Торговый центр был моим личным адом особенно по субботам.

Белый шум из гула голосов, музыка из бутиков, визг детей и гудки игрушечного паровозика — всё это сливалось в один оглушительный поток, но деваться было некуда — нужны были новые ботиночки для Маши. Дочка росла не по дням, а по часам.

Маша. Моя непоседа. В год и два месяца она была гибридом электровеника и урагана.

Сидеть на руках? Ни за что.

Недавно открыв для себя магию прямохождения, она мчалась по миру с упорством первооткрывателя. Мне оставалось только успевать ловить её, вовремя подхватывать на руки и не давать упасть.

«Мама, дай!» — её любимая фраза.

Дай потрогать, дай поднять, дай залезть. Она и ползать-то начала в пять месяцев, словно торопилась жить.

А в семь — первый полёт. С дивана.

Я отвернулась на секунду — за пустышкой. Грохот. Пронзительный плач. И моё сердце, разорвавшееся на тысячу осколков.

Тот полёт стоил нам двух недель в больнице и диагноза «черепно-мозговая травма». До сих пор стоим на учёте у нейрохирурга, и каждый её новый синяк или шишка — это тихий ужас, сжимающий мне горло.

А шишек было много. Она умудрилась вылезти из ходунков вниз головой, приземлившись на макушку.

Пряталась в шкафу и засыпала там, пока я, обезумев, обыскивала каждый угол нашей квартиры. Она была как Маша из мультика про «Машу и Медведя» — непредсказуемая, шустрая и невероятно энергичная. Вот только в реальной жизни у меня не было разумного Медведя, который всегда мог бы прийти на помощь. Была только я. Одна.

Я поставила её рядом с собой, придерживая за капюшон курточки, и стала рыться в сумке, пытаясь нащупать телефон, чтобы расплатиться за кофе. А он мне нужен был как воздух. Просто на секунду отвлечься, найти деньги…

— Маш?..

Опустила взгляд. Рядом никого. Сердце упало, потом взлетело в горло и забилось там, как перепуганная птица.

— Маша!

Голос сорвался. Вращая головой, я сканировала взглядом толпу. И увидела.

Вдалеке, у фонтана, её знакомую розовую куртку. Она бежала, смеясь, за тем самым игрушечным паровозиком, который катал детей по центру зала. Её маленькие ножки неумело, но быстро перебирали по блестящему полу.

— Маша! Стой! — закричала я, пускаясь вдогонку, расталкивая людей.

Паника, холодная и липкая, заливала всё внутри. Господи, только бы не упала, только бы не ударилась головой…

Я мчалась, не чувствуя ног, и тут увидела новую опасность. Сбоку, из-за угла игровой зоны, неслась детская машинка на аккумуляторе. За рулём — мальчик лет пяти с сосредоточенным лицом гонщика. Он нёсся прямо на Машу, не видя её.

Я поняла, что не успею. Расстояние было слишком велико.

— Маша! — я закричала, она обернулась. Всё замедлилось.

Я видела, как к моей дочки стремительно приближается машинка.

И вдруг — тень. Большая, стремительная. Кто-то резко шагнул из толпы, на ходу наклонился и подхватил Машу прямо с пола за капюшон, подняв её в воздух, как пёрышко. Машинка с рёвом пронеслась в сантиметре от них.

Всё произошло за секунду. Я стояла, не в силах пошевелиться, всё ещё чувствуя отголоски паники внутри себя, в коленях появилась дрожь.

Маша, не понимая ничего, заливисто смеялась на руках у незнакомца, воспринимая всё как новую забавную игру.

— Спасибо вам огромное! — выдохнула я, подбегая и протягивая руки, чтобы забрать дочь. — Я на секунду отвернулась, а она…

Мужчина развернулся, чтобы передать мне Машу.

Время будто замерло, звуки исчезли.

Передо мной стоял он. Те самые карие глаза, что снились мне по ночам. Тот самый жёсткий овал лица.

Только теперь в его взгляде, помимо привычной стали, читался шок, не меньший, чем мой.

— Вика, — произнёс Максим тихо.

Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Просто стояла и смотрела, как моя дочка, моя тайна, беззаботно играет воротником дорогого пальто своего отца.

— У тебя дочь? — первое, что он спросил.

Его взгляд метнулся с моего лица на лицо Машеньки. А дочь, нисколько не растерявшись, посмотрела ему в лицо. Ладошкой провела Максиму по щеке. Тут же отдёрнула и затрясла, уколовшись о его щетину.

— Да, дочь, — я протянула руки, чтобы забрать её, но Максим подался назад.

Я растерялась от такой наглости.

— Сколько ей? — последовал следующий вопрос.

Он смотрел мне в глаза так пристально, будто хотел просканировать мой мозг в поисках ответов на его вопросы.

— Год, — коротко ответила я, снова протягивая руки. — Одинцов, отдай мне ребёнка!

Максим снова посмотрел на Машу, она улыбнулась ему своей улыбкой с четырьмя зубами. Что-то залепетала. Я видела, как она рассматривает её. Понимала, что если сейчас же не заберу её, то он обо всём догадается. Хоть у Маши и были глаза голубые, как у меня, в остальном она была очень похожа на Максима. Такие же чёрные волосы, красивый изгиб губ. Она даже хмурилась как он.

— Тебя как зовут? — обратился он к моей дочке.

— Мася… ы… мама, — дочь ткнула в меня пальчиком и довольно улыбнулась, снова повторив. — Мама.

Как я её учила.

— Какое красивое имя Маша. А меня Максим зовут.

Не знаю, поняла ли она его или нет, внимания у неё пока хватало только на поддержание беседы минуты две. Вот и сейчас она уже смотрела куда-то вбок, тыча пальчиком вперёд.

— Шарик воздушный хочешь? — спросил Максим, сразу поняв её желание.

— Одинцов! Ребёнка мне отдай. Это моя дочь.

— Не кипятись, отдам, — последовал ответ, и они направились к лавочке со сладостями, где над прилавком парили гроздья воздушных шаров.

Я скрестила руки на груди. Нисколько не радуясь нашей встрече.

Он появился совершенно не вовремя. И как теперь сбежать от него?

Довольная Маша уже прыгала с шариком, дёргая его резко на себя и заливаясь звонким смехом.

— Кто отец? — спросил Максим, поднимая на меня свои тёмные глаза с расширившимися зрачками.

Я даже опешила от его вопроса. Почему-то была уверена, что всё очевидно. Дочке год, в разводе мы два года.

По его лицу было видно, что он пытается подсчитать.

Но расчёты вряд ли бы ему помогли узнать правду. Ведь только я знаю и мой врач, что Маша рождаться не хотела ни в какую.

Все назначенные сроки родов благополучно просидела в животе у мамы.

И когда по подсчётам пришла сорок вторая неделя, мне назначили принудительные роды.

— Не думал, что ты так быстро мне замену найдёшь, — похоже, расчёты прошли, как я и ожидала — безуспешно. А в голосе Максим даже обида послышалась.

Неужели он ребёнка хотел? Когда я уходила от него, он свою любовницу спокойно, без переживаний на чистку отправил, лишь бы от ребёнка избавиться.

Тогда мне это показалось таким бесчеловечным решением. Да, я была не рада Арине, мне не нравилось делить мужа с другой женщиной. Но когда я узнала о её беременности, поняла, что не готова бороться с ней и её ребёнком. Не готова жить с человеком, который без зазрений совести распоряжается чужими жизнями так легко.

Стоило только вспомнить события двухлетней давности и мозги сразу встали на место.

— Машенька, иди ко мне, — я позвала дочь, и она торопливо заковыляла ко мне.

Я даже выдохнула, только сейчас осознав, что почти не дышала.

— А муж где? — продолжал расспросы Одинцов, пока я поправляла платьице на дочке.

— Какая тебе разница, Максим? Спасибо за помощь, и на этом всё. Мы торопимся.

Я подхватила Машу и уже развернулась, чтобы рвануть подальше от своего нелёгкого прошлого, как в спину прилетело.

— Или это моя дочь?

Я закрыла глаза, мысленно молясь о том, чтобы хватило сил пережить нашу встречу. Развернулась и, бросив на Максима короткий взгляд, ответила.

— Неужели я похожа на женщину, которая готова лечь под другого сразу после развода? — ответила вопросом на вопрос, с удовольствием отмечая, как вытянулось его лицо.

Максим выпрямился, опустил голову, покачал, будто проверяя реальность это или нет.

Мне было знакомо это чувство, я так же приняла новость о беременности, когда врач сообщила, что внутри меня растёт плод. Семечко, которое посадил в меня Максим.

Я тогда даже рассмеялась от того, как бывает иронична жизнь. Максиму нужен был ребёнок, он и сексом занимался со мной только ради этого. А в остальное время уезжал к своей любовнице, но я не беременела. Но как только я приняла решение уйти от него, во мне зародилась маленькая жизнь.

Превратности судьбы или закон подлости. Называйте как хотите.

Максим выдохнул, поднял голову.

— Почему не сказала? — спросил он тихо, я с трудом разобрала их смысл сквозь шум торгового центра.

— А зачем?

— Я ведь отец. Я должен был быть рядом.

— Зачем тебе ребёнок Максим? От одного ты избавился, а специально бежать к тебе и сообщать, что у нас будет малыш… Это было глупо. Разве нет?

— Нет, Вика! Это было бы правильно. Хотя бы сообщить, написать.

— Ты и так был слишком занят своими проблемами. Я всего лишь лишила тебя ещё одной.

— Максим, я тебя потеряла. Что ты тут делаешь? — раздался женский голос, который я надеялась больше никогда не услышать. Но к сожалению, желания редко исполняются. Вот и сейчас из-за спины Максима появилась Арина. Ещё красивее, чем была, в чёрной блестящей шубе, с кукольной внешностью, будто её только что сделали на заводе.

— Вика? — брови куклы взлетели вверх, пухлые губы изогнулись буквой «о».

Я не удостоила её ответом, только посмотрела на Максима в последний раз.

— Прощай, Одинцов! Надеюсь, больше не встретимся.

Развернулась и зашагала подальше от этой неприятной парочки, которая всколыхнула старую боль.

(Максим)

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я почти бежала по бесконечным коридорам торгового центра, крепко прижимая к себе Машу, которая хныкала, недовольная резкой сменой обстановки.

«Тише, солнышко, тише, всё хорошо», — бормотала я, сама не веря своим словам. Каждый нерв был натянут струной. Я ждала, что сзади раздадутся его шаги, что тяжёлая рука ляжет мне на плечо.

Вот, наконец, стеклянные двери. Я резко выскочила на прохладный вечерний воздух и, не сбавляя темпа, почти бегом пересекла парковку. Руки дрожали, когда я нажимала на кнопку ключа. Пронзительный писк сигнализации прозвучал как спасение.

— Всё, детка, всё, сейчас поедем, — усадила Машу в детское кресло на заднем сиденье, пальцы плохо слушались, запинаясь о ремни. Сама рухнула на водительское место, резко захлопнула дверь и на секунду закрыла глаза, пытаясь перевести дух. Так. Глубокий вдох. Выдох.

Завела машину и выехала с парковки, жадно вглядываясь в зеркало заднего вида. Никто не преследовал. Никаких тёмных внедорожников, которые он всегда предпочитал.

Я выдохнула, но напряжение не отпускало. Старая привычка, выученная за два года жизни в бегах. Я сделала большой крюк, проехала по незнакомым улицам спального района, свернула в случайный двор и, только убедившись в полном отсутствии хвоста, наконец-то направилась к своему новому, временному пристанищу.

Глупость. Возвращаться сюда было верхом глупости. Но я и так отложила свой план слишком надолго.

Сначала беременность, с её бесконечными страхами преследования и ужасным токсикозом практически на все запахи.

Потом — роды, первые, мучительные. Шестнадцать часов со схватками. Потом первые самые трудные месяцы с Машей, когда не было сил ни на что, кроме неё.

Я была одна, когда она плакала, когда болел животик и резались зубки. Меня никто не мог подменить и дать выспаться хоть разок. Это было сложно. Очень.

Но я ни на день не забывала свой план мести дяде, тому самому, который довёл моих родителей до могилы и чуть не сломал меня. Теперь пришло время его реализовать.

И тут такой сюрприз. Ирония судьбы — я вернулась в родной город, и в первую же неделю, в самом обычном торговом центре, наткнулась на него. На Максима.

Это было невероятно.

Я сделала всё, чтобы меня нельзя было найти. Уехала в другой город. Деньги от развода я не тратила на недвижимость — только на аренду, всегда краткосрочную, всегда в разных концах города.

Я сменила имя и фамилию. Когда у тебя есть средства, это не проблема.

Я стала другой женщиной, с другой историей.

И всё равно он появился. Словно призрак из прошлого, которое я так старалась похоронить.

Я загнала машину в арку своего дома, погасила фары и сидела несколько минут, прислушиваясь к ровному дыханию заснувшей на заднем сиденье Маши.

Тишина. Погони не было. Но чувство тревоги не исчезло.

Третий этаж без лифта дался нелегко. Маша, сражённая впечатлениями, дремала у меня на плече, тяжелея с каждой ступенькой. Я, запыхавшись, наконец-то вставила ключ в замочную скважину и с облегчением переступила порог нашей съёмной берлоги.

Отнесла дочку в её комнатку, бережно сняла курточку и уложила в кроватку. Она всхлипнула во сне, перевернулась на бочок и снова затихла.

Да, день выдался богатым на события. Слишком богатым.

Сбросив на диван неудобные уличные джинсы, я натянула старый растянутый свитер — свою домашнюю униформу. Тело гудело от усталости, но мысли лихорадочно метались.

Нужен был кофе. Обжигающий, крепкий, чтобы прочистить мысли.

Пошла на кухню, сделала себе кофе и с кружкой в руках подошла к окну.

За ним раскинулся унылый осенний двор: голые ветки деревьев, промокшие скамейки, лужи, в которых тускло отражался свет фонарей.

Тоска. Та самая, что сжимала горло и нашёптывала: «Собирай вещи. Бери дочь и беги. Пока не поздно».

Но бежать было уже нельзя. Завтра утром — встреча с тётей Ирой. Женой дяди.

Я никогда не забуду его признание, что это из-за него погибли мои родители.

На установку контакта с тётей Ирой ушли месяцы. Она до смерти боялась мужа, и её страх сквозил в каждом тихом слове, в каждой паузе нашего телефонного разговора.

Но без неё мой план — пустой звук.

Она — единственная, у кого есть доступ к его бумагам, к его компьютеру, к его грязным секретам.

А отомстить за маму, за папу, за наши сломанные жизни я поклялась ещё два года назад, когда узнала обо всём. Эта клятва была единственным, что грело меня последние годы.

Надо проверить, не написала ли она. Не отменила ли встречу. Она обещала сама написать место встречи и время.

Я поставила кружку и привычным жестом потянулась туда, где всегда лежал телефон. На столе — пусто. Странно.

Я провела рукой по столу, заглянула за часы. Ничего.

«Наверное, в сумочке», — мелькнула мысль.

Я прошла в прихожую, вытряхнула содержимое сумки на табурет.

Ключи, кошелёк, влажные салфетки, пачка сухариков для Маши. Телефона нет.

Холодок скользнул по спине, но я не сдавалась. Ощупала карманы куртки, висевшей на вешалке. Пусто.

Может, выронила в машине?

Спускаясь по лестнице, я уже почти бежала. Открыла машину, обыскала сиденье, бардачок, пространство под ногами. Ничего. Только крошки от печенья и забытая соска Маши.

Яркая, как удар молнии, картина вспыхнула в памяти: я кладу телефон на стойку у кофейни, чтобы достать из сумки кошелёк. Потом — крик, паника, погоня за Машей… Максим…

Я застыла у машины, вцепившись пальцами в холодный металл крыши. Телефон. Он остался там.

И теперь кто-то мог его взять.

А вместе с ним — все мои контакты, все мои тайны.

И единственный номер, который мог привести меня к тёте Ире.

Чёрт! Я должна вернуться! Может, его ещё не забрали.

Не раздумывая ни секунды, как была в старом растянутом свитере, пижамных штанах и на босу ногу, всунутой в балетки, я запрыгнула в машину, вжала педаль газа и рванула с места, оглашая двор визгом шин.

Сердце бешено колотилось, пока я мчалась по улицам.

«Господи, только бы он был там… Только бы его никто не забрал…» — эта мысль стучала в такт тревожному стуку в висках. Но её тут же сменяла другая, леденящая душу:

«Маша… А если проснётся? Она обязательно расплачется… И это не самое страшное. Зная её характер, я была уверенна, что нарыдавшись, она будет искать способ выбраться из кроватки».

В воображении тут же вспыхнула яркая, ужасающая картинка: маленькое тело падает на пол, тихий удар, пронзительный плач…

Меня чуть не вырвало от страха. Но развернуться посреди трассы было уже нельзя. Оставалось только давить на газ.

Счёт шёл на минуты.

Пятнадцать минут пути показались вечностью. Я влетела на почти пустую парковку, бросила машину у входа и, не обращая внимания на удивлённые взгляды редких прохожих, помчалась внутрь торгового центра.

Кофейня работала, но за стойкой никого не было. На прилавке, где я оставила телефон, лежала лишь липкая лужица от пролитого сиропа. — Кто-нибудь есть?! — голос сорвался, дрожа от отчаяния. В ответ — тишина. Я вцепилась пальцами в стойку, мечась взглядом, и упёрлась взглядом в табличку.

«Перерыв 15 минут», — гласила она.

Бежать к охране?

В голове пронеслось: «Охрана! Камеры!» Но это означало бумаги, ожидание, долгие объяснения.

Время, которого у меня не было. Каждая секунда отсрочки — это риск застать свою дочь именно так, как и рисовала моя фантазия.

«Всё, надо ехать домой. Дочь важнее», — смирилась я про себя, разворачиваясь, чтобы бежать обратно к машине.

И в этот момент из служебной двери вышел молодой бариста, поправляя фартук. — Вам что-то? — лениво бросил он, окидывая меня с ног до головы беглым, слегка брезгливым взглядом.

Я почувствовала, как горят щёки. Да, между ухоженной женщиной в дорогом пальто, которая была здесь днём, и этой растрёпанной, испуганной особой в пижамных штанах и без макияжа лежала пропасть.

— Я… Я несколько часов назад забыла здесь телефон! — слова вылетали пулемётной очередью, спотыкаясь друг о друга. — Положила на стойку, когда кошелёк доставала…

Он пожал плечами, демонстративно протерев тряпкой стойку. — Не видел. Народу много. Можете описать?

Я торопливо, сбивчиво, почти запинаясь, описала модель и чехол. В его глазах читалось явное недоверие. Он, конечно, не узнал во мне ту самую клиентку.

— Так телефон у вас? — спросил я с мольбой и надеждой в голосе.

— Да, один лежал без присмотра, я его убрал, — признался он. — Теперь докажите, что он ваш.

Я торопливо, сбивчиво описала модель и чехол. В глазах парня всё равно читалось недоверие.

Отчаяние подкатило к горлу. Я готова была расплакаться. — На заставке… маленькая девочка! Моя дочь! — почти выкрикнула я. И тут же осенило. — Он же на блокировке! Вы мне дайте его, если мой отпечаток подойдёт, значит, мой! Разве нет? Это же стопроцентное доказательство!

Парень на секунду задумался, затем, с неохотой, полез под стойку и достал мой телефон. Руки у меня так дрожали, что я едва не уронила его. Я схватила аппарат, приложила палец — экран ярко вспыхнул, открывая домашний экран с фото смеющейся Маши.

— Видите? Мой! — я выдохнула с таким облегчением, в коленях от напряжения появилась слабость. Ощущение было такое, будто вернули кусочек моей жизни, мой единственный шанс на месть. — Спасибо вам огромное! Дайте, пожалуйста, ваш номер, я хочу вас отблагодарить.

Бариста с некоторым удивлением назвал свой номер. Я быстрыми движениями перевела ему тысячу — на это было не жалко. За то, что придержал у себя, за то что вообще отдал, ведь мог и прикинуться, что не видел. А мой телефон стоит около пятидесяти тысяч.

Его лицо тут же просияло.

— Ого! Да не за что! Обращайтесь! — он уже улыбался во весь рот от такой щедрости.

Я сунула телефон в карман, развернулась, чтобы бежать, и с размаху врезалась в чью-то широкую, мощную грудь. Я отшатнулась, подняла глаза и обомлела.

Передо мной стоял Максим.

В глазах потемнело, в ушах раздался тихий звон. Паника, холодная и тошнотворная, затопила меня с головой. — Ты что, преследуешь меня?! — почти с истерикой вскрикнула я, отступая на шаг.

Он не шелохнулся. Его взгляд был тяжёлым и пронизывающим. — Приходится, — тихо произнёс он. — Ты ведь сбежала. И ни черта не объяснила.

Я отпрянула от него, сердце заколотилось с новой силой. Его фигура, высокая и незыблемая, казалось, поглощала всё пространство вокруг. Воздух стал густым и тяжёлым, им было невозможно дышать.

— Отстань от меня, Максим, — выдавила я. — Мне нужно домой. Сейчас же.

Попыталась резко обойти его, но он легко преградил мне путь, не делая ни одного резкого движения. Его спокойствие выводило из себя больше, чем крик.

Его рука с железной хваткой легла мне на предплечье, останавливая меня, будто я была куклой. И это ещё сильнее разозлило. — Куда ты? Мы не закончили.

Он нисколько не изменился, привык решать всё силой. Учитывать только свои желания.

— Пусти! — я попыталась вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в мою руку. — У меня нет времени на твои игры, Максим! Маша одна дома! Если она проснётся, она может упасть!

В его глазах мелькнуло тревога, но руку он не отпустил. — Значит, где-то рядом живёшь. Уже кое-что. Где, Вика?

Это было уже слишком. Страх за ребёнка пересилил все остальные чувства, превратив отчаяние в ярость. — Какая тебе разница?! У тебя была твоя Арина! Ты прекрасно жил всё это время без меня и без ребёнка. Так что отстань от нас! — я изо всех сил дёрнулась, и на этот раз он отпустил мою руку, но шагнул вперёд, отрезая путь к отступлению.

— Ну да, спокойно жил. И знаешь почему? Потому что ты сбежала и даже не сказала ничего о беременности, — он исказил губы в подобии улыбки. — Я ведь даже о существовании её даже не подозревал? Ты лишила меня права знать о ней, Вика. Ты украла у меня дочь.

Его слова ударили с неожиданной жёсткостью, но я была не готова так легко сдаваться, хотя понимала, что ситуация патовая. Он просто так не отстанет.

Ну зачем ты ему намекнула, что это его дочь? Проблем тебе мало? — ругал меня внутренний голос, вызывая во мне смесь злости и раздражения. — Ты сам всё просрал, Одинцов! Своими изменами, своим равнодушием! Ты думал, я рожу тебе ребёнка, чтобы ты его дядьке моему отдал? Думал, я ничего не знаю о вашем договоре? Или, может, я должна была ждать твоего решения оставлять ребёнка или нет? Ты же у нас вершитель судеб. Богом себя возомнил, который решил кому жить, а кому нет. Кого любить, а кого послать. Сегодня тебе Арина интересна, завтра я, а послезавтра кто? Нет уж, Одинцов. Я защищала дочь тогда, защищаю и сейчас. И в том, что ты остался без Маши, виноват в этом только ты!

Не знаю, откуда во мне взялись эти силы. Я наступала на Одинцова, тыча указательным пальцем ему в грудь. И, о чудо, Одинцов дрогнул. Шагнул назад.

Я увидела, как он сжал челюсти. Кажется, своими словами я попала в цель. — Это совсем другая история, — сквозь зубы процедил он. — Для меня — нет! — парировала я. — А теперь отойди. Я должна ехать к дочери. Она дома одна, спит. И если проснётся, то может выпасть из кроватки.

Я снова попыталась пройти, но он снова преградил путь, его тело стало непроходимой стеной. — Я отвезу тебя.

В его тоне не было просьбы. Это был приказ. — Ни за что! — прошипела я. — Я сама.

— Либо я везу тебя, и мы по дороге поговорим, — его голос стал ещё тише, но от этого ещё более опасным, — либо я звоню своему юристу прямо сейчас и начинаю процесс по установлению отцовства и определению порядка общения. Выбирай.

Юрист. Установление отцовства. Судебные тяжбы. В моём воображении тут же вспыхнули кошмарные картины: допросы, опека, его адвокаты против моей одинокой фигуры, его деньги против моей правды. И самое страшное — он реально мог забрать у меня Машу. На время или навсегда. Неважно.

Он мог, я это знала. С его ресурсами всё было возможно.

В горле встал ком. Я чувствовала, как кровь отлила от лица. Все мои доводы, вся ярость разбились об эту холодную, железную реальность. Он не шутил. В его глазах я читала решимость, подкреплённую годами власти и привычкой добиваться своего любой ценой.

Я ненавидела его в тот момент. Ненавидела всей душой за этот унизительный ультиматум. За то, что манипулировал мной, зная, как я переживаю за дочь. Сволочь!

Но как бы я его сейчас ни обзывала и не называл, страх за дочь был сильнее.

— Ты мерзавец, — выдохнула я, прищуривая глаза, пытаясь вложить в свой взгляд всю ненависть, чтобы он захлебнулся от своей власти. — Хорошо. Вези. Но только до дома и только на моей машине.

Торжество безжалостно промелькнуло в его взгляде. Он кивнул и жестом указал в сторону выхода, его движения вновь обрели ту властную плавность, хищную грацию, которая всегда была присуща ему.

Как? Как я могла даже на секунду подумать, что он мог измениться и мог стать нормальным? Он никогда таким не станет. Это была просто игра, чтобы запутать меня. Сейчас же в нём я увидела ту же властность и безжалостность, с которой он насиловал меня в первые дни нашего брака, когда издевался и не выпускал.

Стало так мерзко и гадко.

— Нет, Вика, мы поедем на моей. А твою пригонят попозже.

Даже здесь он не захотел уступить.

Я сделала глубокий вдох, на секунду закрыла глаза, чтобы успокоиться. Эмоции в такой ситуации не самый лучший помощник. Может, пока мы будем идти, мне удастся улизнуть. Но он, словно прочитав мои мысли, обхватил своей ручищей моё предплечье.

— Ты тянешь время. А дома Маша. Не забывай.

Я метнула на него короткий ненавидящий взгляд и направилась вместе с ним к выходу.

Мы шли по пустеющему торговому центру, и я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и пристальный. Я сжимала в кармане телефон, словно он был моим единственным талисманом.

В голове крутилась одна мысль: «Надо что-то придумать».

Мы подошли к его машине, он открыл передо мной пассажирскую дверь. Я молча забралась внутрь, в просторный, пахнущий кожей и его дорогим парфюмом салон.

Этот запах был частью моего прошлого, того, от чего я бежала. И вот я снова здесь, в этой роскошной клетке, в которую теперь может попасть и моя дочь.

Максим сел за руль, завёл двигатель. Машина тронулась с места почти бесшумно.

— Адрес, — коротко бросил он, не глядя на меня.

Я назвала улицу и номер дома, стиснув зубы. Он ввёл данные в навигатор. Воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом мотора. Я смотрела в боковое окно на мелькающие огни, пытаясь собраться с мыслями, выработать хоть какую-то стратегию. Но мозг отказывался работать, выдавая лишь обрывки панических фраз: «Он знает, где мы живём… Что теперь делать? Бежать? Снова?»

— Почему ты не сказала? — его голос, тихий и жёсткий, разорвал тишину.

Я не повернулась к нему, продолжая смотреть в окно.

— Ты получил мой ответ. В торговом центре. Ты не заслуживал ничего другого.

— Это не ответ, Вика. Это детский лепет, — наконец произнёс он, не сводя глаз с дороги. Его голос был низким, со стальным отливом, раздражал меня тем, что кроме его мнения, не существовало ни чьего другого. — Ты поступила как трусливый, мстительный ребёнок. Взрослые люди разговаривают.

Я резко повернулась к нему, больше не в силах сдерживаться. — Взрослые? — фыркнула я. — Взрослые не спят на стороне, пока их жена верит в счастливый брак! Взрослые не договариваются с подонками вроде моего дяди о том, чтобы сдать им в уплату долга будущего ребёнка, не считаясь с мнением жены.

Он резко прибавил газу, машина резко рванула вперёд. Его челюсть напряглась. — Я никогда не отдал бы тебя ему, — его слова прозвучали тихо, почти неслышно, как у него только получалось так сдерживать себя, мне сейчас хотелось его разорвать. — Никогда. И уж тем более ребёнка. Этот «договор» был способом выиграть время, чтобы выкупить мои акции и его долю. Чтобы раздавить его. Что я, в конце концов, и сделал.

Я смотрела на него, пытаясь понять, где правда, а где — очередная удобная ложь. Он умел убеждать. Он всегда умел.

— О, как благородно! — яростно прошептала я. — А Арина? Это тоже способ выиграть время? Утешать её в постели, пока ты так героически спал со мной?

Его пальцы снова сжали руль. — Арина была ошибкой. Глупой ошибкой. Но она не имела к тебе никакого отношения. И уж точно не имела отношения к нашему ребёнку.

— Всё имеет отношение! — голос мой снова сорвался. — Ты думаешь, я могла доверить тебе маленькую, беззащитную жизнь? После того как ты так легко распорядился судьбой другого нерожденного ребёнка? Ты отправил её на аборт, Максим! Холодно, без эмоций. Как избавиться от проблемы. Ещё и обрадовался, что так замечательно всё сложилось. Как я могла знать, что наша дочь не станет для тебя следующей «проблемой»? и ты либо отдашь её дяде, либо просто избавишься.

Он резко перестроился, обгоняя фуру. Мускулы на его шее напряглись. — Ты ничего не знаешь об этой ситуации, — сквозь зубы произнёс он. — Ничего. И ты не дала мне шанса ничего объяснить тогда. Ты просто сбежала. Украла у меня год жизни моей дочери. И сейчас сидишь здесь и читаешь мне лекции о морали, хотя сама поступила отвратительно.

Его слова попали в цель. Я сжалась, ощущая, как жгучий стыд смешивается с яростью. Да, я сбежала. Да, я боялась его. Но у меня были на то причины!

— Я защищала её! — снова выкрикнула я, но уже без прежней уверенности. — Я…

Внезапно на экране мультимедийной системы машины высветился звонок. Имя «Арина» горело ярким белым шрифтом.

Максим взглянул на экран, и его лицо исказилось гримасой раздражения. Он резко нажал кнопку отклонения вызова.

В салоне воцарилась оглушительная тишина. Звонок Арины стал красноречивее любых моих слов.

— Глупая ошибка, говоришь? — тихо, с ледяной усмешкой спросила я. — Почему же ты тогда до сих пор с ней, если она всего лишь ошибка. Или ты пожалел её так же, как и меня? У тебя какой-то фетиш на женщин, которых надо приголубить и пожалеть?

Он молчал, только желваки ходили ходуном. Сильнее нажал на газ. Мотор взревел, спидометр уже показывал сотку, и я пришла в себя. Стало страшно от промелькивающих мимо домов и деревьев. Казалось, ещё немного и мы врежемся, но Одинцов уверенно вёл машину, очень ловко перестраиваясь и обгоняя другие машины.

— Не надо гнать так, — пробормотала я онемевшими губами.

Максим сразу сбросил скорость.

— Нет, Вика, у меня нет фетиша на жалких женщин. И Арина не исключение, — ответил он наконец, хотя я уже даже забыла, о чём мы говорили.

Машина резко свернула к моему дому и остановилась у нужного подъезда. Я даже не дождалась, когда машина полностью замрёт, выскочила и бросилась к двери, не оглядываясь. Сердце колотилось, в голове стучало: «Только бы с ней всё было хорошо, только бы...»

Влетела в подъезд и поднималась по лестнице, перескакивая через ступеньки. Руки тряслись, и я с трудом вставила ключ в дверь.

Я ворвалась в прихожую и сразу бросилась в комнату к Маше.

Тишина. Ровное, спокойное дыхание.

Маша спала, разметавшись в кроватке, её щека была прижата к мягкому бортику. Она была в полной безопасности. Вся моя паника, все эти ужасные картинки, что рисовало разыгравшееся воображение, оказались лишь плодом моего страха.

Я прислонилась лбом к прохладной стене, закрыв глаза, и выдохнула, чувствуя, как напряжение медленно отступает, сменяясь слабостью. И в этот момент я почувствовала его присутствие.

Обернулась.

Максим стоял в дверном проёме, огромный, заполняющий собой всё пространство. Он не смотрел на меня. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, был устремлён на спящую Машу. Он впивался в её личико с такой жадностью, будто пытался вобрать в себя каждую чёрточку. Он стоял недвижимо, как самый злобный великан из сказки, замерший перед хрупкой принцессой от умиления.

— Выйди отсюда, — прошипела я, подходя к нему и стараясь заслонить собой кроватку. — Сию же секунду!

Он медленно перевёл на меня взгляд, будто возвращаясь из далёких глубин. Не говоря ни слова, он развернулся и вышел в коридор. Я на цыпочках последовала за ним, прикрыв за собой дверь.

— Всё, — сказала я, скрестив руки на груди. — Ты всё увидел. Получил свои ответы. Теперь уходи.

— Я никуда не уйду, Вика, — в его глазах плясали чёртики. Он был зол. — Это моя дочь.

— В ней нет ничего твоего! — я шипела, стараясь говорить тихо, но голос всё равно срывался. — Успокойся уже и иди делай детей со своей Ариной! Если ты так хочешь ребёнка, иди, сделай его Арине, родите себе на радость, а меня и Машу оставьте в покое!

Он шагнул ко мне, заставляя отступить к стене. Его лицо было опасно близко.

— Ты чего-то не понимаешь, — прошептал он, и от его шёпота по коже побежали мурашки. — Это не вопрос желания. Это факт. Она моя кровь. Моё продолжение. И этого не вернёшь. Но всё, что будет дальше, я уже не упущу. Ни на секунду. Она моя. И я сделаю всё, чтобы забрать её у тебя.

(Максим)

Тело горит от ярости, каждый мускул напряжён до предела. Я ненавижу его. Как же я его ненавижу!

Ненавижу так, что готова плюнуть в лицо, исцарапать, укусить — лишь бы он убрал свои руки.

Как он вообще смеет трогать меня после всего, что сделал?

И тут — тоненький, сонный голосок из комнаты: «Мама».

Всё внутри замирает. Я смотрю прямо в его разгорячённые, полные злобы глаза.

— Ну что? — цежу сквозь стиснутые зубы. — Будешь ждать, когда она не заплачет, пока ты будешь доказывать мне, что я всё ещё хочу тебя? Или всё-таки отпустишь?

Его лицо искажается гримасой чистой, неподдельной ненависти. Он смотрит на меня так, будто готов задушить здесь и сейчас. Но он резко разжимает руки и отпускает меня. Я отшатываюсь, едва не падая, но всё же удерживаясь на ногах,

— Нет, — его ответ обжигает ледяным спокойствием. Он поправляет свою рубашку и пиджак, и этот медленный, контролируемый жест пугает больше любого крика. — Я просто заберу дочь.

Он произносит это так просто, так буднично, словно объявляет о решении вынести мусор.

— Что? — вырывается у меня, и я сама слышу, как голос дрожит от ужаса.

Он уже не смотрит на меня. Его взгляд скользит мимо, в сторону комнаты, откуда доносится зов дочери. Он делает шаг в ту сторону.

— Ты не посмеешь, — шепчу я, отчаянно хватая его за рукав. Внутри всё обрывается. Все его угрозы, вся наша борьба — это было ничто по сравнению с этой тихой, уверенной фразой.

Он останавливается и медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах — ни капли сомнения.

— Я уже всё решил, Вика. Ты сама всё для этого сделала. Ты думала, я шутил насчёт юристов и опеки? — Он холодно улыбается. — Завтра же начнётся процесс. А пока… я не оставлю свою дочь с матерью-истеричкой, которая не отдаёт отчёт в своих действиях. Ты опасна для дочки.

— Ну ты сволочь! — выплёвываю слова ему в лицо. Хочется сделать ему так же больно, как и он мне.

Всё происходит слишком быстро. Я бросаюсь следом за ним, сердце выскакивает из груди. Максим уже в комнате, его крупная фигура склоняется над кроваткой. Он без лишних слов подхватывает Машу на руки. Она моргает сонно, не плачет, рассматривает, её личико выражает лишь детское удивление при виде незнакомого мужчины.

— Нет! — вырывается у меня крик, и я цепляюсь за его рукав, пытаясь оттянуть эту железную руку. — Отдай её! Максим, не смей!

Он даже не смотрит на меня. Лёгким движением он сбрасывает меня, словно надоевшую муху. Я снова бросаюсь, хватаю его за руку, но это всё равно что бороться со скалой. Его не двинуть. Он выше, сильнее, выставляет передо мной руку, я даже до дочери дотянуться не могу.

— Ма-ма! — Маша, испугавшись резких движений и моего отчаянного голоса, тянет ко мне ручки и начинает плакать, громко и испуганно.

А он… он не обращает внимания. Хватает из кроватки одеяло, наскоро накидывает на дочь, поворачиваясь ко мне спиной, закрывая собой Машу от меня, и твёрдыми шагами направляется в коридор.

— Максим! — я бегу за ним, как есть, в свитере, без штанов, в носках скольжу по полу. Слёзы душат меня, голос срывается. — Прекрати это издевательство! Не превращайся в последнего урода! Пожалуйста, отдай мне Машу!

Но он уже спускается по лестнице, преодолевая по две ступеньки за раз. Я лечу за ним, не чувствуя под собой ног, спотыкаясь на ступеньках.

— Я не отстану! — кричу я ему вслед, выбегая на улицу. Босиком. Осенний ветер сразу обдаёт холодом. Мне всё равно. — В полицию пойду! Максим, прекрати! Не будь таким, как мой дядя! Она же моя дочь!

Он останавливается у своей чёрной машины, открывает дверь. И поворачивается. Его лицо кажется высеченным из камня. В глазах — ни капли жалости. Только холодная, беспощадная ярость.

— Она и моя дочь тоже, — говорит он чётко, и каждое слово словно камень в меня. — Но ты почему-то об этом не подумала, когда прятала её от меня.

Он разворачивается, собираясь усадить плачущую Машу в машину. Во мне что-то обрывается. Это конец. Он действительно заберёт её. Нет! Нет-нет-нет. Я не дам ему увезти её.

Бегу наперерез. Пытаюсь открыть дверцу машины, чтобы забрать Машу, но Максим уже двери блокировал.

— Ты чудовище! — вырывается у меня шёпот, пропитанный такой ненавистью, что, кажется, воздух вокруг закипает. Всё тело сотрясает мелкая, неконтролируемая дрожь. От холода, от ужаса, от бессильной ярости.

Мозг лихорадочно работает, перебирая варианты, один безумнее другого. Броситься на него? Разбить стекло? Лечь под колёса?

Он заводит двигатель и трогается с места. Мне на глаза попадается труба, просто обрезанная труба, которая лежит рядом с бордюром. Хватаю её и несусь на машину, бью по стеклу со всей силы, руки отбрасывает от удара назад, по лобовому ползёт трещина, но МАксима это не останавливает. Он объезжает меня. Бегу за машиной, стучу по багажнику, но машина разгоняется, я отстаю. Вижу только, как он выезжает со двора и скрывается за домом.

Труба выпадает из рук. Не знаю, что дальше делать. Закрываю лицо руками в отчаянии. Вою, просто вою от бессилья.

Господи, за что?

Глухой, протяжный вой, вырывался из самой глубины души. Он смешивался с воем ветра и затихал в пустоте вечерней улицы. Труба с лязгом упала на асфальт. Руки бессильно повисли вдоль тела. Ноги подкашивались, и я осела прямо на холодную, мокрую землю. Всё кончено. Он забрал её. Увёз.

«Мама...» — эхом отзывается в ушах её испуганный, тоненький голосок.

Всё внутри превратилось в одну сплошную боль. Рыдания вырывались из горла сами по себе, сотрясая всё тело. Я не могла думать, не могла дышать. Только чувствовала, как по щекам текут слёзы, а в ушах стоит оглушительный звон.

Неожиданно я почувствовала чьё-то прикосновение. Тёплые, сильные руки легли мне на плечи.

— Девушка, вам плохо? — раздался рядом со мной мужской голос.

Я вздрогнула и резко обернулась, подняв заплаканное лицо. Надо мной склонился незнакомый мужчина. Лет тридцати, с серьёзным, встревоженным взглядом карих глаз.

— Простудитесь, не сидите на холодной земле, — его голос был спокойным. — Давайте я вам помогу.

Он осторожно взял меня под локоть и помог подняться. Ноги подкашивались, всё тело била крупная дрожь. Я инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь согреться и хоть как-то собраться.

— Где вы живёте? — спросил он. — Пойдёмте, я вам помогу дойти.

Я была слишком сбита с толку, чтобы сопротивляться. Эта внезапная помощь, его спокойствие — всё это казалось нереальным на фоне только что случившегося кошмара. Он вёл меня, поддерживая, к моему подъезду. Всё это время он говорил тихим, успокаивающим голосом.

— Всё будет хорошо, чтобы не случилось, всё поправимо. Не стоит так отчаиваться. Руки-ноги целы — это самое главное. Страшнее смерти нет ничего, а пока ты жив, всё можно исправить.

Его слова доходили до меня сквозь пелену горя. Я понимала их умом, но сердце отказывалось верить. Я просто молча плакала, позволяя вести себя.

Мы поднялись на мой этаж. Дверь в квартиру, как я и оставила, была распахнута настежь. Он помог мне переступить порог.

— Что у вас случилось? — снова спросил он, закрывая за нами дверь. — Может, я чем-то могу вам помочь?

Я покачала головой, слёзы потекли по лицу. — Вряд ли, — прошептала я, голос сорвался. — Бывший муж... он украл мою дочь. А ей... ей всего годик. Как она без меня?

И снова меня накрыла волна рыданий. Я стояла посреди прихожей, беспомощная и разбитая.

Мужчина не растерялся. Он мягко подвёл меня к дивану и усадил. — Как вас зовут? — спросил он.

— Вика, — выдавила я.

— Виктория, тут не плакать надо, а действовать, — сказал он без намёка на упрёк, его тон был деловым и собранным. — Полицию вызывать надо. Меня, кстати, Демид зовут.

Полиция. Да. Надо звонить. Я затравленно огляделась, пытаясь вспомнить, куда бросила телефон, но в голове стоял туман. — Не могу найти... — растерянно прошептала я, ощущая новую волну паники.

— Не надо, — Демид уже доставал свой телефон. — Я сам вызову.

Ой набрал номер, чётко и спокойно объяснил диспетчеру ситуацию: «Похищение несовершеннолетнего ребёнка отцом, адрес такой-то». Он говорил уверенно, в его голосе не было и тени моей истерики.

Положив трубку, он повернулся ко мне. — Всё, скоро приедут. Теперь главное — успокоиться и всё им правильно рассказать. Всё будет хорошо.

Я сидела на диване, сжимая в ледяных пальцах край подушки, и пыталась дышать. Глубоко. Ровно. Как Демид показал. «Вдох-выдох, Вика. Вдох-выдох». Его спокойный голос был якорем в бушующем море моего ужаса.

Он прошёл на кухню, налил мне стакан воды и настоятельно протянул. — Пейте. Маленькими глотками.

Я послушно сделала несколько глотков. Холодная вода обожгла горло, но немного прочистила сознание. Я смотрела на этого незнакомца, который вёл себя так, будто мы были старыми друзьями. В его действиях не было ни фальши, ни лести. Была какая-то простая, мужская уверенность.

— Спасибо вам, — прошептала я, и голос уже не так дрожал. — Я... я не знаю, что бы делала... — Не благодарите, — он мягко прервал. — Так поступил бы любой. Ребёнок... это святое.

Он сел в кресло напротив. Его присутствие странным образом успокаивало. Он не лез с расспросами, не требовал немедленно взять себя в руки.

Прошло минут пятнадцать. Я сидела, уставившись в одну точку.

— Полиция, — сказал Демид, подойдя к окну и отодвинув штору. — Едут.

Я глубоко вздохнула и поднялась с дивана. Ноги всё ещё были ватными, но я выпрямила спину. Слёзы высохли. Теперь не время для слёз.

— Вам лучше пойти, — сказала я Демиду, не глядя на него. — Не стоит вам впутываться в эту историю.

Он покачал головой. — Я останусь. Если нужно, буду свидетелем. Это может пригодиться.

Я кивнула, не в силах спорить.

Через несколько минут в дверь постучали.

В дверях стояли два полицейских — мужчина и женщина.

— Это вы вызывали? — спросила женщина-полицейский, её взгляд скользнул по моему заплаканному лицу, по Демиду, который стоял за моей спиной.

— Я.

Демид поднялся. — Позвольте, — он обратился к полицейским. — Девушка в состоянии сильного стресса. Её бывший муж около двадцати минут назад силой вынес их годовалую дочь из квартиры и увёз на своей машине... — он повернулся ко мне, — Вика, вы не запомнили номер?

Я с отчаянием покачала головой. В тот момент я ничего не видела, кроме его спины и плачущей Маши.

— Я видел, как машина уезжала, — спокойно продолжил Демид. — Запомнил несколько цифр. Могу сообщить.

Полицейские переглянулись. Мужчина достал блокнот. — Расскажите всё по порядку, с самого начала.

И я начала. Голос сначала срывался, слёзы снова наворачивались на глаза. Я рассказала про нашу встречу в торговом центре, про его угрозы, про то, как он ворвался в квартиру. Пропустила, конечно, самые горькие и личные моменты нашей ссоры. Когда я дошла до момента, как он уносил Машу, меня снова затрясло.

Демид молча протянул стакан с водой.

— У вас есть совместное заявление об определении места жительства ребёнка? — спросила женщина-полицейский, когда я закончила.

— Нет... Мы в разводе. Он даже не знал о ней, — прошептала я.

В глазах полицейских что-то изменилось. Понимание сменилось на настороженность. — Гражданка, если отец не лишён родительских прав, он имеет право на общение с ребёнком. Конфликты между родителями...

Я резко вскинула голову и впилась взглядом в глаза женщины.

— Это похищение! Он просто пришёл и забрал ребёнка из её кроватки! Она плакала, звала меня! Неужели вы не понимаете этого? Он не дал мне даже одеть её! Он угрожал, что заберёт её навсегда! Разве это законное право отца?

Я видела, как мои слова подействовали. Они переглянулись снова.

— Мы проверим всю информацию, — пообещал старший мужчина-полицейский. — А сейчас постарайтесь успокоиться. И не наделайте глупостей.

Рёв двигателя заглушал тихие всхлипывания с заднего сиденья. Маша, завёрнутая в одеяло, наконец утихла, убаюканная движением. В зеркале заднего вида я видел её заплаканное личико, щёки, разгорячённые от плача, тёмные ресницы, слипшиеся от слёз.

Моя дочь. Слово отдавалось в сознании глухим, мощным ударом. Не абстракция, не фантазия, а реальный, тёплый, дышащий комочек, который сейчас мирно посапывал, уткнувшись носом в складку одеяла.

Я выехал на ночную трассу, прибавил газ. «Мерседес» послушно двигался по дороге.

Мысли вернулись к Вике. К её лицу, искажённому ненавистью.

«Ты чудовище!»

Да. Видимо, я чудовище. И, похоже, пора было с этим смириться. Не получается у меня быть заботливым мужем и хорошим человеком.

Не она сделала меня таким. Я сам никогда не был ангелом. Но и она оказывается ангелом не была.

Как нормальный человек мог скрывать два года ребёнка? А я ведь искал её, а она... она растила мою дочь, даже не потрудившись сообщить о её существовании. Нормальная бы мать ни за что не отказалась бы от отца. Я был в этом уверен. Вика просто мстила. А я недооценивал её. ДУмал она как беззащитный цыплёнок. Но видимость бывает обманчивой.

Я сжал руль с силой. Эта мысль жгла изнутри, как раскалённое железо.

Она украла у меня первые шаги, первое слово, все эти мелочи, которые не вернёшь.

Маша зашевелилась на заднем сиденье, её хныканье переросло в плач.

— Ма-ма-а-а...

— Мама сейчас не может, малышка. Теперь у тебя буду я. Папа, — сказал я, и голос прозвучал грубо. Она заплакала ещё громче.

Чёрт. Что мне с ней делать? Я не знаю, как обращаться с детьми. У меня нет опыта. Нужно будет нанять няню. Срочно. Сегодня же. Как только приедем.

Я свернул на знакомый подъезд к особняку. Ворота открылись по сигналу брелока. Дом встретил нас тишиной и прохладой. Я купил его для большой семьи, когда ещё верил, что смогу найти Вику и смогу исправить все ошибки.

Но дом стоит уже несколько лет пустой. Продать рука не поднималась, так же как и везти сюда Арину. Она была просто ширмой моей богатой жизни. Которая спасала от остальных знакомств.

Выключил двигатель. Маша продолжала тихо хныкать.

Я вышел из машины, открыл заднюю дверь. Она посмотрела на меня испуганно, большие глаза, полные слёз.

— Всё хорошо, — говорю я, пытаясь отстегнуть ремни. Мои пальцы снова кажутся неуклюжими. — Всё хорошо.

Она не верит. И я её понимаю.

Наконец, я достал её из кресла. Она такая маленькая, такая лёгкая. Пахнет молоком и чем-то ещё, чистым, детским.

Я отнёс её в дом, включил свет. Она прижалась к моему плечу, и её плач постепенно начал стихать.

Сел на диван в гостиной. Она сидела у меня на руках, смотрела на меня.

— Я папа, — повторил по слогам. — Папа.

— Па-па? — словно поняла, повторила она.

Да, чёрт возьми. Папа. Твой папа.

И теперь никто и никогда не отнимет тебя у меня. Ни Вика со своими истериками, ни полиция, ни её проклятый родственник. Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Чтобы у тебя было всё, чего я был лишён в детстве.

Я достаю телефон. Первый звонок — юристу. Второй — агенту по подбору персонала. Третий... я смотрю на Машу... третий звонок будет завтра, в лучшую частную клинику, чтобы провести тест на отцовство. Хотя я и так знаю правду. Но для суда нужны официальные доказательства. А ещё мне надо позвонить Майорову и поблагодарить его за помощь.

Маша уже не плакала, а просто смотрела на меня большими, изучающими глазами, в которых ещё стояли слёзы. Я одной рукой осторожно поддерживал её спинку, а другой набирал номер.

Первый звонок — Матвею Сергеевичу, моему адвокату. Трубку взяли почти сразу, несмотря на поздний час. — Матвей, это Максим. Мне нужна срочная консультация и подготовка документов, — сказал я, глядя на дочь. Она потянулась маленькой ручкой к блестящему корпусу телефона. — Ситуация: я установил местонахождение моей несовершеннолетней дочери. Мать, Виктория Одинцова, скрывала ребёнка от меня более года. Сегодня вечером я забрал ребёнка, так как имеются основания полагать, что мать не может обеспечить её безопасность. Оставила одну в квартире ночью. Мне нужно подать на определение места жительства ребёнка со мной и лишить её родительских прав.

Матвей засыпал меня уточняющими вопросами. Я кратко и чётко отвечал, не сводя глаз с Маши. Она устало зевнула, и её головка опустилась мне на грудь. Что-то тёплое ёкнуло внутри и заполнило грудь нежностью.

— Хорошо, Матвей. Жду черновики исков утром, — я положил трубку.

Маша уже начинала дремать. Я медленно, боясь её потревожить, набрал второй номер — в надёжное агентство по подбору персонала. — Алло, Ирина? Максим Одинцов. Мне срочно требуется няня для годовалого ребёнка. С безупречными рекомендациями, опытом и готовностью к проживанию. Лучше из бывших медсестёр. Да, прямо на эту ночь. Деньги не имеют значения.

Пока я говорил, Маша окончательно уснула, её ровное дыхание щекотало мне шею. Я сидел неподвижно, боясь пошевелиться.

Третий звонок был Арсению Майорову. — Арсений, — сказал я тише, когда он взял трубку. — Спасибо. Твой следователь сработал быстро. Я нашёл её. И... я забрал дочь.

В трубке послышался низкий свист. — Серьёзно? Ну ты даёшь, Одинцов. И как она? Я посмотрел на спящее личико, прижавшееся ко мне. — Спит. Всё в порядке. Спасибо ещё раз. Буду должен. — Пустое, — отмахнулся Арсений. — Рад, что помог. Если ещё что-то понадобится — звони.

Я положил телефон на стол рядом с собой. Тишина в доме была теперь не пугающей, а наполненной. Её нарушало лишь тихое, доверчивое дыхание Маши.

Осторожно, с невероятной для меня бережностью, я поднялся с дивана и понёс её наверх, в спальню, которая ждала её уже года два точно. Уложил в кроватку, накрыл одеялом. Она всхлипнула во сне и повернулась на бочок.

Я стоял и смотрел на неё. Этот маленький человек, моя кровь. Украденное время нельзя было вернуть. Но будущее... будущее было теперь моим. Я сделаю её жизнь идеальной. Огражу от всех бурь, от всех неприятностей. И от её матери в первую очередь.

В голове снова всплыло Викино лицо. Искажённое болью.

«Чудовище!» — я никак не мог выкинуть из головы это слово и её взгляд.

В глубине души, под всеми этими холодными расчётами, шевелилось одно-единственное, невыносимое признание, которое я гнал от себя прочь: видя, как она бьётся в истерике, с каким упрямством продолжала биться за дочь, я не чувствовал триумф. Неприятное, мерзкое, липкое чувство вины шевелилось внутри. И мне хотелось, что бы оно навсегда замолчало.

(Вика)

Первая ночь в роли отца обернулась кошмаром. Идиллическая картина со спящей на моей груди дочерью рассыпалась, как только я попытался переложить её в кроватку. Маша проснулась с испуганным плачем, который вскоре перерос в настоящую истерику.

— Ма-ма-а-а! — её крик резал слух и, чего уж греха таить, душу. Я пытался укачать её, носить на руках, напевать что-то бессвязное — всё было бесполезно. Она выгибалась, отталкивалась и надрывно звала мать.

Няня, Анна Петровна, женщина лет пятидесяти с виду опытная, прибыла ближе к полуночи. Но и её магические способности оказались бессильны перед тоской годовалого ребёнка по матери.

— Детка, детка, успокойся, — причитала она, качая Машу на руках. — Сейчас молочка тёплого сделаем.

Но Маша отворачивалась от бутылочки, выплёвывала смесь и снова заходилась в плаче. Её маленькое тело было напряжено, личико залито слезами.

— Может, ванночку попробовать? С ромашкой, — предложила я Анна Петровна. — Успокаивает.

Я, чувствуя себя абсолютно беспомощным, лишь кивнул. Мы наполнили ванночку. Тёплая вода с нежным ароматом ромашки на пару минут увлекла Машу. Она хлопала ладошками по воде, всхлипывая, но уже не так отчаянно. Но стоило мне вынуть её и завернуть в полотенце, как всё началось снова. Теперь мокрый, дрожащий комочек кричал ещё громче.

— Ма-ма! — этот крик стал навязчивым кошмаром. Он звучал в ушах, отдавался в висках.

Анна Петровна снова и снова пыталась её укачать. Я видел, как на лбу у неё проступают капельки пота. Она была профессионалом, но эта задача оказалась ей не по зубам.

Я стоял в дверях детской, сжимая кулаки. Бессилие разъедало изнутри. Я, Максим Одинцов, который мог купить всё что угодно, решить любую проблему деньгами и влиянием, не мог успокоить собственного ребёнка. Не мог дать ей самого простого — чувства безопасности.

Рука непроизвольно потянулась к телефону. Одним нажатием я мог бы вызвать Вику. Услышать её голос. Возможно, он успокоил бы Машу... Но тут же я представил её лицо — искажённое ненавистью, её слова: «Чудовище!» Нет. Я не могу. Не могу позволить себе эту слабость. Не могу признать, что она, та, что украла у меня дочь, сейчас нужна ей больше, чем я.

Но гордость не позволяла. Я развернулся и вышел из комнаты, спустился в кабинет, налил виски. Но даже алкоголь не мог заглушить этот плач, который доносился сверху. Он проникал сквозь стены, сквозь закрытые двери, сквозь все мои барьеры.

Полчаса в кабинете оказались пыткой. Каждый крик Маши отзывался во мне физической болью. Я сидел, сжав бокал, но это не помогало. Глупое, детское упрямство поднималось изнутри: либо эта няня — полная бездарность, либо эта девочка решила проверить мои нервы на прочность. Но я не сдамся. Я никогда не сдаюсь.

Я резко поднялся наверх. В детской Анна Петровна, бледная и измотанная, безуспешно пыталась укачать орущую дочь. — Я сам, — коротко бросил я, забирая Машу из её рук. — Можете идти отдыхать.

Няня, с облегчением и небольшой долей обиды, ретировалась. Мы остались одни. Маша, почувствовав смену «караула», на секунду смолкла, уставившись на меня мокрыми от слёз глазами, а затем залилась с новой силой.

— Ну нет, — сквозь зубы прошипел я. — Так не пойдёт.

Я начал ходить с ней по комнате. Не просто качать, а именно ходить. Большими, размеренными шагами. Потом сел и начал показывать ей разные безделушки со стола — тяжёлые запонки, блестящую ручку. Она на секунду увлекалась, её рыдания переходили в тихие всхлипы, но потом снова вспоминала о своём горе. Я снова вставал и ходил. Это напоминало какой-то изнурительный, бессмысленный ритуал. Моя спина ныла, веки слипались, но я продолжал. Это была битва воли. И я был настроен её выиграть.

К шести утра я почувствовал, что она совсем ослабла. Плач стал тише, больше похож на жалобное хныканье. В голову пришла идея. — Анна Петровна! — позвал я, не выходя из комнаты. — Сварите манной каши. Жидкой.

Пока няня хлопотала на кухне, я продолжал ходить, бормоча что-то бессвязное — о бизнесе, о погоде, о чём угодно, лишь бы звук моего голоса её успокаивал.

Кашу принесли. Маша сначала отворачивалась, сжимала губы. Я проявил несвойственное мне терпение. Не давил. Просто подносил ложку снова и снова, капал ей на губы. И вот, с горем пополам, уставшая и голодная, она сделала первый глоток. Потом второй. Она съела почти половину порции. Не торопясь, с капризами и паузами, но съела.

После еды она стала сонной. Её глазки начали закрываться. Я сел в кресло, не прекращая ритмично покачивать её. Её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. Не тем тревожным сном между приступами плача, а по-настоящему, крепко, разомлев от еды и усталости.

Я боялся пошевелиться. Минут десять просто сидел, слушая её ровное сопение. Потом, двигаясь, как во сне, осторожно поднялся и отнёс её на свою кровать. Положить в её кроватку я не решился — боялся, что она проснётся и всё начнётся сначала. Я прилёг рядом, не раздеваясь, и просто смотрел на неё.

Она спала, прижав кулачок к щеке. Ресницы, ещё влажные от слёз, лежали на её бледной коже. Впервые за эту бесконечную ночь её личико было спокойным.

Я чувствовал себя так, будто меня переехал каток. Вся нервная энергия, всё адреналиновое бешенство ушли, оставив после себя только густую, свинцовую усталость.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию. Оно было таким тихим. И впервые за долгие годы я почувствовал себя не хозяином положения, а всего лишь человеком. Причём очень уставшим человеком.

Вика

Рассвет застал меня за тем же столом. Я не сомкнула глаз, перечитывая и дополняя свой план. Теперь он был не просто списком, а картой боевых действий. И первый выстрел должен был прозвучать громко.

В 09:00 я вошла в кабинет опеки и попечительства. Чиновница средних лет подняла на меня усталые глаза. — Чем могу помочь? — Я хочу написать заявление о противоправном удержании моей годовалой дочи, — я говорила тихо и уверенно, положила на стол копию свидетельства о рождении Маши. — Ребёнка силой забрал мужчина, не указанный здесь в качестве отца. Максим Одинцов. Он не имеет никаких юридических прав на неё. Я опасаюсь за её безопасность и требую немедленного вмешательства.

Чиновница перечитала свидетельство, её лицо стало серьёзнее. Это был уже не бытовой спор, а официальный инцидент. Она взяла бланк и стала записывать мои показания. Я подробно описала всё: его внезапное появление, угрозы, как он вынес плачущую Машу. Я видела, как её лицо хмурится. Механизм был запущен.

К 11 я уже была в прокуратуре. Здесь пришлось прождать в очереди почти полчаса, но я использовала это время, чтобы отточить формулировки, повторяя без одни и те же фразы, чтобы выглядеть такой же уверенной, как и в опеке. — Гражданка, вы понимаете, что это серьёзное обвинение? — Вполне. Я также обвиняю полицию в бездействии. Они отказались квалифицировать это как похищение, — я передала ему распечатку с описанием номеров машин, которые успел запомнить Демид. — Вот данные автомобиля, на котором он скрылся. Прошу провести проверку.

Он кивнул, делая пометки.

Две официальные структуры теперь знали о Максиме. Давление начиналось.

Теперь оставалось начать информационную войну. Вернувшись домой, я сразу взяла телефон. Вместо ток-шоу, нашла номер новостного отдела городского канала. — Алло, я хотела бы сообщить о вопиющем случае. Известный бизнесмен Максим Одинцов вчера вечером силой вынес из квартиры мою годовалую дочь. Он не является её отцом по документам. Полиция бездействует. Это материал для вас? В трубке повисла пауза. Я слышала, как он переспросил имя. — Одинцов? Тот самый, Одинцов Максим Борисович, владелец строительной компании «Мостовой»? — Именно он, — подтвердила я. — У меня есть все документы, подтверждающие мои слова.

На другом конце разговора заинтересовано цокнули.

Мы договорились, что мне перезвонит после совещания.

Теперь оставалось ещё позвонить Арине, и это был самый неприятный звонок.

Он потребовал всей моей выдержки. Я нашла её номер через общих знакомых. Сердце бешено колотилось, когда я услышала её сладкий, надменный голос. — Алло? — Арина, добрый день. Это Вика Одинцова. В трубке повисла тишина.

— Что тебе надо? — спросила она спустя секунд десять. — У нас с Максимом есть общая дочь. Ты наверно уже знаешь. Вчера он силой забрал её у меня. Я просто хотела предупредить тебя, что теперь, видимо, он хочет, чтобы ты воспитывала её вместе меня, — я сделала паузу, позволяя ей осознать информацию. — Или... ты уверена, что готова играть в счастливую семью с ребёнком от другой женщины?

Это было рискованно, ведь она могла запросто ответить «Да». Но почему-то интуиция подсказывала мне, что ребёнку от меня Арина вряд ли захочет быть мамой.

— Ты... Ты врёшь! — голос Арины дрогнул, потеряв свою сладкую надменность. — У Максима нет детей!

Значит, Максим ещё не поставил в известность её. Что ж, так даже лучше.

— Проверь, — холодно парировала я. — Спроси у него сама. Спроси, где он провёл ночь. И с кем.

Я не дала ей опомниться и положила трубку. Моё сердце всё ещё бешено колотилось, но на смену отвращению пришло леденящее удовлетворение. Зёрна сомнения и ревности были посеяны. Теперь в его тылу назревал бунт.

Я обвела взглядом свою пустую квартиру. План выполнялся. Официальные органы, СМИ, личный фронт. Максим ещё не знал, но буря уже собиралась вокруг него. Я не давала ему ни дня передышки.

Мой телефон завибрировал. Незнакомый номер. Новостной канал.

— Виктория? Говорит продюсер новостей. Мы можем встретиться сегодня? Мы можем подъехать к вам или вы можете подъехать к нам в студию? Как вам удобнее?

В груди заворочалось неприятное чувство жалости, которое я тут же отбросила. Вчера меня Одинцов не пожалел, вот и я не буду.

— Лучше приеду сама. Буду через полчаса. Говорите, куда ехать.

Адрес оказался в старом деловом центре. Я поднялась на третий этаж, где меня встретила молодая девушка-ассистент, и проводила в небольшую студию. Помещение было тесным, заставленным камерами и софитами. В центре — два кресла, напротив них оператор и корреспондентка, женщина лет сорока с пронзительным взглядом.

— Виктория? Я Елена, ведущая программы «Городские истории», — представилась она, жестом предлагая занять кресло. — Вы не против, если мы запишем наш разговор?

— Не против, — ответила я, опускаясь в кресло.

Ладони были влажными, но голова — ясной.

Пока оператор настраивал камеру, Елена бегло просматривала мои документы. Её лицо оставалось невозмутимым.

— Итак, Виктория, — начала она, когда красная лампочка на камере зажглась. — Вы утверждаете, что известный бизнесмен Максим Одинцов похитил вашу дочь. Расскажите, как это произошло.

(Максим)

— Гражданин Одинцов. Мы из органов опеки и попечительства. Поступило заявление о незаконном удержании несовершеннолетней. На основании этого заявления и отсутствия у вас юридически установленного отцовства, мы обязаны забрать у вас ребёнка и передать матери по месту её жительства. Вам же советую сосредоточиться на юридическом установлении отцовства.

Слово «приют» прозвучало как пощёчина. В ушах зазвенело. Я видел, как они смотрят на меня — эти две женщины с каменными лицами. Они были всего лишь винтиками в системе, но сейчас они олицетворяли всё то бессилие, которое я испытывал.

— Послушайте, — я попытался говорить спокойно, хотя внутри всё закипало. — Это моя дочь. Тест ДНК уже сделан, результат будет уже завтра. Она только начала ко мне привыкать. Вырвать её из дома сейчас — это травма для ребёнка.

Старшая женщина, её бейджик гласил «Ковалёва И.П.», покачала головой. — Наши действия регламентированы. Пока отцовство не установлено в судебном порядке, ребёнок находится в ситуации, потенциально опасной для его жизни и здоровья. Мы не можем оставить его здесь.

В этот момент я услышал шум подъезжающих машин. Я обернулся. К воротам подъехали два полицейских автомобиля. И, словно стервятники на запах крови, за ними подкатил микроавтобус с логотипом телекомпании. Журналисты. Вика позаботилась и о зрителях.

Всё стало происходить с калейдоскопической быстротой. Полицейские, формальные и непреклонные, присоединились к женщинам из опеки. Журналисты с камерами наперевес толпились за оградой, их объективы были направлены на меня. Я был в ловушке. Любое моё резкое движение, любая попытка предложить деньги — и это станет достоянием общественности, окончательно похоронив мою репутацию. Вика поставила меня в такие рамки, где сила и деньги были бессильны.

Я стоял, сжав кулаки, чувствуя, как гнев и отчаяние рвут меня изнутри. Я мог бы снести с ног этих стражей порядка, мог бы заплатить этим чиновникам сумму с шестью нулями, лишь бы они оставили малышку мне... но я ничего не мог сделать. Камеры фиксировали каждый мой дёрнувшийся мускул, каждое слово, сказанное против них, могло обернуться против меня.

Мои ноги были ватными. Анна Петровна стояла в гостиной, бледная как полотно, прижимая к себе Машу. Девочка, почувствовав напряжение, начала хныкать.

— Передайте её мне, — сказал я няне, голос дрожал.

Я взял дочь на руки. Она была такой тёплой и мягкой. Она посмотрела на меня своими большими, испуганными глазами и тихо позвала: — Па-па?

Я окаменел. Она только начала говорить это слово. Это было что-то волшебное, невозможное. Услышать от неё «папа». Глаза зажгло. Я прижимал её к себе и едва сдерживал слёзы от мысли, что её сейчас заберут.

— Всё будет хорошо, малышка, — прошептал я, прижимая её к себе. — Папа всё исправит.

Но я ничего не мог исправить прямо сейчас.

В дверь снова раздался стук, я открыл

Женщина по фамилии Ковалёва осторожно взяла Машу у меня из рук. Она, оказавшись в объятиях незнакомого человека, залилась громким, испуганным плачем.

— Ма-ма! Па-па! — её крик резал мне душу.

Маша плакала, сердце болезеннно сжималось. Ей итак было сложно без мамы, теперь она стала только привыкать ко мне и опять эти уроды вмешиваются. Ещё и толпа стоит с мигалками. Ей же страшно, неужели они этого не понимают?

— Пожалуйста, — попросил я. — Не пугайте её.

Я не мог дышать. Ненавидел себя за беспомощность, ненавидел Вику за то, что она снова забрала у меня дочь. Я стоял и смотрел, как чужая женщина уносит мою дочь, мой смысл, моё пробудившееся сердце. Плач Маши становился всё тише, удаляясь, пока не слился с шумом машин. Я до последнего провожал глазами её маленькую чёрную головку, пока она не исчезла за дверью машины.

Потом хлопнула дверь. Воцарилась тишина. Оглушительная, давящая тишина. Я повернулся и медленно вошёл в дом.

Я остался один посреди огромной, роскошной гостиной. В доме, который купил для большой семьи. В доме, который снова стал пустым. Не было ни плача, ни смеха, ни топота маленьких ножек. Только гулкая пустота.

Я прошёл в гостиную, опустился на диван. Всё тело вдруг стало ватным.

Я вспомнил, как она смеялась сегодня утром, когда я корчил ей рожицы. Как она упрямо отворачивалась от манной каши. Как её тёплая щека прижималась к моему плечу, когда она засыпала. Она была капризной, вредной, неудобной. И она стала всем для меня.

Я хотел дать ей всё самое лучшее, хотел, чтобы она никогда не знала, что такое быть несчастной. Я хотел подарить ей весь мир.

Из моей груди вырвался стон, не имевший ничего общего с человеческой речью. Я обхватил голову руками и опёрся локтями на колени. Так и просидел до глубокой ночи. Мозг отказывался соображать. Во мне бушевала ярость.

Я хотел крушить всё вокруг, хотел найти Вику и... И что?

Я ведь сам забрал ребёнка силой. Я стал в её глазах и в глазах закона монстром.

Ярость сменилась леденящим осознанием. Я сам загнал себя в эту ловушку. Своим высокомерием. Своей уверенностью, что всё могу купить и всё контролировать. Своим решением действовать с позиции силы, не думая о последствиях для хрупкой психики годовалого ребёнка.

«Па-па...»

Её голосок снова прозвучал в памяти, и по спине пробежала дрожь.

«Я должен всё исправить».

Это мысль раз за разом вспыхивала перед глазами.

Но я пока не знал, как это сделать.

(Виктория)

Тишина в квартире висела в воздухе тяжёлым полотном. Я к ней не привыкла. Каждая клетка моего тела помнила вес дочери на руках, и теперь её отсутствие было физической болью.

Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте. Включила телевизор — там говорили о нём, о «похитителе», о Максиме Одинцове, показали моё лицо. Я выключила. От этих новостей становилось только хуже. Это была победа, но на вкус она была с чувством дискомфорта и неловкости.

Я пыталась отвлечь себя книгой, просмотром рилсов, но мои мысли тут же улетали к МАшеньке, к Одинцову. Это были две самых сложных ночи. Я почти не спала. Отключалась ненадолго, но просыпалась от тишины, прислушивалась к дыханию дочери и просыпалась окончательно, вспоминая, что её нет в кроватке.

Неожиданно в дверь постучали. Тихо, отчётливо. Сердце подпрыгнуло вверх, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Максим. Это мысль была первым инстинктивным порывом.

Сжав кулаки, я подошла к двери и заглянула в глазок. И обомлела.

За дверью стояла та самая женщина из опеки, а на её руках, вся в слезах, с заплаканным личиком и растрёпанными чёрными волосиками, сидела моя Машенька.

Я резко распахнула дверь. Всё внутри упало вниз, когда я увидела её испуганные, полные слёз глаза.

— Ма-ма! — её тоненький, надрывный всхлип пронзил тишину подъезда.

Всё остальное перестало существовать. Я не видела и не слышала женщину. Я просто выхватила свою дочь из её рук, прижала к себе так сильно, как только могла. Закрыла глаза, пытаясь тёплом собственного тела согреть дрожащий комочек. Хотелось защитить её от всех, спрятать и никому не показывать.

— Моя девочка, моя хорошая, мама здесь, здесь... — я бормотала, покрывая её лицо, голову, влажные от слёз щёчки бесконечными поцелуями. Я целовала её в лобик, в закрытые веки, в макушку, вдыхая её родной, детский запах, смешанный теперь с запахом чужого одеколона и автомобиля.

Маша впилась в меня пальчиками, вцепилась в мой свитер с такой силой, будто боялась, что её снова оторвут. Её маленькое тельце судорожно вздрагивало, она всхлипывала, прижимаясь щекой к моей груди, и потихоньку, очень медленно, её плач начал стихать, сменяясь тихими, прерывистыми всхлипами. Она затихала, чувствуя меня, моё сердцебиение, моё дыхание.

Я стояла в дверном проёме, качая её на руках, и только сейчас заметила женщину из опеки. Она ждала, и в её глазах, обычно таких строгих, блестели слёзы. Она смотрела на нас, и на её лице было что-то похожее на умиление и грусть одновременно.

— Простите, что прерываю, — она тихо прокашлялась, когда Маша наконец совсем затихла, уткнувшись носом мне в шею. — Я рада, что ребёнок с мамой.

Я кивнула, не в силах ответить сейчас хоть что-то вразумительное, просто прижимала к себе дочь, дрожь в теле понемногу затихала.

— Но должна вас предупредить, — её голос снова стал деловым, хотя и мягким. — Ваша семья теперь у нас на особом контроле. Мы будем проверять условия, в которых живёт девочка. Ей должен быть обеспечен должный уход.

Я снова кивнула: «Всё что угодно, лишь бы не забрали. Лишь бы оставили».

— И, Виктория... — женщина понизила голос, сделав шаг ближе. — Судя по тому, как вёл себя отец, как он был... одержим, я бы на вашем месте серьёзно задумалась о жилье. Съёмная квартира — это аргумент не в вашу пользу в суде. Если у вас есть возможность... купить хоть однокомнатную, но свою... Сделайте это. Иначе, если он решит бороться за опеку, вы окажетесь в очень уязвимом положении. Без постоянного места жительства шансы резко падают.

Я понимала её. Понимала, что сильно рискую. Страх, холодный и липкий, снова сжал мне горло. Я только что вернула её и не могла снова её потерять. Не могла.

— Я поняла, — выдохнула я. — Спасибо вам. Я... я всё сделаю. Всё, что нужно.

Она кивнула, бросила последний тёплый взгляд на притихшую Машу.

— Полиция сдерживает журналистов внизу. Но они ведь не отстанут. ДВерь лучше никому не открывайте, и съезжайте поскорее. Только не забудьте меня уведомить. Вот мои контакты, — она протянула визитку, погладила Машу по ручке, грустно улыбаясь ей. Попрощалась и вышла.

Я закрыла дверь и, наконец, позволила себе расслабиться. Я медленно на ватных ногах дошла до кровати, опустилась и легла на бок, прижимая дочь к себе.

Маша подняла ко мне своё заплаканное личико, потрогала мою щёку влажной ладошкой и прошептала: — Мама...

— Я здесь, солнышко, — прошептала я в ответ, прижимая её к себе. — Мама здесь. И больше тебя не отпустит и не отдаст.

Прошло наверно полчаса, Маша уснула. Немного вздрагивая во сне, но пальчики всё так же сжимали мою кофту. Даже во сне она не могла разжать руки. Я осторожно выскользнула из кофты и оставила её рядом, подложила под щёчки. Мне не хотелось от неё отходить, не хотелось вообще выпускать из своих рук, но я понимала, что сейчас не время успокаиваться.

Ковалёва, женщина из опеки, была права — Максим сейчас спустит на меня всех собак, и даже журналисты и полиция не помогут. Поэтому мне надо было сделать, как и сказала она — предоставить Маше лучший уход.

Купить квартиру я могла бы, но не в новостройке, а какую-нибудь во вторичке. Деньги ещё остались после развода, я их особо не тратила.

И всё же мне надо было придумать, как и на что жить? Как купить квартиру и остаться на плаву?

Выход был только один, я должна была вытребовать свои деньги у дяди. Те, которые он присвоил после смерти моих родителей. Встреча с тётей Ирой мне была необходима, слишком долго я ждала этого момента.

Сердце заколотилось чаще, когда я взяла телефон. Звонок тёте Ире был самым правильным шагом сейчас. Да и другого выхода я не видела. Не было у меня.

Трубку взяли не сразу. Я уже собиралась положить трубку, услышав пятый громкий гудок, как на том конце, наконец, сняли. — Алло? — голос тёти Иры прозвучал приглушённо и настороженно, будто она говорила, прикрыв рот рукой. — Тётя Ира, это Вика. В трубке повисла тяжёлая пауза. Я почти физически ощутила, как по ту сторону провода нарастает напряжение. — Нам нужно встретиться, — сказала я, стараясь говорить как можно твёрже. Интуиция подсказывала, что просьбы и мольбы вряд ли сработают, а вот уверенный тон сработает лучше. — Я... я не знаю, Виктория, — она замялась, и в её голосе послышался знакомая неуверенность и страх. — Сейчас не самое подходящее время. Николай... — Это единственное время, — я прервала её. — Иначе вы упустите последний шанс стать свободной.

Я снова сделала паузу, давая ей осознать это. Потом чётко произнесла: — Кафе «У озера», на выезде из города. Через два часа.

— Через час, — после паузы ответила она. — Николай сегодня у друга в гостях, могу приехать ненадолго.

— Хорошо. Договорились. Я буду ждать.

Тяжёлый, сдавленный вздох просигнализировал о её капитуляции. Потом тихий щелчок. Я опустила телефон, ладони были влажными. Итак, уговорить её получилось, теперь самое главное было продолжать играть роль уверенной женщины, которое точно знает, что дальше делать.

Собралась я быстро. Аккуратно, чтобы не разбудить, переложила Машу в слинг-переноску. Её тёплое, расслабленное тельце прижалось к моей груди, и это придавало сил. Я не решалась оставить её снова одну с няней.

Я накинула тёмное, неброское пальто с капюшоном, натянула его поглубже на лоб. Я выскользнула из подъезда вслед за соседом, который очень удачно прикрыл нас собой, чтобы избежать назойливых вопросов журналистов, которые, как я и предполагала, всё ещё дежурили у парадного входа, надеясь на продолжение скандала.

Кафе «У озера» встретило нас гулкой пустотой. Запах старого кофе и влажной ветоши. Я выбрала столик в самом дальнем углу, с хорошим обзором на оба выхода. Устроила переноску с дочерью на диване рядом с собой. Маша посапывала, её пухлые щёчки розовели от тепла.

Тётя Ира пришла с опозданием в десять минут. Она была всё той же — маленькой, серой мышкой, которая постоянно оглядывалась. Увидев меня, она нерешительно пересекла зал и уже собиралась опуститься на стул, как вдруг её взгляд упал на переноску. На тёмные ресницы Маши, лежащие на щёчках, на её сжатые в крошечные кулачки пальцы.

Тётя Ира замерла. Буквально остолбенела. Её лицо, обычно застывшее в маске вечной усталости, исказилось быстро сменяющейся гаммой чувств: изумление, растерянность, умиление. — У тебя... ребёнок? — её шёпот был таким тихим, что я скорее прочитала его по губам.

Я не стала ничего отрицать. Не видела смысла. — Да. Дочь. Маша. А что? — я специально сделала своё лицо невозмутимым, наблюдая за её реакцией.

Она резко, почти судорожно, отвела взгляд, замотала головой. — Нет, ничего... Ничего... — она прогладила ладонью скатерть, пытаясь взять себя в руки. — О чём ты хотела поговорить?

Я вздохнула поглубже и, наконец, задала вопрос, который уже много месяцев сверлил мне душу. — Что вы знаете о смерти моих родителей?

Она вся сжалась, отпрянув назад, глаза стали огромными, почти безумными. — Зачем ты об этом спрашиваешь? — её голос сорвался. — Мы же не для этого встретились!

— Если вы не поможете мне, то и я не смогу помочь вам, — парировала я, глядя на неё не моргая. Мои слова повисли в воздухе неоспоримым ультиматумом.

Тётя Ира резко встала. Её стул с противным скрежетом отъехал назад. — Зря я согласилась... Зря! Это безумие!

Моя рука легла поверх её ледяной, дрожащей руки, прижимая её к столу. — А вам не надоело? — прошептала я, наклоняясь к ней ближе. — Постоянно жить в страхе? Каждый день пресмыкаться перед ним, как рабыня? Дрожать от каждого его шага? Если вы мне поможете, я сделаю всё, чтобы помочь вам освободиться от него. Навсегда. Но чтобы это сделать, я должна знать правду. Всю правду.

— Ты не знаешь его так, как я! — её шёпот стал хриплым, полным давней, выстраданной ненависти и ужаса. — Ты даже не представляешь, на что он способен! Да, он потерял часть власти, но связи... его связи повсюду! Он как... как ядовитый паук, который сидит в центре своей паутины. Ты тронешь одну ниточку, а он уже знает и плетёт новую, чтобы опутать и задушить тебя!

— Так может, нам тоже объединиться и сплести свою паутину против него? — не отступала я, вкладывая в голос всю свою веру. — Иначе это никогда не кончится. Ни для вас, ни для меня. Помогите мне... пожалуйста. Я и так знаю, что дядя убил моих родителей. Но я хочу знать подробности. Как? Почему? И где деньги моего отца? Всё, что он у меня украл.

Тётя Ира замерла. Борьба внутри неё была почти осязаемой. Страх перед мужем боролся с годами накопленного унижения и отчаянной жаждой свободы. Она медленно, будто каждое движение давалось ей с невероятным усилием, опустилась обратно на стул. Её взгляд ушёл в мутное окно, за которым темнело осеннее серое небо. Она смотрела в пустоту, взвешивая все «за» и «против».

Я сделала свою последнюю, решающую ставку. Деньги — единственный язык, который все понимали. — Послушайте, тётя Ира. Если я верну своё наследство, деньги моего отца, то готова отдать вам тридцать процентов. Тридцать процентов от всего. У вас тогда будут средства. Реальные средства, чтобы сбежать. Начать новую жизнь где-то далеко, где он никогда вас не найдёт. Вы же понимаете, что это ваш единственный шанс?

Она медленно перевела на меня взгляд. Исчезла паника, испарился страх. В её глазах, впервые за весь разговор, появился холодный, острый, хищный блеск. Блеск расчёта. — Сорок, — тихо, но с железной, не терпящей возражений интонацией, сказала она. — Сорок процентов. И я расскажу тебе всё, что знаю.

— Сорок. Договорились.

Она глубоко вздохнула, обвела взглядом пустое кафе и начала говорить.

Она глубоко вздохнула, обвела взглядом пустое кафе и начала говорить. Её голос стал монотонным, будто она зачитывала заученный, страшный текст.

— Коля всегда завидовал твоему отцу, — прошептала Ира, глядя в свою нетронутую чашку кофе. — Всегда. Твоему отцу всё давалось легко: учёба, бизнес, любовь твоей матери. А Коля пробивался с боем, был грубее, жёстче. И ненавидел брата за эту лёгкость.

Я слушала, не дыша, казалось, само время замерло в этом старом кафе.

— Твой отец как раз открывал новое направление, вкладывал все средства. Дело было рискованное, но перспективное. Коля предлагал себя в партнёры, но Сергей отказался. Сказал, что не хочет смешивать семью и бизнес. Наверно это и стало последней каплей.

Ира замолчала, её пальцы, сцепленные в замок, побелели. — Речь шла о «зелёной» энергетике, — выдохнула она. — Сергей выкупил права на разработку компактных ветрогенераторов для частных домов. Его команда создала уникальные, почти бесшумные турбины, которые могли работать даже при слабом ветре. Он называл это «энергией будущего, доступной уже сегодня».

Она обвела взглядом пустое кафе, будто боясь, что сами стены подслушивают.

— Это был грандиозный проект. Он заложил всё — фабрику, унаследованную от отца, даже свой дом — чтобы построить опытное производство. Рынок был огромен, инвесторы уже кружились, но... требовались колоссальные вливания на последнем этапе. Николай видел в этом свой шанс. Он предлагал помощь, но взамен требовал контрольный пакет акций и пост генерального директора. Он хотел прибрать всё к своим рукам, стать «отцом» этого успеха.

— А папа? — тихо спросила я.

— Твой отец сказал, что это его ребёнок, его мечта. И что он не отдаст её на растерзание «акулам вроде тебя, Коля». Он сказал, что Николай загубит всё своей жадностью и тяжёлой рукой. Он верил, что сможет вытянуть проект сам, найдёт честных инвесторов... Он уже вёл переговоры с одним немецким концерном. Встреча была назначена как раз на тот день... и видимо у них всё получилось, но доехать до дома они не смогли.

Вот оно. Всё сошлось в одной точке. Не просто бизнес. Мечта, в которую отец вложил всю душу и все ресурсы. И зависть брата, которого он назвал «акулой» и не пустил в свою мечту.

— Авария... это не было аварией, — голос Иры стал ещё тише. — Николай подсуетился. Он подослал своего человека... прислал механика... Не знаю, что мог сделать этот механик...Не разбираюсь в машинах, но факт остаётся фактом. Машина не вернулась. Они разбились. Версия была — потеря управления.

Во рту у меня стало сухо и горько. Я всегда подозревала, но слышать это вслух... Видеть, как её губы выговаривают эти чудовищные слова... Это было совсем другое. Холодная волна ненависти подкатила к горлу.

— Они погибли сразу, — голос Иры дрогнул. — А потом... потом началось самое страшное. Николай прибрал к рукам все активы брата. Но не всё. Было завещание.

Моё сердце замерло. Я инстинктивно бросила взгляд на Машу и накрыла её своей рукой, будто пытаясь защитить её от этого старого зла.

— Твой отец был умным человеком, — в голосе Иры прозвучало уважение. — Он не доверял Николаю. Написал завещание заранее. Может, уже подозревал его. Не знаю...В завещании он оставил тебе всё. Но с одним условием.

Она подняла на меня взгляд.

— Ты должна была достичь двадцати двух лет... и родить ребёнка. Только при выполнении этих двух условий ты получала полный доступ к наследству. До этого всё управлялось доверительным управляющим, подконтрольным Николаю. Он не мог просто так всё забрать, но он мог этим управлять, пуская деньги в оборот и получая свою долю. Он ждал. Ждал, когда ты повзрослеешь и... выполнишь второе условие.

Всё внутри меня перевернулось. Пазл сложился. Внезапно, с оглушительной ясностью.

Вот почему он так настаивал, чтобы я вышла замуж. Вот почему он буквально продал меня Максиму, настояв на этом браке. Вот почему был одержим наследником. Ему был нужен не просто выгодный союз. И ребёнок ему нужен был лишь как ключ к миллионам моего отца. Ключ к тому самому проекту «зелёной энергии», который теперь, спустя годы, стал трендом и мог стоить целое состояние.

— Он хотел получить контроль над деньгами и недостроенным заводом, — тихо проговорила я, больше для себя. — А для этого мне нужно было родить. И он решил это устроить, выдав меня замуж за богатого и влиятельного человека, который, по его мнению, мог бы на меня «повлиять» и помочь отжать наследство.

Ира кивнула, её лицо исказилось гримасой сожаления. — Он считал тебя слабой. Думал, что, выдав замуж, он сможет через тебя или через твоего мужа контролировать наследство, когда ты его получишь. Он даже не предполагал, что ты сбежишь от мужа. И уж тем более... — её взгляд снова упал на Машу, —...что ты родишь ребёнка в разводе.

Да. Вот это был настоящий крах всех планов моего дяди. Я не только сбежала. Я родила дочь от человека, которого он не смог контролировать. От человека, который был сильнее его.

Теперь я понимала всё. Его ярость, когда я ушла от Максима. Его попытки найти меня. Это была не забота. Это была паника. Он терял свой главный куш. И сейчас, узнав о Маше, он наверняка попытается вернуть меня.

Но теперь и я могла предъявить права на своё наследство. На недостроенный завод, на патенты, на деньги, которые все эти годы текли в его карман.

Я посмотрела на спящую дочь. Моя маленькая девочка, самим своим существованием, стала не только смыслом моей жизни, но и оружием против человека, разрушившего её.

Я перевела дух, пытаясь осмыслить услышанное. Завещание. Условия. Вся моя жизнь, мои несчастья — всего лишь часть грязной игры моего дяди за деньги и власть. Но теперь я знала и должна была его вернуть своё.

— Тётя Ира, — начала я, глядя прямо на неё. — Вы сказали, про завещание. Мне нужен оригинал. Вы сможете его достать? И мне нужны доказательства. Всё, что у вас есть. Любые записи, разговоры, финансовые документы — всё, что связывает Николая с... с той аварией и с незаконным присвоением активов.

Она замотала головой, в её глазах снова появился страх. — Вика, ты не понимаешь! Он уничтожит меня! У него везде связи, в полиции, в суде...

— Он уничтожит вас в любом случае! — резко прервала я, понизив голос до шепота, но вложив в него всю свою ярость. — Рано или поздно вы ему станете не нужны. Или неудобны. Как стала неудобны мои родители. Вы думаете, он позволит вам тихо уйти? Думаете, разведётся по всем правилам? Нет. Он поступит с вами так же, как поступил с ними. Он выкинет вас на улицу без всего. Вы ведь и сами это знаете.

Она сглотнула, её взгляд стал снова затравленным.

— Я не могу пойти против него в одиночку, — прошептала она.

— Вы и не будете в одиночку, — уверенно ответила я. — Теперь есть я. И у меня есть то, чего он так боится — законное право на наследство и дочь, которая это право подтверждает. Но мне нужна ваша помощь. Вы были рядом с ним все эти годы. Вы знаете, где у него «скелеты в шкафу». Вы знаете, куда он прячет важные бумаги, пароли от компьютеров, где его «чёрная» бухгалтерия.

Я сделала паузу, давая ей это осознать.

— Вот что вам нужно сделать. Первое: узнать, у какого нотариуса хранится оригинал завещания. Второе: найти и сфотографировать любые документы, которые доказывают, что он управлял активами моего отца все эти годы и прислать их мне. Любые переводы, отчёты, договоры. Всё, что подтверждает его фактический контроль над моим наследством. Третье... — я посмотрела на неё с предельной серьёзностью, —...вспомнить всё, что связано с тем днём. Имя того механика. Любую его случайную фразу, намёк. Всё, что может стать зацепкой.

— Это невозможно... — простонала она.

— Это возможно, — возразила я. — Вы боялись его все эти годы. Теперь бойтесь за себя. За свою будущую свободу. Вы хотите всю оставшуюся жизнь провести в этом аду? Или вы хотите получить свои сорок процентов и исчезнуть, чтобы он никогда вас не нашёл?

В её глазах снова вспыхнул тот самый хищный огонёк. Страх перед мужем боролся с жадностью и жаждой освобождения.

— Хорошо, — она кивнула. — Я попробую, но ничего не обещаю. И если он что-то заподозрит...

— Он ничего не заподозрит, если вы будете осторожны, — сказала я. — Вы всегда были для него тенью. Он вам доверяет. Используйте это. Вы знаете его распорядок, его привычки. Ищите, когда его нет дома. Фотографируйте на телефон. Скидывайте мне и удаляйте у себя, чтобы дядя ничего не увидел.

Я достала из сумки простой, купленный утром телефон-«раскладушку» и протянула ей. — Возьмите. Это наш канал связи. Никаких звонков на ваш основной номер. Только СМС с этого телефона на этот. Пишите, если что-то срочное или если найдёте что-то важное. Мы встретимся здесь же, в это же время, через неделю.

Она взяла телефон дрожащими пальцами, словно это была граната. — А что ты будешь делать? — спросила она.

— Я найду адвоката. Хорошего адвоката. И начну готовить документы. Как только вы достанете информацию о нотариусе и хоть какие-то доказательства его управления активами, я подам иск о признании права собственности на наследство и о признании Николая недобросовестным управляющим. А потом... потом мы предъявим ему всё.

Мы молча разошлись, каждый в свою сторону.

Я вышла из кафе. Каждая клеточка тела была напряжена, каждый нерв звенел. Но вместе со страхом была и странная, холодная ясность. Наконец-то я знала, что делать дальше.

Дорога домой промелькнула в тумане. Я прижимала к себе переноску с Машей, мыслено составляя список дел. Адвокат. Нужен был не просто юрист, а питбуль в дорогом костюме, который не испугается Николая Витальевича и его связей. Деньги на него пока ещё были. Остатки от той жизни с Максимом, которые я так бережно хранила на чёрный день. Похоже, этот день настал. Придётся выделить от тех денег, что я хотела вложить в покупку квартиры.

Такси остановилось у моего подъезда. Я расплатилась, вышла и, прижимая к груди переноска, направилась к двери. Воздух был холодным и влажным, снег, который выпал, уже растаял, перед подъездом горел тусклый фонарь, отбрасывая длинные, искажённые тени.

И вдруг... я почувствовала это. Острое, животное чувство — на меня смотрят. Спина заныла под тяжёлым, незримым взглядом. Кто-то стоял в глубине двора, в сгустке темноты между фонарями.

Я резко обернулась, сердце заколотилось где-то в горле.

Из тени вышел он. Максим. Он стоял неподвижно, руки в карманах дорогого пальто, его лицо было скрыто в полумраке, но я чувствовала его взгляд. Он был здесь. Ждал.

Панический страх ударил в виски. Маша. Единственная мысль, дикая и всепоглощающая. Он пришёл забрать её. Снова.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванула назад, заслоняя собой переноску. Левой рукой я резко убрала её за свою спину, подальше от него. Правая рука сама полезла в карман. Не думая, на автомате, я выхватила оттуда ключ. Длинный, стальной, с острыми зубцами. Я зажала его в кулаке, выставив остриё вперёд, как заточку, как нож.

— Только посмей, — прохрипела я. — Только посмей подойти к моему ребёнку. Я тебя убью. Клянусь, я тебя убью.

Он не двигался. Не сделал ни шага вперёд. Он просто смотрел на меня. На ключ в моей дрожащей руке.

Мы стояли так несколько секунд, замершие в немом поединке. Два врага, разделённые несколькими метрами асфальта и пропастью предательства и боли.

И первым нарушил тишину он. Не словом. Он медленно, очень медленно, показывая ладони, как бы демонстрируя, что они пусты, поднял их на уровень груди.

— Вика, успокойся. Я просто хочу поговорить.

Я не отвечала. Дыхание перехватывало, ключ впивался в ладонь. «Поговорить». После всего, что он сделал. После того как вырвал её из кроватки, после ночи ужаса, после войны в СМИ. Он пришёл «поговорить».

— Убирайся, — выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. — Убирайся, пока я не позвонила в полицию. Или не вонзила тебе это в горло.

Он не ушёл. Его руки все также были на виду, но в его позе читалась не просто осторожность, а какая-то новая, непривычная усталость.

— Я не заберу её, — сказал он тихо. Слишком тихо для Максима Одинцова. В его голосе не было привычной стали, только тяжесть. — Я... понял. Это была ошибка.

Во мне всё сжалось от страха и недоверия. Я фыркнула, короткий, нервный, почти истеричный смешок.

— Как ты быстро переобуваешься. Вчера — чудовище, сегодня — кающийся грешник. Что тебе надо, Одинцов? — я вложила в его фамилию всю накопившуюся горечь. — Какую очередную подлость ты решил провернуть? Думаешь, я поверю в это внезапное прозрение?

Он сделал крошечный шаг вперёд, и я тут же отпрянула, натыкаясь спиной на холодную стену подъезда. Ключ взметнулся вверх, нацеливаясь в него.

— Стоять! — прошипела я. — Не подходи!

Он замер. В свете уличного фонаря я, наконец, разглядела его лицо. Нет, раскаяния на нём не было. Только непроницаемая маска, сквозь которую невозможно было понять, что он задумал.

— Да я сорвался. Признаю. Но и ты была не права, когда скрыла от меня моего ребёнка. Я вспылил. Своим бегством и новым появлением ты выбила меня из колеи. Я ещё никогда не был так растерян.

Говорил ли он искренне? Возможно. Но я ещё не забыла тот холодный взгляд, с которым он безразлично отобрал у меня Машу и уехал. Поверить, простить? Нет. Это было выше моих сил.

— Даже если ты встанешь на колени я не прощу, — как есть ответила свою правду, то что я чувствовала к нему.

Не поверю и не прощу.

— А ты не думала, что я мог бы и не отдавать дочь? — продолжал говорить Максим. — НИ камеры, ни опека для меня не были проблемой. Я мог просто не выйти к ним. И не отдавать тебе дочь. Разве ты забыла, что в нашем мире деньги решают всё?

— То есть ты хочешь сказать, что я тебя ещё и благодарить должна за твоё благородство и щедрость души? — я фыркнула от негодования. — Просто признай, Одинцов, что ты просто не захотел портить свою репутацию. Вот и всё. Ни о каком благородстве речь даже не идёт. Иначе ты бы никогда не женился на мне и не выполнял приказы моего дяди.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня не было выбора.

— Выбор есть всегда.

— Выбор? — его голос внезапно стал резким, в нём снова появилось знакомое упёртость. — Выбор между тобой и разорением? Он поставил меня перед фактом, Вика. Или я женюсь на тебе и получаю его поддержку, или он уничтожает мой бизнес. А тех, кто мешает ему, он... убирает. Ты же сама знаешь, на что он способен.

Да я знала своего дядю, даже лучше, чем кто-то ещё. Логика того мира, в котором они с дядей существовали, была безжалостной. Мир сделок, угроз и власти. И часть меня, та, что помнила холодные, расчётливые взгляды за столом переговоров, понимала — он не лжёт. Но другая часть, израненная и преданная, кричала от ярости.

— И что? — ответила я холодно. — Ты теперь хочешь, чтобы я тебя пожалела? Бедный, несчастный Максим, его втянули в грязные игры и заставили жениться? Ты мог сказать «нет»! Ты мог не насиловать меня! Но ты предпочёл стать его пешкой. Его рукой, которая должна была меня контролировать. Ты думал, я кукла? Безмозглое существо, которое будет послушно делать то, что ей скажут?

Я выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Ключ всё так же был зажат в руке, словно настоящий меч.

— Ты не пешка, Максим. Ты — такой же хищник, как и он. Ты просто недооценил добычу. Не думал, что тихая, запуганная Вика сможет сбежать. А когда сбежала — решил, что сможешь вернуть силой. Как вещь. Как игрушку, которая имеет наглость существовать отдельно от тебя. И знаешь, что самое мерзкое? Что сейчас, глядя на тебя, я не знаю, что страшнее — твоя ярость или вот эта... эта новая маска. Эта попытка найти оправдание. Решил, что сила не сработала, теперь пытаешься сыграть в раскаяние? Не выйдет. Я тебя не прощу.

Я видела, как сжимаются его челюсти, как ходят желваки. В его глазах вспыхнула злость, такая же, как и в тот день, когда он забрал Машу. Но она тут же погасла, будто кто изнутри потушил её.

— Я не прошу жалости, — его голос стал глухим. — И я не играю. Я просто хочу мира, хочу видеть свою дочь. А твоего дядю я уже наказал и отомстил и за тебя, и за себя. Как я тебе и обещал.

Какое-то мгновение мой мозг отказывался воспринимать его слова. Потом память выдала обрывок воспоминания. Тёмная комната. Его голос, тихий и жёсткий, ещё до моего побега: «Он заплатит за каждую твою слезу. Я обещаю». Тогда мне казалось, это просто пустые слова, чтобы успокоить, очередная ложь в череде лжи.

А теперь... Теперь он говорил это с леденящей душу уверенностью.

— Что... что ты сделал? — вырвалось у меня шёпотом.

Он смотрел на меня, и на его лице не было ни злорадства, ни торжества. Лишь всё та же пустота.

— То, что должен был сделать давно. Он больше не тронет тебя. И не тронет Машу. Его империя рухнула. Активы арестованы. У него остался лишь долги и... осознание того, что он проиграл.

Во рту пересохло. Я представила дядю. Его надменное, самодовольное лицо. Его железную хватку.

Неужели это правда?

Но...у него осталось моё наследство.

— Ты слишком плохо знаешь его. У него всегда есть запасной выход. Может, ты его и лишил части денег, но я уверена, что он просто сделал вид. Как паук, выжидает время. И теперь из-за тебя прилетит отдача и мне, и Маше.

— Вика, давай зайдём и спокойно поговорим. Ты расскажешь мне всё о нём, и мы решим. Я не хочу, чтобы вам что-то угрожало.

Мне хотелось послать его и больше никогда не видеть. Хотелось вышвырнуть из своей жизни, но он, Одинцов, словно бумеранг возвращался снова и снова. А ввиду новых обстоятельств мне нужен был союзник. Холодный рассудок, заглушая внутреннюю истерику, настойчиво требовал рациональных поступков.

Я тяжело вздохнула, сжала челюсть, и всё же заставила себя произнести ненавистные слова.

— Хорошо. Зайдём. Но не дай бог, Одинцов, ты попытаешься меня снова обмануть...ты навсегда превратишься для меня в полное г*вно.

Повернувшись спиной, чтобы не видеть его лица, я резко потянула на себя дверь подъезда. Она отворилась, впуская нас в темноту. Я не смотрела, идёт ли он за мной, но слышала его тяжёлые, размеренные шаги. Каждый звук отдавался в висках.

Мы молча поднялись на мой этаж. Я снова достала ключ — теперь уже по назначению. Рука всё ещё дрожала. Дверь открылась, и я впустила его в свою крепость, в своё единственное убежище, которое он уже однажды осквернил своим вторжением.

Войдя, я первым делом отнесла переноску со спящей Машей в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной на мгновение, пытаясь унять бешеный стук сердца.

«Ради неё. Всё ради неё», — твердила я себе как мантру.

Вернувшись в гостиную, я увидела, что он стоит посреди комнаты, не снимая пальто, и оглядывает её своим привычным, оценивающим взглядом. Скромную обстановку, занавески, игрушки Маши, разбросанные на полу. Мне захотелось запретить, чтобы он не смел смотреть, не смел оценивать моё убежище.

— Говори, — бросила я, останавливаясь у противоположной стены, скрестив руки на груди. — Ты хотел поговорить. Я слушаю.

Он медленно повернулся ко мне.

— Когда ты сбежала, я заключил договор с человеком, который помог выкупить мои акции. И когда я стал полноправным хозяином, единоличным боссом своей же фирмы, тогда я и развернул войну против твоего дяди.

Он сделал паузу, давая мне осознать.

— Я не просто лишил его денег, Вика. Я уничтожил его репутацию. Его бывшие «союзники» теперь сами бегут от него, как от чумы, спасая свою шкуру. Не думаю, что у него остался «запасной выход». У него не осталось ни денег, чтобы нанять хороших адвокатов, ни связей, чтобы замять дело. Он — загнанный зверь. Да, загнанный зверь, возможно, опасен, но у него нет ни сил, ни ресурсов, чтобы строить козни. Он будет думать только о том, как спасти себя.

Я слушала, и по телу бежали мурашки. Это было... тотально. Жестоко. По-одинцовски. Он не просто отобрал бизнес. Он растоптал всё, что составляло суть дяди — его власть, его влияние, его незапятнанную в определённых кругах репутацию.

— Почему сейчас? — снова задала я тот же вопрос, всё ещё не веря. — Почему не тогда? Почему не тогда, когда он заставлял тебя жениться на мне?

Максим опустил глаза.

— Потому что тогда я был слабее. И потому что тогда... я ещё не понимал, с каким чудовищем имею дело. Я думал, это просто бизнес. Жёсткий, но бизнес. Теперь я знаю, что он способен на всё. И я не позволю ему приблизиться к вам.

Его голос признание звучало искренне.

Я медленно подошла к столу, опустилась на стул. Силы покидали меня.

— Хорошо, — прошептала я. — Допустим, я верю тебе. Допустим, он больше не опасен. Что дальше? Что ты хочешь от меня? От нас?

Он снял пальто, повесил его на спинку стула и сел напротив.

— Я хочу права видеть свою дочь. В установленном порядке. По решению суда. Выходные, праздники. Я не буду вмешиваться в вашу жизнь. Не буду диктовать тебе условия. Но я хочу быть её отцом. Не похитителем. Не чудовищем. А отцом.

Я смотрела на него, и в груди снова закипала знакомая смесь гнева и боли.

— И ты думаешь, что, уничтожив дядю, ты заработал себе на это право? — спросила я тихо.

— Нет, — он покачал головой. — Но я надеюсь, что, уничтожив его, я доказал, что могу защитить её.

— Ты не уничтожил его, Максим. Ты не учёл, что у него моё наследство. Завод и патенты отца. Пока он контролирует их через доверительное управление, у него есть козырь. Последний, но самый главный. Он может быть в долгах, у него могут быть проблемы с законом, но пока он держит в руках то, что по праву должно принадлежать мне, он не проиграл окончательно. И пока он держит всё в своих руках, он представляет угрозу. Потому что я — единственное, что стоит между ним и миллионами. И Маша — часть этого уравнения.

Я видела, как его лицо стало каменным. Он, с его манией контроля, упустил самый важную деталь.

— Завещание, — медленно произнёс он.

— Да. Завещание. С условием, которое я выполнила, родив Машу. Теперь я могу его оспорить и забрать своё. Но для этого мне нужен оригинал завещания и доказательства, что дядя все эти годы незаконно управлял активами. А он... он этого так просто не отдаст. И пока я не получу своё наследство обратно, я не могу чувствовать себя в безопасности. И Маша — тоже.

Я смотрела на него, видя, как в его голове шестерёнки приходят в движение, перемалывая новую информацию, строя новые планы. Старый Максим, холодный и расчётливый стратег, снова просыпался.

— Где завещание? — спросил он уже деловым тоном.

— Оригинал — у нотариуса, которого контролирует дядя. Копию мне должна передать тётя Ира. Она... сотрудничает. Но ей нужна защита. И гарантии.

— Какие доказательства управления у тебя есть?

— Пока никаких. Она только начала искать. Фотографии документов, переводы. Всё, что может подтвердить его фактический контроль над предприятием моего отца все эти годы.

Он кивнул, его взгляд стал сосредоточенным.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Значит, план меняется. Сначала мы обеспечиваем тебе полный контроль над наследством. Обезвреживаем его окончательно. Лишаем его последнего козыря. А потом... — он посмотрел на меня, —...потом мы вернёмся к разговору о Маше.

В его словах «мы» прозвучало так естественно, будто мы и правда были союзниками. А не врагами, которые несколько минут назад готовы были перерезать друг другу глотки.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Теперь наши пути были переплетены. Ради Маши. Ради её безопасности.

— Имей в виду, Одинцов, я не прощу тебя, — снова повторила я, чтобы не забыть самой. — Это не союз. Это временное перемирие. На фоне общего врага.

Уголки его губ дрогнули изогнулись в усталой, безрадостной улыбке.

— Как скажешь, Виктория. А сейчас позволь мне увидеть дочь. Я безумно скучаю без неё.

Я застыла, чувствуя, как всё внутри сжимается, будто кто-то взял и схватил все внутренности ледяной хваткой.

Увидеть дочь. Его просьба была не выполнимая. Я просто физически не могла отвести его в комнату к Маше.

Инстинкт кричал: «Нет! Ни за что!».

Образ его, вырывающего орущую Машу из кроватки, всё стоял перед глазами и снился ночью. Я просыпалась в холодном поту.

— Я...я не могу, — пробормотала онемевшими губами.

Максим прошил меня возмущённым взглядом.

— Я же сказал, что больше не заберу её.

— Ты думаешь после всего, что ты сделал, так легко поверить тебе?

— Знаю, что нелегко, но поверь я не враг тебе. Больше не враг.

Я медленно выдохнула, разжимая сведённые судорогой пальцы. — Она спит. Не думаю, что сейчас подходящее время... — я всё ещё пыталась сопротивляться.

— Я не буду её будить. Только посмотрю.

— Хорошо, — я кивнула и направилась к спальне на деревянных ногах. Его взгляд жёг мне спину, а шаги казались безумно тяжёлыми.

Дверь открылась беззвучно. Маша лежала в своей переноске, я не успела раздеть её. Тёмные ресницы лежали на щеках, губы были поджаты в обиженную губку даже во сне.

Я подошла к ней, раскрыла переноску, расстегнула комбинезон, освободила ножки и ручки и осторожно взяла её на руки. Максим сначала замер на пороге, словно боялся переступить невидимую черту. А потом очень бесшумно, очень осторожно подошёл ко мне. Его могучая, всегда такая уверенная в себе фигура, вдруг показалась ссутулившейся. Он смотрел на неё, и на его лице было какое-то новое, незнакомое мне выражение — смесь изумления, боли и такой нежности, что мне стало физически не по себе.

Он не сделал ни шага вперёд. Не протянул руку. Он просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Тишину нарушало лишь его тяжёлое, ровное дыхание и тихий сонный вздох Маши.

— Она красивая, — его голос прозвучал глухо, почти шёпотом.

— Все дети красивые, — сухо парировала я, всё ещё стоя настороже, готовая в любой момент закрыть её собой.

Он кивнул, не отрывая от неё взгляда. — Но она красивее остальных. И она... вся в тебя.

У меня заныло в груди. Сколько обвинений просились на язык.

"Ты во всём виноват, Одинцов! Ты виноват в том, что мы оказались по разные стороны. Виноват, потому что не любил меня, потому, что был жестоким и упрямым," — хотелось высказать ему всё. Только это было бессмысленно. Мои слова ничего не изменят и прошлого не вернут.

Вдруг Маша во сне всхлипнула. Её маленькая ручка резко дёрнулась вверх и беспомощно повисла в воздухе.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я прижала её к себе, начала покачивать её.

Максим же с осторожностью, с какой сапёр обезвреживает мину, протянул руку и очень нежно, коснулся её крошечной ладошки.

Маша во сне сжала его палец.

Он замер, словно его ударило током. Его плечи дёрнулись, и он резко выдохнул.

Поправил её ручку и отвернулся. В тусклом свете, падающем из гостиной, я увидела, как он с силой проводит рукой по лицу.

Сердце у меня упало куда-то в пятки. Эта мгновенная, неподдельная реакция... она была настоящей. Слишком настоящей, чтобы быть игрой.

Он вышел из комнаты, не оглядываясь, и я уложила Машу в кроватку и молча закрыла за собой дверь, чувствуя, как трясутся колени от напряжения.

Враги — это просто. Ненавидеть — понятно.

А что делать с этим? С его неожиданной любовью к дочери?

Я ведь думала, что он просто забрал Машу, чтобы отомстить мне.

Когда я вернулась в кухню, он стоял у окна, глядя в тёмное стекло, в своё собственное отражение.

— Хорошо, — сказал он не поворачиваясь. Его голос снова приобрёл деловые, отстранённые нотки. — Первым делом — нотариус. Утром я узнаю, кто это. У меня есть человек в нотариальной палате. Пара звонков — и оригинал завещания будет у нас. Одновременно твоя тётя ищет документы. Как только всё будет у нас на руках, мы подаём иск.

Он повернулся. В его глазах не осталось и следа от той минутной слабости. Только холодная решимость.

— Мы действуем быстро. Пока он не опомнился. У тебя есть номер того телефона, который ты дала своей тётке?

Я кивнула, скорость, с которой он переключился, была пугающей. Я так не умела. У меня до сих пор в груди всё звенело, а в уголках глаз скапливалась солёная влага.

— Отлично. Дай его мне. Я организую для неё безопасную связь. И безопасное место, если ей придётся уйти от него раньше времени.

Он говорил «мы», строил планы, брал на себя ответственность. И часть меня, та, что устала от постоянной борьбы в одиночку, с облегчением цеплялась за эту опору. А другая часть — кричала от ужаса. Потому что я понимала: впустив его в эту битву, я уже никогда не смогу вытолкнуть его обратно из своей жизни. Если я приму его желание быть отцом Маши, мы будем связаны. Навсегда. И мне не удастся просто забыть прошлую жизнь. Как я об этом мечтала. Максим всегда будет напоминать о тех днях, когда я была сломанной куклой, которая не умела бороться.

Я продиктовала ему номер тёти Иры, мы попрощались. После его ухода я долго смотрела в окно, пытаясь решить для себя, как действовать дальше. Я должна была остаться в выигрыше, и больше не поддаваться чувствам и эмоциям. Неожиданно телефон в кармане завибрировал. Я посмотрела на экран, там высветилось имя «Арина»

Имя на экране горело, как оповещение о тревоге. Не знаю почему, но моя интуиция забила тревогу. Имя Арины вызывало у меня ощущение опасности. И единственная причина, по которой она могла позвонить в такой час, была связана с Максимом. И эта причина не могла быть хорошей.

Я приняла вызов, внутренне приготовившись ко всему. Но на удивление её голос был тихим, сдавленным, даже немного жалким.

— Вика? Это ты? Мне нужно... мне очень нужно с тобой поговорить. Лично.

— Говори, — холодно ответила я. — Слушаю.

— Нет, не по телефону. — В её голосе послышались настоящие слёзы. Притворные или нет, но они звучали убедительно. — Пожалуйста. Кафе «У озера». Завтра в полдень. Это... это касается Максима. И твоей дочери.

Моё сердце замерло. — О чём?

— Я не могу говорить. Приходи. Одна.

Она положила трубку.

Я долго смотрела на потухший экран, где только что горело имя «Арина», пытаясь сообразить, зачем ей вдруг понадобилась я. Во что она решила мен втянуть. В её искренность я не верила.

На следующее утро, оставив Машу с проверенной няней, я вошла в пафосное, полупустое кафе «У озера». Арина сидела у дальнего окна, лицо бледное, без привычного безупречного макияжа. Она увидела меня и помахала рукой. Увидеть её нормальной, без слоя косметики и дорогущих брендовых вещей было как-то непривычно. Она всегда напоминала куклу, а теперь передо мной сидел живой человек.

— Спасибо, что пришла, — сказала она, когда я села.

— Ты сказала, это касается моей дочери. Только поэтому я пришла, — начала я без предисловий. — Говори.

Арина глубоко вдохнула, её пальцы сжали салфетку. — Я знаю, что происходит. Знаю, что Машу ты себе вернула. Но...ты действительно веришь, что Максим отстанет от тебя?

Она впилась в меня немигающим взглядом.

— Ты что-то знаешь про это? — спросила в ответ, не желая отвечать на её вопрос. У меня или уже развилась паранойя, или действительно Арина пыталась манипулировать мной.

— Я слишком хорошо его знаю, — грустно улыбнулась она. — Он от тебя не отстанет. Не верь его обещаниям. Это он специально сейчас будет делать вид, что на твоей стороне. На самом деле ударит в самый неподходящий момент.

— И что ты предлагаешь?

— Помогу тебе, чтобы Маша осталась с тобой.

Я смотрела на неё, не веря своим ушам. — И что ты хочешь взамен? Деньги?

— Нет, — она резко покачала головой. — Я хочу, чтобы ты исчезла. Взяла дочь и уехала. Далеко. И никогда не возвращалась. Чтобы Максим больше никогда о тебе не слышал и не видел.

В груди у меня всё похолодело. Такого я не ожидала. — Зачем тебе это? — прошептала я. — У тебя же есть он. Мне он не нужен. Я бороться за него не собираюсь...

— У меня нет его! — её шёпот стал резким, полным боли. — Его нет уже давно! То, что мы вместе это просто видимость. А теперь... теперь, когда появилась ты и Маша, он совсем перестал меня замечать. Он весь горит этой мыслью о дочери. О твоей дочери. Он ищет способы быть рядом с ней, строит планы, говорит с юристами... Он смотрит на её фотографию так, как никогда не смотрел на меня. Никогда!

В её голосе слышалась и злость, и обида.

— Ты же видела, каким он стал после того, как нашёл тебя? Жестоким, одержимым. А теперь... теперь он стал другим. Но не из-за меня. Из-за неё. Из-за вас. Вы отняли у меня даже того холодного, расчётливого Максима, который был рядом! Вы не оставили мне ничего!

— И ты думаешь, что если нас не будет, он вернётся к тебе? — спросила я.

— Да, он вернётся и всё будет как раньше! — она выдохнула, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Я хочу, чтобы вас снова не стало. Чтобы ты не могла вот так просто... брать то, что должно было быть моим. Моей жизнью. Моим будущим. Ты его никогда не любила по-настоящему. Ты только боялась его и бежала. А я... я годами терпела его холод, его расчёты, его сделки. Я заслужила его! Я заслужила то, что он может дать! А ты... ты просто родила ему ребёнка и теперь вновь в центре его вселенной! Это несправедливо!

Её логика была кривой, искажённой болью и годами жизни в тени, но в ней была своя чудовищная правда. Она не боролась за любовь. Она боролась за своё место, за тот мирок влияния и статуса, который она годами выстраивала. А мы с Машей ворвались в него, как ураган.

— И как ты собираешься помочь мне выиграть? — спросила я, отстраняя эмоции.

— У меня есть доступ к закрытой медицинской базе, — сказала она тихо, опустив глаза. — Я могу достать справку... о твоём «психическом здоровье», я могу сделать так, чтобы все твои медицинские показатели были идеальны, а любые попытки Максима оспорить твоё материнство разобьются о заключения лучших специалистов. У меня есть знакомый судья. Я помогу, у меня есть связи.

Я молчала, прокручивая в голове её слова. Вероятность того, что Максим может пойти на подлость, существовала. Но всё же, всё же после вчерашней картины, когда он так нежно смотрел на нашу дочь, мне не верилось, что можно так играть.

— Я предлагаю сделку, — продолжила Арина. — Ты получаешь дочь. Я получаю... шанс. Шанс, что когда вас не будет, он, наконец, увидит меня. Или хотя бы перестанет смотреть сквозь меня. Ты уезжаешь в другую страну. Навсегда. И мы больше никогда не увидимся.

Я сидела и смотрела на эту красивую, несчастную, опасную женщину. Она была готова на всё, чтобы уничтожить конкурентку, даже если это значило временно ей помочь.

Согласиться — значит получить всё, но обречь себя на вечное бегство и разрыв всех связей. Отказаться — значит получить в лице Арины смертельно опасного, мотивированного врага, который будет бить по самым больным местам: по моей репутации, по моему психическому здоровью в глазах суда, по моей дочери. Ведь она могла развернуть войну против меня, и если у неё есть связи, она с таким же успехом может подделать бумаги о состоянии моего психического состояния и навсегда отобрать Машу, чтобы заслужить одобрение Максима.

Она была опасна. Очень опасна, даже опаснее моего дяди. Чего только женщины не готовы сделать ради любви.

— А если я откажусь? — спросила я, уже зная ответ.

Пухлые губы Арины изогнулись в безрадостную улыбку. — Тогда ты получишь войну на два фронта. С Максимом, который хочет быть отцом. И со мной. Я могу превратить тебя в глазах суда в истеричку, которая не способна дать девочке стабильность. А потом... — она сделала паузу, давая мне представить, —...когда тебя лишат опеки, и Маша останется с отцом, я буду рядом. Я буду той разумной, заботливой, стабильной женщиной, которая поможет ему её растить. Я заслужу его одобрение. Его благодарность. Может, даже больше.

Холодный пот выступил у меня на спине. А вот сейчас она говорила правду. В её плане была чудовищная, железная логика. Она готова была использовать мою дочь как пешку в этой игре, чтобы занять место в жизни Максима.

— Ты готова разбить жизнь ребёнка, ради того, чтобы быть рядом с Максимом? — прошептала я.

— Я готова сделать так, чтобы у неё была прекрасная жизнь с любящим отцом и... адекватной мачехой, у которой больше ресурсов и терпения, чем у её родной матери, — холодно поправила она. — В конце концов, что лучше для девочки? Вечное бегство с матерью-неудачницей? Или стабильный дом, лучшие школы, безопасность? Я могу дать ей это. А ты? Что ты можешь дать, кроме своей любви?

Холодный пот выступил на спине. Арина не блефовала. В её словах была методичная, женская жестокость, которая всегда казалась мне страшнее мужской грубости. Она не била кулаком по столу, она тихо и аккуратно раскладывала передо мной моё будущее, как маньяк — инструменты для пытки над своей жертвой.

— Хорошо, — ответила холодно. — Я согласна.

Глаза Арины вспыхнули ликующим, хищным огоньком. Она выиграла этот раунд. В её мире это значило всё.

— Но у меня есть условие, — продолжила я, не давая ей насладиться победой. — Всё должно быть законно и безупречно. Все бумаги с печатями. И только когда у меня на руках будут все документы, все решения судов и вид на жительство в другой стране — только тогда я исчезну. Не раньше. И до этого момента — никаких подкопов. Никаких «случайных» утечек информации Максиму.

Я смотрела прямо ей в глаза, вкладывая в свой взгляд всю свою уверенность, чтобы доказать ей, что я не собираюсь плясать под её дудку.

Арина медленно кивнула. — Разумно. Тогда я начну готовиться. Ты получишь от меня бумаги и нужные бумаги.

Я вышла из кафе на промозглую улицу, меня будто вырвало из аквариума в открытое море во время шторма. Воздух обжёг лёгкие. Я шла, не видя дороги, не чувствуя холода, сжав руки в карманах, чтобы скрыть дрожь.

В машине минут десять не могла собраться, чтобы ехать. Молча смотрела в окно перед собой. Город проплывал мимо, серый и безразличный. В голове крутилась карусель из рваных мыслей.

Принять её условия... но не выполнять. Балансировать. Использовать Максима, чтобы получить наследство и силу. Использовать Арину, чтобы обезопасить себя. Держать их на расстоянии друг от друга, как двух голодных псов, которых вот-вот спустят с цепи.

Но рассказать Максиму про Арину? Сейчас — нет. Абсолютно нет. Во-первых, он может не поверить. Сочтёт это моей попыткой рассорить его с «верной» Ариной. Во-вторых... если он всё же поверит и обрушится на неё, я потеряю рычаг давления. Эта мстительная женщина, загнанная в угол Максимом, станет в сто раз опаснее.

Нет. Пока Арина верит, что я согласна на её сделку, она будет моим тихим союзником против Максима в суде. Она будет «помогать», подсовывая мне нужных врачей и адвокатов, чтобы я выиграла и... исчезла. А я буду использовать её помощь, чтобы выиграть и... остаться.

Машина остановилась у моего дома. Я механически расплатилась и вышла. Подъезд встретил меня привычной сыростью и тишиной.

Няня, пожилая, спокойная женщина, встретила меня в прихожей с озабоченным лицом. — Виктория, приходил мужчина. Спрашивал вас. Всё внутри сжалось. Максим? Он не мог успокоиться? — Какой мужчина? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Молодой. Стройный. Представился Демид. Сказал, что знаком с вами, и что зайдёт попозже. Вежливый такой...

Демид. Имя прозвучало в памяти, как далёкий колокольчик. Тот мужчина. С карими глазами и спокойным голосом, который помог мне в ту ночь у подъезда, когда Максим украл Машу.

Зачем? Зачем он появился снова? Простое человеческое участие? В нашем мире в это верилось с трудом. Слишком много совпадений. Слишком много «добрых самаритян», у которых в итоге находился свой интерес.

— Спасибо, — кивнула я няне, чувствуя, как наваливается новая волна усталости.

Оставшись одна, я первым делом пошла в комнату к Маше. Она сидела в манеже, увлечённо разбирая пирамидку. Увидев меня, широко улыбнулась и потянула ручки. — Ма-ма!

Я взяла её, прижала к себе, вдыхая мой любимый запах. Неуловимый запах детства. Сладкий аромат, от которого щемит в груди. И так хочется защитить мою малышку. От всех. Её тёплое, доверчивое тельце было моим единственным якорем, ради которого я готова была бороться. Машенька прижалась щёчкой к моей груди.

— Мамочка всё сделает, солнышко, — прошептала я ей в макушку. — Никто тебя не тронет. Никто.

Не должна мать доказывать, что это её ребёнок, не должна бегать по инстанциям и бороться. Место матери рядом со своим малышом. Заниматься, играть с ним. Давать поддержку и свою любовь. Только в нашем перевёрнутом мире, к сожалению, всё не так. Сильный пожирает слабого, богатый побеждает бедного.

У кого сила? У того, кто богаче. И от этой правды хотелось выть, ругаться, но только что ты сделаешь один против системы?

Как бы горько это ни было осознавать, но приходилось жить в таких реалиях. Хотя наверно у кого-то жизнь сложилась намного лучше. И расскажи этому человеку, что бывает и по-другому он не поверит. Маша потянулась ручками к полу, давая понять, что время нежностей прошло. И ей срочно надо к игрушкам, со вздохом я её отпустила. Села рядом с ней на колени. Маша быстро включила меня в игру, вручив мне в руки маленького плюшевого чебурашку, которого я должна была озвучить и играть за него. Мы увлеклись с ней, разыгрались. Пока нас не прервал телефонный звонок.

Это была тётя Ира. В трубке шумела вода, будто она пряталась в ванной. — Вика? — прошептала она. — Это я. Есть что-нибудь? — Я... Я не могу сейчас говорить долго. Он дома. Но я кое-что нашла. Не документы, но... дневник. Старый, бумажный. Твой отец, вёл его. В нём... расчёты и записи, о Николае. О его угрозах. Это... это может быть уликой.

Сердце замерло. Дневник отца. Его голос из прошлого. — Ты можешь его сфотографировать? Прислать? — Страниц много, почерк мелкий. Но я попробую. Я перепрятала его в надёжное место, Коля его не найдёт. Ещё... ещё я узнала имя нотариуса. Антонина Петровна Заречная. У неё частная контора в центре. Но Коля её полностью контролирует, она его родственница.

Я запомнила имя. Один кусочек пазла был на месте. — Хорошо. Будьте осторожнее. И... будьте готовы уйти в любой момент. У меня может появиться безопасное место для вас. Я скажу когда.

(Максим)

Я слышал, как Вика назвала моё имя, но звук будто дошёл до меня сквозь толщу воды. Всё моё существо было сфокусировано на нём. На этом спокойном выражении лица незнакомца. Он стоял в её прихожей и смотрел на меня так, будто я был незваным гостем. Как будто он имел на это право.

Это бесило до дрожи в пальцах.

— Максим, — Вика снова произнесла моё имя, на этот раз резче. Она сделала шаг вперёд, и этот инстинктивный жест, чтобы защитить его от меня — переполнил чашу.

— Кто это? — рявкнул я, сверля взглядом этого незнакомца, выискивая слабину, повод, за что можно будет вцепиться.

— Демид, — ответил он. Спокойно. Чётко. Без тени заискивания или страха. — Добрый вечер.

Бесстрашный урод, него ещё хватало наглости здороваться со мной, рядом с моей женщиной.

— И что ты здесь делаешь, Демид?

Мои пальцы впились в целлофан букета. Белые розы и лилии, которые секунду назад казались символом надежды, теперь выглядели глупо и жалко.

— Максим, прекрати себя так вести. Демид просто хотел узнать, как у нас дела.

«У нас»? Ох, как же цепанули эти слова. Внутри всё заныло. Почему-то я даже не думал, или не допускал мысли, что моя Вика может быть с кем-то ещё кроме меня.

— А как я себя веду? — процедил я.

— Не говори со мной таким тоном, — выдавила она. — И не устраивай сцен. Демид, извини…

Она извинялась. Перед ним. За меня.

— Нет уж, не надо извиняться за меня, — я перебил её, снова обращаясь к нему. Ревность и обида душили горло, делая голос сиплым. — Лучше познакомь нас. Вот ты кто, Демид? Сосед? Знакомый? Или, может, новый кавалер?

Я произнёс это с гадкой, ядовитой ухмылкой, сам ненавидя себя, но не в силах остановиться. Его спокойствие было для меня пыткой. Я чувствовал, что проигрываю на его фоне.

Демид не ответил сразу. Он посмотрел на Вику, будто спрашивая разрешения, и этот взгляд добил меня окончательно. Между ними было понимание, которого не было между нами.

— Я просто пришёл убедиться, что всё в порядке, — наконец сказал он, и его тон был всё так же невозмутим. — После всего, что произошло.

«После всего, что произошло». Эти слова прозвучали как обвинение.

— Ну и как? Убедился? Как видишь, всё в порядке, — прошипел я. — И теперь ты можешь идти.

— Не тебе решать, когда я уйду, — ответил Демид. — Если Вика скажет уйти, я уйду.

Между нами, в тесном пространстве прихожей, заискрило невидимое напряжение. Воздух стал густым, им тяжело было дышать. Он не отводил взгляда, и я не видел в его глазах страха. Он меня изучал. Как угрозу. Как препятствие.

— Ребята, — голос Вики прозвучал резко. Она всё ещё стояла между нами, её лицо было белым от злости. — Хватит. Сейчас вы оба возьмёте и выйдете за дверь, если не прекратите. Я не собираюсь это терпеть.

— Я, по крайней мере, отец Маши, — проговорил я, цедя каждое слово сквозь стиснутые зубы, не сводя глаз с Демида. — У меня есть право здесь быть. А он? Он вообще кто такой, чтобы находиться в квартире, где живёт моя дочь?

— Максим, заткнись! — Вика рванула вперёд, её глаза полыхали. — Демид — мой гость. И тебе, Одинцов, никто не давал права распоряжаться в моей квартире и оскорблять моих друзей! Понятно?

«Мой гость». «Моих друзей». Она защищала его. А я едва мог справиться с дикой, неконтролируемой ревностью.

Я перевёл взгляд с Демида на неё. Видел, как дрожит её подбородок, как она из последних сил держит себя в руках, пытаясь остановить меня. Снова мелькнули воспоминания, как она дрожала от страха, но бросалась на меня и на машину, когда я увозил Машу. Почувствовала себя настоящим говном из-за того, что снова заставляю её переживать страх. Это мгновенно отрезвило. Я понял, что своим диким поведением подтверждаю её худшие представления о себе. Для неё я был тем самым чудовищем, которое врывается и крушит.

Демид молчал. Он наблюдал. И в его молчании было больше силы, чем в моих криках.

Надо было остановить себя, надо было уйти, чтобы не испортить то хрупкое перемирие, которое мы только заключили с Викой. Но я не мог заставить себя развернуться и выйти, чтобы оставить их снова вдвоём.

Мой внутренний голос, тот самый, который помогал оставаться прагматиком и заключать миллионные сделки, резко остановил меня: «Идиот. Если уйдёшь сейчас — ты проиграл. Окончательно. Ты станешь для неё истеричным бывшим. А этот... этот Демид останется настоящим мужчиной, который умеет сохранять спокойствие».

Я посмотрел прямо на Вику. В её глазах читалась готовность к новой схватке.

— Я, вообще-то, к Маше приехал, — сказал я, неимоверным усилием воли гася злость и возмущение. — Мне, в общем-то, плевать на твоих гостей.

Я видел, как она моргнула. Как её брови чуть приподнялись от настоящего удивления. Она ждала скандала, ультиматума, ярости. А я... просто переключил тему. Сделал вид, что этот мужчина в её прихожей — не более чем мебель.

Игнорирование — высшая форма презрения.

— Могу я к ней пройти? — спросил я.

Вика замерла на несколько секунд. Её взгляд метнулся от меня к Демиду и обратно. Она явно не знала, как реагировать. Её сценарий дал сбой. Она не могла выгнать отца, который пришёл с подарком к дочери, не выглядев при этом истеричкой.

Она молча отступила в сторону. — Она в комнате, — тихо ответила она.

Я коротко кивнул, протянул ей смятый букет, который всё ещё сжимал в руке. — Держи. Это... тебе.

И, не глядя больше ни на кого, прошёл мимо Вики в комнату. Я чувствовал на своей спине два взгляда: её — растерянный и настороженный, и его — оценивающий, наверняка полный недоумения.

(Вика)

Мне показалось, что даже воздух в комнате загустел. Маша, чувствуя напряжение, перестала хлопать и уставилась на нас по очереди своими большими глазами.

«Скажешь уйти мне, и я уйду».

Усталость накатила такой тяжёлой волной, что даже злость потухла. Мне было просто всё равно. Всё, чего я хотела, — это тишины и покоя.

— Всё, — сказала я тихо. — Всем пора домой. Уже поздно, и, как я уже сказала раньше, Машу надо купать и укладывать. Прошу вас, просто уйдите. Оба.

Я не смотрела ни на кого, подошла к дочке и взяла её на руки. С ней на руках мне было спокойнее.

Наступила пауза. Потом Максим, не говоря ни слова, поднялся с пола, подошёл к нам и поцеловал Машу в макушку. Его руки были тёплыми. Он молча собрал разбросанные кубики обратно в коробку, поставил её у стены и, бросив последний, пронизывающий взгляд на Демида, вышел из комнаты.

Демид постоял ещё секунду, словно хотел что-то сказать, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и последовал за Максимом.

В прихожей стояла тишина, нарушаемая только шуршанием одежды. Я стояла, прижимая к себе Машу, и слушала, как они обуваются. Звук застёгивающейся молнии на куртке, липучка на кроссовках Демида. Они медлили, будто ждали, что я всё-таки остановлю одного из них. Скажу: «Ладно, оставайся». Кому? Возможно, каждый думал про себя.

Я не сказала ни слова. Просто ждала, глядя в стену. Они, наконец, вышли, прикрыли за собой входную дверь. Мне сразу же стало легче дышать. И в квартире будто посветлело. Я не переносила мужчин, ссоры и ревность. Без мужчин было лучше, в этом я уже убедилась неоднократно.

Я выдохнула, и всё тело расслабилось. Маша снова потянулась к кубикам и чётко произнесла: — На-хер! — Машенька, не надо так говорить, — попросила её, но она уже с восторгом повторяла слово снова и снова, как новую волшебную мантру.

её не остановили ни ванна, ни пижамка с котиками, даже сказка на ночь прошла под этот назойливый аккомпанемент. Я пыталась отвлечь её, но новое слово было самым интересным, что случилось за день. И самым ярким.

Спасибо, Максим.

Наконец, уложив её в кроватку и спев колыбельную, я уже собиралась выйти, когда Маша подняла голову. — Па-па? — спросила она тихо, вопросительно, и ткнула пухлым пальчиком в сторону двери. Её взгляд был сонным и ожидающим. Она звала его. Того, кто сидел с ней на полу и смеялся. А я словно волшебная фея должна была сделать так, чтобы он появился. Вот только будь я феей, вряд ли бы стала возвращать его.

В горле встал ком. Я погладила её по волосам. — Папа ушёл, солнышко. Он уже спит. Спи и ты. Она что-то пробормотала, повернулась на бочок и через пару минут засопела ровным сном. А я стояла над ней, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Ненависть, злость, усталость — и это проклятое, предательское чувство, похожее на жалость. И страх. Страх, что эта связь, которую я так отчаянно пыталась разорвать, уже крепче, чем я думала.

На кухне я налила себе чай и уставилась в темноту за окном. Тишина давила. Достала телефон, стала бесцельно листать короткие видео, пытаясь заглушить воспоминания в голове. Яркие картинки, смех, чужие жизни — всё пролетало мимо, не оставляя и следа.

Потом телефон тихо вибрировал в руке. Уведомление из мессенджера. Не глядя, я открыла его.

Максим: Спишь?

Я замерла. Палец завис над экраном. Отвечать? Зачем? Чтобы снова начать этот бесконечный, изматывающий разговор? Я отложила телефон. Он завибрировал снова. На этот раз — фотография. Я не хотела смотреть, но любопытство оказалось сильнее.

На снимке было темно, но в свете фонаря я узнала лавочку у нашей детской площадки во дворе. На ней сидел он. Лицо было в тени, но силуэт, осанку — я узнала бы из тысячи. Он был здесь. Прямо сейчас.

Максим: Выходи, снеговика слепим. Снег сегодня мокрый, на улице тепло.

Я не удержалась: Ты что, до сих пор не уехал?

Следующее сообщение пришло почти сразу.

Максим: Нет. Не хочу никуда. Моя душа здесь. С дочкой.

В носу защипало. Глупая, дешёвая, пафосная фраза. Но почему-то она ударила точно в цель, в ту самую пустоту, что зияла внутри меня после того, как Маша назвала его «папа».

Я набрала ответ, пальцы дрожали. Я: Не пытайся меня растрогать, Одинцов.

Максим: Я не пытаюсь. Может, я в кои-то веки впервые откровенен и честен с тобой. Именно сейчас.

Откровенен. Честен. После всех его манипуляций, лжи, применения силы эти слова звучали как насмешка. Горечь поднялась к горлу. Я: Очень удобно становиться искренним, когда тебе надо.

Пауза была долгой. Три точки то появлялись, то исчезали. Наконец, пришёл ответ. Короткий. Простой. Максим: Ты меня не простишь?

Я смотрела на эти четыре слова. В них не было требования. Не было давления. Был просто вопрос. И в этой простоте была какая-то новая, непривычная уязвимость.

Я: Нет. И не проси.

Положила телефон экраном вниз. Сделала глоток. Чай уже остыл. Я думала, на этом разговор закончен. Но телефон снова завибрировал.

Максим: Может, сходим куда-нибудь? Ты, я и Маша.

Я: Одинцов, прекрати уже. Хватит уже меня мучить. У тебя есть Арина. Отправляйся к ней. И сделай ты уже ещё одного ребёнка. И живите в согласии. Я вас даже благословлю.

Максим: Знаешь, после того, как ты исчезла, я понял одну простую истину, что никогда Арину не любил.

Я: Что-то с трудом верится.

Максим: Почему же?

Я: Когда не любят, не живут вместе.

Максим: А мы и не живём вместе. И даже не спим.

Я: Не тому человеку исповедуешься. Сходи ради этого в церковь. Там грехи отпускают.

Максим: Ты стала язвой.

Я: Нет, я стала опытной. Спокойной ночи, Одинцов.

Я сознательно не писал ей после той ночи у лавочки. Давал ей пространство. Давал остыть. Сам пытался остыть. Каждое её слово — «нет», «не проси», «не прощу» — жгло изнутри, но в них была правда.

Я это заслужил.

Оставалось только ждать и делать свою часть работы: гонять Арсения по поводу бухгалтера дяди и потихоньку, через своих людей, собирать досье на того загадочного Демида. Пока ничего серьёзного: просто парень, никаких явных связей, никакого криминала. Что делало его ещё более подозрительным.

Поэтому, когда телефон завибрировал и на экране всплыло её имя, у меня на секунду даже дыхание перехватило. Не надеялся. Не ждал.

Я принял вызов, приготовившись к новому витку холодной войны или, в лучшем случае. Хотя я мог только предполагать причину, по которой она позвонила.

— Максим, привет! — она поздоровалась сдержанно. — Привет, Вика. Что-то случилось? — Ну да...Тётя Ира… — она замолчала, и я услышал, как она сглатывает. — Она не выходит на связь. Уже два дня. Я звонила, писала… Ничего.

— Когда вы последний раз общались? — спросил я, уже вставая с кресла. — После нашей… после того, как ты ушёл. Она сказала, что нашла какие-то бумаги, сфотографировала и отправит. Я ждала. Больше ничего. Максим, я… боюсь, с ней что-то случилось, — её голос дрогнул.

— Стой, — резко прервал я. — Слушай меня. Ты ничего не делаешь. Сиди дома. Никому не открывай, кроме проверенных людей. С Машей. А твоей тётей и дядей я займусь сам.

— Но что ты можешь… — начала она. — Всё, — отрезал я. — Это теперь моя проблема. Ты позвонила правильно. Молодец.

— Что ты собираешься делать? — спросила она уже чуть ровнее, уцепившись за мою уверенность, как за спасательный круг. — Нанесу визит вежливости твоему дяде, — сказал я, на ходу накидывая пиджак. — Узнаю как он поживает. Давно ведь не виделись. Заодно поинтересуюсь здоровьем его супруги.

— Максим, нет… — в её голосе снова послышалась тревога. — Он опасный. Он… — Я знаю, какой он опасный, — парировал я, выходя из кабинета и кивком головы отправляя секретаршу вызывать машину. — Я-то как раз этого и не боюсь. А вот он… он должен начать бояться меня. Не только как бизнес-конкурента. Сиди дома, Вика. Я перезвоню.

Я положил трубку, не дав ей возразить. Теперь у меня была чёткая задача: обезвредить угрозу, которая пугает её. Это было проще, чем разбираться в наших чувствах. Это было понятно.

Через сорок минут моя машина остановилась у ворот особняка Николая Витальевича. Здесь ничего не изменилось. практически ничего. Охраны только стало меньше. Вернее её вообще не было.

Только старый консьерж в будке бросил на меня оценивающий взгляд. — Кому? — Максим Одинцов. К Николаю Витальевичу. Он ждёт, — солгал я, глядя ему прямо в глаза.

Фраза сработала. Имя и тон сделали своё дело. Человек замер, потом кивнул и нажал кнопку. Ворота с глухим скрежетом поползли в сторону.

Я прошёл по вычищенной дорожке к парадному входу. Меня встретил немолодой мужчина в строгом костюме — не дворецкий, что-то среднее между управляющим и охранником. — Господин Одинцов? Николай Витальевич не предупреждал о визите. — А я не предупреждал о своём приходе, — парировал я, проходя мимо него в холл. — Где он? В кабинете?

Моя наглая уверенность сработала как пропуск. Мужчина, слегка опешив, кивнул и жестом указал на массивную дверь из тёмного дерева.

Я вошёл без стука.

Кабинет был таким, каким я его и помнил: тёмное дерево, тяжёлые шторы, запах дорогой полировки и старого табака. За письменным столом, похожим на адмиральский мостик, сидел он. Николай Витальевич. Всё тот же силуэт, плотный, невысокий, с цепкими, как у хищной птицы, взглядом. На его лице, когда он поднял голову, не было удивления. Было лишь раздражение, мгновенно сменившееся маской вежливого презрения.

— Одинцов, — произнёс он, откладывая ручку. — Каким ветром?

Я закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вглубь кабинета, не сводя с него глаз.

— Ветер перемен, Николай Витальевич, — ответил я, слегка усмехнувшись. Руки в карманах, поза расслабленная. Нужно было держаться на его уровне. — А в такие времена старых знакомых навещать полезно. Посмотреть, как дела. Как держитесь?

Он откинулся в кресле, сложив короткие пальцы на животе. Его взгляд был похож на щупальца — холодный, изучающий, пытающийся найти слабину. — Держусь, как видишь. Не развалился ещё. Хотя некоторым, видимо, очень хочется, чтобы это случилось побыстрее.

Я сделал вид, что не заметил намёка. — Выживает сильнейший. Вечный закон. Кстати, как ваше здоровье?

— К чему это ты, Одинцов? Приехал о моём здоровье справиться? Не верю. — А зря, — улыбнулся я, наконец садясь в кресло напротив без приглашения. — Иногда стоит просто поговорить.

Он медленно поднялся из-за стола, подошёл к боковой тумбе, налил себе коньяк в гранёный стакан. Не стал предлагать мне. Сделал большой глоток. — Моя семья, Одинцов, — сказал он, глядя на золотистую жидкость, — это моя забота. И мои проблемы. Не твои. У тебя своих, я смотрю, хватает.

Он повернулся ко мне. — Как там твоя дочурка? И мамаша её… попривыкла уже к самостоятельности?

Я догадывался, что он уже всё знает и про возвращение Вики, и про Машу. И этим попытался вывести меня из равновесия, сменить роли. Но я пришёл сюда не для того, чтобы защищаться.

— Всё прекрасно, спасибо, — ответил я, не меняя выражения лица. — Забот, конечно, прибавилось. Зато теперь я точно знаю, за что борюсь. И чего никому не позволю разрушить. Ни под каким предлогом.

— Я смотрю, ты, Одинцов, заскучал по старой грызне?

— Грызня — это когда силы равны. А сейчас, как я вижу, — я кивнул в сторону окна, за которым был пустынный двор, — силы несколько перераспределились. Интересно, как семья переносит такие... изменения атмосферного давления? Супруга, к примеру. Здорова?

Его веки чуть дрогнули. Палец постучал по бокалу. — Ирина — женщина нервная и доверчивая. Уехала к сестре в деревню. Отдыхать. Надолго.

«К сестре в деревню». Классическое алиби. Слишком классическое. — Понятно, — кивнул я, делая вид, что верю. — Отдых — дело нужное. Особенно когда дома... неспокойно. Вы-то как, Николай Витальевич? Не планируете последовать её примеру? Сменить обстановку? В вашем положении... свежий воздух пошёл бы на пользу.

Его желваки зашевелились, выдавая его нервное состояние.

— Я человек городской. И не из трусливых. А от своих проблем не бегаю. В отличие от некоторых, — он бросил колкость в сторону Вики, но я её проигнорировал. Он снова пытался перевести стрелки, вернуть контроль.

— Ну, раз так, — я медленно поднялся. — Рад, что вы держитесь. И что с Ириной Витальевной всё в порядке. А то, знаете, в наше неспокойное время... люди теряются. Иной раз — насовсем.

Я произнёс последнюю фразу, уже стоя, глядя на него сверху вниз. Давая ей повисеть в воздухе. Он не дрогнул, но в его глазах, глубоко в глубине, мелькнула вспышка тревоги. Он боялся меня, но прекрасно скрывал это.

— Не беспокойся за мою семью, Одинцов, — сказал он ледяным тоном. — Лучше позаботься о своей.

Угроза была прозрачной. И это было именно то, что мне нужно было услышать. Он не стал отрицать, что что-то замышляет. Он перешёл в контратаку. Значит, зацепка была верной. Ирина была его слабым местом, его единственной ниточкой к хоть какой-то нормальности. И он её куда-то спрятал. Или устранил.

— О, не сомневайтесь, — я холодно улыбнулся. — Я как раз этим и занимаюсь. Причём очень тщательно. До свидания, Николай Витальевич.

Я развернулся и вышел. Мне не нужно было больше ничего. Ответы я получил.

Отъехав от дома Николая Витальевича, я сразу же набрал номер своего человека, который должен был следить за связями дяди. — Всё, что есть по мобильным операторам, банковским переводам, покупке билетов на его жену за последнюю неделю. Немедленно.

Потом я набрал Вику. — Твоя тётя жива, — сказал я, как только она взяла трубку. — Но он её спрятал. Значит, о чём-то догадывается. Он знает, что мы интересуемся ею. Теперь главное — не спугнуть и найти её первыми. Мои люди уже ищут её. Так что сиди тихо. А ещё лучше будет, если ты переедешь ко мне. Здесь будет безопаснее.

Максим был прав. Рядом с ним, в его неприступном особняке с охраной, было бы в сто раз безопаснее. Дядя не стал бы рисковать. Но мысль, что какое-то время мне придётся жить с Максимом, вызывала во мне совсем не облегчение, а внутренний спазм.

Вернуться туда? Жить под одной крышей с ним? Даже несколько дней? Это было не просто сложно. Это было невозможно. Каждый взгляд, каждый звук его шагов возвращал бы меня в прошлое, из которого я с таким трудом выбралась. В состояние той куклы, которую можно было сломать одним словом.

Я собралась с духом, заставив голос звучать твёрдо. — Нет, спасибо. С меня хватило. Видеть тебя каждый день у меня нет никакого желания. Да и Арину твою, — добавила я, не в силах сдержаться.

— Она не моя, — тут же последовал его резкий ответ. — Мы с ней не живём. И не спим. И это к делу не относится.

Его признание не вызвало во мне ничего, кроме новой волны раздражения.

Какая разница теперь? — Мне всё равно, — парировала я. — Можешь спать и жить с кем угодно. Но я к тебе не перееду. Это окончательный ответ.

В трубке послышался его тяжёлый, сдержанный вздох. Я представила, как он сжимает переносицу, пытаясь совладать со своей привычной яростью от неповиновения. — Тогда придётся к тебе приставить охрану, — сказал он уже деловым тоном, не оставляющим места для возражений. — Потому что ты — отличная, идеальная мишень для своего дяди. И судя по всему, он уже обо всём догадывается. Рано или поздно он выберется из своей скорлупы, в которой прячется последние два года. Просто копит силы. Я не могу рисковать.

Охрана. Чужие люди у моего порога. Постоянное ощущение, что за мной наблюдают. Это тоже была форма тюрьмы, но хотя бы — на моей территории. Это был компромисс. Меньшее из двух зол. — Хорошо, — согласилась я. — Присылай свою охрану. Главное, чтобы они не мешались под ногами. И чтобы Машу не напугали.

— Они профессионалы. Никто даже не узнает об их присутствии, — заверил он, и в его голосе послышалось облегчение, что я не стала спорить дальше, и продолжил: — Ты знаешь, на какую дачу могла уехать тётя Ира? У него, наверняка, их несколько.

Я задумалась, перебирая в памяти обрывки разговоров, редкие поездки, когда жила у дяди. — Раньше у него в черте города было три коттеджа. Но дачей он всегда называл одну — ту, что на самой окраине, почти за городом. Там большой участок, много старых деревьев, тихо. Тётя Ира её обожала. Говорила, что там дышится легче. Кажется, там даже беседка была её любимая, увитая диким виноградом.

Я описала ему место, как могла, припоминая дорогу. — Ясно, — сказал Максим. — Надо будет съездить туда. Забрать её. И в первую очередь узнать, куда она документы спрятала.

Сердце дёрнулось и заторопилось. Идея была правильной, единственно верной. Почему я не додумалась? — Я с тобой поеду, — заявила я.

— Зачем? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Это не прогулка. Может быть опасно.

— Потому что надо, — ответила я, не находя логических аргументов, но чувствуя это всем нутром. Я втянула её в это. Я должна быть там. — И не спорь, Одинцов. Я еду.

— А Машу куда? — спросил он с убийственной логикой. — Оставим с няней под охраной?

— Маша едет с нами, — ответила я, и сама услышала в своём голосе ту иррациональную, материнскую уверенность, которая не поддаётся доводам разума.

— Ты с ума сошла? — его голос стал резким.

— Мне спокойнее, когда она у меня на виду, — отрезала я. И, поймав паузу, добавила: — Это тебе надо сказать спасибо за новую фобию.

В трубке стало тихо. Он всё понял. Понял, что это его рук дело — этот животный, всепоглощающий страх потерять её из виду даже на секунду, этот инстинкт держать её при себе, где бы ты ни был. Этот ужас, который он сам вселил в меня тот вечер.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Завтра с утра заеду. Сейчас людей своих пришлю на ночь.

Через полчаса в дверь постучали. За порогом стоял невысокий, коренастый мужчина в тёмной, неброской куртке. Его лицо было непроницаемым, взгляд — быстрым и оценивающим, но не злой. — Виктория? Меня зовут Игорь. Максим Борисович прислал. Я буду дежурить в подъезде. Если что — зовите. В квартиру без вашего разрешения не войду.

Он кивнул и отошёл в сторону, растворяясь в полумраке лестничной клетки. Настоящий профессионал. Невидимый, но ощутимый. Я закрыла дверь, чувствуя странное смешение чувств: дискомфорт от необходимости такой защиты и невольное облегчение.

Ночь прошла на удивление спокойно. Маша спала не просыпаясь. А я лежала и слушала тишину. Прислушивалась к тому, что происходит в подъезде. Иногда мне казалось я слышала чей-то голос. Я волновалась перед поездкой. Чем дальше мы продвигались в нашем расследовании, тем тревожнее становилось на душе.

Утром, едва мы успели позавтракать, раздался стук в негромкий дверь. Максим пришёл. Он был один, в тёмном водолазке и куртке, без привычного лоска. Стоило ему появиться, Маша тут же засияла и протянула к нему руки.

— Папа, на хел, — с улыбкой сказала она.

Его суровое лицо мгновенно смягчилось. Я видела, как он пытается сдержать улыбку. Потом он посмотрел на меня. Пожал плечами с извиняющимся выражением лица и забрал Машу с моих рук. — Ну что, готова? — Да, — кивнула я, надевая на Маше тёплую шапку.

Мы вышли втроём — он, я и Маша у него на руках. Его машина, большой внедорожник с тонированными стёклами, ждала у подъезда. Игорь, кивнув Максиму, остался на своём посту. Мы молча уселись внутри. Максим за рулём, я с Машей сзади.

Двигатель заурчал, и мы тронулись, по городским улицам, направляясь к той самой даче на окраине, где, возможно, скрывалась тётя Ира. Сомнения терзали душу. Но я старалась не выдавать свою неуверенность. Даже если её там не окажется, это совсем ничего не значит. Я могу ошибиться с домом. Тогда нам придётся объехать и ещё два других дома. Вот только их адреса я не знала.

У меня было ощущение, что мы выдвинулись на спецоперацию. Маша полдороги что-то лепетала на своём языке, но ровный ход машины её всё-таки укачал, и она заснула.

У меня же сомнения без конца роились в голове. Я бросила взгляд на Максима. Он вёл машину сосредоточенно, но напряжение выдавали подвижные желваки.

— А если её там не окажется? — не удержалась я, нарушая тишину. — Я не знаю адресов других его домов. Только этот.

— Тогда будем искать дальше. Успокойся, Вика. Найти адрес не так сложно, как ты думаешь.

Его уверенность немного успокоила меня.

Машина свернула с асфальта на грунтовую дорогу, ведущую в дачный посёлок. Здесь было тихо, пустынно. Несезон. Дома стояли с закрытыми ставнями, трубы не дымили. Наш внедорожник казался здесь чужеродным, слишком большим и современным.

— Где-то тут, — прошептала я, вглядываясь в знакомые, немного подзабытые повороты. — Должен быть поворот направо, потом вдоль забора…

Максим без слов следовал моим указаниям. Наконец, в конце узкой улицы, за высоким кирпичным забором с коваными воротами, показался тот самый дом. Двухэтажный, из тёмного дерева, с большой террасой. Он выглядел мрачным и закрытым. Ни одного огонька в окнах. На участке лежал нетронутый снег.

Машина остановилась в тени разлапистой ели, в полусотне метров от ворот. Максим заглушил двигатель и обернулся ко мне. — Оставайся здесь. С Машей. Заблокируй двери. Я один схожу, посмотрю. — Нет, — тут же возразила я, хватая его за рукав. — Я иду с тобой. — Вика, — его голос стал жёстким. — Я не знаю, что там. Может, там охрана или его люди. Может, кто-то ещё. С ребёнком на руках ты — обуза. Понимаешь? Мне будет спокойнее, если вы останетесь в машине. Это не обсуждается.

Он говорил холодно, по-деловому, и в этой жестокой прагматичности была своя правда. Я посмотрела на спящую Машу, потом на его непреклонное лицо. Он был прав. Я была бы обузой. — А если… если с тобой что-то... — вырвалось у меня шёпотом. — Со мной ничего не случится, — он отрезал коротко. — Я проверю обстановку. Если всё тихо и она там я за тобой приду.

Я кивнула, сглотнув ком в горле. Он вышел, бесшумно закрыв дверь. Я заперла все замки изнутри. Тишина в салоне стала оглушительной. Я прижалась лбом к холодному стеклу, следя за его фигурой.

Он подошёл к воротам не напрямую, скользя от дерева к дереву. Осмотрел замок, потом, к моему удивлению, не стал его вскрывать. Он просто перемахнул через забор с ловкостью, неожиданной для его комплекции, и бесшумно исчез в темноте участка.

Ощущение времени в запертой машине растянулось в бесконечность. Каждый удар сердца отдавался в висках. Я не сводила глаз с тёмного прямоугольника двери, куда исчез Максим. Вот в окне мелькнула тень, потом свет погас, потом зажёгся в другом окне, ближе к выходу. Мои пальцы впились в подлокотник так, что ногти побелели.

И вот, наконец, тень отделилась от дома и быстрыми, бесшумными шагами направилась к машине. Это был он. Я разблокировала замки, и он открыл дверь, впустив внутрь морозный воздух.

— Всё нормально, — сказал он тихо, наклоняясь. — Она здесь. Одна. Никого больше нет.

Я выдохнула с облегчением и потянулась к детскому креслу, чтобы взять Машу, но он остановил меня.

— Лучше не буди её. Мы ненадолго. Пусть спит. Здесь безопасно.

Я взглянула на его лицо, потом на мирно сопящую дочь. Он был прав. Будить её, тащить в холодный, чужой дом — лишний стресс. Я кивнула, поправила на Маше шапочку. Максим мягко закрыл дверь, и мы пошли к дому.

Тётя Ира ждала нас в прихожей. Она стояла под слабым светом одинокой лампочки, закутанная в тёплый пушистый платок поверх домашнего халата. Её лицо в свете казалось восковым, глаза — огромными.

— Хорошо, что вы пришли, — прошептала она, не здороваясь. — Коля… он обо всём догадался.

— Мы это поняли, — сухо сказал Максим, оглядывая мрачный холл. — Поэтому и приехали. Вас нужно вывозить отсюда. Сейчас.

Тётя Ира замотала головой. — Нет. Нет, я никуда не поеду. Я вообще зря с вами связалась. Глупая, старая дура… Не могу я его бросить. Сорок лет вместе. Сорок! Как я могу уехать? Какой бы он ни был… он меня любит. По-своему, но любит.

Тишина, воцарившаяся после её слов, была оглушительной. Я смотрела на неё, не веря своим ушам. Максим стоял неподвижно, его лицо стало каменным. Мы переглянулись. В его взгляде читалось то же шоковое непонимание, что и у меня. Этот страх, эта покорность — они были настолько въевшимися, такими… непонятными для нас.

— Вы уверены? — переспросил её Максим, но она перебила, заламывая руки.

— Не надо! Не уговаривайте! Я всё решила. Я не хочу ввязываться в ваши разборки. Я на старости лет с места не сдвинусь.

Максим закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Видно было, как он перебирает варианты. Но в итоге он сделал шаг назад, отступая.

— Хорошо, — сказал он. — Оставайтесь. Ваш выбор. Но тогда хотя бы скажите про документы. Где дневник отца Вики? Вы говорили, что нашли.

Тётя Ира сжала губы. — Всё… всё осталось там. В его кабинете. Я ничего не стала забирать. Не захотела… подрывать доверие. Он может проверить. А если чего-то не досчитается…

Я чуть не застонала от бессилия. Мы рисковали, приехали сюда, а она, оказывается, даже не забрала доказательства! Всё её «сотрудничество» оказалось просто суетой, за которой не стояло никакой реальной решимости.

Максим лишь резко кивнул, словно и не ожидал ничего другого. Он взял меня под локоть, разворачивая к выходу. Наше дело здесь было кончено.

Но когда мы уже почти вышли в тамбур, её голос остановил нас. — Зря ты думаешь, Виктория, что Коля такой уж ужасный. Твой отец был не лучше. Ты его помнила как ребёнок, а я знала его взрослым, как бизнесмена. И хочу сказать — он сам виноват, что Коля так поступил. Он просто защищал себя. И свою семью. Каждый бы так поступил.

Я резко обернулась. — Может, если бы вы хоть раз заступились за меня, пока я у вас жила, я бы поверила вашим словам! — процедила я, а в груди будто атомный взрыв от возмущения. — Но я помню Николая Витальевича другим. Мерзким, страшным человеком, который готов идти по головам. Который даже жену свою запугал так, что она боится сбежать, хотя ей предлагают помощь, защиту и деньги! Вы могли бы начать новую жизнь!

Тётя Ира смотрела на меня не моргая. — Ты просто не знаешь, какой он, — тихо ответила она. — Я за сорок лет поняла: он всегда добивается того, чего хочет. И вопрос с вами… с тобой и Максимом… он решит. В ближайшее время.

Максим, стоявший рядом, весь напрягся. Он бросил на неё взгляд, полный такой ледяной ярости, что даже я съёжилась. — Это мы ещё посмотрим, — он резко толкнул дверь и буквально вытолкнул меня на улицу, к машине, где спала наша дочь и где, казалось, теперь было единственное безопасное место в этом безумном мире.

Теперь нам предстояло решить, что делать дальше.

Мы молча ехали обратно. Я смотрела в тёмное окно, и внутри всё медленно остывало, превращаясь в тяжёлую, безразличную усталость. Я так надеялась на тётю Иру. Видела в ней единственного взрослого союзника, того, кто помнит моего отца, кто был свидетелем. И её трусливый отказ, её оправдания палачу… Это было хуже, чем просто предательство. Это была капитуляция. Признание, что зло сильнее, и с ним проще смириться, чем бороться.

Максим молчал почти до самой трассы. Только когда за окном замелькали редкие огни машин, движущихся в город, он заговорил, и его голос, ровный и деловой, вывел меня из оцепенения.

— То, что тётка отказалась помогать, никак не мешает нашему плану. Это её выбор. Наш от этого не меняется.

Я повернула голову, прищурив глаза в полумраке салона. Что он имел в виду? Мы лишились главного свидетеля и, возможно, ключевого доказательства.

— Как это? — спросила я сдавленно.

— Мы всего добьёмся сами, — сказал он твёрдо, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида на спящую Машу. — Имя нотариуса я знаю. Антонина Петровна Заречная. У неё частная контора в центре.

— Да, тётя то же самое говорила, — кивнула я. — Она родственница дяди. И он, скорее всего, её так же запугал, как и тётю.

Максим кивнул, одной рукой уверенно, поворачивая руль, выезжая на скоростную полосу. — Согласен. Поэтому мой знакомый поговорит с ней… как надо. Он умеет. Убедит, что хранить чужие секреты и подделывать документы сейчас — очень невыгодно для её здоровья и карьеры. Теперь остаётся только достать записную книжку твоего отца.

— Тётя Ира говорила, что перепрятала её в надёжное место… — начала я, вспомнив её испуганные глаза и слова о «доверии», я поняла истину.

— Насколько я понял из того, что она сейчас сказала, — перебил Максим, — она ничего не трогала. Или, что более вероятно, нашла, испугалась и вернула всё на место. Значит, книжка всё там же. В доме.

— Скорее всего, в кабинете дяди, — согласилась я, чувствуя, как в груди снова загорается знакомая, ясная злость. Она была лучше уныния. — У него там сейф…

— Вряд ли он в сейфе её держит, раз тётка смогла до неё добраться, — парировал Максим.

— Если не в сейфе, то всё равно в кабинете. Он меня туда никогда не пускал. Это его святая святых, — и в памяти всплыли десятки раз, когда дверь в тот кабинет захлопывалась у меня перед носом.

— Значит, найму человека, который проверит, — решил Максим.

— Там на дверях замки. Хорошие. Не так просто туда попасть.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько уверенности, он действительно верил в то, что победить дядю не так уж и сложно.

— Я же не бомжа с улицы нанимать собираюсь, Вика. Есть люди, специально обученные. Им любой замок по зубам. И камеры, если они есть, обойдут.

Мне не нравилась его уверенность, она ослепляла его. Он мыслил как богач, который привык, что деньги и связи решают всё. Он не знал моего дяди. Не знал его извращённой, параноидальной хитрости.

— Вот только им не по зубам логика моего дяди, — сказала я тихо. — Я должна пойти тоже. Твой «специалист» будет искать в ящиках, за картинами, в книгах. А я… я знаю его. Я десять лет жила с ним и знаю его повадки, как он мыслит, его манию контроля. Уверена, что догадаюсь быстрее, чем твои специальные люди, где он мог спрятать то, что считает важным, но не хочет держать в сейфе. Потому что сейф — первое, что проверят. А дневник отца — это не деньги и не акции. Это улика. Он мог спрятать её там, где её никто не подумает искать. Я должна быть там.

Максим резко повернул голову, бросив на меня сердитый, испепеляющий взгляд. В свете фонарей его лицо выглядело суровым. — Это слишком опасно. Не обсуждается.

— Жить с ним десять лет тоже было опасно, — парировала я, не отводя глаз. — Но я ведь жила. И выжила. И до сих пор помню, как пахнет пыль на чердаке, потому что я там пряталась, когда он был в ярости. Я знаю каждую трещинку в том доме. И я иду.

Я смотрела на его жёсткий профиль, в машине повисло то самое напряжённое молчание, полное немой борьбы. Я видела, как в нём борются желание приказать, запретить — и холодное осознание, что я права. Что мой опыт, этот горький, страшный опыт, — сейчас наше главное оружие.

Он не сказал ни слова. Но в его сжатых челюстях, в том, как он сильнее нажал на газ, я прочла молчаливое, неохотное согласие. Он ненавидел это, но признавал мою правоту.

Я повернулась к окну, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мы ехали уже довольно долго, и пейзаж за окном стал слишком знакомым. Я резко выпрямилась.

— Максим, мы пропустили поворот. Куда ты едешь?

Он не сразу ответил, будто собирался с мыслями. — Везу вас к себе, — наконец произнёс он. — Оставаться в твоей квартире сейчас небезопасно. Твой дядя уже знает, что мы копаем вокруг твоей тётки. Он может решить ударить первым. И ударит по самому слабому месту. По тебе и Маше. У меня дом — крепость. Когда мы покончим с твоим дядей, вернёшься обратно, если захочешь.

Он говорил спокойно, логично, как о чём-то само собой разумеющемся. И от этой логичности, от этого тотального контроля над моей жизнью, у меня снова внутри всё вскипело. Я скрестила руки на груди.

— То есть теперь ты решил не дочь похитить, а нас обеих? — вырвалось у меня, голос дрожал от возмущения. — Просто сменил тактику? Раньше — угрозы и силу, а теперь — под предлогом заботы?

Он тяжело вздохнул.

— Вика, что ты придумываешь. Не похищаю я вас. Просто беспокоюсь. Неужели тебе так сложно принять простую мысль, что я тебе не враг?

Маша всхлипнула во сне, и мы оба замолчали прислушиваясь. Она успокоилась, уткнувшись носом в игрушку.

Я не ответила ему. Просто отвернулась к окну, за которым мелькали уже не городские огни, а тёмные силуэты заборов и деревьев элитного пригорода, ведущие к его особняку. И хоть я где-то в глубине души понимала, что он прав, всё равно злость, глухая обида не готовы были принимать его помощь.

«Это ненадолго, Вика. Как только с дядей будет покончено, мы уйдём», — пообещала я себе мысленно.

Вика молчала. Больше ничего не говорила, но я видел, как на её лице сменяются эмоции, от злости к холодности.

Когда я остановил машину перед особняком, Вика, со спящей Машей на руках, застыла перед домом, словно уговаривала себя войти.

Я готовился к новой вспышке, к протесту, к ненависти. Но её не было. Она просто стояла, глядя на мой дом — свою новую, временную тюрьму как она обозвала его — с таким ледяным, безразличным выражением, что у меня сердце сжалось сильнее, чем от любой её ругани.

Она пошла к дверям сама, не дожидаясь, пока я открою. Её спина была прямой, но казалось невероятно хрупкой. Каждую секунду мне приходилось сдерживать себя и свои чувства, чтобы не рвануть к ней и не обнять. Хотелось забрать Машу, чтобы руки Вики не дрожали от тяжести малышки. Но я понимал, сделай я хоть одно резкое движение она, словно дикое животное отскочит и бросится обратно в машину.

Самое главное она была здесь. Под моей крышей. В безопасности. Это было глупо, иррационально, но всё внутри кричало от удовлетворения, будто какой-то древний, звериный инстинкт наконец утихомирился. Самый важный пазл встал на место. Пусть не идеально, пусть под давлением, но он был на месте. Она была рядом.

Мы зашли в холл дома, Вика замерла. Прижала Машу к себе ещё крепче. Здесь она была впервые.

— Идём, покажу тебе комнату, — позвал её.

Она лишь кивнула, не глядя на меня. Мы поднялись. Я открыл дверь в ту комнату, где жила Маша. Светлые стены, большая кровать, мягкий ковёр, и у стены — новая, идеально белая детская кроватка. Я боялся, что Вике не понравится дизайн. Но она просто вошла, бросила беглый взгляд и осторожно уложила Машу.

Машенька тут же заворочалась, открыла глаза. Её сонный взгляд поплыл по комнате, нашёл меня… и её лицо озарилось самой солнечной, самой доверчивой улыбкой на свете.

— Па-па! — радостно позвала она и потянула ко мне ручки.

Тёпло расползлось по моей груди. Я шагнул вперёд, подхватил её, прижал к себе, вдыхая этот детский запах. Она устроилась у меня на руках, совершенно расслабленно, как будто это было самое естественное место в мире.

Вика стояла рядом и смотрела немного растерянно, с детской обида. Она не понимала. В её картине мира я был монстром, чудовищем, которое всё отняло у неё. Она не понимала, как это чудовище может держать её ребёнка, а ребёнок — так безоглядно к нему тянуться. Её внутренняя вселенная, построенная на ненависти ко мне, дала трещину, и это причиняло ей страдание.

А я-то знал. Знал. Маша тянется ко мне, потому что чувствует отцовскую любовь. Не зря же говорят, дети чувствуют искренность. Я любил свою девочку. Но моя любовь была не в красивых словах, которые я никогда не умел говорить. она была в моей защите, в поддержке, в желании сделать всё для своего малышки.

Я хотел этого ребёнка. От неё. Не для сделки, не для наследства, не для «продолжения рода». Просто хотел. Это была часть Вики. Часть нас, какими бы мы ни были. И Маша, чистая и нежная, видела эту правду сквозь все наши взрослые войны.

— Она, наверное, проголодалась, — нарушил я тягостное молчание, стараясь говорить как можно мягче. — И ты тоже. Спустимся? Повар что-нибудь должен был приготовить.

Вика молча кивнула, опустила глаза. Чтобы не травить ей душу, я передал Вике Машу. Та уже проснулась окончательно и радостно болтала ножками, оглядывая новое место с интересом.

На кухне, в свете тёплых ламп, пахло супом и свежей выпечкой. Я усадил Машу в высокий стульчик (его никто не убрал, и слава богу — я мысленно повысил зарплату всему штату слуг).

Вика села напротив, механически разглаживая салфетку.

И в этот момент зазвонил мой телефон. «Арсений».

— Извини, — сказал я вставая. — Это по нашему вопросу. Я в кабинете. Чувствуй себя как дома. Еда в холодильнике.

Уединившись в кабинете, я принял вызов.

— Говори, Арс.

— Макс, — его голос, как всегда, был спокоен и слегка насмешлив. — По бухгалтеру — почти готов. Ты ещё просил проработать «посещение» особняка паука.

— Да. План изменился. Нужно не просто проверить. Нужно достать одну конкретную вещь. Бумажную записную книжку, дневник Викиного отца. Она где-то в кабинете паука. И думаю, там достаточно данных, чтобы приложить к делу, — Я сделал паузу, заставляя себя произнести следующее. — И для этого нам нужна Вика. Она знает его повадки. Она пойдёт с твоим человеком.

В трубке повисло короткое, но красноречивое молчание. — Ты в своём уме? Ты хочешь свою… женщину тащить на такое? Это же не экскурсия.

— Она настаивает, — отрезал я. — И она права. Без неё можем промахнуться. Значит, нужно чистое «окно». Паук должен исчезнуть из дома на несколько часов. Без лишних глаз. Сможешь устроить?

Арсений задумался. Я слышал, как он постукивает карандашом по столу. — Устроить… — протянул он. — Можно. У него сейчас один нервный партнёр, через которого он пытается выкарабкаться. Мы можем устроить для этого партнёра «срочную необходимость» встретиться с ним. Прямо сейчас. На другом конце города. Создать иллюзию, что от этого зависит всё. Вызов, от которого он не сможет отказаться. На пару часов этого хватит. Охрану, скорее всего, оставит снаружи. Внутри будет чисто. Твоя Вика и мой человек войдут через чёрный ход. Замок на кабинете — дело техники.

Я закрыл глаза, прокручивая схему. Риск есть, но минимальный. — Добро, — ответил я. — Только давай как можно быстрее. И чтоб твой человек был не просто мышцей. Чтобы был с головой. И чтобы прислушивался к Вике. В этом деле она лучше паука понимает, чем мы. — Понял, — согласился Арсений. — Буду на связи. Я положил трубку и несколько секунд сидел, глядя в тёмное окно, за которым отражался свет моего кабинета и моё собственное отражение.

Итак, остался последний штрих. Самый важный. И дай бог нам повезёт. Ловушка захлопнется с пауком внутри.

Тишина в этом огромном доме была особенной. Не той, что в пустой квартире, там она была уютной, здесь же она была плотной, бархатной, купленной за большие деньги. Она обволакивала, как дорогой плед, и одновременно давила. Каждый мой шаг по паркету отдавался приглушённым эхом.

«Временная тюрьма» — так я окрестила новый особняк Максима. И теперь, глядя на высокие потолки, мраморную лестницу и безликие дорогие картины на стенах, это определение казалось всё более точным. Тюрьма, где решётки заменены на камеры наблюдения и молчаливую армию прислуги, а надзиратель… надзиратель пытается казаться гостеприимным хозяином.

Зато комната, которую он показал, была по-настоящему прекрасна. Светлая, просторная, с огромной кроватью и уютным креслом у окна. И эта детская кроватка… идеально белая, новая, стоящая тут, будто её ждали. Да, Максим действительно ждал нас. Он этого не скрывал.

На кухне всё сияло — столешницы из тёмного камня, матовая сталь бытовой техники, идеально ровные линии шкафов. Ни одной лишней вещи. Ни капли жизни. Как в музее или на картинке из дорогого журнала.

Меня раздражало здесь всё, но что нельзя было отнять так это то, что здесь я действительно чувствовала себя в безопасности. Странное просто алогичное мышление. Ведь я должна бояться Максима. Он временный союзник. И всё же...

Я пыталась отгородиться от этих мыслей, механически разглаживая салфетку.

«Это ненадолго», — снова повторила я себе, но в этот раз мантра звучала уже не так уверенно.

Маша, усаженная в роскошный деревянный стульчик, с интересом размазывала пюре по столику. Я смотрела на неё и видела, как спокойно она себя вела, будто чувствовала себя как дома.

И снова сердце сжалось от той же старой, ноющей боли.

«Па-па!» Её радостный возглас всё ещё звенел у меня в ушах. Она тянется к нему. Она видит в нём… папу, его любовь и заботу. Настоящую, неподдельную. Я видела это в его глазах, когда он смотрел на неё.

И в этом была самая страшная ловушка. Ненавидеть человека, который причинил тебе зло, — это просто. А что делать с человеком, который причинил зло тебе, но искренне любит твоего ребёнка? Как разделить эти две его ипостаси в своей голове? Как объяснить Маше в будущем, почему мама боится и ненавидит папу?

«Ничего объяснять не придётся, — сурово напомнила я себе, отодвигая тарелку. — Мы не задержимся. Как только найдём дневник, как только с дядей будет покончено…»

Маша попросилась на пол. Я вытерла ей ручки и отпустила. Она уже носилась как заведённая машинка. Я едва успевала за ней. В гостиной она увлеклась ковром и рисунками на нём. И я присела на диван. Ужасно хотелось спать. Видимо, после всего напряжения адреналин отступил и напала слабость. Мне показалось, я на секунду положила голову на подголовник и... провалилась в сон мгновенно, как в глубокий, чёрный колодец, где не было ни страхов, ни мыслей, ни этого давящего бархата тишины. Была только усталость, которая накрыла с головой.

Потом что-то изменилось. Я почувствовала движение, тепло и дыхание. Твёрдую поверхность под моей щекой. Запах. Чистый, мужской, с едва уловимыми нотами чего-то древесного и дорогого одеколона. Знакомый. Опасный.

Максим.

Инстинкт сработал раньше сознания. Я резко дёрнулось, но тело было ватным, непослушным.

— Маша? — прохрипела я, едва разжимая слипшиеся губы.

— Спит, — его тихий голос прозвучал прямо над головой. — В своей кроватке. Я её уложил.

Он нёс меня. По лестнице. Руки под коленями и за спиной держали, крепко прижимая к себе. Я зажмурилась, пытаясь прогнать остатки сна. Я не должна позволять ему себя носить. Это… это слишком.

— Сколько… — начала я.

— Часа три, — перебил он, продолжая подниматься. Его шаги были ровными, несмотря на мой вес. — Спи дальше. Тебе надо.

Мы поднялись наверх, но он прошёл мимо двери в «нашу» комнату. Паника, тупая и липкая, снова поднялась в горле.

— Я не буду с тобой спать, — вырвалось у меня шёпотом, полным тревоги, которая перевешивала даже сонливость.

Он не остановился, лишь слегка повернул голову, и в свете ночника я увидел жёсткую линию его скулы.

— Я тебя в отдельную комнату несу, чтобы ты выспалась. С Машей в спальне буду спать я.

Он будет спать с Машей? Заботиться о ней, сторожить её сон... вместо меня.

Максим вошёл в другую комнату, такую же большую, как и первая, уложил меня на огромную кровать. Прикосновения были быстрыми. Как только моя спина коснулась матраса, я мгновенно села, отодвинувшись к изголовью. Лежать перед ним, в таком уязвимом положении, я не могла. Не после всего.

Он не ушёл. Вместо этого опустился на край кровати, на приличном расстоянии, но его присутствие тут же заполнило собой всё пространство комнаты. Он смотрел на меня. Его взгляд был… усталым. И очень внимательным.

— Чего ты боишься? — спросил он тихо. Не в упрёк. Словно действительно пытался понять.

Свет от прикроватной лампы выхватывал его лицо из полумрака, подчёркивая морщины у глаз, жёсткую линию рта, который сейчас был расслаблен. Я искала в нём злость, презрение, ту самую холодную жестокость, что меня так пугала. Но не находила. Видела только того же мужчину, который с таким благоговением смотрел на Машу.

— Всего, — ответила я честно, обнимая свои колени. Голос всё ещё был хриплым от сна. — Тебя. Этого дома. Того, что будет завтра. И мне это не нравится.

Его брови чуть дрогнули.

— Почему? — он склонил голову набок, изучая меня.

— Потому что я знаю, кто ты. Ты — тот, кто украл мою дочь. Тот, кто едва не сломал меня. Тот, кого нужно ненавидеть, чтобы выжить. А теперь… теперь ты стоишь под дверью и сторожишь наш сон. Ты кормишь её ужином. Ты планируешь операцию, чтобы вернуть мне моё наследство. Ты хочешь показаться другим, а я помню тебя таким, какой ты есть на самом деле. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как к тебе относиться. И поэтмоу страшно.

Я говорила, не отрывая от него взгляда, сбрасывая с души этот груз. Он слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Как странно, что я изливала душу врагу. Раньше ни за что бы ему ничего не рассказала. А сейчас мне будто необходимо было услышать то, что он скажет.

— Я не прошу тебя меня любить, Вика, — наконец сказал он. — Ты можешь продолжать меня ненавидеть. Имеешь полное право. Но знай одно: то, что было раньше… этого больше не повторится. Ни с тобой, ни с Машей. Я даю тебе слово.

«Слово». От Максима Одинцова. Оно было инструментом в его играх. Но сейчас, глядя на него, сидящего здесь, на краю кровати, усталого и не пытающегося ничего взять силой, я… почти поверила.

— Зачем? — прошептала я. — Зачем всё это? Зачем нам помогать? Ты же мог просто… отступить. Оставить меня в покое после того, как вернул Машу.

Он долго молчал, глядя куда-то мимо меня, в темноту. — Потому что я виноват, — произнёс он наконец. — И потому что она моя дочь. И потому что… — он запнулся, словно подбирая слова, которые давались ему с трудом, — потому что когда ты исчезла, вся жизнь стала какой-то пустой. А когда ты вернулась… в ней снова появился свет. Я не хочу его снова терять. Даже если ты меня ненавидишь. Просто хочу знать, что ты живёшь и у тебя всё хорошо.

От его слов в груди стало тесно и больно. Они были слишком откровенными. Слишком человечными. Они разрушали все стены, которые я так старательно возводила.

— Я не могу тебе ничего обещать, — сказала я, отводя взгляд. — Не могу обещать, что мы останемся в этом городе после всего. Я просто хочу, чтобы у Маши было всё хорошо. И чтобы мы с ней были в безопасности. Всё.

— Ты хочешь уехать? — удивился он.

— Да, — ответила я твёрдо.

— Хорошо, — кивнул он поднимаясь. — Надеюсь, ты разрешишь мне видеться с Машей. Хотя бы раз в месяц.

Ну почему он сейчас такой...такой...я даже злиться на него не могу. Сердце сжимается от боли за него и за Машу, а самая в этой ситуации выгляжу как плохая мать, которая хочет разлучить дочь с отцом.

— Спокойной ночи, Вика. Спи. Завтра будет трудный день, — не дожидаясь моего ответа, Максим вышел.

Утро настало слишком быстро. Я проснулась в чужой постели от тихого стука в дверь и голоса Максима:

— Пора вставать. Час на сборы.

Сердце тут же забилось в тревожном ритме, сметая остатки сна. На улице было ещё темно, часы показывали шесть утра.

Когда я спустилась, Максим уже стоял, одетый в тёмную, удобную одежду, пил кофе в столовой у окна. Он увидел меня и кивнул, его лицо было сосредоточенным, лишённым эмоций.

— Через полчаса приедет человек, — сказал он, отставив чашку. — Его зовут Лев. Он будет с тобой. Я буду на связи и неподалёку. Ты всё помнишь?

Я кивнула, говорить не хотелось, сердце стучало быстро и громко и срывалось на галоп, когда я думала о нашей миссии.

Лев оказался невысоким, коренастым мужчиной лет сорока с совершенно обычным, не запоминающимся лицом. Он не улыбнулся, просто коротко кивнул мне и Максиму.

— Готовы? — спросил он тихо. В его действия чувствовалась профессиональная собранность, без лишних движений и нервозности. Это немного успокоило.

Мы ехали в молчании на неприметной машине. Максим — за рулём, Лев и я — на заднем сиденье. Улицы города проплывали мимо, но я их не видела. Перед глазами стоял знакомый до боли фасад дядиного особняка, его тёмные окна, тяжёлая дверь. Лев коротко проинструктировал меня по дороге:

— Идёшь за мной. Не разговариваем. Только жесты. Ты показываешь — я делаю. Наша задача — быстро и тихо.

Машина остановилась в переулке за домом. Максим обернулся. Посмотрел на меня. — Удачи, — сказал он просто. И добавил, глядя уже на Льва: — При любом намёке на опасность, как только я скажу, что пора — вы выходите. Понятно?

— Понятно, — кивнул Лев. Мы вышли.

Воздух был холодным и колючим. Я последовала за Львом через пустой сад к задней стене дома. Он двигался бесшумно, как тень, я старалась повторять его движения, но сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно за километр. Вот он — «чёрный ход», маленькая, неприметная дверь для прислуги, которую я помнила с детства. Лев достал какие-то инструменты, и через несколько секунд тихого щелчка дверь отворилась.

Внутри пахло старым домом, полиролью и страхом — моим детским страхом, который будто впитался в эти стены. В доме царил полумрак. Дядя не любил яркое освещение. Лев включил маленький фонарик, освещая узкий коридор. Мы прошли мимо кухни, знакомой до тошноты, мимо столовой, где я когда-то сидела, боясь поднять глаза от тарелки. Минули угол коридора, где я часто стояла наказанная. Дядя воспитывал меня по старинке. В угол ставил на колени на соль или на горох.

И вот он — коридор к кабинету. Массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. Мой личный рубеж, который я никогда не смела переступать. Лев присел перед замком, снова повисла тишина, нарушаемая лишь слабым скрежетом металла. Минута, другая… щелчок, более громкий, чем у служебной двери. Лев медленно, беззвучно надавил на ручку, и дверь поползла внутрь.

Запах ударил в нос — дорогой табак, старые книги, власть. Кабинет. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в шторах, я увидела знакомые очертания: огромный письменный стол, кожаные кресла, полки до потолка. И сейф, встроенный в стену. Лев жестом спросил: «Начинаем с него?»

Я заставила себя сделать шаг. Свет от его фонарика скользнул по письменному столу, мрачным портретам на стенах, массивному сейфу в углу. «Сейф — первое, что проверят», — вспомнила я свои же слова Максиму. Но дядя не был бы собой, если бы положил улику прямо в сейф. Это было бы слишком просто, слишком очевидно для него. Он любил сложности. Любил чувствовать себя умнее всех. Любил прятать вещи на виду.

Я медленно обошла комнату, вглядываясь в каждую деталь. Полки с книгами, большинство из которых, я знала, никогда не открывались. Шкатулки с безделушками… Нет. Слишком банально.

Мой взгляд упал на камин. На старую, потёртую кочергу в подставке. Я замерла. Воспоминание ударило, как обухом: мне лет десять, я случайно залетела в кабинет, убегая от домашней учительницы. Дядя стоял у камина, чиркал зажигалкой о каминную полку, а потом… потом его рука потянулась не к поленьям, а куда-то вбок, в темноту ниши. Он что-то там проверял, поправлял. И тогда я увидела в его глазах я злость. В тот день он наказал меня особенно строго. Мне пришлось стоять весь день на табуретке, без обеда и ужина, без возможности присесть и сходить в туалет.

Я подошла к камину, опустилась на колени. Фонарь выхватил из темноты внутреннюю стенку камина. Ничего. Потом я посветила вправо, в узкую щель между боковой стенкой камина и кладкой. И увидела. Едва заметный, заподлицо со старым кирпичом, маленький чёрный глазок — датчик. А под ним, на уровне двух кирпичей от пола, шероховатость. Я провела пальцами. Это была не кладка. Это была тонкая панель, искусно замаскированная.

— Здесь, — выдохнула я Льву.

Он присел рядом, с другим инструментом. Через несколько секунд раздался тихий щелчок и панель отъехала, открыв небольшую, но глубокую нишу. Внутри лежали папки, несколько толстых конвертов… и она. Потрёпанная кожаная записная книжка с потёртым корешком. Я узнала её сразу. Это был тот самый блокнот, в который папа что-то записывал вечерами, сидя в своём кресле.

Руки задрожали. Я осторожно вынула дневник. Гладкая кожа приятно холодила руку.

— Отлично, — кивнул Лев, уже начиная закрывать нишу. — Уходим.

Я крепко прижала находку к груди и развернулась к выходу. Лев уже был у двери. Он потянул на себя массивную бронзовую ручку.

Дверь не поддалась.

Он нахмурился, приложил больше силы. Ничего. Тишину разорвал резкий, громкий щелчок сверху, и дверь с лёгким шипением опустилась ещё на сантиметр, будто в неё вбили клинья. Одновременно с этим погас слабый индикатор на рации у Льва.

Он вытащил рацию, нажал кнопку. Только мёртвая тишина и треск помех. — Глушилка, — произнёс он уже вслух, и в его ровном голосе впервые прозвучало напряжение. Он потянул дверь снова, упёрся плечом. Она не двигалась. — И блокиратор. Кабинет запечатан.

Холодный ужас, острее любого лезвия, пронзил меня с головы до пят. Я оглянулась. Никаких других выходов. Одно большое, забранное решёткой окно. Мы в ловушке. Совершенной, продуманной. Мышь в капкане.

— Должен быть механизм отключения… — пробормотал Лев, уже осматривая дверную коробку, стены рядом.

Но я знала дядю. Если он установил такую систему, то выключатель будет не здесь. Он будет где-то там, в его спальне, или даже в сейфе, под персональным кодом.

Я прислонилась спиной к стене, сжимая дневник. За окном, в чёрной бархатной тьме сада, не было ни огонька от машины Максима. Ничего. Рация не работала. Мы были отрезаны.

Лев продолжал методично простукивать стены, но по его напряжённым плечам я видела: план «тихо и быстро» провалился. Мы попались

(Максим)

Двадцать семь минут. На три минуты дольше оговорённого плана. Я сидел за рулём, пальцы нервно постукивали по ободу руля. В ухе жужжала микрорация, но в ней царила мёртвая тишина. Ни условленного «всё чисто», ни сигнала тревоги. Ничего.

«Быстро и тихо, — напомнил я себе план. — Лев профессионал. Если бы что-то пошло не так, он бы подал сигнал».

А если у него нет возможности подать сигнал?

Я бросил взгляд на часы. Двадцать девять минут. Щёлкающий звук в наушнике заставил вздрогнуть — связь с Арсением.

— Макс, — начал Арс. — Паук выехал из ресторана. Направляется домой. Расчётное время в пути — двадцать минут, если не попадёт в пробку.

Чёрт. Двадцать минут. А Вика и Лев до сих пор в доме.

— Задержи его, — скомандовал я, уже открывая дверь. — Любой ценой. Создай аварию перед его машиной, позвони анонимно в полицию, что у него в багажнике наркотики, что угодно. Но чтобы он не подъехал к дому раньше, чем через сорок минут.

— Понял. Будет сделано.

Связь прервалась. Сорок минут. Это был максимум, на что я мог рассчитывать.

Я бесшумно пересёк сад, подошёл к чёрному ходу. Дверь была приоткрыта, как и оставили. Внутри — гробовая тишина и темнота. Я вытащил свой компактный фонарь и двинулся по коридору. Кухня, столовая, поворот… Кабинет. Дверь была закрыта.

Подёргал ручку. Заперто. Я прислушался — ни звука. Ни шороха, ни шагов.

Так не должно было быть. Я приблизился и тихо постучал костяшками по двери.

И почти сразу в ответ из-за двери донёсся чёткий ответ. Стук. Не хаотичный. Ровный, повторяющийся. Я замер, расшифровывая. Точка, точка, точка… тире, тире, тире… точка, точка, точка. SOS. Этот шифр знает наверно любой мальчишка, который в детстве играл в войнушку. Значит, Лев и Вика заперты там.

Значит, они там. И они в ловушке. Дверь не открывается, связь не работает. Лев не стал тратить время на попытки объяснить ситуацию стуком сложнее — он дал понять главное: они в беде.

Я отступил от двери, окидывая взглядом коридор. Нужен был план. Нужен был выход. Искать ключи или механизм открытия всё равно, что искать иголку в стоге сена. Но я должен что-то придумать.

Мысли, подпитываемые адреналином, прогоняли все варианты с бешеной скоростью. Вентиляция? Вряд ли, мы не в киношном боевике. Подвал? Если эта комната — стальная коробка, то ни с какой из сторон туда не подобраться.

Да, хреново, что я старика недооценил.

Может, механизм блокировки связан с предохранительным щитком. Это же электроника. Надеюсь, что это электроника.

А где в старом доме может быть главный электрощит, от которого запитана такая система? В подвале. Или в прихожей, у входа.

Я выбежал через чёрный ход и обежал дом, высматривая металлический бокс счётчика или внешний электрощиток. Потом снова зашёл в дом в поисках подвальной двери. Нашёл её рядом с кладовкой. Спустился.

Щиток был на глухой боковой стене, прикрытый декоративным кожухом. Я сорвал кожух. Старый, но внушительный щиток с рядом автоматов. Я не стал разбираться, какой автомат за что отвечает.

Без лишних раздумий я вырубил главный автомат.

Раздался глухой, удовлетворительный щелчок. Вроде обесточил. Гудение от вентиляции затихло.

Я замер, прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука. Сработало ли? Разблокировалась ли дверь? Или система имела резервное питание? Я уже приготовился ломать дверь плечом, окно — чем придётся, когда услышал скрип.

Я вылетел из подвала и бросился обратно к кабинету. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шаг отдавался в ушах громче, чем на самом деле.

На полном ходу навалился плечом на массивную дубовую дверь.

Удар отозвался глухой болью в плече и ключице. Дверь даже не дрогнула. Она была как часть стены — монолитной, непробиваемой.

Чёрт. ЧЁРТ!

Я отступил, отдышался, осматривая дверь при свете фонарика. Никаких видимых замочных скважин, кроме той, что вскрывал Лев. Значит, не ригель. Электронный блокиратор. И у него, судя по всему, был источник бесперебойного питания. Батарея, аккумулятор… что-то, что держало систему в рабочем состоянии даже после отключения электричества. Паук был слишком хитёр, чтобы оставить такую лазейку. Но чем чёрт не шутит.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к горлу. Я стукнул кулаком по косяку, тихо выругавшись. Время текло сквозь пальцы. Арсений держал паука где-то в городе, но ненадолго. Он мог вернуться в любой момент. А они там, за этой проклятой дверью…

Мой взгляд упал на толстый плинтус, идущий вдоль стены в коридоре. Идея, дикая и отчаянная, мелькнула в голове. Эти старые особняки… проводка часто старая. И её иногда тянут именно в таких плинтусах-коробах. А если блокиратор питался от общей сети, то отключая рубильник, я убил основное питание. Но резервный аккумулятор мог быть внутри кабинета. Маленький, но мощный бесперебойник. И его, теоретически, можно найти. И отключить.

Но как сказать им об этом? Как объяснить, где искать?

Я вытащил из кармана складной карманный нож и с силой воткнул его в деревянный плинтус рядом с дверью. Дерево затрещало. Я стал выдирать длинную щепку, расширяя отверстие. Потом посветил внутрь. Пыль, паутина… и старая, в тканевой изоляции, электропроводка.

Я стукнул по двери, привлекая внимание. Прижался ухом к отверстию и, наконец, услышал очень приглушённо, но услышал голос Вики.

— Вика, — я позвал её. — Ты слышишь меня?

— Да, — послушался глухой ответ. — Максим… Лев говорит… рядом с дверью...где-то в доме должен быть… ручной аварийный сброс…

— Понял! — крикнул я в щель между дверью и косяком. — Ещё бы знать где. Времени нет.

— Не думаю, что он его установил где-то далеко, — это уже сам Лев заговорил. — Ищи тут же рядом.

Фонарик скользил по стенам, по косякам, по полу. Ничего. Ни рычагов, ни кнопок, ни скрытых панелей.

И тут мой взгляд снова упал на ту самую щель в плинтусе, которую я расширил ножом. На толстый слой пыли внутри и на старую проводку. И на то, что лежало под проводкой. Не пыль. Металлическая полоска. Тонкая, едва заметная, идущая параллельно проводам, но явно не связанная с ними.

Это был не электрический кабель. Это была тросовая тяга. Старомодный, чисто механический способ дистанционного управления. Такую могли поставить в старом доме лет тридцать назад, для сигнализации или, как раз, для аварийного ручного сброса сложного замка.

Сердце замерло. Неужели повезло?

Я просунул пальцы в щель, нащупал металлическую полоску. Она была туго натянута. Я потянул на себя. Ничего. Попытался сдвинуть вбок. Полоска дрогнула и скользнула влево примерно на сантиметр с тихим, едва слышным скрежетом где-то внутри стены.

Из-за двери кабинета раздался не щелчок, а другой звук — сухой, громкий *Ш-Ч-Ш-К*, будто массивная металлическая задвижка отъехала по салазкам.

Я рванул к двери, схватился за ручку и нажал.

Дверь поддалась. Не сразу, а с сопротивлением, будто что-то тяжёлое и инертное внутри стены ещё не до конца расцепилось. Я упёрся ногой в косяк и потянул изо всех сил.

С шипящим звуком отходящих пневмоупоров и скрежетом металла по металлу, створка медленно, но неумолимо поползла внутрь.

В проёме, в кромешной темноте кабинета, освещённые только бледным светом из окна, стояли они. Лев, принявший оборонительную стойку, сжав в руке тяжёлую пепельницу. И Вика. Она стояла прямо, прижимая к груди кожаный блокнот, её лицо в полумраке было искажено гримасой страха. Её широко открытые глаза встретились с моими. В них читалось всё: ужас ловушки, ярость к дяде, и сейчас — животное, всепоглощающее чувство спасения.

— Нельзя терять ни секунды, — скомандовал я, шагнул внутрь, схватил Вику за локоть и потянул к выходу. — Он может быть уже на подходе. Лев, ты замыкаешь.

Лев кивнул, мгновенно оценив обстановку.

Мы вырвались из кабинета в коридор. Я не выпускал Вику из руки. Дневник она сжимала так, будто от него зависела её жизнь.

Мы пронеслись через комнаты, миновали кухню. Чёрный ход зиял впереди тёмным прямоугольником свободы. Я выпустил Вику вперёд, обернулся, убедившись, что Лев следует вплотную.

И в этот самый момент в дальнем конце дома, со стороны парадного входа, раздался звук. Чёткий, громкий лязг поворачивающегося в замочной скважине ключа.

Паук вернулся. Раньше, чем мы рассчитывали.

Лев, не оборачиваясь, резко толкнул меня в спину в сторону выхода.

Мы вывалились вдвоём из двери. Я схватил Вику за руку снова, мы помчались через замёрзшие кусты к переулку, где ждала машина. Сзади, из дома, донёсся приглушённый возглас. Потом хлопок распахнувшейся двери. Они обнаружили нас.

Мы влетели в машину. Я завёл двигатель с пол-оборота и рванул с места.

Машина рванула из переулка, словно ночной призрак.

Я обернулась, прижавшись лбом к холодному стеклу. Когда на дорогу выбежали несколько силуэтов, я испуганно пригнулась, словно они могли в темноте разглядеть меня. Наша машина свернула за угол дома и растворилась в лабиринте узких улиц. Они нас не догонят уже. Максим правильно сделал, что не включил фары. Мы ехали в темноте, бесшумной тенью.

Воздух вырвался из лёгких с облегчением. Всё тело вдруг ослабло, будто из него выдернули стержень. Руки тряслись так, что я с трудом удерживала дневник. Я просто сидела, глядя на чёрные силуэты домов за окном, и пыталась осознать, что только что произошло.

Мы были в ловушке. Нас могли найти, поймать, уничтожить. А теперь… мы ехали по тёмным улицам, и у меня на коленях лежало то, ради чего всё это затевалось. Папин голос, запечатлённый в чернилах. И я была жива. Благодаря Льву. И благодаря… ему.

Мой взгляд невольно скользнул на зеркало заднего вида. Его глаза встретились с моими. Они всё ещё были серьёзными, сосредоточенными.

— Все целы? — спросил он.

Я кивнула, разжала пальцы и осторожно положила дневник на колени. Теперь, когда первый шок почти прошёл, я с ясностью поняла, что даже, если дядя не видел меня, он всё равно знает, что это были мы. И значит, теперь он понимал, что игра перешла в открытую войну. И у меня в руках было оружие.

Я посмотрела на Максима. На его профиль, освещённый мерцающими огнями города. — Что теперь? — спросила я.

Он на мгновение отвёл взгляд от дороги, снова встретившись со мной в зеркале. — Теперь, — сказал он твёрдо, — ты читаешь дневник и ищешь доказательства. Я еду за Машей. А потом — в надёжное место. Твой дядя сейчас в ярости. Он может попытаться ударить прямо сейчас. Наши дома — первые места, где он будет искать. И мы едем в полицию. Надо успеть первыми.

Меня бросило в жар, а потом в холод. Маша. Конечно. Я так увлеклась собой, что на секунду вытеснила из мыслей самое главное. Мой ребёнок.

Мы высадили Льва в безлюдном месте. Он молча кивнул нам и растворился в темноте, как и появился. Профессионал до конца.

Дорога к дому Максима показалась бесконечной. Я сидела, раскрыв дневник, и пыталась вникнуть в строки, написанные рукой отца. Но буквы прыгали перед глазами, сливаясь в неразборчивые каракули. Мозг отказывался воспринимать смысл.

Когда мы подъехали, Маша уже спала. Встревоженная няня быстро собрала вещи. Максим лично укутал спящую дочь в тёплый плед. Мы снова погрузились в машину, и на этот раз Максим повёз нас в неизвестном мне направлении.

Место, куда мы приехали, было не похоже на его вычурный особняк. Это был современный, строгий коттедж за высоким забором. Нас встретил сам Арсений Майоров. Высокий, широкоплечий мужчина, с пронзительными серыми глазами, которые оценивающе скользнули по мне, а потом по Максиму. Между ними прошёл немой диалог взглядов.

— Всё чисто? — спросил Максим. Арсений кивнул.

— Комната готова. Охрана утроена. Паук сюда не сунется. Не посмеет. До утра вы будете в безопасности.

Он провёл нас внутрь, показал гостевую спальню. Максим отнёс Машу в соседнюю комнатку, пристроенную к нашей. Я слышала, как он тихо ходит там, поправляет одеяло, бормочет что-то успокаивающее. Потом он вышел, оставив дверь приоткрытой.

— Она уснула, — прошептал он, и, указав взглядом на дневник в моих руках, продолжил. — Читай. Я буду рядом.

Он сел в кресло у окна, будто охраняя вход и выход одновременно.

И только теперь, когда стены были надёжны, а дочь была в безопасности, я смогла открыть дневник и погрузиться в прошлое.

Я открыла дневник на первой же странице и погрузилась в мир, который знала лишь по обрывкам своих воспоминаний. Мир своего отца.

Сначала это были сухие записи: встречи, суммы, названия компаний. Потом — более личные заметки, мысли.

«...Купил Вике того самого плюшевого мишку, о котором она мечтала. Её глаза загорелись — лучшая награда. Надо чаще быть дома...»

Губы сами растянулись в улыбке, но тут же замерли. Следующая запись была через несколько дней.

«...Переговоры с «Северсталью» провалились. Коля настаивал на жёсткой тактике, чуть не сорвал всё. Пришлось улаживать его косяки. Опять. Иногда думаю, что брат — моё главное препятствие».

Я перелистнула страницу. Тон становился жёстче.

«...Конкурент, Михалыч, снова вышел на тендер. Больше не могу терпеть его наглость. Дал указание «обработать» его ключевого поставщика. Пусть знает, с кем связывается. Бизнес — это война».

В груди что-то нервно дёрнулось. «Обработать»... Я всегда представляла отца джентльменом, честным игроком. А здесь — холодный расчёт, готовность идти по головам. Это было неприятное открытие для меня.

Записи о дяде Николае шли чередой, как нарастающий гул.

«...Коля опять завёл разговор о «слиянии для надёжности». Его глаза бегают. Чует, что я могу ускользнуть от него. Хочет прибрать всё к рукам. Называет это «заботой о семье». Лицемер».

«...Обнаружил несанкционированные транши на его личные счета из общего фонда. Он не стал отрицать. Сказал: «Ты же не отправишь родного брата в тюрьму? А без меня твой бизнес развалится, и твоя дочь останется ни с чем». Выбор между долгом и Викой... У него всегда был грязный талант бить в самые больные места».

Мне стало нехорошо. Я читала не о благородном человеке, как я думала про своего отца, а о жёстком бизнесмене, загнанном в угол другим хищником. И этот другой хищник был его братом. Моим дядей.

И вот она, запись, от которой кровь застыла в жилах. Она была неровной, чернила в одном месте размазаны, будто от капли воды... или чего-то другого.

«...Сегодня был «несчастный случай» на стройке. Грузовик чуть не задавил меня. «Неисправны тормоза», — говорят. Странно, что водитель — тот самый, которого устроил Коля месяц назад. Слишком много совпадений. Он больше не ждёт. Он решил ускорить процесс. Боюсь, следующий «несчастный случай» окажется удачным. Оставляю копии всех документов по схемам Коли у старого нотариуса, Антонины Петровны. Надеюсь, они никогда не понадобятся. Но если... если что-то случится, Вика должна знать правду. Даже если эта правда покажет ей отца не в лучшем свете. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Прости меня, дочка, за всё».

Я закрыла дневник. Руки дрожали так, что страницы шуршали. В ушах стоял гул. Всё, что я знала, всё, во что верила, разлетелось вдребезги.

Мой отец не был святым. Он был жёстким, беспринципным в бизнесе, готовым «обрабатывать» конкурентов. Он видел в дяде угрозу, но был связан условностями «семьи» и страхом за меня. А если бы нет? То он тоже избавился от него?

А дядя не просто хотел его бизнес. Он методично, хладнокровно пытался устранить брата. «Неудавшийся несчастный случай», а потом удавшийся. Это было убийство. Преднамеренное, хладнокровное убийство. И слова отца были доказательством.

Я сидела, уставившись в безупречно белую стену гостевой спальни. Но перед глазами стояли не её гладкие обои, а размазанные чернила на старой бумаге, неровный почерк, полный страха и горького осознания. «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь». Папа был прав. Но почему эта правда должна была быть такой ядовитой?

Все эти годы я носила в себе образ идеального отца — доброго, справедливого, несправедливо пострадавшего. Он был моей святыней, моим оправданием для собственной слабости: «Если бы папа был жив, он бы меня защитил». А теперь этот образ треснул, рассыпался, и из-под обломков выглянуло другое лицо. Умное, волевое, но беспощадное в деловой схватке. Человек, который тоже играл в грязные игры. Он просто проиграл более грязному игроку. Своему брату.

В горле стоял ком, но слёз не было. Была пустота. Чувство, будто меня обокрали дважды: сначала убили отца, а теперь у меня отняли и память о нём, оставив вместо светлого образа сложную, противоречивую, чужую мне реальность.

Я не слышала, как поднялся Максим. Только почувствовала, как матрас слегка прогнулся рядом.

— Что там? — наконец спросил он тихо. — Нашла?

Я кивнула. Опустила глаза. Внезапно в памяти всплыли воспоминания, как я постоянно ругала Максима в мыслях и сравнивала с отцом. Я была уверена, что папа ни за что бы не продался, как Максим. Не стал бы заключать сделки с совестью. А теперь? Теперь я была неуверена.

— Это хорошо. Значит, нам будет что предъявить в суде, — сказал Максим, не сводя с меня глаз, будто пытался подбодрить.

Я пожала плечами. Максим не тот человек с кем бы я хотела пооткровенничать, но внутри было так больно, мне необходимо было поговорить. — Оказалось… он не был таким, каким я его помнила. Он был… жёстким. Говорит о «войне», о том, как надо «обработать» людей. Он видел, что дядя — чудовище, но… он и сам таким был? — Я сжала кулаки, до боли вдавливая ногти в ладони. — А если бы не я? Если бы не его страх за меня, он бы тоже пошёл на всё, чтобы избавиться от брата? Они оба… они одного поля ягоды. Просто один оказался удачливее и беспринципнее. А я всё это время молилась на его портрет, думала, что он святой… а он… он просто человек.

Я замолчала, задыхаясь. Стыдно было за эти слова. Стыдно было предавать память отца. Но ещё хуже было продолжать верить в сказку. Не зря мне Максим говорил, что мне пора повзрослеть. Я злилась из-за его слова, а получается — он был прав.

Максим не перебивал. Когда я умолкла, он обнял меня за плечи. — Он и был просто человеком, Вика, — сказал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Со своими недостатками, ошибками и слабостями, о которых дочери лучше не знать. Так устроен мир. Отцы — не боги. Они падают, ошибаются, принимают плохие решения. Даже самые любящие.

Он сделал паузу, подбирая слова. — Твой отец любил тебя. Это единственное, что в этой истории имеет значение. Всё остальное — бизнес, амбиции, борьба за власть — это просто фон. Он выбрал тебя. В конечном счёте, он проиграл, потому что поставил тебя выше денег и мести. А твой дядя выиграл, потому что поставил на первое место только себя. Вот и вся разница между ними. Не между святым и грешником. А между человеком, у которого было что терять, и тем, у кого ничего не осталось, кроме жажды наживы.

Я слушала Максима. Наверно, мне необходимо было это услышать. Да, отец не был ангелом.

Я прислонилась щекой к его плечу, не замечая этого жеста, поглощённая мыслями. От его тела исходило тепло и странное, непривычное спокойствие. — Мне просто надо привыкнуть, — прошептала я больше для себя. — Привыкнуть к тому, что он был не таким, как я его запомнила.

— Да, — просто сказал Максим. — И это нормально. Ты имеешь право злиться на него, жалеть его, разочаровываться и всё равно любить. Это не делает тебя плохой дочерью. Это делает тебя взрослой.

Взрослой. Да. Возможно, сегодняшняя ночь и украла у меня одного отца, но подарила другого — настоящего, не идеального, но своего. И, что ещё более странно, она подарила мне… эту неожиданную поддержку от человека, которого я ещё вчера считала главным врагом.

Время будто остановилось. В этой чужой комнате, под приглушённым светом торшера, мы сидели и молчали.

— Ты права, — Максим нарушил наше уютное молчание. — Я не идеален. Совершил кучу ошибок. Куча — это ещё мягко сказано. И самая главная… Я просто не воспринял тебя всерьёз. Ты была для меня пешкой в игре с твоим дядей. Думал, вы с ним хищники. А ты… ты была просто девочкой, которая оказалась в клетке с тиграми.

Он замолчал, его пальцы слегка сжали моё плечо. — Я не должен был соглашаться на ту сделку. Должен был выкрутиться сам. Любой ценой. Но я выбрал лёгкий путь.

В его голосе была такая горькая, беспощадная честность, что у меня в груди всё сжалось. Я подняла голову, глядя на его профиль, на напряжённую линию скулы. — А я была рада нашей свадьбе, — вырвалось у меня признание, которое я обещала никогда ему не говорить. — Я ведь влюбилась в тебя сразу же, как увидела в нашем доме. Ты был таким… другим. Сильным, уверенным. Не таким, как все. Думала, ты тоже ко мне неравнодушен. Хоть немного. Ты мне казался рыцарем, который пришёл спасти меня.

Я смущённо улыбнулась своим воспоминаниям. Какая же я была глупая.

Он сжал меня ещё крепче, будто пытаясь вобрать в себя мою боль. — Прости, Вика. Я был таким дураком. Я бы всё отдал, чтобы вернуться назад и поступить по-другому.

— Как? — прошептала я. — Чтобы ты изменил?

— Я бы… — он замялся, подбирая слова. — Я бы берёг твою любовь. Ни за что бы не предал. Не использовал бы её как оружие. Когда думаю об этом… Мне так хреново становится, Вик. Так стыдно и больно, что дышать трудно.

Слеза скатилась по моей щеке. Я смахнула её кончиком пальца. — А как же Арина? — спросила я, потому что этот вопрос всегда висел между нами призраком. — Ты ведь её любил.

Он резко покачал головой. — В том-то и дело. Я не любил её. Никогда. Мне казалось, что любил. Она кидала претензии, обвиняла, что я охладел… А я злился и срывался на тебе. Был мудаком. Самым настоящим мудаком.

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы. Грустно, горько.

«Мудак» — это слово из моего лексикона, из тех тысяч мысленных ругательств, что я ему посылала. Услышать это от него самого было… странно.

— И ненавижу себя за то, что тогда Машу забрал, — продолжил он. — Прости, Вик. Я был так зол на тебя за то, что ты скрыла её. Будто украла у меня самое дорогое.

— Я просто не хотела вам мешать, — тихо сказала я, вытирая щёку. — У вас же такая… любовь была с Ариной. Она помешана на тебе…

— Она помешана на моих деньгах, — отрезал он резко. — Больше ей ничего от меня не надо. Никогда и не надо было.

— Но…

— Вик, я, правда, с ней не спал после твоего побега. Мы даже жили не вместе. Не разошёлся только потому, что чувствовал свою вину. Из-за того аборта… Она сказала, что из-за меня больше детей иметь не может. И я повёлся. Может, просто наказывал себя за всё. Дурак, да? — он горько усмехнулся. — Ты ведь так про меня и думаешь.

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, дурак, — сказала я тихо. — Какими только словами я тебя не обзывала. «Дурак» — это слишком мягко.

Он улыбнулся. Коротко, безрадостно, и на секунду опустил голову, пытаясь скрыть нахлынувшую горечь. Потом снова посмотрел на меня.

— Честно, Вик, — прошептал он. — Мне, кроме тебя, никого не надо. Тебя и Маши. Жаль, я это слишком поздно понял. Если бы у нас появился бы хоть один шанс...

Я не знала, что ответить. Не могла сказать «давай попробуем ещё раз». Слишком много боли, слишком много предательства лежало между прошлым и настоящим. Но и ненависть, та ярая, всепожирающая ненависть, куда-то испарилась. Осталась только эта пустота и… и это странное чувство, будто я наконец-то увидела не монстра, а человека. Сломленного, виноватого, но пытающегося хоть как-то извиниться и загладить свою вину.

Я заснула на удивление быстро, будто после долгой бури, наконец, наступил штиль. Последнее, что я помнила перед сном, — это силуэт Максима в кресле у окна, его неподвижную фигуру. Он сказал, что ляжет позже. Я не стала спорить.

Проснулась я от резкого, приглушённого звука, вроде бы хлопнула дверь где-то внизу. Или мне показалось? Сердце на мгновение замерло. Я лежала, прислушиваясь. Тишина. Потом — приглушённые мужские голоса внизу. Один — басистый, спокойный, это Арсений. Другой… нет, не Максим.

Я осторожно поднялась, натянула на плечи кардиган, оставленный на стуле, и бесшумно выскользнула из комнаты. В коридоре было прохладно. Подойдя к перилам лестницы, ведущей вниз, в просторную гостиную, я увидела ноги Максима.

И ещё одни ноги — в женских зимних сапогах.

Я медленно спустилась по лестнице. При моём появлении все трое обернулись. Арсений кивнул сдержанно. Максим встретил мой взгляд. А пожилая женщина, которая, видимо, только приехала, судя по шубе, слегка вздрогнула и поправила очки.

Она была мне смутно знакома. Чёткие, строгие черты лица, седые волосы, уложенные в тугой пучок, дорогой, но чёрная норковая шуба. Воспоминание всплыло из глубины детства: она несколько раз бывала в доме дяди. Входила в кабинет с папкой в руках, разговаривала тихо и почтительно. Она всегда казалась мне частью той же мрачной, взрослой системы, что и дядя.

Сейчас она выглядела бледной, нервно теребила перчатки, зажатые в руках. Увидев меня, она вздрогнула.

— Доброе утро, Виктория Владимировна, — кивнула она. — Меня зовут Антонина Петровна Заречная. Возможно, вы меня помните. Я нотариус, оформлявший завещание вашего отца.

— Мы с Максимом решили, что твой дядя, обнаружив пропажу дневника, первым делом попытается нейтрализовать её, — пояснил Арсений для меня. — Поэтому отправил людей, чтобы они забрали Антонину Петровну из дома. Она согласилась сотрудничать.

— У меня… у меня есть оригинал завещания вашего отца, Виктория, — добавила Антонина Петровна, не глядя мне в глаза. — И копии доверенностей, которые Николай Витальевич заставлял меня оформлять… задним числом. После его смерти. Я… я боялась. У меня внуки.

Максим молча наблюдал за ней, иногда переводил взгляд на меня, словно ждал моей реакции.

Я подошла ближе. Адреналин снова разгонял кровь, но теперь это был не страх. От предвкушения. Не верилось, что ещё немного и всё закончится. — Я понимаю вас. Спасибо, что помогаете сейчас. Скажите, что нам нужно сделать сейчас, чтобы всё было правильно оформлено и было всё по закону, Антонина Петровна? Я хочу засадить его за то, что он убил моих родителей и хочу я получить своё наследство.

Нотариус тяжело вздохнула. Профессионал в ней взял верх над запуганной женщиной. — Первым делом вам надо подать официальное заявление в правоохранительные органы. У вас теперь есть веские доказательства — дневник вашего отца с прямыми указаниями на угрозы и подозрения в покушении на убийство, а также мои показания и оригиналы документов, доказывающие подлог. Нужно заявление о возбуждении уголовного дела по нескольким статьям: мошенничество в особо крупном размере, подделка документов, вымогательство… и, возможно, доведение до самоубийства или организация убийства, если следствие найдёт подтверждение. Для этого нужен хороший адвокат по уголовным делам.

— Насчёт этого не переживайте, — успокоил Максим. — Адвокат хороший у нас есть.

Она кивнула и вынула из сумки плотный конверт и протянула мне. — Здесь оригинал завещания. Всё имущество переходит вам по достижении совершеннолетия. Опекуном и управляющим до того момента назначался ваш дядя, но… — она сглотнула, — это назначение было оспорено им же через поддельные доверенности после вашего совершеннолетия, чтобы сохранить контроль.

Я взяла конверт и смотрела на него. В этом маленьком конверте был ключ к моей свободе. — Шаг второй, — продолжила нотариус, — параллельно с уголовным делом, надо подать гражданский иск о признании всех последующих сделок с вашим имуществом недействительными. О возврате активов. Здесь понадобится юрист по гражданскому праву. С моими показаниями и оригиналами шансы высоки. — А если он попытается скрыть активы, перевести за границу? — спросил Максим, впервые вмешавшись. — Нужно немедленно наложить арест на всё его имущество и счета, — твёрдо сказала Антонина Петровна. — Как только возбудят дело, следователь по ходатайству вашего адвоката может это сделать. Чтобы он ничего не успел вывести.

Я смотрела то на конверт в руках, то на нотариуса, то на Максима. План у нас был, вот только время поджимало. — Надо действовать, — сказала я.

Максим кивнул. — Адвокатов я возьму на себя. У меня есть люди, которые не побоятся. Арс, организуй безопасную доставку Антонины Петровны туда, куда нужно, и её защиту до дачи показаний. Вика, — он повернулся ко мне, — тебе надо написать детальное заявление. Всё, что помнишь, все угрозы дяди с детства, всё, что нашла в дневнике. А потом — едем.

— Антонина Петровна, — обратилась я к нотариусу. — Спасибо. И… простите, что втянули вас в это.

Она грустно улыбнулась. — Меня втянул в это ваш дядя много лет назад, милая. И я уже сама хочу, наконец, вздохнуть свободно.

Арсений жестом пригласил её следовать за ним. Она кивнула нам и ушла, постукивая каблуками по паркету.

Я осталась в холле с Максимом, сжимая в руках конверт. — Ты готова? — спросил он просто.

Я глубоко вздохнула, глядя ему в глаза. Готова ли я к скандалу, к судам, к тому, чтобы вытащить на свет все грязные семейные тайны? Нет. Но готова ли я сдаться и позволить убийце отца и моему мучителю остаться безнаказанным? Тоже нет. К этому никогда невозможно подготовиться. Поэтому я ответила:

— Да, — сказала я. — Я готова. Пора заканчивать это дело.

— Тогда собирайся, — кивнул Максим.

— А Маша?

— Маша останется под присмотром Арсения.

— Но... — возразила я. Сердце надрывно заколотилось. — Я могу быть спокойна, только когда моя дочь рядом.

— Поверь, Арсу можно доверять. И Маше будет лучше не мотаться с нами, а спокойно досматривать свои сны в кроватке, а потом так же спокойно позавтракать.

И хоть мне сложно было согласиться. На секунду закрыла глаза, чтобы не расплакаться от мыслей и страхов, которые всегда были со мной. Я так боялась её потерять. Открыла глаза, сделала глубокий вдох и всё же кивнула.

Кабинет следователя, капитана Миронова, был крошечным и уставленным стопками дел до самого потолка. Мы сидели на жёстких стульях — я, Максим и Сергей Петрович, наш адвокат. Мои руки были ледяными, и я никак не могла их согреть.

Капитан Миронов, невысокий, плотный мужчина с лысеющей головой и проницательными серыми глазами, внимательно выслушал меня. Просмотрел документы, доказательства вины дяди. Сергей Петрович очень подробно продемонстрировал перед ним фотокопии страниц дневника и заявление нотариуса. Он знал Максима — это было видно по их взглядам. Но его лицо оставалось профессионально-непроницаемым.

Когда документы были изучены, он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Дело серьёзное. Очень. Но доказательств, особенно по части о покушении на убийство, пока маловато. Дневник — это косвенная улика. Показания нотариуса о подлоге — вещь весомая. Но ваш дядя, судя по всему, человек с деньгами и связями. Он будет отнекиваться, давить на свидетелей, тянуть время.

— Поэтому мы и пришли к вам, Игорь Васильевич, — ответил Максим. — Потому что знаем: если дать ему время, он или сбежит, или уничтожит оставшиеся улики, или так запутает следы, что ничего не докажешь. А она, — он кивнул в мою сторону, — уже пятнадцать лет живёт в аду.

Я видела, как его челюсть напряглась. — Задержание для допроса, как лица, подозреваемого в мошенничестве в особо крупном размере и подделке документов, на основании этих показаний, мы провести можем. И обязаны, — наконец сказал он, делая пометку. — Это даст нам законные основания для обыска в его доме и офисе. Может, найдём что-то ещё. И не даст ему скрыться. Но это только начало. Дальше — посмотрим. Как минимум на 72 часа могу задержать. Если что-то найдём ещё, то...

Он недоговорил, но итак всё было понятно. Миронов поднял трубку и отдал несколько коротких распоряжений. «Опергруппа на выезд. Задержание для допроса».

Звучало сюрреалистично. Дядя, неприкосновенный хозяин моей жизни, сейчас становился просто «объектом» для каких-то «мужиков» в форме.

После этого началось ожидание. Самые долгие два часа в моей жизни.

Кабинет казался ловушкой. Время растягивалось, как жвачка. Я вставала, подходила к запотевшему окну, смотрела на серый двор. Возвращалась на стул. Максим сидел почти неподвижно, лишь иногда проверяя телефон. Но по едва заметному ритму, с которым он постукивал пальцем по колену, я понимала — он тоже на взводе. Сергей Петрович тихо обсуждал с Мироновым юридические тонкости, их голоса были приглушённым фоном к тому, что творилось в моей голове.

А там у меня уже выстраивались множество сюжетов, что может пойти не так. Дядя сбежит из города или вообще из страны. Или позвонит кому-нибудь из главных, и все наши доказательства окажутся бессмысленными. В моей голове он до сих пор занимал место человека, который может всё. Я боялась его.

Каждая пролетающая за окном машина заставляла сердце ёкать.

А что, если его вообще не найдут? Что, если его люди дадут отпор? Что, если… что, если всё это напрасно, и он, как всегда, выкрутится?

Нервы были натянуты до предела. Я ловила себя на том, что грызу ноготь, и силой отрывала руку ото рта. Внутри всё кричало от неизвестности. Мы запустили маховик. И теперь он крутился где-то там, вне нашей власти, и от его первого оборота зависело всё.

Максим, заметив моё состояние, молча протянул мне свою чашку с недопитым чаем. Я покачала головой. Мне казалось, что я сделаю глоток, меня ту же вывернет наизнанку.

— Сядь, Вика, — тихо сказал Максим, не отрывая от меня глаз. — Ничего не изменить сейчас.

— Я не могу, — выдохнула я, прижимая ледяные ладони к груди. — Кажется, я сойду с ума от этого ожидания. А если… если что-то пойдёт не так?

— Всё идёт по плану. Миронов — профессионал. Группа — опытная. У твоего дяди не будет шансов оказать сопротивление, это не в его стиле. Он не бандит, он крыса. Крысы, когда их ловят либо пытаются сбежать, либо замирают.

Его спокойствие действовало успокаивающе. Я медленно вернулась к столу и опустилась на стул напротив него.

— А что потом? — прошептала я. — Допустим, его задержали. Что дальше? Суд, тюрьма…

— Потом будет работа адвокатов, судмедэкспертов, оценщиков, — перечислил он. — Месяцы, может, годы. Но самое страшное будет позади. Он будет изолирован. Не сможет больше приказывать, угрожать, влиять на твою жизнь.

И вот, наконец, в коридоре послышались быстрые шаги. Дверь кабинета распахнулась. Вошёл молодой оперативник в бронежилете поверх гражданской одежды. — Товарищ капитан. Взяли в гараже. Без инцидентов. Доставили. В камеру для допроса. — Как себя вёл? — спросил Миронов, поднимаясь. — Спокойно. Требовал адвоката. Говорил, что это провокация и клевета. Но поехал без сопротивления.

Доставили. Он здесь. Под этой же крышей. Моя кожа покрылась мурашками. Враг был пойман. Пока — только для допроса. Но он был здесь. В ловушке, которую мы для него приготовили.

Миронов посмотрел на нас. — Мне к нему. Допрос может затянуться. Вы можете ехать домой, я позвоню, — он взглянул на меня.

Я кивнула. Сидеть здесь ещё до вечера не было никакого желания.

— Мы лучше поедем, — согласилась я. Максим тоже поднялся.

Теперь от нас уже ничего не зависело. Как только я приехала домой, на меня навалилась такая усталость. Видимо, сказалось напряжение последних дней.

Машу уже уложили на дневной сон. Я прилегла рядом с ней. Так и уснула.

Я провалилась в сон так глубоко, как будто пыталась сбежать от самой себя. Но даже во сне чувствовалась эта леденящая усталость в костях, отзвук адреналина и невероятного напряжения последних дней.

Проснулась я резко, от внутреннего толчка, будто что-то щёлкнуло внутри. Комната была погружена в полумрак, за окном — густая зимняя темнота. И тишина… слишком гнетущая тишина. Я инстинктивно потянулась рукой к тому месту, где должна была спать Маша.

Кроватка была пуста.

Холодная волна страха прокатилась по спине, выдавив из лёгких воздух. Я сорвалась с кровати, сердце заколотилось, в ушах зазвенело.

Маша. Где Маша? Разум мгновенно нарисовал самые страшные картины: дядя, его люди, они нашли нас, они забрали её…

Я выскочила из комнаты в тёмный коридор. И тут до меня донеслись приглушённые голоса из гостиной снизу.

Голоса Максима и… женский, высокий, истеричный, полный слёз и ярости. Арина.

Я бесшумно спустилась по лестнице, прижимаясь к стене. Дверь в гостиную была приоткрыта. Я замерла в тени коридора.

— …и она пришла ко мне, Максим! Сама! Умоляла о помощи! — голос Арины дрожал, срывался, но она продолжала. — Говорила, что ты монстр, что ты снова её заточил, что хочет сбежать с ребёнком куда подальше и никогда тебя не видеть! Она просила меня достать ей фальшивые документы, купить билеты! Я… я испугалась за неё! Подумала, может, она и правда не в себе…

Я застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она выворачивала всё наизнанку. С её слов я выглядела безумной мамашей, зато она предстала, как невинная благодетельница. Всё, о чём мы говорили в том кафе, она нагло перевирала, делая меня главной злодейкой в её спектакле.

Сволочь! Хотя чему я удивляюсь, этого следовало ожидать.

— Мне плевать, что она тебе говорила, — голос Максима прозвучал жёстко. — Я сам разберусь. Без твоей «помощи».

— Но Максим, ты не понимаешь! — Арина снова всхлипнула, и в её голосе появились нотки отчаяния, которые, возможно, были даже искренними. — Она тебя использует! Использует тебя, чтобы разобраться с дядей, а потом возьмёт дочь и исчезнет! Она же уже делала так! Я пыталась её образумить, а она… она сказала, что ненавидит тебя и никогда тебя не простит!

В груди у меня всё сжалось. Последняя фраза была правдой. Я говорила это. Но слышать это из её уст, в таком контексте… это было как удар под дых.

В гостиной наступила пауза.

— Арина, — наконец сказал он. — Я тебе уже всё сказал. Наши отношения закончились. Они закончились давным-давно. Ты прекрасно это знала. Прекрати уже таскаться за мной. Сейчас ты здесь только потому, что решила сыграть в свои грязные игры, пытаясь стравить меня с матерью моего ребёнка. Это низко. Даже для тебя.

— Я люблю тебя! — выкрикнула она. — Я всё для тебя готова сделать! А она? Она тебя боится! Она смотрит на тебя, как на чудовище!

— Это не твоё дело, — отрезал Максим. Его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Сейчас ты выйдешь из моего дома. Сама. Или мне придётся вызвать охрану, и они выведут тебя. Выбор за тобой.

Последовал звук цоканья каблучков, всхлип.

— Ты пожалеешь об этом, Максим! — голос Арины дрожал от злости и слёз. — Она тебя снова бросит! И останешься ты один! А я… я всегда ждала тебя! Всегда!

— Охрану вызывать или сама уйдёшь? — отрезал Максим

Раздались быстрые, неуверенные шаги, шуршание одежды. Я отпрянула глубже в тень, прижавшись к стене. Мимо меня, рыдая и не глядя по сторонам, пронеслась Арина. Её лицо в свете бра, падающем из гостиной, было искажено гримасой ярости и боли. Она не заметила меня.

Я слышала, как хлопнула входная дверь. Тишина снова наполнила дом, но теперь она была тяжёлой, гулкой.

Я не решалась войти.

Из гостиной раздался тихий лепет, потом низкий голос Максима, но уже совершенно другой, мягкий, почти нежный: — Всё, солнышко, злая тетька ушла. Папа тут, всё хорошо. Не испугалась?

Маша. Она была с ним. Он держал её на руках всё это время, пока Арина закатывала истерику. Он её охранял.

Мой страх за дочь сменился на злость на эту истеричку и какое-то глупое облегчение, что он не поверил ей. Что он её выгнал.

Сделав глубокий вдох, я оттолкнулась от стены и шагнула в проём двери.

Максим стоял посередине гостиной, держа на руках Машу, прижимая её к своему плечу. Он смотрел на меня.

— Всё слышала? — тихо спросил он.

Я кивнула.

— Она лжёт, — ответила я. — Не так всё было. Она сама назначила встречу. Предлагала «помощь», чтобы я исчезла навсегда. Угрожала, что поможет тебе отобрать у меня Арину. Теперь прибежала сюда с этой историей.

Он медленно кивнул, не сводя с меня глаз. — Я так и думал.

— Почему? — вырвалось у меня. — Почему ты не поверил ей?

Он посмотрел на Машу, спящую у него на плече, и его лицо на мгновение смягчилось. — Потому что, — сказал он, переводя взгляд обратно на меня, — если бы ты действительно хотела сбежать, ты бы не стала никого просить о помощи. Ты бы просто исчезла. Как в прошлый раз. Арина не знает тебя. А я… — он запнулся, — я начинаю понимать.

Мы молча смотрели друг на друга. Даже Маша молчала, словно понимала, что происходит что-то важное. Максим не сказал «я тебе верю». Он сказал «я начинаю понимать» и почему-то это значило для меня гораздо больше, чем я ожидала.

Я подошла ближе, протянула руки. — Дай, мне её.

Он без лишних слов осторожно передал мне Машу. Она сразу обняла меня за шею и прижалась щёчкой, а моё сердце тут же встало на место. Я прижала её к себе, чувствуя, как бешеный стук сердца понемногу утихает.

— Спасибо, — прошептала я, не поднимая глаз. — За что? — спросил он. — Просто спасибо, — ответила я.

Он ничего не сказал. Подошёл и обнял меня за плечи. Я хотела отодвинуться, но так и осталась стоять, позволяя ему обнимать нас с дочкой. Просто на несколько секунд захотелось побыть слабой.

Время после задержания дяди текло странно. Сначала — мучительно медленно, в ожидании каждого звонка от адвоката, каждой бумажки из суда. Потом — с нарастающей скоростью, как снежный ком, катящийся с горы. Возбудили уголовное дело. Начались обыски у дяди, вскрылись финансовые схемы, показания его бухгалтера и нотариуса легли, как кирпичики, в прочную стену обвинения. Арестовали счета, наложили запрет на отчуждение имущества.

А я жила в этом подвешенном состоянии между прошлым и будущим. Из дома Арсения мы съехали сразу после того, как Максим убедился, что дядю не выпустят. Но жить всё равно приходилось с Максимом. Пока угроза существовала, пока я не владела наследством и возможностью нанять самостоятельно охрану, я принимала помощь Максима.

Между мной и Максимом установилось хрупкое перемирие. Мы не говорили о будущем. Просто старались существовать в настоящем, сосредоточившись на одном: чтобы этот кошмар закончился.

И вот он закончился.

Я сижу в просторном, дорогом кабинете нашего адвоката. Сергей Петрович, улыбаясь, перекладывает передо мной стопку документов с зелёными гербовыми печатями. — Поздравляю, Виктория Владимировна. Решение суда вступило в законную силу. Все акции, недвижимость, счета, принадлежавшие вашему отцу, а затем незаконно удерживаемые Николаем Витальевичем, возвращаются вам. Вот акты приёма-передачи. Здесь распишитесь.

Ручка в моей руке кажется невесомой. Я ставлю свою подпись. Раз. Два. Десять раз. Каждый росчерк — это щелчок открывающегося замка. Ключ от клетки, в которую меня посадили ещё в детстве.

Всё. Закончено. У меня есть… всё. Бизнес отца, пусть и потрёпанный за эти годы. Деньги. Свобода.

Я ещё не решила, что буду делать с делом отца. Может, продам, а может найду в себе силы всё изучить и продолжить. А пока я просто сижу и улыбаюсь, ведь я так долго этого ждала.

Мы выходим из здания. Январское солнце, бледное и холодное, слепит глаза. Я щурюсь, делаю глубокий вдох морозного воздуха. Глоток свободы и это самый прекрасный запах на свете.

Максим идёт рядом, на полшага сзади, как телохранитель. Он молчит, но я чувствую его взгляд. Он наблюдает, оценивает мою реакцию. Я поворачиваюсь к нему, чтобы сказать… что? Спасибо? Это слово кажется слишком маленьким для всего, что он сделал.

Краем глаза замечаю, как из-за колонны у подъезда выходит человек. Высокий, стройный, в тёмном пальто. Сначала я не узнаю его. Потом память подсказывает: спокойные карие глаза, тихий голос. Демид. Тот, кто подобрал меня на тротуаре, когда я плакала от отчаяния, лишившись дочери. Воспоминание даётся нелегко. Неприятно вспоминать о своей слабости, тем более когда незнакомый человек стал свидетелем моего позора. Может, поэтому я так быстро его забыла.

— Вика, — говорит он, подходя. Его лицо кажется немного напряжённым, но он улыбается. — Привет! Давно не виделись. Как у вас дела? Ты совсем где-то потерялась. И на звонки не отвечаешь.

Я киваю, всё ещё ошеломлённая совпадением. Как он здесь оказался? — Да, слава богу, всё хорошо. Спасибо. Просто занята была. Дел...много навалилось. А ты как? Что здесь делаешь?

— По делам, — он машет рукой в сторону здания, но взгляд его не улыбается. Он скользит по моему лицу, потом переходит на Максима, стоящего сзади. Я чувствую, как Максим замер, его поза стала ещё более собранной. Недоверие от него исходит волнами.

— Рад за вас, — продолжает Демид, делая шаг ближе. — Вы, значит, всё-таки сошлись.

Не спрашивает, а утверждает он. И я на миг теряюсь, не зная, что ответить, то ли сказать правду что мы не сошлись, и получается показать ему, что я всё ещё свободна, то ли просто подтвердить его слова, но тогда Максим может подумать бог весть что.

И пока я мучительно думаю, что ответить, его рука резко исчезает в складках пальто. Я даже не успеваю понять, что происходит. Вижу лишь резкое движение. Максим бросается вперёд, не на меня, а мимо меня, перехватывая запястье Демида, которое уже вынырнуло с небольшим, чёрным пистолетом. Выстрел раздаётся оглушительно громким в морозном воздухе, эхом раскатываясь между стенами зданий.

Я инстинктивно приседаю, закрывая уши, ужас ледяной волной накрывает с головой. Пистолет. Он хотел меня убить!

Что? Почему? Я ничего не понимаю.

Передо мной мелькает сцена молчаливой борьбы. Два силуэта, сцепившиеся в смертельной схватке. Слышны хриплые выдохи, скрежет зубами, глухой удар. Максим, более массивный и яростный, ломает захват Демида. Раздаётся второй выстрел. Демид вдруг обмякает и оседает на землю, на тротуар, оставляя на белом снегу тёмное, быстрорастущее пятно крови.

Тишина. На несколько секунд воцаряется оглушительная тишина, а потом её разрывают крики, звук подбегающих из здания охранников, чей-то визг.

Максим стоит, тяжело дыша, спиной ко мне. Потом медленно, очень медленно оборачивается. Его лицо бледное. Он смотрит на меня.

— Всё хорошо, — говорит он хрипло, делая шаг ко мне. — Всё кончено. Ты не пострадала?

Я не могу вымолвить ни слова. Мой взгляд прилипает не к его лицу, а к левой стороне его груди, чуть ниже ключицы. На тёмной шерстяной ткани его пальто расползается тёмное-красное пятно. Оно растёт с пугающей скоростью.

— Максим… — вырывается у меня хриплый шёпот. Я указываю пальцем.

Он смотрит вниз, как будто удивившись, и машет рукой. — Царапина. Пуля рикошетом.

Но это не царапина. Это слишком много крови. Слишком быстро.

«Царапина» не заставила бы его лицо стать таким восковым. «Царапина» не заставила бы его пошатнуться, сделав следующий ко мне шаг.

Время снова искажается. Я бросаюсь к нему, не думая, подхватываю его, чувствуя, как его тяжёлое тело начинает оседать. Мы опускаемся на холодные ступени крыльца. Я срываю с себя шарф, комкаю его и с силой прижимаю к страшному, тёплому пятну на его груди. Мои руки в его крови. Липкой, тёплой, живой.

— Вызовите скорую! — кричу я в пространство, не видя лиц, только цветные пятна. — Скорее! Помогите!

Кто-то уже звонит. Слышны сирены, но они где-то далеко, слишком далеко. Я прижимаю ладони к ране, давя изо всех сил, как видела в фильмах, молясь, чтобы это помогло.

— Максим, смотри на меня, — продолжаю шептать, повторяя как заклятие, не отрываясь смотрю в его глаза. — Смотри на меня. Только глаза не закрывай. Пожалуйста, смотри на меня. Скорая сейчас приедет. Сейчас. Ты слышишь сирены? Они уже близко.

Дорога в машине кажется вечностью. Свет мигал за окнами, сирена выла, прорезая городской шум, внутри медики боролись за жизнь Максима. Перевязывали, ставили уколы, суетились, я не смотрела. Единственное, куда могла смотреть только на него. Будто мой взгляд помогал ему держаться за эту жизнь.

Я сжимала его руку. Его всегда горячие пальцы сейчас были непривычно холодными. Мои пальцы впивались в его кожу, будто пытаясь передать ему частичку своей жизни, свою волю к жизни. Сердце молило «останься». Он был без сознания, бледный, как мрамор, под кислородной маской. Я не отрывала от него взгляда, шепча те же слова, что и на ступенях: «Держись. Сейчас всё будет хорошо. Держись».

Как только машина подъехала к больнице, его на каталке укатили в закрытые двери, а я осталась в холодном, безликом коридоре. Моя одежда была в пятнах его крови. Я смотрела на свои ладони, на засохшие бордовые разводы, и меня начало трясти.

Через час примчался Арсений. Его лицо было каменным, но в глазах я увидела ту же тревогу, что застыла во мне. — Как он? — спросил он без предисловий, опускаясь на соседний стул. — В операционной, — прошептала я. — Пуля… в груди. Он сказал, что царапина… — голос сорвался.

Арсений тяжело вздохнул и положил руку мне на плечо. Жест был неуклюжим, но искренним. — Макс — крепкий орешек. Выкарабкается. С ним и не такое случалось, — сказал он, бодрясь, но в его голосе не было прежней уверенности. Нам оставалось только надеяться. — Кто в него стрелял? — спросила Арсений.

— Мой знакомый, Демид зовут. Он когда-то помог мне...но я даже не думала, что он может накинуться на меня. Ничего не понимаю. За что? Ревность? Но я ему ничего не обещала… мы даже не общались толком в последнее время!

Арсений слушал, не перебивая, его лицо становилось всё более хмурым. — Это не ревность, Вика, — сказал он наконец. — Это что-то другое. Надо разобраться.

Он достал телефон, отошёл в сторону и начал звонить. Разговаривал тихо, отрывисто. Я слышала лишь обрывки: «…проверь по базе…», «…связи с Николаем Витальевичем…», «…всю подноготную».

Пока он звонил, из дверей отделения вышел хирург — усталый мужчина лет пятидесяти в зелёном халате. Я вскочила, сердце замерло.

— Родственники Максима Борисовича Одинцова?

— Я, — выдохнула я. Арсений тут же был рядом.

— Состояние стабильное, но тяжёлое, — сказал врач профессионально-спокойным тоном. — Пуля прошла навылет, задев мышечную ткань и слегка зацепив верхний край лёгкого. К счастью, крупные сосуды и кость не задеты. Мы остановили кровотечение, провели ревизию раны, ушили. Потеря крови была значительной, сделали переливание. Сейчас он в реанимации, под наблюдением. Самое критическое позади, но следующие сутки — важные. Будем следить за показателями, предотвращать возможные осложнения — пневмонию, инфекцию.

Я слушала, выхватывая знакомые слова и цепляясь за ключевое — «стабильное», «критическое позади».

После обнадёживающих слов врача, я испытала облегчение. Всё напряжение стало отпускать, и навалилась слабость, ноги подкосились, я схватилась за стенку. Арсений поддержал меня под локоть. — Когда можно будет его увидеть? — спросил он за меня.

— Завтра утром, если динамика будет положительной. Сейчас ему нужен полный покой. Он под седацией.

Врач кивнул и ушёл. Я осталась стоять, переваривая информацию. Главное — будет жить.

— Вика, — голос Арсения вернул меня в реальность. — Тебе надо домой. Отдохнуть. Маша ждёт. Здесь сейчас ничего от тебя не зависит. Я останусь, буду координировать с врачами и охраной. Не переживай, Максу уже ничто не угрожает.

Он был прав. Бессмысленно сидеть здесь до утра. И Маша… о боже, Маша. Ей нужна была мама.

— Я… — начала я. — Он бы сам тебя отсюда выгнал, — мягко сказал Арсений. — Знаю я его. Я тебя отвезу. Утром, если всё будет хорошо, я сам тебя привезу.

Я согласилась. Потому что у меня не было сил спорить.

Дорога домой прошла как в тумане. Няня встретила меня взглядом, полным сочувствия, сказала, что Маша накормлена, искупана и играет в комнате. Я машинально кивнула и прошла в свою спальню.

Мне надо было сначала принять душ, прежде чем приближаться к ребёнку. Я тёрла с остервенением кожу, смывая с рук его запёкшуюся кровь, но ощущение липкой теплоты на коже не проходило. Надела пижаму, села на кровать и уставилась в темноту. Я не боялась одиночества, всегда чувствовала себя комфортно в тишине, но сейчас...одиночество давило. За последнее время я привыкла к тому, что Максим всегда рядом. Без него в доме было пусто.

Я взяла себя в руки, понимая, что Маше всё равно, что там в жизни взрослых происходит. Ей нужна мама именно сейчас. Направилась в комнату к дочке.

Маша, увидев меня, с радостным криком «Ма-ма-ма!» побежала ко мне навстречу, волоча за собой плюшевого зайца. Я подхватила её, прижала к себе, чувствуя, как её тёплое, доверчивое тельце наполняет меня теплом. Я целовала её пухлые щёчки, слушала её смешной лепет, качала на коленях. Я старалась улыбаться, отзываться на её восторг, строить башню из кубиков, которая немедленно разрушалась под её восторженным ударом ладошки.

Это был странный, раздвоенный вечер. Внешне я была здесь: смеялась, когда она смеялась, ловила её, когда она пыталась убежать. Внутри же я была там: в скорой, где сжимала его холодную руку;

Няня принесла ужин — лёгкий суп для Маши. Я покормила её. Потом наступило время купания. Я набрала тёплую пенную воду, опустила в неё Машу, и она захлопала в ладоши, разбрызгивая пену.

После ванны, вытерла её пушистым полотенцем и переодела в пижамку с мишками. Мы сели в кресло-качалку, и я начала читать ей сказку на ночь.

— Папа? — неожиданно спросила Маша.

— Папа скоро придёт, он сейчас уехал, — как смогла, попыталась ей объяснить. И снова от того, как Маша тянулась к Максиму, сердце защемило.

Я качала кресло, прижимая её к себе, и смотрела в тёмное окно. Где-то там он боролся за свою жизнь. А я здесь, в тепле и уюте, целая и невредимая, только потому, что он бросился под пулю.

Когда дыхание Маши стало ровным и глубоким, я осторожно уложила её в кроватку, поправила одеялко и ещё долго стояла над ней, слушая, как она дышит. Она была моим якорем. Моей причиной держаться.

Вернувшись в свою спальню, я снова ощутила гнетущую пустоту. Я села на край кровати, обхватив себя руками. Телефон лежал рядом, чёрный, молчаливый экран. Я боялась и ждала звонка. Боялась плохих новостей. Ждала любых.

Неожиданно телефон завибрировал. Я вздрогнула и схватила трубку. На экране высветилось «Арсений».

— Вика, — сразу услышала я. — Всё спокойно. Дежурный врач только что обошёл. Показатели стабильны. Спит. Охрана на месте.

Я выдохнула, но сердце всё так же ныло. Впереди ещё вся ночь. — Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Слушай, ты, наверное, хочешь знать, что удалось выяснить про того типа. Твоего знакомого Демида.

Моё сердце снова забилось чаще. — Говори.

— Он работал на твоего дядю, — сказал Арсений без предисловий. — Не просто наёмник. Близкий человек, доверенное лицо. Решал «специфические» задачи. Внедрение, слежка, давление. Тот самый, кто «обрабатывал» неудобных свидетелей для Николая Витальевича.

Мир вокруг меня поплыл. Я вспомнила тот день. Свои слёзы, своё отчаяние. И его, Демида, появившегося будто из ниоткуда. Его спокойный голос: «Вам помочь?». Его участие, которое казалось таким искренним. Всё это было спланированной ловушкой.

— Он… он с самого начала… — не могла договорить я.

— С самого начала, — подтвердил Арсений. — Дядя, видимо, хотел иметь свои глаза и уши рядом с тобой, особенно после того, как ты сбежала от Макса. Демид должен был следить, докладывать. А когда начался крах… Николай Витальевич, уже сидя в камере, судя по всему, отдал последний приказ. Устранить тебя.

Я молчала. Мне было нечем дышать. Вся та «доброта», всё «участие» — всё оказалось обманом. Он водил меня за нос, зная каждый мой шаг, каждую мою слабость. И я велась. Я, которая научилась никому не доверять, поверила незнакомцу. Удивительно, что ещё раньше ничего не сделал. А ведь мог.

— И… что с ним теперь? — спросила я.

В трубке повисла короткая пауза. — Демид мёртв, — ответил Арсений. — Выстрел Макса был точен. В сердце. Он знал, куда целиться.

В душе не появилось никакой жалости. Никакого сожаления я не испытывала сейчас. Только удовлетворение.

— Значит, всё кончено, — прошептала я больше для себя. — Все нити обрезаны.

— Кажется, что да. Но охрану снимать ещё рано, — ответил Арсений. — Теперь остаётся только ждать, когда Макс окрепнет. И решать, что дальше.

— Спасибо, Арсений, — искренне сказала я. — Спасибо за всё. — Да особо не за что. Ложись спать, Вика. Завтра будет новый день.

Утро я проснулась рано и больше не уснула, просто лежала и слушала, как город за окном постепенно просыпается. Мысли кружились в голове хаотично и бесцельно. Надо было вставать, собираться ехать в больницу, но я никак не могла заставить себя встать.

Если бы Арсений не позвонил в полвосьмого, я бы, наверно, так и лежала в кровати. — Через пятнадцать минут буду у подъезда. Я звонил в больницу, с Максимом всё в порядке, ночью спал, утром проснулся. Врач разрешил навестить ненадолго. — Спасибо Арсений, — я кивнула, будто он мог это видеть, и бросилась собираться.

Нужно было взять для него вещи. Что-то из домашнего, удобное. Пижаму, трусы, халат, тапочки. Я открыла комод в его спальне. Здесь всё было пропитано его запахом, едва уловимым ароматом сандала. Сердце заныло. Я сложила его футболку, спортивные штаны.

Потом потянулась к нижнему ящику за носками. Рука скользнула по аккуратно сложённым стопкам и наткнулась на что-то твёрдое и угловатое в глубине, под носками. Я нахмурилась, отодвинула ткань.

Коробочка. Маленькая, из тёмно-синего бархата, чуть потёртая по краям. Та самая. В которой было кольцо, когда Максим делал мне предложение, а я была так счастлива и верила, что он это делает по любви.

Я замерла, держа её в ладонях. Мы же развелись. Я вернула его ему тогда, сразу после развода. Думала, он выбросит. Или продаст. Зачем хранить символ сделки, которая принесла ему столько хлопот?

Пальцы сами собой приоткрыли крышечку. Кольцо лежало там, на белой шёлковой подушечке, холодное и блестящее. Рядом с ним, аккуратно сложенный вчетверо, лежал небольшой листок бумаги. Старый, с пожелтевшими краями. Я узнала свой же почерк сразу — округлый, старательно выведенный. Из памяти совершенно стёрся этот момент, когда я, как влюблённая дурочка писала ему признание в любви сразу после свадьбы.

Ощущение было странным, будто я подсматриваю в замочную скважину в своё собственное прошлое. В ту девочку, которая ещё не знала, что любовь может быть оружием. Я развернула листок. Хотелось зажмуриться от стыда и неловкости за свою наивность, но я продолжала читать.

«Максим, ты сейчас в отъезде, а я не могу уснуть. Мне так странно писать тебе, и этот листок я, наверное, никогда тебе не отдам. Просто хочу выговориться хоть куда-нибудь. Я до сих пор не верю, что это всё происходит со мной. Что ты есть. Что ты смотришь на меня так, будто я не пустое место. Спасибо тебе за это. За то, что забрал меня. Здесь, с тобой, я впервые за долгие годы не боюсь. Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь в своей старой комнате, и всё будет по-прежнему. Но потом я вспоминаю твою улыбку и понимаю — нет, это правда. Ты такой сильный. Такой настоящий. И я... я, кажется, влюбляюсь в тебя. По-настоящему. Не смейся надо мной, если найдёшь это. Просто знай. Твоя Вика».

Я прочла текст и снова, и ещё раз. Каждое слово жгло, как раскалённый уголёк. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд за ту наивную, слепую дурочку, которая видела рыцаря там, где был холодный стратег. Какая же я была идиотка. Какая простушка, поверившая в сказку, купленную по контракту.

Но следом за стыдом, медленно, как поднимающаяся со дна тёмная вода, пришло другое чувство. Щемящее, горькое и непреодолимое. Он хранил это. Все эти годы. Не выбросил. Не сжёг. Зачем? В качестве трофея? Напоминания о собственной победе? Или...

Или по другой причине? О которой он говорил вполголоса в той комнате у Арсения: «Когда ты исчезла, вся жизнь стала пустой».

Сердце застучало так быстро, внезапно стало нечем дышать. Я с силой захлопнула коробочку, словно пытаясь запереть внутри вырвавшиеся наружу чувства. Я уже давно решила, что уеду. Да сейчас сбежать будет наверно свинством, но зато он не рванёт за мной в погоню. Сейчас самое лучшее время. Но что-то меня останавливало.

Как только он окрепнет, встанет на ноги — я уеду. Заберу Машу, возьму своё наследство и начну новую жизнь. Далеко отсюда. Без него, — решила я, отодвигая неприятный момент разлуки.

Но эта коробочка... Это дурацкое, детское письмо... Они раскачивали почву под ногами. Они напоминали, что под слоями боли, предательства и гнева всё ещё тлеет чувство. Ненормальное. Искалеченное. Противоречивое до безумия. Но первая любовь, слепая и искренняя, так и не умерла.

Гудок машины под окном заставил вздрогнуть. Арсений. Я судорожно сунула коробочку обратно в ящик, прикрыла её носками, будто пряча улику. Схватила собранную сумку и выскочила из комнаты. Надо было брать Машу. Я не могла оставить её. Итак вчера почти весь день она провела с няней, да и Максиму наверно будет приятно увидеть дочь.

Дорога в больницу прошла в молчании. Арсений бросил на меня пару оценивающих взглядов, но не лез с расспросами. Я обняла Машу, прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь привести в порядок хаос в голове. Бесполезно. Все мысли сводились к нему.

Нас пустили в палату реанимации ненадолго. Он лежал на высокой койке, бледный, как простыни, с трубками и датчиками вокруг. Кислородная маска скрывала нижнюю часть лица, но глаза... Глаза были живыми, морщинки вокруг глаз обострились, и я поняла что он улыбается.

— Па-па! — радостно залепетала Маша, вырываясь из моих рук и подбегая к кровати. Она не понимала всей серьёзности, видела только папу. — Бо-бо? — спросила она, трогая край одеяла умным, сочувствующим взглядом.

Максим кивнул, едва заметно. Шевельнул свободной от капельницы рукой, пытаясь дотянуться до её кудрявой головки. Движение далось ему тяжело, лицо исказила гримаса боли, но он всё же коснулся её волос, погладил.

— Привезла её, — тихо сказала я, останавливаясь в ногах кровати. — Не хотела оставлять.

Он перевёл взгляд на меня, и маска над его ртом дрогнула — он попытался улыбнуться. Снял маску на секунду, голос был хриплым, слабым: — Спасибо. Правильно... что привезла.

Маша, удовлетворившись тем, что папа «здравствует», увлеклась блестящей стойкой с капельницей. Я придвинула стул и села рядом, осторожно взяла его левую руку — тёплую, тяжёлую, с фиолетовым синяком от катетера. Сжала её пальцами.

Он сжал их в ответ. — Всё... хорошо? Ничего... не случилось? — прошептал он, всматриваясь в моё лицо.

— Всё хорошо, — выдохнула я, и голос дрогнул. — Я... Я так испугалась. Максим, там было так много крови...

Он снова попытался улыбнуться, криво, через силу. — Зато... дурная кровь вышла. Теперь буду... послушным. И покладистым. Обещаю.

Шутка была плоской, вымученной, но из-за неё я готова была расплакаться. Я опустила голову, прижала его ладонь к своей щеке. — Не шути так, — прошептала я. — Пожалуйста.

Мы молчали несколько минут. Я гладила его руку, он смотрел на меня тем пристальным, изучающим взглядом, который видел, кажется, больше, чем я сама хотела показывать. В палате было тихо, только писк аппаратов и бормотание Маши, разговаривавшей с пластиковой бутылочкой из-под физраствора.

Я сидела, держа его руку, и понимала, что мой план дал трещину. Я не могла уехать. Потому что, даже ненавидя его, страшась его, я всё ещё любила. Ненормальной, больной любовью, которую невозможно просто вычеркнуть и забыть.

Последние две недели растянулись в новом, непривычном для меня ритме.

Максим медленно, но верно шёл на поправку. Его ещё не выписали — рана была серьёзной, требовала наблюдения, — но из реанимации перевели в обычную палату. Он уже мог сидеть, понемногу вставать и делать несколько шагов, держась за стойку с капельницей. С каждым днём он возвращался к себе. Это проявилось в упрямом блеске глаз, в иронии, с которой комментировал больничные процедуры.

Мы с Машей приезжали каждый день. Иногда утром, иногда вечером, после моих всех дел. Палата понемногу обживалась. Я привезла его халат, книги, ноутбук (которым врачи разрешали пользоваться с неохотой). А потом появился игрушечный кукольный домик — красивый, яркий, который мы с Машей собрали прямо в палате, к восторгу дочери и к недовольству санитарок.

Максим, откинувшись на подушки, бледный, с улыбкой, а на его коленях, устроившись аккуратно, чтобы не сделать «папочке бо-бо» сидит Маша. Она передаёт ему несколько кукол, приглашая к игре, и Максим с энтузиазмом подыгрывает МАше. Изображает тонюсеньким голоском маму-куклу: «Ой, дорогой, нам надо купить новый диван!» или басом папы: «После работы только и мечтаю о тишине!». У него это получается до смешного неуклюже и невероятно трогательно. Маша тихонечко хихикает. Я же стою у двери с только что принесённым чаем и не могу сдержать улыбку. В груди что-то тает и смыкается, затягивая старые трещины этим теплом.

Наше перемирие окрепло. Оно стало чем-то вроде моста, который мы осторожно строили заново, без прежних планов и чертежей, просто кладя кирпичик за кирпичиком: общая забота о Маше, его советы по бизнесу (к которым я прислушивалась, но решения принимала сама — и он это спокойно принимал и уважал), даже молчаливое согласие не трогать прошлое, пока раны слишком свежи.

Единственным тревожным событием стало посещение Арины. Она пришла примерно через неделю его ранения, с огромной корзиной дорогих фруктов и наивным видом.

— Макс, родной, как я переживала! — щебетала она, пытаясь поправить ему одеяло. Он не стал грубить, просто остановил её ледяным взглядом. — Спасибо за визит, Арина. Но мы с тобой уже всё обсудили. Между нами ничего не может быть. Даже дружбы.

Я стояла у окна, наблюдая за этой сценой, и чувствовала что-то вроде брезгливого сожаления. Ревности не было. Какое же это жалкое зрелище — цепляться за человека, который давно и ясно дал понять, что ты ему не нужен. Она совсем себя не уважала.

И тогда подошла Маша. Она подбежала к кровати, встала между Ариной и отцом, раскинув ручонки, как маленький защитник, и громко заявила: — Ухади, тётя. Ты похая.

Воцарилась мёртвая тишина. Арина покраснела, потом побледнела. Максим, скрыв улыбку, лишь покачал головой. Через минуту она ушла, не сказав больше ни слова. А Маша, довольная, забралась к Максиму на колени, как будто только что победила дракона. Этот детский, честный протест поставил точку в истории Арины раз и навсегда.

А сегодня я ехала к нему одна. Маша осталась с няней — у меня был тяжёлый день. Наконец-то завершилась вся бумажная волокита, я официально, безоговорочно вступила в права наследства. На меня свалился бизнес отца, десятки бумаг, счёта, обязательства. Голова шла кругом. И как ни странно, единственный человек, с кем я хотела этим поделиться, с кем могла посоветоваться без страха выглядеть глупо, был Максим.

Открыв дверь палаты, я замерла на пороге. Кровать была пуста и смята. Паника сдавила грудь. — Максим? — позвала я.

Дверь ванной комнаты открылась, оттуда вышел Максим, опираясь на костыль, с мокрыми волосами и в свежей больничной пижаме. От него пахло смесью цитруса и мяты.

— Тебе разрешили вставать? Ещё и в душ один? — удивилась я. — Нет, — откровенно признался он, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Но я так устал уже лежать. Хотел помыться. Зато чувствую себя как будто заново родился.

Я покачала головой, но подошла и молча подставила плечо, обнимая его за талию. Он не отказался от помощи, но я почувствовала, как он старается идти сам, не опираясь на меня всем весом. Мы сделали несколько шагов, и он указал подбородком на окно. — К окну хочу. Душно тут. На город посмотреть.

Мы подошли. За стеклом догорал зимний закат — полоска малинового и золотого над тёмными крышами, последний всплеск дня перед долгой ночью. Он обнял меня за плечи, притянул к себе, и я прижалась к его боку, осторожно, чтобы не задеть рану, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань.

— Как день прошёл? — спросил он тихо.

Я пожала плечами, уткнулась лбом в его плечо. — Всё официально. Теперь я… полноправная хозяйка этого хаоса. Даже не знаю, с чего начинать. — Начнёшь с главного, — сказал он уверенно. — Будешь двигаться маленькими шажками. Ты справишься. Я верю.

Он не говорил «я помогу», он говорил «ты справишься». И в этом была огромная разница. Теперь он видел во мне не слабую девочку, как раньше, а уверенную в себе женщину. И за эти две недели я открыла для себя нового Максима — не властного покровителя, а умного, опытного наставника, который делился знаниями, а не приказывал. Это было… ново и необычно.

Он помолчал, глядя на закат, и его следующая фраза прозвучала так тихо, что я почти не расслышала: — Я знаю, что ты ждёшь, пока я поправлюсь, чтобы уехать.

Я вздрогнула. Так, вот о чём он думал. Я не ответила, и он продолжил: — Могу попросить тебя задержаться до лета ещё? Со мной.

— Почему именно до лета? — спросила я.

— Хочу с Машей в деревню съездить. У меня там дом небольшой, у озера. Хочу показать ей лес, ромашки, как солнце встаёт над водой… Хочу запомнить её… и тебя… вот так. Счастливыми. Не в больнице. Просто… побыть вместе. Пока есть время.

«Пока есть время». Он просил не вечности, не обещаний. Он просил отсрочки. Несколько месяцев из будущего, которого, как он думал, у нас с ним не будет. И в этой просьбе не было требования, не было привычного давления. Была просьба и неподдельная грусть. Он смирился.

Задержаться до лета? Я уже приняла решение остаться навсегда. Просто ещё не нашла слов, чтобы сказать это. И не тороплюсь это делать. Я присматриваюсь, мне хочется верить, что изменения не исчезнут с его выздоровлением.

— Хорошо, — тихо сказала я, глядя прямо в его глаза. — Задержимся. До лета.

Он замер, будто не веря. Его лицо даже будто светлее стало. — Спасибо, — прошептал он.

И медленно, давая мне время отстраниться, наклонился. Он ждал моего согласия. Я его дала. Не отвернулась. Я подняла лицо и закрыла глаза.

Его поцелуй был осторожным, тёплым, нежным. Он не торопился, не требовал, просто касался моих губ, как будто заново узнавая их. А я отвечала. Сначала несмело, потом увереннее, обвивая руками его шею, забывая об осторожности, о прошлом, обо всех «но» и «почему».

Он прижал меня к себе, пряча лицо в моих волосах. — Спасибо, родная. Ты… ты намного мудрее меня. И лучше. Я не заслужил тебя.

Мы стояли так, обнявшись у окна, пока последняя полоска света не угасла за горизонтом.

Лето было ещё далеко. Но мы договорились дождаться его вместе. А там… там видно будет. Главное — мы были вместе. Что из этого получится? Я не знаю, но верю, что ещё один шанс мы заслужили.

Я сижу на клетчатом пледе расстеленом на поляне, которая усыпана ромашками. В пальцах кручу травинку. Солнце заливает спину теплом, а подол лёгкого льняного платья колышется от ветерка, который пахнет медуницей. Вглядываюсь в горизонт, где голубое небо сливается с зеленью. Миллионы маленьких солнц с жёлтыми сердцевинами, качающихся в такт невидимому дыханию. А за ними, как страж из тёмно-изумрудного бархата, стоит лес, в глубине которого мы с Максимом нашли когда-то ключ от родника, а Маша в семь лет «потерялась» на пять минут, чтобы потом с торжеством вывести нас к гнезду с птенцами.

Рядом на спине лежит Максим с закрытыми глазами, закинув руку под голову, в уголке рта былинка пырея, которую он то покусывает, то поворачивает губами. Его лицо жёсткими, высеченными скулами, с сеточкой новых морщинок у глаз расслаблено. Его широкая ладонь лежит у меня на бедре. Большой палец лениво гладит меня. Он всегда так делает, словно напоминая мне: «Я здесь». Этот простой жест, повторяемый тысячи раз за эти годы, говорит мне о любви и безопасности больше, чем любые самые пафосные клятвы.

Я отрываю взгляд от его профиля и всматриваюсь в даль, выискивая две точки. Нахожу их. Чёрная и белая. Вот они увеличиваются, превращаясь в фигурки. Маша бежит впереди, её длинные, почти до поясницы, чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, подпрыгивают вместе с ней. На ней просторная белая рубашка отца, намотанная на поясе узлом, и короткие джинсовые шорты. Ей пятнадцать. В её осанке, в размахе рук, в движениях уже нет детской угловатости — уже угадывается девичья грация. Кожа у неё белая, словно фарфоровая, доставшаяся неизвестно от кого из прабабушек, и из-за этого контраста с тёмными волосами и бровями её в школе прозвали Белоснежкой. Прозвище, которое она сначала ненавидела, а теперь носит с царственным достоинством.

За ней, отставая на полкорпуса и отчаянно махая руками, пытается угнаться Илья. Наш сын. Ему десять, и он живое доказательство того, как причудливо может смешаться кровь. От Максима ему достался упрямый, «деловой» подбородок и манера смотреть прямо, не отводя глаз, когда он уверен в своей правоте. От меня — цвет волос, мягкий пшеничный оттенок, который выгорает на солнце до льняной белизны, и мои серые, чуть раскосые глаза, которые сейчас сощурены от смеха. Он весь в движении и, кажется, что энергия бьёт из него ключом.

Их голоса, перекрывая друг друга, долетают до нас обрывками, вплетаясь в шелест травы и жужжание шмелей: — …а я говорила, что там быстрее! — Нечестно, ты старше! Мама, она срезала через канаву! — Я не срезала, я выбрала оптимальный маршрут, ты просто черепаха!

Их смех доносится до нас с Максимом. Я чувствую, как уголки моих губ сами собой ползут вверх. Это чувство — гордости, нежности, лёгкой грусти от быстротечности времени знакомо до боли.

Оно посещает меня всё чаще. Кажется, ещё вчера Маша была маленьким карапузом в панамке, который, раскинув ручонки, заслонял лежащего в больнице отца от непрошеной гостьи с криком «Ухади, тётя! Ты похая!».

Её детская правота тогда поставила жирную точку в целой эпохе нашей жизни. А теперь она почти взрослая девушка.

Максим обожает её. Это обожание — сложное, трепетное, иногда мучительное. Он, человек, привыкший контролировать всё и вся в своей вселенной, никак не может смириться, что его вселенная выросла и требует самостоятельности. Его гордость за её успехи, за её красоту и ум борется со страхом отпустить её в мир.

Я вижу это по тому, как он каждый раз замирает, провожая её взглядом, когда она уходит гулять с друзьями. По тому, как его челюсть напрягается, когда она надевает короткое платье. По ссорам, которые гремят порой в нашем доме — две сильные, упрямые личности, сталкивающиеся лоб в лоб. И я, зная их обоих, чаще всего выступаю буфером, переводчиком между языком отцовской тревоги и языком жажды свободы дочери.

Илья, запыхавшийся, с сияющими глазами, первым достигает нашего островка. Он не бросается в объятия, как было раньше, а останавливается, чуть смущённо поправляя взъерошенные волосы, и плюхается на покрывало рядом со мной. Потом, будто не выдержав, наклоняется и прижимается горячей, вспотевшей щекой к моему плечу. Это уже компромисс десятилетнего мужчины, который знает, что мамины объятия — лучшая награда, но уже стесняется проявлять нежности. Он же мужчина, а не маменькин сынок, так он объясняет.

Я обнимаю его, вдыхая запах солнца, травы и детства, которое ускользает сквозь пальцы и, который так хочется запомнить, запечатлеть в своей памяти. Мне тоже приходится учиться этой новой дистанции. Учиться и позволять ему набивать свои шишки. Быть опорой, но не костылём. Это больно и радостно одновременно.

Я старалась все эти тринадцать лет. Каждый день. Наполнить их детство не вещами, а присутствием. Не подарками, а вниманием. Быть той матерью, которой у меня не было: не строгой надзирательницей, а безопасной гаванью. Обнимать не за оценки, а просто так. Учила их доброте и справедливости. Видеть красоту в ромашке на обочине и смелость — в защите слабого.

Судя по Маше, с её балетной дисциплиной и острым чувством справедливости, и по Илье, с его упорством в художественной школе и сосредоточенностью в тхэквондо, семена дали всходы. Они уже показывают силу характера и умение противостоят насмешкам и попыткам некоторых ребят поиздеваться над ними. Хорошо, что есть и хорошие ребята, с которыми они дружат и поддерживают друг друга.

— Ну и как водичка? — спрашивает Максим, прищуривая один глаз. Его голос звучит лениво-довольным.

— Тёплая-тёплая! — выдыхает Маша, останавливаясь и закидывая тяжёлую косу за плечо. На её переносице блестят капельки пота. — Пап, ну ты же сам говорил, что в такую жару — только в воде спасение. Мы там будем по колено максимум! Мелько же, ты сам проверял вчера!

Максим медленно приоткрывает второй глаз, изучающе скользит взглядом по её возбуждённому лицу. В его взгляде — целая гамма: любовь, восхищение, знание всех её уловок и вечная отцовская тревога. — Разрешу, если… — начинает он своим «деловым» тоном.

— …буду осторожной и не буду нырять с разбегу, даже если очень захочется, и не заплыву дальше старой коряги, и буду следить за Ильёй, — выпаливает Маша одним духом, закатывая глаза, но в уголках её губ играет понимающая улыбка. Она знает этот ритуал наизусть. — Знаю я, пап. Обещаю что буду осторожной.

Максим смотрит на неё ещё секунду. — Ну, если обещаешь… тогда разрешаю, — он сдаётся. Его взгляд переходит на сына, который притих, стараясь выглядеть образцом благоразумия. — И тебя это тоже касается, Илья. На глубину не уходить. Коряга — красная линия.

Илья фыркает, но без злобы: — Пап, ты же сам знаешь, что я дальше коряги и не хожу. И нырять не люблю. Это Маша всё время прыгает с неё как с вышки…

— Вот что за привычка на сестру всё валить! — возмущается Маша, упирая руки в боки. — Я демонстрирую элементы синхронного плавания у берега! В крайнем случае — обследую дно на предмет артефактов!

— Я тебе предупредил, никаких прыжков с коряги и никаких поисков артефактов на дне, — парирует Максим строго. — Штраф за нарушение — мытьё посуды за всех на неделю вперёд.

Этот аргумент, проверенный временем, работает безотказно. Дети, получив долгожданный карт-бланш, испускают победные кличи и срываются с места, несясь к дому, чтобы переодеться в купальники. Их смех, шелест травы постепенно растворяется в летней полуденной дреме.

Я долго смотрю им вслед, пока они не скрываются за резными воротами нашего сада. И на душе появляется тёплое, уютное чувство спокойствия и счастья, ради которого стоит жить. — Хорошее здесь всё-таки место, — задумчиво говорю я вслух, больше для себя. — Идеальное

Максим двигается, переворачивается на бок, облокачиваясь на локоть. Его тень падает на меня. Он обнимает меня за плечи, притягивая так, что я оказываюсь полулёжа у него на груди, щекой к его майке. — Лучшее, — поправляет он, и его губы касаются моей макушки, потом виска. — Потому что наше.

Мы купили этот дом десять лет назад. Не строили на заказ, а нашли случайно. Заблудились по дороге из города, свернули на просёлок, и он просто… возник. Одноэтажный, крепкий, с огромной, залитой солнцем террасой и белыми ставнями. Он стоял среди яблоневого сада, словно ждал.

Его образ словно существовал всегда в наших общих мечтах. Максим нашёл хозяев, узнал цену, и мы выкупили его. Сделали ремонт и переехали в тот же год. Зимой здесь настоящая сказка: сугробы, дым, вьющийся столбом из кирпичной трубы, книги, которые мы читаем вслух у камина. А летом здесь поле, ромашки, чистый воздух. Настоящая благодать вдали от городской суеты и шума.

— Идём домой? Скоро наши медвежата вернутся голодные, — его голос возвращает меня из воспоминаний.

— Нет, — качаю головой, прикрывая глаза, чтобы продлить миг. — Ещё чуть-чуть. Хочу просто… побыть. На солнышке. С тобой.

Я прижимаюсь к нему сильнее, чувствуя под щекой знакомый ритм его сердца мощный, успокаивающий.

Вот эти мгновения я берегу больше всего. Когда все дела, что ждут в городе — мой кабинет с папками по восстановленному бизнесу отца (теперь это мой успешный, стабильный бизнес, в который Максим верил больше, чем я сама), его бесконечные стратегические советы и переговоры, школьные собрания, родительские чаты — всё это превращается в лёгкий фоновый шум, в далёкие облака на горизонте. Остаётся суть.

Трава под босыми ногами. Божья коровка, ползущая по моей руке. Его рука в моих волосах. Свобода, которая не в отсутствии обязательств, а в праве вот так, вдвоём, никуда не торопиться.

Тринадцать лет. Иногда, в такие вот моменты, наше прошлое кажется фильмом о других людях. О девушке, которая дрожала от страха в собственном доме. О мужчине с ледяными глазами, для которого она была разменной монетой.

Та жизнь кажется такой далёкой, почти нереальной. Мы отстроили новую. Кирпичик за кирпичиком. Доверие. Уважение. Любовь. Было трудно. Были ссоры, когда старые демоны просыпались. Были слёзы, когда казалось, что шрамы никогда не затянутся. Но мы каждый день делали выбор в пользу «нас».

Дядя умер от обширного инфаркта в тюремной больнице лет через пять после вынесения приговора. Я тогда помню выдохнула от облегчения потому, что несмотря на всю охрану, всё равно чувствовала напряжение. Я не могла отделаться от чувства, что за мной кто-то следит и что нападение может повториться. И когда дяди не стало, я была только рада.

Иногда я ловлю себя на мысли, что почти не помню его лица. Оно стёрлось, заменилось лицами наших детей.

Про Арину ходили слухи, что сбежала за океан с каким-то «крупным игроком», у того дела лопнули, и теперь она, говорят, обслуживает виллы новых богачей где-то во Флориде. Правда это или просто сплетни — не знаю. И не хочу выяснять.

— О чём задумалась? — его голос, ставший за годы моим внутренним камертоном, мягко возвращает меня в настоящее.

Я поворачиваю голову и смотрю ему в глаза.

— Ни о чём важном, — улыбаюсь я, касаясь его щеки, проводя пальцами по немного колючей щетине. — Просто наслаждаюсь. Тишиной. Свободой. Тобой. Всем этим.

Он обнимает меня крепче, так что я чувствую каждый мускул его тела.

— Я тебя обожаю, — шепчет он тихо. — Моя мудрая. Моя любимая. Моя железная леди.

Я молча целую его. Потому что все слова уже сказаны.

Где-то вдалеке, у дома, звонко хлопает калитка, и слышатся радостные крики. Дети переоделись и направились к речке. У нас есть полчаса, чтобы побыть ещё немного вместе, в уединении.

Наша жизнь, шумная, яркая, непредсказуемая, зовёт нас обратно. Но этот момент, застывший на поляне среди ромашек, под солнцем, которое медленно катится по небу, навсегда останется у нас. Как самый точный механизм определения нашего счастья.