— Вы не смеете указывать мне на дверь! Я приехала посмотреть на ребёнка, ради которого вы позволили умереть моей дочери!

Мой голос сорвался.

Он эхом метнулся под высокие своды зала, разбился о холодный мрамор и повис в тяжёлом, пропитанном увядшими похоронными лилиями воздухе.

В огромном мрачном зале стало тихо.

Тихо настолько, что я услышала треск дров в камине. Высокие окна были затянуты плотными траурными полотнищами. Сквозь щели пробивался лишь серый, болезненный свет, окрашивая всё вокруг в цвета старого синяка.

На дальней стене, над камином, висел портрет моей дочери.

Огромный, в тяжёлой золотой раме, повязанной чёрной лентой.

Моя девочка, мое золотоволосое солнышко, улыбалась художнику так же, как улыбалась мне в детстве, когда пряталась за моей юбкой от грома. Мягко. Доверчиво. Словно мир был для неё безопасным местом.

Словно не лежала сейчас в сырой земле семейного склепа. И мама ее не спасла.

Моё сердце снова разорвалось на части. Острые, рваные края царапали изнутри, не давая дышать. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до крови.

Генерал Моравиа стоял напротив. Крупный, темноволосый, широкоплечий, он стоял в траурном чёрном генеральском мундире, расшитом серебром. Ни одной лишней складки. Ни одного сбившегося эполета. Слишком правильно для человека, который только что похоронил жену. Слишком идеально для того, чьё сердце должно было быть разбито.

Я вспомнила, как он вёл себя на похоронах. Он стоял в стороне, холодный, отстранённый. Словно хоронят не его любимую жену, а чужую женщину. Он ни разу не подошёл к ней. Ни разу не взял за руку. Ни разу не поцеловал. Я не видела ни единой слезинки на его лице.

Он не любил ее. Никогда.

На руках он держал ребёнка.

Моего внука.

Единственное, что осталось от моей дочери. Её продолжение. Её тень.

Маленький свёрток тихо сопел во сне, не подозревая, что его первый крик разделил мир на две половины. До его рождения. И после.

Несколько секунд генерал смотрел на меня.

Не на портрет.

Не на дочь.

На меня.

Его взгляд был тяжёлым, холодным, серым. Словно он оценивал противника перед битвой. Словно искал слабое место в моих доспехах. А моим единственным доспехом было мое непередаваемое словами горе.

— Вон из моего дома.

Я задохнулась под плотной траурной вуалью. Вот так просто? Без «здравствуйте»? Без «соболезную»? После всего? После похорон, на которых он стоял как каменный истукан? После смерти моей девочки? После того как он выбрал спасать ребёнка, а не мать?

— Как вы смеете?! — слова вырвались из меня, обжигая горло ядом ненависти и презрения.

— Очень просто, мадам. Я здесь хозяин. И я решаю, кто будет находиться в этом доме, а кто нет. И вам здесь не место! Я не позволю вам приближаться к моему сыну.

Его голос был низким и спокойным. Бархатным.

Это спокойствие бесило сильнее крика.

— Это мой внук! — я шагнула вперёд, но остановилась, почувствовав, как от него волной исходит холод.

— Это мой сын, — в голосе генерала я чувствовала давление. Словно он пытался выдавить меня из дома своим авторитетом.

— Я имею право оставаться в этом доме столько, сколько захочу! И вы мне не указ!

Я сжала зубы так сильно, что заскрипела эмаль. Горе, которое окрасило мою душу в черный цвет, вдруг стало моим оружием против него.

— Вам меня не запугать! Я сегодня потеряла дочь по вашей вине! Вы не уберегли ее! Вы дали добро на ее смерть! — прорычала я, сжимая платок в кулаке.

Вуаль покачивалась от моего дыхания, а меня трясло от ненависти к нему.

На мгновение его лицо словно окаменело. Челюсть напряглась, и под тонкой кожей на скуле дёрнулась мышца. Будто я отвесила ему пощечину.

И всё же он ответил. Тихо. Опасно.

— Осторожнее, маркиза. Вы не у себя дома, чтобы кричать. Вы пугаете ребенка! — сверкнул глазами генерал.

— Нет! Это вы будьте осторожнее! После того, что случилось, осторожней следует быть вам, — я засмеялась. Горько. Истерично. — Доктор рассказал мне всё!

Его взгляд стал тяжёлым. Очень тяжёлым. Таким, что под ним хотелось упасть на колени и закрыть голову руками.

— Вот как, — генерал посмотрел на меня высокомерным взглядом сверху вниз.

— Да! Когда лекари спросили, кого спасать, если сердце не выдержит, вы первым делом спросили про ребёнка! Вы даже не посмотрели на неё! Вы предали мою Лотессочку! И я за это вас ненавижу! Неужели оно того стоило?

Тишина, которая воцарилась после моих слов, стала абсолютной.

Часы на каминной полке отсчитывали секунды. Тик. Так. Тик. Так. Это тиканье раздражало меня, так же раздражал запах чужого дома, проклятых похоронных лилий и этот холодный непробиваемый взгляд серых глаз.

Генерал молчал. И это молчание было хуже любых слов. Потому что виновные всегда молчат. Разве нет?

— Я вижу, доктор уже успел поговорить с вами, — наконец произнёс он. В его тоне не было ни раскаяния, ни оправдания. Только ледяная констатация факта.

— Не смейте уходить от ответа! — прошипела я.

— Ответа не будет, — резко, словно мечом наотмашь рубанул генерал.

— Потому что вам нечего сказать?! Потому что, по факту, вы убийца! — выкрикнула я, тут же стиснув зубы.

— Потому что я не обязан оправдываться перед женщиной, которую моя жена боялась всю свою жизнь! — повысил голос генерал.

У меня перехватило дыхание. Лёгкие просто отказались делать вдох.

Что?

Я даже не сразу поняла, что услышала. Слова повисли в воздухе, чужие, нелепые, чудовищные.

— Что вы сказали? — прошептала я, сузив глаза. Сейчас мой голос напоминал шипение змеи.

— Вы прекрасно меня услышали.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Мир качнулся. Портрет на стене поплыл, улыбка дочери исказилась, стала насмешливой.

Боялась? Моя девочка меня боялась? Моя девочка, которую я растила одна после смерти мужа? Которой я отдавала всё? Которую я оберегала от каждого злобного слова, от каждого холодного ветра, от каждой неправильной мысли?

Меня?

— Вы лжёте, — прошипела я.

Голос дрогнул, предав меня. Перед глазами вдруг всплыл последний приезд Лотессы домой. Если раньше она бросалась мне на шею, и мы могли подолгу разговаривать, то в последнее время дочь вела себя странно. Отстранённо. Холодно. Материнское сердце почувствовало перемену. Но она так и не говорила, в чём дело. Тогда я решила, что она просто устала. Письма стали короткими, сухими, официальными. Визиты напоминали визиты вежливости. Она больше не откровенничала со мной, не делилась ничем. Словно я стала для неё чужим человеком. А сейчас… Нет. Нет. Это ложь.

— Неужели? — Он чуть склонил голову набок. Птица, изучающая раздавленную гусеницу.

— Она была моей дочерью! Я ничего для неё не жалела! — закричала я, и слёзы наконец прорвались, горячие и злые. Как он смеет так говорить обо мне? Как его липкий язык вообще поворачивается считать меня матерью-монстром!

— Она была моей женой, — парировал он.

И почему-то это разозлило меня ещё сильнее.

— Тогда почему она мертва, если она «ваша»?! — выплюнула я, желая ударить его как можно больнее. — Где был в этот момент бравый генерал Моравиа, когда она умирала? А! Я знаю! Стоял в коридоре и отдавал приказ спасти наследника! Ему было плевать на его мать. Ты… ты использовал её, чтобы получить наследника. Она была для тебя всего лишь чревом!

Ребёнок на его руках вздрогнул и тихо захныкал.

Мы оба замолчали.

Генерал машинально прижал малыша к груди. Совсем привычным движением. Большой ладонью прикрыл крошечную головку, пальцы аккуратно поправили край одеяла.

И эта забота выглядела почти невыносимой. Потому что моей дочери он уже помочь не мог. Его руки, созданные для того, чтобы ломать и защищать, теперь держали только то, что от неё осталось. То, зачем я приехала сюда. То, без чего я не вернусь! Это всё, что осталось от моей Лотессы.

— Уходите, — тихо сказал он, не поднимая глаз от ребёнка.

— Нет, — рявкнула я.

Он поднял взгляд. В серых глазах вспыхнула опасная искра. Что? Думаешь, меня этим проймешь? Думаешь, что я замру в постойке смирно, как твои солдатики, и тут же брошусь выполнять приказ? Нет, генерал Лагерт Моравиа. Я с места не сдвинусь без ребенка.

— Вы можете сколько угодно командовать армией! - добавила я. - Но командовать мной я не позволю!

Мой голос дрожал. Колени подгибались. Но отступать я не собиралась. Никогда.

— Вы останетесь в этом доме только через мой труп! - генерал шагнул в мою сторону. Я не дрогнула.

— Тогда извольте умереть прямо сейчас! - ядовито произнесла я.

На похоронах я заметила слишком много молодых аристократок.

Слишком много сочувствующих взглядов. Слишком много матерей с незамужними дочерьми.

Будто моя девочка не успела остыть в могиле, а вокруг её мужа уже началась охота.

Мне вдруг стало страшно. Не от его угроз. От мысли, что через год в этом доме появится другая женщина. Займёт спальню моей дочери. Будет держать на руках её сына.

А портрет Лотессы снимут со стены, как снимают траур после положенного срока. И теперь он упирается, потому что боится. Он знает, что я костьми лягу, чтобы он не женился снова. А я лягу! Мне уже нечего терять! Я не позволю плевать в портрет моей дочери новой скоропостижной свадьбой!

— Вы посмотрите, ваши крики нервируют ребенка! - резко произнес генерал.

Я посмотрела на ребёнка. На крошечную ручку, выглянувшую из белого кружевного одеяла. На тёмные волосы, такие же, как у неё. На маленький нос. На всё то, что осталось от моей крови. От моей плоти.

— Тогда давайте его сюда! - протянула я руки. - Я заберу его и воспитаю.

Впервые за весь разговор генерал действительно изменился в лице.

Маска холодного безразличия треснула. Будто только сейчас понял, зачем я приехала. По-настоящему понял.

— Даже не думайте!

Его голос был оглушительно громким.

Ребёнок заплакал. Громко.

Испуганно... Он пошевелился. Маленькая ладонь высунулась из пелёнок. Крошечные пальчики сжались в воздухе.

Прямо ко мне.

Словно он узнал мой запах. Словно почувствовал моё горе сквозь стены и траурные ленты. Словно выбрал сторону.

Я замерла. Дыхание застряло в горле.

Генерал тоже замер. Его пальцы, державшие ребёнка, напряглись так, что побелели костяшки.

А потом его лицо стало по-настоящему опасным. Не человеческим. Звериным. Тем, что пряталось под безупречным мундиром и холодными манерами.

— Нет. Ноги вашей в этом доме не будет.

Я решительно шагнула к ребенку, понимая, что без боя не сдамся. Пусть хоть ударит меня. Я уже не отступлю.

— Отдайте его, - твердо произнесла я. — Это мой внук.

— Это мой наследник!

— Это ребёнок моей дочери!

— Это мой сын!

Маленькая ручка ухватилась за траурную вуаль, и та слетела с моей головы вместе со шляпкой и шпилькой, которая все это держала.

Я увидела, что генерал замер. Сейчас он смотрел на меня. Я стояла перед ним с красными от слез глазами, с бледным лицом, с распухшим носом. Несколько прядей выбились из прически и упали мне на плечи.

Генерал медленно перевел взгляд на портрет моей Лотессы, а потом снова посмотрел на меня. Еще внимательней, чем раньше.

Его руки дрогнули.

— Проклятье… - прошептал генерал.

И впервые за весь вечер мне стало страшно.

«Проклятье…»

Он произнес это не как ругательство. Это слово сорвалось с его губ тихо, почти неслышно, но от него у меня по спине прошел ледяной, липкий страх.

Генерал смотрел на меня так, будто я была не собой. Будто сквозь мои мокрые от слез ресницы, сквозь растрепанные волосы и сползшее с плеч траурное кружево он видел кого-то другого. Призрака. Тень.

Или мою мертвую девочку, с которой мы были очень похожи.

Воздух в зале вдруг стал густым, тяжелым, с привкусом озона и горелой хвои — странный запах, которого раньше не было в этом пропитанном лилиями склепе.

— Сэр? — осторожный голос дворецкого разбил оцепенение.

Генерал моргнул. Опасная, звериная неподвижность в его серых глазах сменилась привычным, безупречным аристократическим холодом. Трещина на его каменном лице затянулась.

— Маркизу проводить, — бросил он, даже не удосужившись посмотреть в мою сторону. Он смотрел на ребенка. На моего драгоценного внука.

Я не сразу поняла, что произошло. Слова повисли в воздухе, абсурдные и чудовищные.

— Что?

— Из дома. Немедленно.

Он говорил таким тоном, словно распоряжался вынести из зала увядший букет или задвинуть шторы.

— Вы не посмеете, — мой голос дрогнул, но я стиснула зубы, заставляя его звучать твердо. — Это дом моей дочери!

— Это мой дом.

— Здесь мой внук!

— Здесь мой сын.

Я рванулась к нему, но пространство между нами внезапно сократилось. Передо мной возникли двое лакеев. Молодые, бледные, в безупречных черных ливреях с серебряной вышивкой герба Моравиа. Они пахли крахмалом, дорогим мылом и животным ужасом. Им очень не хотелось оказаться между мной и своим господином.

— Мадам… — начал старший, протягивая руки.

— Не трогайте меня! — я отшатнулась, но споткнулась о тяжелую складку траурного платья.

Второй лакей мягко, но неумолимо сомкнул руки на моем локте.

Они не схватили меня грубо. Не дернули. Это было бы честнее. Это было бы по-мужски. Но они взяли меня бережно, почти извиняясь, словно я была не оплакивающей мать, не вдова, дважды вдова, похоронившая мужа и дочь, словно я была городской сумасшедшей, которую нужно тихо вынести из парадной, пока она не испортила траурный прием.

От этого прикосновения меня затошнило.

— Уберите руки, — процедила я, чувствуя, как к горлу подступает желчь.

— Мадам, приказ генерала… Простите, мы просто…

— Уберите руки!

Я вырвалась. На одно мгновение. На один вдох. Но тут генерал поднял глаза.

Один его взгляд, тяжелый и давящий, как физическая сила, заставил лакеев снова сомкнуться вокруг меня. Я увидела, как он прижимает ребенка к груди, прикрывая крошечную головку от моих криков своей широкой ладонью. Жест был настолько естественным, настолько защитным, что у меня внутри что-то надломилось.

— Лагерт Моравиа, — сказала я, и мой голос звучал тихо, но в этой тишине он прозвучал как пощечина. — Если вы думаете, что это конец разговора, вы очень плохо понимаете матерей.

Он молчал. Он уже не смотрел на меня. Его мир сузился до маленького сопящего свертка на его руках.

И это молчание стало последним, непростительным оскорблением.

Меня вывели.

По длинному коридору, увешанному черными креповыми лентами, которые шуршали от сквозняка по стенам, словно крылья огромных ночных птиц. Мимо прислуги, которая поспешно опустила глаза и жалась к панелям. Мимо распахнутых дверей в гостиные, откуда тянуло запахом воска, остывающего чая и чужой сытой власти.

Я шла сама, отстранив лакеев резким движением плеч. Гордо. С высоко поднятой головой, хотя шея ныла от напряжения, а в висках стучала тяжелая, пульсирующая боль.

И только когда за моей спиной остался зал с портретом Лотессы, колени предательски подогнулись.

Не сейчас. Не при них. Не перед слугами этого убийцы.

Лакеи проводили меня до главных дверей. Дворецкий уже стоял на пороге, держа тяжелую дубовую створку. Серый, пронизывающий дождем воздух ударил в лицо, обжигая легкие. Меня вытолкнули на каменное крыльцо.

Дверь за моей спиной закрылась, едва не прищемив мое платье.

Звук удара дерева о камень отозвался в груди. Как крышка гроба над бледным лицом моей девочки. Как точка в разговоре, после которой уже нет смысла продолжать его.

Я замерла на верхней ступени. Передо мной лежала широкая подъездная дорога, покрытая мокрым гравием. По обеим сторонам зеленели скрюченные деревья, похожие на истощенные руки. На камне темнели следы множества ног — гостей, слуг, сочувствующих, тех, кто сегодня пришел проводить мою дочь в последний путь, а теперь уехал домой ужинать и спать в теплые постели.

А я осталась стоять перед закрытой дверью дома, где находился мой внук. Мой последний родной человек.

Я стиснула пальцами мокрый платок. Тонкий батист пропитался слезами. Он был жалким комком тряпки в моей дрожащей руке.

Я ненавидела эти слезы. Ненавидела свою слабость. Ненавидела его дом. Его дверь. Его приказной тон и его упрямство.

И тут из-за толстой дубовой створки донесся его голос. Приглушенный, но отчетливый, с той самой вибрирующей грудной нотой, от которой, казалось, звенел воздух:

— Маркизу не впускать. Ни при каких обстоятельствах.

Пауза. А потом из глубины дома, словно эхо, посыпались голоса слуг:

— Есть, сэр!

— Как прикажете, сэр!

— Будет исполнено, сэр!

Посмотрим! Это слово вырвалось рыком из груди, а я тут же проглотила его, делая глубокий вдох. Сейчас вы узнаете, на что я способна, господин генерал!

У меня внутри что-то оборвалось. Тихо. Беззвучно. Будто лопнула последняя ниточка, которая привязывала меня к миру скорбящих, слабых, оплакивающих женщин.

Я посмотрела на тяжелую дверь. Потом медленно разжала пальцы.

Мокрая белая тряпочка платка упала на черный, влажный камень.

Слёзы закончились. Вместе с ними закончилась и та женщина, которая приехала сюда просить.

Я развернулась и пошла к каретному двору. Без вуали. Без шляпки. С мокрыми, слипшимися волосами, прилипшими к бледным щекам. Мокрое подолье платья хлюпало по камням, но мне было плевать.

На дворе, под моросящим дождем, стояли несколько экипажей. Мои вороные лошади мирно переступали копытами возле черной дорожной кареты с гербом покойного мужа на дверце. Кучер, старый Джонатан, дремал на козлах, нахлобучив шляпу на глаза, укрывшись от дождя полой плаща.

— Джонатан! - позвала я, поглядывая на огромные окна роскошного дома.

Он не шелохнулся.

— Джонатан! — мой голос прозвучал еще резче.

Кучер вздрогнул так, что едва не свалился с козел, и тут же выпрямился, сливая воду со своей широкополой шляпы.

— А? Что? Госпожа? Простите, я только на минутку… Придремал… Мы уезжаем? Да?

— Просыпайся. У нас важное дело, - произнесла я, сжимая руку в кулак. Сейчас я была полна решимости.

Джонатан моргнул, вглядываясь в полумрак. Видимо, то, что он увидел в моем лице, ему очень не понравилось. Его глаза расширились.

— Госпожа… что случилось? Где ваша шляпка?

Я и забыла о ней. Осталась валяться где-то в зале прощания. Но сейчас это было неважно.

— Ничего особенного, Джонатан. Меня только что выставили из дома моей дочери. И приказали больше не впускать, - произнесла я, чувствуя, как внутри снова вспыхивает ненависть.

Он открыл рот. Закрыл. Повернул голову к особняку, чьи темные окна смотрели на нас, как слепые глаза хищника. Потом снова ко мне.

— Они… что? Выставили? Вас? - прошептал кучер, не веря собственным ушам. — Да разве так можно? Вы же матушка покойной… Вас должны были принять…

— Все, хватит разглагольствовать! Сейчас будешь делать то, что я скажу!

— Выставить вас…. Ну это уже слишком, - продолжал бухтеть кучер. — Так что вы хотите, мадам?

Я указала рукой на подъездную дорогу перед домом.

— Подгони карету туда. К проезду. Вон туда!

— К крыльцу? — присмотрелся Джонатан.

— Именно. И поставь ее поперек, Джонатан, - произнесла я, сглатывая тугой ком в горле.

Он посмотрел на карету. Потом на узкую, извилистую дорогу, зажатую между каменными вазами и густым кустарником. Потом снова на меня.

— Мадам, карета широкая. Если я поставлю её там, мы загородим проезд.

— На это я и рассчитываю. Мы должны загородить его полностью. Чтобы ни одна карета, ни одна телега, ни один всадник и, желательно, ни одна мышь не смогли ни въехать, ни выехать! — воскликнула я, отлепив мокрые волосы от лица.

Да, я сошла с ума. Наверное. Я не уверена. Но я просто так не уйду. Нет. Он меня еще не знает!

Джонатан несколько секунд смотрел на меня, оценивая безумие в моих глазах. А потом, к моей радости, его плечи расправились. Старый солдатский рефлекс взял верх над страхом.

— Так точно, мэм, - козырнул он, а я кивнула.

Впервые за весь день уголки моих губ дрогнули. Не в улыбке. В оскале.

— Левее! — крикнула я, идя вслед за каретой. Платье намокло окончательно, но это были мелочи. — Ещё левее! Да! Сюда!

Я догнала карету, оценивая расстояние.

— Нет, слишком много. Чуть правее возьми. Так. Теперь прямо. Ага!

Карета со скрипом покатилась по мокрому гравию. Колеса чавкали, оставляя глубокие колеи.

— Стой! — резко крикнула я.

Кучер натянул поводья. Я подошла, оценивая расстояние между бронированным крылом кареты и каменной тумбой у ворот. Слишком много. Там мог бы протиснуться всадник.

— Ещё на пол-локтя вправо, — приказала я, со злостью глядя на безмолвные окна особняка.

— Госпожа, там уже край! Колесо соскользнет в канаву!

— Значит, почти хорошо. Давай ещё. Пусть висит. Главное, чтобы никто не проехал! — произнесла я, втянув воздух.

Карета накренилась, скрипнула рессорами, но встала мертвой хваткой, перекрывая дорогу от края до края. Глухо. Уверенно. Безобразно. Прекрасно.

На крыльцо особняка высыпали слуги. Они переглядывались так, будто только что увидели начало государственного переворота. Дворецкий стоял, выпучив глаза, не смея нарушить приказ господина и выйти за пределы порога.

— Госпожа маркиза, а вы не могли бы… — произнес дворецкий, делая шаг вперед.

— Нет, не могла бы! — крикнула я, видя, как бледнеет старик. — Раз мне не дают видеться с внуком и прогоняют из дома, теперь мой дом здесь!

Я повернулась к Джонатану.

— Распрягай лошадей. Ты поведешь их домой.

— Госпожа? — послышался голос Джонатана, который еще не понимал, что я затеяла.

— Распрягай, говорю! Не испытывай мое терпение, Джонатан! Оно кончилось еще там, в доме, — с раздражением бросила я, глядя на слуг и открытую дверь.

— А карета, мэм? — спросил Джонатан.

— Остается здесь. Она будет щитом. И моим домом. Ровно до тех пор, пока меня не допустят к внуку! — ответила я, пробегая глазами по окнам. Смотри, генерал. Я уверена, что ты это видишь. И ты видишь, что я не из тех, кто просто так сдается! Я потеряла все. Больше терять мне нечего. Кроме внука.

— А вы остаетесь здесь? — спросил кучер, слезая с козел.

— Да! — произнесла я и тут же прокашлялась. От этого проклятого дождя уже першило в горле.

Он застыл, держа в руках мокрые поводья.

— Здесь? В карете?

— Ты быстро схватываешь, старина, — повернулась я к нему с улыбкой.

— Госпожа… — Джонатан осторожно оглянулся на дом. — А зачем мы это делаем? Генерал Моравиа — главнокомандующий. Он может вызвать… драгун.

— Пусть вызывает, — я посмотрела на окна особняка. Где-то там, за толстыми стенами, был мой внук. Маленький. Беззащитный. Рождённый ценой жизни моей дочери. — Там находится мой внук. Меня не пускают в этот дом. Следовательно, я добьюсь своего.

— Но он же генерал! — снова начал Джонатан.

— Значит, он прекрасно понимает, что такое осада! — усмехнулась я.

— Осада? — осторожно спросил кучер.

— Именно осада, Джонатан. Сейчас ты берешь одну лошадь верхом, остальных ведешь следом и скачешь домой. Возьмешь старую карету моего мужа. Ту, что в дальнем сарае.

— Госпожа… Она же сломанная! Там рессора скрипит так, что покойники проснутся, а обивка вся в плесени!

— После сегодняшнего дня меня это мало пугает. Привезешь ее сюда. И запряжешь в нее лошадей, какие найдешь в конюшне.

— Слушаюсь, мэм.

— Привези мне одеяло. Подушку. Теплую шаль. Дорожную грелку. Ужин. Завтрак. И чай.

— Чай? Госпожа, дорога…

— И попробуй довезти его холодным, Джонатан, и я лишу тебя премии за выслугу лет. Ты знаешь, со мной не шутят.

Кучер посмотрел на меня как на женщину, которую горе окончательно лишило рассудка. Возможно, так оно и было. Но если мой рассудок не выдержал после смерти Лотессы, то это были уже не мои проблемы. А проблемы генерала Моравиа.

— Я остаюсь здесь ночевать, — сказала я, и мой голос звучал спокойнее, чем час назад. — Иди.

Джонатан снял шляпу. Потом снова надел. Кивнул.

— Слушаюсь, госпожа. Д-д-держитесь.

Он спрыгнул на землю, ловко отвязал вороного жеребца, потом остальных, он пристегнул одну лошадь к другой, и так по цепочке, и, взметнув плащ, ускакал в темноту аллеи.

Я осталась одна, привалившись спиной к мокрой дверце кареты.

Дождь усилился. Холодные капли били по лицу, по волосам, проникая за воротник. Я продрогла до костей, но не сдвинулась с места. Слуги на крыльце шептались, их силуэты расплывались в серых сумерках.

Один из лакеев, самый молодой, робко сделал шаг вперед.

— Мадам… Может, вам зайти в карету? Там сыро…

— Передайте генералу, — сказала я, не поворачивая головы, глядя прямо на фасад особняка, — что я буду стоять здесь до тех пор, пока не увижу внука. И передайте дословно.

Лакей сглотнул, попятился и исчез за дверью. Очень быстро.

Я подняла голову.

Дождь размывал контуры дома, делая его похожим на спящего гигантского зверя. Но на втором этаже, в окне кабинета генерала, дрогнула штора.

Сначала я увидела только темный, неестественно высокий силуэт. Неподвижный.

Потом свет от лампы упал так, что стал виден профиль. Резкие, хищные скулы, тяжелый взгляд, устремленный вниз. На карету, перегородившую дорогу. На меня.

На его груди, в складках черного мундира, лежал маленький белый сверток.

Мы смотрели друг на друга сквозь пелену дождя. Расстояние было слишком велико, чтобы увидеть выражение его лица, но я чувствовала его взгляд. Физически. Он обжигал кожу, тяжелый, давящий, изучающий. В этом взгляде не было злости. Было что-то другое. Что-то темное, древнее и пугающе внимательное.

Я медленно подняла подбородок, позволяя дождю смывать остатки слез с моих щек.

Пусть смотрит. Пусть запоминает.

Он мог командовать армиями. Мог отдавать приказы лакеям. Мог закрывать передо мной двери своего проклятого дома. Но он забыл одну вещь.

Я была матерью Лотессы. Я выносила её, родила её, вырастила её. А теперь я пришла за своим продолжением.

Я собиралась взять этот дом в осаду. Я не уйду. Даже если придется простоять здесь неделю. Месяц. Год.

Но этот ребёнок будет знать, что за ним приехала бабушка.

Дождь усилился, и я забралась в карету.

В окне второго этажа ещё долго горел свет.

И я почему-то была уверена, что генерал тоже не спит.

Темнота опустилась на поместье не сразу, а наползала медленно, густая и липкая, пахнущая мокрой листвой и остывающей землей.

Я сидела в своей осадной крепости, вглядываясь в окно, когда услышала его.

Скрип. Долгий, протяжный, скрежещущий, словно по аллее тащили не карету, а старый, рассохшийся гроб на колесах.

Потом донёсся голос Джонатана, сорванный на хрип:

— Тише вы, астральные клячи… Ну куда? Куда?! Я же сказал — правее! К черту канаву, держи на камень!

Я приподнялась, игнорируя простреливающую боль в пояснице, и откинула тяжелую бархатную портьеру.

Старая карета моего покойного мужа въехала в круг света, отбрасываемый фонарями у ворот. Она действительно выглядела так, словно её вытащили не из дальнего сарая, а из семейного склепа.

Черная краска на дверцах пошла пузырями, золоченый герб на боках потускнел и облупился, а одна из занавесок висела на одной петле, уныло хлопая на ветру. Заднее колесо при каждом обороте издавало такой жалобный стон, что у меня заныли зубы.

Но в этот момент она казалась мне прекраснее королевского экипажа. Потому что в ней везли мою армию.

Карета чиркнула о борт моего «форпоста». Джонатан спрыгнул на мокрый гравий. Он был укутан в старый плащ до самых ушей, шляпа сползла на бровь, а из-под полы торчал угол какого-то узла.

— Госпожа, — выдохнул он, с трудом удерживая под мышкой плед, плетеную корзину и тяжелую медную грелку, от которой в холодный воздух поднимался густой пар. — Привёз.

— Чай? — мой голос прозвучал чужим. Хриплым, плоским, почти простывшим.

— Горячий, мэм. Только что с плиты. Кухарка сама укутала, — отчитался кучер, а я вздохнула. С чаем осада казалась не такой отвратительной затеей.

— Проверю.

Он протянул мне дорожный чайник, обернутый в грубое льняное полотенце. Я обхватила его пальцами. Тепло обожгло ладони, проникло под кожу, в кости. И вдруг, совершенно неожиданно, горло перехватило спазмом.

Не от горя. От того, что за последние сутки это было первое теплое и живое прикосновение.

Я чуть не заплакала от злости на себя. От дикой, животной усталости. Весь день я держалась на чистом адреналине и ненависти, а теперь обычный горячий чай едва не сломал меня.

— Молодец, Джонатан, — сказала я, отворачиваясь, чтобы он не увидел, как предательски дрогнули мои губы.

Он сделал вид, что не заметил. Умный, преданный старый пёс.

— Я ещё пирожков взял. С мясом и с капустой. Миссис Хиггинс сказала, что вы с утра ничего толком не ели, и если я привезу вас обратно голодной, она оторвет мне голову.

— Миссис Хиггинс слишком много знает, — прокашлялась я.

— Кухарки всегда слишком много знают, госпожа.

— Особенно, когда за ними ухаживает болтливый кучер, — усмехнулась я, намекнув ему на роман с миссис Хиггинс.

Я усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дернулся, словно от боли. Я приняла корзину и заглянула внутрь. Пирожки, еще хранящие дух печи. Буханка черного хлеба. Головка сыра. Маленькая баночка брусничного варенья. Фляга с водой. Свёрнутые крахмальные салфетки. Пара тяжелых серебряных ложек и вилок.

Словно я собралась не брать в осаду дом генерала, а ехать на воскресный пикник в лес.

— Что ещё? — спросила я, не поднимая глаз.

— Подушка. Два шерстяных одеяла. Ваша теплая шаль. Вторая грелка. И… — он замялся, — маленький магический камень для тепла. Из старой гостиной. Он тусклый, искрит, но жар держит до рассвета.

— Хорошо, — обрадовалась я припасам.

— Госпожа…

Я подняла на него взгляд. Он стоял под мелким, противным дождем, держа в руках мокрую шляпу, и смотрел на меня так, будто ему физически хотелось сказать что-то разумное, но он уже заранее знал, что разумные слова сегодня разобьются о меня, как ваза о мрамор пола.

— Может, всё-таки домой? — тихо спросил он. — Хоть на пару часов. Выспитесь в кровати. Утром вернёмся. Карета всё равно стоит, проезд перегорожен. Никто её без лошадей не сдвинет, а с лошадьми они не рискнут. Потому что так не принято. Они же всё-таки благородные люди.

— Много чего не принято, — фыркнула я. — Не принято выбирать жизнь ребенка, отдавая взамен жизнь матери. Так что ни о каких приличиях в этом доме не слышали!

Я медленно перевела взгляд на огромный, мрачный силуэт особняка.

Окна второго этажа светились теплым, золотистым светом. Где-то там были сухие комнаты. Потрескивали камины. Пахло горячим ужином и лавандой. Там были мягкие постели.

И мой внук.

— Так что нет. Я остаюсь здесь. Ты можешь ехать домой, Джонатан, — зевнула я, глядя на кучера.

Джонатан тяжело вздохнул, и пар вырвался из его рта белым облаком.

— Я так и думал.

— Тогда зачем спрашивал? — спросила я с усталым раздражением.

— Для очистки совести, мэм, — опустил глаза Джонатан.

— Очистил? — насмешливо спросила я, понимая, что бросить вызов генералу — это чистое безумие.

— Нет.

— Привыкнешь, — прошептала я.

Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Сапоги хлюпали по мокрому гравию.

— Что передать в доме и гостям, если приедут? — спросил он наконец. — Дворецкий интересуется, что говорить.

Я задумалась. На мгновение представила свои комнаты в городской резиденции. Пустые. Холодные. Зеркала, укрытые черной тканью. Столик у окна, где больше не будет лежать её письма с её округлым, торопливым почерком.

— Передай, что я занята осадой дома господина генерала.

Джонатан кашлянул, пряча улыбку в воротник.

— Занята осадой? Так и сказать миссис Хиггинс?

— Так и скажи, — произнесла я, грея руки о теплый магический камень.

Он кивнул.

— Мне приезжать утром? — спросил он.

— Да! Привезёшь завтрак. И горячий чай. Обязательно.

— Я понял, — вздохнул Джонатан, тоже посмотрев на окна чужого дома.

Он перенес вещи в мою карету, поставил медную грелку под мои замерзшие ноги, проверил магический камень. Тот, лежа на обивке сиденья, тускло загорелся янтарным, болезненным светом. Внутри экипажа сразу запахло горелой пылью, но постепенно стало на несколько градусов теплее.

Не уютно. Нет. Уют умер вчера вместе с моей дочерью, в той проклятой комнате, где пахло кровью и металлом. Но хотя бы не так сыро.

— Езжай, Джонатан.

— Да, госпожа. — Он помялся, глядя на мое лицо, освещенное мертвенным светом камня. — Держитесь.

Я отвернулась к окну, в темноту, где молчаливо стоял дом врага.

— Я не собираюсь падать, старина.

Он больше ничего не сказал. Через несколько минут старая карета, скрипя всеми своими немощными костями, развернулась и покатилась обратно в ночь. Потом в шуме дождя стих и стук копыт лошадей.

Я осталась одна.

Перед домом генерала Моравиа. В распряжённой карете, намертво перегородившей дорогу. С корзиной пирожков, остывающим чаем и такой яростью внутри, что ею можно было бы отапливать этот огромный мраморный склеп до самой весны.

Я налила чай в серебряную кружку. Руки дрожали так, что напиток расплескался, обжигая пальцы, но я не обратила внимания. Чай оказался крепким, терпким, с горчинкой бергамота. Он обжёг язык, прошёл по горлу огненной нитью, разлился теплом в груди, и я впервые за весь день смогла вдохнуть без боли.

Почти.

Я съела половину пирожка с мясом. Потом заставила себя съесть вторую половину. Не потому что хотела. Потому что войну нельзя вести на пустой желудок, а я ее только что объявила.

Желудок тут же отозвался тупой, ноющей болью. Я поморщилась, прижав ладонь к груди. Проклятая изжога. Опять. Словно организм решил, что одного стресса мало, нужно добавить физический дискомфорт. Я сглотнула, чувствуя, как кислота поднимается по пищеводу, обжигая горло.

Потом забралась глубже в карету, закрыла дверцу на тяжелый медный засов, укуталась в шаль и попыталась устроиться.

Ноги не помещались. Совсем. Я вытянула их — уперлась каблуками в противоположное сиденье. Подогнула — тут же заныли колени. Повернулась боком — в поясницу впилась жесткая деревянная кромка спинки. Села иначе — съехала подушка, и голова оказалась на жестком подлокотнике.

— Проклятье, — прошептала я в темноту.

И тут же замерла.

Проклятье.

Генерал сказал то же самое. Там, в зале. Когда вуаль слетела с моего лица. Когда ребенок потянулся ко мне. Когда Моравиа посмотрел на меня. Потом на портрет Лотессы. Потом снова на меня.

Почему? Что он увидел? Сходство? Призрак? Тень моей дочери в моих глазах? Или что-то такое, чего я сама в себе не знала, но что он, с его звериным, хищным чутьем, распознал мгновенно?

Я стиснула зубы так, что заныли скулы, и резко отвернулась к окну.

Нет. Не думать. Не о нём. Не сейчас.

Где-то наверху, в доме, горел свет. Я не знала, была ли это детская. Кабинет. Спальня. Комната, где теперь стояла колыбель моего внука. Я смотрела на этот прямоугольник света до тех пор, пока глаза не начали слипаться, а янтарное свечение камня не стало расплываться.

Дождь стучал по крыше. Ветер иногда толкал корпус, и карета чуть вздрагивала, словно старый корабль на тёмной, неспокойной воде.

— Я здесь, Лотессочка, — прошептала я в душную темноту с запотевшими окнами. — Я не уеду без него. Клянусь.

Ответа не было. Только дождь. Только скрип дерева и гул ветра, пытающегося выдавить окна.

Я уснула не сразу. А когда всё-таки провалилась в тяжелый, вязкий сон, мне снилось, что я снова держу Лотессу маленькой. Совсем крошечной. Тёплой. Живой. Она пахнет молоком и детским мылом, она тянет ко мне руки, смеется. Но каждый раз, когда я пытаюсь обнять её, между нами с гулким, тяжелым звуком закрывается дверь. Толстая дубовая дверь с серебряной ручкой. И я остаюсь по ту сторону, крича в пустоту.

Утро пришло серым, злым, промозглым и до ужаса неудобным.

Я проснулась от боли. Сначала не поняла, где нахожусь. Шея затекла так, будто кто-то всю ночь давил на нее. Спина ныла тупо и мерзко. Колени ломило. Одна ступня совершенно онемела. Во рту было сухо. Только привкус вчерашнего горя.

Я попыталась выпрямиться и тихо застонала, схватившись за поясницу.

Карета, конечно, была теплой. Проклятый магический камень честно делал своё дело, но к рассвету он выгорел, оставив после себя лишь слабый пепельный запах. Тепло не отменяло того факта, что спать в дорожном экипаже женщине моего положения, возраста и характера было совершенно невозможно. Если в двадцать можно было спать где угодно и проснуться свежей, как огурчик, то в тридцать восемь дела обстоят немного иначе.

Я откинула тяжелое одеяло. Потом, почувствовав холод, вернула обратно. Посидела ещё минуту, закрыв глаза и собирая себя по частям.

Сначала гордость.

Потом позвоночник.

Потом ненависть.

Последняя проснулась быстрее всего. Она была острой, холодной и кристально ясной.

Я выглянула в окно. И замерла.

Дом жил. Он просто жил. Как будто ничего не случилось. Как будто пару дней назад в этом доме не умерла молодая женщина.

Из каминных труб поднимался густой белый дым. На крыльце появился слуга с деревянным ведром и щеткой, принялся мыть ступени, старательно обходя мой вчерашний платок, всё ещё лежавший на черном камне жалкой белой кляксой. По боковой дорожке прошла горничная с огромной корзиной белья, напевая себе под нос. Двое конюхов переговаривались возле конюшни, ведя под уздцы лоснящихся жеребцов. Где-то хлопнула тяжелая дверь.

Кто-то засмеялся.

Засмеялся. В доме, где вчера похоронили мою дочь. В доме, который я взяла в осаду.

Никто не вышел ко мне. Никто не требовал уехать. Никто не просил убрать карету. Никто не звал генерала. Никто не сдавался.

Я медленно, с трудом открыла дверцу. Сырой утренний воздух пах мокрым гравием, дымом и конским потом. Я спустила ноги на подножку, поморщилась от прострела в спине и заставила себя выйти.

Платье измялось до невозможности. Волосы наверняка свалялись и торчали во все стороны. Лицо, наверное, было серым и осунувшимся. Проверить это я пока не могла. У меня не было с собой зеркальца. Но я подняла подбородок, расправила плечи, игнорируя боль, и пошла к крыльцу.

Слуга с ведром увидел меня и побледнел, выпустив щетку из рук.

— Передайте генералу, что я всё ещё здесь, — сказала я ровным, ледяным голосом.

— Мадам…

— И что я хочу видеть внука.

Он сглотнул, глядя куда-то в район грязного подола моей юбки.

— Господин генерал просил передать вам приказ.

— Какой приказ? — нахмурилась я.

— Его светлость велели… — Слуга замялся, глотая слова, — не беспокоить его по вопросам, связанным с вашим пребыванием здесь.

Я остановилась. Очень медленно повернула голову к карете, которая всё ещё стояла поперёк дороги, гордая, поблескивающая от капель ночного дождя. Потом снова посмотрела на слугу.

Слуга нервно моргнул, его кадык ходил ходуном.

— Прошу прощения? — скрипнула я зубами от такой наглости. — Я перегородила дорогу.

— Да, мадам, — кивал слуга.

— Полностью. Ни одна душа не проедет, — продолжала я, глядя на то самое окно, которое вчера горело теплым светом и из-за которого я видела генерала.

— Да, мадам.

— А его светлость велел не беспокоить его по поводу моего пребывания здесь?

Слуга выглядел так, словно очень хотел провалиться под мокрый гравий и сгнить там.

— Да, мадам, — ответил он, вжимая голову в плечи.

Я медленно вдохнула. Раз. Потом ещё раз. Воздух царапнул легкие.

Проклятье. Он тоже упрямый. Не просто упрямый. Невыносимый, черствый, каменный ублюдок.

Я ожидала злости. Приказов. Угроз. Вызова стражи. Чего угодно. Но не этого. Не равнодушия. Не холодного, расчетливого молчания.

Генерал Моравиа сделал самое страшное, что мог сделать противник. Он не стал сражаться. Он сделал вид, что войны нет. Он просто вычеркнул меня из реальности, объявив невидимой.

Я повернулась к дому. Окна второго этажа, те, что светились ночью, теперь были закрыты. Ставни наполовину опущены. Шторы плотно задернуты. Ни силуэта. Ни взгляда. Ни ребенка.

— Хорошо, — сказала я тихо и гордо подняла голову.

Слуга вздрогнул.

— Передайте его светлости…

Я замолчала. Нет. Не передавайте ничего. Он этого и ждёт. Чтобы я злилась. Требовала. Умоляла. Кричала под окнами, теряя остатки достоинства. Он хочет, чтобы я сломалась. Чтобы я уехала, хлопнув дверью, и могла потом сказать себе, что пыталась.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставила себя улыбнуться. Криво, зло, по-волчьи.

— Ничего.

— Ничего? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Совершенно ничего. Передайте, что я просто наслаждаюсь утренним воздухом.

Слуга недоверчиво посмотрел на меня, на мое грязное платье, на растрёпанные волосы. Затем быстро кивнул, подхватил ведро и почти бегом юркнул внутрь дома.

Я развернулась и вернулась к карете. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, но я шла ровно. Очень ровно. Спина прямая.

Генерал хотел сделать вид, что меня нет? Прекрасно. Посмотрим, как долго у него получится не замечать маркизу, которая завтракает посреди его подъездной дороги и дышит его воздухом.

Я забралась в карету, достала вчерашний хлеб, сыр и остывший чай из чайника. Чай был отвратительным. Холодным, горьким, с пленкой на поверхности. Но я выпила его прямо под окнами дома, делая вид, что у меня все прекрасно. Хоть меня и выворачивало наизнанку от холодного чая, я пила его назло. Через силу. И делала вид, что наслаждаюсь.

Желудок скрутило сразу же. Я зажмурилась, чувствуя, как знакомое жжение поднимается от груди к горлу. Холодная еда — худшее, что можно сделать после того, что со мной случилось. Но я не могла позволить себе роскошь заботиться о здоровье. Не сейчас.

Через полчаса во двор въехала телега с дровами. Точнее, попыталась въехать.

Лошади фыркнули, уперлись копытами в гравий и остановились перед моим «щитом». Кучер телеги, здоровенный детина в овчинном тулупе, долго смотрел на карету. Потом на меня. Потом на особняк. Потом снова на меня.

— Мадам… — осторожно сказал он, не слезая с козел. — А мне бы к кухонному двору.

— Поздравляю, - дерзко заявила я, допивая чай.

— Так проезда нет, - прокашлялся детина, показывая на мою карету.

— Я заметила, - с усмешкой произнесла я.

— А как же мне?.. - в голосе детины была растерянность.

— Понятия не имею. Можете развернуться. Или перелезть через забор. Или скинуть все дрова на эту чудесную клумбу. Или молиться богам логистики.

“Кому-кому?” - прочитала я в глазах детины.

Так, не запоминай, дружочек. Это слово из другого мира. Тебе о нем знать не обязательно.

Он почесал затылок, глядя на меня как на сумасшедшую. Слуги на крыльце начали собираться кучкой, переглядываясь. Кто-то побежал внутрь докладывать.

Я сидела в карете с открытой дверцей, откинувшись на спинку, и смотрела прямо перед собой, сложив руки на коленях.

Через несколько минут двери распахнулись, и на крыльцо вышел дворецкий. Очень бледный. Очень прямой. Очень несчастный.

— Госпожа маркиза, — произнес он, и в его голосе звенело напряжение.

— Доброе утро, — ответила я приветливо, делая вид, что продолжаю чаепитие.

Он на секунду замялся. Видимо, не ожидал вежливости от женщины, ночующей в грязи.

— Не могли бы вы немного передвинуть карету? — спросил он сквозь зубы.

— А разве вы видите лошадей? И я не вижу. Поэтому нет! - ответила я, прикусывая чай остатками пирожков.

— Доставка дров… Кухни не смогут работать, если подводы не пройдут, - начал дворецкий.

— Очень рада за дрова. И за кухни, - улыбнулась я, мысленно потирая ручки.

— Мадам, это абсурдно. Его светлость… — прокашлялся дворецкий, пытаясь решить нерешаемую задачу.

— Меня вчера выставили из дома, где находится мой внук, — перебила я, и мой голос вдруг стал тихим, почти шипящим. — Это тоже было абсурдно!

Дворецкий сжал губы так, что они побелели.

— Я понимаю ваше горе, мадам. Мы все скорбим о нашей госпоже…

— Нет. Не понимаете, — отрезала я, чувствуя, как в тоне скользит что-то едкое. — Вы скорбите по расписанию. А я — нет.

Он опустил глаза. На крыльце кто-то из лакеев тихо, нервно хмыкнул. Дворецкий резко обернулся, и смешок мгновенно исчез, сменившись испугом.

— Я доложу его светлости, — бросил он и развернулся, скрывшись за тяжелой дверью.

— Как пожелаете, — сказала я ему в спину.

Он ушёл. Я осталась. Телега с дровами осталась. Карета осталась на месте.

Осада, наконец, начала приносить первые плоды. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Это была грязная, мелочная, изматывающая война на истощение, и я собиралась выиграть её.

И именно в этот момент из глубины дома донёсся звук.

Тихий. Далёкий. Приглушённый толстыми стенами и расстоянием.

Но я услышала его. Услышала не ушами, а кожей, кровью, костями.

Пронзительный детский плач.

Сердце сорвалось с места и ударилось о рёбра. Я резко повернула голову к окнам второго этажа.

Ребёнок. Мой внук.

Он плакал где-то там, за толстыми стенами, за плотными шторами, за приказами генерала, за всем этим мраморным, безжалостным холодом. Совсем рядом. И бесконечно далеко. Тонкий звук, похожий на писк раненого птенца, вонзился мне прямо в мозг.

Я поднялась так резко, что ударилась плечом о . Боль вспыхнула яркой вспышкой и тут же исчезла, вытесненная чистым, первобытным ужасом.

Я сделала шаг к дому. Потом ещё один. Гравий хрустел под ногами.

Плач стих.

Оборвался на полувздохе. Словно кто-то взял его на руки. Укачал. Прижал к широкой, холодной груди. Закрыл окно. И снова отнял у меня.

Я стояла посреди мокрой дороги, с холодной чашкой в руке, и смотрела на глухие, молчаливые окна. Ветер трепал мои грязные волосы, холодный дождь начинал моросить снова, но я не чувствовала ни холода, ни боли в спине.

Впервые за утро мне захотелось не кричать. Не ломиться в двери. Не угрожать.

Мне захотелось завыть. Выть на этот серый, равнодушный дом, на это небо, на этого человека, который забрал у меня всё, оставив лишь этот крошечный, жалкий кусочек боли.

Но я не завыла. Я стиснула зубы.

Я только крепче сжала чашку в руке. Так крепко, что пальцы побелели. А потом раздался тонкий, хрустальный звон, и ладонь обожгло.

Я опустила глаза. Тонкий фарфор треснул и развалился в моих пальцах, осколки впились в кожу, и по запястью потекла тонкая, горячая струйка крови, смешиваясь с остатками холодного чая.

Я не почувствовала боли. Я только крепче прижала окровавленную руку к груди, подняла глаза к окнам и прошептала в пустоту:

— Я здесь, малыш. Я всё ещё здесь. И я никуда не уйду.

К полудню я начала подозревать, что генерал Моравиа обладает даром, который страшнее любой магии или военной хитрости.

Он умел выигрывать войну молчанием.

Это было возмутительно. И совершенно невыносимо.

Я сидела в своей карете, поджав ноги так, что колени упирались в противоположное сиденье, и смотрела на дом. Дом смотрел в ответ полным, ледяным равнодушием. Из труб шёл густой дым, пахнущий жареным мясом и травами. На кухне готовили обед. Слуги носили корзины с бельём. Кто-то методично подметал дорожки, сметая листья. Кто-то мыл окна, стирая грязь после дождя.

Мир продолжал существовать так, словно мать покойной хозяйки не перегородила единственный подъезд к особняку. Словно её горя и ярости не существовало вовсе. Они просто игнорировали меня, превратив в часть ландшафта, в досадный, но привычный элемент декора.

Я откусила кусок пирожка с капустой. Он уже успел остыть, тесто стало резиновым, начинка — пресной. Как и чай в моей кружке. Как и моё терпение, которое таяло быстрее льда на весеннем солнце.

— Нет, ну это просто хамство, — пробормотала я, глядя на безупречно чистые ступени крыльца.

Карета, разумеется, не ответила. Только старый магический камень под ногами тихо потрескивал, отдавая последние крохи тепла.

Я выглянула в окно. И как раз вовремя.

Потому что к дому, объезжая мои укрепления по обочине, подъезжала телега. Большая, грубая, гружённая мешками с мукой. Лошадь, фыркая и кося глазом на мою чёрную карету, бодро катилась по дороге, пока её кучер не увидел препятствие во всей красе.

Лошадь остановилась сама, почувствовав нерешительность хозяина. Кучер моргнул. Потом ещё раз. Потёр глаза рукавом. Посмотрел на мою карету, стоящую поперёк дороги, как баррикада. На особняк. Снова на карету.

— Это что такое? — спросил он вслух, обращаясь скорее к воздуху, чем ко мне.

— Осада, — любезно пояснила я, приоткрыв форточку. Мой голос прозвучал сухо и официально.

Кучер уставился на меня, разинув рот.

— Простите?

Он даже моргнул несколько раз, пытаясь осознать смысл слов.

— Осада. Военная блокада. Вы можете проезжать, если умеете летать. Или если у вас есть лопата и много времени.

— Осада особняка? — поднял брови мужик.

— Именно. Я осаждаю особняк Лагерта Моравиа, — произнесла я, видя замешательство на лице собеседника.

Он долго молчал, переводя взгляд с моего бледного, осунувшегося лица на герб на дверце кареты, потом обратно.

— А надолго?

— О, всё зависит от упрямства генерала, — честно ответила я. — Я здесь, пока не добьюсь справедливости. Или пока не наступит обещанный конец света.

— Понятно, — протянул он, хотя по его лицу было видно, что ничего ему не понятно. Он явно ожидал увидеть пьяного дебошира или сумасшедшего бродягу, а не маркизу в измятом траурном платье.

Из дома уже спешил дворецкий. Бледный. Очень бледный. Кажется, за утро он успел постареть лет на десять, а за обед — ещё на пять. Его фрак был безупречен, но руки слегка дрожали.

— Госпожа маркиза... — начал он, подходя к окну с видом человека, идущего на эшафот.

— Добрый день, мистер... Кажется, Грейвс, — приветствовала я его почти весело.

Я уже немного знала по именам обитателей дома. Разведка в виде хорошего слуха и памяти, на которую я пока не жалуюсь, работала отлично.

— Телега должна проехать. Там мука для кухни. Повара ждут. Без муки не будет хлеба.

— Неужели? Какая жалость, — притворно расстроилась я.

Дворецкий прикрыл глаза. Совсем ненадолго. Словно мысленно просил у богов терпения, сил и, возможно, бутылку виски.

— Госпожа, это абсурд. Мы не можем кормить весь персонал воздухом.

— Меня вчера тоже ждали, мистер Грейвс. Ждали, когда я уйду. Но я не ушла, — с гордостью заметила я.

Он замолчал. Тележник, сидящий на козлах, переводил взгляд с меня на дворецкого и обратно с явным удовольствием. Сплетни любят все, а бесплатное шоу тем более.

— Я доложу его светлости, — наконец произнёс дворецкий, выпрямляясь.

— Разумеется. Передайте, что я жду ответа. И что мука может подождать. А вот мой внук — нет.

Он ушёл, стиснув зубы. Телега осталась. Я осталась. Лошади тоже остались, нервно переступая копытами и пуская пар в холодный воздух.

Прошло минут десять. Потом пятнадцать.

Потом из боковой двери вынесли какие-то доски и попытались устроить объезд через газон. Я наблюдала за этим с огромным, садистским интересом. Особенно за моментом, когда одно колесо телеги предательски чавкнуло и провалилось в размокшую клумбу с хризантемами. Садовник, молодой парень с рыжими волосами, чуть не заплакал, хватаясь за голову.

Я его прекрасно понимала. Если бы у меня была возможность, я бы сама вырыла ров вокруг этого дома.

Минут через двадцать телега всё-таки добралась до кухни кружным путём, оставив за собой глубокую колею, уничтоженные цветы и грязные полосы на чистых дорожках. А я неожиданно поняла, что улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Уголки губ дрогнули.

Первое маленькое поражение генерала Моравиа. Пусть даже и через клумбу. Пусть даже ценой нескольких хризантем. Но он был вынужден обойти моё препятствие.

Ближе к вечеру, когда мой верный Джонатан привез мне чай и ужин, появилась вторая телега. С овощами. Потом третья. С дровами. К ужину у ворот образовалась настоящая очередь из поставщиков. Люди начали задавать вопросы. Слуги начали нервничать, бегая туда-сюда и пытаясь организовать хаос. А я начала получать удовольствие. Совсем немного. Самую капельку. Холодную, острую радость от того, что я создаю проблему. Что я существую. Что они не могут меня игнорировать полностью.

Пока не услышала рядом осторожное, старческое покашливание.

— Госпожа маркиза?

Я обернулась. Возле кареты стояла пожилая женщина в сером платье и белом крахмальном чепце. Невысокая. Сухонькая, словно сделанная из коряг и старой бумаги. Лицо в глубоких морщинах, но глаза... Глаза у неё были живые. Очень живые. Тёмные, проницательные, лишённые того рабского страха, который читался в глазах остальных слуг.

— Да? — мой голос смягчился сам собой.

— Я горничная покойной госпожи. Меня зовут Элизабет.

Сердце болезненно сжалось, будто его сдавили в тисках. Лотесса. Опять Лотесса. Здесь всё напоминало о ней. Каждый камень, каждое дерево, каждый запах.

— Здравствуйте, — тихо сказала я.

Женщина помялась, оглядываясь на дом, словно боялась, что стены имеют уши. Потом протянула мне небольшой свёрток, завёрнутый в чистое полотенце.

— Это вам.

— Что это? — удивилась я.

— Пирог. Яблочный. С корицей.

Я посмотрела на неё удивлённо, не решаясь взять.

— Спасибо. Но зачем? — слегка нахмурилась я.

— Ваш поздний ужин запаздывает.

Ну да. Логично. В доме слуг нет секретов.

Я взяла пирог. Он был ещё тёплым, тяжёлым. От него пахло сладкими яблоками, корицей и чем-то неуловимо домашним. Запах ударил неожиданно больно, пронзив грудь острым ножом воспоминаний.

Лотесса любила яблочные пироги. Когда была маленькой, она всегда объедала верхнюю хрустящую корочку первой, оставляя мне мягкую серединку. «Мама, это самое вкусное», — говорила она, смеясь, с перемазанным лицом.

Я откусила маленький кусочек. Желудок тут же отозвался протестующим спазмом. Я поморщилась, но заставила себя проглотить. Еда после того случая стала проблемой — организм не доверял ничему, что попадало внутрь. Но голод был сильнее страха.

Я отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я вспомнила, как бережно убирала крошечки с уголка ее губ, и сердце задрожало.

Горничная сделала вид, что не заметила моей дрожи. Очень добрая женщина. Очень умная. Она знала, когда нужно молчать.

— Как он? — спросила я, прежде чем успела себя остановить. Слова вырвались сами, тихие и хриплые.

Женщина поняла сразу. Её лицо стало мягче.

— Маленький господин? — спросила она потерпевшим голосом.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни звука.

— Хорошо. Крепкий мальчик, — через силу улыбнулась Элизабет. И тут же ее глаза наполнились слезами. Она попыталась скрыть их, но я заметила.

Я задержала дыхание.

— Он здоров? — в моем голосе была тревога.

— Да. Лёгкие чистые. Крик громкий, — вздохнула Элизабет.

— Спит хорошо? — прошептала я.

— Не очень. Беспокойный, — мягко ответила Элизабет.

— Почему? — в моем голосе прозвучала тревога. Колики? Голод? Холод?

Горничная неожиданно улыбнулась. Тепло, по-матерински.

— Потому что маленький господин унаследовал характер своего отца. Не любит, когда его ограничивают. Требует внимания. И если чего-то хочет — кричит, пока не получит.

Это было первое хорошее известие за последние дни. Я даже не поняла почему. Наверное, потому что живой ребёнок, который плохо спит и капризничает, гораздо лучше идеального, молчаливого портрета, о котором мне ничего не известно. Капризы означали жизнь. Характер означал силу.

— Спасибо, — прошептала я, крепче сжимая свёрток с пирогом. Я была тронута до глубины души.

Горничная кивнула. Потом быстро оглянулась на тёмные окна дома.

— Ешьте, госпожа. Вам нужны силы. Война долгая. Наш господин очень упрям.

— А что по поводу кормилицы? — спросила я. — Молоко у нее есть? За ней следят?

— Да, у нас хорошая кормилица, можете не переживать, — вздохнула Элизабет.

И она ушла, растворившись в сумерках так же тихо, как появилась.

Я смотрела ей вслед, пока её фигура не исчезла в тени крыльца. И вдруг поняла, что впервые получила хоть какую-то новость о внуке. Совсем крошечную. Но настоящую. Он был жив. Он был сильным.

Вечер опускался медленно, окрашивая небо в цвет запекшейся крови и синяка. В окнах особняка зажигались огни, один за другим, превращая дом в светящийся монолит. Слуги спешили по своим делам, их силуэты мелькали за шторами. Карета слегка покачивалась от усиливающегося ветра, скрипя рессорами.

Я сидела с кружкой остывшего чая и думала, что, возможно, осада продлится дольше, чем мне хотелось бы. Гораздо дольше. И что цена этой войны будет выше, чем просто моё достоинство.

И именно в этот момент, когда тьма стала почти абсолютной, к воротам подъехал всадник.

Чёрная лошадь, мощная и нервная, храпящая паром. Тёмный плащ, сливающийся с ночью. Знакомая, слишком правильная фигура.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри напряглась каждая мышца.

Нет. Только не он.

Всадник остановился возле моей кареты, не слезая с седла. Спрыгнул на землю легко, грациозно. Снял перчатки, пряча руки в карманы пальто. И улыбнулся.

Той самой улыбкой, которая всегда казалась мне слишком правильной. Слишком доброй. Слишком безупречной, чтобы быть искренней. Светловолосый, красивый доктор Арчибальд Эмих. Личный врач Лотессы. Человек, который объявил её смерть.

— Маркиза, — учтиво произнёс он, глядя на меня с преувеличенным, театральным сочувствием. Его голос был мягким, вкрадчивым, как шелест змеи в траве. — Боги... Неужели слухи не преувеличивали?

Я медленно поставила чашку на соседнее сиденье. Руки больше не дрожали.

А потом почему-то впервые за весь день почувствовала лёгкое, липкое беспокойство.

— Какие именно слухи, доктор? — спросила я холодно.

Его улыбка стала ещё мягче, ещё слаще. Но в глазах, скрытых полумраком, блестело что-то острое. Хищное.

— О том, что генерал Моравиа объявил войну собственной семье. И что вы, маркиза, стали первым трофеем в этой войне.

Он сделал шаг ближе, понижая голос до доверительного шёпота.

— И знаете, я беспокоюсь за ваше здоровье. Стресс... Горе... Холод... Это опасно для женского организма. Особенно когда рядом нет тех, кто мог бы позаботиться о вас. Если вам нужна помощь, то так и скажите. Я всегда готов помочь. Вам.

От этих слов мне стало не по себе. Холодок пробежал по спине, несмотря на тепло кареты. Он напомнил мне о том дне, когда он появился на пороге и сказал мне правду о выборе генерала.

— Благодарю за беспокойство, доктор, — сказала я тихо. — Но я как-нибудь справлюсь.

— Конечно, конечно, — он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сошла с его лица. — Просто хотел предложить помощь. Если вам станет плохо... Если вы передумаете... Моя дверь всегда открыта. В отличие от дверей этого дома.

Он поклонился, развернулся и пошёл к своей лошади. А я осталась сидеть в темноте, сжимая в руках остывший пирог. Значит, слухи уже поползли по городу. Это хорошо. Слухи — мои союзники.

Я проснулся от его плача раньше, чем в дверь постучала кормилица.

За последние дни я научился различать этот плач. Голодный — резкий, требовательный, с паузами для вдоха. Испуганный — короткий, захлебывающийся, прерывистый. Недовольный — нытье, переходящее в хныканье.

Этот был тревожным.

В нем не было нужды. В нем была паника. Тонкая, вибрирующая струна, которая заставляла мою кровь густеть и темнеть еще до того, как мозг успевал осознать причину.

Я поднялся раньше, чем успел подумать. Тело действовало само, повинуясь инстинктам, которые я считал погребенными под слоями этикета и военной дисциплины. Ковер глушил шаги, но я все равно старался ступать тише, хотя в этом не было смысла — ребенок уже проснулся.

— Тише…

Мой голос прозвучал хрипло, сорванный со сна. Я наклонился над колыбелью. Маленькое тельце дернулось, затем затихло, почувствовав мое присутствие. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, взял его на руки.

Он оказался у меня на ладонях почти машинально. Так же, как меч когда-то сам ложился в руку, становясь продолжением воли. Легкий. Хрупкий. И одновременно тяжелый, как приговор.

Малыш прижался щекой к моей груди. Его крошечные пальцы, влажные и горячие, цеплялись за край моего камзола с такой силой, что побелели костяшки. Он боялся. Боялся тишины, боялся темноты, боялся того, что мир вокруг него слишком велик и пуст.

Я медленно прошелся по кабинету. Шаг. Еще один. Ритм успокаивал. Не его — меня.

За окном шел дождь. Он не прекращался со вчерашнего дня, превратив сад в размытое серое пятно, где деревья казались скрюченными стариками, молящими о пощаде. Капли барабанили по стеклу, создавая монотонный, гипнотический шум, который обычно помогал мне думать. Но сегодня мысли были липкими и неприятными.

Я подошел к окну, не выпуская сына из рук. Малыш сопел, вдыхая запах моего тела.

Карета стояла там же.

Черная, уродливая, жалкая клякса на мокром гравии. Она перегородила дорогу, как опухоль, как заноза, которую невозможно вытащить, не вскрыв плоть.

Неужели…

Я невольно усмехнулся. Уголок губ дрогнул, обнажив зубы в гримасе, далекой от веселья.

Она действительно решила взять мой дом в осаду. Без солдат. Без осадных машин. Без припасов. Одной каретой. Одним упрямством. Одной ненавистью, которая, казалось, питала ее лучше любого хлеба.

Безумная, опасная женщина.

Я был уверен, что ночью она уедет. Гордость — топливо быстрогорючее, оно вспыхивает ярко, но сгорает дотла за несколько часов холода и одиночества. Потом я решил, что она уедет утром, когда рассвет покажет всю нелепость ее положения.

Теперь, глядя на эту неподвижную коробку, я понимал, что ошибся. Глубоко, фатально ошибся.

Она не собиралась отступать.

Мне следовало испытывать раздражение. Мне следовало выйти на крыльцо, щелкнуть пальцами, и два лакея вынесли бы эту рухлядь вместе с ее содержимым за ворота. Мне следовало закончить этот фарс, который позорил имя Моравиа.

Но я не сделал ни того, ни другого.

Почему?

Я сам не понимал. Внутри шевельнулось что-то темное, скользкое. Любопытство? Или уважение к врагу, который умеет держать удар?

В дверь тихо постучали. Три коротких удара.

— Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. Грейвс вошел, ступая так, словно боялся потревожить пыль. Его лицо было маской безупречного спокойствия, но глаза выдавали усталость.

— Простите, сэр… — он опустил голову, избегая смотреть на ребенка у меня на руках. — Телега с мукой не может проехать. Кухня запрашивает инструкции. Повар угрожает уволиться, если не получит ингредиенты для завтрака.

Я посмотрел на сына, который уже начал засыпать, убаюканный ритмом моих шагов.

— Пусть мешки перенесут руками.

Грейвс моргнул.

— Всех двадцать, сэр?

— Если потребуется — тридцать. Пусть лакеи и конюх все перетаскают.

Дворецкий замялся. Он явно ожидал приказа убрать препятствие, а не адаптироваться под него.

— Это всё?

— Да, сэр…

Он уже собирался выйти, развернувшись на каблуках, когда я неожиданно для самого себя спросил:

— Она ела?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неуместный. Грейвс замер. Медленно повернул голову. Кажется, этот вопрос удивил его сильнее, чем любой приказ сжечь соседнюю деревню. Он изучающе посмотрел на меня, пытаясь понять, нет ли здесь подвоха.

— Да, сэр, — ответил он осторожно. — Хлеб. Сыр. И холодный чай из термоса, который привез кучер.

Холодный.

Я поморщился. Не потому, что пожалел ее. Нет. Жалость — это слабость, которую я вытравил из себя много лет назад, еще до того, как встретил Лотессу.

Я поморщился, потому что человек, который собирается вести долгую войну, не должен совершать подобных глупостей. Холодная пища замедляет реакцию. Холод пробирается в кости, делая движения вялыми. Если она хочет бороться со мной, ей нужно быть острой, как клинок. А она тупела. Становилась уязвимой.

Это бесило.

— Свободны.

Дверь закрылась мягко, тихо, чтобы не пугать малыша.

Я снова посмотрел вниз. Дождь усилился, размывая контуры фигуры, сидящей на ступеньках кареты. Она сидела, закутавшись в шаль, которую, судя по всему, ей привезли позже. Промокшая. Упрямая. Совершенно невозможная.

Я слишком хорошо знаю людей. Я командовал тысячами мужчин. Я видел, как ломаются самые стойкие духи под давлением голода, холода и изоляции. Стоит оставить человека без внимания — и он начинает сомневаться в себе. Еще немного — и он ломается, начиная искать оправдания своему поражению.

Именно поэтому я приказал никому не вмешиваться. Не разговаривать. Не спорить. Не уговаривать. Самое тяжелое наказание — равнодушие. Оно быстро разъедает душу.

Обычно его хватало. Враги сдавались на третий день. Наемники бежали на второй.

Но не сейчас.

Она продолжала сидеть. Будто не замечала ни дождя, ни холода, ни насмешливых взглядов проезжающих мимо экипажей, которые теперь объезжали поместье стороной, превращая нашу жизнь в местную достопримечательность.

Только сейчас я поймал себя на странной, опасной мысли.

Она ведь действительно любит моего сына.

Мальчика.

Если бы ей нужны были деньги, она давно отправилась бы к императору с жалобой на бесправие вдовы. Если бы власть — собрала бы всех своих родственников-аристократов и устроила скандал в свете. Если бы месть — кричала бы под окнами, требуя крови.

Но она просто ждала. Терпела. Страдала. Ради крошечного существа, которое даже не знало ее имени.

Я медленно перевел взгляд на портрет Лотессы, висевший над камином. Художник изобразил ее смеющейся, светлой, невесомой. Идеальной.

«Она была моей дочерью… Я ничего для нее не жалела…»

Голос маркизы эхом отдался в моей голове, накладываясь на воспоминания.

Я закрыл глаза.

Нет.

Не сейчас.

Не вспоминать.

Я слишком хорошо помнил последние месяцы жизни жены. Помнил, как она вздрагивала от звука почты. Помнил бледность, которая сводила ее щеки, когда она читала письма из родового поместья. Помнил страх в ее глазах — не перед болезнью, не перед смертью, а перед чем-то иным. Перед кем-то, кто жил в этих письмах.

Лотесса говорила мне о матери шепотом, словно произнося запретное заклинание. Она рассказывала о контроле, о критике, о том, как любовь матери душит, как корсет, затянутый слишком туго. Она говорила, что маркиза видит в ней не дочь, а проект. Инструмент для восстановления статуса семьи.

И все же...

Перед глазами снова возникла маркиза. Не та, что кричала в зале, искажая лицо маской ненависти. А та, что сидела сейчас внизу. Одинокая. Промокшая до нитки. Продрогшая, но не сломленная.

Ради ребенка.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как внутри напрягается какая-то струна. Что-то в этой женщине не складывалось. Пазл не сходился. Образ тирана, который рисовала Лотесса, не совпадал с образом женщины, готовой гнить в холодной карете ради внука.

И мне это совершенно не нравилось.

Совершенно.

Потому что если она не монстр, то почему она еще не уехала? К чему такие жертвы?

И почему, черт возьми, я чувствовал, что эта война только начинается?

К полудню следующего дня пыль на подъездной дороге успела слежаться, пропитавшись запахом дождя, травы и моего собственного, въевшегося в одежду затхлого горя.

Возле дома генерала Моравиа образовалось настоящее столпотворение. Вернее, возле моей кареты, которая теперь была главной достопримечательностью фешенебельного района. Судя по количеству зевак, особняк постепенно переставал быть его частной собственностью и становился декорацией к моему личному театру абсурда.

Я сидела на жестком сиденье, держа на коленях раскрытый томик стихов, который мне привезли из дома, и делала вид, что читаю. На самом деле я не видела ни строчки. Я наблюдала.

За тем, как лакей в черных ливреях нервно дергает щекой, глядя на толпу. За тем, как кухарка соседнего дома уже в третий раз выносит мусор, явно надеясь услышать сплетню. За лицами аристократок, которые гуляли туда-сюда по улице и теперь останавливались, пряча улыбки за веерами.

И мне это нравилось. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы заглушить тошнотворное чувство собственной беспомощности. Я была костью в горле этого безупречного дома. Я была их проблемой.

Очередной экипаж, запряженный парой вороных, попытался свернуть к воротам. Кучер долго ругался, сплевывая на гравий. Потом развернулся, пытаясь объехать меня по узкой боковой дорожке, где колеса тут же увязли в размокшей после дождя клумбе. Ругательства стали громче и изощреннее.

Я мысленно пожелала ему удачи и перевернула страницу, хотя глаза смотрели в никуда.

И как раз вовремя, потому что звук, с которым к поместью приближался новый экипаж, невозможно было спутать ни с чем. Это был не стук обычных колес по булыжникам. Это был тяжелый, ритмичный, властный лязг, от которого дрожала земля.

На подъездную дорогу выехал роскошный, бронированный экипаж из черного дерева. На дверце, поблескивая на тусклом солнце, красовался герб Моравиа.

Я невольно выпрямилась, откладывая книгу.

О. Интересно.

Из дома тут же, нарушая все протоколы, выбежал дворецкий Грейвс. За ним, спотыкаясь, лакей. Началась тихая, но паническая суета. Значит, гость не просто важный! Он еще и член семьи.

Экипаж подъехал ближе. И, разумеется, остановился. Прямо перед моим «форпостом». Дальше ехать было просто некуда.

Я сделала вид, что совершенно ни при чём, и снова взялась за книгу. На голове у меня был шалаш, платье пропахло потом. Подол платья был полностью в грязи, но я продолжала делать вид, что я здесь просто отдыхаю.

Тяжелая дверца со скрипом распахнулась. На землю, даже не воспользовавшись подножкой, спустился высокий мужчина. Седой, как лунь, с суровым лицом и красиво стриженной бородой. От него пахло дорогим табаком, холодной кожей и властью. С ним была пожилая женщина благородной красоты. Она была стройной и грациозной, несмотря на возраст.

Он окинул взглядом мою жалкую, перекошенную карету. Потом — мрачный фасад особняка. Потом снова — карету.

— Угу? — его голос был хриплым, как трение камней. Он указал рукой, затянутой в черную перчатку, на меня.

— Мой супруг интересуется, кто эта женщина? — произнесла пожилая дама, с явным интересом глядя на меня.

— Маркиза, сэр, — прошептал дворецкий, глядя в землю.

— Угу! — сурово произнес старик, глядя на меня серыми, колючими глазами.

— Мой супруг интересуется, а что она делает возле этого дома?

— Это осада, сэр, — прокашлялся дворецкий.

Повисла пауза. Такая густая, что я услышала, как ворона каркнула на ветке. Седые брови старого генерала поднялись с удивлением. Седой генерал медленно повернул голову к слуге.

— Простите? — удивленно произнесла спутница седого генерала, когда я беззаботно перелистнула страницу.

— Осада, сэр. Маркиза взяла дом в осаду. Это — матушка его покойной супруги, сэр, — учтиво произнес дворецкий. — Она требует своего права видеться с внуком.

Я закашлялась, пряча лицо в воротник, чтобы скрыть предательскую улыбку.

Седой генерал посмотрел на меня. Его глаза, выцветшие от лет и войн, сузились. Потом он снова перевел взгляд на дворецкого.

— Наш внук дома? — осведомилась женщина, а я вспомнила, кто она такая. Герцогиня Эвриклея Моравиа.

— Да, мэм. В кабинете.

— Позовите. Немедленно, — заметила герцогиня, пока старый герцог смотрел на меня так, словно увидел диковинку.

Грейвс исчез так быстро, словно его дернули за невидимую нить. Я закрыла книгу, положив ладонь на кожаный переплет. Ну вот. Наконец-то. Тяжелая артиллерия в виде родственников упрямца прибыла на поле боя.

Прошло не больше трех минут. Тяжелая дубовая дверь распахнулась. И на крыльцо вышел Лагерт Моравиа.

В черном, безупречно сидящем мундире. Без плаща. Его темные волосы были слегка растрепаны ветром, но лицо оставалось каменным. Он спустился по ступеням с той плавной, хищной грацией, которая всегда заставляла мой желудок сжиматься.

Он подошел к гостю. Кивнул. Они пожали руки — короткий, военный жест. И только потом Лагерт перевел взгляд на меня.

Холодный. Спокойный. Невозмутимый. Будто мы виделись пять минут назад за завтраком. Будто последние несколько дней я не жила в пыльной карете под его окнами, превратив его жизнь в кошмар.

— Угу? — произнес седой генерал, и в его голосе зазвенели стальные нотки.

— Лагерт, — вмешалась герцогиня. — Ты ничего не хочешь объяснить?

— Нет, — голос Моравиа был ровным. Слишком ровным.

— Тогда объясни мне это, — герцогиня указала на мою карету.

Я довольно выпрямилась, чувствуя, как к щекам приливает жар триумфа.

Лагерт медленно повернул голову. Посмотрел на карету. Потом на меня. Потом снова на карету. Его челюсть едва заметно напряглась.

И вдруг он шагнул вперед. Прямо ко мне.

Я нахмурилась, инстинктивно вжимаясь в спинку сиденья. Что он задумал? Сейчас вызовет стражу? Прикажет разобрать экипаж на досточки?

Генерал подошел к моей «крепости». Остановился возле заднего колеса, которое по-прежнему предательски кренилось в канаву. Молча, не спуская с меня глаз, он закатал рукав мундира, обнажая предплечье, обтянутое темной тканью.

И положил ладонь на деревянную раму кареты.

Я не сразу поняла, что происходит. А потом экипаж качнулся.

Сильно. Настолько сильно, что я едва не слетела с сиденья, хватаясь за поручень. Дерево жалобно заскрипело.

— Что вы делаете?! — мой голос взвился под потолок кареты.

Экипаж снова дернулся. Теперь уже вместе со мной. Раздался тошнотворный скрежет железа по камню.

— Решаю проблему, — бросил он через плечо.

— Немедленно поставьте карету на место! — возмутилась я, поражаясь, сколько же в нем физической силы. Это просто невозможно! Чтобы он один взял и поднял карету!

Я не помнила, как открыла дверцу. Я почти спрыгнула на гравий, больно ударившись коленом и руками, но даже не почувствовала этого.

— Вы с ума сошли?! Это весит полтонны! — закричала я, видя, как он оттаскивает карету с дороги.

— Возможно, — спокойно ответил он.

Карета снова заскрипела, стонущим, мучительным звуком. И медленно, но неумолимо поползла в сторону. Вместе со всеми моими вещами. Со всеми моими одеялами. Со всей моей осадой. Со всей моей победой.

Я смотрела на это с открытым ртом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Потому что этот невозможный, проклятый человек просто двигал тяжелую дорожную карету голыми руками.

Сухие ветки хрустели под его сапогами, гравий рассыпался, а мышцы под его мундиром напряглись так, что ткань натянулась, словно готовая лопнуть. От него исходил жар — сухой, обжигающий. Воздух вокруг него дрожал, как над раскаленным песком.

— Немедленно прекратите! — закричала я, бросаясь к нему, но он даже не посмотрел в мою сторону.

Карета с глухим стуком встала на ровное место, освободив проезд.

Лагерт опустил руки. Отряхнул ладони от пыли. Поправил манжеты, которые чудом уцелели. И только потом посмотрел на меня.

Я была готова его убить. Голыми руками. Вонзить ногти в горло. Прямо сейчас, при свидетелях.

— Осада закончилась. Вы проиграли, мадам! — холодно заметил он. Его голос был чуть ниже, чем обычно. С той самой вибрирующей нотой, от которой у меня по спине бежали мурашки.

— Нет! — в ярости выпалила я, забыв про свидетелей. — Я не принимаю поражения! Не от вас! Никогда!

— Жаль. Поражение вам к лицу, — заметил он, надевая на руки перчатки.

Я шагнула к нему, нарушая все мыслимые границы приличия. Он шагнул ко мне. Мы остановились почти вплотную. Настолько близко, что я почувствовала исходящий от него неестественный, звериный жар. Настолько близко, что впервые за все эти дни увидала то, что он так тщательно прятал.

Усталость.

Глубокую, черную, разъедающую. Тени под глазами залегли так глубоко, что лицо выглядело изможденным. Веки были покрасневшими, губы сухими и плотно сжатыми. Несколько дней он тоже не спал. Несколько дней он тоже жил на чистом адреналине и горе.

Эта мысль неожиданно ударила меня сильнее, чем его слова. Она разозлила меня до дрожи. Потому что она ломала мою идеальную картину мира, где он был бездушным монстром, а я — единственной жертвой.

— Вы думаете, это победа? — прошипела я, глядя прямо в его серые, ставшие почти черными глаза.

— Нет, — заметил Лагерт с холодным высокомерием.

— Тогда зачем? Зачем вы это сделали? — разозлилась я окончательно, указывая рукой на карету.

— Потому что вы мешаете проезду, маркиза, — спокойно произнес он.

— И только? — я почти выплюнула эти слова.

— И только.

Лжец. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Но доказать не могла.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Пять. Воздух между нами сгустился, наэлектризовался от ненависти и чего-то еще, темного и пугающего, чему я не хотела давать имени. Седой генерал позади нас кашлянул, явно собираясь вмешаться, но Лагерт даже не шелохнулся.

А потом он произнес. Тихо. Так, что услышала только я:

— Вы хотите видеть ребёнка? — произнес Лагерт, глядя сначала на меня, а потом на родственников.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног. Сердце ударило в ребра так сильно, что в ушах зашумело, а в горле встал ком.

— Да, — выдохнула я, боясь, что если скажу громче, он передумает.

— Хорошо.

Что? Что значит «хорошо»? Мне готовится к новой осаде?

— Что? — я моргнула, чувствуя, как глупо это звучит.

— Я сказал: хорошо, — повторил он, не отводя взгляда.

Теперь уже растерялась я. Я перевела взгляд на седого генерала — тот поднял седую бровь, явно разделяя мое недоумение. Но Лагерт смотрел только на меня. В его глазах не было тепла. Не было примирения. Там был холодный, расчетливый огонь.

— Вы можете остаться в доме, — произнес он, но при этом смотрел не на меня, а на своих родственников, которые наблюдали за этой сценой.

Мир качнулся во второй раз.

— Да неужели? — хмыкнула я, понимая, что как только родственники уедут, генерал может изменить свое решение.

— Восточное крыло. Комната для гостей, — произнес он, снова глядя на старого генерала, который, как мне показалось, едва заметно кивнул.

— Боюсь, что как только ваши родственники уедут, вы снова выставите меня за дверь, не давая возможности видеться с единственным внуком! — произнесла я, сжимая кулаки.

— Под присмотром. Вы не будете покидать эту зону без моего разрешения.

— А вот так мы не договаривались! Какое вы имеете право держать меня, считай, узницей?! — мой голос сорвался на визг.

— Я рад, что мы наконец поняли друг друга, — ровно закончил он.

Я смотрела на него и ничего не понимала. Совсем ничего. Еще минуту назад мы были готовы перегрызть друг другу глотки посреди дороги. А теперь он предлагает мне жить под одной крышей? С ним? В доме, который стал для меня склепом?

Нет. Нет. Здесь был подвох. Огромный, зубастый, пастью капкана. Потому что такие люди, как Лагерт Моравиа, ничего не делают просто так. Не из милости. Не из жалости.

— И какое условие? — прищурилась я, собирая остатки гордости в кулак.

Генерал неожиданно усмехнулся. Впервые за все время. Уголок его рта дрогнул, обнажив ровные, слишком острые зубы. И эта усмешка мне совершенно, катастрофически не понравилась. В ней было слишком много хищного терпения.

— Всего одно, — сказал он.

— Какое?

Он наклонился чуть ближе, и я снова почувствовала этот запах — дым, мороз и древнюю, пробуждающуюся силу.

— Вы будете соблюдать мои правила.

О. Вот теперь всё встало на свои места. Пазл сложился, и картинка получилась пугающей.

Война не закончилась. Она только что переместилась внутрь крепости. И теперь я входила в логово зверя по его собственному приглашению.

— Мне кажется, что мы тут немного лишние, — произнесла герцогиня, уводя мужа в карету. — Мы заедем как-нибудь в другой раз…

Их карета тронулась, покидая пределы особняка.

— За мной, мадам, — послышался голос дворецкого.

Генерал наклонился и что-то шепнул дворецкому. Тот вздохнул и кивнул. И, не обращая на меня никакого внимания, направился в сторону двери, опережая нас на десять шагов. Дверь за ним закрылась.

— Гостеприимненько, — хмыкнула я, осматриваясь по сторонам.

Я поднялась по ступеням, дворецкий открыл дверь, и я шагнула в дом, где мне совершенно не рады.

Я шла за дворецким по коридору так, словно меня вели на эшафот. С той лишь разницей, что на эшафот обычно идут с достоинством. Моё достоинство осталось на подъездной дороге. Вероятно, лежало сейчас в пыли, рядом с колесом, которое генерал Моравиа переставил одной рукой, даже не вспотев, вместе со всей моей блестящей осадой.

Дом изнутри оказался ещё хуже, чем снаружи. Нет, не в плане роскоши. С ней-то как раз всё было в порядке.

Он дышал. Тихо, тяжело, по-старому. Воздух здесь был другим. Он все еще сохранил запах прощания.

От стен тянуло холодком, несмотря на жар в каминах. Под ногами мягко пружинили роскошные ковры с вытертым ворсом — следы поколений, которые ходили здесь до меня. По стенам висели портреты в тяжёлых рамах. Мрачные лица в чёрном. Женщины в кружевах. Мужчины в мундирах с такими же серыми, как у Лагерта, глазами. Среди портретов я увидела старого генерала с супругой. Они смотрели на меня, а я на них.

Что ж, если кому-то стало неловко перед родственниками, это к лучшему.

— Сюда, мадам, — дворецкий Грейвс остановился перед массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной морды.

Он толкнул её. Я вошла.

И замерла на пороге.

Проклятье.

Комната оказалась красивой. Не просто красивой — обманчиво, подлой, рассчитанной красотой.

Высокие окна с тяжёлыми портьерами цвета ночного неба выходили в сад, где чернели голые ветви деревьев. На полу лежал толстый, мягкий ковёр, в который хотелось провалиться босыми ногами. У стены — широкая кровать под балдахином из тёмно-синего бархата. В камине, сложённом из серого камня, уже потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. На столике у окна ждала ваза с живыми, ещё не увядшими белыми розами.

Не роскошь напоказ. Не демонстрация власти.

Настоящий уют. Тот, который создают для дорогого гостя. Для того, чьё возвращение ждали.

И это раздражало меня сильнее, чем если бы генерал поселил меня в чулане с пауками. Потому что чулан — это честно. Чулан — это война. А эта комната была хитростью. Мягкой, тёплой, с ядом внутри, как те яблоки, которыми кормили предателей в старых балладах.

Я прижала к себе сборник стихов, мрачно осматривая комнату.

— Здесь какая-то ошибка, — произнесла я, не сходя с места. Голос прозвучал глухо, словно вата.

— Нет, мадам, — послышался голос позади меня.

— Меня должны были поселить в башне, — усмехнулась я.

— Простите? — переспросил дворецкий. — У нас нет башни…

— В сырой.

— Простите, но у нас нет сырой башни… — Грейвс был в замешательстве.

— Без окон, — мрачно выдохнула я, положив на столик свою книгу. Мимо зеркала я прошла, не глядя. Зачем портить себе настроение видом уставшей, лохматой тетки? Совершенно незачем. Поэтому зеркало подождет до лучших времен.

Грейвс моргнул.

— Желательно с крысами, — добавила я. — И с одним матрасом, набитым соломой, которая давно не менялась.

Дворецкий помолчал. Его безупречное лицо дрогнуло — едва заметно, в районе левого глаза.

— Его светлость не упоминал крыс, мадам.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к вискам приливает тупая боль. Ну конечно. Даже нормально возмутиться не получается. Этот дом не даёт мне ни одной зацепки. Ни одной щели, за которую можно ухватиться гневом.

— Где ребёнок? — спросила я, и голос снова стал чужим. Плоским.

— Маленький господин находится в детской, на втором этаже.

— Я хочу его увидеть. Сейчас же! — прошептала я, снова пройдя мимо зеркала и стараясь в него не заглядывать.

— Разумеется, мадам.

Я замерла. Рука, уже потянувшаяся к тяжёлой золотой броши на воротнике, застыла в воздухе.

— Что?

— Его светлость разрешил вам навещать ребенка десять минут в день под его присмотром.

На этот раз мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Значит, у меня в день есть всего десять минут, чтобы потискать малыша? Всего десять?

— А где расписание, когда я могу навестить внука? — спросила я, требовательно протягивая руку.

Грейвс чуть наклонил голову.

— Не могу знать, мадам. Господин распорядился, чтобы вы четко соблюдали правило. И каждый визит к ребенку согласовывали с ним. Больше он мне ничего не сказал.

Врёт. Все слуги всё знают. Особенно дворецкие. Они знают больше, чем жены, больше, чем священники, больше, чем сами господа. Они знают, в каком ящике стола спрятаны письма любовниц, и в какой чашке треснула ручка, и кто плакал ночью за закрытой дверью.

— Когда я могу увидеть внука?

— Это нужно согласовать с господином генералом. Когда он разрешит, тогда и…

Я уже направилась к двери — быстро, жадно, забыв про усталость, про боль в спине, про грязное платье. И тут же остановилась. Резко. Так резко, что Грейвс едва не налетел на меня.

— Значит, я хочу увидеть его прямо сейчас!

— Одну минутку, — послышался голос Грейвса. — Я сообщу господину, что вы хотите видеть внука.

Дворецкий быстро вышел.

Что-то здесь было не так. Что-то тонкое, как паутина, но крепкое, как цепь. Сначала война. Потом осада. Потом карета поперёк дороги. Потом запрет. Потом издевательское равнодушие. И вдруг, после всего: проходите, мадам, вот вам ребёнок. Правда, на десять минут, но все же!

Так не бывает.

Никогда.

Люди, которые таскают голыми руками полутонные кареты, не сдаются просто так. Они перегруппировываются.

Дворецкий вернулся, а я резко повернулась к нему.

— Что он задумал?

Грейвс кашлянул в кулак.

— Кто, мадам?

— Ваш генерал, — произнесла я, осматривая комнату беглым взглядом.

— Не могу знать, — тихо произнес дворецкий.

— Врёте, — скривилась я, чувствуя усталость.

— Немного, — признал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то почти человеческое. Сухое, старое, усталое.

Надо же. Честный дворецкий. Редкость в этом мраморном склепе.

— И всё-таки? — я посмотрела на него с ожиданием ответа. Обычно мои слуги такого не выдерживают.

Он помялся. Пальцы в белых перчатках нервно теребили край фрака. Потом осторожно произнёс, выбирая каждое слово, словно раскладывал на столе хрупкие фарфоровые фигурки:

— Его светлость только что оставил еще ряд ограничений для вас, мадам.

— Что? — не выдержала я.

Мне это уже не нравилось. Очень не нравилось. Волоски на руках встали дыбом — не от холода, а от того самого древнего, звериного чутья, которое досталось мне от далеких предков. Чутья, которое шептало: опасность, прячь детей, прячься сама.

— Объяснитесь, — холодно произнесла я.

— Вам разрешено видеть ребёнка в оговоренное время, — произнёс Грейвс, и каждое его слово падало на пол, как монета в копилку. — Но это не означает, что вам разрешено делать всё остальное.

Я прищурилась.

— Например? — спросила я, глядя, как бледнеет дворецкий.

— Например, вы не можете забирать его из детской без разрешения его светлости, — начал дворецкий, глядя на свои белые перчатки.

— Что ещё? Вываливайте всё, мистер Грейвс. Не надо стесняться! — произнесла я.

— Менять его распорядок дня. Кормить не по часам. Укладывать не тогда, когда положено.

— Что ещё?

— Отдавать распоряжения прислуге относительно маленького господина. Няне. Кормилице. Прачкам, — загибал пальцы дворецкий.

— Что ещё?

— Нанимать новых нянь или увольнять старых, — перечислял мистер Грейвс.

— Что ещё?

Грейвс замялся. В последний раз.

— Увозить ребёнка из дома. Ни на день. Ни на час. Ни даже на могилу матери.

Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и острая, как лезвие.

Я улыбнулась. Медленно. Очень медленно. Уголки губ дрогнули, и это была не радость. Это был оскал.

Теперь всё стало понятно.

Генерал не капитулировал. Он не сдался. Он не проиграл. Он просто — как тот хищник, которым он, несомненно, был под своей безупречной кожей — перенёс поле боя. Прямо в дом. Прямо в мою голову. Он дал мне то, чего я хотела больше всего на свете — доступ к внуку — и тут же обставил этот доступ такими стенами, что я оказалась в ещё более искусной клетке, чем та, из которой меня вчера вышвырнули за порог.

Это был не мир. Это была новая война. Тихая. Бесшумная. Сражение, в котором каждое моё движение будет взвешено, измерено и, при необходимости, пресечено. Я сняла испачканные перчатки с рук и бросила их на столик.

— Проводите меня к внуку, — сказала я. Голос был ровным. Слишком ровным.

— Конечно, мадам. Господин генерал разрешил вам визит.

“Разрешил вам визит!”, — скрипела зубами я. “Он что, меня совсем чудовищем считает? Или боится, что я похищу ребенка?”.

Мы вышли в коридор. Грейвс двинулся вперёд — лёгкой, почти бесшумной походкой, и я поймала себя на мысли, что все в этом доме двигаются как хищники. Бесшумно. Плавно. С достоинством тех, кто веками ходил по этим коврам.

Я пошла следом.

Сердце билось всё быстрее. Стук отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Стены. Картины в золотых рамах. Гобелены с выцветшими сценами охоты. Ковры. Лестницы, обитые тёмным деревом, натёртым до блеска. Я почти ничего не видела. Глаза скользили по поверхностям, не цепляясь.

Потому что за ближайшей дверью, за одной из сотен дверей этого дома, находился ребёнок.

Ребёнок моей Лотессы.

Мой внук.

Последний кусочек моей дочери, который ещё дышал в этом мире. Последний осколок её смеха, её волос, её запаха. Единственное, что не забрали ни земля, ни черви, ни этот проклятый генерал со своими серыми, как зимнее небо, глазами.

Мы поднялись на второй этаж. По широкой лестнице, где каждый мой шаг отдавался эхом. Повернули налево. Ещё раз направо. Коридор здесь был уже, тише, теплее. Пахло молоком и детским мылом.

Грейвс остановился возле белой двери. Простой, без украшений, с маленькой бронзовой ручкой в виде звезды.

— Здесь, мадам.

У меня вдруг задрожали руки. Глупость какая. Нелепость. Я пережила похороны. Пережила этого каменного генерала. Пережила ночь в карете, дождь, холод, собственное отчаяние. Пережила саму себя. А теперь стою перед простой белой дверью и боюсь её открыть.

— Мадам? — тихо спросил Грейвс.

Я вдохнула. Глубоко. До боли в рёбрах.

И толкнула дверь.

Комната оказалась маленькой. Тёплой. Светлой, несмотря на вечер. У окна — колыбель. Небольшая, белая, с резными бортиками, на которых были вырезаны какие-то древние символы — не цветы, не звёзды, а что-то более старое, магическое. Рядом — кресло для кормилицы, столик с пелёнками, маленький комод. В каминчике тлели угли, отбрасывая мягкий янтарный свет.

Пахло молоком. Чистым бельём. Детской присыпкой. И чем-то неуловимо звериным под всем этим — мускусом, тёплым дыханием, жизнью.

Я шагнула вперёд.

Ещё шаг.

И ещё.

Потом заглянула внутрь колыбели.

И мир исчез.

Маленький. Совсем маленький. Такой крошечный, что казалось — его можно закрыть ладонями. Тёмные, почти чёрные волосы, мокрые у висков. Крошечный курносый нос. Сжатый кулачок возле щеки — такой крохотный, что ноготки были не больше рисовых зёрен. Губы, сложенные бантиком, тихонько чмокали во сне.

Он спал.

Моё сердце начало таять, а на глаза навернулись слезы боли и умиления.

Мой драгоценный внук спал.

Дышал ровно, тихо, со свистом, который бывает только у совсем маленьких. Живой. Тёплый. Настоящий.

Я медленно, очень медленно опустилась возле колыбели на колени. Колени глухо стукнули о мягкий ковёр, но я не почувствовала боли. В груди что-то развернулось — огромное, горячее, обжигающее, и слёзы, которые я не выплакала ни на похоронах, ни в карете, ни под дождём, наконец-то прорвались.

Не от боли. Не от ненависти. Не от горя.

От любви. От той самой, которая сильнее смерти, сильнее камня, сильнее всех генералов мира.

— Здравствуй, малыш, — прошептала я, и голос мой был таким тихим, что я сама едва его услышала. — Здравствуй, мой маленький. Я здесь. Бабушка здесь. Ты не один во всём мире… Слышишь, маленькой мой?

Маленькие ресницы дрогнули. Губы шевельнулись. Крошечная ручка разжалась, потянулась в воздух — и замерла.

И в этот момент за моей спиной раздался голос.

Тихий. Низкий. С той самой вибрирующей нотой, от которой у меня по спине всегда бежали мурашки.

— Не будите его.

Я застыла. Медленно, очень медленно подняла голову.

Генерал стоял в дверях. Без стука. Без предупреждения.

Он смотрел не на меня. На ребёнка. Только на ребёнка. В его глазах было что-то такое, чего я раньше не видела — не холод, не расчёт, не высокомерие. Что-то другое. Что-то древнее и уязвимое, что он прятал от всего мира под слоями мундира и безупречных манер.

В его руке были часы с секундомером. И это мне сразу не понравилось.

Война действительно переместилась внутрь дома. Но впервые за все эти дни я поняла, что мы в ней — не враги.

Мы — двое людей, которые любят одного и того же ребёнка.

И ненавидят друг друга.

Я повернулась обратно к спящему малышу и осторожно провела пальцами по крошечной ладошке.

Кожа была горячей, влажной, с тонким запахом молока и чего-то неуловимо сладкого — может, детской присыпки, может, самого детства. Пальчики шевельнулись во сне, не сжимаясь, просто пробуя воздух, и мой палец оказался в крошечной ловушке. Такой маленькой, что я могла бы закрыть её ладонью целиком.

Такой тёплый.

Такой живой.

У меня снова защипало в глазах. Я моргнула, стараясь не дать слезе упасть — не сюда, не на это белое кружево, не на этого маленького, ещё даже не осознающего себя человечка, который уже потерял самое дорогое, что у него было. Маму.

Лотесса тоже была такой когда-то.

Я помнила её ладошки. Точнее, я помнила их вес. Вес, который умещался в моей ладони, как драгоценный камень. Помнила, как она сжимала мой палец, когда училась ходить, — так крепко, что ноготь впивался в кожу. Помнила, как она тянула руки к моему лицу, размазывая по щекам помаду, слёзы, первый снег.

Я помнила всё. Каждую морщинку на её пятках. Каждую родинку на её затылке. Каждое «мама», которое она произнесла так, словно это было самое важное слово, которое вообще существует в мире.

Моё сердце захлебнулось от безграничной тоски и нежности. Мне хотелось обнять малыша всей душой, снова почувствовать это тепло, вдохнуть его запах, поцеловать его макушку.

— Я могу взять его на руки? — тихо спросила я, боясь потревожить малыша. Мой голос прозвучал чужим — хриплым, почти шёпотом.

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно и резко. Даже слишком быстро. Словно он ждал этого вопроса и почти сработал на опережение.

Я подняла голову и скрипнула зубами.

Генерал стоял возле двери, на том самом месте, где появился бесшумно, как тень. В руке у него был открытый серебряный секундомер — старинный, с гравировкой по крышке, которую я не успела разглядеть. Металл тускло поблёскивал в янтарном свете камина.

Щёлк.

Крышка часов захлопнулась. Резко, как выстрел.

Щёлк.

Снова открылась.

Словно он отсчитывал время. Моё время, которое я имела право провести с малышом. Каждый удар механизма падал мне на нервы, как капля раскалённого свинца.

— Это ещё почему? — возмутилась я, но тут же понизила голос, покосившись на ребёнка. Малыш чмокнул губами во сне, и моё сердце снова сжалось. — Хорошо. Я понимаю, сейчас он спит. Но когда проснётся...

— Когда он проснётся, — произнёс генерал, не отрывая взгляда от стрелок, — вас здесь уже не будет.

Я резко выпрямилась. Колени стукнули о край колыбели, но я не почувствовала боли.

— Простите? — произнесла я, чувствуя, что готова броситься на него, отобрать секундомер и с наслаждением разбить его об пол.

— У вас осталось три минуты, — холодно заметил генерал, глядя на циферблат. — Три минуты, и вы покидаете эту комнату.

— Три минуты?! — моему возмущению не было предела.

— Две минуты пятьдесят семь секунд, — ледяным голосом произнес генерал, глядя на меня с таким обжигающим холодом, что мне захотелось плюнуть ему в лицо.

Его профиль был высечен из камня — острый подбородок, сжатые губы, тяжёлые чёрные брови, нависшие над серыми глазами. От него пахло морозом и чем-то ещё — тем самым сухим, обжигающим жаром, который я уже научилась узнавать.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Что это вообще такое? — прошептала я, чувствуя, как меня трясет от возмущения.

— Правила.

— Какие ещё правила? — сквозь зубы произнесла я, стараясь не повышать голос и не будить кроху.

— Мои.

— Вы с ума сошли? — выдохнула я, сгорая от бессильной ярости.

— Нет, — произнес генерал, снова поглядывая на часы. — Две минуты пятьдесят пять секунд.

— Вы позволили мне увидеть внука только для того, чтобы выставить через три минуты?

— Две минуты сорок две секунды, — произнес он, сжимая в руках секундомер. — Я не хочу, чтобы вы причинили ребенку вред.

Я почувствовала, как начинаю закипать. Не в горле — ниже. Где-то в груди, под рёбрами, поднималось что-то густое, тёмное, похожее на котёл. Очень медленно. Очень опасно.

— Вы меня совсем за монстра держите? — произнесла я, опешив от такого заявления.

На этот раз он всё-таки поднял взгляд.

Серые глаза встретились с моими. И в них не было холода. Не было высокомерия. Не было того каменного безразличия, к которому я уже успела привыкнуть. В них было что-то другое — тяжёлое, тёмное, почти звериное. И абсолютно, беспощадно серьёзное.

— А кто вы такая, если не монстр? — медленно произнес генерал. — Вы — монстр. И то, что я разрешил вам увидеться с внуком, еще не означает, что я позволю к нему прикоснуться.

У меня перехватило дыхание. Воздух в лёгких вдруг стал густым, как вода.

На секунду мне показалось, что я ослышалась. Что это не он сказал. Что это сказал кто-то другой, из другой истории, где меня нет.

— Что? — прошептала я, чувствуя, как внутри все неприятно сжалось. — С чего вы решили, что я — монстр!

— Вы издевались над собственной дочерью, — произнес генерал так, словно судья выносит приговор.

Я моргнула. Потом ещё раз.

Нет. Я определённо расслышала правильно. Просто это не укладывалось. Просто это не могло быть правдой. Я? Издевалась над Лотессой? Когда?! Я в отличие от других матерей никогда не бросала ее на нянек и учителей. Я лично занималась ею, лично учила ее, лично присутствовала на всех важных событиях, а не ждала, когда в комнату с топотом вбежит няня и скажет, что ребенок пошел!

— Простите? — скрипнула зубами я, глядя на генерала с подозрением.

— Вы постоянно говорили ей, какая она некрасивая, — усмехнулся генерал, глядя на меня сверху вниз.

— Что?!

Голос вырвался слишком громко. Я тут же прикусила губу, но было поздно. В колыбели что-то шевельнулось. Чтобы я такое сказала? Никогда! Меня мать воспитывала так, что я была самой уродливой и тупой на свете, а дочка тети Светы — ангел во плоти, с которой нужно брать пример. Я помню эту боль, которую я испытывала каждый раз, когда смотрела на себя в зеркало. Пусть это и было в том далеком, почти забытом мире, но я никогда бы не заставила свою дочь так же страдать, как и я в детстве! Поэтому она была у меня и умницей, и красавицей, и самой лучшей.

— Вы унижали её, — продолжил он тем же ровным, низким голосом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.

— Вы в своём уме?! — яростно прошипела я.

— Более чем, — заметил генерал, глядя на мою реакцию со всей внимательностью.

Я смотрела на него во все глаза. Мир вдруг стал каким-то странным. Нереальным. Словно пол под ногами слегка качнулся, а стены детской начали расходиться в стороны, как в дурном сне.

— Вы слышите, какую чушь несёте? — прошептала я.

— Я говорю правду, мадам, — заметил генерал.

— Мне ваши слуги не интересны. Я знаю, что они скажут лишь то, что угодно хозяйке. И подтвердят то, о чем их попросят, — произнес генерал.

Я с трудом удержалась, чтобы не повысить голос. Малыш завозился во сне, крошечная губка вытянулась бантиком, и я инстинктивно замолчала, боясь потревожить детский сон.

Генерал тоже посмотрел на колыбель. На секунду его лицо стало другим — не каменным, не хищным. Напряжённым. Как у человека, который прислушивается к чему-то очень важному. Он подождал. Убедился, что ребёнок снова затих, дышит ровно, сопя носом.

И лишь потом продолжил.

— Более того. Вы её били.

У меня подкосились ноги.

Если бы рядом не стояла колыбель, я бы, наверное, действительно села. Прямо на пол, на этот мягкий, тёплый ковёр, который пах детским мылом и чем-то ещё — может, лавандой, может, молоком кормилицы.

— Я... что?

Вот теперь у меня дрожали руки. Я? Била ребенка? Меня пороли как сидорову козу, когда я бегала по квартире. И я прекрасно помню обжигающий удар ремня и собственную истерику. Поэтому я никогда не поднимала руку на дочь. Зачем ей терпеть такие унижения, если можно достучаться словами. Объяснить!

— Били.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И ни один из нас не шутил.

В этом и был весь ужас.

Не в словах. В том, что он верил в них. По-настоящему. До последней буквы.

— Откуда... — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Откуда у вас такие подробности? Кто вам такое сказал?

— Ваша дочь сама мне рассказывала. И даже показывала след от вашего удара, — произнес генерал. На плече.

Меня словно ударили. Не по лицу. Гораздо сильнее. Куда-то под рёбра. Туда, где ещё оставалось сердце, где ещё теплилось что-то, кроме горя и ярости.

— Быть такого не может. Лотесса никогда бы такого не сказала.

— Правда?

Его голос был тихим. Почти ласковым. И от этой ласки мне стало ещё страшнее, чем от его криков.

— Правда! — с уверенностью заявила я.

— Тогда почему она так вас ненавидела? Она часто жаловалась на вас, на то, как вы лишали ее еды, заставляли спать без ужина, били за любую провинность.

Я застыла.

Что?

— Вы ошибаетесь, — произнесла я, глядя на него.

Я смотрела на него и ничего не понимала. Совсем ничего. Буквы в его словах вдруг потеряли смысл, сложились в узор, который я не могла прочесть.

Чтобы моя дочь, которая выросла в безоговорочной любви, рассказывала обо мне такие ужасы… Я не могла в это поверить. Моя дочь. Моя Лотесса… Она не могла такое рассказывать своему мужу!

— Она до ужаса боялась вас, — продолжал генерал спокойно, и каждое его слово падало на пол, как тяжёлая монета. — Почтальон приходил — она бежала к двери. Разрывала конверт на ходу. Садилась у окна. Читала. А потом закрывалась в комнате. И плакала.

— Это ложь, — в моем голосе была растерянность.

— Зачем мне лгать? — спросил генерал.

— Потому что...

Я осеклась.

Потому что что?

Зачем ему сейчас врать? Чтобы запретить мне брать ребёнка на руки? Это был бы самый странный способ на свете. Самый нелепый. Самый жестокий.

Я посмотрела на его лицо. Генерал Моравиа не выглядел человеком, который лжёт.

— Когда она еще была беременной, она сразу сказала, что ноги вашей в нашем доме не будет! — произнес генерал. — Мы так решили.

Воздух застрял у меня в груди.

Нет.

Нет.

Нет.

Это невозможно.

Лотесса не могла такого сказать. Не могла. Она боялась грозы. Боялась мышей. Боялась ездить верхом слишком быстро. Боялась темноты с семи лет, после того случая в старой оранжерее. Но меня?

Меня?!

— Вы врёте, — прошептала я.

Генерал молча закрыл секундомер.

Щёлк.

Звук был тихим. Почти нежным. Но он прозвучал в моей голове, как приговор.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это было ложью, маркиза, — сказал он. И в его голосе впервые за всё время я услышала что-то, чего не ждала. — Но после вашей «осады» я всё больше убеждаюсь в том, что вы — психически нездоровая женщина. Можете отрицать это сколько влезет. Лотесса говорила о том, что пять минут вы нормальная, а потом как по щелчку меняетесь.

Я чувствовала боль.

Тихую. Тёмную. Запертую где-то глубоко, за слоями мундира, манер, холодной ярости. Ему тоже было больно. Только по совершенно другой причине. Он не радовался, обвиняя меня. Он делал это, потому что должен был. Потому что обещал. Потому что она просила.

— Время вышло, — резко произнёс генерал и щелкнул секундомером.

Я посмотрела на ребёнка.

На его крошечный кулачок, который всё ещё держал мой палец, хотя я уже не помнила, когда успела его вложить. На тёмные ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На крошечную губу, сложенную бантиком.

— До завтра, моё сокровище… — поцеловала я его, замирая в этом поцелуе.

Потом на генерала.

На его серые глаза, в которых больше не было льда. В которых было что-то другое — что-то, чего я не хотела видеть. Потому что если я увижу это, мне придётся признать, что весь мой мир — весь, до последнего камешка — построен на лжи.

— Дайте мне ещё минуту, — с мольбой в голосе прошептала я.

— Нет, — отрезал генерал. — Уходите. Немедленно.

— Одну, — произнесла я, глядя прямо ему в глаза.

— Маркиза. Не заставляйте меня силой вытаскивать вас за дверь. Я этого очень не хочу. Но придется.

Его голос был твёрдым, как сталь. Но рука, которой он коснулся моего плеча, чтобы отвести от колыбели, была тёплой. Слишком тёплой для человека.

Я позволила ему отвести себя от колыбели.

Впервые за всё время я думала не о генерале. Я думала только об одном.

Почему моя дочь рассказывала обо мне такие вещи?

Я не помнила, как дошла до своей комнаты.

Помнила только коридоры — длинные, тускло освещённые, с коврами, глушившими шаги. Помнила, как мимо прошла горничная с подносом и шмыгнула в стену, словно я была сквозняком. Помнила, как где-то далеко, за толстыми стенами, тикали часы.

И ещё помнила его голос.

Спокойный. Холодный. Невыносимо уверенный.

«Она просила меня не оставлять вас с ребёнком наедине».

Каждый раз, когда эта фраза всплывала в голове, внутри что-то рвалось — не громко, не с треском, а тихо, как старая ткань.

Я закрыла за собой дверь. Тяжёлую, дубовую, с бронзовой ручкой в виде львиной головы.

Впервые за последние дни я осталась одна.

Совсем одна.

И тишина ударила сильнее любого крика. Она была густой, плотной, пахнущей старым лакированным деревом и пылью. От нее звенело в ушах. В ней слышно было, как бьётся моё собственное сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком живо для женщины, которая только что узнала, что была чудовищем в глазах собственной дочери.

Я медленно подошла к зеркалу.

Оно было высоким, в тяжёлой раме из потемневшего золота, с мелкими трещинками в стекле по углам — старое, родовое, видавшее не одну хозяйку. И на меня из него смотрела не маркиза. Не мать. Не бабушка.

Какая-то чужая, измождённая женщина.

Покрасневшие, распухшие глаза с лопнувшими сосудами. Осунувшееся лицо, на котором проступали скулы. Волосы — мои гордые, густые, светлые — свалялись и торчали во все стороны, как у утопленницы. На щеке — серая полоса от грязных пальцев, которыми я касалась лица в карете. На подбородке — след от варенья.

Помятое траурное платье со следами дорожной пыли и грязным подолом, с пятном от чая на манжете, с затяжкой у ворота, которую я сделала, когда рвалась к ребёнку.

Я машинально коснулась щеки.

Пальцы были холодными. Чужими.

И тут я почувствовала запах.

И едва не застонала.

Дождь. Мокрый гравий. Старая карета, пахнущая плесенью и магическим камнем. Несколько бессонных ночей, впитавшихся в кожу. Пыль подъездной дороги. Крепкий чай с бергамотом, который я пила из фарфоровой чашки.

И горе. Горе, въевшееся в поры, в волосы, в каждую складку платья.

Наверное, именно так пахнет женщина, которая объявила войну генералу. Именно так пахнет поражение, которое ещё не осознало себя.

Раздался осторожный стук. Тихий, почти извиняющийся.

Я даже не обернулась. Продолжала смотреть в зеркало, на эту чужую женщину, которую не узнавала.

— Войдите.

На пороге появилась молоденькая горничная. Лет шестнадцати, не больше. Смущённая, испуганная, с подносом в руках, который она прижимала к груди, как щит. Словно её отправили в клетку к голодному зверю и предупредили, что зверь кусается.

— Мадам... Его светлость распорядились приготовить для вас ванну. Он сказал, что от вас пахнет, как от солдата.

Я прикрыла глаза.

Ванну.

Боги.

Ванну.

Только сейчас, с этой фразы, я поняла, насколько устала. Настолько, что даже бестактное замечание пропустила мимо ушей. Насколько замёрзла — до самой кости, до самого мозга, до того места, где раньше жила надежда. Насколько давно не чувствовала себя человеком. Последняя нормальная ванна была... когда? Перед родами Лотессы? Боже, сколько времени прошло с того момента.

— Хорошо, — устало сказала я.

Горничная явно ожидала сопротивления. Крика. Приказа выметаться. Поэтому удивлённо моргнула, и её ресницы дрогнули, как крылья бабочки.

— Мадам?

— Я сказала: хорошо, — сдалась я, понимая, что пугаю даже свое отражение в зеркале.

Девушка буквально расцвела. Плечи расправились, поднос перестал дрожать.

— Сейчас всё будет готово. Травы, масла, чистое бельё...

— Иди, — перебила я. — Спасибо.

Она сунулась было в реверансе, потом спохватилась, что поднос всё ещё в руках, и юркнула за дверь так быстро, что я услышала, как её туфельки зашуршали по коридору.

Через несколько минут другая горничная — постарше, с добрым лицом и молчаливыми руками — проводила меня в небольшую мраморную купальню, которая находилась в смежной комнате.

Комната была маленькой, уютной, совсем не такой, как остальной дом. Стены из светлого мрамора с прожилками, похожими на застывший дым. Пол — тёплый, с подогревом, я почувствовала это босой ногой. В центре — глубокая ванна, вырубленная из цельного куска камня, с бронзовыми львиными лапами вместо ножек. Пар поднимался над водой густыми, ленивыми клубами. Воздух пах лавандой — не той резкой, аптечной, а мягкой, полевой, с нотками мёда и скошенной травы.

Я стояла возле ванны и смотрела на неё так, словно никогда раньше не видела ничего прекраснее.

Потом начала расстёгивать платье.

Пальцы дрожали. От усталости. От нервов. От всего сразу. Пуговицы не слушались, выскальзывали, как живые. Тяжёлая чёрная ткань соскользнула вниз, шурша по мрамору. Следом корсет — я выдохнула, когда рёбра наконец-то получили свободу. Рубашка. Чулки. Всё это легло на пол чёрной, жалкой кучей.

Я шагнула в воду.

И едва не застонала от облегчения.

Горячая. Обжигающе горячая. Такая, от которой кожа краснеет, а мышцы начинают таять, как воск. Тепло медленно проникало в тело — в плечи, которые я невольно сжала. В шею, затекшую от гордо поднятой головы. В спину, в поясницу, в ноги — туда, где всё ещё жила память о жёстком каретном сиденье, о деревянной кромке, о холодных ночах под дождём.

Я откинулась на бортик, закрыла глаза. Вода мягко обнимала меня, поднималась до ключиц, до подбородка. Пар щекотал лицо. Где-то далеко тикали часы — те же, что и в коридоре, только теперь их звук был приглушённым, добрым.

И передо мной сразу возникла Лотесса.

Маленькая. Лет пяти. С мокрыми золотистыми волосами, прилипшими к щекам. С капельками воды на ресницах. В одной руке — деревянная уточка, от которой откололся кусочек краски.

— Мама! Вода горячая! — послышался недовольный детский голос.

— Потому что ты опять полезла в неё раньше времени? — спрашивала я, глядя на мое солнышко.

— А если она остынет? — в голосе дочери столько серьезности.

— Тогда мы подогреем.

— А если совсем остынет?

— Тогда я куплю новую воду. У торговца на рынке. Скажу: дайте мне самую горячую, какую только можете найти, — шутила я, видя, как она улыбается.

Она смеялась. Звонко, задыхаясь, плюхаясь по воде ладошками, так что брызги летели до самого потолка. Она была такой настоящий, такой живой. Я помнила, как пахла её мокрая кожа — молоком, детским мылом и чем-то неуловимым, что бывает только у маленьких детей. Запахом, который нельзя купить, нельзя подделать, нельзя забыть.

У меня защипало в глазах. Вода в ванне вдруг стала мутной, расплывчатой.

Я резко открыла глаза.

Пустая купальня. Мраморные стены. Пар. Тишина, в которой слышно только, как капает вода с бронзового крана.

И никакой Лотессы.

Никогда больше не будет.

Горничная осторожно мыла мне волосы — мягкими, уверенными движениями, не спрашивая разрешения. Её пальцы массировали кожу головы, и я почти не замечала её прикосновений. Потому что мысли были далеко. Слишком далеко.

Последний год. Последние письма. Последние встречи.

Когда всё изменилось?

Когда?

Я попыталась вспомнить. И вдруг поняла, что не могу. Словно кто-то постепенно стирал мою дочь. По кусочку. По маленькому кусочку. Как художник, который берёт мягкую тряпку и проводит по ещё не высохшей акварели — и краски расплываются, теряют контур, превращаются в блёклое пятно.

Сначала исчезли длинные письма. Те, в которых она описывала каждую мелочь — как пахнет сад после дождя, какую книгу читает, как смеялся Лагерт, когда она рассказывала ему про свою новую шляпку. Потом визиты стали короче. Раньше она приезжала на неделю, оставалась ночевать, утром мы пили кофе в постели. Потом — на день. Потом только на обед.

Потом исчезли разговоры, откровения, тепло.

Раньше она могла часами сидеть со мной возле камина, поджав ноги, с чашкой чая в руках. Рассказывать о пустяках. Смеяться над глупыми соседками. Жаловаться на мужа — не со зла, а так, как жалуются все жёны, — с любовью, с иронией, с той особой интонацией, которая означает: всё хорошо, просто нужно выговориться.

А потом...

Потом всё стало другим. Чужим. Холодным. Отстраненным.

— Как ты себя чувствуешь, мамочка? — ее голос звучал ровно, без единой искорки тепла.

— Хорошо, — вздохнула я, понимая, что это не моя дочь. Кто-то другой.

— Когда приедешь? — спрашивала я, чувствуя, как под ребрами бьется надежда.

— Пока не знаю. Напишу.

Ее тон. Ее выражение лица. Она разговаривала со мной с безукоризненной вежливостью. Но я чувствовала эту холодную стену.

— Ты счастлива? Все в порядке? — с тревогой спрашивала я, не понимая, что случилось.

— Конечно, мама.

Коротко. Правильно. Безупречно.

Как если бы она репетировала эти ответы перед зеркалом. Как если бы рядом стоял кто-то, кто учил её, что говорить матери, а что — нет.

Я нахмурилась, и вода в ванне чуть выплеснулась от моего движения.

Почему раньше мне это не казалось странным? Почему я решила, что это просто замужество? Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы? Почему я утешала себя, что она занята, что у неё свой дом, свой муж, свои заботы?

А если дело было не в этом?

Если что-то происходило?

Что-то, чего я не заметила. Что-то, от чего она пряталась за короткими, вежливыми фразами. Что-то, из-за чего она перестала присылать мне свои рисунки — она ведь рисовала, когда была расстроена, и прятала эти рисунки в конверты, чтобы я не видела слёз на бумаге.

Горничная помогла мне выбраться из ванны. На плечи легла чистая, тёплая накидка из мягкого хлопка — чужая, не моя. Даже запах был чужим — лаванда и что-то ещё, едва уловимое, вроде бы чистое, но не родное.

Всё здесь было чужим.

Дом. Комната. Временная одежда, которую мне принесут вместо моего пыльного платья. Постель, в которой я буду спать. Зеркало, в котором я буду видеть себя.

Только ребёнок был моим.

И память о Лотессе.

И даже эта память теперь казалась мне зыбкой, ненадёжной, как старая карта, на которой давно изменились берега.

— Мадам, вам принести ужин? — Горничная заглядывала в лицо, словно боялась, что я снова рассыплюсь.

Я покачала головой.

— Нет. Спасибо, — прошептала я, чувствуя, что мне кусок в горло не лезет.

— Как скажете, — кивнула горничная, не настаивая. — Но, может, все-таки поедите? Господин велел вас накормить.

Девушка виновато опустила глаза, и я увидела, как дрожат её ресницы. Бедняжка. Ей, наверное, сказали: «Не перечьте ей, она в горе, она может укусить».

Я невольно усмехнулась. Криво, горько.

Ах, конечно! Вспомнил о гостеприимстве. Забавно это видеть.

Меня можно не подпускать к ребёнку. Можно ненавидеть. Можно считать чудовищем, которое издевалось над собственной дочерью. Можно запирать в восточном крыле, как опасную душевнобольную.

Но голодной оставить нельзя.

Генерал Моравиа был удивительно, до бешенства раздражающим человеком. Он не умел быть просто врагом. В нём всегда было что-то ещё — забота, спрятанная за приказами, внимание, замаскированное под контроль. И это сводило меня с ума сильнее, чем его холод.

— Хорошо. Принесите что-нибудь лёгкое. Суп. Хлеб. Что угодно.

Горничная просияла — по-настоящему, по-детски — и убежала, прижимая к груди пустой поднос.

А я подошла к окну.

Во дворе уже сгущались сумерки. Небо было серо-лиловым, с багровыми полосами там, где садилось солнце. В окнах дома зажигались огни — один за другим, тёплые, жёлтые, живые. Где-то там, в одном из этих окон, сейчас находился мой внук. Маленький мальчик с тёмными волосами и сжатым кулачком, из-за которого мы с генералом были готовы перегрызть друг другу глотки.

А где-то там, в этом же доме, осталась правда. О том, что произошло между мной и дочерью за последний год, пока я была слепа от собственной любви и гордости.

Я резко повернулась от окна.

Нет.

Так дальше нельзя.

Я могу сколько угодно сидеть в этой красивой комнате, пить тёплый суп, спать в чистой постели. Могу сколько угодно воевать за право видеть ребёнка. Но всё это будет бессмысленно, пока я не пойму одного.

Мне нужны ответы.

Настоящие.

Не слова генерала, сказанные в пылу ссоры. Не мои собственные воспоминания, которые теперь казались мне ненадёжными, как сон. Не слухи, не догадки, не домыслы.

Мне нужны факты. Я должна понять, когда изменились письма.

Бумага. Чернила. Почерк моей дочери.

Я подошла к стене, где висел маленький бронзовый колокольчик с шёлковым шнуром, и дёрнула за него. Звук был тихим, но где-то в глубине дома, знала я, его услышат.

Через минуту на пороге появился Грейвс.

Разумеется. Словно ждал за дверью, прислонившись к стене, с блокнотом в руках. Безупречный, как всегда, — ни одной складки на фраке, ни одного волоска, выбившегося из причёски. Только глаза выдавали — красноватые, усталые, как у человека, который тоже не спал несколько ночей.

— Мадам, чем могу быть вам полезен? — спросил он.

— В моем возрасте тёплый плед полезней мужчины, — пошутила я, видя, как дворецкий слегка улыбнулся моей шутке. — Отправьте человека в моё поместье. Немедленно.

— Конечно, мадам.

— Мне нужны мои вещи, — задумалась я.

— Всё привезут, мадам.

— Все платья. Тёплые. Повседневные. Не только траур.

— Да, мадам.

— И все личные бумаги. Шкатулку с левого туалетного столика. Скажите слугам, они всё отдадут. Они знают эту шкатулку.

Дворецкий кивнул, делая пометки в блокноте. Перо скрипело по бумаге — тихо, но в этой тишине казалось оглушительным.

Я помедлила.

Сердце вдруг забилось чаще. Я почувствовала, как к горлу подступает что-то острое, горячее. Но заставила себя говорить ровно.

— И письма моей дочери.

Грейвс впервые поднял глаза. Встретился со мной взглядом — и я увидела в его глазах не удивление. Понимание. Он понял, что я имею в виду. Не те вежливые записки, которые я получала в последние месяцы. А все. Те, что хранились в шкатулке. Те, что она писала мне до замужества. Те, что писала, будучи здесь, в этом доме. Те, что, может быть, она писала кому-то ещё.

— Все письма? — переспросил он тихо.

— Все. Каждое. От первого до последнего. Спросите у моего дворецкого. Он знает, в каком ящике стола они лежат. Пусть их привезут, — кивнула я.

— Хорошо, мадам.

Он уже собирался уйти. Но я остановила его.

— И ещё.

— Да, мадам?

— Согласуйте завтрашний визит к ребенку с генералом, — попросила я. — Так сказать, заранее.

Он слегка поклонился — не холодно, не формально, а так, как кланяются человеку, которого уважают, даже если боятся.

— Я передам ему лично, мадам. Как только он даст ответ, я тут же сообщу его вам.

Дверь закрылась за ним. Мягко, беззвучно.

Я снова осталась одна.

Но теперь тишина была другой. Не оглушающей, не давящей. А напряжённой, заряженной томительным ожиданием.

И впервые за всё время я поняла, что ищу уже не способ попасть к внуку. Не способ выиграть войну у генерала. Не способ доказать, что я имею право быть рядом с ребёнком.

Я ищу ответ на другой вопрос.

Тот, от которого у меня стынет кровь и дрожат руки, хотя в комнате тепло.

Почему моя дочь решила, что я чудовище?

И — что ещё страшнее — была ли она права?

Я смотрел на маркизу, которая склонилась к ребенку.

Не потому, что хотел. Потому что не мог перестать.

Она стояла у колыбели, склонившись над мальчиком так, будто её тело помнило этот наклон — тысячи раз, годами, до того как память стала болью. Ветер, ворвавшийся в приоткрытую дверь детской, растрепал её причёску. Несколько влажных прядей — от пара после ванны, от дождя, от всего, что она пережила за эти дни — выбились и прилипли к виску тёмной, неровной линией.

Она даже не заметила.

Не до того.

Она вообще перестала замечать всё вокруг. Мир сузился до колыбели, до крошечного существа внутри, до её собственных рук, которые дрожали, но не смели коснуться.

Без шляпы. Без вуали. Без драгоценностей, которые, я был уверен, она обожала. Без той холодной, аристократической сдержанности, которую я привык видеть в ней с первого дня — с того самого проклятого дня в зале, когда она устроила истерику.

Я вдруг поймал себя на странном, почти тошнотворном ощущении.

Она выглядела моложе.

Я знал, сколько ей лет. Тридцать восемь. Я проверял это в документах, когда готовился к её первому визиту — ещё тогда, когда Лотесса была жива, когда я ещё верил, что смогу защитить её от всего. От всех. Включая собственную мать.

Она была матерью Лотессы. Она не могла выглядеть моложе собственной дочери. Это противоречило природе, здравому смыслу, самому устройству мира.

Но сейчас — в этом янтарном свете камина, с этими растрёпанными волосами, с этими руками, которые не знали, куда себя деть, — передо мной стояла не маркиза. Не та женщина, которую я привык считать виновницей всех несчастий моей жены. Не та, чьи письма я сжигал, не читая, потому что Лотесса просила. Не та, чьё имя Лотесса шептала с таким ужасом, что мне хотелось заткнуть ей рот и никогда больше не слышать этого имени.

Передо мной стояла измученная мать.

И именно это пугало.

Потому что я слишком хорошо помнил другое лицо.

Лотесса.

Такая же растрёпанная после долгой дороги из её родового поместья — в тот последний раз, когда она приехала ко мне, уже беременная, уже с этим страхом в глазах, который я тогда принял за усталость. Без украшений. Без привычной улыбки хозяйки герцогского дома. Только женщина. Совсем молодая. Совсем сломленная.

Я резко оборвал собственную мысль.

Зубы сцепились так, что заныла скула. Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тяжёлое, горячее, похожее на дым. Моя вторая кожа — та, что жила под мундиром, под выправкой, под годами контроля — напряглась, почувствовав опасность. Не внешнюю. Внутреннюю.

Мать и дочь.

Конечно.

Одни и те же черты. Один и тот же изгиб губ, когда они думают, что никто не смотрит. Одна и та же привычка прижимать ладонь к груди, когда сердце бьётся слишком громко.

Память любит дурные шутки. Особенно когда человек слишком долго смотрит на лица умерших. Особенно когда человек — не человек. Особенно когда в твоих венах течёт не только кровь, но и что-то более старое, более голодное, что помнит всё и никогда не прощает.

Я сильнее сжал секундомер.

Холодный металл неприятно впился в ладонь, вдавившись в кожу до отпечатка. Серебро было старым, родовым, с гравировкой, которую я знал наизусть — дракон, кусающий собственный хвост. Бесконечность. Круг, из которого нет выхода. Я носил эти часы с восемнадцати лет, с того дня, когда отец показал мне, на что я способен, когда перестал прятать свою природу. С тех пор я отсчитывал ими всё: время до атаки, время до отступления, время до смерти врага.

Десять минут.

Я сам назначил это время. Когда Грейвс спросил, сколько разрешить маркизе быть с ребёнком, я не задумался. Десять. Больше рядом с ребенком я не собираюсь терпеть эту ужасную женщину.

Я решил, что их достаточно, чтобы увидеть ребёнка.

Недостаточно, чтобы привыкнуть. Недостаточно, чтобы начать считать его своим. Недостаточно, чтобы маркиза успела почувствовать себя здесь дома.

Стрелка приближалась к отметке.

Я слышал её тиканье. Оно было громче, чем должно было быть — громче камина, громче дыхания ребёнка, громче моего собственного сердца, которое, к моему глубокому раздражению, билось ровно и спокойно. Слишком спокойно для человека, который умел предчувствовать опасность задолго до того, как она наступит.

Маркиза молча гладила ребенка.

Она что-то говорила шёпотом, почти беззвучно, и её голос был таким тихим, что я, с моим слухом, который позволял мне слышать сердцебиение мыши за стеной, всё равно не мог разобрать ни одной фразы. Но я видел, как двигаются её губы. Видел, как она иногда замирает, подбирая слово. Видел, как её пальцы — те самые, которые я считал пальцами тирана — осторожно, почти благоговейно, касались края одеяла, не смея поднять выше.

Мальчик спал. Не плакал, как обычно. Просто безмятежно спал.

И на одно короткое, невозможное, предательское мгновение в комнате стало так...

...словно смерти в этом доме никогда не было.

Словно Лотесса не лежала в сырой земле семейного склепа. Словно она не умерла на этой же кровати, в этой же комнате, в этом же доме, пока я стоял в коридоре и слушал, как её сердце замедляется, не выдержав боли.

Словно всё было так, как должно было быть.

Мать. Ребёнок. Смех.

Моя рука дёрнулась.

Не к секундомеру. К ней. К маркизе. Чтобы схватить за плечо, развернуть, заставить посмотреть мне в лицо. Чтобы она перестала корчить из себя заботливую мамочку. Чтобы она перестала делать то, что она делает. Чтобы она вернула мне ту картину мира, которую я выстроил за эти месяцы, в которой она была монстром.

А сейчас всё рушилось.

Стрелка дошла до десяти. Десять минут уже прошли.

Мой палец уже лежал на кнопке. Подушечка касалась холодного металла. Я чувствовал, как под кожей пульсирует кровь — густая, тяжёлая, не совсем человеческая.

“Нажимай!” — приказал я себе. — “Убирай ее отсюда! Посмотрела на ребенка и хватит. Пусть считает это милостью!”

Я не нажал.

Сам не понял почему.

Палец замер. Не дрогнул. Просто — остановился. Как если бы между мной и кнопкой выросла стена. Как если бы что-то внутри меня, то, что я всю жизнь держал на цепи, вдруг тихо сказало: подожди.

Ещё несколько секунд.

Я смотрел, как маркиза наклоняется ближе к ребёнку. Как её волосы падают на плечо, открывая шею — тонкую, уязвимую. Как её дыхание становится ровным, спокойным, почти счастливым.

Потом ещё.

Мальчик заворочался во сне.

Маркиза замерла.

Я видел, как она перестала дышать. На одну секунду. На две. Как если бы прикосновение ребёнка остановило её сердце, а потом запустило его заново — уже по-другому.

Только тогда я нажал кнопку.

— Время вышло! — объявил я, разрушая эту иллюзию.

Она осторожно, медленно, как боятся спугнуть птицу, наклонилась и поцеловала мальчика в лоб.

Долго.

Так целуют не на прощание. Так целуют на «до встречи».

— До завтра, моё сокровище...

Она поднялась.

Выпрямилась. И в этом движении — в том, как она провела ладонью по волосам, убирая их с лица, в том, как она на секунду закрыла глаза, прежде чем повернуться ко мне, — было столько усталой, тихой, почти физической благодарности, что у меня внутри что-то сжалось. Больно. Коротко.

Щёлчок прозвучал неожиданно резко. Как выстрел. Как приговор. Как звук, от которого не было возврата.

Она обернулась.

Медленно. Не сразу. Как если бы ей нужно было сначала вспомнить, где она, кто она, и почему я стою в дверях с этим серебряным кружком в руке.

— Дайте мне ещё минуту, — в ее голосе послышалась мольба.

Я смотрел на нее. Нет. Минутки не будет. Я и так дал тебе лишнюю минуту. Просто ты об этом не знаешь.

— Нет, — отрезал я, чувствуя, что готов силой оттащить эту женщину от колыбели. — Уходите. Немедленно.

— Одну, — взмолилась она, подняв на меня глаза. Они были похожи на глаза дочери. Но если глаза Лотессы были наивными, широко распахнутыми, почти детскими, то эти глаза были другими. В них был огонь, уверенность, решимость. И они казались глубже. Наверное, все-таки возраст сказывался.

— Маркиза. Не заставляйте меня силой вытаскивать вас за дверь. Я этого очень не хочу. Но придется, — произнес я, не желая, чтобы она дольше находилась здесь.

Я перевёл взгляд на циферблат.

Одиннадцать минут.

Лишняя минута.

Подарок, о котором не просили. И которого я не собирался делать.

Я закрыл крышку часов. Резко. Так, что металл звякнул о металл, и в детской стало тише, чем было до этого.

Маркиза уже шла к двери. Медленно, осторожно, как боятся разбудить то, что только что было счастливым. Она не оглядывалась. Она не видела, как я стою в дверях, сжимая в руке часы, которые предали меня. Которые показали то, чего я не хотел видеть.

Одиннадцать минут.

Я мог сказать, что это ошибка. Что механизм сбился. Что я не заметил.

Но я заметил. Я всегда четко рассчитываю время, ведь на войне время — это самый ценный ресурс.

Я заметил эту минуту. Я позволил ей случиться. Я — Лагерт Моравиа, человек, который никогда не давал никому ничего сверх того, что было обещано, — дал ей эту минуту. Просто так. Без причины. Без выгоды.

Сама мысль об этом меня возмущала.

Потому что если я мог дать ей минуту, которую не должен был давать, значит, я доверил ей ребенка на одну лишнюю минуту.

Нет. В будущем таких поблажек не будет. Достаточно того, что она живет в этом доме и видится с моим сыном.

Я вышел из детской. Закрыл за собой дверь. Старая привычка закрывать дверь с размаху прошла с момента рождения сына. Теперь все двери в доме закрываются бесшумно и плавно.

В коридоре было пусто. Где-то далеко, внизу, тикали часы — те, каминные, большие, с боем. Они отсчитывали время правильно. Без лишних минут. Без подарков. Без милости.

Я пошёл к себе. В кабинет. Где меня ждали карты, донесения и схемы вражеских укреплений. Где я смогу снова стать тем, кем был до этого дня. Тем, кто не даёт лишних минут. Тем, кто не дает поблажек врагам.

Я шёл по коридору, и мои сапоги не издавали ни звука. Я всегда ходил бесшумно, чтобы не будить беспокойного сына, который плакал постоянно, редко замолкая.

Утро началось с писем.

Джонатан привёз их затемно, когда небо ещё висело над поместьем тяжёлой, мокрой пеленой. Красивая коробочка оказалась неестественно лёгкой для своего размера. Внутри — пачка, туго перевязанная выцветшей голубой лентой, когда-то шёлковой, теперь истёртой в бахрому. Я долго смотрела на знакомые петли почерка, прежде чем пальцы коснулись узла.

Шёлк скользнул по коже, как холодное дыхание.

Пальцы дрожали от страха. Словно стоило разорвать эту ленту — и я окончательно похороню дочь. Или, наоборот, верну её. Но только на бумаге. Я не знала, готова ли я к этой боли? Вернуть ее на несколько минут, чтобы потом снова осознать, что ее больше нет. Нет, конечно, не готова. Но я должна выяснить правду.

Первые строки ударили в солнечное сплетение.

«Мамочка...»

Я улыбнулась. Слёзы выступили сразу, горячие и солёные, размывая чёрные чернила. Именно так она обращалась ко мне с детства. Когда сдирала коленки на брусчатке. Когда пряталась за складками моего платья во время грозы, вжимаясь мокрым носом в бархат. Когда впервые уехала из дома на день и прислала открытку с нарисованным кривым сердцем.

Я читала. Бумага шуршала, воскрешая воспоминания. Я смеялась сквозь сжатые зубы, когда она описывала, как генерал Моравиа случайно наступил на подол ее платья во время танца. Плакала, когда жаловалась на тоску по дому. Иногда прижимала листы к лицу, вдыхая пустоту. Бумага пахла пылью, чернилами и ничем. Её духи, которые мы вместе выбирали, фиалка и сандал, давно выветрились.

Потом дошла до последних писем.

«Уважаемая мамочка...»

Я нахмурилась. Перечитала. Строка не изменилась. Официальная. Выровненная. Будто писала не дочь, а придворный секретарь.

Следующее.

«Уважаемая матушка...»

Я замерла. Лист дрогнул в руках, смяв угол.

Ещё одно. Снова: «Уважаемая матушка...»

Я вытряхнула всё содержимое на кровать. Бумага рассыпалась по коленям, как снег. Ранние. Поздние. Я раскладывала их по порядку, выстраивая хронологию из чернил, отступов и знаков препинания.

Нет. Дело было не в замужестве. Не в переезде в этот роскошный дом, где ей предстояло быть хозяйкой. И даже не во времени.

Я встала, отложив письма, и пошла к столу, беря бумагу и чернильницу. И тут же принялась выставлять даты писем, чтобы понять, где произошел разрыв.

Я заметила его почти сразу. Первое письмо — теплое, пропитанное любовью, рассказывало о том, что она немного приболела. Я помню, что тогда порывалась приехать, но она сказала, что ничего серьезного. Просто легкое недомогание. И доктор вот-вот приедет.

И потом через два дня письмо, которое напоминало разговор сквозь зубы. Она писала, что с ней все в порядке. Что я могу не беспокоиться. Коротко, сухо, официально.

До болезни Лотессы — «Мамочка. Мама. Мамуля». Письма дышали, путались в запятых, пахли спешкой и жизнью.

После недомогания тон резко меняется на «Уважаемая мамочка».

А ещё позже, за месяц до смерти... «Уважаемая матушка». Строго. Без ошибок. Без души. Без единого следа той девочки, которая когда-то рисовала сердца на полях.

Я медленно закрыла глаза. В висках застучало, отдаваясь в зубах.

Значит...

Что-то случилось именно тогда. Во время того легкого недомогания, которое продлилось два дня. Что-то настолько серьёзное, что после нее моя девочка сломалась. Или ее сломали. И она больше никогда не стала прежней.

Что это могло быть? То, что я не приехала? Так она сама настаивала на том, чтобы я не приезжала. Обида? Нет. Не похоже. Точнее, похоже, но я не понимала, чем я ее обидела? Что я сделала не так?

Я аккуратно, бережно, как собирают осколки битого стекла, сложила письма обратно. Теперь у меня была ниточка. Бесполезная, бессмысленная, не дающая никаких ответов ниточка. Все случилось во время легкого недомогания. А что случилось? Это можно выяснить у слуг.

— Госпожа?

Я подняла голову. В дверях моей комнаты стоял Грейвс. Его лицо было непроницаемо, как фарфоровая маска, залитая воском.

— Сегодня мои десять минут, — сказала я. Голос звучал ровно. Я тренировала его с утра, чтобы он не дрожал.

Он неловко кашлянул в кулак.

— Его светлости нет дома. Он выехал по делам с рассветом.

— И? — нахмурилась я, глядя на дворецкого.

— Без личного распоряжения генерала я не имею права пускать вас туда. Тем более, что он четко обозначил. Все ваши визиты к ребенку только в его присутствии, — вздохнул дворецкий.

— Я что, похожа на монстра? — спросила я, теряя остатки терпения. — Или что он там себе придумал? Что я обижу ребенка?

— Госпожа, прошу вас, успокойтесь, — произнес дворецкий, пытаясь меня успокоить. — Я просто выполняю волю хозяина.

Я вздохнула. Все в этом доме, включая генерала, считают меня монстром. Но я не понимала, в чем причина. Почему моя доченька вдруг отвернулась от меня? Почему она рассказывала генералу обо мне такие ужасы, что мне самой страшно это слышать! Почему она не хотела подпускать меня к ребенку?

Я несколько секунд смотрела на дворецкого. В его глазах была только ледяная, безупречная вежливость.

— Хорошо, — кивнула я. — Подождем хозяина. Кто сейчас с ребенком?

— А! Кормилица. Не переживайте. Новая. У нее блестящие рекомендации, так что можно не беспокоиться за малыша. Слышите, как тихо в доме? Знаете ли, я очень рад, что малыш прекратил кричать. У меня сердце разрывалось.

Я нахмурилась. Почему какой-то кормилице можно сидеть с ребенком, а мне, родной бабушке, нельзя? Или можно только по расписанию!

Он явно ожидал крика. Скандала. Упреков, брошенных в лицо слугам. Его плечи слегка расслабились, когда я спокойно стала складывать письма.

— Грейвз, скажи мне, ты помнишь, когда моя дочь страдала легким недомоганием? Это было в первых числах февраля? — спросила я, поглаживая первое письмо с официальным тоном.

— Да, мадам. Дворецкий обязан помнить все, мадам! — кивнул старик.

— Можете сказать, в этот момент не случалось что-то… эм… необычное? Скандал, например, между ней и мужем. Гости, визиты… Что угодно, что могло показаться вам странным! — поинтересовалась я, бросая взгляд на сухие строчки.

На пару мгновений мистер Грейвз замялся, словно пытаясь вспомнить. Я с надеждой ждала хоть какой-нибудь зацепки.

— Нет, мадам. Я помню этот день. Госпожа почувствовала себя неважно до ужина. Она до этого гуляла в саду. Господин генерал тут же вызвал ей доктора, но доктор немного задержался. Господин генерал был в гневе. И всё. Доктор Эмих, тот семейный врач, которого вы порекомендовали, осмотрел ее, сказал, что всё будет хорошо, что она поправится. И дал зелье. А потом уехал. Ничего страшного не случилось, мадам, а что? — спросил любопытный дворецкий.

— Ничего. Просто интересуюсь, — произнесла я, не имея привычки посвящать слуг в личные дела. — Благодарю вас за ценную информацию.

Дверь за ним закрылась.

Я стала ждать свои законные десять минут.

И слушать.

Когда я приехала на похороны, ребёнок плакал почти постоянно. Короткими, требовательными всплесками, которые пробивали даже двойные рамы и толстые стены. Сегодня... Тишина.

Прошёл час. Я считала капли дождя по крыше. Потом второй. Потом третий. Ни единого звука. Ни одного всхлипа. Ни одного голодного крика, который должен был разбудить весь флигель, заставить кормилицу бегать, а дворецкого — нервничать.

Я приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Грейвс как раз нёс сервиз мимо моей комнаты.

— Простите, — остановила его я.

Дворецкий остановился. Поднос качнулся.

— Да, госпожа? — в его голосе была только учтивость.

— Как ребёнок?

Грейвс посмотрел в конец коридора.

— Всё в порядке. Он спит. Я только что проверял.

— Всё ещё? — напряглась я.

Что-то долго он спит. Сегодня он спит почти целый день. И вчера спал. Он спал даже, когда мы разговаривали в комнате. Хотя на похоронах проснулся от повышения голоса.

— Да, мадам. Кормилица при нём. Не переживайте, мадам, — успокоил дворецкий, проходя мимо.

Я нахмурилась. Сжатые губы, холодные пальцы на мокром стекле.

— Он сегодня вообще просыпался? — остановила я старика новым вопросом.

Дворецкий растерянно поправил манжету, избегая моего взгляда.

— Новая кормилица прекрасно справляется со своими обязанностями. Младенец спокоен. Режим соблюдается.

Я ничего не ответила. Только снова посмотрела в сторону коридора, за которым начиналась лестница на второй этаж. Почему-то от его слов мне стало только тревожнее. Материнский инстинкт — тупой, животный, не знающий логики аристократического этикета — начал бить в рёбра изнутри. Тишина в детской — это повод для волнения.

Я снова села ждать. Весь день в доме было тихо. Я слышала, как болтают горничные, обсуждая мое сходство с дочкой и какую-то повариху соседей, умудрившуюся пересолить жаркое на званом ужине.

Я слышала, как в доме закрываются и открываются двери, шаги по коридору, тихие неразборчивые из-за эха разговоры в холле.

К вечеру во двор въехал экипаж. Я узнала это по звуку колёс по мокрому гравию — тяжёлый, уверенный, без единого скрипа, будто карета катилась по воде.

— Наконец-то! — проворчала я, расправляя платье, которое мне привезли из дома. — Явился наш блудный отец!

Мысль о том, что мой зять пропадал на каком-нибудь званом ужине, где ему сватали «новую жену», заставила меня скрипнуть зубами. Да, аристократы такие. Им плевать на чужое горе. Зато не плевать на собственную выгоду. Отдать должное, генерал Моравиа — очень завидный вдовец во всей столице, так что не удивлюсь, если сегодня ему пытались навязать «невесту».

Я подошла к окну, чтобы убедиться, что это он.

Дверца открылась. Высокая фигура в чёрном мундире. Он поднялся по ступеням, не глядя в сторону моих окон. Плащ намок, тяжёлой пеленой лёг на плечи, скрывая ширину спины.

Я поспешила открыть дверь и выйти в коридор. Я слышала его шаги в холле, поэтому решила поспешить.

— Генерал! — произнесла я громко.

Он остановился на первой ступени лестницы, успев положить руку на перила. Медленно обернулся. Вода стекала с плаща на пол. Глаза серые, уставшие, но внимательные.

— Сегодня мои десять минут. Я желаю видеть внука, — произнесла я, видя, с каким недовольством он сжал перила.

Он несколько секунд молчал. Я видела, как он что-то взвешивает внутри, словно оценивая, сколько времени у него украдет моя просьба.

Потом, к моему облегчению, коротко кивнул.

— Грейвс.

Дворецкий мгновенно материализовался рядом, словно вырос из тени колонны.

— Проведите маркизу к ребенку. Я сейчас подойду.

Дверь детской открылась без звука. Я сразу почувствовала запах: тёплое молоко, нагретое утюгом бельё, сушёная лаванда. И под этим — странный запах, словно запах дешёвых духов, который я не могла сразу опознать. Он резал ноздри, контрастируя с чистотой комнаты.

Не успела я пройти в комнату, как в дверях появился генерал. От него все еще пахло дождём. Он тут же отдал приказ кормилице покинуть комнату.

Молодая, лет двадцати семи, с гладко зачёсанными волосами и безупречным белым воротником, тут же вскочила с кресла. Она почтительно поклонилась генералу, скользнула взглядом по моему платью и прошла мимо, не сказав ни слова. Дверь за ней тотчас же закрылась.

Я даже не посмотрела ей вслед. Всё моё внимание было приковано к колыбели у окна.

Малыш спал. Так же, как утром. Ровное, поверхностное дыхание. Ручки сложены на груди, пальцы слегка согнуты. Неестественно тихо.

— Опять спит? Он сегодня спал целый день! Ни разу не кричал, — заметила я, понимая, что мне это не очень нравится.

— А что в этом плохого? Лучше бы он кричал целый день? — спросил генерал.

Я услышала щелчок секундомера. Включил все-таки, зараза!

— Ребенок не должен просто спать целый день, — произнесла я, глядя на крошечное тельце. — Вот чем вы можете это объяснить? Раньше он плакал, кричал, а сейчас почти сутки спит. Я переживаю, как бы он не заболел.

— Доктор Эмих уже осматривал его. Вы должны были видеть, как он приезжал. Он сказал, что ребенок здоровый. С ним все в порядке. К тому же он — дракон, — заметил Лагерт.

Я подошла ближе к ребенку. Очень осторожно, боясь нарушить воздух, коснулась его крошечной ладошки.

Тёплая. Мягкая. Но... Слишком неподвижная. Пальцы не шевельнулись. Не сжались. Не отреагировали на моё тепло. Кожа была теплой. Жара не было. Он не открыл глазки, а просто продолжал посапывать.

Я провела ладонью по его волосам. Наклонилась. Поцеловала в лоб.

И вдруг замерла.

Что-то было не так.

Я вдохнула ещё раз. Медленно. Потом ещё. Глубоко, втягивая воздух лёгкими.

Нет. Мне не показалось.

Я резко подняла голову, чувствуя, как сердце бьётся от тревоги.

— Генерал. Подойдите сюда!

Он стоял у двери, сняв перчатки. В его руках был зажат секундомер. Он выдохнул, а потом нехотя подошёл. Шаг был тяжёлым, усталым.

— Что случилось? — спросил он так, словно я паникую на ровном месте.

— Подойдите ближе, — произнесла я это громко. Обычно от громкого звука ребёнок просыпается, но он даже не шелохнулся.

Он молча остановился рядом. Его плечо почти коснулось моего. От него пахло дождём, кожей, железом и чем-то дымным, горьким — тем самым запахом, который я уже научилась связывать с ним. Запахом силы, которая сдерживает себя каждую секунду.

Я снова наклонилась к ребёнку. Вдохнула.

И уже совершенно уверенно сказала:

— От него пахнет алкоголем… — произнесла я, чувствуя ту самую нотку, которую ненавидела много лет.

Он нахмурился. Брови сошлись к переносице.

— Вы шутите?

— Нет! От ребёнка пахнет ромом. Крепким. Выдержанным. С нотами жжёного сахара и патоки, — с брезгливым ужасом произнесла я.

— Вам откуда знать, как пахнет ром? Или вы пьёте? — тут же произнёс генерал, выпрямившись во весь рост.

Я посмотрела на него со всем презрением, на которое была способна.

— Да как вы смеете! — почти выкрикнула я, мечтая оставить ему пощёчину на лице. Рука так и рвалась припечатать его за такие слова, но я сжала её в кулак, пряча за спину.

— Тогда откуда вы знаете запах рома? — заметил Лагерт.

— Я слишком долго жила с мужчиной, который надирался каждый вечер! — произнесла я так резко, как могла. — Так что я могу отличить запах рома, шампанского и вина. А вам стоит взять свои слова обратно!

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было насмешки. Только холодное, рефлекторное отрицание.

— Думаю, вы ошибаетесь, — произнёс генерал. — Он ещё слишком маленький, чтобы пить ром!

— Я не про это! Я про то, что некоторые кормилицы, чтобы мороки было меньше, спаивают грудничков ромом, чтобы они крепко спали весь день! — произнесла я, упирая руки в боки. — Вот вам и объяснение, почему ребёнок спит сутками!

— Сомневаюсь, что кормилица, у которой отличные рекомендации, станет спаивать ребёнка ромом! — резко повысил голос Лагерт.

Я повернулась к ребёнку, видя, что тот продолжает спать.

— Я рада за её рекомендации, но разве вас не смущает, что ребёнок постоянно спит? — отозвалась я. Голос дрогнул, но я выпрямила спину. — И от него пахнет ромом!

Он всё ещё не двигался. Я видела, как напряглась линия его челюсти. Как пульсировала жилка на шее.

Я тихо произнесла:

— Пожалуйста. Просто понюхайте. Это важно!

Он посмотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно, словно делая что-то против воли, наклонился над колыбелью.

В комнате стало совсем тихо. Слышно было, как тлеют угли в камине. Как капает вода с его плаща на паркет. Как моё собственное сердце бьётся где-то в горле.

Я видела, как едва заметно изменилось выражение его лица. Как расширились ноздри. Как на секунду замерло дыхание. Как внутри него, под мундиром и выучкой, шевельнулось то древнее, что не спало никогда.

Он вдохнул ещё раз. Выпрямился.

— Есть какой-то запах, — медленно произнёс он. Голос стал тише. Опаснее.

— Именно, — гордо ответила я.

— Но...

Я закончила за него.

— Вы не знаете, какой именно. Вы не пьёте. И ваши предки, судя по всему, тоже не давали младенцам крепкое спиртное вместо молока для “хорошего сна”.

Он промолчал. Рука легла на спинку колыбели. Пальцы сжались так, что побелели костяшки. Древние символы на дереве, вырезанные ещё до основания рода, казалось, потемнели в свете камина.

Я посмотрела на спящего малыша. На его неестественно спокойное лицо. На восковую кожу.

— Некоторые кормилицы пьют сами. А несколько капель дают младенцам. Чтобы они крепче спали. Чтобы меньше плакали. Чтобы не мешали делам. Чтобы не требовали внимания, когда оно нужно им. Чтобы не кричали, пока они сами отдыхают или пишут письма любовникам.

В комнате стало холоднее. Или мне так показалось. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Пах озоном и чужой, человеческой подлостью.

Генерал перевёл взгляд на ребёнка. Потом на меня. В его серых глазах не было теперь ни холода, ни раздражения. Ни высокомерия. Там появилась тревога. Тёмная, липкая, знакомая каждому, кто когда-либо терял то, что любил. Он смотрел на сына так, как смотрят на рану, которую не замечали, пока не пошла кровь.

— Я уверен, что это не так. Эта женщина пользуется очень хорошей репутацией, — убеждал он.

— Я уверена только в одном, — сказала я. — Нормальный здоровый младенец не спит весь день. Он просыпается. Требует есть. Мой внук ничего не требует!

Я снова наклонилась к малышу. Провела пальцем по его щеке. Кожа была горячей, но реакция не приходила.

— А этот ребёнок сегодня молчал с самого утра. Слишком долго. Это ненормально.

Генерал ничего не ответил. Он медленно провёл ладонью по лицу, стирая дождевую воду, или слёзы, или усталость, которую носил годами.

Я впервые увидела перед собой просто мужчину. Отца. Которого только что столкнули лицом к лицу с тем, о чем он даже не догадывался.

— Возможно, я ошибаюсь, — тихо сказала я. — И буду счастлива ошибиться. Готова признать себя сумасшедшей. Готова уехать, если ошибаюсь. Прямо сразу собрать вещи и покинуть дом. Но если нет...

Я подняла на него глаза. Встретилась с его взглядом. Под натиском холодной стали я не отвела глаз.

— Иногда спокойные дети потом всю жизнь расплачиваются за чужое удобство. А иногда... они просто не просыпаются. У моей соседки так умер мальчик. Все говорили: "Какой спокойный ребенок..." А потом он просто не проснулся. Вы разве этого хотите?! И не надо мне прикрываться “хорошими рекомендациями”! Скажите честно, вы ничего не соображаете в детях! Ничего! Может, вы и бог войны, как вас называют, но в грудных детях вы…

Я постучала по столику кулаком. Три раза.

Генерал долго смотрел на меня. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Резко. Как приказ, данный самому себе.

— Пусть за ней следит дворецкий, — произнес генерал, а его брови хмурились. Ой, как я ему не нравилась! Прямо до зубовного скрежета! И это было взаимно.

— О да! Вы нашли замечательную кандидатуру! — язвительно выпалила я, глядя на генерала с насмешкой. — Вечно бегающий по дому и вечно занятый дворецкий! Отличный надсмотрщик! Превосходный! Браво, господин генерал!

Я похлопала, как хлопают в театре.

— И кого вы предлагаете? — резко спросил Лагерт. — А, погодите, я догадываюсь! Вы хотите предложить себя! Вам же все равно заняться в доме нечем! Ну уж нет. Даже не думайте, что я подпущу вас к ребенку в мое отсутствие. Или оставлю рядом с ним! Я не знаю, что происходит в вашей голове, а по рассказам моей жены, вы еще та…

Я подалась вперед, ничуть не пугаясь.

— Ну… ну… Договаривайте! — бросила я ему в лицо. — Давайте, не стесняйтесь! Здесь все свои!

— Я не знаю, что происходит в вашей голове, маркиза. Но моя жена предупреждала меня, что вы умеете превращать заботу в удавку! — бросил генерал, развернувшись.

Он поднял часы и посмотрел на них.

— Ваше время вышло пять минут назад! Значит, завтра у вас будет на пять минут меньше! — произнес он.

Нет!

Не позволю.

Я не думала. Не взвешивала риски. Тело действовало быстрее разума — рука сама метнулась вперед, пальцы вцепились в тяжелую ткань его рукава, чтобы остановить его.

Правила приличия взвыли, уверяя, что женщина себя так не ведет. Но мне было на них плевать с высокой колокольни. На кону жизнь и здоровье ребенка!

Мундир был грубым на ощупь, но под ним чувствовалась твердая, горячая мышца. От него пахло дождём и тем самым дымным, горьким запахом, который я уже научилась узнавать с закрытыми глазами. Запахом его драконьей природы.

Он остановился. Медленно повернул голову. Серые глаза опустились на мою руку, потом поднялись ко мне. В них не было злости. Было неприкрытое раздражение.

— Вот оно, — прошипела я, чувствуя, как сердце колотится где-то под самым горлом. — Вот ваше наплевательство. Именно оно стоило жизни моей девочке! Вы угробили ее. Но моего внука я угробить не дам!

Лагерт резко дернул рукой. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала всю мощь, скрытую под этой безупречной формой.

— Никто его не гробит, — голос прозвучал низко, вибрируя в груди. — Отпустите.

Я разжала пальцы. Медленно. Один за другим. Чувствуя, как уходит тепло его руки, как между нами снова вырастает невидимая стена.

— Хорошо, — выдохнула я, заставляя себя говорить ровно. — Давайте иначе.

Он молчал. Только смотрел. Холодно. Настороженно.

— Я вам надоела. Поверьте, я это прекрасно вижу. Еще немного — и вы сами выставите меня за ворота. Или прикажете лакеям вынести меня вместе с моими вещами.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но я видела — он слушает.

— Но угробить ребенка я не позволю!

Я шагнула ближе. Настолько близко, что почувствовала исходящий от него жар. Сухой, обжигающий, неестественный для человека.

— Предлагаю сделку.

Бровь генерала едва заметно приподнялась.

— Какую сделку?

— Мы спрячемся в комнате и будем наблюдать за кормилицей, — произнесла я вполголоса.

Теперь он смотрел уже иначе. Не раздраженно. Внимательно. Как полководец, оценивающий новый план битвы.

— Если моя теория окажется бредом, — продолжила я, чувствуя, как голос дрожит, но заставляя себя говорить твердо, — я сама соберу вещи. Без скандала. Без истерик. Уеду домой. И больше не переступлю порог вашего дома.

Я произнесла это как приговор. Потому что именно так это и звучало. Приговор самой себе. Если я ошибусь — я потеряю всё. Единственное, что у меня осталось.

Он молчал.

Я протянула ему руку. Ладонью вверх. Открытая. Уязвимая.

— Но если я права… — Я твердо посмотрела ему прямо в глаза. В эти серые, холодные глаза, за которыми пряталось что-то древнее. — Вы больше никогда не посмеете ограничивать мое общение с ребенком.

Он не шевелился. Я уже почти решила, что сейчас он усмехнется. Развернется. Уйдет.

— Помните, — тихо сказала я. — На кону жизнь младенца. Его мать вы уже потеряли.

Он долго смотрел на мою руку. Очень долго. Так долго, что я начала сомневаться — дышу ли я еще.

Потом протянул свою.

Его ладонь оказалась теплой. Сильной. Горячей настолько, что я едва не отдернула руку. Но не отдернула. Потому что это было не просто рукопожатие. Почему-то казалось крепче любой подписи под договором.

— Если вы ошиблись, — произнес он негромко, склоняясь ко мне, и его голос вибрировал где-то в самой глубине грудной клетки, — вашей ноги больше не будет в этом доме.

Я крепко пожала его руку.

— С превеликим удовольствием, — прошептала я в ответ.

Странно. Несмотря на всю неприязнь между нами, он не сжал мои пальцы до боли. Наоборот. Будто боялся причинить ее. Будто его рука, созданная для того, чтобы ломать кости, вдруг стала осторожной.

Наши руки разошлись. Медленно. Неохотно. И я поймала себя на мысли, что чувствую холод там, где только что было его тепло.

— Надеюсь, я могу рассчитывать на слово генерала? — настороженно поинтересовалась я.

— Почему нет? — В его голосе прозвучала резкость.

Я тихо усмехнулась.

— О… мужчин я знаю. Обещать вы мастера. А уж как красиво потом забираете свои слова обратно…

Я сложила пальцы щепотью и театрально поцеловала их.

— Просто произведение искусства. Так что не надо мне пустых обещаний. Мне уже не восемнадцать, чтобы я верила мужчинам на слово!

Его взгляд потяжелел. Стал темнее. Опаснее.

— Слово генерала, — произнес он, а я внимательно смотрела ему в глаза, пытаясь уловить хоть какой-то знак, что это слово не будет забыто.

— Надеюсь, что ему можно верить. Ладно, поживем — увидим, — заметила я, отступив на шаг.

— Ближе к делу.

Голос Лагерта был мрачен, а я уже мысленно соображала, как лучше все провернуть.

— Нам придется где-нибудь спрятаться, — вздохнула я, бегая глазами по комнате.

Я осмотрела комнату. Высокие окна с тяжелыми портьерами. Кровать с балдахином. Столик у стены. Камин, в котором тлели угли, отбрасывая янтарный свет на стены. И огромный шкаф у дальней стены — темный, массивный, с резными дверцами, на которых были вырезаны какие-то древние символы. Не цветы. Не звезды. Что-то более старое. Более… грубое.

— Если есть смежная комната с глазками… — начала я, оглядываясь в поиске хоть какой-то щели, через которую можно было бы наблюдать, не выдавая себя.

— Нет, — отрезал он. Голос прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь. Он даже не посмотрел на стену, за которой теоретически могла быть такая комната. Он просто знал, что её нет.

Я сжала губы. Ладно. План Б.

— Тайный ход? — спросила я, уже зная ответ, но надеясь на чудо. В старых домах они бывают везде. За панелями. Под коврами.

— Нет. — На этот раз в его тоне проскользнуло едва уловимое раздражение. Словно я предлагала ему искать выход в сказке, а не в реальном доме.

— Решетка? — выпалила я, указывая взглядом на вентиляционное отверстие под потолком. Оно было слишком высоко, слишком мало, но отчаяние заставляло цепляться за любую соломинку.

— Нет. — Теперь он смотрел на меня. Прямо в глаза. И в этом взгляде читалось: «Хватит придумывать то, чего нет».

Я выдохнула. Варианты закончились. Оставалось только одно место, достаточно большое, чтобы вместить двоих взрослых людей, и достаточно удобное для слежки.

Я указала на огромный шкаф у дальней стены. Темное дерево, резные дверцы, древние символы, которые казались скорее предупреждением, чем украшением.

— Тогда туда, — произнесла я. Голос звучал тише, чем я хотела. Потому что «туда» означало близость. Означало, что нам придется дышать одним воздухом. Прикасаться друг к другу в темноте.

Ладно, ради ребенка я могу это стерпеть.

Он проследил за моей рукой. Потом перевел взгляд на меня. Его серые глаза сузились, оценивая не шкаф, а мою готовность к тому, что последует дальше.

— Почему? — спросил он. И вопрос прозвучал не как уточнение локации. А как вызов. Как проверка: «Ты понимаешь, на что идешь?»

— Потому что он единственный достаточно большой. Чтобы вместить нас обоих, — выпалила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт.

— Я спросил другое, — произнес он, и в его голосе прозвучала сталь.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Почему «мы»? — спросил он, и в его глазах мелькнула насмешка.

Я даже фыркнула. Коротко. Зло.

— Вы всерьез думаете, что я оставлю расследование исключительно на вашу совесть? — выпалила я, глядя ему прямо в глаза.

Он скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от меня.

— Не доверяете? — спросил он, приподняв бровь.

— Ни капли, — отрезала я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Вы — мужчина. У меня нет ни единой причины вам доверять.

— Почему? — спросил он, и в его голосе прозвучало почти любопытство.

— Потому что вы можете увидеть преступление… и решить, что его не было, — выпалила я, глядя ему прямо в глаза. — Точнее, разобраться сами и тихо, а мне сказать, что ничего подозрительного не заметили.

В его глазах мелькнул холод. Острый. Ледяной.

— Вы обвиняете меня в бесчестности? — спросил он, и в его голосе прозвучала сталь.

— Нет, — произнесла я, качая головой. — В упрямстве. Это, знаете ли, гораздо опаснее. Потому что бесчестного можно уличить. А упрямого — нет. Он будет видеть то, что хочет видеть. Даже если это будет ложь.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Воздух между нами был густым, тяжелым, наэлектризованным.

Потом генерал произнес:

— Проще обыскать ее, — бросил он, и в его голосе прозвучало нетерпение.

Я даже рассмеялась. Коротко. Безрадостно.

— Конечно, — выпалила я, хлопая в ладони. — Блестящая идея. Просто гениальная. Я аплодирую вашему военному гению. И преклоняюсь перед ним.

Он ждал. Серьезный. Сосредоточенный.

— Вы правда считаете, что человек, который способен поить грудного ребенка ромом, станет хранить бутылку на самом видном месте? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Или носить ее с собой?

Лагерт нахмурился.

— Она может прятать его где угодно, — произнес он, и в его голосе прозвучало упрямство. — В пузырьке из-под лекарства. Во флаконе с розовой водой. В маленькой дорожной фляге. Да хоть пропитывать им тряпицу.

Я смотрела ему прямо в глаза.

— Вы будете искать бутылку, — выпалила я. — А она может быть в этой комнате, в соседней… Ну хорошо, даже если вы ее найдете, то что? Она скажет, что она несла это любимому папочке в подарок на день рождения. И вы ничего не докажете. И пока вы будете нюхать каждый флакон в ее комнате, она просто выльет остатки в унитаз. Или спрячет их так, что вы никогда не найдете. Или, что еще хуже, просто скажет, что это духи. Что это лекарство.

Я смотрела на него с насмешкой умудренной опытом женщины.

— Так что вам нужно самому это видеть, — заметила я. — Не пойман — не тушка!

Несколько долгих секунд он молчал. Я видела, как он взвешивал, считал, оценивал риски.

Потом неожиданно повернулся к двери.

— Ноэлия, — произнес он, и его голос прозвучал спокойно. По-военному. Без повышения.

Но в этом спокойствии было что-то пугающее. Как в спокойствии хищника перед прыжком.

Через несколько мгновений дверь открылась.

На пороге появилась кормилица. Светлые волосы были гладко убраны под белоснежный чепец. Лицо — спокойное. Даже слишком спокойное. Как маска. Как фарфоровая кукла, которую слепили, чтобы она улыбалась, но забыли вложить в нее душу.

Она пахла молоком. Чистым бельем. Детской присыпкой. Ямочки на щечках добавляли ей прелести доброты. Я понимала, почему ее с удовольствием берут в дома. Она производит хорошее впечатление. Она улыбнулась так, как улыбаются женщины, которым матери без колебаний доверяют детей.

— Да, ваша светлость? — произнесла она, и ее голос был тихим. Почтительным и теплым.

Я недоуменно посмотрела сначала на нее, потом на генерала. Что он задумал?

Он ничего не объяснил. Лишь открыл дверь шире и жестом предложил мне выйти.

Я нахмурилась.

— Зачем? — спросила я, чувствуя, как внутри разгорается тревога.

— Прошу, — произнес он, и в его голосе прозвучала сталь.

Всего одно слово. Короткое. Холодное. Не терпящее возражений.

Я неохотно вышла в коридор. Холодный воздух ударил в лицо.

Он вышел следом. Дверь детской мягко закрылась. Замок защелкнулся, отрезая меня от того, что происходило внутри. Из-за двери послышался воркующий голосок: “Мой хороший? Как ты тут?”

Я уже собиралась что-то спросить. Но генерал молча прошел мимо меня. Не остановился. Не посмотрел. И оставил меня одну в пустом коридоре.

Я стояла. Слушала, как его шаги удаляются. Как они становятся тише. Как они исчезают за поворотом.

И впервые за все эти дни я почувствовала себя по-настоящему одинокой. Не потому что он ушел. А потому что я не понимала — что он задумал. И почему он оставил меня здесь. Одну. Без объяснений. Без плана.

Я так и не поняла, что задумал этот невозможный человек.

Вернувшись в свою комнату, я первым делом закрыла за собой тяжелую дубовую дверь и прислонилась к ней спиной. В висках пульсировала тупая боль, а в легких не хватало воздуха. Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь мерным шорохом дождя по высоким стеклам и моим собственным сбивчивым дыханием.

Я медленно подошла к столу, где лежали письма Лотессы. Аккуратно, почти с благоговением, поправила стопку, словно боялась смять последнее, что осталось от моей девочки. Рядом лежала голубая лента. Я машинально коснулась ее пальцами. Шелк был холодным и скользким. Я вспомнила, как этой лентой завязывала ее тонкие детские волосы, как поправляла бантик, как маленькие ручки ощупывали его, а любопытные глазки смотрели на меня: «Мам, а правда я красивая?»

Это мгновенье, воскресившее мою девочку, заставило сердце болезненно сжаться. Слезы подступили, но я сдержалась. Сейчас я должна быть сильной ради внука.

Что же вы задумали, генерал?

Неужели решили сделать вид, будто ничего не произошло? Отмахнуться, как от назойливой мухи?

Нет. Я видела, как изменилось его лицо, как напряглись мышцы на шее, когда я указала на эту деталь. Он запомнил.

Но с другой стороны, понять его я не могла. Он выставил меня из детской. Потом, без единого объяснения, вывел в коридор и оставил там одну. Он не сказал ни слова. Будто я была пешкой, которую молча переставили на другую клетку, не удосужившись объяснить правила игры.

Я раздраженно поджала губы, чувствуя, как внутри закипает привычная, едкая злость. Несносный, невыносимый человек. У-у-у! Так бы и задушила бы его!

Мне кажется, что он думает обо мне точно так же.

И нас с ним спасает только воспитание. Иначе бы давно друг другу глаза повыцарапывали!

Я снова посмотрела на письма. «Уважаемая матушка...» Перед глазами всплыло лицо Лотессы, бледное и отстраненное. Потом лицо малыша. Такого маленького. Такого беспомощного, крошечного, теплого.

Нет. Если Лагерт ничего не предпримет, если он снова решит спрятать голову в песок и прикрыться «хорошими рекомендациями», я буду сама...

В дверь тихо постучали. Один раз. Потом второй. Ровные, выверенные удары.

Я нахмурилась, отрываясь от стола.

— Войдите.

Дверь распахнулась почти сразу, без скрипа. На пороге стоял генерал.

Плаща уже не было. Тяжелый траурный мундир сменился темным шерстяным сюртуком, который делал его фигуру менее официальной, но от этого не менее пугающей. Только волосы все еще были влажными после дождя, темными прядями падая на лоб. Он даже не поздоровался. Его серые глаза в полумраке комнаты казались почти черными.

— Быстро, — произнес он. Голос был низким, вибрирующим где-то в самой глубине груди.

Я удивленно моргнула, не успевая перестроиться.

— Что?

— Быстро и тихо.

Он шагнул в комнату, и я инстинктивно отшатнулась, но он уже был рядом. Крепкая, горячая рука обхватила мое запястье. Пальцы сомкнулись с пугающей легкостью, но без боли. От его кожи исходил тот самый неестественный, обжигающий жар.

— Генерал... — начала я, пытаясь высвободить руку.

— Молчать.

Это слово прозвучало негромко. Без раздражения. Без угрозы. Но в нем было столько абсолютной власти, что я действительно замолчала. Горло перехватило.

Он уже шел вперед, увлекая меня за собой. Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Длинные юбки путались под ногами, шурша по паркету, корсет давил на ребра, не давая вдохнуть полной грудью.

— Да объясните же... — выдохнула я, когда мы поравнялись с лестницей.

Он даже не обернулся. Его профиль в полумраке коридора.

— Ни слова.

Мы быстро свернули в длинный западный коридор. Внизу, из-за поворота, послышался голос мистера Грейвса. Нарочито громкий, почти театральный.

— Ноэлия, голубушка! Прошу вас на минуту. Нам только сегодня доставили кресло из столицы. Вы ведь жаловались, что прежнее слишком жесткое...

Послышался мягкий, женский смех. Тихий, приятный.

— Право, не стоило беспокоиться, мистер Грейвс...

— Стоило, стоило. Попробуйте. Оно удивительно удобное, я лично выбирал обивку. Вы же кормилица нашего юного господина.

Я замедлила шаг, споткнувшись о край ковра. Он... Он специально отвлекал ее. Он выстроил эту ловушку с точностью военного стратега, пока я металась в своей комнате.

Я подняла глаза на генерала. Тот словно почувствовал мой взгляд, но ничего не сказал. Только крепче сжал мое запястье, и я почувствовала, как под его пальцами пульсирует моя кровь.

Мы почти бегом дошли до детской. Он быстро, но бесшумно повернул ручку и открыл дверь. Оглядел комнату одним коротким, хищным взглядом, убеждаясь, что мы одни. Подошел к массивному шкафу из темного ореха, стоявшему в дальнем углу. Резные дверцы бесшумно распахнулись.

Внутри пахло сухим деревом, кедром, лавандой и чистым, нагретым утюгом бельем.

— Внутрь, — бросил он, отступая в сторону и пропуская меня вперед.

Я не стала спорить. Подхватила юбки и шагнула в темноту. Места оказалось меньше, чем я ожидала. Одежда висела плотной стеной, касаясь лица шелком и бархатом. Я едва успела повернуться, когда генерал вошел следом.

Дверцы тихо закрылись.

Стало почти темно. Только узкая, едва заметная полоска света пробивалась между створками, да крошечный кружок замочной скважины казался светом в конце туннеля.

Мы оказались слишком близко. Настолько, что я чувствовала тепло его плеча, слышала ровное, глубокое дыхание. И запах. Дождь. Дорогая кожа. И тот самый дымный, терпкий аромат, который неизменно сопровождал его, смешанный с запахом старого дерева.

Я осторожно вдохнула и тут же мысленно выругала себя. Нашла время принюхиваться. Да и к кому!

Шкаф оказался тесным. Моя юбка прижалась к его сапогам. Локоть невольно уперся ему в грудь. Я замерла, боясь пошевелиться. Он молча, в темноте, отвел мою руку чуть в сторону, освобождая мне место. Ни одного лишнего движения. Ни одного случайного прикосновения. Будто между нами существовала невидимая, стальная граница, которую он не собирался переступать даже в этой вынужденной близости. От этого его контроля внутри меня что-то неприятно заныло.

Он наклонился к узкой щели между дверцами. Я, повинуясь инстинкту, прильнула к замочной скважине. Металл показался неприятно холодным, поэтому у меня невольно задергался глаз.

В комнате было тихо. Слышно только, как потрескивали угли в камине и как где-то в доме тикают часы.

И вдруг... Шаги. Мягкие, шаркающие.

Дверь открылась. Вошла Ноэлия.

Я невольно задержала дыхание, прижимаясь к деревянной стенке шкафа. Кормилица тихо прикрыла за собой дверь. Поставила на столик кружку. Подошла к колыбели. Наклонилась.

Она улыбнулась. Так тепло. Так ласково, что у меня внутри все перевернулось.

— Проснулся, мой хороший? — ее голос был тихим, воркующим.

Она осторожно поправила одеяльце. Погладила малыша по голове. Потом легко, с бесконечной нежностью, коснулась губами его лба.

Сердце болезненно сжалось, отдаваясь тупой болью в ребрах.

Нет... Нет... Неужели...

Она взяла ребенка так уверенно, так бережно, словно родная мать. Проверила пеленки. Что-то тихо напевала себе под нос — мелодичную, колыбельную песенку. Малыш даже не заплакал. Он только тихонько засопел, устраиваясь в ее руках.

Я почувствовала, как внутри медленно расползается холод. Он поднимался от кончиков пальцев, сковывал движения, холодил виски.

Господи... А если я ошиблась?

Если эта женщина действительно ни в чем не виновата? Если она просто любит детей, а я, в своем горе и паранойе, увидела то, чего нет? Если я только что оклеветала человека, который просто хорошо выполняет свою работу?

Кормилица что-то ворковала над колыбелькой, а потом устроилась в кресле с вязанием.

Черт.

Я стиснула зубы так, что заскрипела эмаль.

Я смотрела на эту идиллическую картинку, понимая, что еще немного и придется собирать вещи. В груди что-то заныло. Я не могла ошибиться! Не могла!

А если и правда она ни в чем не виновата? Если это не она? А какая-нибудь сердобольная горничная, решившая «помочь» по «старинке»?

Но рядом, в темноте, неподвижно стоял генерал.

Я не видела его лица. Только чувствовала, что он тоже не сводит глаз с кормилицы. Его дыхание не сбилось. Рука, случайно коснувшаяся моего рукава, была твердой и спокойной. И почему-то это пугало меня почти так же сильно, как собственные сомнения.

Я стояла в темноте шкафа, прижавшись плечом к гладкой, прохладной деревянной стенке, и чувствовала, как медленно, неотвратимо умирает моя уверенность.

Тело ныло.

Ноги уже затекли.

Поясница отозвалась тупым, ноющим прострелом, заставившим меня сжать губы и впиться пальцами в складки собственного платья, чтобы не издать ни звука.

Дерево пахло старым кедром, нафталином и чем-то сладковатым — запахом времени, которое здесь законсервировалось вместе с вещами.

Кормилица спокойно сидела в кресле у камина и вязала.

Петля. Другая. Третья. Спицы тихо щёлкали, ритмично и мерно, словно маленькие металлические зубы, отсчитывающие минуты до моего позора.

Ноэлия время от времени склоняла голову набок, прислушивалась к дыханию ребёнка, потом снова принималась за работу. Такую картину можно было бы повесить в гостиной под названием «Добродетельная кормилица при младенце».

И именно это спокойствие было хуже всего.

Потому что она не нервничала. Не металась. Не оглядывалась. Не выдавала себя ни жестом, ни взглядом.

А я стояла в шкафу рядом с генералом Моравиа и мысленно собирала вещи. Ещё немного — и мне придётся открыть эти проклятые дверцы. Выйти. Посмотреть в глаза женщине, которую я обвинила в чудовищном преступлении. А потом признать перед Лагертом, что я ошиблась.

От одной этой мысли желудок свело спазмом. Не из-за гордости.

Хотя, признаюсь, гордость тоже визжала где-то внутри, как зажатая в дверях кошка. Сильнее было другое: если ошиблась я, значит, запах рома был не от Ноэлии. Значит, опасность всё ещё где-то рядом. В доме. В руках кого-то другого.

Мой внук все еще беззащитен, а генерал все еще упрям.

Рядом со мной генерал едва заметно пошевелился. Я почувствовала движение не глазами — кожей. Его плечо стало чуть напряжённее. Дыхание осталось ровным, но в этой ровности было что-то неприятное. Сдержанное. Недовольное.

Он тоже устал. И, наверное, уже считал минуты до моего поражения.

Часы внизу начали бить полночь. Первый удар прокатился по дому глухо и тяжело, вибрируя в полу шкафа.

Я дождалась второго. Потом третьего. И только тогда, пользуясь этим громом, осторожно перенесла вес тела с одной ноги на другую. Доска под каблуком предательски скрипнула. Сердце ухнуло вниз, ударившись о рёбра. Но бой часов заглушил звук.

Четвёртый удар. Пятый. Я выдохнула совсем бесшумно, чувствуя, как воздух выходит из лёгких тонкой струйкой через рот.

— Вы убедились? — раздался возле самого уха тихий шёпот генерала.

От неожиданности мурашки прошли по шее. Он был слишком близко. Настолько близко, что его дыхание коснулось пряди у виска, горячее и влажное.

— Сами видите, — продолжил он почти беззвучно, и в этом шёпоте слышалась сталь. — Ничего.

Я впилась взглядом в крошечный светлый кружок замочной скважины. Сквозь неё комната казалась искажённой, но детали были чёткими. Кресло. Камин. Колыбель. Спокойная фигура женщины.

— Подождите, — прошептала я, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, сухо.

— Сколько?

— Еще минут десять…

Я брякнула цифру наугад, даже не задумываясь о том, что должно произойти за эти десять минут.

Лагерт промолчал. Но в этом молчании было всё. И раздражение. И недоверие. И то самое упрямое превосходство человека, который уже решил, что дал мне достаточно времени для безумия.

Часы отбили последний удар. Дом снова погрузился в умиротворенную тишину.

— Я не хочу больше ждать.

Шёпот обжёг моё ухо горячим дыханием.

— Я немедленно открываю дверь. Я достаточно долго поддерживал вас в вашем безумии.

И именно тогда Ноэлия в кресле шевельнулась.

— Стойте, — дёрнулась я, положив руку ему на грудь и удерживая от шага в комнату.

Я замерла, перестав дышать. Кормилица тихо вздохнула, отложила вязание на колени и сладко потянулась. Сначала одну руку, потом вторую. Прикрыла рот ладонью, подавляя зевок. Посмотрела на колыбель. Малыш спал. Не плакал. Не шевелился. Даже не всхлипнул. Слишком глубоко. Слишком неподвижно.

Ноэлия поднялась. Мягко, почти бесшумно прошла к колыбели. Наклонилась над ребёнком, поправила край одеяла и улыбнулась. Снова эта улыбка. Тёплая. Нежная. Правильная. От неё у меня внутри всё сжалось, будто кто-то пропустил через грудь раскалённую иглу.

Пожалуйста, пусть я ошиблась. Пожалуйста, пусть я не ошиблась. Обе мысли одновременно ударили в голову, и я на секунду перестала понимать, чего боюсь сильнее: оказаться неправой или оказаться правой.

Ноэлия погладила ребёнка по щеке.

— Тише, мой хороший, — прошептала она ласково, и этот голос, воркующий и нежный, резал слух. — Тише, маленький господин. Главное, не надо плакать… Знаешь, господа не любят, когда детки плачут. Особенно ночью…

Она оглянулась. Медленно. Сначала на дверь. Потом на окна. Потом на камин. Моё сердце остановилось. Рядом со мной генерал перестал дышать. Воздух в шкафу стал плотным, наэлектризованным его сдержанным гневом.

Ноэлия сделала шаг назад к креслу. Присела. И не на кресло. На корточки рядом с оббивкой. Её рука скользнула под сиденье, исчезая в тени.

Я почувствовала, как Лагерт напрягся всем телом. Так резко, что пространство вокруг нас словно сжалось.

Пальцы кормилицы что-то нащупали. Через мгновение она вытащила маленькую плоскую флягу. Тёмную. Почти незаметную в полумраке.

Я закрыла глаза всего на один вдох. Господи. Я была права. Лучше бы я ошиблась. Гордость могла бы пережить поражение. Но совесть не пережила бы облегчения ценой безопасности внука.

Ноэлия отвинтила крышечку и сделала несколько быстрых глотков.

Не жадно. Не с наслаждением. Привычно. Как человек, который делает это много раз в день и давно перестал считать поступок чем-то особенным.

Потом поставила флягу на край столика, полезла в карман передника и достала тонкую веточку мяты. Сунула в рот. Стала тщательно жевать. Медленно. Сосредоточенно. Словно заметала следы.

Зелёная веточка между её зубами стала символом всей этой грязной, бытовой подлости.

У меня скрутило живот. Я уже не видела детскую. Не видела камин. Не видела её белоснежный чепец. Только эту мяту. Маленькую хитрость, от которой хотелось кричать и ломать мебель.

Ноэлия снова взяла флягу. Подошла к колыбели.

— Ну же, мой хороший, — ласково прошептала она, и этот контраст между словами и действием был невыносим. — Совсем чуть-чуть. Чтобы поспал. Чтобы никого не тревожил. Ты же у меня умница.

Она не капала грубо. Не лила. Нет. Она делала всё так осторожно, с такой материнской заботой, что от этого становилось ещё страшнее. Смочила кончик пальца. Коснулась губ ребёнка. Малыш слабо пошевелился во сне, и это движение, это бессознательное принятие отравы, разбило последние остатки моих сомнений.

— Вот так, — проворковала она. — Вот так. Ещё капельку.

В следующий миг шкаф рядом со мной словно разорвался. Дверца распахнулась с таким ударом, что петли жалобно заскрипели, а я едва не вскрикнула, хватаясь за косяк.

Лагерт вышел не как человек. Как буря. Как огонь, которому наконец дали воздух. Тяжёлая ткань мундира прошелестела, когда он шагнул в комнату, и этот звук был громче любого крика.

Ноэлия обернулась. На её лице ещё держалась улыбка, застывшая, нелепая маска доброты. Она не сразу поняла. Не успела.

Фляга выскользнула из её пальцев, ударилась о край колыбели и упала внутрь, расплескав тёмную жидкость по белому кружеву. Запах рома ударил в комнату сразу. Тяжёлый. Сладкий. Удушливый. Жжёный сахар. Патока. Грязная человеческая подлость, которая теперь висела в воздухе, как туман.

— Что ты творишь? — произнёс генерал.

Не крикнул. И от этого стало страшнее. Я впервые услышала его таким. Голос был низким, двойным, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки, будто под человеческими словами шевельнулось что-то огромное и древнее. Это был звук, который нельзя было игнорировать. Звук, от которого дрожали кости.

Ноэлия отступила на шаг. Потом ещё. Лицо её исказилось, маска сползла, обнажая липкий, животный страх. — Господин... Я...

— Что. Ты. Творишь?

Теперь он рявкнул. Так, что стёкла в окнах дрогнули, а пыль посыпалась с балдахина. Ноэлия всхлипнула и вжалась спиной в столик. Фарфоровая кружка жалобно звякнула, когда её локоть задел край.

Лагерт шагнул к колыбели.

Я, всё ещё стоя в шкафу, впервые увидела его по-настоящему в гневе. И мне стало страшно. Не за себя. За неё. Потому что человек так смотреть не мог.

Серые глаза потемнели, став почти чёрными, а в глубине зрачка мелькнуло узкое, вертикальное золото.

По шее, из-под воротника, вверх поползла чёрная чешуя. Сначала едва заметная, поблёскивающая в свете камина. Острая, холодная, будто чёрный металл проступал прямо сквозь кожу, разрывая человеческую оболочку. Воздух в комнате стал горячим. Тяжёлым. Пахнуло озоном, дымом и раскалённым железом.

Ноэлия увидела это и закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Глаза её расширились, наполнившись ужасом перед тем, что не поддавалось пониманию.

Лагерт наклонился к колыбели. Поднял флягу двумя пальцами, держа её так, будто это был заражённый предмет. Принюхался. На его лице что-то изменилось. Не выражение. Нет. Что-то глубже. Будто внутри него рухнула последняя подпорка, на которой держалось отрицание. Он медленно повернулся к кормилице. Чешуя на шее пульсировала, живая и пугающая.

— Это что?

Ноэлия затрясла головой, волосы выбились из-под чепца, лицо стало мокрым от слёз и пота.

— Я не знаю, ваша светлость... Я не... — пролепетала она.

А меня передернуло от этой мелкой искусной лжи.

— Что это?

— Я... Это не моё... — отшатнулась Ноэлия.

Генерал шагнул к ней. Не быстро. Не резко. Но от этого кормилица чуть не упала. Каждое его движение было наполнено такой концентрацией силы, что казалось, воздух вокруг него густеет.

— Ты поила моего сына этим, — сказал он тихо.

И этот тихий голос был страшнее крика.

— Нет… — замотала головой кормилица, отрицая очевидный факт.

— Чтобы он тебе не мешал.

— Нет, господин, я бы никогда… — затряслась Ноэлия, прижимая руки к лицу.

— Ты поила моего сына. Я видел!

Он поднял флягу и ткнул ей почти в лицо. Ром закапал на паркет, оставляя тёмные пятна.

— Ромом.

Ноэлия закрыла голову руками, словно ждала удара. Плечи её тряслись.

— Я только... совсем немного... Все так делают... Он же кричал, ваша светлость, а вы... вы сами велели, чтобы в доме было тихо после похорон... Я только хотела...

Слова оборвались. Наверное, потому что она сама услышала, что сказала. Оправдание, которое превратилось в признание. На секунду в комнате стало так тихо, что я услышала собственный пульс, отдающийся в висках тяжёлыми ударами.

Потом генерал произнёс страшным голосом:

— Вон.

Ноэлия всхлипнула.

— Г-г-господин… — ее голос дрогнул. Она смотрела на него с мольбой.

— Вон отсюда, — сквозь зубы процедил генерал.

Она попыталась обойти его, но ноги подогнулись. Она споткнулась о край ковра, едва удержалась, схватилась за спинку кресла, оставив на бархате мокрый след от пальцев.

— Пока я тебя не убил.

Вот теперь она побежала.

Бросилась к двери, срывая с головы чепец, зацепившись юбкой за ножку столика, чуть не упав на пороге. Дверь распахнулась. Потом захлопнулась. В коридоре послышались быстрые, сбивчивые шаги, удаляющиеся в темноту, полные животного ужаса.

Я осталась в шкафу еще на пару секунд.

Потому что ноги не слушались.

Потому что сердце всё ещё колотилось где-то в горле, мешая дышать. Потому что в комнате стоял запах рома, от которого меня мутило.

Потом я наконец я смогла взять себя в руки. Юбка зацепилась за какую-то проклятую резную завитушку, я дёрнулась, потеряла равновесие и едва не вывалилась из шкафа носом вперёд. Пришлось ухватиться за дверцу, чтобы не рухнуть на пол с грацией мешка картошки. Очень величественно. Очень по-маркизски.

Лагерт даже не посмотрел.

Он стоял возле колыбели, спиной ко мне, и весь мир для него сузился до этого маленького существа.

Фляга валялась на полу у его сапога, оставляя на паркете тёмное пятно.

Генерал держал на руках спящего сына. Так осторожно, будто боялся, что одно неверное движение причинит ребёнку боль.

Малыш сонно сопел, не понимая, что только что произошло, что его жизнь только что спасли от медленной, тихой отравы.

Генерал прижимал его к груди и смотрел на маленькое лицо. Чешуя на его шее ещё не исчезла, поблёскивая в полумраке.

Глаза всё ещё были не совсем человеческими, с той самой вертикальной щелью зрачка. Но руки... Руки были бережными. Почти нежными. В них не было той звериной силы, которая только что сотрясала комнату.

Была только бесконечная, хрупкая осторожность.

Я выпрямилась, поправила платье, стряхивая с него пыль и нафталин, и, чувствуя, как во мне поднимается дрожь — от ужаса, от злости, от запоздалого облегчения, — подошла ближе.

Я невольно сглотнула. Сухой комок застрял в горле.

Трудно не замечать, что перед тобой стоит мужчина, который минуту назад едва не превратился во что-то огромное и опасное. Трудно не замечать, что его пальцы с удлинившимися, тёмными ногтями могли бы разорвать кормилицу пополам. И ещё труднее не замечать, что этими же руками он сейчас поправлял одеяльце у подбородка ребёнка.

Бережно. Тихо. С почти мучительной осторожностью.

Паркет был тёплым под ногами. Воздух всё ещё пах ромом. Очень хотелось сказать что-нибудь достойное. Великодушное. Мудрое. Что-то, что положило бы конец нашей войне.

Но, увы, я была собой.

Маркизой, которая ночевала в карете, которая брала дом в осаду, которая стояла в шкафу и нюхала ром через замочную скважину.

Поэтому я посмотрела на него, на ребёнка, на флягу у черных сапог и произнесла, глядя прямо в ту самую чешуйчатую шею:

— А теперь я готова вас выслушать, генерал.

Он не ответил. Даже не повернул головы в мою сторону.

Лагерт уложил малыша в колыбель. Очень медленно. Склонился над ним, прислушался к дыханию. Провел пальцем по маленькой щеке, проверяя, не слишком ли холодная кожа, потом поправил кружевной край пеленки, убрал его от лица.

Я ждала. Сначала — с торжеством. Потом — с недоумением. Потом — с нарастающим бешенством.

Он не просто молчал. Он делал вид, что меня не существует. Будто я была складкой на шторе. Пылинкой. Тенью от шкафа.

Будто я была не женщиной, которая только что доказала ему правду. Не бабушкой ребенка, которого опаивали ромом прямо у него под носом. Не человеком, которого он унижал секундомером, подозрениями и приказами.

— Грейвс, — произнес генерал, повернувшись к двери.

Всего одно слово. Дверь распахнулась почти мгновенно. Дворецкий, видимо, всё это время стоял в коридоре, бледный, вытянутый, с лицом человека, который уже понял: эта ночь войдет в историю дома Моравиа, и не в лучшую ее часть.

— Сэр? — поднял брови дворецкий.

— Врача.

Грейвс склонил голову.

— Доктор Эмих сейчас прибудет. Я уже сообщил ему.

Я резко повернула голову к дворецкому. Уже сообщил? Значит, пока мы стояли в шкафу, пока я сомневалась в собственном рассудке, пока эта проклятая Ноэлия ворковала над колыбелью и капала ром моему внуку, здесь уже шевелилась вся машина генеральского дома? Значит, он все-таки допускал, что я права. Допускал — и все равно молчал.

— Хорошо, — сказал генерал.

Ни удивления. Ни благодарности. Ни «маркиза, ах, вы были правы!». Ни «простите, что считал вас сумасшедшей! Но вы спасли жизнь ребенку!». Ни единого человеческого слова.

Пальцы сами сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была приятной. Она не давала мне сказать лишнего. Пока.

— Рекомендации написать такие, чтобы ее больше не взяли на работу в приличный дом, — продолжил он ровным, сухим тоном.

— Да, сэр, — кивнул Грейвз.

— Ребёнка до осмотра не кормить. Воду, пеленки, чистое белье. Немедленно. Найти новую кормилицу!

Он говорил без единой лишней интонации. И от этого становилось страшнее. Не потому, что он кричал. Если бы он кричал, я бы поняла. Если бы он рвал и метал, дышал огнем, угрожал — я бы даже испытала что-то похожее на удовлетворение. Потому что это было бы честно. Но генерал не метался. Он отдавал приказы. А его чешуя все еще не исчезла.

— Где прежняя кормилица? — спросил генерал.

Грейвс едва заметно побледнел еще сильнее.

— Она внизу, сэр.

Генерал наконец повернул голову. Медленно. И я увидела его профиль. Глаза все еще были не совсем человеческими. Серый цвет остался, но в глубине зрачка стояла узкая темная щель, как прорезь в клинке. На скуле ходила мышца. Один раз. Второй.

— Внизу? — тихо спросил он.

— Да, сэр. Она… собиралась покинуть дом.

Я не выдержала.

— Как удобно, — сказала я, и мой голос дрогнул от яда. — Опаивать младенца ромом, а потом просто собрать чемодан и уехать.

Генерал не посмотрел на меня. Вот вообще. Даже ресницей не дрогнул в мою сторону. Я могла бы метнуть в него флягой и, кажется, получила бы больше внимания.

Он шагнул к двери.

— Сэр, ребёнок… — осторожно начал Грейвс.

Генерал остановился. На одно мгновение мне показалось, что он передумает. Вернётся к колыбели. Снова возьмёт сына на руки. Останется рядом, потому что после такого любой нормальный отец не отойдёт от ребёнка ни на шаг.

Но он лишь бросил взгляд на маленькое лицо в колыбели. И этот взгляд был таким, что у меня перехватило дыхание. Не нежным. Не мягким. Нет. Генерал Моравиа, кажется, вообще не умел быть мягким. Но в этом взгляде было что-то тяжёлое. Невыносимое.

— Останьтесь с ним, — приказал он дворецкому. — Никого не подпускать.

Значит, дворецкому можно остаться с ребенком, а мне все еще нельзя! Превосходно!

Грейвс замер.

— Никого, сэр?

Генерал молчал. Дворецкий сглотнул.

Я медленно прищурилась.

— Даже меня? — спросила я.

Генерал прошёл мимо. Мимо. Не ответив. Словно я вообще перестала существовать для него. Я развернулась и пошла следом.

— Генерал, — позвала я.

Он не остановился. Не обернулся.

— Лагерт Моравиа!

По коридору его шаги звучали глухо и тяжело.

Ковры скрадывали звук, но не могли скрыть само его присутствие.

Слуги, попадавшиеся нам на пути, отскакивали к стенам, как испуганные мыши. Одна горничная выронила стопку полотенец. Никто даже не нагнулся их поднять. Я шла за ним, придерживая юбки, и чувствовала, как во мне снова поднимается злость.

Он не имеет права. После всего — не имеет права. Не замечать меня. Не отвечать. Не сказать ни слова. Даже самого короткого, самого сухого. «Вы были правы».

Три слова, мать его! Всего три. Но нет. Генерал Моравиа скорее проглотит собственный мундир вместе с эполетами, чем признает это вслух.

Мы дошли до главной лестницы.

Внизу, в холле, горели лампы. Их жёлтый свет растекался по мраморному полу, отражался в начищенных перилах, золотил траурные ленты на стенах. Дом казался слишком красивым для того, что в нём только что произошло.

Слишком чистым. Слишком воспитанным. Слишком благородным.

И именно там, у подножия лестницы, стояла Ноэлия. Без чепца. С чемоданом. Она сжимала ручку обеими руками, будто это был не чемодан, а спасательный круг. Лицо у неё было мокрым. То ли от слёз, то ли от пота. Несколько прядей выбились из причёски и липли к вискам.

В её глазах не было раскаяния. Только ужас. Но не перед тем, что она сделала. Перед тем, что её поймали.

— Прошу вас, умоляю, — шептала она второму лакею, явно приняв его в полумраке за дворецкого или просто уже не разбирая лиц от паники. — Я служила в лучших домах. В лучших! У меня рекомендации от леди Вальмер, от графини Соррен, от самой баронессы Клейн. Я детей вырастила… десятки детей! Один случай… один маленький случай не должен перечеркнуть всю жизнь!

Я остановилась на лестнице. Один маленький случай. У меня потемнело в глазах.

— Ребёнок плакал, — быстро заговорила она, не замечая нас. — Он плохо спал. Я только хотела помочь. Все так делают. Все! Немного рома в молоко, каплю на язык — и младенец спит. Это старый способ. Меня так учили. Меня сама миссис Роланд учила, а она сорок лет при детях была!

Генерал стоял на несколько ступеней ниже меня. Сейчас мы казались одного роста.

Неподвижный. Совершенно неподвижный. Но воздух вокруг него изменился. Он стал плотным. Горячим. Сухим. Я почувствовала запах грозы. Не той, что бывает летом над полем, а другой — дикой, будто молния ударила где-то в скалу и расколола её изнутри.

— Пожалуйста… Я уйду тихо. Только не губите меня. Не говорите никому. Без рекомендаций меня никто не возьмёт. У меня сестра больная. Племянники. Мне нужно место. Я всё исправлю. Я больше никогда…

Она наконец подняла глаза. И увидела его. Слова оборвались. Чемодан глухо стукнул о мрамор. В холле стало так тихо, что я услышала, как где-то в глубине дома потрескивают дрова в камине.

Генерал спустился с последней ступени. Кормилица попятилась.

— С-сэр…

Он подошёл к ней. Не быстро. Не резко. Так, как идут к приговорённому.

Я видела, как побелели губы у лакея. Как любопытная горничная в дальнем дверном проёме прижала ладонь ко рту. Как кто-то попытался отступить назад и задел поднос — тот тихо звякнул, но никто не посмел обернуться.

— Я могу всё объяснить, — прошептала Ноэлия.

Генерал взял её за плечо. Не ударил. Не встряхнул. Не сжал так, чтобы она закричала. Просто положил ладонь ей на плечо. И повёл к двери.

— Сэр, прошу вас! — вскрикнула она, сразу поняв. — Нет! Нет, не надо! Там дождь! Мои вещи! Я… я не могу так уйти! Я кормилица благородных домов! Я имею право…

Он открыл входную дверь. Настежь. В холл ворвался холодный воздух. Запах мокрого камня, грязи, дождя и ночи ударил в лицо. Пламя в лампах дрогнуло. Траурные ленты на стенах зашелестели, словно дом сам вздохнул.

За порогом лил дождь. Тот самый мелкий, злой, промозглый дождь, под которым я ночевала в карете. Тот самый дождь, который пробирался под воротник, ломил кости и смывал с лица остатки гордости.

Генерал взял чемодан. И швырнул его наружу. Чемодан пролетел через ступени, ударился о камень, раскрылся, и из него в грязь высыпались платья, белые сорочки, чепцы, какие-то баночки, ленты, чулки. Всё это мгновенно намокло, стало серым, жалким и чужим.

— Сэр! — взвизгнула Ноэлия.

Он вывел её за порог. Одним движением. Не грубым. Окончательным. Она споткнулась на верхней ступени, взмахнула руками, но устояла. Под дождём её волосы сразу облепили лицо. Платье потемнело пятнами. Она обернулась к нему, мокрая, дрожащая, уже не похожая на безупречную кормилицу с лучшими рекомендациями.

— Прошу вас! — закричала она. — Умоляю! Не говорите никому! Я больше никогда не найду места! Господин генерал! Я же не хотела вреда! Я только хотела, чтобы он спал! Все так делают! Все! Спросите любого врача! Любую няню! Я не чудовище!

Генерал стоял в дверях. Чёрный. Широкоплечий. Неподвижный. За его спиной горел тёплый свет холла. Перед ним — дождь и грязь. И он был границей между ними. Между домом и изгнанием. Между властью и падением.

— Господин генерал! — Ноэлия бросилась к ступеням, но остановилась, не решившись приблизиться. — Пожалуйста! Рекомендации… хотя бы рекомендации! Скажите, что я ушла сама! Скажите, что семья больше не нуждается в моих услугах! Я ведь служила честно! Я…

— Уходите.

Он произнёс это тихо. Но она замолчала мгновенно. Даже дождь будто стал тише.

— Если через минуту вы будете у ворот, — сказал он, — я позволю вам уйти своими ногами.

Ноэлия открыла рот. Закрыла. Посмотрела на него. Потом на слуг за его спиной. Потом на меня. В её глазах мелькнула ненависть. Вот теперь — наконец — настоящая.

— Это она, — прошипела кормилица. — Это всё она! Сумасшедшая старуха! Она настроила вас против меня! Она…

Старуха? Мне только тридцать восемь, между прочим! Ну да, для двадцати пяти — двадцати семилетней я всегда старуха.

Генерал сделал один шаг вперёд.

— Не сметь! — резко произнёс он, а его слова прозвучали как звонкая пощёчина.

Мои брови поднялись. Это что сейчас было? Он что? Заступился за меня?

Лет пятнадцать назад я бы решила, что он заступился за меня. Сейчас я слишком взрослая, чтобы путать защиту фамилии с защитой женщины.

Ноэлия вскрикнула, подхватила юбки и бросилась вниз по ступеням.

В грязь. К распахнутому чемодану.

Она судорожно начала собирать мокрые вещи, запихивая их обратно как попало. Чепцы, чулки, сорочки — всё летело в чемодан, мокрое и грязное.

Дождь стекал по её лицу. Платье прилипло к ногам. Она что-то бормотала, всхлипывала, ругалась, снова умоляла, но уже тише. Потом схватила чемодан, едва не выронив его, и, пошатываясь, побежала по дорожке к воротам.

Генерал смотрел ей вслед. Не двигаясь.

Я стояла за его спиной и вдруг поняла, что у меня холодеют пальцы.

Я хотела этого. Да. Хотела, чтобы её выгнали. Хотела, чтобы она поняла. Хотела, чтобы этот дом наконец перестал делать вид, будто я истеричка. Но видеть, как генерал Моравиа молча выносит приговор, оказалось совсем не тем удовольствием, на которое я рассчитывала.

Это не было торжеством. Это было напоминанием. Так же легко он мог выбросить и меня. С чемоданом. Без чемодана. С моими правами, моим горем, моей фамилией, моей правдой.

Дверь захлопнулась. Тяжело. Глухо. Так, что по холлу прокатилось эхо.

Генерал повернулся. Слуги одновременно опустили глаза. Он прошёл мимо них, словно Ноэлии уже никогда не существовало. Словно её имя вычеркнули из дома вместе с грязью на пороге.

— Грейвс, — сказал он.

Дворецкий появился откуда-то сбоку. Я даже не поняла, когда он успел спуститься из детской. Бледный, собранный, с лицом человека, который сегодня постарел ещё на десять лет.

— Сэр.

— Найти новую кормилицу. Немедленно. Не из тех, кого рекомендовала Ноэлия. Проверить каждое письмо. Каждое имя. Каждую семью. До прибытия врача ребёнка не кормить. После осмотра — только по распоряжению доктора Эмиха. Все оставшиеся вещи прежней кормилицы сжечь.

— Да, сэр. Сию минуту, сэр.

Я ждала. Снова ждала.

Ну вот теперь-то точно он решит поговорить? Или все-таки нет?

Сейчас он повернётся. Сейчас посмотрит на меня. Сейчас скажет хоть что-нибудь. Пусть не «простите».

Хорошо. Я уже поняла, что это слово, видимо, отсутствует в генеральском словаре.

Но хотя бы: «Маркиза Аннарита Парс». Хотя бы: «Вы были правы». Хотя бы: «Спасибо».

Генерал поправил манжет.

На его пальцах ещё проступали следы той самой чешуи — тёмные, тонкие, почти исчезающие. Он посмотрел на лестницу, будто мысленно уже был наверху, в детской, возле сына. И пошёл.

Мимо меня. Снова.

Я медленно вдохнула. Раз. Потом ещё раз. Нет. Ну уж нет. Я пережила похороны дочери. Меня вытолкнули из этого дома. Я ночевала в карете. Я брала особняк в осаду.

Я стояла в шкафу рядом с драконом, пока мои ноги превращались в камень. Я доказала, что его драгоценная кормилица травила моего внука ромом.

Я видела, как он выбросил эту женщину за дверь, словно грязную тряпку. И теперь он снова собирался пройти мимо?

— Генерал, — резко и требовательно сказала я.

Он не остановился.

Я улыбнулась. Медленно. Очень нехорошо.

— Лагерт Моравиа.

Вот теперь он остановился. Не повернулся. Но остановился. Я подняла подбородок.

— Вы снова делаете вид, что меня здесь нет? Знаете, мне уже не двадцать лет, чтобы со мной прокатил такой номер. Чтобы я убежала в свою комнату плакать.

Молчание. На лестнице кто-то из слуг перестал дышать. Я это почти почувствовала.

— Если вы подобные фокусы проворачивали с моей дочерью, то еще неизвестно, кто здесь настоящее чудовище! — добавила я, ничуть не теряя самообладания.

Надо же! Игнорировать меня решил! Ага, прикинься мертвым — медведь уйдет.

Генерал стоял ко мне спиной.

Чёрный мундир. Широкие плечи. Прямая, безупречная осанка. Человек, привыкший, что мир либо подчиняется, либо ломается. Но я не мир. Я маркиза. И я очень, очень злая бабушка.

— Удивительная привычка уходить от ответа, — продолжила я. Голос у меня был спокойным. Слишком спокойным. — Особенно для человека, который только что убедился, что я была права.

Он медленно повернул голову. Не весь. Только голову. Серые глаза встретились с моими. Человеческие. Почти.

— Сейчас не время, — произнёс он.

Вот и всё. Три слова. Не те, которые я хотела услышать. Я почувствовала, как в груди поднимается смех. Горький, злой, почти безумный.

— Разумеется, — сказала я. — В вашем доме, кажется, никогда не бывает времени на очевидные вещи!

Его взгляд стал холоднее.

— Маркиза.

— Нет, генерал, — перебила я. — Не надо произносить мой титул таким тоном, будто это приказ замолчать. Я слишком долго сегодня молчала.

Он развернулся ко мне полностью. И в холле стало ещё тише.

— Я не намерен обсуждать произошедшее в присутствии прислуги, — сказал он.

— Как удобно прикрываться прислугой. Многие аристократы так делают, — заметила я. — Унижать меня секундомером в детской вы могли без труда. И весь дом об этом знал. Игнорировать при всех вы тоже горазды. И наличие слуг вас не смущало. А признать, что я спасла вашего сына, внезапно мешает присутствие слуг? Как удобно!

Кто-то за моей спиной тихо втянул воздух. Генерал посмотрел на меня так, что другой человек, возможно, тут же вспомнил бы о своём здоровье, положении и смертности. Я вспомнила только одно. Мой внук спал наверху. Живой. И я была права.

— Доктор скоро будет, — сказал он, выдыхая.

— Прекрасно, — кивнула я. — Но это просто попытка перевести тему.

— Ребёнка нужно осмотреть, — продолжал генерал.

— Безусловно. С этим я даже спорить не буду! — Я подняла руки, словно сдаюсь.

— Всё остальное — потом.

Он снова собрался повернуться. У меня дёрнулась щека, а вместе с ней и глаз.

— «Потом», — повторила я тихо. — Как удобно. Вы вчера выгнали меня из дома. Потом. Вы сегодня отсчитывали мне минуты у колыбели. Потом. Вы не поверили мне, когда я сказала про ром. Потом. Вы позволили этой женщине ещё раз подойти к ребёнку, потому что решили проверить мои слова. Потом. И теперь, когда выяснилось, что мой внук мог погибнуть от вашей упрямой уверенности в собственной правоте, вы снова говорите мне: «Потом»?

Он замер.

Я тоже.

Потому что последняя фраза вышла слишком острой.

Но я не пожалела. Ни на миг.

Генерал медленно опустил взгляд на мои руки. Я только тогда поняла, что пальцы дрожат. Сильно. Я сжала их в кулаки, но было поздно. Он заметил. Конечно, заметил. Он вообще, кажется, замечал всё, кроме меня, когда ему это было удобно.

— Вы устали, — хрипло сказал он.

Я рассмеялась. Один раз. Коротко. Некрасиво.

— Не смейте!

Его брови едва заметно сдвинулись.

— Что?

— Не смейте сейчас делать вид, будто проблема во мне, — произнесла я, делая шаг вперёд. — В моей усталости. В моём горе. В моей истерике. В моей подозрительности. В моей «опасности» для вашего сына. Потому что сегодня ночью опасность была не во мне. Она была в вашем доме, генерал. Под вашими правилами. С вашими рекомендациями. С вашим расписанием. С вашим секундомером. С вашим самодовольным «две минуты пятьдесят семь секунд».

Я сделала короткую паузу.

— И если бы меня здесь не оказалось, то неизвестно, чем бы закончилась эта история! Вам просто сложно признать то, что кто-то может быть правым, кроме вас!

На этот раз он не ответил сразу. И это молчание было уже другим. Не игнорированием. Нет. Я увидела, как его челюсть напряглась.

Как пальцы на правой руке медленно сжались. Как в глубине серых глаз мелькнуло что-то тяжёлое, тёмное, почти болезненное. Попала. Наконец-то. Не в гордость. Глубже.

— Доктор, — сказал он глухо, — сейчас будет здесь.

— Я слышала.

— После осмотра ребёнка… — Он замолчал. Впервые за всё время — не потому, что хотел заставить меня ждать.

А потому что ему было трудно договорить.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что злость во мне не исчезает. Нет. Она только меняет форму. Становится острее. Точнее. Он не хотел извиняться. Но, кажется, уже понимал, за что должен.

— После осмотра ребёнка, — повторил он, — мы с вами поговорим.

Я прищурилась.

— Это обещание? — скрестила я руки на груди.

— Это необходимость.

— Для вас? — спросила я насмешливо. — Просто я не хочу, чтобы, как только доктор уйдет из дома, смотреть на вашу спину и чувствовать себя предметом мебели!

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Для всех нас.

Я хотела ответить. Правда хотела. Что-нибудь ядовитое. Достойное. Убийственное.

Такое, чтобы у него наконец треснула эта каменная маска, а у слуг хватило сплетен на три поколения вперёд.

Но сверху донёсся тонкий звук. Не плач. Слабое, сонное хныканье.

Мы оба подняли головы. Одновременно. И в этот миг вся моя злость, вся моя гордость, вся моя победа провалились куда-то вниз. Остался только ребёнок. Мой внук. Его сын. Живой.

Генерал первым пошёл к лестнице. На этот раз я пошла рядом. Не за ним. Рядом. И, кажется, он это заметил. Потому что не приказал мне отстать.

Наверху снова донеслось тихое, жалобное хныканье.

Мы с генералом одновременно подняли головы. Звук был тонким, прерывистым, и от него у меня внутри всё болезненно сжалось. Лагерт уже сделал шаг к лестнице, его сапог глухо ударил по ковру, когда тяжелый бронзовый молот сотряс входную дверь.

Раз.

Второй.

Третий.

Удары отдавались в полу, вибрируя в подошвах моих ботинок, разрывая напряженную тишину холла.

— Доктор Эмих, сэр! — раздался запыхавшийся голос лакея.

Генерал остановился всего на мгновение. Его плечи напряглись, но он кивнул.

— Впустить.

Дверь распахнулась, и в холл вихрем ворвался доктор. Он даже не успел как следует снять плащ. С полей его шляпы стекала вода, оставляя темные пятна на паркетном полу. Сапоги были забрызганы уличной грязью, а седые виски намокли и слиплись от дождя. От него пахло холодом, мокрой шерстью и озоном.

— Где ребёнок? — спросил он без приветствий, на ходу стягивая перчатки.

— Наверху.

Доктор уже собирался рвануть к лестнице, когда его взгляд скользнул по мне и зацепился. Он словно только сейчас заметил мое присутствие в этом доме. На мгновение суровые складки вокруг его рта разгладились.

— Маркиза...

Он подошел ко мне, нарушая все протоколы и дистанции. Взял мою руку обеими ладонями. Его пальцы были ледяными от уличного холода, но под кожей пульсировала живая, человеческая теплота. Он держал меня так бережно, будто боялся, что я рассыплюсь на части от одного его прикосновения.

Я даже не успела ничего сказать. Доктор низко склонился и коснулся губами моих костяшек.

— Искренне рад видеть вас, — произнес он, и его голос, обычно сухой и профессиональный, дрогнул.

После последних суток, после кареты, дождя и шкафа эти слова прозвучали неожиданно тепло, обжигая кожу. Я невольно улыбнулась, и уголки моих губ болезненно растянулись.

— Благодарю, доктор.

— Когда мне сказали, что вас всё-таки пустили в дом, я, признаться, не поверил. Грейвс клялся, что его светлость стоит на своем.

— Я тоже не сразу поверила, — тихо ответила я.

В его глазах мелькнула теплая, понимающая улыбка.

— Рад, что ошибся.

Он отпустил мою руку не сразу. Только потом поднял взгляд на мое лицо, и его улыбка медленно сошла на нет. Внимательный, цепкий взгляд врача, который видит сквозь косметику и гордость.

— Вы очень бледны. Под глазами тени, губы пересохли.

— Это сейчас не самая большая проблема. Вам нужно как можно быстрее осмотреть моего внука!

— Для меня — проблема, — сказал он совершенно спокойно. Без намёка на флирт, без игры. Просто как человек, которому действительно небезразлично моё состояние.

За моей спиной послышался сухой, вибрирующий голос генерала.

— Доктор!

Эмих словно вспомнил, зачем приехал в этот дом посреди ночи. Он мгновенно выпрямился, и маска безупречного профессионала вернулась на место.

— Разумеется. Прошу прощения.

Мы поднялись наверх. В детской уже горели дополнительные лампы, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Грейвс стоял возле колыбели так прямо и неподвижно, будто охранял не младенца, а фамильные драгоценности империи.

Доктор сразу подошел к ребёнку. Я невольно задержала дыхание, чувствуя, как ногти снова впиваются в ладони.

Эмих осторожно, с пугающей аккуратностью взял малыша на руки. Осмотрел глаза, оттягивая нижнее веко. Проверил кожу на эластичность. Заглянул в рот, оценивая цвет языка. Потом прижал ухо к крошечной груди, слушая дыхание. Пощупал животик, мягко надавливая пальцами.

А потом он наклонился и понюхал пелёнку и тут же потребовал объяснений.

Генерал сухо ему всё описал. Он не превозносил себя. Не превозносил меня. Он просто выдал скупые факты.

— Я вас услышал! Благодарю, — кивнул доктор.

Я увидела, как напряглась его челюсть. Он попросил принести чистую воду, вымыл руки, вытер их полотенцем и снова вернулся к колыбели.

Все это время генерал не произнес ни слова. Он стоял возле окна, сливаясь с темнотой за стеклом. Неподвижный. Только его взгляд, тяжелый и осязаемый, не отрывался от сына. Воздух вокруг него был неестественно горячим, сухим, пахнущим раскаленным металлом. Он сдерживал себя, но я видела, как дрожит мышца на его скуле.

— Это дракон. И алкоголь в столь юном возрасте ему категорически противопоказан! Потому что внутри, вот здесь, — доктор показал себе на грудь, — идет магическое вызревание пламени. Также у него могли быть проблемы с самоконтролем дракона. Господин генерал, я многое изучал книг, которые касаются драконов. И даже советовался с придворными магами.

Доктор работал долго. Очень долго. Настолько долго, что мне показалось, мое сердце не выдержит этого напряжения и остановится первым.

Наконец он осторожно уложил малыша обратно в колыбель. Маленький кулачок тут же, во сне, сжал край одеяльца.

Доктор облегчённо выдохнул, и его плечи слегка опустились.

— Опасность миновала.

Кажется, впервые за всю ночь я снова смогла вдохнуть полной грудью. Воздух в комнате перестал быть раскаленным, и я почувствовала, как по щеке скатывается предательская, горячая слеза.

— Ром давали небольшими дозами, — продолжил доктор, не поднимая глаз от ребёнка. — Но регулярно. Системно.

Он поднял глаза на генерала.

— Если бы это продолжалось ещё несколько дней, было бы хуже…

Он не договорил. И не нужно было. Мы все поняли. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина, пахнущая страхом.

— Будут последствия? — спросил генерал.

Голос у него был хриплым. Очень тихим. Таким, каким он, наверное, говорил с умирающими солдатами на поле боя.

— Сейчас сказать трудно. Я не думаю, что необратимые. Организм у него крепкий, кровь Моравиа дает о себе знать. Но наблюдать ребёнка придётся внимательно. Каждую неделю.

— Что делать?

Доктор перечислил рекомендации. Частые осмотры. Никакого алкоголя. Специальное питание. Режим сна. Наблюдение. Генерал слушал так внимательно, словно запоминал военный приказ перед решающей битвой. Не перебил ни разу. Только кивал.

— И ещё...

Доктор повернулся ко мне.

— Маркиза...

Я вопросительно посмотрела на него, вытирая щеку тыльной стороной ладони.

— Если бы вы не настояли... Если бы вы не учинили этот скандал... Мы бы сейчас говорили совсем о другом.

Он помолчал, и в его взгляде появилось нечто, похожее на глубокое, искреннее уважение.

— Вы спасли жизнь этому ребёнку.

В комнате снова стало тихо. Я не смотрела на генерала. Не хотела. Не сейчас. Но почти физически ощущала его взгляд на своем затылке, тяжелый, обжигающий, полный чего-то, что я пока не могла назвать.

Доктор между тем продолжил, и его голос стал жестче:

— Признаться, сначала я решил, что вами движет горе. Иногда после подобных утрат человек начинает видеть опасность там, где её нет. Гиперопека, паранойя...

Он виновато улыбнулся, разводя руками.

— Я ошибся.

Я опустила глаза, глядя на свои грязные, дрожащие пальцы.

— Сегодня многие ошиблись, доктор.

Эмих медленно повернулся к генералу. И впервые за всё время в его голосе появилась сталь.

— Вам очень повезло, генерал.

Лагерт молчал. Тени в углу комнаты, казалось, сгустились вокруг него.

— Потому что маркиза оказалась настойчивее вас.

Я ожидала возражений. Холодного замечания. Приказа врачу не вмешиваться в дела хозяина дома. Но генерал только спросил, и в его голосе не было ни капли высокомерия:

— Ребёнок поправится?

— Да.

— Полностью?

— Если выполнять всё, что я сказал, — вероятность очень высока. Он будет жить долгой, здоровой жизнью, как и положено дракону. И никаких проблем с самоконтролем драконьей сущности у него не будет.

Лагерт коротко кивнул. Словно только сейчас позволил себе сделать вдох. Его грудь тяжело поднялась и опустилась.

Доктор посмотрел на меня, и его лицо снова стало мягким.

— А теперь, маркиза, моя очередь быть настойчивым.

Я насторожилась, инстинктивно отступая на полшага.

— Простите? — уточнила я, не понимая, при чем здесь моя рука.

— Покажите руку, — в голосе доктора мягкость сочеталась с профессионализмом.

— Зачем?

— Затем, что последние двое суток вы провели не в самых подходящих условиях. Карета, дождь, стресс, отсутствие сна. И никто не позаботился о вас. Это может сказаться на вашем здоровье.

Я невольно улыбнулась, и эта улыбка вышла кривой, усталой.

— Вы собираетесь лечить меня силой, доктор? — устало выдохнула я.

— Если понадобится, у меня есть ваши лекарства. Сомневаюсь, что господин генерал позаботился об этом.

— Доктор… Давайте не будем при нем, — заметила я, сжимая пальцы.

— Маркиза. То отравление не прошло для вас бесследно. Поэтому вам следует продолжать прием лекарств, — заметил доктор.

— Прекратите! — в моем голосе появилась твердость.

Он посмотрел на меня с такой мягкой, но неумолимой настойчивостью, что отказаться стало почти невозможно. В его глазах читался опыт десятилетий. Он видел людей на грани срыва.

— Прошу.

Я медленно протянула руку. Он осторожно коснулся моего запястья. Его пальцы были теплыми, уверенными. Он долго считал пульс, его взгляд был прикован к моей коже. Потом он нахмурился.

— Вы почти не спали. Сердце бьется неровно, пульс частый, нитевидный.

— Это вы по пульсу определили, что я не спала? — слабо пошутила я.

— Нет. По глазам. И по тому, как у вас дрожат руки.

Он отпустил мою руку очень медленно, почти неохотно.

— Вам тоже нужен отдых. Полноценный сон. Горячая еда. И ваши лекарства. Иначе вы свалитесь с ног завтра к обеду, — кивнул доктор, доставая несколько флаконов.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается горькая волна.

— Скажите это генералу. Он, кажется, тоже не спал с момента похорон.

Доктор перевёл взгляд на Лагерта. Несколько секунд оба мужчины молчали, глядя друг на друга. В воздухе между ними снова повисло невидимое напряжение. Только общая, изматывающая усталость и страх за одного и того же ребенка.

Потом Эмих спокойно произнёс:

— Если маркиза сегодня не оказалась бы в этом доме... вашему сыну могло уже не понадобиться ни моё лечение, ни ваша охрана.

Генерал закрыл глаза.

Всего на одно короткое мгновение. Но я увидела, как его лицо исказилось от боли — не физической, а той, что рвёт душу. Он признал это. Он принял этот удар.

А когда он снова открыл их, серые глаза смотрели на доктора с пугающей, обнажённой честностью.

— Благодарю, Арчибальд.

Доктор кивнул, принимая эту редкую, почти интимную форму обращения.

— Я сказал не всё.

Он подошёл к своему саквояжу, аккуратно уложил инструменты. Медные застёжки с глухим стуком захлопнулись. Он застёгнул ремни, поправил плащ на плече.

Потом произнёс уже совсем другим тоном, тихим и многозначительным:

— Думаю... вам стоит лучше следить за здоровьем маркизы. Пару лет назад она пережила сильнейшее отравление. Поэтому нужно следить за её питанием и лекарствами. После такого тяжёлого отравления организм восстанавливается годами.

Он перевёл взгляд с генерала на меня. В его глазах не было осуждения, не было насмешки. Только спокойное, глубокое понимание. И почему-то мне показалось, что именно сейчас, стоя в этой детской, пахнущей молоком и ромом, доктор Эмих выдал мою неприятную тайну.

Он поклонился, развернулся и вышел, оставив нас двоих наедине с тишиной и спящим ребёнком.

Дверь за доктором закрылась тихо, но сразу после этого стало тихо. Даже тиканье часов на каминной полке словно стихло, уступая место давящей, звенящей пустоте.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как из легких уходит горячий воздух, а вместе с ним — и остатки сил. Колени ныли, спина горела огнем, а в висках пульсировала тупая боль.

— Мне тоже пора, — произнесла я, больше для себя, чем для него. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Я повернулась к двери, делая первый шаг. Но не успела сделать второй.

— Маркиза.

Его голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. В этой ровности было что-то пугающее, тяжелое, как свинцовая гиря на шее. Я остановилась, но не обернулась. Спина была прямой, подбородок поднятым — привычная броня, которая держала меня все эти дни.

— Что за отравление?

Я усмехнулась. Коротко, сухо, без радости. Конечно. Не «спасибо». Не «вы спасли моего сына». Не «простите». И даже не «как вы себя чувствуете».

Сразу к делу. Сразу к фактам. Будто я была не женщиной, которая только что прошла через ад, а протоколом, который нужно заполнить перед сном.

— Не ваше дело, генерал, — отрезала я.

Я снова сделала шаг к выходу. Но выйти не смогла. Он уже стоял перед дверью. Не касаясь меня. Не хватая за руки. Просто перегородив проход собой.

Высокий. Широкоплечий. Спокойный. И почему-то именно сейчас он казался больше, чем обычно. Тень от его фигуры накрыла меня целиком, отрезая путь к свободе.

— Пропустите, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Нет.

Я медленно подняла голову, встречаясь с его взглядом. Серые глаза смотрели на меня снизу вверх, и в них не было ни капли усталости, которую я видела еще час назад. Только холодная, звериная сосредоточенность.

— Простите?

— Ответьте на мой вопрос.

Я коротко рассмеялась. Звук получился ломаным, некрасивым.

— Какая удивительная перемена. Еще час назад мои слова ничего не стоили. Вы называли меня монстром. Угрозами. Секундомером. А теперь вы вдруг захотели услышать правду? Я бегала за вами в надежде услышать «простите, был не прав!», а теперь, когда я хочу побыть одна, вы начали бегать за мной с расспросами. Эта история вас не касается.

Он молчал. Ждал. Его терпение было бесконечным, как каменная стена.

— Так что я уже ответила, — продолжила я, глядя прямо в эту стену. — Не ваше дело.

Я попыталась обойти его слева. Он сделал едва заметный шаг в сторону, перекрывая дорогу. Я метнулась вправо — и снова уперлась в его плечо. Это был танец, в котором я всегда проигрывала. Танец силы против воли.

Внутри медленно, вязко закипала злость. Она поднималась от самого живота, горячая и липкая, смешиваясь с болью в спине и страхом, который я прятала так тщательно. Наверное, нужно было бы принять лекарство, а то меня опять замучает эта проклятая изжога. Яд даром не прошел для моего организма, так что теперь изжога стала моей постоянной спутницей.

— Генерал, — произнесла я, и в моем голосе прорезались стальные нотки.

— Кто вас отравил?

— Вас это не касается, — тихо и с расстановкой произнесла я.

— Касается.

— Правда? — Я приподняла бровь, изображая вежливое недоумение. — С каких это пор моя жизнь стала вашим делом? После того, как вы запретили мне брать на руки собственного внука? После того, как выставили меня за дверь? Или после того, как назвали сумасшедшей?

Он смотрел прямо мне в глаза. В упор. И в этом взгляде не было высокомерия. Было что-то другое. Тяжелое. Древнее.

— Потому что это произошло в моей семье, — сказал он.

Я замерла. На одно короткое мгновение. Воздух в комнате стал плотным, наэлектризованным. Потом я тихо рассмеялась. Горько. Безнадежно.

— В вашей семье происходило много такого, чего вы предпочитали не замечать, Лагерт. Вы вообще умеете замечать то, что происходит у вас под носом?

Я помолчала.

— Вчера я была для вас опасной тещей, которую нельзя подпускать к ребенку. А сегодня вдруг стала семьей?

Его лицо не изменилось. Маска осталась на месте. Только взгляд стал тяжелее, темнее. Как небо перед грозой.

— Маркиза.

— Пропустите, — с раздражением повторила я.

— Нет.

— Вы не имеете права удерживать меня, — возмущенно произнесла я.

— Тогда ответьте.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри натягивается струна. Тонкая. Дрожащая. Готовая лопнуть.

— Вы действительно хотите это услышать?

— Да.

— Хорошо, — зловещим голосом произнесла я. — Семейные тайны так семейные тайны.

Я скрестила руки на груди, защищаясь. Пальцы впились в ткань платья, оставляя белые следы.

— Но сначала…

Он ждал. Терпеливо. Неподвижно.

— Я жду извинений и…

На этот раз молчание затянулось. Стало густым, тягучим. Часы на стене будто замерли, боясь нарушить эту паузу.

— И? — спросил он наконец. Голос прозвучал глухо.

— И возможности видеть внука тогда, когда мне это необходимо. Без секундомеров. Без унизительных условий. Без ощущения, что я преступница.

Он долго смотрел на меня. Оценивал. Взвешивал.

— Мы сейчас говорим не об этом, — произнес он.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как дрожь проходит по позвоночнику. — Именно об этом. Потому что вы требуете правду. А правда дорого стоит, генерал. Она не дается даром. Особенно вам.

Он сделал шаг ко мне. Совсем небольшой. Но пространство между нами сократилось настолько, что я почувствовала исходящий от него жар. Физически. Он обжигал кожу, проникал под платье, в кровь.

— Хорошо. Я прошу прощения за то, что не поверил вам. Я разрешаю вам видеться с ребенком, но только в моем присутствии. Время не ограничено! Но единственное условие — мое присутствие.

Он смотрел на меня, а я на него.

— А теперь говорите, что произошло? — спросил он. И в этом вопросе не было приказа. Была мольба. Тихая, скрытая, но настоящая.

Я посмотрела ему прямо в глаза. В эти серые, холодные, как зимнее небо, глаза, которые сейчас были полны чего-то, чему я не могла дать имени.

— Вы правда готовы узнать?

— Да.

Я молчала. Слушала свое дыхание. Чужое. Тишину комнаты. Дождь за окном.

Потом очень тихо произнесла:

— Однажды я заметила странную деталь. Лотесса подросла, а мой муж стал смотреть на нее… эм…

Я увидела, как он нахмурился. Брови сошлись к переносице. Недоумение. Растерянность.

— …слишком внимательно.

Он не понял. Это было видно сразу. В его глазах мелькнула пустота. Неведение.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, и в голосе прозвучало напряжение.

— Сначала я решила, что мне показалось, — мой голос звучал удивительно спокойно. Будто я рассказывала чужую историю. Наверное, так и было легче. Если бы я говорила о себе, я бы разбилась. — Потом он всё чаще искал повод остаться с ней наедине. Задерживался в ее комнате. Под предлогом помощи. Под предлогом разговора.

Генерал молчал. Его челюсть напряглась. Мышца на скуле дёрнулась один раз. Второй.

— Потом я заметила, что он подглядывает за тем, как она переодевается, — выпалила я, чувствуя, как каждое слово режет горло. — Через щель в двери. Через замочную скважину. Я видела его тень. Видела, как он замирает. Слышала, как он похотливо дышит.

Его лицо застыло. Побледнело. Я почти физически почувствовала, как он пытается найти хоть одну причину не поверить. Хоть одну лазейку. Хоть одно оправдание.

— Нет, — тихо произнёс он. Голос сорвался. Стал хриплым.

— Да, — ответила я. И в этом «да» была вся моя боль. Весь мой ужас. Вся моя беспомощность.

— Вы ошиблись, — сказал он, и это прозвучало как молитва. Как заклинание, которое должно отменить реальность.

— Очень хотелось бы, — прошептала я, вспоминая, как застала мужа за этим занятием.

Я отвернулась к окну. Не могла больше смотреть на него. Не могла видеть, как рушится его мир. За стеклом всё ещё шёл дождь. Мелкий. Злой. Промозглый. Капли стекали по стеклу, размывая огни сада, превращая их в бледные, дрожащие пятна.

— Я тоже долго убеждала себя, что ошиблась, — продолжала я, глядя на дождь. — Что мне показалось. Что я всё придумала. Что он просто случайно оказался возле её комнаты. Что случайно задерживал взгляд. Что случайно… Я пыталась с ним поговорить, но он уверял меня, что сейчас у нее такой возраст, что за ней нужно постоянно следить. И ничего предосудительного в этом нет. Что он, как отец, выполняет свой долг.

Я замолчала. Потому что даже сейчас говорить об этом было тяжело. Слова застревали в горле комком грязи и стыда.

— Лотти радовалась. Папа наконец начал обращать на меня внимание. Моя наивная девочка радовалась, что отец, всю жизнь мечтавший о наследнике, вдруг вспомнил о ее существовании, — закусила я губу.

Мне казалось, что я снова слышу крики мужа: «Да как ты вообще могла такое подумать! Дочери исполнилось восемнадцать! За ней нужен глаз да глаз!».

— Потом я проснулась ночью, — произнесла я, и голос дрогнул. Предательски. Больно. — Предчувствие, наверное. Или просто что-то внутри дёрнуло. Материнский инстинкт. Вам не понять. Я вышла в коридор и увидела его. Возле двери спальни Лотессы. Он стоял и смотрел на её дверь. Я не буду уточнять, где в этот момент находилась его рука, но мы с вами люди взрослые, и вы можете догадаться. Он… смотрел на дверь. Как голодный волк смотрит на добычу, которую боится трогать, но очень хочет.

В комнате стало очень тихо. Я слышала только собственное дыхание. И дыхание ребёнка где-то наверху. Ровное. Спокойное. Не знающее, какой ад творился внизу.

— Что было дальше? — спросил генерал.

Голос его изменился. Стал ниже. Хриплее. Как если бы кто-то пропустил через него раскалённый песок.

— Я устроила скандал, — сказала я. И вспомнила каждую секунду той ночи. Каждый крик. Каждую слезу. Каждое слово, которое я хотела бы никогда не произносить.

Он медленно закрыл глаза. Веки дрогнули.

— Очень большой скандал, — продолжила я. — Я помнила каждое слово. Каждое. До последнего. Я сказала ему, что если ещё хоть раз увижу его возле нашей дочери…

Голос дрогнул. Я ненавидела себя за это. За слабость. За то, что не смогла защитить дочь иначе.

— …то соберу вещи и увезу её. И он больше никогда нас не увидит. Про себя я уже твёрдо решила подать на развод утром. Но единственное, что меня смутило, так это то, что дочь суд оставит с отцом. А мне это было не нужно. Ни в коем случае.

Генерал открыл глаза. И впервые за всё время я увидела в них страх. Настоящий. Живой. Не за ребёнка. За прошлое. За то, что он не знал. За то, что он пропустил.

— На следующее утро… — я усмехнулась. Горько. Безрадостно. — Мне подали завтрак. Чай. Мой любимый. С бергамотом. Как всегда.

Он молчал. Я тоже. Несколько секунд тишины растянулись в вечность.

— После первого же глотка чая мне стало плохо, — произнесла я, и тело словно само вспомнило. Желудок скрутило спазмом. Горло перехватило. — Потом начались боли. Такие…

Я закрыла глаза. Виски заныли.

— Казалось, что внутренности режут раскалёнными ножами. Я не могла есть. Не могла пить. Каждый кусок пищи превращался в пытку. Каждая капля воды — в яд. Доктора несколько недель не понимали, что со мной происходит. Думали, что это нервы. Горе. Один даже сказал, что это… старость. Потом один из них всё-таки догадался. Доктор Эмих. Ему я обязана своей жизнью.

— Яд, — очень тихо произнёс генерал.

Это слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Окончательное.

Я посмотрела на него.

— Да.

Он побледнел. Я никогда раньше не думала, что человек может побледнеть настолько заметно. Кожа стала серой, восковой. Глаза потемнели, уйдя вглубь черепа. Руки, сложенные на груди, дрожали. Едва заметно. Но я видела.

— Почему я об этом узнаю только сейчас? — спросил он. И в этом вопросе была вся его суть. Вся его природа. Не «было ли отравление». Не «не показалось ли мне». Не «может быть, вы опять всё преувеличиваете».

Я улыбнулась. Печально. Устало.

— Семейные тайны на то и семейные тайны, — прошептала я.

Он нахмурился.

— Я думаю, что вы - мужчина не глупый. Думаю, вы сами поймете, кому я мешала.

Я кивнула. Медленно.

— Это случилось за месяц до того, как скончался ваш супруг? - спросил генерал.

— Да. Представляете, какое удивительное совпадение! — насмешливо ответила я. — Это я настояла на вашем браке и как можно быстрее, чтобы спасти Лотессу, которая ни о чем не догадывалась. И слава богам.

Я сделала паузу.

— Мой покойный муж не собирался выдавать ее замуж. Он хотел оставить ее старой девой в собственном доме. Так что вы смогли жениться на Лотти исключительно потому, что серьезное недомогание сразило моего супруга.

Я промолчала, вспоминая жуткие крики их комнаты мужа и грустные голоса докторов.

— Я спасла мою девочку от самого страшного, доверила ее вам, а вы не смогли ее уберечь. Как вы думаете, какого мнения я о вас, господин генерал?

Он сделал ещё один шаг. Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала жар его тела. Пахла дождем, кожей и чем-то древним, пробуждающимся.

— Маркиза, — произнес он, и в голосе прозвучала мольба. — Он... тронул ее?

— Нет, — я подняла ладонь, останавливая его. — Не успел. Сначала я, потом срочное замужество. Он попросту не успел.

Теперь моя очередь спрашивать.

Он замолчал. Ждал.

— Я ответила на ваш вопрос, — сказала я, выдерживая его взгляд. — Теперь вы ответите на мой.

Тишина в комнате стала абсолютной. Даже дождь за окном, казалось, стих, прислушиваясь.

— Почему я не имею права видеть внука в ваше отсутствие?

Генерал смотрел на меня так, словно видел впервые. Не маркизу. Не врага. Не сумасшедшую бабушку. А женщину. Которая прошла через ад. Которая потеряла дочь. Которая была отравлена. Которая стояла перед ним и требовала не милости, а справедливости.

И впервые за всё время он не находил слов.

Фляга лежала на столике возле колыбели. Маленькая. Плоская. Обтянутая потемневшей кожей, с серебряной крышкой, тускло поблёскивающей в свете ламп.

Я смотрел на неё уже несколько минут и не двигался.

В детской было тихо. Слишком тихо после того, что здесь произошло.

Я не стал слушать оправдания. Не стал разбирать, сколько капель она давала ребёнку, как часто и с какого дня. Всё это уже неважно. Главное, что ребёнок в безопасности.

Я стоял в детской и смотрел на флягу.

Ром. Моего сына поили ромом. Не успокаивали. Не укачивали. Не заботились. Его просто опаивали, чтобы он был тихим и не мешал кормилице отдыхать.

Я медленно протянул руку и взял флягу. Кожа хрустнула под пальцами, сухая и ломкая, как старая перчатка. Металл крышки был холодным. От самой фляги исходил слабый, сладковатый запах — жжёный сахар, патока, та самая грязная, липкая нота, которую маркиза уловила первой.

Столько дней я думал, что ребёнок спокоен. Столько дней я принимал тишину за порядок. За результат хорошего ухода, правильной кормилицы, налаженного режима. Столько дней в моём доме мой сын спал не потому, что ему было хорошо, а потому, что взрослым так было удобнее.

Я сжал флягу сильнее. Серебряная крышка вдавилась в ладонь, оставив на коже красный полумесяц. Чешуя на предплечье шевельнулась — едва заметно, под рукавом мундира. Она всегда реагировала на гнев. На тот, что сидит глубоко, в самой сердцевине, и медленно, методично выжигает всё, что попадается на пути.

И самым неприятным во всём этом было даже не то, что кормилица оказалась дрянью. Дрянь можно вышвырнуть. Дрянь можно наказать. Дрянь можно стереть из дома одним приказом, и к утру от неё не останется даже запаха.

Самым неприятным было другое.

Маркиза оказалась права.

Я закрыл глаза. Темнота за веками пульсировала красным. Передо мной снова возникло её лицо.

Бледное. Усталое. Слишком упрямое. С красными от бессонницы глазами и тем самым выражением, от которого у половины моих офицеров начали бы дрожать колени.

Она стояла здесь, в моей детской, перед моей прислугой, передо мной, и говорила вещи, которые я счёл очередной вспышкой злости. Очередным обвинением. Очередным приступом материнского безумия, рождённого горем и одиночеством.

А она увидела то, чего не увидел я.

Я тот, кто привык замечать слабые места в обороне, ложные манёвры, подменённые донесения и фальшивые поклоны. Человек, который читал поле боя, как книгу, и чувствовал засаду за три версты. Я не заметил флягу под креслом в комнате собственного сына.

Зато заметила она.

Женщина, которую я выставил за дверь. Которая перегородила мою дорогу каретой, ночевала под дождём, спорила со мной до хрипоты и смотрела так, будто готова была вцепиться зубами в любого, кто встанет между ней и ребёнком.

Я открыл глаза.

Колыбель была пуста. Сына перенесли в соседнюю комнату, пока детскую проветривали и меняли всё: простыни, одеяла, подушки, даже шторы, в которые успел въесться этот сладковатый, тошнотворный запах рома и мяты.

Я положил флягу обратно на стол. Аккуратно. Слишком аккуратно. Если бы я бросил её, она разбилась бы о стену. А вместе с ней, возможно, и что-нибудь ещё. Что-нибудь, что я пока не был готов потерять.

Дверь тихо отворилась. На пороге появился Грейвс. Дворецкий вошёл на два шага в комнату и остановился. Не приблизился. Умный человек. Сегодня это было особенно ценное качество.

— Ваша светлость.

— Что?

— Кормилица покинула главные ворота. Вещи её проверяют. Я распорядился, чтобы информация о её преступлении стала достоянием общественности. Сейчас слуги разносят сплетни, предупреждая хозяев.

— Хорошо, — кивнул я.

— Посыльный отправлен за новой кормилицей. Я также велел не смотреть на рекомендации. А проверять каждую кандидатку лично. К утру у юного господина будет новая кормилица.

Я кивнул, не поворачивая головы. Взгляд по-прежнему лежал на фляге, на её тёмной, потрескавшейся коже.

Грейвс молчал. Значит, было что-то ещё.

— Говорите, Грейвс.

Он чуть опустил взгляд.

— Маркиза находится в своей комнате.

Я медленно повернул голову. Шея хрустнула. Мышцы затекли от напряжения, которое я не позволял себе отпускать уже несколько часов.

— Я разве спрашивал о маркизе?

— Нет, ваша светлость, — тут же опустил глаза дворецкий.

— Тогда почему вы мне это сообщаете?

Грейвс выдержал паузу. Рискованную. Почти дерзкую. В воздухе между нами повисло что-то, похожее на испытание.

— Потому что вы спросите через минуту, — произнес он, едва заметно улыбнувшись.

Я посмотрел на него. Он стоял прямо. Безупречно. С лицом человека, который сорок лет служил в больших домах и за это время научился бояться только действительно важных вещей. Моего раздражения он сегодня, видимо, не боялся.

— Осторожнее, Грейвс.

— Да, ваша светлость, — улыбнулся старик. — Я — сама осторожность.

Но с места не сдвинулся. Стоял, как старый дуб, вросший корнями в паркет. Я знал этот тип людей. Они не спорят. Не кричат. Они просто стоят. И от этого их невозможно сдвинуть.

Я снова посмотрел на пустую колыбель. Белые бортики с древними символами, которые я сам выбирал ещё до рождения сына. Символы защиты. Обережная магия. Ирония была настолько горькой, что я едва не рассмеялся.

— Что с маркизой? — спросил я, слыша позади себя вздох.

— Она отказалась от ужина, — заметил дворецкий.

Разумеется. Конечно. Маркиза, которая питалась упрямством и дождевой водой последние несколько суток, вряд ли вдруг решила покорно сесть за мой стол.

— Полностью?

— Почти. Несколько ложек бульона. Полчашки чая. Лекарство не приняла.

Я медленно вдохнул. Воздух в комнате всё ещё пах ромом, и этот запах цеплялся за нёбо, за язык, вызывая тошноту.

— Почему?

— Сказала, что примет позже.

Позже. Это слово я уже слышал от солдат, которые не собирались выполнять приказ, но пока ещё хотели сохранить лицо. Маркиза, видимо, тоже умела держать лицо. Даже лёжа в постели с больным желудком и воспалёнными глазами.

— Напомните ей про лекарство, — нахмурился я.

— Я напоминал, — возразил дворецкий. — Несколько раз, господин.

— И?

— Она посмотрела на меня, — развел руками Грейвс.

— И вы отступили?

Грейвс чуть заметно кашлянул в кулак.

— Ваша светлость, маркиза умеет смотреть весьма убедительно. Так, что даже дворецким иногда становится не по себе.

Я должен был бы разозлиться. Должен был приказать, потребовать, угрожать. Вместо этого в памяти всплыло, как она стояла у колыбели, сжимая ребёнка так, будто держала не младенца, а весь оставшийся смысл своей жизни.

Да. Смотреть она умела. Хоть ее глаза и были похожи на глаза Лотессы, но в них была сталь.

— Лекарство должно приниматься вовремя, — сказал я, и голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал.

— Да, ваша светлость. Я говорил ей об этом. Но она не стала его пить.

— Купите ещё. Пусть стоит. Чтобы оно всегда было в доме, — приказал я.

Грейвс поднял глаза. В них мелькнуло что-то редкое для этого человека. Не удивление. Скорее, пересчёт. Он мысленно перебирал варианты, пытаясь понять, куда именно ведёт этот разговор.

— Ещё?

— Да. Всё, что ей назначили. С запасом.

— На сколько?

Я помолчал. Посмотрел в окно, на мокрые фонари, на тёмную карету, стоящую на газоне, как упрямый, нелепый памятник чьей-то несгибаемой воле.

— На месяц, — произнёс я после задумчивости.

Дворецкий не выразил удивления. Почти. Только пальцы на миг сильнее сжали край подноса, который он почему-то всё ещё держал в руках. Костяшки побелели. Потом расслабились.

— Как прикажете, — кивнул он, вздыхая.

— И следите, чтобы она принимала его до еды, — приказал я.

— Маркиза может возмутиться, — осторожно напомнил Грейвс.

— Маркиза возмущается дыханием, погодой, моим домом, моими приказами и устройством мироздания, — произнёс я, и слова полились ровным, сухим потоком, за которым можно было спрятать всё остальное. — Одним поводом больше, значения не имеет.

Грейвс опустил глаза. Кажется, чтобы спрятать выражение лица. У этого старика лицо было маской, но иногда, в редкие мгновения, маска давала трещину. И через эту трещину проглядывало что-то подозрительно похожее на облегчение.

— Да, ваша светлость, — произнёс он, едва скрывая улыбку.

— Что?

Мой вопрос прозвучал резко.

— Ничего, ваша светлость, — послышался вздох старика.

— Грейвс!

— Я лишь подумал, что это весьма точное описание маркизы, — заметил он уклончиво.

Я бросил на него взгляд. Он снова стал безупречно бесстрастен. Фарфоровый. Непроницаемый. Проклятый старик.

— Еду ей подавать отдельно, — сказал я, поворачиваясь к окну. — Не то, что идёт на общий стол.

— Что именно? — тут же расправил плечи Грейвс.

— То, что она сможет есть, — выдохнул я, а в голове снова вертелись ее слова. Теперь они складывались в картинку. Она убила своего мужа, чтобы защитить дочь. Она понимала, что ее могут поймать, что она рискует. Но все равно сделала это, чтобы спать спокойно. Отдать должное этой женщине, она начинает вызывать у меня уважение. Интересно, то, что она открыла мне свою тайну, может означать доверие? Или нет?

— Простите, ваша светлость, мне потребуется более точное распоряжение по поводу меню.

Я стиснул зубы. Раздражение оказалось удобным. За ним можно было спрятать всё остальное. Всё то, чему я не умел давать имени.

— Не холодное. Не жирное. Не тяжёлое. Бульон. Каша. Мягкий хлеб. Тёплый чай. Что-нибудь, после чего она не будет бледнеть так, словно собирается упасть лицом в ковёр.

Слова вышли резко, рублено, как приказы на плацу. Но смысл в них был другой. Смысл был в том, что она практически ничего не ест. Что руки у неё дрожат не только от злости. Что она держится на ногах каким-то немыслимым усилием воли, и эта воля рано или поздно закончится.

Грейвс молчал. Слишком выразительно молчал.

— Что ещё? — спросил я, раздражаясь самой мысли о том, сколько времени я посвятил разговору о маркизе.

— Ничего.

— У вас лицо человека, которому есть что сказать, — бросил я, понимая, что разговор об этой женщине затянулся.

— Я всего лишь рад, что ваша светлость заметили, что маркиза бледнеет после еды.

Я медленно повернулся к нему.

Тишина стала острой. Я посмотрел на дворецкого. На его безупречную ливрею, на седые виски, на руки, которые сорок лет подавали блюда, принимали приказы и хранили тайны. Грейвс поклонился. Ровно настолько, чтобы извинение прозвучало без слов, но недостаточно низко, чтобы выглядеть виноватым.

— Исполняйте, — сказал я.

— Да, ваша светлость.

Он уже собирался выйти, когда я добавил:

— И ещё.

Грейвс остановился. Повернулся. Ждал.

— Она будет спрашивать про ребенка. Так вот. Передайте ей, что завтра утром маркиза увидит ребёнка.

Пауза была короткой. Но я её услышал. Она прозвучала в тишине комнаты, как вдох перед прыжком.

— В вашем присутствии, полагаю? — уточнил он.

Я посмотрел на пустую колыбель. В моём присутствии. Разумеется. Так безопаснее. Так разумнее. Так я смогу следить, чтобы она не сделала ничего безрассудного. Например, не решила, что ребёнка можно завернуть в шаль и увезти прямо из детской.

И если в этом решении было что-то ещё — что-то, что шептало мне, что я хочу увидеть её лицо, когда она снова возьмёт его на руки, — это не имело значения.

— Только в моём присутствии, — твёрдо сказал я.

— Как прикажете.

Грейвс снова поклонился.

— И карету с газона уберите, — добавил я, глядя в окно.

Дворецкий замер. Я почувствовал, как в комнате изменилось давление воздуха, словно кто-то невидимый задержал дыхание.

— Простите? — дёрнул головой старик.

— Я сказал: карету маркизы убрать, — произнёс я, указывая на подъезды к дому.

— Маркиза может быть против, — дворецкий поспешил к окну, где на газоне под дождём стояла распряжённая карета.

— Маркизу не спрашивать.

— Да, ваша светлость.

— Но аккуратно. Без шума. И не так, будто мы одержали победу. Просто тихонько убрать ее, починить, если нужно…

Грейвс поднял глаза. Вот теперь он был удивлён по-настоящему. Я сам услышал, как прозвучали мои слова. Будто речь шла не о карете, а о знамени противника, которое нельзя топтать после капитуляции. Хотя она не капитулировала. Ни разу. Она просто прорвалась. В мой дом. В мою детскую. В мою ошибку. И заставила меня посмотреть туда, куда я не смотрел.

— Карету поставить у бокового входа, — продолжил я уже суше, стараясь вернуть голосу привычную сталь. — Если маркиза пожелает уехать, пусть пользуется ею. Если не пожелает — пусть стоит там.

— Но, господин, карета без лошадей. Насколько мне известно, она отдала их кучеру и велела отправить домой, — заметил дворецкий, вглядываясь в улицу.

Я посмотрел на него.

— У нас что? Лошади кончились?

— Нет, ваша светлость.

— Значит, запрягите наших лошадей в ее карету. Пусть стоит.

— Да, ваша светлость.

Грейвс вышел. Дверь закрылась за ним мягко, без звука, и я снова остался один.

Снаружи двор был тёмным и мокрым. Фонари дрожали в лужах, их свет разбивался на жёлтые осколки. Та самая карета всё ещё стояла поперёк газона, нелепая, упрямая, победоносная в своей безобразной неподвижности. Чёрная коробка на зелёном фоне.

Я смотрел на неё и думал, что любой мой офицер за такую самовольную блокаду получил бы наказание. Любой подчинённый — взыскание. Любой враг — ответный удар.

А она получила комнату в моём доме. Доступ к моему сыну. Еду отдельно. Лекарства с запасом на месяц. И моё распоряжение не шуметь, когда будут убирать её карету.

Я усмехнулся. Тихо. Мрачно. Звук получился хриплым, чужим. Если бы кто-нибудь сказал мне это три дня назад, я велел бы проверить его на горячку. Три дня назад я считал маркизу женщиной, от которой нужно защитить ребёнка. Сегодня я стоял в детской и понимал, что именно она защитила его первой. Не я. Она.

Это было неприятно. Почти невыносимо. Но оттого, что мне было неприятно, факт не переставал быть правдой.

За стеной тихо всхлипнул ребёнок. Я сразу обернулся. Тело среагировало раньше мысли — мышцы напряглись, чешуя на предплечье шевельнулась, жар поднялся от груди к горлу. Плач повторился. Негромкий. Сонный. Обиженный.

Я вышел в соседнюю комнату. Там было полутемно. Лампа горела под зелёным абажуром, отбрасывая на стены мутный, подводный свет. У старой горничной моей покойной жены на руках лежал мой сын. Она испуганно поднялась при моём появлении, прижимая ребёнка к груди, как будто я собирался его отнять.

— Сидите, — полушепотом приказал я.

Она села обратно так быстро, будто ноги сами подломились. Тряслась. Пахла страхом и дешёвым мылом.

— Он проснулся, ваша светлость. Сейчас я…

— Дайте.

Она осторожно передала мне ребёнка. Её руки дрожали. Мои — нет.

Он был тёплым. Живым. Недовольным. Сморщенное лицо, дрожащий подбородок, крошечные кулаки, сердито вывернувшиеся из пелёнки. От него пахло молоком, детской присыпкой и чем-то своим, родным, неуловимым — запахом крови Моравиа, запахом того огня, который он ещё не знал, что носит в себе.

Я прижал его к груди. Он закричал громче. Тонко, требовательно, упрямо. И почему-то этот крик не раздражал. Наоборот. Я слушал его и чувствовал странное, тяжёлое облегчение. Плачущий ребёнок требовал. Плачущий ребёнок жил. Спящий под ромом — исчезал. Растворялся. Уходил туда, откуда мог не вернуться.

— Да, — тихо сказал я, поправляя пелёнку у его щеки. Пальцы, которые ещё час назад могли раздавить камень, сейчас двигались с осторожностью, которой я сам от себя не ожидал. — Кричи.

Женщина замерла в кресле, не смея пошевелиться.

Я прошёлся по комнате. Пол скрипел под сапогами. Тени метались по стенам.

— Кричи, если что-то не так, — произнёс я, и голос прозвучал тише, чем я хотел. — В этом доме, как выяснилось, слишком многие привыкли к тишине.

Сын постепенно затих. Не сразу. Моравиа вообще, кажется, не были созданы для того, чтобы быстро сдаваться. Он ещё несколько раз всхлипнул, ткнулся лицом в мой мундир и обиженно засопел. Его дыхание было горячим, влажным, оно обжигало ткань на груди, и я чувствовал каждую маленькую волну этого тепла.

Я опустил взгляд. Тёмные волосы. Маленький нос. Нахмуренный лоб, унаследованный, вероятно, от меня. Разрез глаз он унаследовал от мамы.

Я вспомнил Лотессу, чувствуя, как боль разъедает меня изнутри. Я любил ее. Но чувство вины не покидало меня, ведь я понимал, что мог бы любить ее больше. Всецело, без остатка. Я был уверен, что нужно еще немного времени, чтобы я полюбил ее так, как хотел. А судьба отняла у нас это время.

“Господин генерал, простите, но ситуация скверная…” — доктор Эмих вышел из комнаты, устало привалившись к дверному косяку. Я сидел в кресле под дверью и слушал жуткие крики Лотессы. Она кричала так, что мне хотелось закрыть уши руками. Но я должен был это слышать. Должен был знать, какой ценой достался ей ребенок.

“Я просто хотел бы у вас уточнить. На всякий случай. Надеюсь, что до такого не дойдет!” — тут же стал оправдываться доктор, а я видел кровь на его переднике.

“Кого спасать? Мать или… ребенка?” — послышался его голос, а я уже ничего не соображал.

Одна мысль о том, что самый счастливый день может обернуться трагедией, выбила у меня почву из-под ног.

“А ребенок кто?” — спросил я.

Зачем я это спросил? Почему я спросил именно это?

“Мальчик!” — кивнул доктор. “Сын… Сын!” — пронеслось в голове.

“Не переживайте. Мы постараемся не допустить трагедии. Хоть роды и сложные!” — ободряюще произнес доктор Эмих.

Мальчик… Сын… Маленький генерал Моравиа…

Я вернулся в детскую с ребёнком на руках. Пустая колыбель ждала. Но я не положил его сразу. Почему-то стоял у окна, держа сына, и смотрел вниз, на двор, на карету, на мокрые камни.

Там она провела ночь. В холоде. С больной рукой. С больным желудком. С ненавистью ко мне и с уверенностью, что в доме, куда её не пускают, находится ребёнок, которого надо защитить.

Она не обязана была это делать. Эта мысль пришла неожиданно. И неприятно. Как удар под рёбра. Она не была обязана. Могла уехать домой.

Могла устроить скандал в обществе. Могла написать адвокатам, родственникам, старым знакомым мужа, всем, кто с удовольствием раздувал бы трагедию в доме Моравиа, как огонь в сухой соломе. Могла плакать у портрета дочери. Могла слечь. Могла проклинать меня издалека, в безопасности своего поместья, за высокими стенами.

Но она осталась. Сначала на дороге. Потом в моём доме. Потом в детской. И дошла до правды, которую я не увидел.

Я опустил глаза на сына.

— Твоя бабушка, — произнёс я тихо, почти с раздражением, и слово «бабушка» прозвучало странно, чужеродно в этой комнате, — совершенно невыносимая женщина.

Я задумался над словом “бабушка”. Оно ей совсем не подходило. У нее даже седины не было. Она вполне могла быть родить еще ребенка, если бы вышла замуж второй раз.

Ребёнок спал.

— Упрямая. Наглая. Безрассудная. Не признаёт приказов. Не умеет молчать. Не умеет беречь себя.

Я помолчал. За окном по стеклу медленно стекала дождевая капля, оставляя за собой извилистый, блестящий след.

— И, похоже, умеет защищать тех, кого любит.

Последние слова прозвучали слишком тихо. Я сам едва их услышал. Но услышал. И это было хуже всего. Потому что с этого начинались опасные вещи. Не с желания. Не с нежности. Не с слабости. С уважения. Уважение к врагу всегда было первым шагом к тому, чтобы начать учитывать его волю. А я уже начал.

Карету не трогать грубо. Еду подать тёплую. Лекарства купить. Ребёнка показать утром. В моём присутствии.

Я усмехнулся ещё раз.

— В моём присутствии, — повторил я шёпотом, и звук собственного голоса показался мне подозрительным.

Очень удобно. Очень разумно. Очень дисциплинированно. И совсем не потому, что мне хотелось увидеть, как меняется её лицо, когда она берёт ребёнка на руки. Совсем не поэтому.

Я положил сына в колыбель. Он чуть нахмурился во сне, но не проснулся. Я поправил одеяло, заправил край под матрас, убрал складку от лица. Руки двигались сами, повторяя жесты, которым меня никто не учил.

Потом взял со столика флягу. Просто посмотрел на неё ещё раз. Маленькая вещь. Мерзкая. Доказательство моей слепоты. Я поднёс её к лицу, вдохнул — и снова этот сладковатый, тошнотворный запах жжёного сахара и предательства.

Я подошёл к камину и бросил её в огонь.

Пламя лизнуло кожу. Та почернела, сморщилась, пошла пузырями. Серебряная крышка раскалилась, покраснела, потом побелела. Через несколько секунд в комнате снова запахло ромом — но теперь это был другой запах. Запах конца.

Потом развернулся к двери.

— Грейвс!

Дворецкий появился почти сразу. Будто ждал неподалёку. Конечно, ждал. Этот человек всегда был там, где его не видно, но где он нужен.

— Да, ваша светлость?

— Узнайте, приняла ли маркиза лекарство.

— Сейчас? - ужаснулся дворецкий.

— Сейчас.

Он поклонился. Повернулся.

— И если она откажется? - произнес он с опаской в голосе.

Я посмотрел на колыбель. Потом на дверь, за которой в другом крыле находилась женщина, сумевшая за несколько дней превратить мой дом в поле боя.

— Тогда передайте ей, что завтра к ребёнку я допущу только ту женщину, которая принимала лекарство, поела и способна стоять на ногах! - резко произнес я.

Грейвс чуть заметно выдохнул.

— Это шантаж, ваша светлость, - прокашлялся дворецкий.

— Это стратегия.

— Разумеется.

Он вышел. Я остался у колыбели. Сын спал. Дом постепенно затихал. Где-то в глубине коридора скрипнула половица. Где-то на кухне звякнула посуда. Жизнь дома продолжалась, равнодушная к тому, что произошло в его стенах.

И впервые за эти дни тишина в детской не казалась мне правильной. Она казалась подозрительной. Я слушал дыхание ребёнка. Считал вдохи. Один. Два. Три. Ждал каждого маленького движения. Каждого вздоха. Каждого шевеления крошечных пальцев.

И думал о том, что утром в эту комнату снова войдёт маркиза. Она войдет сюда как человек, которому я обязан был признать одну неприятную, тяжёлую, совершенно недопустимую вещь.

Она была права. А я — нет.

Огонь в камине затрещал, сжигая последние остатки кожи и серебра. Я стоял и смотрел на угли, и в их красном свете мне на мгновение показалось, что я вижу не пепел, а лицо женщины с красными от бессонницы глазами, которая смотрит на меня и говорит: «Я жду извинений».

Я отвёл взгляд.

Нет. Не сейчас.

Но скоро.

Утро прорвалось сквозь тяжёлые портьеры не светом, а тихим, размеренным стуком в дверь.

Я открыла глаза и несколько долгих секунд смотрела в чужой лепной потолок, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Тело ныло, мышцы спины были натянуты, словно струны, а во рту стоял противный, кислый привкус вчерашнего стресса с чем-то резким, аптечным, от чего сразу начинало болеть за ушами.

Потом память ударила в виски, возвращая всё сразу. Лотесса. Холодный мрамор склепа. Осада. Шкаф. Чешуя на шее генерала. И испуганные глаза мерзавки-кормилицы.

Я резко села, откинув тяжёлое одеяло. Воздух в комнате был спертым, душным.

— Войдите, — хрипло бросила я, морщась от собственного голоса, похожего на сиплое карканье старой вороны.

Дверь открылась без единого скрипа. На пороге стоял Грейвс. Его сюртук был безупречно выглажен, седые волосы уложены с математической точностью, а в руках он держал серебряный поднос, начищенный до зеркального блеска.

Именно этот поднос мне сразу не понравился. На нём, поверх белой льняной салфетки, лежал маленький знакомый стеклянный пузырёк с тёмной жидкостью и глубокая фарфоровая тарелка, накрытая серебряной крышкой.

— Доброе утро, маркиза, — произнёс дворецкий, делая шаг вперёд.

— Как там мой внук? — отрезала я, игнорируя приветствие. Ни вежливость, ни забота о моём самочувствии сейчас не входили в мои планы.

Грейвс бесшумно подошёл к столику у кровати и поставил поднос. Только теперь я разглядела пузырёк получше. Да, это моё лекарство, которое я должна принимать пожизненно. А от тарелки уже доносился тонкий, пряный запах варёного мяса и салата.

Дворецкий промолчал, пока я смотрела на него. Он словно что-то хотел сказать, но всё никак не решался.

Ох. Понятно. Сейчас будет гадость.

— Его светлость распорядился, — начал дворецкий ровным, выверенным тоном, — передать, что пока вы не позавтракаете и не примете лекарство, к ребёнку вас не допустят.

Что?!

Я медленно перевела взгляд с подноса на пузырёк, потом на тарелку, и наконец подняла глаза на Грейвса. Внутри меня медленно, тяжёло закипала ярость.

— Это приказ? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от ярости, зревшей внутри.

— Да, маркиза.

Я медленно вдохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие.

— Передайте его светлости… — я выдержала паузу, наслаждаясь тем, как старик терпеливо ждёт, — …что он мерзавец. Что он всегда пытается найти причину, чтобы оградить меня от ребёнка! Что мне это уже надоело! Скоро всё дойдёт до абсурда. Появятся новые причины! Дождик за окном? Пожар на окраине столицы? Гороскоп магической Академии не рекомендовал!

— Передам, — отозвался Грейвс. Он даже не моргнул, когда я вывалила на него всю тираду.

Я прищурилась, чувствуя, как внутри поднимается едкая, злая волна.

— Бессердечный, — прорычала я.

— Разумеется, — кивнул дворецкий со всей учтивостью.

— Самовлюблённый деспот, который не умеет признавать своих ошибок и прячется за спинами слуг, — продолжала тихо рычать я.

— Непременно передам и это, маркиза. Слово в слово! — кивнул дворецкий, глядя на флакон.

Я смотрела на него ещё несколько секунд, пытаясь найти в его безупречном лице хоть каплю смущения или осуждения. Но старик оставался совершенно невозмутимым, словно мы обсуждали не его хозяина, а прогноз погоды на завтра. Которые, к слову, в этом мире всегда поразительно точны.

— Вас вообще невозможно смутить? — выдохнула я, чувствуя, как злость понемногу выдыхается, уступая место усталому раздражению.

— За сорок два года службы я слышал о хозяевах значительно более интересные характеристики, — сухо ответил он. — Обычно их произносят в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Я невольно фыркнула. Хотела ещё разозлиться, честно хотела. Но этот невозмутимый старик с его ледяным спокойствием портил весь эффект.

— Он специально это придумал? Лишний повод, да? — спросила я, кивая на поднос.

— Не могу знать, — спокойно ответил дворецкий.

— Можете. Вы всё знаете, — сощурила я глаза, глядя на его безупречную фигуру.

— Не могу сказать, — парировал Грейвс. И теперь он помотал головой. Для убедительности.

— Какая удобная должность. Мистер «Я не могу знать»! — фыркнула я, глядя на ненавистное лекарство.

— Иногда, — согласился он, и в его голосе проскользнула едва уловимая тень иронии.

Я посмотрела на поднос. Ах вот как. Значит, он нашёл способ мной командовать. Низко. Очень низко. Он прекрасно понимал, что я не смогу отказаться. Я могла спорить с ним до хрипоты, кричать, осаждать его дом, спать в карете под дождём, ненавидеть его всей душой. Но если между мной и малышом поставить ложку бульона… Я съем этот проклятый бульон. Если поставить пузырёк с лекарством… Я выпью и его. Потому что в этой войне проигрывала не моя гордость. Проигрывал ребёнок.

Я взяла пузырёк. Стекло было холодным, скользким. Я вытащила пробку, и в нос сразу ударил тяжёлый, землистый запах горькой полыни, смешанной с чем-то металлическим и приторно-сладким. Меня затошнило. Я ненавидела этот вяжущий вкус. Ненавидела этот запах. Ненавидела это ощущение во рту, которое появляется после него.

— Передайте его светлости ещё кое-что, — произнесла я, поднося пузырёк к губам и поморщившись.

— Слушаю.

— Что это нечестно, — выдохнула я, всё не решаясь его выпить.

— Передам.

— И что генерал опустился до наглого шантажа, — я зажмурилась и залпом опрокинула содержимое в рот.

Горечь тут же разлилась по языку, обожгла горло и оставила на нёбе противный, вяжущий привкус ржавого железа. Я поморщилась, чувствуя, как желудок протестующе сжался. Мои щеки надулись, а я прижала руку к губам. Бе!

— Какая гадость, — прошипела я сквозь собственные пальцы.

— Доктор Эмих предупреждал, что вкус оставляет желать лучшего, — заметил Грейвс.

— Передайте доктору, что у него отвратительный вкус и садистские наклонности.

— Если он спросит, непременно.

Я бросила пустой пузырёк обратно на салфетку и с тяжёлым вздохом придвинула тарелку. Сняла крышку. Под ней оказался прозрачный бульон с мелкими кусочками мяса и зеленью. Пахло он странно — слишком правильно, слишком заботливо.

— Теперь довольны? — спросила я, беря ложку.

— Пока нет, — ответил дворецкий.

Я медленно опустила ложку обратно в тарелку, чувствуя, как внутри снова натягивается струна.

— Простите?

— Его светлость распорядился проследить, чтобы вы позавтракали. Полностью.

Я подняла голову, глядя на него с немым вызовом.

— То есть вы будете стоять здесь? — с раздражением спросила я.

— Да! — гордо кивнул дворецкий.

— И смотреть, как я ем? — я чувствовала, как это меня нервирует.

— Если понадобится.

— Это унизительно, — произнесла я, и в моём голосе прорезалась сталь.

— Согласен, — кивнул Грейвс.

— И вас это не смущает?

— Меня смущает только то, что суп остывает, маркиза. А холодный бульон теряет свои полезные свойства.

Я невольно рассмеялась. Совсем тихо, почти против собственной воли. Звук вышел сухим, ломающимся, но это был смех.

— Вы с ним заодно, — сказала я, чувствуя, как в груди разливается странное, тёплое облегчение от того, что я не одна в этой дурацкой игре.

— Я служу дому Моравиа, — поправил он.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. — Вы служите двум совершенно невозможным людям. И я не уверена, кто из нас двоих хуже.

Впервые за всё время уголки губ Грейвса едва заметно дрогнули. Это не было улыбкой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

Я обречённо вздохнула и поднесла ложку ко рту. Бульон был тёплым, солёным, с лёгкой кислинкой. Он скользнул по горлу, обжигая его после горечи лекарства, и где-то глубоко в желудке разгорелся крошечный, робкий огонёк.

Потом вторую ложку. Третью. Каждая казалась маленьким, унизительным поражением. Я ела, чувствуя на себе спокойный, выжидающий взгляд дворецкого, и ненавидела каждую секунду этого процесса. И одновременно… это было маленькой победой. Потому что с каждой ложкой ребёнок становился чуть ближе. С каждым глотком я покупала себе право войти в ту комнату.

— Всё, — сказала я, отодвигая пустую тарелку. Ложка звякнула о фарфор.

Грейвс внимательно посмотрел на поднос. На пустой пузырёк. На чистую тарелку. И только потом едва заметно кивнул.

— Благодарю вас, маркиза.

— Это не ради генерала, — произнесла я, вытирая губы салфеткой. Руки всё ещё слегка дрожали, но я спрятала их в складках платья.

— Я понимаю.

— И не ради его приказов.

— Разумеется.

— Только ради моего мальчика…

Старик молча поклонился. Глубоко, с тем безупречным уважением, которое обычно оказывали важным гостям. И почему-то именно после этого поклона мне стало окончательно, кристально ясно.

Генерал выиграл этот раунд.

Не потому, что оказался хитрее. И не потому, что был сильнее. А потому, что слишком быстро понял, где находится единственное место, через которое можно заставить меня сделать что угодно. Через ребёнка. Он знал, что моя любовь к внуку сильнее моей ненависти к нему. И он использовал это.

Где-то в глубине души ворочалось странное чувство. Зачем ему заставлять меня пить лекарство? Какое ему дело до моего здоровья? Ну сдохну я раньше времени, ему же лучше! Но нет…

Внутри капризничала упрямая девочка, не желающая подчиняться чужим приказам. Мне вообще нельзя приказывать. Как только мне начинают приказывать, я сразу иду в отказ. Я буду сопротивляться до победного. Такая моя натура.

Я мысленно пообещала себе, что когда-нибудь непременно ему за это отомщу. Найду способ. Заставлю его проглотить собственную гордость так же, как я только что проглотила эту гадость.

Но сначала… Сначала я увижу своего внука.

Когда за Грейвсом закрылась дверь, я ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на фарфоровое дно пустой тарелки.

Генерал выиграл.

Эта мысль раздражала почти так же сильно, как противная, вяжущая горечь лекарства, до сих пор стоявшая на языке.

— Ненавижу тебя... — пробормотала я в тишину комнаты.

Правда, без особого убеждения. Злость уже выдыхалась, уступая место совсем другому, нетерпеливому и тревожному чувству.

Я наконец увижу малыша.

Я поднялась с кровати, чувствуя, как тело протестует против резкого движения, и подошла к умывальнику. Вода из медного крана оказалась прохладной. Я долго умывала лицо, жадно впитывая эту холодную свежесть, словно пыталась смыть не остатки сна, а последние несколько суток кошмара. Я приводила в порядок руки, смазывая их дорогущим кремом. За двадцать лет в этом мире, с того момента, как я очнулась беременной, замужем за мужчиной, который вызывал у меня отвращение, я усвоила, что руки — это лицо леди. И они всегда должны быть чистыми и безупречными. Мало ли кто решит поцеловать их при встрече.

Потом подняла голову и внимательно посмотрела на себя в зеркало и достала из шкатулки пилочку. Чтобы, не дай боги, не поцарапать ребенка ногтями.

Господи...

На меня смотрела какая-то измученная, чужая женщина. Под глазами залегли глубокие синеватые тени. Волосы, несмотря на ночной уход, всё ещё казались тусклыми и растрёпанными. Кожа побледнела так, будто меня саму только что достали из фамильного склепа и забыли накрасить румянами.

Я машинально потянулась к серебряной расчёске на туалетном столике.

И замерла.

Пальцы легли на холодный металл, но не сдвинулись с места. В голове вдруг совершенно отчётливо, с пугающей ясностью прозвучала мысль: «Мама должна выглядеть красивой перед своим ребёнком!».

Расчёска застыла в руке.

Мама...

Это слово ударило неожиданно, больно, выбивая воздух из лёгких. Я медленно опустила взгляд на своё отражение.

Нет.

Я уже не мама.

Я уже бабушка. Звучит-то как! Бабушка! Сразу в голове рисуется седина, очки, вязание и кот. Я отошла на несколько шагов. Ну, мне до седины еще далеко. Хотя седая прядь уже появилась. В тот момент, когда мне сообщили о смерти Лотессы.

Я вздохнула. Вот так время пролетело. Казалось бы, еще недавно я была мамой, а теперь бабушка.

Я вытерла слезу, тряся головой, и почувствовала, как что-то тёмное и тяжёлое болезненно сжалось внутри, прямо под рёбрами.

Когда-то я расчёсывала волосы перед тем, как взять на руки Лотессу. Потом — перед тем, как идти с ней гулять. Перед её первым балом. Перед её свадьбой. Мне всегда казалось, что ребёнок должен видеть мать красивой. Опрятной. Ухоженной. Даже если он ещё совсем маленький и ничего не понимает.

А теперь...

Теперь моей девочки больше нет. Она лежит в сырой земле, и красивой перед ребёнком должна быть уже не мама. А бабушка.

Я крепче сжала рукоять расчёски, чувствуя, как металл впивается в ладонь.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказала я своему отражению. — Для него я всё равно должна быть красивой.

Я тщательно, до блеска уложила волосы, закрепив их простой, но элегантной заколкой. Выбрала чистое тёмно-синее платье, которое не выглядело траурным, но и не бросалось в глаза. Поменяла кружевной воротничок. Потом долго, почти маниакально расправляла складки на юбке.

Это было совершенно бессмысленно. Малыш не оценит фасон платья. Но мне отчаянно хотелось выглядеть так, словно жизнь ещё не закончилась.

Я почти бежала по коридору, забыв про боль в пояснице и про усталость. Сердце билось где-то в горле, отбивая короткий, частый ритм.

Дверь в детскую была приоткрыта. Я толкнула её ладонью и резко остановилась на пороге.

Тишина.

И тут до меня дошло, что что-то в этой картине не так.

Я внимательно осмотрела детскую. Обычная комната с колыбелью, креслом и шкафом. Темные занавески, плотно задернутые от солнца. Старинная мебель. Белая колыбель. Светлый ковёр. Шкаф в углу, который мы с моей больной спиной ненавидели. Даже игрушек не было. Ни одной.

Я медленно, с нарастающим ужасом еще обвела комнату взглядом.

Это была не детская. Это была просто комната. И ладно бы, если бы генерал был беден. Но нет! Моравиа намного богаче меня! Хотя и я считаюсь далеко не бедной дамой.

Бедный ребёнок... Как можно расти в такой комнате?

— Вы что-то ищете?

Голос за спиной заставил меня резко обернуться.

Генерал стоял позади меня в дверях. Сегодня он был в военном мундире. Безупречно застёгнутом на все пуговицы. Чёрном, с серебряной отделкой. Он словно специально решил добавить в эту унылую комнату ещё немного мрачного, давящего контраста.

— Где ребёнок? — спросила я, стараясь не смотреть на его безупречный вид.

Он не ответил. Вместо этого его серые глаза скользнули по моему лицу, проверяя, нет ли на нём признаков безумия.

— Лекарство приняли? — произнес он, не удосужившись ответить на мой вопрос.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Это теперь пароль? Чтобы войти в детскую? — зарычала я. — Опять ограничения? Сначала «безумие», потом «лекарства»!

— Ответьте. То, что вы обо мне думаете, дворецкий передал мне лично. Можете себя не утруждать.

— Выпила, — отрезала я, скрипя зубами. — До последней капли.

Он едва заметно кивнул, словно ставя галочку в невидимом списке.

— Завтрак съели?

— Поела, — злилась я.

— Полностью?

Я вспыхнула, чувствуя, как к щекам приливает жар.

— Может быть, мне ещё письменный отчёт составить? С печатью и подписью дворецкого?

Он даже не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул под его холодной, хищной маской.

— Если понадобится, будет и отчет.

Я шумно выдохнула, закатывая глаза.

— Несносный человек, — выдохнула я.

— Вероятно, — усмехнулся он, глядя на меня сверху вниз.

— Самодовольный, — не унималась я, чувствуя, как эта дотошность задевает мою гордость. Я что, маленький ребенок, чтобы меня контролировать?

— Возможно, — согласился он, не сводя с меня взгляда.

— Деспот, — прошептала я, сузив глаза.

— Не исключаю, — шёпотом ответил он.

Сейчас мне показалось, что что-то не так. Мой взгляд скользнул по его фигуре. Он стоял слишком близко. Почти нависал надо мной. Такая… хм… близость, это немного неприлично. И шёпот…

Я прищурилась, скрестив руки на груди, чтобы погасить странное чувство внутри.

— Вы всегда такой? — спросила я в полный голос, чтобы развеять это странное чувство.

— Обычно хуже, — спокойно произнёс он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, сухая ирония.

Вот нахал. Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь особенно язвительное, но генерал неожиданно прошёл в комнату и открыл смежную дверь.

Он открыл её.

— Теперь можете войти.

Я застыла, готовая к новой схватке, но он просто посторонился, пропуская меня.

— Почему не там, где обычно? — спросила я.

В соседней комнате было совсем иначе. Здесь было тепло. Пахло молоком, нагретым утюгом бельём и чем-то сладковатым.

— Я решил, что так будет лучше. Тем более, что кормилица настояла на этой комнате. Она сказала, что здесь светлее.

Эта комната мне тоже не нравилась. Пустая, унылая, совершенно неподходящая для ребенка. Но, отдать должное, светлая.

У окна стояло широкое кресло, и там тихо, мерно покачивалась женщина.

А у неё на руках...

— Малыш... — выдохнула я. Я даже не заметила, как это слово сорвалось с губ.

Он повернул голову на звук моего голоса. Тёмные, ещё мутные глазки сфокусировались на мне. И вдруг он смешно, по-стариковски сморщил нос.

Я сразу подошла ближе, забывая обо всём на свете.

Новая кормилица поднялась мне навстречу. Совсем не такая, как прежняя, с её фарфоровым лицом и идеальным чепцом.

Эта женщина была невысокой, полной, лет сорока пяти. У неё были большие, натруженные руки с короткими пальцами и простое, открытое лицо. Добрые серые глаза смотрели на меня с теплотой и спокойствием. Такими женщинами пугают детей в сказках, но именно они умеют одним взглядом успокоить плачущего младенца. И почему-то им сразу веришь.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она мягко, с лёгкой хрипотцой. Сразу было видно, что к этикету и лести она не была приучена. «Деревенская», — подумала я. Это хорошо.

— Доброе... — пробормотала я. Я почти не слышала собственного голоса, потому что уже осторожно, дрожащими руками брала малыша у неё из рук.

— Здравствуй, мое солнышко... — с нежностью прошептала я, глядя в его личико.

Он внимательно, с нескрываемым любопытством посмотрел на меня. Потом вдруг протянул крошечную ручку и ухватился пальчиками за кружево моего рукава. Маленькие пальчики неожиданно оказались удивительно сильными.

И всё. Моё сердце окончательно, бесповоротно капитулировало.

— Ах ты мой хороший... — всхлипнула я, прижимая его к себе и покрывая поцелуями.

Он пах молоком. Тёплой, живой кожей. И чем-то удивительно родным, что не поддавалось описанию. Наверное... детством.

— Ночью покричал немного, — сказала кормилица, поправляя край одеяла. — Но это даже хорошо.

Я сразу подняла голову, чувствуя, как внутри снова напрягается струна.

— Хорошо?

Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщин.

— Конечно. Шустрый мальчик. Таким и должен быть. Мой старший тоже покоя никому не давал, кричал так, что окна дрожали. Теперь кузнецом работает. Здоровенный вырос, подкову голыми руками гнёт.

Она сказала это с такой гордостью, что я невольно улыбнулась, чувствуя, как тяжёлый камень в груди слегка сдвигается.

— Значит, крики ребенка для вас нормально? — спросила я, прикидываясь дурочкой.

— Ещё как. Если ребёнок спит сутками, тихий да спокойный — вот тогда начинай переживать да молиться. А этот... — она ласково, с настоящей, не показной нежностью посмотрела на малыша. — Этот жить любит.

Я почувствовала, как внутри что-то отпустило. Совсем чуть-чуть, но отпустило. Дышать стало легче. Хорошая кормилица. Мне нравится.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Не генералу. Кормилице.

Она не стала хвастаться рекомендациями. Не оправдывалась. Не суетилась, пытаясь угодить хозяину дома. Она просто говорила о ребёнке так, как говорят женщины, которые вырастили собственных детей и знают цену каждому крику и каждому вздоху. Именно это внушало доверие.

— Если что-то покажется вам странным, мэм, — продолжила она, понижая голос, — сразу говорите. Лучше десять раз спросить, чем один раз промолчать и упустить. Я вот своего… упустила… Последний был… Он родился тихоньким. Слабеньким. Так и ушел ночью… А я вот в кормилицы подалась… Грудь давит. Дай, думаю, что моему Тиссу не пригодилось, другим отдам. И чуть подзаработаю.

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от внука.

— И вы тоже говорите, если что-то не так, — прошептала я.

— И не бойтесь брать его на руки почаще, — добавила кормилица, уже отходя к столику с пелёнками. Ее мозолистые руки раскладывали пеленки красивыми стопками так уверенно, словно она делала это тысячи раз.

— Дети не портятся от любви. Это вам любой скажет.

Я крепче прижала малыша к себе, чувствуя, как его крошечное сердце бьётся в ритме с моим.

— Спасибо.

Снова. Потому что других слов сейчас не находилось.

— Смотрите, он маме радуется! — умилилась кормилица. — Матушка у тебя красавица, да!

Я замерла.

Маме...

Только потом до меня дошло.

Генерал молчал. Он просто стоял и смотрел на меня. И это начинало раздражать.

— Ну? — требовательно произнесла я, и мой голос прозвучал глухо, отразившись от высоких панелей.

Он посмотрел на меня. Серые глаза были спокойными, лишёнными привычного льда, но и тепла в них не было. Только сосредоточенность.

— Что?

Он словно вернулся в реальный мир из собственной задумчивости.

— Вы ведь не просто так попросили меня выйти из детской, — раздраженно произнесла я, продолжая смотреть на него.

Интересно, о чем он задумался? О чем таком важном можно думать?

Генерал ничего не ответил. Мы прошли несколько шагов бок о бок, и звук наших ног по паркету казался неприлично громким. Его мундир шуршал тихо, мерно, а моё платье всё ещё пахло молоком и детским мылом.

Потом он неожиданно спросил:

— Вам понравилась новая кормилица?

Я даже остановилась. Подошвы скрипнули по дереву. Такого вопроса я не ожидала.

— Простите? — насторожилась я, глядя на него снизу вверх.

— Новая кормилица, — повторил он ровным тоном, словно уточнял детали военной кампании. — Джесса.

Я недоверчиво посмотрела на него. В полумраке коридора его лицо казалось резче, тени под глазами глубже.

— Погодите! Погодите! Дайте-ка мне на секунду опомниться…, — я сделала вид, словно пытаюсь отдышаться. И вместо веера стала размахивать рукой. — Вы сейчас... спрашиваете моего мнения?

— Да, — произнес генерал, словно не замечая моих приподнятых от удивления бровей.

Я ещё несколько секунд молчала, пытаясь найти подвох. Проверку. Ловушку, в которую он заманивает меня, чтобы потом снова назвать истеричкой или безумной бабушкой. Но в его позе не было напряжения. Он действительно ждал ответа.

— Да, — медленно кивнула я, чувствуя, как внутри разжимается тугой узел. — Эта кормилица мне нравится.

— Почему?

Вопрос прозвучал совершенно спокойно. Без сарказма. Без проверки. Он стоял рядом, заложив руки за спину, и смотрел на меня так, будто я была экспертом, чьё заключение могло стоить жизни.

— Потому что она не пытается казаться лучше, чем есть, — ответила я, подбирая слова. Голос звучал хрипло, устало. — Она не боится сказать, что ребёнок кричал. Не оправдывается. Не заискивает перед вами. Не играет роль идеальной кормилицы из модного журнала.

Генерал внимательно слушал. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но я видела, как он взвешивает каждое слово.

— Она говорит о детях так, как говорят женщины, которые сами растили своих детей, — продолжила я, вспоминая её большие, натруженные руки и добрые, уставшие глаза. — И... она не испугалась признаться, что однажды потеряла собственного ребёнка. Таких вещей не выдумывают. Такая боль оставляет след, который невозможно подделать.

Он едва заметно кивнул. Медленно. Утвердительно.

— Значит... останется.

Я удивлённо посмотрела на него. Свет из высокого окна падал на его профиль, высеченный из камня, но в этой неподвижности теперь не было угрозы.

— Только потому, что она понравилась мне? — переспросила я, не веря своим ушам.

Ещё вчера он считал меня угрозой для собственного сына. А теперь строил планы, опираясь на мою оценку?

— Не только, — он снова сделал несколько шагов, и я инстинктивно пошла рядом, стараясь не отставать. Спина ныла, колени гудели, но я держалась ровно. — Но и поэтому тоже.

Я не сразу нашлась, что ответить. Странное, липкое чувство разлилось в груди. Смесь облегчения и недоверия. Ещё несколько дней назад этот человек был уверен, что я опасна. Что я монстр. А теперь... спрашивал моего мнения. И учитывал его.

— Мне кажется, или вы начали мне доверять? — неожиданно для самой себя спросила я.

Слова сорвались с губ раньше, чем я успела их обдумать.

Он остановился возле высокого окна. За стеклом серело небо, сад тонул в сумерках. Некоторое время он смотрел во двор, на мокрые дорожки и чёрные силуэты деревьев. Потом спокойно ответил, не оборачиваясь:

— В вопросах, касающихся моего сына...

Он сделал короткую паузу. Я слышала, как он дышит — ровно, глубоко.

— Думаю, мне стоит внимательнее относиться к вашим словам.

Я замерла. Это не было извинением. Нет. Генерал Моравиа, вероятно, никогда не скажет «простите».

Но... для него это значило куда больше. Это было признание ошибки. Признание того, что моя интуиция, моё материнское чутьё — пусть теперь уже и бабушкино — имеет ценность.

Я вдруг вспомнила, сколько раз пыталась объяснить ему, что с ребёнком что-то не так. Как он смотрел на меня сверху вниз. Как считал мои слова истерикой. Как защищал ловкую кормилицу с рекомендациями, с фарфоровым лицом и пустыми глазами. И теперь...

Он не сказал: «Вы были правы».

Но сказал нечто гораздо важнее. В следующий раз... он меня выслушает. Не отвернётся. Не назовёт мои слова безумием.

Я опустила глаза, глядя на свои руки. Пальцы всё ещё слегка дрожали.

— Спасибо, — тихо произнесла я. Слова сами сорвались с губ, честные и незащищённые. Но я не могла позволить себе растаять. — Я прямо чувствую, как меня переполняет гордость за мою скромную персону!

Он посмотрел на меня так, будто тоже не ожидал их услышать. В его серых глазах мелькнуло что-то неуловимое — растерянность? Или просто удивление от того, что благодарность может быть такой простой.

Потом негромко произнёс:

— Благодарить пока не за что.

Мы снова пошли по коридору. Тишина между нами изменилась. Она больше не была враждебной. Она стала рабочей. Тяжёлой, но понятной.

Возле лестницы генерал остановился. Натянул вторую перчатку, тщательно расправляя тонкую чёрную кожу по пальцам. Поправил манжет, хотя тот и так сидел идеально. Я уже решила, что разговор окончен, что он уйдёт в свой кабинет, оставив меня наедине с этими странными, хрупкими переменами.

Но он вдруг сказал:

— Если заметите что-нибудь необычное...

Я невольно усмехнулась. Горько. Опыт горечи никуда не делся.

— Вы хотели сказать: если мне снова покажется?

Он посмотрел прямо мне в глаза. Очень спокойно. Без тени насмешки. Без высокомерия.

— Нет.

От этого короткого слова внутри что-то дрогнуло. Разжалось. Будто кто-то снял с моих плеч невидимый, давящий груз.

— Если заметите.

И всё. Никаких оговорок. Никаких «но». Он больше не говорил, что я ошибаюсь. Не говорил, что я слишком впечатлительная, нервная, травмированная горем женщина, которой нельзя верить.

Всего два слова.

Но именно их мне так не хватало все эти дни. Именно их мне не хватало всю жизнь, когда я пыталась защитить дочь, а меня называли чрезмерно опекающей матерью.

Я медленно кивнула. Глотая ком в горле.

— Хорошо.

Он уже сделал шаг к лестнице, собираясь спуститься вниз, в мир приказов и отчётов. И вдруг, не оборачиваясь, произнёс:

— Лекарство не забывайте принимать.

Я тяжело вздохнула, и звук получился слишком громким для этого тихого момента.

— Опять? — поморщилась я.

— Да.

— Вы невозможный человек, — пробормотала я, чувствуя, как усталость наваливается волной.

— Не спорю, — согласился он, а его губ коснулась легкая усмешка.

— Самый настоящий тиран, — проворчала я, с насмешкой глядя на его мундир.

— Возможно, — согласился он, а я увидела, что усмешка едва не превратилась в улыбку.

— Когда-нибудь я всё-таки перестану вас слушаться, — пообещала я, и в голосе прозвучала настоящая, живая злость. Не на него. На ситуацию. На свою слабость. На то, что мне приходится пить эту гадость ради права видеть внука.

Он наконец посмотрел на меня через плечо. В его глазах мелькнуло что-то едва уловимое. Почти улыбка. Тень тепла в сером камне. Или мне показалось. Усталость, накопившаяся за несколько дней, умеет рисовать миражи.

— Когда-нибудь, да, — мягко согласился генерал. — Но не пока я жив, вы будете пить это лекарство.

Генерал развернулся. И начал спускаться по лестнице. Чёрный мундир, прямая спина, бесшумные шаги. Я смотрела ему вслед, пока он не исчез за поворотом, растворившись в полумраке нижнего этажа.

Потом тихо пробормотала в пустоту коридора:

— Самодовольный дракон...

И почему-то улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дрогнул, и это ощущение было странным, чужим, почти пугающим.

— Маленькая капризная девочка! — послышалось снизу, а я вздрогнула от неожиданности.

Вот это у него слух! Я уже думала, что он ушел.

Девочка. Смешно! Какая девочка в тридцать восемь? Но это слово вдруг так зацепилось. Я почему-то не могла вспоминать его без улыбки. Девочка. Тоже мне, придумал.

Но это слово — «девочка» — почему-то зацепилось за меня, как репейник за подол юбки. Острые колючки впивались в память, не давая покоя, и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Губы сами растянулись в слабой, почти болезненной гримасе.

И тут же нахмурилась, чувствуя укол совести. Нашла чему радоваться. Генерал назвал меня капризной, непредсказуемой, возможно, даже безумной. А я хожу по его дому с этой глупой улыбкой, словно девчонка, получившая конфету. Совсем с ума сошла от горя и одиночества.

— Грейвс!

Дворецкий появился почти мгновенно, бесшумно выскользнув из тени коридора. Иногда мне казалось, что он просто живёт где-то между стенами этого дома, растворяясь в панелях и появляясь там, где нужен.

— Вы звали, маркиза? — голос его был ровным, лишенным всякого любопытства.

— Мою карету уже убрали? Могу ли я ею воспользоваться и позаимствовать у вас лошадей?

На лице старика появилось выражение лёгкого, вежливого сожаления. Того самого, которым обычно сопровождают плохие новости о погоде или сломанном зонтике.

— Боюсь, нет, мадам.

Я удивлённо подняла брови, чувствуя, как внутри снова натягивается струна недоверия.

— Почему?

— Её пришлось отправить в мастерскую.

— В мастерскую? — Я едва не рассмеялась, но звук вышел сухим и горьким. — Хотите сказать, вы просто убрали следы моей осады? Стерли мою победу с лица земли, пока я спала?

Грейвс позволил себе едва заметную улыбку. Уголок рта дрогнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— О нет, что вы, маркиза. Мы бы никогда не посмели так поступить с вашим… стратегическим объектом.

Он покачал головой, поправляя манжету.

— Карета так и продолжала бы стоять возле ворот, если бы его светлость не заметил одну небольшую неприятность.

Я насторожилась. Инстинкт, натренированный годами жизни рядом с этим человеком, подсказывал: здесь есть подвох. Или правда, которая хуже лжи.

— Какую? — поинтересовалась я.

— Треснувшую ось, — в голосе дворецкого слышался одновременно и приговор, и неподдельный ужас.

Я удивлённо моргнула. Воздух в лёгких застрял.

— Ось? Но ее недавно проверяли. Оси были целыми!

— Да, мадам. Левая задняя. Трещина шла вдоль волокна дерева. При следующей нагрузке она могла расколоться окончательно.

— Но... — Я даже не знала, что сказать. Слова путались, превращаясь в бессмысленный набор звуков. Я плохо понимала в ремонте карет. Но знала, что треснувшая ось — это очень плохо. — Я же доехала.

— Доехали, мадам. Чудом. Именно поэтому господин генерал приказал немедленно осмотреть экипаж. Он проверил её лично.

Я смотрела на дворецкого с открытым ртом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Неужели... Он действительно решил заняться моей каретой? Осматривал дерево, щупал металл, искал трещины в той самой карете, которую я использовала как оружие против него?

— Генерал распорядился починить её прямо возле ворот, чтобы сохранить ваше положение, — продолжал Грейвс мягко. — Но мастера сказали, что для качественной работы нужно снять ось и просушить древесину. Работать в каретном сарае гораздо удобнее и безопаснее.

Он немного помолчал, наблюдая за моей реакцией.

— Вам карета нужна сегодня, мадам?

— Да, — кивнула я, собирая остатки самообладания. — Хочу съездить в город.

— По делам?

— Именно. Мне нужны кое-какие вещи.

Дворецкий оживился. В его позе появилась та самая готовность служить, которой не было утром.

— Тогда позвольте предложить вам другую.

— Другую? — переспросила я, подозревая неладное.

— У его светлости есть дорожная карета. Новая. На рессорах, обитая синим бархатом. Гораздо удобнее вашей старой.

Я уже хотела отказаться. Гордость требовала ехать на своей, победоносной развалюхе, даже если она держится на честном слове и гвоздях. Но Грейвс продолжил совершенно невозмутимо, глядя мне прямо в глаза:

— И... если позволите небольшую просьбу...

Я сразу насторожилась. Рука инстинктивно легла на спинку стула.

— Какую?

— У генерала в конюшне стоят две превосходные гнедые жеребцы. Молодые, сильные.

Он кашлянул, пряча улыбку в белый платок.

— Его светлость пользуется ими крайне редко. Они больше стоят в деннике, чем бегают. Поэтому... если бы вы заодно... эм... выгуляли их... дали им поработать в упряжке...

Я не выдержала. Фыркнула. Звук получился некрасивым, но искренним.

— Вы сейчас серьёзно?

— Совершенно серьёзно, маркиза.

— Лошади соскучились? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается странное, тёплое чувство. Не жалость. Что-то другое. Понимание?

— Предполагаю, мадам. Животные чувствуют застой. Им нужно движение.

— А генерал знает, что вы сейчас сватаете мне его коней? Что вы предлагаете маркизе Парс использовать его личных жеребцов для поездки в город?

— Думаю... ему будет приятно узнать, что они наконец размяли ноги и принесли пользу, — ответил Грейвс с такой невозмутимостью, что я поверила. — К тому же, эти лошади привыкли к быстрой езде. Ваша поездка пройдёт быстрее и тише.

Я покачала головой. Нет. Определённо этот дом начинал на меня плохо влиять. Или хорошо. Я уже не понимала разницы.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Приводите карету. И лошадей.

— Будет сделано, маркиза. И вам вовсе не обязательно добираться домой на перекладных. Или нанимать извозчика.

Я поднялась к себе. Сменила домашнее платье на строгое чёрное шёлковое.

Траур не требовал неряшливости. Напротив. Он требовал достоинства, особенно когда ты выезжаешь в люди. Я надела длинные перчатки из тонкой замши, поправила маленькую шляпку с вуалью, скрывающей половину лица. Капнула на запястья немного духов. Совсем чуть-чуть. Фиалка и сандал.

Леди обязана оставаться леди. Даже если внутри неё давно всё разрушено, даже если сердце болит так, что дышать трудно.

Карета ждала меня у входа, и я уселась в нее с помощью лакеев.

Город уже жил своей обычной, шумной жизнью. Лавки открывались, выставляя на витрины товары. Из булочных пахло свежим хлебом, дрожжами и корицей. По мостовой грохотали экипажи, цокали копыта, кричали торговцы. Но сегодня люди смотрели не на новую, блестящую карету Моравиа.

Они смотрели на меня, выходящую из нее.

Шептались. Показывали пальцами. Я видела это краем глаза, сквозь полупрозрачную вуаль.

— Это она?

— Та самая маркиза Парс?

— Которая три дня осаждала дом Моравиа?

— Совсем с ума сошла от горя... Бедная женщина.

— А я слышала, генерал всё-таки впустил её. В дом!

— Правда? Может, помирились?

Я смотрела прямо перед собой, держа спину идеально прямой. Пусть говорят. Люди всегда говорят.

Сегодня обо мне. Завтра — о ком-нибудь другом. Их слова были как ветер — шумят, но не ломают камни. А я была камнем. Пока что.

— Добро пожаловать, сударыня!

Хозяин магазина игрушек почти выбежал мне навстречу, потирая руки. Он был полным, румяным мужчиной с добрыми глазами и фартуком, испачканным краской.

Я остановилась на пороге. И вдруг... растерялась.

Полки уходили к самому потолку, заставленные сокровищами. Деревянные лошадки на колёсиках. Плюшевые медведи с пуговичными глазами. Барабаны с яркими картинками. Оловянные солдатики в красных мундирах. Погремушки из кости и серебра. Куклы в кружевных платьях. Маленькие чайные сервизы размером с напёрсток. И … генерал в алом мундире на коне. Поразительно похожий на Лагерта.

Запах дерева, лака, ткани и пыли ударил в нос. Запах детства.

Я никогда раньше не покупала игрушки мальчику. Лотесса... любила кукол. Фарфоровых, с голубыми глазами. Я знала, какие ленты ей нравятся, какие платья она просит. Но мальчик? Что нужно мальчику, который ещё даже не умеет говорить?

— Госпожа? — хозяин стоял рядом, ожидая. — Чем могу помочь?

— Что... что обычно покупают маленьким мальчикам? — спросила я, и голос мой прозвучал неуверенно, почти по-детски.

Лавочник улыбнулся. Широко, тепло.

— Всё, сударыня. Мальчики любят всё. Главное — чтобы было прочное и интересное.

Я рассмеялась. Коротко, но искренне.

— Прекрасный ответ.

Именно так я и поступила. Через полчаса я приказала завернуть деревянную лошадку. Потом ещё одну, покрупнее. На вырост.

Потом медведя — такого большого, что он едва помещался в коробку. Потом кубики с буквами. Погремушку с серебряным звоном. Музыкальную шкатулку, играющую тихую мелодию. Солдатиков. Мяч из кожи. Книжку с картинками про животных.

Грейвс был прав. Карета оказалась большой. Просторной, мягкой, пахнущей новой кожей и полировкой. Но даже она постепенно начала заполняться. Коробки, свёртки, пакеты громоздились на сиденьях, занимали место для ног.

— Дайте, пожалуйста, еще вон ту куклу, — прошептала я, глядя на изумительной красоты куклу, сидящую на полке.

Она бы точно понравилась маленькой Лотессе. Я представляла радость в детских глазах, когда бы она рассматривала ее наряд.

— Конечно. Грейс! Сними куклу! И заверните ее леди! — приказал владелец магазина дочке.

Я заплатила за все, пока слуги носили мои покупки в карету.

Под конец я сидела, прижимая к груди огромного плюшевого медведя. Шерсть была мягкой, тёплой, живой под пальцами. Я гладила его по голове, чувствуя, как напряжение последних дней медленно, капля за каплей, уходит из тела.

И улыбалась.

Настоящей улыбкой. Не той, что для зеркала или для публики. А той, что идёт изнутри. Наверное, впервые после смерти Лотессы. Впервые за всё время, пока я была в этом доме, в этой войне, в этом горе.

Медведь смотрел на меня пуговичными глазами, и в них не было ни осуждения, ни жалости. Только молчаливое присутствие.

Я закрыла глаза на мгновение, вдыхая запах новой кареты и плюша. И подумала, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, где-то там, в будущем, есть место для радости. Даже такой маленькой. Даже такой странной.

— Домой, — сказала я тихо.

— Слушаюсь, маркиза, — отозвался кучер с переднего сиденья. И в его голосе тоже звучало что-то новое. Что-то похожее на облегчение.

Дом меня встретил оживлением. Слуги тут же принялись таскать покупки в детскую. Только куклу я попросила отнести в свои покои.

— Осторожнее, не поцарапайте комод! Нет, эту коробку поставьте к стене! Лошадку — к окну, чтобы свет падал!

Я стояла посреди детской и дирижировала хаосом.

Слуги носили коробки, свёртки, пакеты, и комната менялась на глазах, словно кто-то стирал с неё невидимую плесень.

Два лакея, которые ещё вчера смотрели на меня с благоговейным ужасом, теперь улыбались, перетаскивая тяжёлого плюшевого медведя через порог. Даже обычно невозмутимый Грейвс стоял в дверях, сложив руки на груди, и в уголках его рта играла тень, которую можно было бы принять за улыбку, если бы дворецкие умели улыбаться.

Комната ожила.

На белом комоде, который ещё утром напоминал алтарь в пустой часовне, теперь сидел плюшевый медведь с пуговичными глазами.

На ковре замер деревянный поезд с крошечными вагонами. Возле кресла покачивалась лошадка на изогнутых полозьях — я сама проверила, как она скользит по дереву, и звук получился тёплым, ритмичным, похожим на биение сердца. На полках, до вчерашнего дня пустых и стерильных, выстроились книги с яркими картинками. А на стене, над колыбелью, теперь висел воздушный змей с длинным хвостом из красных лент.

Я сделала несколько шагов назад, споткнувшись об коробку с кубиками, и вдруг поняла: комната дышит. В ней появился цвет. Запах. Жизнь. Больше не гостиная, не часовня. Детская.

— Какая красота, — ахнула Джесса, остановившись в дверях с охапкой чистых пелёнок. Её простые серые глаза расширились, отражая пёстрое великолепие. Она прижала пелёнки к груди, словно защищая их от этого нашествия.

Я повернулась к ней и протянула руки.

В одной — небольшая деревянная лошадка, расписанная вручную, с гривой из настоящей нити. В другой — тряпичная кукла в ситцевом платье, сшитая так любовно, что даже глаза из бусин казались живыми.

— Это вашим детям.

Джесса испуганно замотала головой, отступая на полшага. Пелёнки в её руках зашуршали.

— Нет, госпожа... Я не могу...

— Берите.

— Но мне не полагается... Это же...

— Это приказ, Джесса, — произнесла я мягко, но так, как говорят женщины моего положения, когда отказ не принимается.

Она вдруг расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут люди, привыкшие не показывать слёз. Крупные капли покатились по её румяным щекам, оставляя влажные дорожки.

— Спасибо... — прошептала она, и голос её дрогнул так, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

— Передайте им, что это подарок. Не от маркизы. От человека, который знает, как тяжело растить детей. И как страшно их терять.

Она осторожно, обеими руками, прижала игрушки к груди, словно это были не деревянные фигурки, а хрупкие, бесценные сокровища. Кукла выглядывала из-за сгиба её локтя, глядя на мир бусинными глазами.

— Передам, госпожа. Обязательно.

Она ушла, и я проводила её взглядом. Широкая спина, простой ситцевый платок на голове, натруженные руки, прижимающие к сердцу чужую щедрость. Женщина, которая потеряла сына и решила отдавать своё молоко чужим детям, потому что тело не спрашивает разрешения у горя.

Когда всё было закончено и слуги разошлись, ко мне подошёл Грейвс. Он ступал так тихо, что я заметила его только в момент, когда он заговорил:

— Маркиза...

Я вопросительно посмотрела на него, смахивая с подола невидимую пылинку.

— Его светлость скоро вернётся из штаба, — произнёс он ровным тоном, но я уловила подтекст. — Думаю... будет лучше, если первое впечатление от этих перемен он получит самостоятельно. Без... предварительных объяснений.

Я улыбнулась. Уголок рта дрогнул сам, без моего разрешения.

— Боитесь за меня, Грейвс?

Старик не моргнул.

— За генерала, маркиза.

Я рассмеялась. По-настоящему. Звук вышел хриплым, немного ломаным после стольких дней молчания и слёз, но это был смех. Живой. Тёплый. И всё-таки я ушла, подчинившись немой просьбе, скрытой за безупречной вежливостью.

Вернувшись в свою комнату, я достала со стола пузырёк с лекарством. Тёмная жидкость булькнула за стеклом, когда я покрутила его в руках. Горькая полынь, ржавое железо, привкус поражения.

— Маленькая капризная девочка... — пробормотала я своему отражению в тёмном стекле. — Послушная девочка, которая ест суп, пьёт гадость и покупает игрушки внуку, которого ей разрешают видеть по расписанию.

Я снова улыбнулась. Странно. Сегодня лекарство казалось не таким отвратительным. Может, потому что во рту ещё оставался привкус победы. Или надежды. Или того и другого, перемешанного в равных долях.

Я вытащила пробку и выпила одним глотком. Даже не поморщилась. Горечь прошла по горлу, обожгла язык, но я уже привыкла. Ко многому привыкла за эти дни.

— Вот видите, господин генерал, — произнесла я в пустую комнату, ставя пустой пузырёк на стол с глухим стуком. — Я умею быть послушной. Иногда. Совсем редко. Когда мне это выгодно.

За окном, во дворе, застучали колёса. Тяжёлый, уверенный звук, от которого дрожали стёкла.

Вернулся.

Ноги сами понесли меня из комнаты. Я шла по коридору, придерживая юбку, и чувствовала, как сердце ускоряется. Не от страха. От предвкушения. Интересно... что он скажет? Как отреагирует человек, который превратил детскую в склеп, увидев в ней плюшевого медведя и воздушного змея?

Я немного опоздала. Генерал уже поднялся и первым делом направился к сыну.

Я почти коснулась дверной ручки детской, когда из комнаты прогремел голос генерала. Громкий, возмущённый, вибрирующий от того самого древнего, звериного недоумения, которое я научилась отличать от настоящего гнева.

— Это что ещё за безобразие?!

Я замерла. Пальцы зависли над бронзовой ручкой в виде звезды. И сердце почему-то радостно подпрыгнуло, ударившись о рёбра изнутри.

Не ярость. Не холодный приказ. Не тихое «убрать немедленно». Безобразие. Возмущённое, почти растерянное. Как у человека, который обнаружил, что его крепость захвачена не армией, а плюшевыми медведями.

Я толкнул дверь детской, ожидая привычного запаха нагретого утюгом белья и той холодной, выверенной пустоты, которую я так тщательно выстраивал. Но с порога меня ударил другой аромат. Свежая сосновая стружка, шерсть, немного пыли и тот неуловимый, сладковатый запах нового дерева.

Я застыл.

Комната, которую я лично приказал вычистить до состояния хирургического кабинета перед тем, как поместить в нее ребенка, была неузнаваема. На белом комоде, возвышаясь, как захваченная крепость, сидел плюшевый медведь. Огромный, лохматый, с наглыми пуговичными глазами. Рядом, выстроившись в шеренгу, стояли деревянные лошадки. На полу, пересекая безупречный белый ковёр, застыл паровоз с ярко-красными колёсами.

Я медленно перевёл взгляд выше. На стене, прямо над колыбелью, висел воздушный змей. Его хвост из красных лент безвольно свисал, словно знамя побеждённого врага. Игрушки были везде. Они лежали, висели, стояли, нарушая каждую линию симметрии, которую я так любил. Ещё утром здесь царил идеальный, мёртвый порядок. Теперь это напоминало базар.

Я машинально наклонился и поднял с пола оловянного солдатика. Тяжёлый. Холодный. Покрутил в пальцах, чувствуя, как внутри поднимается глухое, раздражающее тепло. Поставил обратно, точно в центр.

— Кто это сделал? — голос прозвучал ниже, чем я планировал. С той самой вибрирующей нотой, от которой у слуг обычно начинали дрожать колени.

Джесса, возившаяся у пеленального столика, виновато опустила глаза. Её широкая спина напряглась. Я уже догадывался, что мне ответят.

— Маркиза, ваша светлость.

Разумеется. Кто же ещё мог устроить этот цветной переворот?

Я медленно прошёлся по комнате, стараясь не наступать на разбросанные кубики. Медведь. Лошадка. Паровоз. Воздушный змей. Погремушки. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как виски начинают пульсировать от надвигающейся головной боли.

— Грейвс.

— Да, ваша светлость? — отозвался дворецкий, материализовавшись в дверном проёме.

— А вы где были в этот момент? Что вот это вот за балаган? — я обвёл рукой всё это безобразие.

Он проследил за моим жестом, его лицо осталось непроницаемым.

— Игрушки, сэр.

— Благодарю. Сам бы я не догадался, — произнёс я язвительно. — Я спрашиваю ещё раз. Где вы были в этот момент?

— Эм… Я украшал вон тот угол, — заметил Грейвс, показывая на пирамидку из кубиков.

За моей спиной раздался тихий, сухой звук. Кашель. Или просто сдерживаемый вздох.

Маркиза. Конечно. Она стояла у двери, и я даже не обернулся, чтобы убедиться в этом. Я чувствовал её присутствие кожей — то самое статическое напряжение, которое она неизменно приносила с собой в мои комнаты, заставляя воздух становиться плотнее.

— Это ваших рук дело? — спросил я, глядя на плюшевого медведя.

— Моих, — ответила она. Голос был спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что ворвался в чужую крепость и перекрасил её стены в розовый! Впрочем, стены она не трогала. Это я образно.

— Зачем? — зарычал я.

Я наконец повернулся. Она стояла, выпрямившись, в своём безупречном чёрном траурном платье. Шляпка с вуалью, длинные перчатки. И совершенно невозмутимый взгляд, в котором читался вызов. Будто мы обсуждали не акт саботажа, а выбор обоев.

— Потому что здесь живёт ребёнок, — пожала плечами эта невозможная женщина и улыбнулась.

“Я тебя ненавижу…” — пронеслось в голове, но в этих словах не было ярости. Было что-то другое.

— Здесь живёт мой сын, — произнёс я, делая шаг вперёд. — Будущий офицер. Наследник рода Моравиа.

— Именно, — кивнула она, не дрогнув под моим взглядом. — Но пока что он будущий любитель грызть погремушки. Погремушки я взяла с запасом.

Грейвс за моей спиной кашлянул. Очень выразительно, пряча лицо в воротник. Предатель.

— Мужчина должен с детства привыкать к дисциплине, — сказал я, и слова прозвучали твёрдо, как приказ. — К порядку. К тому, что война не прощает хаоса.

Маркиза медленно оглядела комнату. Её взгляд скользнул по медведю, по паровозу, по змею, а потом вернулся ко мне. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Это взбесило меня мгновенно.

— Вы серьёзно? — спросила она тихо.

— Абсолютно, — отрезал я.

“Капризная девчонка! Вроде бы взрослая женщина, но ведёт себя как капризная девочка!” — пронеслось в голове.

Она вдруг отвернулась и подошла к лошадке-качалке, стоявшей у окна. Тёмное дерево, изогнутые полозья. Она положила руку на деревянную гриву и качнула её.

Лошадка тихо скрипнула. Звук был тёплым, живым, совершенно чужим в этом доме.

— Сколько вам было лет, генерал, когда вы впервые сели на лошадь? — спросила она, не глядя на меня.

Я нахмурился. Вопрос был нелепым.

— Не помню.

— А я помню, когда ваша будущая жена взяла первый урок верховой езды, — она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголком рта, и от этой улыбки у меня внутри что-то неприятно ёкнуло. — Лотессе было два года, когда я впервые посадила её на пони.

Я замер. Имя жены, произнесённое в этой комнате, упало на пол, как тяжёлый камень.

— Она визжала от счастья, — продолжила маркиза, проводя пальцами по деревянной гриве. — Смеялась так, что у неё икота начиналась. Дети должны сначала смеяться, Лагерт. И только потом учиться воевать.

Я не ответил. Не мог. Я посмотрел на колыбель. Малыш спокойно спал, укрытый белым одеялом. Ни медведь, ни поезд, ни этот нелепый воздушный змей не разбудили его. Он всё так же мирно сопел, даже не подозревая, что за него только что велась битва за его будущее.

Джесса, которая до этого момента старательно делала вид, что она мебель, неожиданно подала голос.

— Если позволите, ваша светлость... — начала она, вытирая руки о передник.

Я перевёл на неё тяжёлый взгляд.

— Моему старшему тоже покупали деревянную саблю, — сказала она просто, глядя мне прямо в глаза. — Он три дня колотил ею соседских кур. Потом бросил в углу. И всё равно вырос кузнецом. Здоровенным, сильным парнем. Детям нужно чем-то играть!

Грейвс едва слышно хмыкнул. Я медленно обернулся, и дворецкий тут же принял вид статуи.

Я снова обвёл комнату взглядом. Стало слишком шумно. Слишком ярко. Слишком... живо. И именно это почему-то раздражало сильнее всего. Раздражало до скрежета зубов.

Потому что ещё утром эта комната выглядела так, как, по моему убеждению, и должна выглядеть детская будущего генерала. Безопасной. Подконтрольной. Строгой.

А не весь этот балаган!

— Игрушки в кладовку! — приказал я, видя, как вспыхивают глаза маркизы. — Все. До единой. Выдавать по одной. За хорошее поведение.

— Не смейте! — на повышенных тонах произнесла маркиза.

— Это приказ! — перебил ее я.

Слуги сначала не шевельнулись, но как только услышали слово “приказ”, засуетились вокруг, собирая игрушки с пола. Я был непреклонен.

— Вы знаете, что вы самый бессердечный из всех бессердечных сухарей? — произнесла маркиза, глядя на меня. — И если бы я знала, какой вы на самом деле, то выдала бы дочь за графа Лоустера! А вы просто… просто…

Она смотрела на меня, полыхая от гнева. Я смотрел на нее.

— Лишаете ребенка детства! — выкрикнула она.

— Игрушки не воспитывают характер! — произнёс я.

Мой голос прозвучал слишком резко, разрывая тишину детской, и я тут же почувствовал, как воздух в комнате нагрелся на несколько градусов. Это была моя природа, которая всегда реагировала на раздражение раньше, чем разум успевал наложить на неё печать контроля.

— Ну так дайте ему сразу саблю в руку! И пусть конь топчется по ковру! — кричала она, пока няня баюкала ребенка, унося в смежную комнату и прикрывая дверь. — А вместо сказок читайте учебники по тактике и стратегии!

Маркиза сделала шаг ко мне.

Всего один. Но пространство между нами мгновенно сжалось, и мне показалось, будто на меня наступает целая армия. От неё пахло лавандой, горьким лекарством и тем неуловимым ароматом фиалки, который всегда сопровождал её появление в моём доме.

Проклятье... Когда я вообще успел запомнить её духи?

— Тогда ответьте мне, генерал... — Она посмотрела прямо мне в глаза, и в её взгляде не было ни капли страха, который я привык вызывать у своих подчинённых. — Каким вы хотите видеть своего сына?

— Сильным, — ответил я автоматически. Это слово было вбито в меня с детства, выжжено на подкорке.

— Нет. — Она покачала головой, и тёмные пряди волос скользнули по её плечу. — Это слишком просто.

В комнате повисла пауза. Я сжал челюсти так, что заныли скулы, чувствуя, как под кожей на шее начинают зудеть чешуйки, реагируя на моё внутреннее напряжение.

— Каким? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос оставался ровным.

— Человеком, который способен защитить свою семью.

Я медленно выдохнул, и горячий воздух обжёг ноздри. В этом ответе не было ничего нового. Это была клятва, которую я дал себе в тот день.

— Замечательно, — она кивнула, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, печальной улыбке. — А теперь ответьте ещё на один вопрос.

Я молчал, ожидая подвоха. Её вопросы всегда были ловушками, расставленными с пугающей точностью.

— Кого он будет защищать, если вы с самого детства научите его, что радость — слабость?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и невыносимый.

В комнате стало тихо. Даже лакеи, которые до этого момента тихо перекладывали деревянные кубики, застыли, боясь пошевелиться. Я слышал только собственное сердцебиение — слишком громкое, слишком тяжёлое для человеческого уха.

— Вы хотите вырастить генерала, — продолжила маркиза уже спокойнее. В её голосе не было насмешки, только тихая, разрушительная жалость, от которой мне хотелось завыть. — А я хочу, чтобы сначала вырос мальчик.

— Мне кажется, я дал вам слишком много власти в моем доме, — произнёс я.

— Вы мне её не давали. Я сама её отобрала! — дерзко парировала маркиза. — Так-то не приписывайте себе эту заслугу!

Я развернулась и вышла из детской, не сказав ни слова.

Не хлопнула дверью, не бросила в его спину очередную колкость. Просто ушла, оставив позади генерала, плюшевого медведя, которого лакей уже бесцеремонно снимал с комода, и мою очередную, такую нелепую победу, обернувшуюся поражением.

Коридор поглотил звук моих шагов. Высокие своды давили, а сам воздух, казалось, пропах драконьим упрямством. Я шла быстро, почти не чувствуя пола под ногами, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони.

В своей комнате я закрыла за собой тяжелую дубовую дверь и прислонилась к ней спиной. Только тогда позволила себе выдохнуть. Глубоко, до дрожи в ребрах.

Мой взгляд упал на бархатное кресло у окна. Там сидела кукла. Та самая, которую я купила в лавке. Фарфоровое лицо с нарисованными ресницами, светлые льняные локоны, крошечное белое платье с кружевным воротничком.

Я подошла и взяла её на руки. Ткань была мягкой, дорогой. Пальцы сами собой поправили выбившийся из прически кукольный локон.

— Пойдём, — тихо сказала я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Мне кажется... ты бы ей понравилась.

Кладбище встретило меня сырым, пронизывающим ветром. Небо затянуло свинцовыми тучами, где-то вдали, за верхушками старых вязов, глухо и лениво прокатился гром. Воздух пах мокрой листвой, прелой землей и сыростью.

Я медленно подошла к белому мраморному надгробию. И замерла.

На холодной плите уже лежали цветы. Свежие, крупные белые лилии. Их лепестки всё ещё хранили утреннюю прохладу, стебли были аккуратно подрезаны и уложены с почти пугающей геометрической точностью.

Не служанка. Не случайный посетитель, решивший почтить память покойной хозяйки.

Я посмотрела на эти безупречные цветы, и внутри всё медленно, тяжело опустилось. Он. Он приходил сюда. Сегодня. Перед тем, как войти в дом.

Я медленно, чувствуя, как колени ноют от сырости, опустилась на влажную землю. Поставила куклу у подножия памятника. Осторожно поправила ей платьице, расправила крошечные складочки на юбке. Точно так же я когда-то поправляла платье своей маленькой дочери, перед тем как уложить её спать.

— Посмотри... — голос прозвучал хрипло, едва слышно над шумом ветра. — Я ведь знала, что она тебе понравится…

Я провела пальцами по фарфоровым волосам куклы.

— Ты всегда любила кукол. Помнишь ту голубую, с фарфоровыми глазами? Ты ведь даже спать с ней ложилась... Каждый вечер. А потом долго искала её по всему дому и плакала до икоты, если горничная забывала принести её в спальню.

Я невольно улыбнулась. Криво, сквозь подступающие, жгучие слёзы.

— Она немного похожа на ту. Только красивее. Мне кажется... тебе бы она понравилась.

Улыбка медленно сползла с моего лица. Я подняла взгляд на имя, высеченное в камне. Буквы казались чужими, неживыми.

— Я до сих пор не понимаю... — прошептала я, и каждое слово царапало гортань. — Что же между нами произошло? Когда ты перестала рассказывать мне всё, что было у тебя на сердце? Когда перестала прибегать ко мне по любому пустяку? Когда перестала называть меня мамочкой... и стала писать в письмах: «Уважаемая матушка»?

Слёзы покатились по щекам, горячие и солёные, стекая под подбородок.

— Я всё время искала ошибку. Может быть... что-то сказала не так. Что-то сделала. Чем-то тебя обидела. Но так и не нашла.

Я покачала головой, чувствуя, как ветер треплет волосы, выбившиеся из-под шляпки.

— Если я действительно сделала тебе больно каким-нибудь неосторожным словом... Почему ты не сказала? Почему? Я бы всё исправила. Всё. Ты бы только попросила...

Я прижала ладонь к мрамору. Камень был ледяным, мертвым, он забирал тепло из моей кожи, но я не убирала руку.

— А теперь... теперь поздно. И это «поздно» останется со мной до самой смерти.

Я закрыла глаза. Боль уже не жгла так остро, как в первые дни. Она стала частью меня, вросла в кости, стала такой же привычной и необходимой, как дыхание.

— Но я обещаю тебе... — выдохнула я в сырой воздух. — Он никогда не будет один. Пока я жива.

За спиной тихо, ритмично захрустел гравий.

Я вздрогнула, резко обернулась.

В нескольких шагах стоял генерал. Он остановился далеко, словно специально оставил между нами это невидимое расстояние. В руках он держал мою тёмную шерстяную шаль. Я машинально коснулась плеч — действительно, выходя, я забыла её в комнате.

Он не смотрел на куклу. Не смотрел на моё заплаканное, распухшее лицо. Будто ничего не слышал. Будто только что вышел из дома.

— Вы забыли шаль, — произнёс он. Голос был низким, без привычной стали и командных ноток.

Я устало выдохнула, кутаясь в предложенную ткань. Шаль пахла его домом, табаком и чем-то неуловимо древесным.

— Вы преследуете меня? — с ноткой раздражения спросила я.

— Нет.

— Тогда почему вы здесь? — спросила я, чувствуя, что шаль почти не греет.

Он перевёл взгляд на белый мрамор. И очень спокойно, почти буднично ответил:

— Я прихожу к жене каждый день.

От этих слов внутри что-то болезненно, судорожно дрогнуло. Я отвернулась, не в силах выдержать тяжесть его тона.

— Я могу хоть где-нибудь побыть одна? — произнесла я, не скрывая раздражения.

Он ничего не ответил. Потом шагнул к могиле. Достал из внутреннего кармана мундира брошку. Аккуратно, с почти пугающей бережностью, положил ее рядом с лилиями. Поправил один слегка съехавший цветок, его пальцы в тонких чёрных перчатках скользнули по лепесткам.

— Доброе утро, Лотесса, — тихо произнёс он.

Не мне. Ей.

Я больше не могла здесь оставаться. Развернулась и быстро пошла обратно к дому. Не оборачиваясь. Не желая видеть то, что происходило за моей спиной. Лишь один вопрос бился в висках, отдаваясь глухим эхом: если он так любил мою дочь... то почему он позволил ей умереть?

Уже возле крыльца я заметила темную карету. У нас что? Гости?

Едва я переступила порог дома, как навстречу мне почти бегом вышел Грейвс. Для человека, который всегда двигался с безупречной, ледяной степенностью, он выглядел необычайно взволнованным. Его фрак был расстёгнут на одну пуговицу, а на лбу блестели капли пота.

— Маркиза... — он почтительно, но торопливо поклонился. — Прошу вас...

Я нахмурилась, поправляя шаль на плечах.

— Что случилось?

— Только что прибыли герцог и герцогиня Моравиа, — он сделал короткую паузу, и в его глазах мелькнул неподдельный страх. — Они сейчас в детской.

Я почти бегом поднялась на второй этаж, чувствуя, как в груди всё ещё неприятно саднит от сырого кладбищенского холода и недосказанности.

Перед глазами стояла Лотесса, белые лилии, фарфоровая кукла у подножия памятника... И генерал, молча стоящий под дождиком. Но стоило приблизиться к двери детской, как тяжёлые мысли перебил знакомый, низкий, вибрирующий звук, похожий на рычание зверя.

— Угу.

Я невольно улыбнулась. Этот специфический, гравийный рокот невозможно было спутать ни с чем.

Дверь в детскую стояла приоткрытой. Рядом со мной остановился генерал. Он, кажется, тоже услышал этот звук, потому что его тяжёлый шаг на мгновение сбился. Мы одновременно переступили порог.

И сразу увидели гостей.

Возле колыбели стояла герцогиня Эвриклея Моравиа. Невысокая, удивительно живая женщина с облаком безупречно уложенных седых волос. Несмотря на возраст, её глаза светились молодым, неподдельным любопытством. На руках она уже держала малыша.

— Ах ты мой хороший... — ворковала она, и её голос звучал как тёплый, мелодичный гул. — Ну какой же красавец…

Рядом, заложив руки за спину, стоял герцог Хальдор Моравиа. Высокий. Массивный. Даже десятилетия не смогли согнуть эту широкую спину. Он посмотрел на ребёнка, медленно и важно кивнул и вынес свой вердикт:

— Угу.

— Да, дорогой, — сразу перевела герцогиня, даже не глядя на мужа. — Совершенно с тобой согласна. Он очень похож.

Я плотно сжала губы, чтобы не улыбнуться. Супруги, очевидно, понимали друг друга без слов уже лет сто. А может и больше.

— Бабушка, дедушка, — произнёс генерал. Его голос был ровным, но жёсткая линия его плеч едва заметно смягчилась.

Эвриклея обернулась.

— Лагерт!

Она сияла так, словно не видела внука (хотя я сомневалась, что это внук. Поговаривали, что это прапрапра… внук) целую вечность, а не просто несколько дней. Потом её светлый взгляд скользнул по мне.

— Маркиза Парс?

— Да, ваша светлость, — ответила я, делая лёгкий, почтительный реверанс, вспоминая про этикет.

— Очень рада наконец познакомиться с вами лично. Вы знаете, когда-то я сама потеряла сына. И знаю, что значит терять ребенка… Поэтому обнимаю вас всем сердцем. Поэтому я знаю, что сейчас невозможно подобрать правильные слова. Дайте боги силы вам это пережить, — сказала она, и в её теплоте не было и тени высокомерия, к которому я привыкла в высшем свете.

Я заметила, как ее глаза сверкнули от слез. Неподдельных. Настоящих. Которые может пролить та, кто знает, что такое хоронить своих детей.

Я тоже почувствовала, что после ее слов у меня глаза наполнились слезами.

— Благодарю, — прошептала я, кусая губы, чтобы не расплакаться.

Я только успела ответить, как Хальдор медленно обвёл взглядом комнату. Он делал это не спеша, с основательностью человека, привыкшего оценивать стратегические объекты. Стены. Мебель. Занавеси. Пустые полки. Ни одной игрушки.

Его густые брови сошлись к переносице. Он тяжело выдохнул через нос и произнёс своё знаменитое:

— Угу!

Эвриклея удивлённо моргнула, посмотрев сначала на мужа, потом по сторонам, и снова на него.

— Да... действительно... — Она повернулась к Лагерту, и лёгкая улыбка сошла с её лица, уступив место вежливому недоумению. — Можно задать вопрос?

— Конечно, — почтительно и с теплотой произнёс Лагерт.

— Почему здесь так мрачно? — Она ещё раз огляделась, и её голос стал мягче. — Нет, я понимаю, случилось большое горе... — Она ласково погладила малыша по головке. — Но ведь это детская.

Небольшая пауза.

— Или вы собираетесь оставить её такой?

Генерал молчал. Я тоже молчала, уставившись в паркет.

Эвриклея вздохнула.

— Нет, я понимаю, что не стоит вмешиваться в чужой дом с советами... но... — Она беспомощно развела руками. — Мне всегда казалось, что детская должна выглядеть несколько иначе.

Я не удержалась. Меня прямо подмывало ответить.

— Если бы вы приехали минут тридцать назад, ваша светлость... — начала я, и все взгляды тут же обратились ко мне. — ...то увидели бы совершенно другую детскую.

Эвриклея удивлённо подняла брови.

— Правда?

— Здесь были игрушки, — продолжила я ровным голосом. — Много игрушек. Лошадка-качалка. Плюшевый медведь. Деревянный поезд. Книги. Воздушный змей.

Я даже не посмотрела в сторону генерала, чувствуя его тяжёлый, предупреждающий взгляд затылком.

— Но теперь они лежат в кладовке.

Эвриклея медленно перевела взгляд на Лагерта.

— Почему? — удивлённо спросила Эвриклея, которая нравилась мне с каждой секундой всё больше и больше.

Я ответила раньше него.

— Приказ генерала, — вздохнула я, разводя руками.

— Простите? — глаза старой герцогини округлились.

— Его светлость решил, что будущему военному игрушки ни к чему, — произнесла я, едва заметно улыбнувшись.

В комнате повисла абсолютная, звенящая тишина. Эвриклея даже перестала качать ребёнка. Она медленно повернулась к Лагерту, и в её глазах читалось нарастающее возмущение.

— Это правда?

Генерал спокойно выдержал её взгляд.

— Да.

Герцогиня несколько секунд смотрела на него, не моргая. Потом... Поперхнулась. Совершенно по-настоящему, закашлявшись.

— Что?! — выдохнула она.

Рядом прозвучало ещё одно задумчивое, утробное:

— Угу.

Эвриклея закрыла глаза, глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и только потом сказала, повысив голос:

— Хальдор сейчас спросил... — Она выразительно посмотрела на мужа. — Ты что... — Она снова перевела взгляд на генерала, и в её тоне зазвенели материнские нотки. — Совсем забыл собственное детство?

Генерал нахмурился.

— Причём здесь...

— Лагерт! — перебила она его, и её мелодичный голос стал резким. — Ты не помнишь? Я прекрасно помню!

Она уже смеялась — звонко, искренне, с полным недоверием.

— Да у тебя игрушек было больше, чем солдат в гарнизоне! Все родственники дарили их тебе каретами. Я помню, у тебя была любимая карета… Ты ее катал по ковру. О, как она тебе нравилась. Мы только и успевали чинить ее. Ведь ты тогда не умел рассчитывать силу.

Хальдор важно кивнул.

— Угу.

— Да! — подтвердила Эвриклея, разворачиваясь к нам. — Она до сих пор хранится у нас в замке. Как память.

Она начала загибать пальцы, считая с азартом.

— Три деревянные лошадки. Одну ты сломал сразу. Две уцелело. Двадцать четыре плюшевых медведя. Деревянная крепость. Железная дорога. Коллекция оловянных солдатиков. Два воздушных змея. Барабан. Лук. Арбалет. Качели. Пони!

— Угу! — послышался голос старого генерала.

— Ах, простите! Забыла мечи! Как я могла! Ты же бегал с ним по коридору и сражался с доспехами! — Умилительно произнесла Эвриклея.

Я с трудом скрыла удивление, покосившись на генерала. Пони? Этот самый Лагерт Моравиа, который голыми руками двигает кареты, когда-то имел пони?

— Между прочим, — продолжала герцогиня, и её глаза танцевали от озорства, — этот самый будущий генерал в пять лет так рыдал из-за порванного медведя, что Хальдор среди ночи поднял на ноги половину столицы, разыскивая мастера, чтобы его зашить.

— Ба, я прошу тебя... — предупредил генерал, и его голос опустился на опасную октаву ниже.

— Не перебивай. Это было! — произнесла Эвриклея, улыбаясь.

Хальдор торжественно подтвердил:

— Угу.

— Вот видишь! — Она победно посмотрела на Лагерта, скрестив руки на груди. — И ничего. Почему-то вырос генералом.

Я не выдержала. Резко отвернулась к окну, прижав руку к губам. Потому что если бы генерал увидел моё лицо в этот момент... Он бы понял, что я сейчас смеюсь. И очень, очень сильно.

Эвриклея поцеловала малыша. Не в щёчку, не дежурно, а прямо в макушку — долго, с тем особым материнским жаром, который невозможно подделать. Потом Хальдор забрал ребёнка на руки.

Он держал его не так, как носят младенцев — осторожно, боясь сломать. Он держал его уверенно, прижимая к широкой груди, обтянутой тёмным сукном камзола. Малыш уткнулся носом в ткань, сопя и морщась от непривычного запаха, но не заплакал. Герцог смотрел на него снизу вверх, изучая каждую черту лица с той же сосредоточенностью, с которой когда-то осматривал укрепления перед штурмом. Долго. Тяжело. А потом аккуратно, почти бережно вернул малыша в колыбель, поправив одеяльце большим узловатым пальцем с длинным чёрным когтем.

После этого он повернулся к Лагерту. Встретился с ним взглядом. И произнёс:

— Угу.

Эвриклея кивнула, словно переводя с древнего языка.

— Мой муж сказал вернуть игрушки.

Тишина в комнате стала звенящей. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в лучах света.

— Все, — добавила она мягко, но с той стальной ноткой, которая заставляла слуг бросаться выполнять желания раньше, чем они были озвучены полностью. Она улыбнулась Лагерту — тепло, но безжалостно. — Немедленно.

Генерал молчал. Его профиль был высечен из камня, но я видела, как напряглась мышца на скуле. Как пальцы, сцепленные за спиной, побелели.

— И не спорь, — продолжила герцогиня, подходя ближе.

— Ба... — начал он, и голос его прозвучал хрипло, почти жалобно.

— Не спорь.

— Но...

— Лагерт.

Она посмотрела на него так, как умеют смотреть только бабушки и матери. В этом взгляде не было ни капли высокомерия, только бесконечная, всезнающая любовь и усталость от сорока лет попыток пробить эту броню.

— Ты уже взрослый мужчина, генерал. Поэтому перестань вести себя как пятилетний ребёнок.

За её спиной Грейвс едва заметно кашлянул, пряча лицо в воротник. Предатель.

Я отвернулась к окну, потому что ещё немного — и я рассмеюсь прямо в лицо этому невозможному человеку. Плечи тряслись, губы кусались до боли, чтобы сохранить хоть какое-то подобие достоинства.

Эвриклея уже шла к двери. Проходя мимо меня, она остановилась на мгновение. Тихо, так, что услышала только я, сказала:

— Не уступайте ему.

Я удивлённо подняла глаза. В её светлых, мудрых глазах плясали озорные искорки. Она едва заметно подмигнула мне — жест, совершенно недопустимый для герцогини, но абсолютно естественный для женщины, которая только что поставила на место дракона. И вышла.

За ней, ступая тяжело и мерно, ушёл Хальдор. Проходя мимо колыбели, он остановился. Положил свою огромную, тяжёлую ладонь на плечо Лагерта — не для того, чтобы проверить крепость, а просто чтобы почувствовать тепло.

— Угу, — произнёс он тихо, обращаясь то ли к нему, то ли к самому себе. И тоже вышел.

В этот момент Лагерт бросил на меня удивленный взгляд. Словно это «угу» касалось меня. Интересно, что он сказал? Жаль, что Эвриклея уже ушла.

— Но ведь… — начал было Лагерт, резко переводя взгляд с меня на дедушку.

— Угу! — многозначительно заметил Хальдор. И сам посмотрел на меня.

О чем они? Что это все значит? Мне срочно нужен переводчик с «угу» на понятный язык.

Дверь закрылась. Мягко, оставляя нас вдвоём с Лагертом в этой странной, новой тишине.

Тишина длилась очень долго... Я смотрела на него. На его широкую спину, на идеально сидящий мундир, на то, как неподвижно он замер, словно статуя, которую только что одурачили собственные родители.

Потом я не выдержала.

— Значит... — начала я, и мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

Он молчал. Не обернулся.

— Плюшевый медведь?

Тишина стала гуще. Ой, кажется, я нащупала ниточку.

— Двадцать четыре? — уточнила я, едва сдерживая улыбку и вспоминая слова Эвриклеи.

Я обошла его и заглянула в его лицо, тщательно стягивая губы в трубочку.

Он тяжело закрыл глаза. Веки дрогнули. Спина осталась прямой, но в этой неподвижности теперь читалось не величие, а мольба.

— Маркиза... — предостерегающе произнёс он. Голос был низким, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки.

— И игрушечная карета, — продолжила я неумолимо.

Молчание.

— И пони.

Он медленно повернулся. Лицо его было бледным, серые глаза потемнели, став почти чёрными. В них плескалось столько стыда и беспомощности, что мне захотелось подойти и коснуться его щеки. Но я стояла на месте.

— Если вы сейчас улыбнётесь... — тихо сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я попрошу родственников ничего вам больше не рассказывать. Никогда. Вы останетесь в неведении о моём детстве до конца своих дней.

— Поздно, — ответила я. Получилось как-то странно. Я бы даже сказала, игриво. — Я уже всё знаю. Теперь это часть моей коллекции трофеев. Наравне с флягой и секундомером.

Он смотрел на меня несколько секунд. Взвешивал. Оценивал угрозу. Потом неожиданно спросил, и в его голосе прорезалась настоящая, человеческая растерянность:

— Вам очень смешно?

Я покачала головой. Улыбка постепенно исчезла с моего лица, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому и грустному одновременно.

— Нет, — честно ответила я, вздохнув.

Он явно не ожидал такого ответа. Брови чуть сошлись к переносице.

— Мне... — я подбираю слова, чувствуя, как горло перехватывает спазмом. — Мне почему-то стало легче.

— Почему? — спросил он. И в этом вопросе не было вызова. Была искренняя потребность понять.

Я посмотрела прямо ему в глаза. В эти серые, холодные глаза, которые я привыкла видеть полными льда и высокомерия.

— Потому что сегодня я впервые увидела не генерала Моравиа. Не дракона. Не врага.

Пауза повисла между нами, натянутая, как струна.

— А мальчика, который когда-то плакал из-за плюшевого медведя. Мальчика, которому нужна была мама и бабушка, чтобы зашить разорванную лапу. Мне страшно говорить, но сейчас я чувствую, что жизнь продолжается… Она сдвинулась… А боялась, что навсегда застряну в этом горе… Наверное, сейчас такие моменты кажутся глупы, но они важны… Очень важны…

Он ничего не ответил. Вообще. Только смотрел на меня. Очень долго. Так долго, что я успела сосчитать удары собственного сердца. В его глазах мелькнуло что-то такое, чего я раньше никогда не видела. Уязвимость. Голая, незащищённая правда о том, что под этой бронёй всё ещё жив тот самый пятилетний мальчик, который боится потерять то, что любит.

Потом он тихо произнёс, и голос его прозвучал как признание:

— Никогда больше...

— Что? — не поняла я.

— Не напоминайте мне об этом, — произнёс он.

Я едва улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дрогнул сам собой.

— Не обещаю.

Он неожиданно ответил почти без паузы, и в его тоне прозвучала та самая сухая, мужская ирония, которая делала его живым:

— Я так и думал.

— О, я смотрю, вы меня уже неплохо изучили? — усмехнулась я. — Когда это вы успели?

Игрушки возвращались в детскую, и комната снова наполнялась жизнью. Я держала внука на руках, показывая ему на разноцветного змея с длинным хвостом из красных лент.

— Смотри, какая красота! Ты погляди… Ага… У-у-у, какой он! — ворковала я, видя, с каким интересом малыш рассматривает яркого змея.

Его детские глазёнки разбегались от обилия цвета и форм.

Впервые за всё время в колыбельку лёг плюшевый мишка, а над ней, покачиваясь в сквозняке, появились яркие погремушки.

Комната дышала. Пахла новым деревом, шерстью и чем-то неуловимо радостным, что так долго было здесь запрещено. Погремушки вообще нам понравились. Маленькая ручка трогала их, а детское воображение поражалось тому, что они ещё и мелодично звенят.

Я уже заметила, что он подрастает быстрее, чем обычный ребёнок. Наверное, дело в драконьей крови.

— Ну что, вы довольны? — спросил генерал.

Он стоял рядом, наблюдая не за игрушками, а за мной. За тем, как я улыбаюсь ребёнку, знакомя его с новыми игрушками.

Я уже хотела ответить что-нибудь колкое, вернуть ему его же холодное спокойствие, как вдруг внутри словно вспыхнул раскалённый нож.

Боль ударила неожиданно. Резко. Без предупреждения. Так сильно, что перед глазами всё потемнело, а мир сузился до узкой пульсирующей точки. Воздуха перестало хватать. Лёгкие отказались принимать кислород, словно кто-то туго стянул горло железными обручами.

Я инстинктивно схватилась за край колыбели. Пальцы побелели, ногти впились в резное дерево, но это была единственная точка опоры в рушащемся мире.

— Маркиза?

Голос генерала прозвучал совсем рядом. И в нём я слышала неподдельную тревогу.

Я не смогла ответить. Рот открылся, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Второй удар оказался ещё сильнее. Жар разлился по животу, поднимаясь к груди, и ноги подогнулись сами собой. Колени ударились о мягкий ковёр, но я почти не почувствовала боли. Последнее, что я успела осознать, — маленькое тёплое тельце на руках.

Нет... Только не уронить...

— Джесса!

Голос генерала прорезал звон в ушах, чёткий и властный. В следующее мгновение ребёнка осторожно, но уверенно забрали из моих ослабевших рук. И почти сразу сильные руки подхватили меня, лишая последней попытки сохранить достоинство.

Я уже почти ничего не видела. Перед глазами плыли серые пятна, звуки доносились словно из-под воды. Только чувствовала, как меня куда-то несут. Твёрдая грудь под щекой. Запах табака, мороза и того самого дымного, терпкого аромата, который теперь ассоциировался с ним.

— Поставьте... — слабо выдохнула я, пытаясь собраться, заставить тело слушаться. — Я сама дойду!

— Нет.

Его ответ был коротким. Окончательным.

— Я сама... — прошептала я, чувствуя, как стыд жжёт лицо сильнее боли. Быть слабой. Быть беспомощной. Быть той, кого нужно носить.

— Не сегодня, — твёрдо произнёс генерал.

Я закрыла глаза. Боль накатывала волнами, каждая новая сильнее предыдущей. Раскалённые иглы пронзали внутренности, напоминая о том, что организм помнит каждое предательство. Помнит яд. Помнит месяцы агонии, которые пришлось пережить, чтобы остаться живой.

— Что с вами?

Его голос стал тише. Ближе.

— Приступ... — выдавила я сквозь зубы, стараясь не закричать.

— Какой ещё приступ?

— Такое... бывает... иногда... — Каждый вдох отдавался раскалённой иглой где-то глубоко под рёбрами, заставляя мышцы спазмироваться. — Отголосок старой магии яда… Доктор так… сказал…

Он резко остановился возле моей комнаты. Дверь распахнулась сама собой — Грейвс, видимо, ждал именно этого момента или просто обладал даром появляться там, где его присутствие необходимо.

— Доктора Эмиха. Сейчас же!

Приказ прозвучал тихо, но в нём было столько абсолютной власти, что дворецкий исчез мгновенно, даже не задав вопросов.

— Не надо... — прошептала я, цепляясь за лацкан его мундира. Пальцы были ледяными, дрожащими. — Он скажет... что приступ... Посидит... Поговорит... Ничего нового… Этот приступ… Его никак нельзя… убрать…

— А если всё-таки нет? — В его вопросе не было сомнения. Только глухая, тяжёлая уверенность.

Я устало прикрыла глаза. Темнота за веками пульсировала красным.

— Мне просто... нужно... полежать... Несколько часов... И всё пройдёт… Пережить…

Он ничего не ответил. Только ещё крепче прижал меня к себе. Его рука, широкая и горячая, легла мне под спину, поддерживая, оберегая от каждого толчка шагов.

И почему-то именно в этот момент, когда боль разрывала меня на части, когда я была слабее младенца, которого только что держала на руках, мне впервые стало спокойно.

Не потому что боль ушла. Она никуда не делась.

А потому что рядом был тот, кто не спрашивал «почему».

Кто не говорил «терпи».

Кто просто нёс меня через этот ад, принимая мою слабость как факт, не требующий оправданий. Как будто моя боль была такой же частью его мира, как и его собственная.

Он опустил меня на кровать не как опускают обычно, чтобы сбросить ношу с себя, а как нечто хрупкое, бесценное.

Подушка приняла голову. Прохладная простыня коснулась щёк. Но он не ушёл. Стоял рядом, нависая тёмной тенью, и смотрел на меня так, будто мог силой воли остановить эту боль.

— Дыши, — тихо сказал он. Не приказ. Просьба. Мольба.

И я дышала. Сквозь жар. Сквозь слёзы. Сквозь страх.

— Ты могла бы предупредить! — прорычал он.

Голос сорвался на низкую, вибрирующую ноту, от которой задрожало стекло в окне. Воздух в комнате мгновенно накалился, пахнущий озоном и раскалённым металлом.

— Я... же не уронила... ребёнка... — простонала я, стискивая зубы. Тело всё ещё дрожало мелкой, противной дрожью, а в висках пульсировала тупая боль. Я лежала на кровати, чувствуя, как простыни и платье липнут к холодной, вспотевшей коже.

— Да дело не в ребёнке!

Я с трудом приоткрыла глаза. Он стоял возле кровати, и впервые за всё время нашего знакомства его безупречная, ледяная выдержка дала глубокую, страшную трещину. Пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, а кожа на предплечьях местами пошла мелкой, тёмной рябью — чешуя. Он даже не замечал этого.

— Дело совсем не в ребёнке, — повторил он, и в его тоне было столько подавленной, первобытной ярости, что мне захотелось вжаться в матрас.

Я смотрела на него, пытаясь сквозь пелену слабости понять, что происходит.

— Тогда... в чём? — выдохнула я.

Он молчал. Долго. Слишком долго. Грудь его тяжело вздымалась, а в серых глазах плескался такой шторм, что я невольно отвела взгляд. Будто он сам спорил с собой.

Потом он резко отвернулся к окну, тяжело опираясь руками о подоконник.

— Когда ты переступила порог моего дома... — начал он, и слова давались ему тяжелее любого военного приказа. Голос звучал глухо, с хрипотцой. — ...я стал отвечать и за тебя.

Я невольно усмехнулась сквозь боль. Сухой, ломаный звук.

— Можешь положить эту ответственность на столик... — прошептала я, кивая на тумбочку. — Рядом с пузырьком лекарства. Когда приступ закончится — заберу.

Он резко обернулся. Движение было таким стремительным, что я вздрогнула.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни, — я попыталась приподняться на локтях, но силы снова покинули меня, и я бессильно откинулась на подушки.

Он смотрел прямо на меня. И в этом взгляде не было привычного высокомерия или расчёта. Так смотрят люди, которые сами до смерти испугались собственного страха.

— Несколько минут назад... — его голос стал тише, почти интимным, отчего по спине пробежал холод. — ...ты начала падать.

Он сделал короткую паузу, сглотнул.

— А я понял, что не успеваю.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только моё сбивчивое дыхание и тяжёлый, рваный вдох генерала.

— Лагерт... — выдохнула я, и имя само сорвалось с губ. Впервые. Без титула. Без яда.

Он сразу перебил, словно боялся, что я скажу что-то, что окончательно сломает его защиту.

— Помолчи!

Он медленно провёл рукой по своему лицу, будто пытался стереть с него остатки пережитого ужаса. Тёмные волосы растрепались, упав на лоб.

— Мне была нужна только одна вещь.

Я почти шёпотом спросила, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле:

— Какая?

Он посмотрел на меня. Очень долго. В его глазах больше не было зверя. Был только мужчина. Уставший, напуганный и до боли живой.

И наконец произнёс:

— Чтобы ты не упала.

Тишина.

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось, отдаваясь тупым ударом в рёбра.

Он ведь даже не сказал: «Чтобы ребёнок не упал». Он не сказал: «Чтобы наследник Моравиа не пострадал».

Он сказал совсем другое.

Чтобы не упала... Я.

Воздух между нами вдруг стал другим. Тяжёлым, наэлектризованным, пахнущим чем-то неизменно притягательным. Он словно понял, что сказал лишнее. Что выпустил наружу то, что прятал за слоями мундира, приказов и секундомера.

Лицо его мгновенно окаменело. Маска вернулась на место, но трещина в ней теперь была видна невооружённым глазом.

— Отдыхай, — бросил он.

Это прозвучало уже привычным, сухим приказом. Он развернулся и направился к двери, не глядя на меня.

Но было поздно.

Я уже услышала то, что он совсем не собирался говорить. И от этого осознания в груди разгорался странный, пугающий жар, который не имел ничего общего с приступом.

То, что доктор Эмих явился, я узнала по шагам. Я слышала их столько раз, что уже привыкла к этой размеренной поступи.

Дверь открылась, и доктор вошел в комнату.

Диагностический кристалл на моей груди едва заметно мерцал.

Потом он убрал инструмент, осторожно, заботливо накрыл меня одеялом и тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько усталости и неподдельной тревоги, что мне стало стыдно за свое упрямство. Но лишь на мгновение.

— Вам нужен покой, маркиза, — произнес Арчибальд тихо.

— Неужели? — хрипло усмехнулась я. Голос сочился желчью и горечью. — А я-то думала, мне нужно взять приступ штурмом. Заодно и сердце укрепится.

Доктор не улыбнулся. Его лицо осталось серьезным, даже суровым.

— Еще один такой приступ может закончиться гораздо хуже. Организм не… не бессмертен. Ваши ресурсы не бесконечны. Однажды они могут кончиться.

Я отвернулась к окну. За стеклом, размытым дождем, качались голые ветви деревьев. Где-то далеко, или, может быть, только в моем воспаленном воображении, плакал мой внук. Этот звук резал изнутри, напоминая о том, что мое тело предало меня в самый неподходящий момент.

— Вы не слышите меня, — произнес доктор, и в его тоне прозвучало отчаяние.

— Слышу, — отозвалась я.

— Тогда почему не слушаете?

— Потому что между «слышать» и «слушаться» огромная разница, доктор. Я слышу ваши слова. Но они не касаются того, что для меня важнее жизни, — ответила я, хмурясь собственным мыслям.

Он покачал головой, убирая стетоскоп в карман.

— Вы умная женщина. И именно поэтому удивляете меня. Вы понимаете физиологию, понимаете риски. Ваш организм долго не выдержит подобного напряжения. Сердце, нервы, желудок — всё работает на пределе. После того отравления… Вы чудом остались живы. Но это не значит, что всё будет по-прежнему.

— Организм переживет, — упрямо ответила я, чувствуя, как под ребрами снова начинает ныть знакомая боль. — До этого же как-то переживал.

— Не уверен, — честно признался он. Помолчал, собираясь с мыслями, и произнес то, чего я боялась больше всего: — Мой вам совет. Возвращайтесь домой.

Я медленно перевела на него взгляд. Слово «домой» повисло в воздухе, чужое и пустое.

— Домой? — возмутилась я.

— Да. В ваше поместье. Туда, где нет этого стресса. Вам он сейчас противопоказан, — вздохнул Эмих, убирая кристалл с моей груди.

— А мой внук? — спросила я, понимая, что в этом мальчике весь смысл моей жизни.

Доктор отвел глаза, глядя на свои руки.

— Я уверен, что о нем позаботятся. Вы будете навещать его. Но вам не стоит оставаться здесь. Здесь для вас слишком… эм… нервно, — улыбнулся Арчибальд.

Я тихо рассмеялась. Звук вышел сухим, ломающимся.

— Кто же о нем позаботится? — язвительно спросила я.

— Его отец, — ответил доктор, словно это очевидный факт.

— Который уже не заметил пьяницу-кормилицу? Не смешите меня, — упрямо фыркнула я.

Доктор осторожно сложил инструменты в саквояж. Медные застежки щелкнули в тишине.

— Генерал любит сына. Этого нельзя отрицать. Просто у него не всегда хватает опыта.

— Не сомневаюсь, — согласилась я. Любовь Лагерта была тяжелой, давящей, но настоящей. — Почему предлагаете мне бросить внука на попечение человека, который впервые держит в руках младенца?

Я закрыла глаза. Темнота за веками пульсировала красным.

— Моя дочь тоже доверяла своему мужу, — прошептала я. — И посмотрите, чем это кончилось.

В комнате стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу. Доктор долго не решался продолжить разговор. Когда он заговорил снова, его голос изменился. Исчезла профессиональная дистанция. Говорил человек. Уставший, состарившийся мужчина.

— Простите... Иногда приходится признать поражение. Нельзя спасти всех. Особенно тех, кто сам отказывается от спасения.

Я открыла глаза. Боль внутри сменилась ледяной ясностью.

— Что значит «отказывается»? Вы хотите сказать, что моя дочь не боролась? — возмутилась я, а гнев придал мне сил. Я даже приподнялась на локтях.

— Я, простите, не так выразился. Просто иногда перед врачом стоит непростой выбор, — заметил доктор. — Я и сам до сих пор раздавлен смертью Лотти. Я до сих пор не могу поверить.

— Вы сейчас предлагаете мне отказаться от единственного, что осталось после дочери? От последнего осколка её души? — спросила я, свирепо дыша.

— Я предлагаю вам сохранить себя. Это главное. Никто кроме вас не позаботится о вас, — мягко заметил доктор.

— Зачем?

Он растерялся. Открыл рот, закрыл.

— Простите?

— Зачем мне сохранять себя, если я потеряю и его? Если я уеду, он забудет мой запах. Он вырастет с мыслью, что бабушка была сумасшедшей, которая бросила его ради собственного комфорта. Какая цена у такого сохранения? — я повысила голос, чувствуя, что именно так меня услышат.

Доктор не ответил. Лишь тяжело вздохнул, опуская плечи. Потом произнес почти мягко, выбирая каждое слово с опаской:

— Генерал молодой мужчина. Сильный. Привлекательный. Простите, маркиза... но человек его положения редко остается вдовцом надолго.

Я нахмурилась, не понимая, куда он клонит.

— И?

— Вы сами понимаете... — Он тщательно подбирал слова, словно шел по тонкому льду. — Рано или поздно аристократы начнут предлагать своих дочерей. Ему нужна наследница. Жена. Хозяйка дома.

Я невольно усмехнулась. Горько.

— Уже начали.

Доктор удивленно посмотрел на меня.

— На похоронах, — тихо сказала я, вспоминая эти черные вуали и оценивающие взгляды. — Они уже присматривались к нему. Некоторые матери даже не пытались этого скрывать. Смотрели на него так, будто Лотесса еще не остыла в земле.

Доктор опустил голову.

— Вот видите.

— Вижу, — яростно произнесла я.

— Рано или поздно в этом доме появится новая хозяйка. Молодая. Здоровая, — заметил доктор. — Поэтому тем, что вы находитесь здесь, вы… эм… тормозите процесс. Генералу нужна супруга. Мама для вашего внука.

— Мачеха! — произнесла я, скрипя зубами от злости. — Женщина, которая никогда не будет любить его как родного. Для которой он всегда будет помехой ее собственным детям! Так что мне не надо рассказывать про мам и любовь. Я не хочу, чтобы ребенок рос с чужой дамой, которая спит и видит, как лишить его всего.

Эти слова больно царапнули сердце, оставив кровоточащую рану. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнули мои губы.

— Тем более вам лучше уехать сейчас. Пока не поздно. С вашей позицией вы всех невест распугаете. А среди них есть много очень добрых и достойных женщин. А вы уже заранее настроились на негатив. Зачем?

— Чтобы потом мне вообще не открыли дверь? Чтобы стать неудобным напоминанием о первой жене? — скрипнула зубами я.

— Чтобы сохранить достоинство.

Доктор молчал. Потом неожиданно накрыл мою ладонь своей. Теплой. Большой. Живой.

— Послушайте меня... — Его голос стал почти шепотом. Интимным. Тревожным. — Не превращайте свою жизнь в памятник дочери. Вы красивая женщина. Умная. Сильная.

Я подняла на него удивленный взгляд. Он взял мою руку и поднес ее к губам, коротко поцеловав. Но не отпустил, как это требуют правила приличия. А продолжал держать.

— И слишком молоды, чтобы хоронить собственную жизнь вместе с дочерью. Вы заслуживаете...

И тут дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения. Просто распахнулась, впуская в комнату сквозняк и присутствие, которое заполнило собой всё пространство.

Мы оба повернулись.

На пороге стоял генерал.

Он молча посмотрел сначала на меня. Потом на наши руки. На ладонь, лежавшую, лежащую поверх моей. В его серых глазах не было эмоций. Только холодная, абсолютная концентрация. Как у хищника, заметившего движение в траве.

Доктор медленно, очень медленно убрал ладонь. Движение было плавным, но в нем читалось напряжение.

Генерал сделал несколько шагов в комнату. Спокойно. Бесшумно. Без единой эмоции на лице. Но воздух вокруг него стал плотнее, горячее. Пахло морозом и скрытой угрозой.

— Доктор, — произнес он. Голос был ровным. Бархатным. И смертельно опасным.

— Генерал, — отозвался Эмих, выпрямляясь.

— Вы закончили осмотр?

— Почти. Осталось дать полезные рекомендации...

— Значит, закончили, — перебил Лагерт. Мягко. Окончательно.

Доктор выдержал его взгляд. В его глазах мелькнуло понимание. И легкое раздражение.

— Генерал, пациентке необходим покой. И медицинские рекомендации должны быть услышаны полностью.

— Именно поэтому я прошу вас оставить ее. Она их не запомнит. А если и запомнит, то не будет выполнять. Так что будьте так любезны, выдать рекомендации мне. Только за руку меня держать не обязательно.

Это было сказано настолько вежливо, что придраться было невозможно. Формально — идеальная учтивость. Фактически — приказ, не терпящий возражений.

Доктор не двинулся.

— Генерал, медицина не подчиняется армейскому уставу. Моя обязанность — здоровье пациента, а не удобство хозяина дома.

— Зато этот дом подчиняется мне, — ответил Лагерт. И в этом «мне» прозвучала вся тяжесть его власти. Вся древняя, звериная собственность.

В комнате снова стало тихо. Тишина звенела, натянутая, как струна. Доктор медленно поднялся. Закрыл саквояж. Щелчок замка прозвучал как точка в споре. Но уходить он не спешил.

Он повернулся ко мне. В его взгляде была просьба. Предупреждение.

— Если вам станет хуже...

— Врач будет вызван немедленно, — спокойно перебил генерал. Он стоял чуть сбоку, заслоняя меня от доктора своим плечом. Не явно. Но достаточно, чтобы обозначить границы.

Доктор посмотрел уже на него. Прищурился.

— Я обращался к маркизе.

— А отвечаю вам я.

Еще одна пауза. Долгая. Тяжелая. Доктор едва заметно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. В этой улыбке было и понимание, и легкая насмешка над ситуацией.

— Разумеется, — произнес он. И снова посмотрел на меня. В его взгляде теперь читалось: «Помните, что я сказал». — Берегите себя.

И вышел. Дверь закрылась мягко, оставляя нас двоих наедине с тишиной и запахом его присутствия.

Я посмотрела на генерала. Он подошел к столику. Совершенно спокойно, с той самой пугающей аккуратностью, переставил пузырек с лекарством ближе к моей кровати. Поправил стакан с водой. Выровнял край салфетки. Только после этого посмотрел на меня.

— Что? — спросила я. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Ничего, — ответил он.

— Вы только что выгнали моего врача. Прямо посреди разговора.

— Он закончил осмотр.

— Неужели? Мне показалось, он хотел сказать что-то важное, — заметила я, глядя на лицо генерала.

— Если бы там было что-то важное, касающееся вашего здоровья, он бы не стал уходить, а сообщил это мне. Лично. Значит, это лишние детали.

Я внимательно смотрела на него. Пыталась прочитать то, что пряталось за маской спокойствия.

— Кажется... он вам не понравился, — тихо произнесла я.

— Мне не нравятся люди, забывающие о профессиональной дистанции, — ответил он сразу. Ровно. Холодно.

Я невольно улыбнулась. Уголок рта дрогнул сам собой.

— А по-моему, доктор очень приятный мужчина. Вежливый. Внимательный. Заботливый.

На этот раз генерал ответил без единой секунды раздумий. Мгновенно. Резко.

— Несомненно.

Он поправил манжет мундира. Ткань прошуршала в тишине.

— Если вас привлекают мужчины, которые используют болезнь женщины как повод задержаться возле ее постели и говорить ей комплименты вместо диагноза.

Я удивленно подняла брови. Внутри что-то тепло кольнуло. Не обида. Что-то другое.

— По-моему, вы сейчас были несправедливы. Он просто хотел помочь.

— Возможно, — согласился он совершенно спокойно. Без тени раскаяния. — Но это не отменяет сказанного.

Я смотрела на него несколько долгих секунд. Пытаясь понять, что стоит за этой ревностью. За этим контролем.

— Вы всегда так тщательно охраняете своих гостей? — тихо спросила я.

Он выдержал мой взгляд. Не отвел глаз.

— Только тех, кто находится под моей крышей.

— Даже если они вам не нравятся? — с насмешкой спросила я.

— Особенно если не нравятся, — взгляд Лагерта скользнул по мне.

Он развернулся, собираясь уходить. Черный мундир, прямая спина, уверенность в каждом движении. Но уже у самой двери остановился. Не оборачиваясь, произнес:

— Отдыхайте, маркиза.

После чего вышел. Дверь закрылась, оставляя меня одну в тишине.

А я вдруг поймала себя на совершенно нелепой мысли. Почему-то слова доктора о том, что я красивая женщина, не тронули меня вовсе. Прошли мимо, как ветер. Зато совершенно необъяснимое, густое раздражение генерала согрело сильнее любого комплимента. Оно было настоящим. Живым. И принадлежало только мне.

Я вышел из комнаты маркизы, плотно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Воздух в коридоре казался свежее, но в груди оставалось холодное чувство подозрения. Арчибальд был слишком гладок. Слишком старательно играл спасителя, явно питая к ней симпатию, переходящую за рамки отношений «доктор и пациент».

— Грейвс, — позвал я.

Голос прозвучал тихо, но в тишине дома он разнесся без эха.

Дворецкий возник из тени колонны мгновенно. Его лицо оставалось непроницаемой маской.

— Возьмите флаконы, которые оставил доктор, и отправьте их магам на полный анализ, — произнес я, не повышая тона. — Я хочу знать каждый ингредиент. Каждую примесь.

Грейвс не моргнул.

— Как скажете, ваша светлость. Вы сомневаетесь в докторе Эмихе? Или в его лекарствах.

Я промолчал, разворачиваясь к лестнице. Пусть старик сам делает выводы. Я поднялся в кабинет, и лишь когда тяжелая дверь закрылась, отрезая меня от остального дома, позволил себе выдохнуть.

Не прошло и пяти минут, как снизу донесся тяжелый, властный стук в парадную дверь. Три удара. Уверенных, требующих.

Ещё через несколько минут Грейвс появился в дверях моего кабинета.

— Граф Вальден хочет вас видеть, сэр.

Я кивнул, откладывая бумаги. Я понял, зачем приехал Вальден, ещё до того, как он переступил порог.

Есть люди, которые начинают разговор с главного. А есть политики. Граф относился ко вторым.

Мы сидели в моём кабинете. Между нами стоял низкий стол из красного дерева, на котором лежала развёрнутая карта северной границы, графин с коньяком и два хрустальных бокала.

Последние полчаса мы обсуждали поставки оружия, новые укрепления на перевале и логистический кошмар сокращения гарнизонов. Часть земель Вальдена использовались под укрепление границы, так что многие вещи приходилось согласовывать.

Вальден был человеком, высеченным из гранита и старых денег. Серебряные волосы, идеально подстриженная борода, взгляд, в котором не ускользала ни одна деталь.

И только когда военный разговор окончательно иссяк, он наконец откинулся в кожаном кресле. Кожа под его весом жалобно скрипнула.

— Дом у вас снова ожил, Лагерт, — произнёс он. Голос графа был низким, с хрипотцой.

Я поднял взгляд.

— В каком смысле?

— Детский плач, — он улыбнулся тонкими бескровными губами. — Признаться, я уже и забыл, как звучит дом, где есть младенец.

Я молча смотрел на него. Вместо коньяка я предпочитал чай. А вот Вальден любил выпить, поэтому не сильно стеснялся.

— Ваш сын — настоящее благословение.

— Безусловно.

Вальден покрутил бокал в пальцах, наблюдая, как свет преломляется в гранях стекла.

— Ему понадобится семья. Полноценная.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него, ожидая продолжения.

Граф понял, что может идти дальше.

— Простите старика за бестактность... но ребёнку нужна мать.

Я медленно поставил кружку на стол. Фарфор звякнул о металл — чётко, ясно.

— У него есть мать.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают поленья в камине.

— Разумеется. Мы все скорбим о вашей супруге, — спокойно согласился граф. — Но жизнь продолжается.

Продолжается...

Странное слово. Когда умерла Лотесса, мне казалось, что в этом доме время застыло, превратившись в лёд. Теперь я уже не был в этом уверен.

— Моей дочери двадцать два года, — словно между прочим произнёс граф, переходя к сути. — Она прекрасно воспитана. Спокойная девушка. Скромная. Великолепно ведёт хозяйство. Очень любит детей.

Я слушал.

Вернее... пытался слушать.

— Она никогда не спорит, — добавил он, словно это было высшим достоинством в моих глазах.

Никогда не спорит.

Перед глазами неожиданно, с пугающей ясностью возникла маркиза. Стоящая посреди моего траурного зала, с сорванной вуалью, с глазами, горящими дикой, прекрасной яростью.

«Тогда извольте умереть прямо сейчас!»

Я едва заметно сжал пальцы, сжимая кружку так, что фарфор жалобно пискнул.

— Очень рассудительная, — продолжал Вальден.

В памяти всплыла другая картина. Маркиза под проливным дождём, стоящая возле своей покосившейся кареты. Вода стекала по её бледному лицу, волосы прилипли к щекам, но в её взгляде не было ни капли слабости или рассудительности. Только абсолютное, незыблемое неповиновение и решительность.

«Значит, он прекрасно понимает, что такое осада!»

Я невольно усмехнулся. Уголок губ дрогнул сам собой.

— Простите? — удивился граф, нахмурившись.

— Продолжайте, — произнёс я. Голос был ровным.

Он кивнул, решив, что я просто оценил шутку.

— Она знает своё место. Быстро наведет порядок в доме.

Порядок...

Я медленно перевел взгляд на высокое окно. За стеклом серело осеннее небо.

Когда-то порядок действительно был главным достоинством моего дома. Тишина. Пустые, гулкие комнаты. Запертая на ключ детская. Идеально натертые полы, вышколенные слуги, комнаты, напоминающие музей.

Теперь...

Теперь деревянные кубики лежали на полу детской. Грейвс ворчал о счетах за прачечную значительно чаще прежнего. Кормилицы менялись быстрее офицеров в штабе.

А одна невозможная, упрямая женщина умудрялась командовать всем домом так, словно вернулась на свой трон после долгого изгнания.

И самое удивительное...

Никому это уже не казалось странным. Слуги выполняли ее приказы так, словно она здесь хозяйка. Ладно слуги, но дворецкий! Верный семье Моравиа старый Грейвс нарушил приказ, чтобы украсить детскую. Хотя сам знал, что мне это все не понравится.

— Дом снова станет таким, каким должен быть, — продолжал граф, делая глоток коньяка.

Нет.

Мысль появилась настолько неожиданно, что я даже не сразу понял, что она принадлежит мне.

Не станет.

И... не должен.

Дом уже стал таким, каким должен быть. Без мисс Вальден. Без ее указаний, ее скромности и добродетели.

— Генерал?

Я поднял глаза. Граф внимательно наблюдал за мной, его взгляд стал цепким, оценивающим.

— Простите, — сказал я. — Задумался.

— О чем?

Я посмотрел на янтарную жидкость в чужом бокале. Странно. Я ведь действительно задумался. Но не о его дочери. Я вообще ни разу не представил ее лицо, хотя наверняка его видел на балах и приемах.

Перед глазами снова стояла маркиза.

Растрепанная. Уставшая. С младенцем на руках. Спорящая со мной. Смеющаяся над тем, как мой сын ухватил ее за волосы. Ругающая меня. Улыбающаяся ребенку так, как улыбаются только люди, забывающие в этот момент обо всем остальном мире.

Граф продолжал что-то говорить. Его губы двигались, но слова превратились в пустой шум.

“Присмотрись!” — старый генерал выразительно посмотрел на маркизу.

Может, ни маркиза, ни дворецкий, ни кормилица ничего не поняли в его мрачном “угу”, но я прекрасно понимал, что он сказал.

“Просто присмотрись!” — на полном серьезе произнес дедушка.

Потому что я вдруг отчётливо, с пугающей ясностью понял одну простую вещь.

Если в этом доме появится новая хозяйка, маркиза уйдет.

Ее смех исчезнет. Не станет ее тяжелых, быстрых шагов по коридорам. Не станет ее вечных споров. Эта война закончится, а вместе с ней из дома уйдет что-то важное.

Дом снова станет тихим.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Острая, горячая боль пронзила грудную клетку, не имея ничего общего с драконьим жаром. Это было что-то человеческое. Уязвимое.

— ...что вы думаете о свете моей Виолетты? О, нет, я не смею вас торопить! Вам нужно время. Поэтому я предлагаю пока не давать никому обещаний. А просто организовать, скажем, совместный ужин или выезд, — донесся до меня голос Вальдена.

Я посмотрел на графа. Он ждал ответа. Оказывается, он уже закончил говорить и теперь ожидал моего согласия.

— Благодарю вас за честь, — произнес я. Голос прозвучал холодно и твердо, как зимний лед.

Он удовлетворенно улыбнулся. Словно уже услышал «да».

— Но я вынужден отказаться.

Улыбка медленно исчезла с его лица.

— Простите?

— При всех достоинствах, ваша дочь заслуживает куда большего, чем вдовец с ребенком на руках.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, пытаясь найти трещину в моей решимости.

— Не слишком ли поспешное решение?

Я покачал головой.

— Зато честное.

— Но ребенку...

— Моему сыну не нужна другая мать.

— Каждому ребенку нужна семья, — парировал граф.

Я спокойно выдержал его взгляд, позволив древнему, хищному весу своего внимания надавить на него.

— У него уже есть человек, который заботится о нем лучше любой женщины, которую вы способны мне предложить.

Граф тепло, почти по-отечески улыбнулся.

— Герцогиня Моравиа действительно была бы прекрасной матерью. Ее память — благословение.

Нет.

Не Лотесса.

Совсем не Лотесса.

Я вдруг отчетливо понял, что сейчас думал совсем о другой женщине, хотя говорил о своей жене. Я думал о той, что осадила мой дом. О той, что отравила мой покой и спасла моего сына.

И это открытие ударило меня сильнее любого сражения. Сильнее любого клинка.

Несколько секунд я просто смотрел на собеседника. В кабинете стояла звенящая тишина.

Потом я медленно произнес:

— Благодарю вас за предложение, граф. Но мое решение окончательно.

Вальден понял, что разговор закончен. Переговоры провалились. Он поднялся, поправляя кожаные перчатки с резкими, обиженными движениями.

— Что ж... жаль. Такие женщины редко остаются незамужними надолго.

Когда дверь за ним закрылась, кабинет погрузился в тяжелую, давящую тишину.

Я подошел к окну, вспоминая, как карета перегородила дорогу в дом.

Я отказал графу вовсе не потому, что был не готов снова жениться. Не из верности памяти. Не из страха перед переменами.

Я отказал ему потому, что не хочу терять другую женщину.

Я шумно вздохнул. Лотесса… Прости меня. Я ведь до сих пор люблю тебя. И именно поэтому так долго не хотел замечать очевидного. Сердце не изменило тебе. Оно просто… снова научилось жить.

И впервые с момента похорон мысль о тишине в доме не принесла мне облегчения.

Сон отступил не постепенно, а рывком, будто меня выдернули из тяжелой, мутной воды.

Голова гудела, в висках пульсировала тупая, ноющая тяжесть — отголосок приступа, оставивший в теле липкую, ватную слабость. Я осторожно села, кутаясь в домашний халат-платье.

За приоткрытой дверью в коридоре шептались горничные. Голоса были приглушены толстыми коврами, но слова долетали четко, как осколки, застрявшие в ране.

— …граф Вальден лично приехал.

— Конечно лично! Такие вопросы через письма не решают.

— Думаешь…

— А чего тут думать? Молодой вдовец. Состояние, связи, ребенок. Самое время снова жениться.

У меня внутри что-то холодное и острое скользнуло под ребра. Лотти. Её могила еще не осела. Земля над ней сырая, тяжелая, пахнущая глиной и увядшими лилиями. А здесь уже выбирают невесту. Переговариваются о приданом. Обмениваются вежливыми улыбками.

— А дочь его? Ты ее хоть раз видела?

— Красавица. Молодая. Говорят, что одна из лучших невест… Тем более папочка за нее хорошее приданое дает.

Дальше я уже не слушала. Медленно поднялась. Пол качнулся, будто палуба корабля в шторм. Пришлось опереться ладонью в холодную стену.

Пальцы оставили влажный след. Нет. Не сейчас. Не после всего. Неужели он уже готов стереть её из памяти, как черновик, от которого отказались?

Я вышла в коридор. Горничные испуганно ахнули, сжимая в руках подносы с бельем.

— Маркиза! Вам нельзя вставать! Доктор говорил…

Я даже не посмотрела на них. Шаг. Еще один. Лестница показалась бесконечной, вытянутой в серую, давящую перспективу.

Каждая ступень отзывалась глухим ударом в грудную клетку, заставляя перехватывать дыхание. Несколько раз мне приходилось останавливаться, цепляясь за перила, чтобы отдышаться, чтобы унять дрожь в коленях.

Но я продолжала идти. Я должна была увидеть его. Спросить. Нет… Запретить.

Когда я поднялась на второй этаж, дверь кабинета как раз отворилась. Из нее вышел граф. Высокий, статный, в безупречном темном сюртуке, с тростью из черного дерева. На его лице застыла вежливая, самодовольная улыбка человека, уверенного, что переговоры прошли практически удачно. Он увидел меня, остановился.

— Маркиза, — произнес он, и в голосе звенела фальшивая, показная забота.

Я едва заметно кивнула, не в силах выдавить ни звука. Он задержался всего на мгновение, потом поклонился и пошел дальше по коридору.

Стук его трости по паркету еще долго отдавался в костях, как метроном, отсчитывающий время до предательства. Я смотрела ему вслед, и чем дальше он уходил, тем сильнее во мне поднималась тяжелая, ядовитая злость.

Я с трудом преодолела коридор, идя по стенке, а потом изо всех оставшихся сил толкнула дверь кабинета.

Лагерт стоял у окна. Спиной ко мне. Он казался огромным в полумраке комнаты, залитой серым, безжизненным светом пасмурного неба. Будто все это время ждал кого-то другого.

— Вы…

Мой голос прозвучал слишком тихо, хрипло, сломано.

Он резко обернулся. И тут же изменился в лице. Брови сошлись, взгляд мгновенно стал острым, цепким, выхватывающим каждую деталь.

— Маркиза?! Кто разрешил вам вставать с постели?!

Я стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк.

Наверное, выглядела ужасно. Босая. Бледная, с синевой под глазами. В одной тонкой ночной сорочке, поверх которой был кое-как наброшен халат, сползающий с плеча. Но сейчас мне было совершенно все равно.

— Обстоятельства разрешили. Вы не посмеете.

Он нахмурился, делая шаг вперед.

— О чем вы?

Я сделала шаг вперед. Ноги дрожали, подкашиваясь от слабости, но я держалась на упрямстве, на гордости, на том ледяном стержне, который не дал мне сломаться ни разу в жизни.

— Вы не посмеете жениться раньше, чем закончится траур! — произнесла я.

Лагерт замер. Несколько секунд просто смотрел на меня. Будто не понимал услышанного. Будто мои слова были на чужом языке.

— Что?

— Даже не думайте! — Я уже почти кричала, и голос срывался, раня гортань. — Она еще не остыла в земле!

— Маркиза…

— Ваш сын еще даже имени не получил! — Голос сорвался на визг, полный боли и отчаяния. — А вы уже принимаете новых невест?!

Он сделал шаг ко мне. Я отступила, упираясь спиной в холодное дерево двери.

— Не подходите! — прорычала я.

— Вы не понимаете…

— Нет! — Теперь я действительно кричала, и слова вырывались наружу, острые, неконтролируемые. — Это вы ничего не понимаете! Не смейте предавать память моей дочери!

— Послушайте…

— Не буду! — Я тяжело дышала, чувствуя, как начинает кружиться голова, как темнота подступает к краям зрения. — Она любила вас!

— Я знаю.

— Она умерла, рожая вам сына!

— Я знаю.

— Она…

Голос вдруг оборвался. Перед глазами все поплыло, расплываясь серыми, дрожащими пятнами. Комната качнулась. Я попыталась сделать еще один шаг, но поняла, что пола под ногами больше нет. Пустота. Падение.

Сильные руки подхватили меня прежде, чем я успела удариться. Твердая грудь, запах табака, мороза и того самого дымного, терпкого аромата, который теперь въелся в память.

— Осторожно!

— Немедленно отпустите меня! — Я вздрогнула, пытаясь вырваться, оттолкнуться, но пальцы лишь скользнули по ткани его мундира.

— Нет.

Он сказал это так спокойно, так абсолютно, что я на мгновение перестала сопротивляться.

— Я сама…

— Нет.

Он прижал меня крепче. Совсем немного. Но так, чтобы я уже не смогла сделать ни шага, ни рывка. Его ладонь лежала на моей спине, тяжелая, горячая, неподвижная. Я подняла на него глаза. В них не было раздражения. Не было злости. Только тяжелая, изматывающая усталость и что-то еще — пугающе близкое, личное.

— Успокойтесь.

— Как я могу успокоиться?! — Я задыхалась, чувствуя, как слезы жгут глаза, а грудь ноет от перенапряжения. — Вы слышали? Вы видели его улыбку?

— Очень просто, — генерал смотрел прямо на меня, и его голос опустился ниже, став почти интимным, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки. — Я отказал ему.

Я замерла. Воздух застрял в легких. Мир сузился до его лица, до линии рта, до тени под глазами.

— Что?..

— Я отказал графу Вальдену.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Не веря. Не понимая. Сердце билось где-то в горле, отдаваясь тупыми, болезненными ударами.

— Почему?

Он отвел взгляд. Будто ответ выжигал ему горло, будто каждое слово давалось тяжелее любого военного приказа. Потом тихо, почти неслышно произнес:

— Потому что он предложил мне не ту женщину.

У меня перехватило дыхание. Холодная волна ревности, обиды и какого-то дикого, необъяснимого страха захлестнула с головой. Сердце ударилось так сильно, что стало больно дышать.

— Ах, значит, есть «та» женщина? — Я усмехнулась, и звук вышел злым, ломаным, полным яда. — Та, на которой вы готовы жениться, не дожидаясь, пока земля осядет над моей дочерью? Я многого о вас не знала, господин генерал. Но теперь понимаю. Вы просто ждете подходящего момента, чтобы снова украсить свою спальню новой женой!

Его пальцы на моем локте на мгновение дрогнули. Потом он медленно, осторожно поставил меня на ноги, продолжая придерживать, чувствуя, как колени подгибаются, как тело теряет последние силы.

— Возвращайтесь в постель, маркиза. Я прошу вас.

— Но…

— Вы еще слишком слабы для подобных сражений.

Я вдруг осознала, что действительно больше не могу стоять.

Силы ушли, оставив только дрожь, тяжесть в конечностях и липкий пот на висках. Он тяжело вздохнул, и в этом выдохе не было упрека. Только усталое принятие и странная, бережная забота, которую он так старательно скрывал.

— Вы — невозможная женщина.

— Знаю, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют, а комната снова начинает медленно вращаться.

— Услышали сплетню…

— Это была не сплетня. Я сама слышала. Сами горничные шептались.

— …и решили штурмовать мой кабинет.

Я не выдержала. Несмотря на слезы, несмотря на то, что тело требовало покоя, уголки губ сами собой дрогнули.

Я посмотрела ему в глаза, встречая в них не холод, не отстраненность, а странную, тихую теплоту, которую он не мог больше прятать.

— Похоже… — тихо сказала я, чувствуя, как напряжение медленно, капля за каплей, уходит из мышц. — Осаждать ваш дом становится моей дурной привычкой.

— Вы мне зубы не заговаривайте. Вы сами проговорились, что есть “та” женщина! Так что не надо делать вид, что мы переводим тему! — произнесла я. — Получается, вы уже готовы выбирать?

— И да, и нет.

— Ах, вот как… Значит… другая женщина уже существует. И кто она? Кто будет мачехой моего внука?

Лагерт смотрел на меня очень долго. В его серых глазах не было ни злости, ни раздражения, которые я привыкла видеть за последние дни. Там плескалось что-то другое — тяжелое, темное, почти болезненное. Будто он пытался подобрать слова, которых не существовало в его словарном запасе воина и генерала.

Потом медленно покачал головой. Движение было едва уловимым, но от него у меня внутри все сжалось.

— Вы действительно не понимаете?

Вот это уже была опасная реплика. Тихая, лишенная обвинительного тона, но оттого еще более пугающая. Она звучала не как упрек, а как констатация пропасти между нами, которую невозможно перепрыгнуть.

Я ответила мгновенно, прежде чем успела подумать, прежде чем гордость или страх успели возвести очередную стену.

— Нет! Не понимаю! Потому что еще вчера я была уверена, что вы любили мою дочь!

Слова ударили в тишину комнаты, как камень в воду. Я увидела, как напряглась линия его челюсти, как дрогнули веки. Это был удар. Прямой и точный.

Теперь уже он отвел взгляд. Его глаза скользнули по моему лицу, по моей руке, которая все еще цеплялась за лацкан его мундира, будто я боялась упасть без этой опоры. И когда он снова посмотрел на меня, голос прозвучал так тихо, что мне пришлось прислушиваться, чтобы не потерять ни звука:

— Я и сейчас ее люблю.

Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая и абсолютная. В ней не было сомнений, не было оговорок.

— Тогда кто эта женщина?

Я спросила это, чувствуя, как дрожь проходит по позвоночнику.

И вот теперь он понял. Я видела это в его глазах — момент осознания того, что сказать правду невозможно. Что объяснить эту абсурдную, жестокую ситуацию словами нельзя.

Он смотрел на меня. Я стояла перед ним, опираясь всей тяжестью своего измученного тела на его руку. Ноги гудели, спина ныла, а в висках пульсировала тупая боль. Я держалась только благодаря этому прикосновению — твердому, горячему, единственному реальному якорю в мире, который снова начал распадаться на части.

И в этот момент... уголки его губ действительно дрогнули.

Он тихо рассмеялся. Звук вышел хриплым, сухим, лишенным радости. Это был смех человека, который видит абсурд там, где другие видят трагедию.

— Если бы я сам это понимал, маркиза…

Он замолчал, глядя на меня с той самой странной, печальной усмешкой. И добавил, еще тише, почти шепотом, словно признаваясь в собственной беспомощности:

— Если бы все было так просто...

Я стояла, сжимая ткань его мундира до белизны костяшек, и впервые за все это время испугалась не генерала. А собственных мыслей.

Он отвёл меня в комнату, а я старательно гнала из головы странные пугающие мысли.

— Ты просто бредишь, — прошептала я пустой комнате. — Ты должна понимать, что такого быть не может.

Я окончательно успокоила себя ближе к вечеру.

Тело всё ещё помнило судороги, но к вечеру боль отступила, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость, похожую на похмелье.

Я не стала ложиться. Вместо этого, накинув на плечи шаль, я отправилась в детскую.

Слабость никуда не делась, но она больше не приковывала меня к постели. Я опустилась в кресло рядом с колыбелью и осторожно, одной рукой, начала её покачивать. Ритмичное, плавное движение успокаивало лучше любых микстур.

Малыш сладко сопел, смешно морща крошечный носик во сне. Его тёмные ресницы отбрасывали на щёки лёгкие тени.

— Вот ведь упрямец, — тихо улыбнулась я, касаясь пальцем его горячей, пухлой щеки. — Совсем как твой отец.

Будто услышав мои слова, дверь негромко отворилась.

— Надеюсь, это прозвучало как комплимент.

Я обернулась.

Генерал стоял на пороге.

Впервые за всё время я видела его без мундира. На нём была простая тёмная рубашка из тонкого льна, рукава небрежно закатаны до локтей, открывая предплечья с проступающими под кожей венами.

Верхние пуговицы были расстёгнуты. Он выглядел усталым. По-настоящему, глубоко усталым, без той привычной каменной брони, которую он носил при свете дня. Тени под глазами залегли так глубоко, что лицо казалось измождённым.

— Зависит от того, с чьей стороны смотреть, — ответила я, не убирая руки с бортика колыбели.

Он едва заметно усмехнулся. В последнее время это случалось с ним всё чаще, и каждый раз эта усмешка делала его лицо живым, человеческим.

— Почему вы встали с кровати? — В голосе прозвучала строгость.

— Мне уже лучше, — усмехнулась я.

Лагерт подошёл ближе. Несколько секунд он молча смотрел на сына, и я видела, как напрягаются мышцы на его челюсти.

— Через два дня заканчивается срок, — произнёс он негромко. Голос звучал хрипло, словно он долго молчал.

Я нахмурилась, сбиваясь с ритма покачивания.

— Какой срок?

— Мы обязаны дать ему имя.

Я удивлённо посмотрела на ребёнка, потом на генерала. Совсем забыла об этом. В этом мире, когда мать умирала при родах, существовал древний, незыблемый обычай. Считалось, что душа женщины ещё семь дней прощается с ребёнком, охраняя его от злых духов и холода этого мира.

До этого времени младенца не называли. Будто оставляя матери последнее право побыть рядом, последнее право сказать ему всё, что она не успела.

Я невольно коснулась маленькой, сжатой в кулачок ладошки. Кожа была горячей, пульс бился быстро и ровно.

— Тогда нам пора выбирать, — тихо сказала я.

Генерал кивнул, отводя взгляд.

— Винсент.

— Нет, — поморщилась я.

Он удивлённо поднял бровь.

— Почему?

— Потому что половину мужчин в очереди на танцы для Лотти звали Винсентами. Я до сих пор путаюсь, когда слышу это имя, — усмехнулась я.

— Очень серьёзный аргумент, — в его тоне прозвучала лёгкая ирония.

— А вы ожидали другого? Стратегического обоснования?

Он задумался, глядя в огонь камина.

— Виктор.

Он сказал это с ударением на “о”. Я даже не дала ему договорить.

— Никогда, — фыркнула я, мысленно отрицая сам факт “Викто-о-оров” в моей семье.

— Почему?

— Потому что я знала одного Виктора. Редкостный мерзавец. Он был у нас управляющим поместьем. Поверьте, больше твари я в жизни не встречала.

Генерал неожиданно тихо рассмеялся. Звук был низким, вибрирующим в груди.

— Не повезло всем Викторам, — с улыбкой заметил он.

— Именно. Нести ответственность за своих тёзок, — поморщилась я, вспоминая вороватого и жадного управляющего, который пользовался тем, что мой муж в финансовых вопросах полный олух.

— Хорошо. — Лагерт снова задумался, перебирая варианты. — Арктюр.

— Слишком романтично. Для генерала это имя звучит как насмешка. Он что у нас? Поэт? Это имя больше подходит герою древних баллад, чем генералу армии.

— Леонард?

Это имя мне тоже не нравилось.

— Слишком надменно. Ребенку и так придётся нести тяжёлое бремя фамилии. Леонард Моравиа… Хм… Мне кажется, не звучит.

— Максимилиан?

— Пока ребёнок научится произносить собственное имя, уже состарится и выйдет в отставку, — усмехнулась я.

Генерал покачал головой, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, но без злобы.

— Вы невозможная женщина. С вами даже имя ребёнку придумать невозможно!

— Это вы предлагаете невозможные имена, — парировала я. Я посмотрела на малыша, который во сне причмокнул губами. — А мне нравится Даниэль.

— Нет, — поморщился генерал.

— Почему? — удивилась я, глядя на малыша. Мне казалось, что это имя ему подойдёт.

— Слишком мягкое имя. У Моравиа имена должны иметь вес, — спорил генерал.

— Эдвард? — спросила я, улыбаясь ребёнку, чью судьбу мы решаем.

— Нет. Ни в коем случае! — выдохнул генерал.

— Ричард? — Я не теряла надежду.

— Нет.

В этот раз это объяснений не последовало.

— Адиан? — спросила я, понимая, что это имя тоже не нравится генералу.

— Нет.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

— Вы бракуете все мои варианты назло? — спросила я с вызовом в голосе.

— Как и вы мои.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. В комнате пахло камином, деревом, уютом и молоком. Потом, неожиданно для нас обоих, мы одновременно улыбнулись. Это была странная, хрупкая улыбка, повисшая в воздухе между нами.

— Кажется, — вздохнула я, откидываясь на спинку кресла, — мы никогда не договоримся.

— Боюсь, что так, — согласился он.

Я снова посмотрела на ребёнка. Улыбка медленно исчезла с моего лица, уступая место тяжёлой, давящей мысли. Колыбель тихонько покачивалась. Малыш спал, не ведая о наших спорах. Такой маленький. Такой беззащитный перед лицом огромного, жестокого мира.

— Вообще-то право придумывать имя принадлежит не нам... — начала я очень тихо. Голос предательски дрогнул.

Генерал удивлённо посмотрел на меня.

— В смысле?

Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком.

— Потому что это должна была сделать Лотти.

В комнате стало необыкновенно тихо. Даже огонь в камине будто стал потрескивать осторожнее, боясь нарушить эту тишину.

— Пока женщина носит ребёнка под сердцем, — произнесла я, не отрывая взгляда от маленького личика, — она постоянно с ним разговаривает.

Я провела пальцем по прохладному серебру бортика.

— Иногда вслух. Иногда мысленно. Иногда рассказывает ему сказки. Иногда жалуется на погоду или на мужа. Иногда просит потерпеть ещё немного, потому что мама устала.

Я почувствовала, как щиплет глаза, но не стала моргать, боясь, что слёзы упадут на ребенка.

— А иногда... Женщина уже зовёт его по имени. Она придумывает его в тишине, когда никто не слышит.

Я подняла взгляд на генерала. В полумраке его глаза казались почти черными.

— Вы никогда не спрашивали Лотессу, как она хотела бы назвать ребенка?

Он молчал. Слишком долго. И этого молчания, этой тяжелой, давящей паузы оказалось достаточно, чтобы понять.

Он закрыл глаза.

Так, словно пытался вспомнить.

Но вспоминать было нечего.

— Я слишком мало спрашивал ее о вещах, которые были действительно важны. Я даже не думал, что она умрет.

Он запнулся.

— Просто... Я не думал. Никогда не допускал этого…

Я тихо вздохнула, чувствуя, как внутри разливается горечь.

Я столько раз проклинала его за этот выбор.

А сейчас впервые попыталась представить тот коридор. Доктора. Несколько секунд, чтобы решить, кому умирать, а кому жить.

Вопрос, на который нет правильного ответа.

Кто-то скажет: «Спасаем мать!» И будет прав. Кто-то уже успел полюбить ребенка, хоть ни разу не держал на руках. И тоже будет прав. Как можно выбрать из двух, кого ты любишь?

Но я не показала слабости. Только вздохнула. Впервые за все это время мне стало страшно представить себя на его месте.

— Может быть... Она уже выбрала имя. Может, записала его. Может, оставила письмо. Может быть, где-нибудь в дневнике. Или просто на клочке бумаги, спрятанном в шкатулке? Вы об этом не думали? — тихо произнесла я.

— Если она действительно оставила его… мы назовем сына так, как хотела она.

Генерал еще несколько секунд смотрел на сына, словно решаясь. Его пальцы, крупные и сильные, зависли над краем колыбели, не касаясь ребенка, но будто чувствуя тепло его дыхания. В тишине комнаты этот момент длился вечность. Я видела, как напряглась линия его плеч, как глубоко он вдохнул, набираясь решимости перед прыжком в пропасть, о которой мы оба догадывались, но боялись назвать вслух.

Потом резко повернулся. Резкость движения контрастировала с его обычной плавностью, выдавая внутреннее напряжение.

— Подождите меня.

Я удивленно посмотрела ему вслед. Он не объяснил, куда идет и зачем. Просто развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

За дверью послышались быстрые, тяжелые шаги. Не те бесшумные скольжения, к которым я привыкла в этом доме, а уверенный, стремительный марш человека, идущего на войну.

Через несколько мгновений раздался спокойный, ледяной голос генерала:

— Грейвс.

— Да, господин генерал.

Ответ дворецкого прозвучал из коридора, приглушенный толстыми стенами, но четкий.

— Принесите ключ от комнаты леди Лотессы.

Повисла тишина.

Такая долгая и гнетущая, что даже я невольно подняла голову, чувствуя, как воздух в детской стал разреженным, трудным для дыхания.

— Сейчас... господин генерал? — осторожно переспросил дворецкий. В его голосе слышалось неподдельное сомнение, граничащее со страхом нарушить неписаный закон траура.

— Сейчас.

Одно слово. Твердое, как удар молота по наковальне. Возражений не последовало.

— Слушаюсь.

Когда Лагерт вернулся в детскую, он не произнес ни слова. Я тоже не в силах была разговаривать. Мы просто ждали.

Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел в темноту сада, где дождь все еще барабанил по листьям. Я сидела в кресле, сцепив пальцы так, что побелели костяшки, и слушала биение собственного сердца. Оно билось часто, неровно, отдаваясь глухой болью в висках.

Минут через пять Грейвс появился снова. Он вошел тихо, ступая по ковру так, чтобы не нарушить хрупкое равновесие момента.

На серебряном подносе лежал единственный ключ.

С белой шелковой кисточкой. Ключ выглядел чужеродным предметом в этом уютном мире.

Дворецкий держал поднос обеими руками так бережно, словно это была не просто железка, а реликвия, способная сжечь дотла любого, кто к ней прикоснется без должного почтения.

— Благодарю, — выдохнул Лагерт.

Генерал взял ключ. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного металла. Дворецкий поклонился, низко и беззвучно, и тихо удалился, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд перед бурей.

Я уже поднялась. Ноги были ватными, но адреналин гнал меня вперед, заставляя забыть о слабости после приступа.

— Тогда... я подожду здесь.

Мой голос прозвучал неуверенно, почти робко. Мне вдруг стало страшно. Страшно войти в то пространство, которое осталось нетронутым смертью.

— Почему?

Он посмотрел на меня. В его серых глазах не было вопроса, было требование объяснения логики, которую он не видел.

Я растерянно посмотрела на него, чувствуя, как щеки горят от неловкости.

— Я… я боюсь, что я не выдержу…

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как могильная плита.

Он несколько секунд молчал, изучая мое лицо, словно пытаясь прочитать то, что я сама боялась озвучить. Потом спокойно сказал:

— Это комната вашей дочери. Я понимаю, как вам тяжело, маркиза. Мне тоже, поверьте, непросто. Но я не смогу один войти туда.

— Не сможете? - выдохнула я, чувствуя, как по телу пробежала дрожь.

— Да. Я никогда не бежал от врага. У меня никогда не тряслись колени. Я знал, что нужно идти, и шел вперед. Иногда на смерть… — произнес Лагерт.

— Но сейчас вам так же больно, как и мне, — прошептала я, опустив глаза. — Понимаю.

И, немного помедлив, добавил, и в его тоне прозвучала странная, глухая усталость:

— Пойдемте. Вам нужен будет кто-то рядом, кто поддержит вас. Мне нужен будет кто-то, кто поддержит меня…

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось, словно его сдавили в тисках. Боль была физической, острой, заставившей меня на секунду задержать дыхание.

Мы вышли в коридор.

Дом словно затих окончательно. Даже привычный шум ветра в трубах каминов, скрип половиц — все исчезло. Воздух стал плотным, практически невозможным для дыхания.

Слуги, попадавшиеся нам на пути, буквально растворялись в тени ниш или ускоряли шаг, стараясь не попадаться навстречу, опуская глаза в пол. Они чувствовали атмосферу. Чувствовали, что мы идем туда, куда ходить нельзя.

Мы шли долго. Коридор тянулся бесконечной лентой, освещенной тусклыми светильниками, которые отбрасывали длинные, дрожащие тени. Каждый наш шаг эхом отдавался в пустоте, напоминая о том, насколько огромным и мертвым может быть дом, в котором недавно случилось горе.

Возле последней двери в западном крыле генерал остановился.

Это была массивная дубовая дверь, темнее остальных, с резным орнаментом, который я раньше не замечала. Лагерт несколько секунд просто смотрел на замок. Его лицо окаменело, став маской, скрывающей бурю эмоций. Я видела, как дернулась мышца на его скуле.

Потом медленно вставил ключ.

Металл тяжело, со скрипом провернулся в скважине. Звук был неприятным, ржавым, словно механизм давно не использовался и сопротивлялся вторжению.

Замок щелкнул. Глухо. Окончательно.

Дверь открылась.

Я переступила порог...

...и остановилась.

Воздух здесь был другим. Неподвижным. Застывшим. Будто само время отказалось идти дальше в тот день, когда Лотесса сделала последний вдох. Здесь не пахло пылью или затхлостью закрытых помещений. Здесь пахло ее духами.

Тем самым легким, едва уловимым цветочным ароматом с нотками фиалки и сандала, похожим на мой любимый запах, который Лотти так любила и который я узнавала из тысячи других запахов. Этот аромат въелся в ткани, в дерево, в саму суть этой комнаты.

Только у меня была нотка розы, а у нее нежного жасмина.

На спинке бархатного кресла у окна лежала недовязанная шаль. Светло-голубая, мягкая. Спицы все еще торчали из петель, словно работа была прервана всего минуту назад.

На туалетном столике, покрытом кружевной салфеткой, стоял открытый флакон духов. Крышка лежала рядом.

Возле зеркала, в котором отражалась моя бледная, испуганная физиономия, лежала серебряная шпилька. Одна-единственная.

На спинке стула висело домашнее платье. Простое, из тонкого льна. Словно она сняла его утром, планируя переодеться перед обедом. И собиралась вечером надеть снова. Но вечер не наступил.

У меня защипало глаза. Горло перехватило спазм, не дающий вдохнуть.

— О, боги…

Шепот вырвался сам собой, тихий и ломкий.

— Тише, — послышался вздох рядом, а меня плавно привлекли к себе. Я уткнулась ему в грудь, чувствуя, как сердце разрывается слезами.

Я чувствовала его дыхание в своих волосах.

— Мы должны, — прошептала я, словно приказ.

— Да, — тяжело вздохнул генерал. — Должны.

Я медленно отстранилась и сделала несколько шагов. Мои ноги двигались механически. Я протянула руку и провела пальцами по спинке кресла. Ткань была теплой, живой. По кружеву шали. Все было таким... настоящим. Таким осязаемым, что казалось невозможным верить в то, что хозяйки этого больше нет.

— Кажется... сейчас откроется дверь... — мой голос дрогнул, предательски срываясь на хрип. — ...и она войдет. Скажет: «Мама, ты опять забыла свои перчатки».

Я отвернулась, моргая быстро и часто, чтобы остановить слезы.

Не хватало еще расплакаться здесь, в этом святилище памяти.

Лагерт тоже не двигался. Он стоял посреди комнаты, медленно оглядывая вещи. Его взгляд скользил по мелочам, задерживаясь на каждой детали. Наверное... он тоже впервые видел их такими.

Без нее. Без ее присутствия, которое заполняло пространство, делая эти предметы просто вещами, а не артефактами боли.

Наконец он тихо сказал, не оборачиваясь ко мне:

— Давайте разделимся.

Я подняла голову, вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони.

— Я посмотрю письменный стол. Там могут быть документы. Письма. Что-то официальное или личное, что она могла спрятать среди бумаг.

Он кивнул на туалетный столик, заваленный безделушками.

— А вы... мне кажется... начните отсюда. Женские тайны чаще хранятся в шкатулках, чем в архивах.

Я подошла к зеркалу. Отражение показалось мне чужим, искаженным болью. Перед тем как открыть первый ящик, я закрыла глаза.

— Прости меня, Лотти... — прошептала я в тишину. — Если бы ты была жива... я никогда не стала бы рыться в твоих вещах. Прости мне это вторжение.

Пальцы дрогнули. Я осторожно потянула ручку. Дерево плавно подалось. Ящик выдвинулся бесшумно.

Сверху лежали перчатки. Белые, ажурные. Рядом — любимые серьги с жемчугом, которые она надевала только по особым случаям. Бархатная лента, которой она перевязывала волосы. Маленький флакон духов, тот самый, что стоял на столе, только для поездок. Тот флакон казался слишком громоздким, чтобы возить его с собой.

Я невольно открыла его. Запах ударил в нос, сильный и сладкий. Из глаз все-таки покатились слезы, горячие и быстрые. Я зажмурилась, вдыхая этот аромат, позволяя ему заполнить легкие, замещая кислород памятью.

Ниже лежала расческа. Серебряная, с монограммой. На зубчиках еще запутались несколько длинных светлых волос. Тонких, шелковистых.

Я осторожно сняла один волосок. Он был невесомым, почти незаметным на фоне моей темной одежды. Прижала его к губам. Холодный металл расчески и теплый, живой запах дочери смешались в одно невыносимое ощущение потери.

— Девочка моя...

Шепот утонул в тишине комнаты, не найдя отклика.

Позади тихо шелестели бумаги. Генерал перебирал документы на столе. Аккуратно. Не торопясь. Каждое движение было выверенным, бережным, будто он боялся нарушить покой этой комнаты резким звуком. Слышно было, как он переворачивает страницы, как вздыхает, находя счета или официальные уведомления.

Я вытерла глаза рукавом, оставляя влажное пятно на ткани. Закрыла первый ящик. Открыла второй.

Шкатулка из перламутра. Еще одна, деревянная, с резьбой. Коробочка с атласными лентами разных оттенков. Старый веер с потертой тканью. Я помню, как подарила его ей, когда она была совсем маленькая. Лето было жарким, а ей так нравилось махать веером. “Мама, тебе дует?” — слышала я ее голос, когда она обмахивала веером меня.

Я отложила веер, не давая воспоминаниям добить меня.

— Я здесь не для того, чтобы раскиснуть. Я здесь, чтобы узнать важную вещь! — произнесла я самой себе.

Письма...

Нет. Оказалось, приглашения на благотворительные вечера. Разочарование кольнуло сердце, острое и холодное. Я надеялась найти следы ее мыслей, ее страхов, ее планов. А находила лишь светскую мишуру.

Третий ящик был глубже. На самом дне, под слоем старых журналов мод, лежала тонкая тетрадь. Обычная. Без названия. Без подписи. Просто черная обложка, углы которой были загнуты от частого использования.

Сердце вдруг забилось быстрее, ударяя в ребра так сильно, что стало больно дышать. Интуиция закричала внутри: это оно.

Я осторожно подняла тетрадь. Она была легкой. Совсем тонкой. Будто внутри почти ничего не было. Или наоборот — там было сосредоточено всё самое важное, сжатое в несколько страниц.

Большой палец сам собой приподнял обложку.

Я открыла первую страницу.

И застыла.

Мир сузился до нескольких строк, написанных знакомым, немного небрежным, но таким родным почерком.

“Я не знаю, что думать. Мне кажется, я просто схожу с ума от ревности. И к кому? К собственной матери!”

Я осторожно перевернула первую страницу.

Почерк Лотти.

У меня сразу защипало глаза, и воздух в лёгких стал тонким, почти прозрачным. Сколько раз я видела эти аккуратные, чуть наклонённые вправо буквы? Поздравительные открытки к Новогодию. Короткие записки на кухонном столе: «Мам, я в саду». Списки покупок, которые она вручала горничной, а та передавала их мне на согласование. Последнее письмо, пришедшее за неделю до смерти, с сухим «Уважаемая матушка»...

Пальцы невольно дрогнули, и я прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать.

Я провела по строчкам подушечками пальцев, словно касаясь не бумаги, а руки дочери. Бумага была шершавой. Каждая заглавная — с маленькой петелькой внизу, как она училась писать в семь лет, когда я держала её руку в своей.

За моей спиной тихо шелестели бумаги.

Генерал продолжал просматривать письменный стол. Он перебирал документы методично, без спешки, и я слышала, как он аккуратно складывает каждый лист в стопку.

Он ещё не знал, что я нашла.

Я медленно начала читать.

«Сегодня мне стало легче. Намного легче. Мигрень прошла. Но я снова подумала об этом разговоре. Лучше бы я никогда о нём не узнала. Иногда мне кажется, что если бы я тогда ничего не услышала... мы были бы счастливы. Но теперь я знаю. И не могу забыть».

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается холодное, липкое беспокойство.

О каком разговоре?

Я перевернула страницу. Пальцы оставляли на бумаге крошечные влажные следы.

«Я никак не могу отделаться от мысли, что он хотел увидеть рядом с собой совсем другую женщину. Не меня. И каждый раз, когда вспоминаю его в нашем доме, его разговоры с мамой... мне становится страшно. Я начинаю искать в его глазах то, чего, может быть, никогда там и не было. Но нахожу. Или мне только кажется...»

У меня перехватило дыхание. Сердце тяжело ударилось о рёбра, и я почувствовала, как по спине пробежала холодная волна, от которой кожа покрылась мурашками.

Нет...

Лотти...

Что ты такое пишешь?

Я судорожно перелистнула страницу. Бумага хрустнула, сухая и хрупкая, и я испугалась, что порву её.

«Я ревную. Наконец-то смогла написать это слово. Ревную. К собственной матери. Как же это отвратительно. Если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт эти строки... пусть лучше сожжёт эту тетрадь. Я не хочу, чтобы хоть одна живая душа узнала, какое чудовище живёт внутри меня».

Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахнущим старыми духами и пылью. Я чувствовала, как дрожат руки, как тетрадь ходит ходуном в моих пальцах.

— Маркиза? — негромко окликнул генерал.

Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила тетрадь. Голос прозвучал слишком близко, слишком реально, вырывая меня из этого кошмара.

— Что-то нашли?

Я не ответила. Не смогла. Горло перехватило спазм, и слова застряли где-то под рёбрами, острые, как осколки.

Перед глазами стояли только эти слова.

«Я ревную».

Я быстро перевернула ещё страницу. Бумага шуршала, и каждый звук казался оглушительным в этой мёртвой тишине.

«Сегодня Лагерт предложил съездить к маме. Или ей приехать ко мне. Я отказалась. Я сказала, что она чудовище. Что она испортила мне жизнь. Что больше не хочу её видеть. Я говорила ужасные вещи. Всё что угодно... лишь бы он больше никогда не просил меня ехать к ней. Лишь бы никогда не приглашал её сюда. Иначе... я просто умру от ревности».

Руки задрожали так сильно, что тетрадь едва не выскользнула из пальцев. Я прижала её к груди, чувствуя, как тонкая обложка впивается в кожу, как будто это могло удержать мир от распада.

Перед глазами вспыхнули слова доктора Эмиха. «Болезнь началась внезапно...»

Потом... письма.

Сначала — «мамочка». Тёплые, живые, с кляксами от слёз и нарисованными сердечками на полях.

Потом — «уважаемая матушка». Сухие, официальные, без единой запятой не к месту.

Потом — холод. Расстояние. Отказ приезжать. Короткие ответы на мои вопросы. «Всё хорошо, мама». «Не волнуйся». «Я занята».

Всё это время...

Я думала, что дочь перестала меня любить. Что я сделала что-то не так. Что она выросла и ей больше не нужна мать.

А она...

Она ревновала меня к своему мужу?

Нет...

Лотти...

Неужели ты действительно могла так думать?

«Я наконец услышала правду... Папа умер не просто так. Он мешал моей маме. Маркиз Парс был слишком ревнив… Я так скучаю по нему. По тем моментам, когда он был рядом. Пусть раньше он и не обращал на меня внимания, повторяя, что дочь — это сплошное разорение. Но в последнее время мы стали больше проводить времени. И мне больно его терять… А его отравила мама… Чтобы он не мешал ей видеться с генералом…. Какая же я глупая, что сама звала ее в гости. Если бы я знала раньше, я бы никогда не пустила ее на порог…».

Милая… Если бы ты знала…

Это моя вина. Я хотела уберечь тебя от этого ужаса. Хотела закрыть твои глаза и уши, чтобы ты, наивная душа, не слышала и не видела того, что видела я. Эту руку в штанах, это тяжелое сопение возле твоей двери животного, для которого нет ничего святого.

Я медленно закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы. Они падали на тетрадь, размывая чернила, и я испугалась, что смою последние слова дочери.

— Господи... — прошептала я, и голос прозвучал чужим, хриплым, сломанным.

— Что вы нашли? — снова спросил генерал.

На этот раз в его голосе прозвучала тревога. Настоящая, живая тревога, которую он не смог спрятать за маской безразличия.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

Он стоял посреди комнаты, держа в руках какие-то бумаги, но не читал их. Его серые глаза были прикованы ко мне, и в них я увидела то, чего не видела никогда раньше. Страх. Не за себя. За меня.

Потом снова посмотрела на тетрадь. На эти тонкие, хрупкие страницы, которые держала в руках, как последнюю связь с дочерью.

И впервые в жизни...

Испугалась не того, что было написано.

А того...

Кто мог заставить мою дочь в это поверить.

Кто шептал ей эти слова? Кто сеял сомнения?

Я медленно встала, чувствуя, как ноги дрожат, как колени подгибаются, но держусь на чистом упрямстве. Тетрадь в моих руках дрожала вместе со мной.

— Генерал... — начала я, и голос сорвался на хриплый шёпот. — Мне нужно... Мне нужно подумать.

Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Его лицо было бледным, напряжённым, и я видела, как он борется с собой — между желанием подойти и привычкой держать дистанцию.

— Маркиза...

— Не сейчас, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, похожее на ярость. Но не на него. На того, кто сделал это с моей дочерью. На того, кто превратил её жизнь в ад. — Мне нужно побыть одной.

Он замер. Несколько секунд смотрел на меня, взвешивая, оценивая. Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

Я прижала тетрадь к груди и пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, словно я несла не тонкую книжечку, а весь вес своего горя, своего непонимания, своей вины.

За порогом коридор казался бесконечным. Тусклый свет настенных светильников падал на ковёр, создавая длинные, дрожащие тени. Я шла, не чувствуя пола под ногами, слыша только биение собственного сердца и шорох бумаги в руках.

Кто?

Кто мог иметь такой доступ к Лотессе? Кто мог говорить с ней так, что она поверила? Кто мог превратить мать в чудовище в глазах собственной дочери?

Кое-как я дошла до комнаты, открыла дверь и увидела на столе листок.

Недомогание. Письма до и после.

Лотти не поверила бы постороннему человеку. Она сама мне говорила, что «говорить они могут всё что угодно!». Особенно, когда кто-то пустил сплетню, что у нее под юбкой кривые ноги. Так что Лотти не верила слухам.

Значит, это не слухи. Это кто-то, кому Лотти доверяла.

Я медленно села на край кровати, не выпуская тетрадь из рук. Бумага была шершавой, тёплой от моих пальцев. Комната вокруг словно сузилась, стены придвинулись ближе, давя на виски. Воздух стал тяжёлым, пахнущим старыми духами и пылью, которые въелись в ткани за эти месяцы тишины.

Нет.

Я перечитала строки ещё раз. Буквы плясали перед глазами, размываясь от жгучих слёз, но смысл оставался кристально ясным. Лотти писала о ревности. О страхе. О том, что я — чудовище.

Она доверяла тому, кто сказал ей это.

Я замерла, чувствуя, как внутри что-то холодное и острое скользнуло под рёбра.

Она никогда не поверила бы случайному человеку.

Она не поверила бы прислуге.

Не поверила бы соседке, с которой вежливо пила чай и ни о чём не говорила по существу.

Не поверила бы анонимному письму, которые она презирала с тех пор, как в пятнадцать лет получила первое и сразу показала мне, фыркая от возмущения.

Значит, тот, кто это сказал, был для нее авторитетом.

Кто?

Я закрыла глаза, чувствуя, как виски начинают пульсировать тупой, ноющей болью. Кто вообще мог говорить с ней без свидетелей? Кто мог приходить настолько часто, что его появление не вызывало вопросов? Кто мог сидеть с ней часами, пока я была за в своём поместье, получая короткие, сухие письма?

Кто подогревал в ней ревность?

Воспоминания вспыхнули в голове, острые и болезненные. Лёгкое недомогание в феврале.

Доктор.

Он приходил всё чаще.

Сначала раз в месяц. Потом каждую неделю. Потом почти каждый день. Все привыкли. Никого уже не удивляло, что семейный врач подолгу остаётся с Лотти наедине.

Он осматривал её, разговаривал с ней, успокаивал.

Она доверяла ему, потому что знала с детства.

И вдруг, с пугающей ясностью, перед глазами всплыло лицо.

Доктор Эмих.

Его мягкий, размеренный голос, который я слышала десятки раз, когда он приезжал ко мне после отравления. Его привычка говорить негромко, так, будто он открывает тебе единственную истину, которую все остальные не могут увидеть. Его бесконечное:

«Не волнуйтесь, маркиза...»

«Поверьте моему опыту...»

«Я хочу как лучше...»

Я почувствовала, как внутри медленно, мучительно холодеет. Холод поднимался от кончиков пальцев, сковывал движения, холодило виски. Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахнущим старыми духами и предательством.

Нет.

Неужели? Честно, я отказываюсь верить!

Он был семейным врачом. Он видел её с детства. Он лечил её простуды, когда она была маленькой, когда она плакала от боли в горле и пряталась за моей юбкой. Он знал все её страхи. Все слабости. Все сомнения.

Он мог сказать ей что угодно.

И она.

Поверила бы.

Потому что кому ещё верить молодой женщине, напуганной, одинокой в огромном чужом доме, если не врачу, которого она знает всю жизнь? Кому ещё довериться, если не человеку в белом халате, который говорит спокойным, уверенным голосом?

Я судорожно прижала тетрадь к груди, чувствуя, как тонкая обложка впивается в кожу. Бумага была тёплой, живой, пахнущей её духами — фиалкой и сандалом, которые мы вместе выбирали в той маленькой лавке на углу Пятой улицы, где продавец всегда давал нам попробовать три аромата, прежде чем мы решались.

— Лотти.

Голос дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот.

— Девочка моя.

Прости меня.

Прости, что я не заметила. Что я была слепа от собственной любви и гордости. Что я думала, будто знаю свою дочь лучше, чем кто-либо, и не видела, как она меняется, как отдаляется, как прячется за короткими, вежливыми фразами.

Прости, что решила — ты просто отдалилась. Что это замужество. Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы.

Прости, что не приехала, когда я чувствовала, что что-то не так, но убеждала себя, что мне кажется.

Прости, что позволила кому-то поселить в твоём сердце этот ужас. Что кто-то, день за днём, по капле, как яд, вбивал тебе в голову, что твоя мать — чудовище. Что я хочу отбить у тебя мужа. Что я ненавижу тебя. Что я убила твоего мерзавца отца, чтобы стать любовницей генерала.

Я не знала, говорил ли он это прямо. Или осторожно, маскируя под заботу. Под профессиональный совет. Под дружеское участие.

Но теперь я понимала другое.

Это он сказал мне, что генерал выбрал сына.

Это он заставил меня поверить, будто Лагерт спокойно произнес страшный приговор собственной жене.

А если он солгал тогда...

То почему я должна верить всему остальному?

Она умирала в уверенности, что родная мать способна отбить у неё мужа. Что отец погиб не случайно. Что рядом с ней живёт чудовище. Что она одна в этом мире, что ей некуда бежать, не к кому обратиться.

И самое страшное.

Она умерла, так и не узнав правды.

По щекам текли слёзы, горячие и солёные, капая на тетрадь, размывая чернила. Я не вытирала их. Не двигалась. Просто сидела на краю кровати, прижимая к груди последний голос дочери, и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно, как старая ткань.

Гнев поднимался медленно, вязко, обжигая горло. Не на генерала. Не на себя. На него. На того, кто сделал это. На того, кто превратил мою любовь в удавку, а мою заботу — в угрозу. На того, кто шептал ей эти слова, пока я была далеко, пока я не могла защитить её от лжи и клеветы.

Доктор Эмих.

Имя вспыхнуло в голове так ясно, что мне стало трудно дышать.

Нет...

Если это действительно он… Тогда...

Я замерла. Кровь словно перестала течь по жилам.

Он был рядом в тот день. Он принимал роды, как семейный врач. Он задавал вопрос генералу. Он говорил, что времени почти не осталось.

Он...

Решал.

Я медленно закрыла рот ладонью.

Нет...

Нет...

Господи...

А что… если Лотессу нельзя было спасти вовсе не потому, что было слишком поздно?

А потому… что никто и не собирался ее спасать?

Я так и не поняла, в какой момент перестала чувствовать собственное тело.

Сначала задрожали пальцы. Так сильно, что я едва удерживала тетрадь. Бумага казалась наждачной, шершавой, живой. Она жгла кожу, оставляя на ладонях красные следы от слишком сильного сжатия.

Потом воздух вдруг стал густым, словно кто-то наполнил комнату водой. Я попыталась вдохнуть глубже. Не получилось. Грудь сдавило невидимым обручем, рёбра затрещали под давлением паники, которая поднималась из живота холодными пузырями.

Я резко поднялась с кровати.

Нет.

Мне нужно...

Мне нужно найти генерала. Мне нужно показать ему это. Нужно кричать, чтобы он услышал, чтобы понял, что мы оба были слепцами. Что нас обоих обвели вокруг пальца, пока мы делили горе и ненависть.

Мне нужно...

Пол качнулся. Стены медленно поплыли в сторону, превращаясь в серые размытые пятна. Краски слились в грязную жижу. Я ухватилась за спинку кровати. Пальцы не слушались, они были чужими, деревянными колодами, которые отказывались выполнять приказы мозга.

В ушах появился тонкий, пронзительный звон. Он становился всё громче, вытесняя любые звуки, заполняя черепную коробку до краев.

— Нет... — прошептала я.

Перед глазами вспыхнуло лицо Лотти. Совсем маленькой. С разбитой коленкой и мокрым носом. Потом — уже взрослой, с той самой натянутой улыбкой, которую я принимала за вежливость. Потом — бледной, лежащей в гробу, с закрытыми глазами, в которых больше никогда не будет света.

Следом возникло лицо доктора. Спокойное. Доброе. Лживое.

Меня затрясло. Мелкая дрожь пробежала по позвоночнику, заставляя зубы стучать друг о друга.

Я сделала шаг. Потом еще один. Хотела дойти до двери. Но ноги внезапно стали чужими. Колени подломились, словно их перерезали невидимым ножом. Я даже не успела выставить руки, чтобы смягчить падение. Лишь сильнее прижала тетрадь к груди, защищая её, как единственное доказательство своей правоты.

И провалилась в темноту.

Первым вернулся запах. Горьковатый аромат лекарственных трав. Спирта. Мяты. Резкий, аптечный, от которого сразу начинало тошнить.

Потом появился свет. Белое пятно над головой медленно приобрело очертания потолка. Лепнина. Трещина в углу, похожая на молнию.

Я моргнула. Еще раз.

Комната. Моя гостевая комната в доме генерала. Чужая кровать с высоким изголовьем, которое давило на затылок.

Я лежала на спине, чувствуя тяжесть собственного тела, будто меня отлили из свинца. Возле окна кто-то негромко шуршал бумагами. Звук был сухим, ритмичным, раздражающим.

Доктор.

Арчибальд Эмих сидел в кресле, положив ногу на ногу, и что-то быстро записывал в свой блокнот. Его перо скрипело по бумаге, оставляя черные царапины. Будто ничего не произошло. Будто весь мой мир только что не рассыпался на куски, оставив меня лежать здесь, беспомощную и разбитую.

Мне вдруг показалось, что всё это сон. Страшный. Нелепый. Стоит только снова закрыть глаза, и я проснусь в своей постели, а Лотти будет жива.

— Рад видеть, что вы пришли в себя. Мы все беспокоились о вас. Как только я услышал, что вам стало нехорошо, я тут же поспешил к вам, — спокойно произнес доктор, не поднимая головы. Голос его был ровным, лишенным всяких эмоций, как у автомата, выдающего справки. — Мне уже сообщили, что вы исправно принимаете лекарства. Но, как видите, вам нужны не только лекарства, но еще и покой.

Он поставил последнюю точку, аккуратно закрыл блокнот и наконец посмотрел на меня. В его глазах не было тревоги. Только профессиональная оценка состояния.

— Поэтому настаиваю на том, чтобы вы вернулись домой. Сами понимаете... нервы тоже влияют на здоровье. И очень сильно. А здесь вы постоянно волнуетесь. Стресс разрушает организм быстрее любого яда.

Я почти не слушала. Мой взгляд лихорадочно метался по комнате. Столик. Кресло. Комод. Пол. Под кроватью.

Где...

Где тетрадь?

Я резко села. В голове тут же тяжело ударило, кровь прилила к вискам пульсирующим жаром. Мир дернулся, но я удержалась, вцепившись пальцами в простыню.

Но сейчас мне было всё равно.

Тетради не было. Нигде.

Я судорожно откинула одеяло. Пусто. Холодок медленно пополз вдоль позвоночника, оставляя за собой липкий след ужаса.

— Где она? — тихо спросила я. Голос вышел хриплым, сорванным.

Доктор слегка нахмурился, поправляя манжет безупречно белого халата.

— Простите?

Я подняла глаза. Доктор смотрел на меня с вежливым недоумением, склонив голову набок, как птица, изучающая жука.

— Тетрадь. Когда я потеряла сознание, в моих руках была тетрадь! Где она?

Он моргнул. Медленно. Его лицо осталось непроницаемой маской, но в уголках губ дрогнула тень чего-то неприятного.

— Какая тетрадь?

Я молча смотрела ему в лицо. Искала трещину. Искру вины. Но находила лишь спокойствие.

Потом вдруг поняла. Если он действительно тот, кого я подозреваю... то тетрадь уже не имеет значения. Или она уже у него. Или он знает, что там написано, лучше меня. А может, она просто догорает в камине.

Нет. Хватит. Я больше не позволю ему вести разговор. Не позволю ему прятаться за маской заботливого врача.

— Зачем вы сказали Лотти, что я интересна генералу?

В комнате стало очень тихо. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в лучах света.

Доктор медленно моргнул. Потом даже чуть улыбнулся. Удивленно. Искренне.

— Простите? Вы сейчас о чем? Я вас не понимаю…

— Вы прекрасно меня поняли, Арчибальд.

Он положил блокнот на столик. Очень спокойно. Очень размеренно. Щелчок застежки прозвучал как выстрел в тишине.

— Боюсь, нет.

— Я знаю, о чем вы разговаривали с моей дочерью, — произнесла я, не сводя с него глаз. Мои руки все еще дрожали, но я спрятала их под одеялом. — Я знаю, что именно вы настроили её против меня. Вы сеяли сомнения. Вы превратили мою любовь в её кошмар.

Он некоторое время молчал. Изучал меня. Взвешивал. Потом негромко рассмеялся. Совсем чуть-чуть. Словно услышал нелепость, достойную детского сада.

— Маркиза... вам приснился дурной сон? Жар дает галлюцинации. Это нормально после такого приступа. После приступов память иногда смешивает события. Это известное осложнение.

— Зачем, Арчибальд? — не унималась я.

Мой голос дрожал. Но уже не от слабости. От ярости, которая кипела внутри, обжигая горло кислотой.

— Зачем? — повторила я, глядя в его глаза.

Он медленно поднялся. Подошел ближе. Остановился на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я почувствовала запах его одеколона — тяжелый, сладкий, душивший. Лицо его выражало искреннее сочувствие. Настолько искреннее... Что меня затошнило.

— Мадам... вы что-то путаете. Ваш разум играет с вами злые шутки.

— Врешь! — прошипела я.

Он замолчал. Его улыбка стала чуть менее уверенной.

— Ты просто врешь.

Я впервые за всё время нашего знакомства сказала ему "ты". Это слово повисло в воздухе, нарушая все протоколы, все границы приличия.

— Ты был одним из немногих людей, которым она доверяла. Все началось с ее недомогания в феврале. Я это уже вычислила.

Он не ответил. Только чуть сузил глаза.

— И именно ты рассказал ей эту мерзкую историю.

— Какую историю? — его голос стал тише. Опаснее.

— Что генерал хотел жениться на мне. Что я едва не отбила его у собственной дочери. Что я... что я убийца своего мужа, чтобы расчистить путь.

Доктор медленно покачал головой. Будто разговаривал с тяжело больным человеком, который бредит в горячке.

— Маркиза...

Он вздохнул. Глубоко. С сожалением.

— Прошу вас... успокойтесь. Ваше сердце не выдержит таких нагрузок.

Меня злило его спокойствие, его хладнокровие, его взгляд, словно он смотрит на душевнобольную.

— Я действительно говорил с вашей дочерью, — произнес он мягко. — Она часто тревожилась. Часто плакала. Ей нужна была поддержка. Друг. Человек, который выслушает.

— Поддержка?! — выкрикнула я, пытаясь вскочить, но слабость пригвоздила меня к матрасу.

— Конечно.

Он даже развел руками, изображая открытость.

— Кажется... теперь я начинаю понимать, — вдруг задумался доктор, а его словно осенило.

— Что понимать?

— Откуда возникло это недоразумение.

Он говорил очень мягко. Очень осторожно. Будто боялся спугнуть меня, будто я была диким зверем, загнанным в угол.

— Да, однажды я действительно позволил себе неудачную шутку, — улыбнулся он.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Какую?

Он виновато улыбнулся. Улыбка вышла кривой, фальшивой, но сыгранной мастерски.

— Я сказал вашей дочери, что вы настолько хорошо выглядите для своих лет, что генерал вполне мог бы перепутать невест. Что он вполне мог бы посвататься именно к вам, а не к ней.

Он пожал плечами, изображая легкость.

— Это был всего лишь комплимент. Исключительно в ваш адрес. Не более того. Я хотел поднять ей настроение, показать, что её мать — женщина привлекательная… Вы для меня всегда привлекательны, маркиза. Если вы еще не догадались, о чем я….

Он развел руками, глядя на меня с таким выражением, будто ждал благодарности.

— Кто же мог предположить, что молодая, впечатлительная женщина воспримет подобные слова настолько болезненно? Что она начнет искать скрытые смыслы там, где их нет?

Он покачал головой, цокая языком.

— Если бы я только знал, какую бурю в стакане воды это вызовет... никогда бы этого не сказал. Простите меня, маркиза. Моя неосторожность стала причиной ваших страданий. Но поверьте, я не желал зла. Я лишь хотел помочь бедной девочке.

Он говорил так убедительно. Так гладко. Каждое слово было отшлифовано, каждое оправдание подогнано идеально.

— Помочь? Ну, считайте, что вы помогли, - сглотнула я.

— Я просто высказал свое мнение о вашей красоте, - произнес он. — Теперь вы понимаете, почему я столько лет пытался вас защитить? Я единственный человек, который знает правду. И единственный, кто может сделать так, чтобы эта правда никогда не вышла наружу. Поэтому нам лучше стать семьей.

Мне казалось, что это страшный сон.

— И давно хотел признаться вам, что я к вам неравнодушен. Я понимаю, что между нами пропасть. Я — доктор, а вы… маркиза… Общество, конечно, такое не примет… Но я все же должен попытаться, раз речь зашла о чувствах… - произнес Арчибальд, беря меня за руку и подаваясь вперед. — Дорогая Аннарита, согласны ли вы стать моей женой?

Что?!

— У меня нет столько средств, сколько полагается иметь для жениха вашего уровня, но у меня есть кое-что получше. Тайна, которую вы так тщательно скрываете. Тайна смерти вашего мужа. И десятки заключений о том, что смерть наступила от яда. Также у меня есть несколько свидетелей из числа ваших бывших слуг, готовых подтвердить мои слова.

Свидетели? Но все старые слуги давно разъехались… Или… Он готовил это много лет?

Он помолчал, пока я пыталась осознать только что услышанное.

— Подумайте о том, что у правосудия нет срока давности. А ваш любимый внук будет жить с клеймом всю жизнь “Внук убийцы”. Звучит очень страшно, не так ли? Так что давайте не будем допускать этого.

— Вы… вы сошли с ума, - прошептала я.

— Так вы согласны стать моей женой? Или вы предпочтете стать убийцей собственного мужа, о которой пишут все газеты, и которая гниет в тюрьме в ожидании казни?

Я чувствовала, как мозг отказывается принимать всё это. Меня замутило, воздуха стало не хватать. На кону была судьба моего внука… Его будущее… А ведь знал, знал, куда нужно ударить! Он слишком хорошо знал нашу семью, слишком долго был вхож в нее, чтобы знать все болевые точки, на которые можно давить.

Я не могла согласиться. Но и отказаться не могла.

Дверь смежной комнаты медленно открылась, а я резко подняла голову, чувствуя, как у меня темнеет в глазах.

— Господин доктор... — послышался спокойный голос. — У меня к вам тоже есть предложение.

Мы одновременно повернули головы.

На пороге стоял генерал.

Высокий. Неподвижный. Будто всё это время просто ждал окончания спектакля, стоя за стеной и слушая каждое слово.

В одной руке он держал тетрадь Лотти. Ту, что я прижимала к груди как единственное доказательство того, что моя дочь когда-то существовала.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не со страхом. С облегчением. Потому что тетрадь оказалась не у доктора, не сгорела в камине. Лагерт прочитал. Он знает. Значит, мне больше не нужно одной нести эту правду. Значит, кто-то наконец-то прочитал то, что я прочитала час назад в её комнате, среди её духов и недовязанной шали.

Лагерт неторопливо подошел к столу. Его сапоги не издавали ни звука — он двигался так, как двигаются хищники. Положил тетрадь рядом со мной. Бережно. Пальцы на мгновение задержались на обложке, будто он тоже прощался с чем-то своим.

Потом перевел взгляд на доктора.

— Предложение, — негромко продолжил генерал, — от которого Вы вряд ли сможете отказаться.

Арчибальд едва заметно побледнел. Совсем чуть-чуть — только у висков, где кожа и так была тонкой. Но улыбка осталась на месте. Приклеилась, как старый пластырь, который давно пора сорвать.

— Простите... — произнес он, и голос его прозвучал ровно. Слишком ровно и профессионально. — Я не совсем понимаю...

— Не надо делать вид, что удивлены.

Генерал говорил спокойно. Даже слишком спокойно. Я знала этот тон. Так он, наверное, разговаривал с офицерами, которые провалили задание. Без крика. Без угроз. Просто констатируя факты, которые уже нельзя изменить.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага была плотной, с водяными знаками — я разглядела их даже с расстояния, тонкие узоры магии, которые невозможно подделать.

— После последнего приступа маркизы меня заинтересовал один вопрос.

Лист лег на стол. Край его чуть загнулся, и я увидела, как ровно он сложен — пополам, потом ещё раз, потом ещё. Генерал складывал его аккуратно. Значит, думал. Значит, не просто получил бумагу — он её обдумывал.

— Поэтому я отправил её лекарства на магическую экспертизу.

Доктор дёрнулся. Почти незаметно. Только плечо — правое, чуть приподнялось и тут же опустилось. Но генерал это увидел. Он вообще, кажется, замечал всё.

— Заключение пришло сегодня утром.

Он развернул документ. Бумага хрустнула — сухо, по-деловому.

— Вам интересно узнать результаты?

Пауза. Арчибальд молчал. Я видела, как он глотает — медленно, тяжело, словно в горле застрял ком.

— Или Вы и без меня прекрасно знаете, что там написано?

— Простите... — голос доктора впервые стал суше. Как старый пергамент, который крошится в пальцах. — Я не понимаю, о чём идёт речь.

— Сейчас поймёте. Не переживайте.

Генерал начал читать. Голос его был ровным, без единой интонации, которая могла бы выдать эмоции. Только слова. Только факты.

— «Исследуемый препарат действительно применяется в лечебной практике для лечения ряда заболеваний магической природы».

Лагерт поднял глаза. Серые, холодные, как зимнее небо над полем боя.

— Пока всё прекрасно, — с усмешкой продолжал Лагерт.

Доктор молчал. Я чувствовала, как его рука всё ещё держит мою — пальцы скользкие, влажные от пота. Мне хотелось вырваться. Хотелось встать и уйти. Но ноги не слушались. Не слушалась даже рука, которую он сжимал. А я бы с радостью вырвала бы её из его мерзких рук.

— «Однократный приём с превышением способен вызывать сильную изжогу сроком до одной недели».

Лагерт выразительно посмотрел на Арчибальда. Тот не моргнул. Только уголок рта дрогнул — еле заметно, как от горького вкуса.

— Любопытное побочное действие, не так ли? А я посмотрел рецепт, который вы выписали. Доза превышена вдвое. Какое странное совпадение, не так ли?

Он продолжил. Палец скользнул по строчке, и я увидела, как ноготь у генерала коротко подстрижен — безупречно, по-военному.

— «При регулярном применении вызывает частые, устойчивые боли в области желудка, способные имитировать последствия тяжёлого поражения внутренних органов. Чаще всего это выглядит как приступы».

Я почувствовала, как кровь медленно отливает от лица. В ушах зашумело — тихо, как ветер в трубах камина. Желудок — мой собственный, живой — вдруг сжался, вспомнив все эти месяцы, годы. Все эти приступы. Всю эту боль, которую я принимала за отголоски старого яда. За наказание за то, что когда-то решила защитить дочь.

И наконец...

Генерал перевернул страницу. Бумага шевельнулась, и я почувствовала слабый запах чернил — свежих, ещё не до конца высохших. Значит, заключение действительно пришло сегодня. Значит, он думал обо мне.

— «По своей природе препарат относится к группе слабодействующих ядов с накопительным эффектом».

В комнате стало тихо. Очень тихо. Я слышала, как за окном капает с карниза — редкие, тяжёлые капли, падающие на камень. Как где-то далеко тикают часы — те самые, каминные, с боем. Как дышит доктор — часто, поверхностно, словно воздух стал для него слишком густым.

Генерал положил заключение на стол.

Я сразу увидела круглую алую печать Магической Академии. Настоящую. С тонким ободком рун по краю — я разглядела их даже с расстояния, древние, острые, как шипы. Неоспоримую. Такую, которую невозможно подделать, даже если бы кто-то захотел.

— Это какая-то ошибка... — быстро произнёс доктор. — Это проверенное средство. Его используют...

— Да Вы что?

Лагерт тихо усмехнулся. Звук получился хриплым, сухим, лишённым всякого веселья. Он подвинул второе кресло. Неторопливо сел напротив Арчибальда. Закинул ногу на ногу. Словно впереди их ждал долгий деловой разговор.

— Для начала...

Он перевёл взгляд на руку доктора.

— Отпустите маркизу. Сейчас же.

Я только теперь поняла, что всё это время он продолжал держать мою ладонь. Пальцы его были холодными, липкими, чужими. Меня передёрнуло — от плеча до кончиков пальцев, как от прикосновения мокрой тряпки.

— Благодарю.

Генерал дождался, пока доктор окончательно уберёт руку. Лишь после этого продолжил. И в этой паузе было больше угрозы, чем в любом крике.

— А теперь разговаривать Вы будете со мной.

Он слегка наклонился вперёд. Я почувствовала, как воздух в комнате изменился — стал плотнее, тяжелее.

— Итак… Зачем Вы всё это время убеждали маркизу, что последствия отравления необратимы? Зачем рассказывали ей, что её организм разрушен? И наконец...

Он постучал пальцем по заключению Академии. Один раз. Коротко.

— Зачем Вы годами давали ей под видом лекарства слабый яд?

Доктор резко выпрямился. Плечи его развернулись — жест, который я видела у него сотни раз, когда он входил в комнату пациента. Уверенность. Профессионализм. Маска, которую он носил так долго, что она, наверное, приросла к коже.

— Это ложь!

— Правда?

— Это признанное средство!

— Безусловно, — генерал кивнул. Медленно, почти лениво. — В небольших дозах. Короткими курсами. По строгим показаниям.

Он снова взглянул в заключение. Палец его скользнул по строчке, и я увидела, как ровно он лежит на бумаге — без дрожи, без напряжения.

— А не ежедневно. Не месяцами. И уж точно...

Он сделал короткую паузу. Я успела сосчитать удары собственного сердца. Один. Два. Три.

— ...не после отравления.

Арчибальд сглотнул. Впервые за всё время его лицо перестало быть безупречно спокойным. У виска дёрнулась мышца — мелко, часто, как у загнанного зверя.

— Господин генерал...

— Нет.

Лагерт перебил его совершенно спокойно. Без повышения голоса. Без угрозы. Просто констатируя факт, который уже нельзя оспорить.

— Сейчас говорить буду я.

Он сложил руки перед собой. Пальцы его лежали на коленях — расслабленно, но я знала, что это обманчиво. Эти руки двигали полутонные кареты. Эти руки держали моего внука так бережно, будто боялись сломать. Эти руки могли сделать с доктором что угодно — и он бы даже не успел крикнуть.

— Когда я впервые прочитал это заключение, то решил, что всё довольно банально. Богатая пациентка. Дорогие лекарства. Вечные приёмы. Некоторые врачи очень любят подобные способы заработка.

Доктор молчал. Я видела, как он пытается собраться. Как он перебирает в голове варианты — отпираться, напасть, сослаться на врачебную тайну, на авторитет, на что угодно. Но генерал не давал ему воздуха. Каждое его слово было как ещё одна доска в стене, которую он возводил между Арчибальдом и выходом.

— Я даже подумал, что вы обычный мошенник. Лечите человека так, чтобы он никогда не выздоровел. Доходно. Удобно. Безопасно для вашей репутации и кошелька.

Он помолчал. Потом посмотрел доктору прямо в глаза.

— Но после того, что я услышал сегодня...

Его голос стал холоднее льда. Не того, что бывает зимой на улице. А того, что живёт на дне колодцев, куда не падает солнце.

— ...я начинаю подозревать совсем другое.

Пауза затянулась. Я чувствовала, как моё собственное сердце бьётся где-то в горле — часто, неровно, как у птицы, попавшей в клетку.

— Вы вовсе не хотели, чтобы маркиза выздоровела. Потому что здоровая женщина перестаёт нуждаться в своём враче.

Генерал слегка наклонился вперёд. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее — тонкие, тёмные, почти незаметные. Чешуя. Он не прятал её. Не сегодня.

— А больная… Никогда не сможет от вас отказаться. Она будет ждать ваших визитов. Ваших советов. Ваших лекарств. Будет доверять только вам. И однажды...

Генерал перевёл взгляд на меня. Потом снова на Арчибальда.

— ...окажется достаточно одинокой, чтобы принять ваше предложение руки.

Улыбка медленно исчезла с лица доктора. Не сошла — исчезла, как стирается мел с доски. Впервые за всё время нашего знакомства я увидела в его глазах не сочувствие. Не заботу. Не профессиональную отстранённость.

А страх.

Настоящий. Живой. Тот, который нельзя спрятать за маской, потому что маска уже упала.

Я сидела неподвижно. Руки мои лежали на коленях — я не помнила, как они туда попали. Голова гудела. В висках пульсировало — часто, болезненно, как от удара.

Так вот оно что.

Так вот почему я пила эту гадость месяцами. Так вот почему каждый мой приступ он встречал с таким спокойным сочувствием. Так вот почему он говорил мне, что организм не восстановится. Что я должна беречь себя. Что мне нужен постоянный уход.

Он не лечил меня.

Он меня привязывал к себе.

Медленно, по капле, превращал в ту самую больную женщину, которая не сможет от него отказаться. Которая будет ждать его визитов, как ждут воздуха. Которая однажды, оставшись совсем одна, согласится на всё — лишь бы кто-то был рядом.

Меня затошнило. Не от лекарства. От осознания.

Я посмотрела на свою руку — ту самую, которую он держал. Кожа на ней была бледной, с тонкими синими венами. Рука женщины, которая пережила яд. Которая пережила смерть дочери. Которая пережила осаду, карету, дождь, шкаф, приступы.

И которая только что узнала, что на самом деле она здорова, и что всё это время её травили. Медленно. Методично. С заботливой улыбкой и тёплыми словами.

— Вы... — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Вы говорили мне, что я красивая женщина. Что я заслуживаю лучшей жизни.

Доктор не ответил. Только опустил глаза.

— Вы целовали мою руку, — продолжила я, и каждое слово давалось мне с трудом, как камень, который тащат в гору. — Говорили, что слишком молоды, чтобы хоронить себя вместе с дочерью.

Он молчал.

— Вы знали.

Я подняла на него взгляд. Впервые за всё время — без страха. Без боли. Без горя. Только с холодной, прозрачной ясностью, которая наступает после того, как все слёзы уже выплаканы.

— Вы знали, что я отравлена. И использовали это.

Арчибальд медленно поднял глаза. В них не было раскаяния. Только расчёт — лихорадочный, отчаянный, как у человека, который понимает, что загнан в угол.

— Маркиза... — начал он, и голос его дрогнул. — Вы не понимаете...

— Я понимаю, — тихо сказала я. — Я понимаю всё.

Генерал не шевельнулся. Только посмотрел на меня — коротко, внимательно. И в этом взгляде было что-то, чего я не ждала. Не жалость. Не сочувствие.

Уважение.

— Продолжайте, доктор, — произнёс он ровным тоном. — Нам всем интересно узнать, как именно вы планировали объяснить маркизе, что её организм разрушен, но вы готовы взять на себя заботу о ней. Как муж.

Арчибальд открыл рот. Закрыл. Сглотнул.

— Это... Это было бы милосердием, — наконец произнёс он, и голос его стал тонким, ломким. — Она страдала бы меньше… Я был бы хорошим мужем.

— Милосердием, — повторил Лагерт. И усмехнулся. — Вы называете милосердием отравление? Так вы, получается, убийца, доктор?

Он встал. Медленно, без спешки. Я увидела, как его тень упала на доктора — длинная, тёмная, накрывшая его целиком.

— Хотите, я вам открою тайну, — произнёс генерал, и в его голосе впервые за весь разговор появилась та самая вибрирующая нота, от которой у меня всегда бежали мурашки. — Она не сможет выйти за вас замуж только потому, что уже приняла предложение.

— От кого? — дёрнулся доктор, глядя на меня.

— От меня. И как только закончится траур, она станет моей женой. Герцогиней Моравиа. Это чтобы вы не строили больше планов.

Доктор побелел. По-настоящему. Не только у висков — весь, до кончиков ушей.

— Да как вы можете! Это же… это же такой скандал!

— Ну и что? — согласился Лагерт. — Мы не являемся с ней кровными родственниками. К тому же, многие аристократы вполне себе могут жениться сначала на одной сестре, а после её смерти посвататься к другой. И общество их не осуждает.

Он кивнул на заключение.

— Так что правда за правду. Вы раздуваете дело о смерти маркиза Парса. Я отправляю заключение канцлеру. К утру ваш лицензионный совет соберётся на экстренное заседание. К обеду о вашем деле будут знать все врачи в столице. К вечеру вас не пустят ни в один приличный дом — даже чтобы ноги обогреть.

Арчибальд встал, а потом медленно, очень медленно сел в кресло. Ноги его, видимо, перестали держать.

— Как вам такое предложение? — заметил генерал, глядя ему прямо в глаза. — А чтобы подкрепить его, я могу и проверить, от чего умерла моя супруга. Как вы думаете, стоит ли потревожить ее тело? Или мы все-таки избежим этого?

Доктор долго смотрел на печать Академии. Потом перевёл взгляд на генерала.

Потом — на тетрадь. Дрожащей рукой он медленно снял очки и закрыл глаза.

— Полагаю... Выбора у меня нет, — кивнул доктор, шумно вздыхая.

— Выбора у вас нет. Учтите, вам придётся показывать свой профессионализм в других домах, надеюсь, вы это понимаете, — заметил генерал. — После того, что случилось, я вас на порог не пущу.

Доктор встал, закрыл чемоданчик дрожащими руками и направился к выходу.

Я осталась сидеть, как статуя.

— И вы… вы так просто его отпустили? — прошептала я сквозь слёзы. — Человека, который был виновен во всём, что случилось? Просто взять и отпустить…

— Да что «тише»! — прошептала я. — Я никогда его не прощу. Как только я поправлюсь, я… я убью его! Я действительно это сделаю, если у вас не хватило совести!

— Хорошо, — кивнул Лагерт, обнимая меня.

— Кучер предупреждён, — добавил дворецкий.

— Хорошо, — кивнул генерал.

— Ось кареты подпилена, — шёпотом произнёс Грейвс, а я резко посмотрела на Лагерта, не веря своим ушам.

— Дело сделано, господин, — заметил дворецкий так, словно только что не отчитался о будущей смерти, а предложил утреннюю газету. — Может, чаю? Или бульон? Мадам не хочет бульона? Кухарка специально готовила его для вас.

— Несите, — кивнул генерал, не давая мне открыть рот.

Я сидела в его руках и чувствовала себя преступницей. То, чего так боялась Лотти, сбылось. И я не знала, что делать.

— Мне кажется, что это — предательство Лотти, — прошептала я, положив руку поверх его руки.

— Почему? — послышался шёпот. Я чувствовала, как он вдыхает запах моих волос.

— Не знаю. Просто кажется… — прошептала я, чувствуя, как в горле пересохло.

— Ты думаешь, что я перестану любить её? Перестану беречь её память? В чём предательство? В том, что мы вместе будем беречь её память? В том, что ребёнок будет воспитываться в любящей семье?

Я вцепилась в его рукав.

— Она так этого боялась, — шептала я, глядя на тетрадь. — Она так ревновала… Прости… Я не могу принять твоё предложение… Я… не могу её предать.

А эта тайна жгла меня изнутри. Каждый день. Каждый раз, когда ты спрашивала о нем. Каждый раз, когда улыбалась его портрету.

Лотти всхлипнула. Звук был тонким, детским, таким, каким он был, когда ей было семь и она боялась грозы.

— Я поверила доктору...

— Тише.

— Я поверила, что ты... что ты… — задохнулась она слезами.

— Тише, милая.

— Я так виновата, — ее голос дрогнул.

— Нет.

Я взяла её лицо в ладони. Кожа была тёплой, влажной от слёз. Я смотрела в её глаза — свои же глаза, только моложе, только наивнее — и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно.

— Нет. Виновата не ты. Вовсе не ты. Твоей вины тут нет, — убеждала я ее, глядя в ее глаза.

— Я ревновала тебя, — прошептала Лотти, сжимая губы. Слёзы текли по ее лицу.

— Тебя просто обманули. Меня тоже обманули. Ничего страшного не случилось, — утешала я.

— Я ненавидела тебя за то, чего ты не делала.

— Но ты была моей дочерью. И даже если бы ненавидела меня по-настоящему, я все равно любила бы тебя.

Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились кричать.

Я снова обняла её. И в этот миг почувствовала такое счастье, что от него стало больно. Физически больно — как от удара в грудь. Как от слишком яркого света, к которому отвыкли глаза.

Я держала свою дочь. Свою девочку. Моё золотоволосое солнышко.

Пусть во сне. Пусть на несколько минут. Пусть после смерти. Но держала.

— Мама, — прошептала Лотти.

— Что, милая? — прошептала я. Каждое ее слово было бесценным. Каждая ее слезинка была сокровищем.

— Не уезжай из поместья, — прошептала она, вытирая слезу.

Я замерла.

— Останься с ними.

Я погладила её по спине. Чувствовала, как под пальцами движутся лопатки, как она дышит.

— Я останусь. Обещаю. Я не брошу твоего сына, — прошептала я, чувствуя, как у меня дрожат руки.

Она отстранилась и покачала головой. В её глазах снова блеснули слёзы.

— Нет. Ты не поняла.

— Что, милая?

— Соглашайся.

— На что? — растерянно спросила я.

Лотти сжала мою руку. Её пальцы были тонкими, прохладными, но живыми.

— На предложение.

Я перестала дышать.

— Нет… — испуганно прошептала я.

— Да, мамочка, — кивнула Лотти, шмыгая носом, как в детстве.

— Лотти...

— Я хочу, чтобы мой малыш был счастлив, — произнесла она.

Она говорила быстро, будто боялась не успеть. Будто время уже начало таять вокруг неё, как воск свечи.

— Я не хочу другую маму для него. Чужую женщину. Она не будет любить его так, как умеешь любить ты.

Слёзы снова сорвались с её ресниц.

— Кто-то должен позаботиться о них.

— Ты же сама ревновала, — прошептала я, растерявшись окончательно от ее слов.

Лотти опустила глаза.

— Я была глупой.

— Нет.

— Была. Испуганной. Отравленной чужими словами. Мне казалось, что если ты войдёшь в комнату, все сразу увидят тебя. Не меня. Только тебя. Потому что ты всегда была очень красивой.

Она слабо улыбнулась. Уголком рта. Так, как улыбалась, когда была совсем маленькой и стеснялась собственной радости.

— А теперь я понимаю... Я просто хотела быть такой же, как ты.

Я не выдержала и снова прижала её к себе. Её волосы щекотали мне подбородок. Её дыхание было тёплым у моей шеи.

— Я хочу, чтобы ты была рядом с ними, — прошептала она, обнимая меня так же крепко, как я её. — Я знаю, как сильно ты будешь любить его. Как будешь ругать за грязные коленки. Как будешь украдкой подкладывать конфеты под подушку.

Я всхлипнула.

— Помнишь, как мы играли в прятки? — спросила Лотти, а её лицо прояснилось.

— Помню.

— Ты всегда делала вид, что не можешь меня найти, — заметила она с улыбкой, вытирая слёзы.

— Конечно.

— А я думала, что очень хорошо прячусь.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Звук получился ломаным, хриплым, но настоящим.

— Ты пряталась за одной и той же шторой.

— Зато красивой.

Я поцеловала её в лоб. Кожа была прохладной, с лёгким запахом сандала, фиалки и жасмина.

— Очень красивой. Ты даже прятаться умела красиво. Как леди!

Лотти улыбнулась. Потом улыбка дрогнула.

— Поэтому я хочу, чтобы ты осталась. И вышла замуж за Лагерта.

Мир вокруг нас словно стал тише. Солнечный свет на полу побледнел. Воздух сделался тонким, прозрачным.

— Только...

Она вдруг посмотрела на меня совсем по-детски. Испуганно. Так смотрела, когда в семь лет боялась, что я забуду про чаепитие у кукол, на которое меня пригласили в детскую.

— Меня не забывайте, хорошо?

— Милая...

Голос мой сорвался. Я почти не могла говорить от слёз.

— Мы никогда тебя не забудем, — шептала я.

— Обещаешь?

— Клянусь, — простонала я, понимая, что не хочу, чтобы этот сон заканчивался.

— И ему скажи.

— Скажу.

— И малышу, — прошептала Лотти, выдыхая мне в плечо.

— Каждый день. Он будет знать, что ты его мама. Обещаю.

Лотти кивнула. Потом медленно поднялась. Я увидела, что её платье стало светлее, прозрачнее, сквозь ткань проступал солнечный свет.

— Мне пора.

Я схватила её за руку. Пальцы были прохладными, почти невесомыми. Сердце испуганно дёрнулось. Нет, пожалуйста… Не надо…

— Нет. Подожди.

Она уже становилась прозрачнее. Свет проходил сквозь её волосы, сквозь её руки, сквозь всё.

— Подожди, милая! Как ты хотела назвать сына?

Лотти улыбнулась. Тихо. Светло. Так, как улыбаются только перед тем, как уйти навсегда.

— Я напишу.

— Нет! — закричала я, опомнившись.

Я потянулась к ней.

— Лотти!

Но пальцы прошли сквозь воздух.

Она таяла.

Растворялась в солнечном пятне на полу. Как дым. Как туман. Как всё, что я теряла в этой жизни.

— Лотти!

Я проснулась от собственного крика.

Горло было сухим, саднящим, будто я кричала часами. Подушка была мокрой. Лицо тоже. Я села рывком, задыхаясь, не сразу понимая, где нахожусь.

Тёмная комната. Тусклый свет камина, отбрасывающий длинные пляшущие тени на стены. Одеяло, сбившееся у ног. Простыня липла к телу, холодная от пота.

Кресло рядом с кроватью было пустым.

— Лотти...

Я спустила ноги на пол. Пол был холодным под босыми ступнями. Сердце колотилось так, будто я бежала. В висках пульсировало, во рту стоял металлический привкус.

Я не думала. Не рассуждала. Просто схватила халат, накинула его поверх ночной сорочки, сунула ноги в домашние туфли и выбежала из комнаты.

Коридоры мелькали один за другим. Тусклые светильники на стенах, длинные тени, запах дерева и воска. Лестница казалась такой бесконечной. Каждая ступень отзывалась глухим ударом в грудной клетке. Холл. Дверь.

Холод ударил в лицо. Ночь пахла мокрой травой и землёй. Где-то далеко, за верхушками старых вязов, глухо и лениво прокатился гром. Воздух был тяжёлым, насыщенным, с той самой предгрозовой плотностью, от которой закладывает уши.

Я побежала к семейному кладбищу за домом.

Трава была мокрой, тяжёлой. Подол халата сразу намок, холодная вода просочилась к щиколоткам. Туфли скользили по земле, холод пробирался до костей, до самого мозга. Я бежала, и волосы хлестали меня по лицу, и дыхание рвалось клочками, и внутри что-то кричало — не голосом, а всем телом.

Я слышала за спиной шаги.

Быстрые. Тяжёлые. Те самые, которые я научилась узнавать — бесшумные, когда он хотел, и тяжёлые, когда спешил.

Но не остановилась.

Не могла.

Могила Лотессы темнела среди других плит. Белый мрамор, серый от ночной сырости, с той самой надписью, что она въелась в сетчатку.

Я добежала до неё и остановилась, тяжело дыша. Руки упали на колени, я согнулась, хватая ртом воздух.

На камне не было ничего.

Ни куклы. Ни брошки. Ни следа.

Только мокрая плита, тёмная от ночной сырости.

Я смотрела на неё и чувствовала, как реальность возвращается. Жестокая. Холодная. Пустая.

Сон. Просто сон.

Игра измученного мозга, отравленного лекарством и горем. Попытка сердца простить себя. Я закрыла рот ладонью.

— Нет...

Кто-то накинул мне на плечи шаль. Тёплую. Сухую. Пахнущую камином и им — тем самым дымным, терпким ароматом, который теперь был для меня запахом его присутствия.

— Что случилось? — Лагерт повернул меня к себе. — Аннарита, что? Я просто вышел к ребенку. Он капризничал. Решил проверить… А потом вижу, как ты бежишь на улице…

Его руки легли на мои плечи. Крепко. Но осторожно. Я чувствовала, как его пальцы дрожат — едва заметно, но я чувствовала.

— Она мне приснилась, — прошептала я, сама не веря собственным словам.

Он замер.

— Лотти приснилась мне, — добавила я, кусая губы.

Лицо генерала изменилось. Совсем немного. Мышца на скуле дёрнулась, губы сжались тоньше. Но я увидела. Боль. Ту самую, которую он прятал за слоями мундира и приказов.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его грудь. Ткань рубашки была тёплой, влажной от дождя. Под ней билось сердце — слишком медленное для человеческого, слишком тяжёлое.

— Она просила... — начала я и не смогла договорить.

Горло сжалось.

— Тише, — послышался шелест его голоса.

Он обнял меня. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая мою голову к своей груди. Я слышала, как он дышит. Ровно. Глубоко. Так, как дышат, когда пытаются не заплакать.

— Просто сон, — прошептала я. — Наверное, просто сон.

Лагерт молчал.

Я закрыла глаза, а потом открыла, глядя на могильную плиту, как вдруг увидела тонкие светлые линии. Словно кто-то провёл пальцем по влажной пыли.

Я резко отстранилась.

— Погоди… — прошептала я, присматриваясь к плите.

— Что?

— Там… — я не знала, что ответить. Сердце гулко забилось в груди.

Я подошла ближе. Колени ударились о землю и мокрую траву. Сердце перестало биться. Совсем. На одну длинную, страшную секунду.

На камне было написано одно слово. Тонко. Неровно. Будто маленьким пальчиком.

“Мориор”.

Я коснулась букв. Они были настоящими.

Влажная пыль разошлась под моей рукой, оставив на пальцах холодный, липкий след.

— Я напишу… — прошептала я, вспоминая сон.

Голос Лотти прозвучал в памяти так ясно, будто она стояла рядом. Так же тихо. Так же светло.

Я медленно опустилась на колени. Трава была холодной, мокрая ткань прилипла к коже.

— Его зовут Мориор, слышишь! Она хотела его так назвать! — закричала я, не веря своим глазам. — Она сказала, что напишет… Слышишь? Она написала!

Лагерт подошёл и присел рядом. Я слышала, как скрипнула ткань его брюк, как он тяжело выдохнул.

— Что?

Я смотрела на надпись сквозь слёзы. Буквы расплывались, дрожали, но оставались на месте. Настоящие.

— Она так хотела назвать сына, — произнесла я уже спокойней. — Она во сне сказала, что напишет имя. Я не думала, что она напишет его здесь…

Он долго молчал.

Потом протянул руку и осторожно коснулся первой буквы. Так бережно, будто боялся стереть последний след жены.

— Мориор, — повторил он хрипло. — Мориор Моравиа… Красиво.

И в этом имени вдруг стало столько боли, столько любви, столько прощания, что я закрыла глаза. Мориор…

— Это всё? — тихо спросил он. А я все еще была поглощена мыслью, что это не сон. И не чья-то злая шутка. Что это правда. Я правда разговаривала с ней.

Я повернулась к нему.

Дождь начинал моросить снова. Мелкие капли ложились на его волосы, на ресницы, на мои руки. Холодные. Живые.

— Нет.

Он поднял взгляд.

Я сделала вдох. Воздух был тяжёлым, пахнущим землёй и мокрой листвой. Сердце дрожало, как птица, запертая в груди.

— Она просила сказать тебе «да».

Лагерт не пошевелился. Только смотрел на меня. Очень долго. Так, будто боялся поверить услышанному. Так, будто если он моргнёт, слова исчезнут.

— Аннарита...

— Я не знаю, как жить с этим, — прошептала я. — Не знаю, как не чувствовать себя виноватой. Не знаю, как не бояться, что однажды мне покажется, будто я заняла её место.

Я посмотрела на плиту. На имя, написанное тонким невидимым пальцем.

— Но она просила.

Голос сорвался.

— И я больше не хочу жить так, будто любовь к живым предаёт мёртвых.

Лагерт закрыл глаза.

Впервые за всё время я увидела, как по его лицу проходит боль, которую он больше не пытается скрыть. Мышцы на челюсти напряглись, потом расслабились. Где-то в глубине его серых глаз блеснуло что-то — не слёзы, драконы не плачут, но что-то очень близкое к ним.

Я всхлипнула.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Очень осторожно. Его пальцы были горячими — слишком горячими для человека, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Мне нужна женщина вместо Лотессы. Мне не нужна замена.

Он помолчал. Капля дождя скатилась с его ресницы и повисла на кончике.

— Мне нужна ты.

Я закрыла глаза. Слёзы покатились по его пальцам. Тёплые. Солёные.

— Тогда... — прошептала я. — Да.

Он не сразу понял. Или понял, но боялся поверить.

— Да? — переспросил он почти беззвучно.

Я кивнула.

— Да.

Лагерт резко выдохнул. Словно все эти дни, вся эта боль держали его за горло, а теперь наконец отпустили. Я почувствовала, как напряжённые мышцы под моей ладонью — я даже не заметила, когда положила руку ему на грудь — медленно расслабились.

Он наклонился ко мне.

Медленно. Давая мне время отстраниться.

Я не отстранилась. Его губы коснулись моих осторожно. Почти невесомо. Я ответила.

Сначала сквозь слёзы.

Потом крепче. Сильнее.

Его губы были горячими, с лёгким привкусом дождя и чего-то дымного — его собственной природы, которую он больше не прятал. Мои пальцы сжались на ткани его рубашки, и я почувствовала под ними биение его сердца — медленное, тяжёлое, живое.

И в этом поцелуе не было забвения. Не было предательства.

Была боль. Была память. Была жизнь, которая всё равно продолжалась.

Лагерт отстранился. Его лоб коснулся моего, и мы остались так — дыша в унисон, чувствуя, как дождь капает нам на волосы, на плечи, на руки.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Звук получился странным — хриплым, ломающимся, но настоящим.

— Мориор, — прошептала я. — Красивое имя…

Он посмотрел на плиту.

Потом на дом, чьи окна светились в темноте тёплым, янтарным светом.

Потом снова на меня.

— Пойдём домой.

Я взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, надёжно, так, как держат то, что боятся потерять. Впервые это слово не ранило.

За спиной оставалась могила Лотессы. Белый мрамор, тёмный от дождя. Имя, написанное тонким невидимым пальцем.

Перед нами светились окна.

А между ними, между прошлым и будущим, на мокрой каменной плите ещё темнело имя, которое она оставила нам через сон, через дождь, через смерть.

Мориор.

Имя сына.

Её последняя воля.

И наше первое настоящее утро.