столу, чашкам, Дэмиану…

Снова по столу. Снова по Дэмиану. Снова по мне. Снова вернулись к Дэмиану…

Веснушчатая, разрумянившаяся от бега мордашка при этом выражала одновременно ошеломление и жадное, жгучее любопытство.

— Ой-ё-о-о-ой!.. — заставив его покачнуться вперед, влетела ему в спину Лети. — О-ооо… — и… тоже замерла — с точно таким же выражением лица, как у Ивко, и точно также скользя взглядом с меня, на стол, на моего гостя, и обратно.

Первыми в себя пришли… мои тараканы — сплюнули с досады, свернули транспаранты «Романтика!» и пошли вместе с бабочками пить валерьянку.

Второй отмерла Лети.

— Так вот вы где, оказывается! — уперев руки в боки, возмущенно воззрилась она на моего гостя. — А папа весь город на уши поднял! Ваше Сиятельство, вы же взрослый человек! Вы же понимать должны! Это ж надо! Уйти среди ночи и никому ничего не сказать! Ни записки! Ничего! Вам что, трудно было предупредить? Люди ж волнуются!

Отповедь эта застала Его Сиятельство настолько врасплох, что он не сразу нашелся, что ответить — открыл рот, закрыл, затем снова открыл, но… было поздно.

Слово взял её со-прокурор. На сей раз досталось уже мне.

— И вы тоже, госпожа берегиня! Вас тоже люди ищут! И за вас тоже волнуются! — выпалил он на одном дыхании.

— Да! — поддакнула Лети. — Мы пришли, а вас нет! И вот что? Что нам думать?!

— Я вообще первый пришел! — гордо выпятив грудь, поправил её Ивко. — Пришёл, а никого нет. Вообще. Вот вообще-вообще никого. Ну я подумал, может вы где задержались, ну и… затопил печь. И опару проверил. И подмёл. И…

— И потом я пришла! — вклинилась Лети, подпрыгнув на месте. — И сразу заволновалась: «А где?..» А Ивко мне: «А нет!». А я ему: «Как это нет?!». А он: «А вот так! Никого нет, только я и Гретта!».

Снизу тут же донеслось осуждающе-подтверждающее от со-прокурора номер три:

— Ме-е-е-е!

Ивко кивнул в сторону двери — мол, вот, Гретта соврать не даст.

— А я ему тогда: это же о-ооой! Ой-ойо-йой! — сделав страшные глаза для полноты картины, продолжала Лети. — Надо папе сказать! Вы понимаете? — грозно вопросила она у нас. — Вы просто представьте себе, что я должна была думать, зная, что и нашего гостя тоже нигде нет? Что я могла подумать?

Я как-то видела, как Лилиан отчитывает близнецов — так вот, Лети настолько точно воспроизвела её интонацию, позу и жесты, что я с трудом сдержала улыбку. Карающий клинок рядом со мной издал нечленораздельный звук — очевидно тоже подавлял смешок.