София

Я бегу, не разбирая дороги. Позади слышны шаги. Тяжёлые. Настойчивые. Разносящиеся глухим эхом по спящему кварталу, как удары молота по наковальне. Как неизбежный приговор.

Люди Антона вот-вот поймают меня…

Дождь давно закончился, но асфальт всё ещё блестит в свете редких фонарей.

Прохудившиеся кроссовки скользят по мокрому тротуару. Дыхание рвётся из груди облачками пара в холодном предрассветном сумраке. Сердце гулко стучит в ушах.

Бежать. Бежать!

Нельзя останавливаться — как бы сильно ни жгло лёгкие, как бы ни кололо в боку.

Я сжимаю ремешки потрёпанного рюкзака. В нём — всё, что у меня есть: фотография родителей, кошелёк с несколькими помятыми купюрами, сунутыми наспех, и разряженный телефон допотопной модели.

Сворачиваю за угол. Ещё раз. И ещё.

Если чаще петлять, меньше вероятность, что меня поймают и отведут к этому чудовищу…

За очередным поворотом реальность будто трескается. Я и сама не понимаю, как оказалась здесь. Вместо облезлых многоэтажек мимо проплывают роскошные особняки, прячущиеся за высокими заборами. Даже воздух другой — с запахом власти, финансовой стабильности и безопасности.

Пропитанный тем, что мне никогда не светит.

В этой жизни уж точно.

— Быстрее! Она побежала туда! — чужие грубые голоса звучат слишком близко.

Я вздрагиваю, осознавая, что всё-таки остановилась перевести дыхание. Засмотрелась. И теперь эта заминка обойдётся мне слишком дорого.

Нужно срочно что-то придумать.

Спрятаться.

Паника обжигает кожу. Я верчу головой, осматриваясь. Впереди — тупик. Позади — люди Антона.

Похоже, я сама загнала себя в ловушку…

Уперев ладони в колени, сгибаюсь и судорожно выдыхаю, пытаясь успокоиться. Поднимаю глаза. Передо мной — кирпичный забор, увитый плющом. За ним — свет, лёгкая джазовая музыка и гомон голосов.

Времени на раздумья нет.

Это мой единственный шанс.

Разогнавшись, стискиваю зубы и прыгаю на забор. Карабкаюсь, чудом уцепившись руками за выступ. Подтягиваюсь из последних сил. Секунда — и я перекатываюсь через край, падая в чужой сад. Прямо в кусты роз, лепестки которых в темноте кажутся почти чёрными.

Со стоном поднимаюсь. Но, несмотря на осторожность, всё равно напарываюсь на колючие стебли. Шипы безжалостно царапают кожу ладоней, цепляются за штаны и куртку, словно желая отомстить за розы, погибшие под моим весом. Но я не обращаю на это внимание.

Боль — ничто по сравнению со страхом, выжигающим грудь.

В ушах звенит от падения и бешеного количества адреналина в крови. Стараясь оставаться незаметной, прижимаюсь к кустам, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди. Трава, мокрая от росы, холодит кожу. Ветер приносит с собой запахи еды, алкоголя и женских духов. От первого желудок сводит в голодном спазме, вынуждая меня сжаться в три погибели. И задуматься о том, как давно я ела.

— Куда она делась? — звучит совсем рядом. Возможно, за забором.

Они уже здесь…

Нужно бежать. Прятаться.

Повинуясь инстинкту, бросаюсь вперёд. Но как бы я ни старалась слиться с местностью, бдительный охранник, стоящий на краю ухоженной аллеи, замечает меня.

Неудивительно. Я — как белая ворона среди напыщенных павлинов.

Глаза мужчины тут же цепляются за мой нелепый вид. Брови сходятся на переносице. Он достаёт рацию и говорит что-то, не сводя с меня пристального взгляда.

Чёрт.

Чёрт!

Я выпрямляюсь в полный рост — прятаться уже бесполезно. До оглушённого сознания доносятся отдельные звуки: чей-то смех, звон бокалов, злые выкрики прихвостней Антона за забором.

И этот забор — как граница между двумя мирами.

Набрав полную грудь воздуха, быстрым шагом иду к особняку.

Будь, что будет. Терять уже нечего.

Меня окружают мужчины в дорогих костюмах, женщины с безупречными причёсками и макияжем. Мои ободранные джинсы и потёртая куртка среди множества атласных платьев — как грязное пятно на белоснежной скатерти.

Ненавижу этот мир за то, что пока одни прячутся по кустам от долгового рабства, другие — организовывают роскошные вечеринки просто так.

Ненавижу…

У кого-то с детства есть всё, о чём только можно мечтать, а кто-то вынужден пахать сутками напролёт, лишь бы просто выжить…

Я сжимаю кулаки, пробираясь сквозь толпу танцующих. Мне вдогонку летят неясные шипения и презрительные слова аристократов, но я не слышу ничего, кроме шума собственной крови в ушах.

Обойдя дом, собираюсь рвануть в сторону ближайшего забора, но резко останавливаюсь. Мелодия — слишком красивая, словно не из этого мира — врывается в воспалённое сознание. И я застываю, как вкопанная, не в силах сдвинуться с места.

Такая печальная…

Надрывная.

Пробирающая до мурашек.

Проникающая в самую душу.

Что-то заставляет меня обернуться.

И только тогда я вижу Его.

Он сидит у белого рояля в дальнем углу террасы, слегка склонив голову. Светлая прядь выбилась из безупречной укладки и упала на лоб. Его волосы, отливающие в лунном свете серебром, чуть колышет весенний ветер. Лицо — будто высечено изо льда. Но не холодное, а сосредоточенное. Взгляд рассеян. Чёрная рубашка расстёгнута на одну пуговицу, рукава небрежно закатаны до локтей. На левом запястье — длинная тёмная царапина. Тонкие пальцы скользят по клавишам. Чувственные губы безмолвно шевелятся, исполняя песню, которую никто и никогда, кроме него, не услышит.

Он играет так, словно перед ним концертный зал. Но вокруг — никого.

Разве у таких, как он, может быть душа?

Этот диссонанс настолько выбивает меня из реальности, что я прикрываю глаза. Дышу. По-настоящему. Полной грудью. Слушаю завораживающую мелодию. Позволяю себе ненадолго забыть, что за мной гонятся. Что я на чужой территории. И что дальше будет только хуже.

Возможно, это первый и последний красивый момент в моей жизни. Никогда раньше не слышала ничего подобного. И, возможно, не услышу. Зависит от того, кому сегодня повезёт больше: мне или Антону.

Тогда… почему бы не остановиться на секунду?

Чужие шаги заставляют распахнуть глаза. Я оборачиваюсь так резко, что наспех обстриженные волосы бьют по лицу. Но я всё равно успеваю разглядеть охранника, идущего ко мне.

Вот я и попалась…

Меня бросает в жар.

Зачем я остановилась?! Стоил ли этот момент того?

Как теперь спасаться? Куда бежать? Что делать?

Не придумав ничего лучше, бросаюсь к незнакомцу. Мелодия обрывается, когда я хватаю его за рукав. Ткань под пальцами — гладкая, дорогая.

— Пожалуйста… — выдыхаю еле слышно. — Помогите.

Парень резко оборачивается, и я вижу его глаза. Синие, как атлантический океан. Он смотрит на меня с недоумением. Как будто я сделала что-то из ряда вон.

Что-то неправильное. Запретное.

Мы боремся взглядами: мой — умоляющий — против его, темнеющего с каждой секундой. Мысли проносятся в голове скоростными вспышками, но время кажется вязким. Застывшим.

Вот и всё.

Он сдаст меня охране…

Добегалась.

Парень осматривает меня с ног до головы. Быстро. Внимательно. Отмечая каждую деталь «дресс-кода», несоответствующего вечеринке: испачканные джинсы, потрёпанный рюкзак, взъерошенные волосы, грязные кроссы и порванная куртка. И что-то в его взгляде меняется.

Решение принято.

Он поднимается молча. Не спеша. И одним выверенным движением притягивает к себе. Не грубо, но уверенно. Так, что сомнений не остаётся — теперь я под его защитой.

Охранник, спешивший наперерез, останавливается в паре метров от нас.

— Простите, Егор Александрович… Не уследили, — чеканит, пытаясь скрыть одышку после бега.

Егор Александрович?

— Не страшно. — Голос парня низкий. Спокойный. Но в нём чувствуется безоговорочная власть. — Она со мной.

Выпучив глаза, охранник растерянно открывает рот. И тут же его закрывает. Кивнув, отходит в сторону, чтобы не загораживать хозяину дома единственный выход с террасы.

К нему обращаются по имени и отчеству. С ним не спорят. Он держится свободно и непринуждённо…

Да уж…

Моему «везению» можно только позавидовать.

— Свободен, — добавляет Егор, и, не выпуская меня из объятий, идёт к особняку.

Я собираюсь дать дёру на ближайшем повороте, но рука Егора держит мою талию крепко. Достаточно, чтобы понять — мне не вырваться, если он не позволит. Его запах — виски вперемешку с дымом, деревом и непонятной горчинкой — окутывает. Тёмный. Тревожный. Чужой, как и он сам.

Мне вдруг становится страшно. Гораздо страшнее, чем за всю ночь погони.

Да, я спаслась. Временно.

Но от кого именно теперь завишу — непонятно.

Егор галантно открывает передо мной дверь особняка, и настойчиво подталкивает в спину.

— Проходи. Не стесняйся, — пропускает вперёд.

Подняв глаза, вижу усмешку. Холодную, как эта ночь. Хищную. И если бы не искра интереса в ледяной радужке, я бы решила, что он ведёт меня прямиком к Антону. Только это помогает задавить панику, подступающую к горлу.

Особняк проглатывает нас, как кит лодку. Зал наполнен светом и голосами, но всё равно давит — здесь шумно, душно и пафосно. Воздух стоит, словно вода в болоте.

Отвратное место, несмотря на весь лоск.

Егор ведёт меня к лестнице — мимо гостей, разодетых по последней моде. Они расступаются перед ним, бросая изумлённые взгляды нам вслед.

Отовсюду доносятся голоса:

— Кто это с ним?

— Он её с помойки подобрал?

— Дворняжка.

Ногти впиваются в ладони. Мне стоит больших усилий не огрызнуться в ответ. Промолчать.

Гиены обряженные…

Чувствую себя голой девой, выставленной на всеобщее обозрение.

Хотя неудивительно. Представляю, как мы выглядим со стороны…

Принц и замарашка.

Но Егор, словно ничего не замечает. Или делает вид, что так и должно быть.

Поднявшись по лестнице, мы оказываемся в просторном коридоре. Холле, если выражаться на аристократичном. Все посторонние звуки остаются снизу. Ковровая дорожка приглушает наши шаги. И с каждым шагом становится ещё тише.

И как будто темнее.

Егор останавливается перед дубовой дверью, и, наконец, отпускает меня. Легко нажимает на ручку.

— Заходи. — Уже не просьба. Приказ.

Я переступаю порог. Дверь за моей спиной закрывается мягко, почти беззвучно. Но по позвоночнику вниз ползут мурашки. Образовавшаяся тишина, затягивает в себя все звуки снаружи.

Словно не в другой комнате, а в другом мире оказались.

Только теперь до конца понимаю, что просто так меня отсюда не выпустят. Назад дороги нет. Приняв помощь Егора, я подписала себе приговор.

А какой — станет ясно прямо сейчас.

Обхватив себя одной рукой, застываю возле входа. Неловко поправляю рюкзак, тут же слетевший с плеча. В кабинете — а это именно он — пахнет так же, как и от Егора: кожей, древесиной и чем-то горьким. Возможно, сигарами.

Или властью. Она буквально пропитывает стены, книги на полках, тёмные шторы и мебель. В таких местах обычно заключают сделки, от которых зависит чья-то жизнь.

Он был здесь до того, как оказался на террасе. Вот откуда этот тяжёлый запах.

— Располагайся.

Хозяин особняка лениво усаживается на драпированный чёрный диван. Закидывает руку на подголовник.

Хищник в собственном логове.

— Сегодня ты моя гостья. А там… — делает небольшую паузу. — Посмотрим. — В голосе Егора скользит насмешка. Как будто происходящее его забавляет.

Не нравится мне всё это…

Ещё и смотрит, не отрываясь. Как шахматист на одну из фигур на доске.

— Я благодарна за помощь, но… — говорю тише, чем хотелось бы.

Закончить мне не дают.

— Захочешь уйти — уйдёшь. Утром. После того, как удовлетворишь моё любопытство.

Сердце всё ещё стучит в горле, но уже не так быстро. Я открываю рот, чтобы возразить, но… Что-то в выражении лица Егора, что-то опасное, вынуждает меня закрыть рот обратно.

Он не угрожал мне. Даже голос не повышал. Но я не могу отделаться от мысли, что связываться с этим человеком — себе дороже.

— Расскажешь, от кого бежишь? — интересуется вкрадчиво.

И в этот момент я всем нутром ощущаю, как моя жизнь окончательно сходит с рельс.

Оглядываюсь через плечо — момент слабости. Трусости.

Хочется уйти от ответа. Сбежать. Забыть о существовании Егора.

Подумаешь, отозвал свою же охрану.

Да и кто знает, что со мной будет завтра?

Но именно эта мысль заставляет остаться на месте.

Вдруг…

Вдруг он сможет мне помочь?

Расценив моё молчание по-своему, Егор поднимается с дивана. Идёт к массивному столу в центре кабинета. Открыв ноутбук, клацает мышкой. И поворачивает монитор ко мне.

Я делаю два шага вперёд, чтобы не щуриться. Но даже на таком расстоянии вижу онлайн-съёмку заднего двора: движущиеся силуэты и лица, которые выхватывает свет прожекторов. Не узнать двоих, сильно выделяющихся на фоне расфуфыренных гостей Егора, невозможно. Грузные мужики, с перекошенными бандитскими мордами, расспрашивают охрану, сопровождая слова активной жестикуляцией.

Псы. Ищейки Антона, выполняющие всю грязную работу за него.

Они ищут меня.

И они уже здесь.

Я отступаю назад, ударяясь о высокую тумбу. Органы сиротливо липнут к позвоночнику. Ладони сжимаются в кулаки. Дышать тяжело — рёбра сдавливает бетонная плита.

Егор скользит по мне взглядом. Цепким, изучающим. Так выглядит хирург перед тем, как сделать разрез.

— Кто они? — спрашивает негромко.

Я стискиваю зубы. Грудь разрывает от желания убежать — только бы не говорить, не рассказывать…

Не вспоминать.

— Слушай, я не хотела вламываться к тебе домой, — выдыхаю судорожно. — Я просто… Я оказалась здесь случайно. Мне не нужны проблемы. Я уйду прямо сейчас.

Вру.

Мы оба знаем, что будет, если я выйду за порог этой комнаты.

— Обещаю, никаких проблем не будет. Просто ответь на вопрос, — спокойно продолжает Егор. — Кто они?

Кожа на спине покрывается ледяным потом, стоит вспомнить сальный взгляд Антона и его слова:

«Тебе уже восемнадцать. Пора выплачивать долг иным способом…»

Медленно, будто срывая с себя кожу, начинаю говорить.

Про чудовище, которое называют ростовщиком. Про долг в размере пяти миллионов. Про то, как работала на трёх работах, пытаясь его погасить. Про то, как вчера Антон решил, что я могу выплатить остаток… собой.

Я не вдаюсь в детали, но глаза Егора темнеют с каждым словом. Он слушает меня внимательно. Не перебивает. Не спешит осуждать. И я не могу остановиться. Слова льются болезненным потоком.

В какой-то момент Егор выходит из-за стола. Подходит к мини-бару у стены. Достаёт бокал и наливает в него тёмно-красную жидкость. Подходит ко мне медленно, как к дикому зверьку.

— Выпей, — протягивает мне бокал.

Почувствовав запах, поднимаю на Егора взгляд, полный удивления.

Гранатовый сок?

Я ожидала чего угодно, но не этого. Обычно в таких ситуациях предлагают успокоить нервы крепкими напитками. А тут…

Происходящее кажется неправильным. Словно я попала в одну из мрачных сказок, и злодей только что предложил мне запретный плод.

Не спуская с Егора глаз, даже не пытаюсь взять у него из рук напиток.

Абсурд! Что здесь такого? Хозяин дома предложил мне сок.

Обычный. Сок.

А я ужасно хочу пить…

В ответ на мой негласный протест, Егор только качает головой. Ставит бокал на столик между нами.

И, глядя на меня в упор своими колючими синими глазами, говорит:

— Как тебя зовут?

— София.

— София, — перекатывает на языке. — Так вот, София… — басит, делая интригующую паузу. — Предлагаю сделку.

Мир, кажется, замирает в этот момент.

— Я закрою твой долг. Полностью. И обеспечу безопасность.

Недоверчиво щурюсь. Сердце сжимается от дурного предчувствия.

— А взамен? — Пытаюсь избавиться от тошнотворного чувства, будто заключаю сделку с дьяволом.

Он улыбается. Холодно. Лениво. Как будто только этого и ждал.

— Ты станешь моей женой.

София

Я всё же беру бокал и осушаю его до дна. Заглушая не только жажду, но и шок.

Вот чёрт…

Это не сок, а вино.

Гранатовое.

Вкус на языке терпкий, сладко-горький, немного вяжущий.

Как последствия неправильного выбора.

Я морщусь от досады, а на лице Егора впервые появляется нечто похожее на человеческие эмоции.

— Думала, там сок? — растягивает губы в ухмылке.

Тоже мне, Капитан Очевидность…

Я не отвечаю. Просто ставлю пустой бокал на столик. Подхожу к дивану и обречённо плюхаюсь на него. Тру лицо ладонями, а затем прячу их между бёдер, пытаясь отогреть пальцы. Почему-то они всё никак не согреваются, несмотря на то, что в кабинете Егора довольно-таки тепло.

Мой жест не остаётся незамеченным. Но хозяин дома никак это не комментирует.

— Готова обсудить условия? — добавляет после паузы, садясь в кресло напротив.

Вскидываю голову, недобро прищурившись.

— С чего ты решил, что я согласна? — вырывается язвительное, прежде чем успеваю прикусить язык.

Он продолжает вежливо, но холодно улыбаться.

— А почему — нет? — Невозмутимо. — Я предложил прекрасный выход из положения. — Кивает на экран монитора.

Слово «выход» режет слух. Его отношение к моим проблемам бесит. Как будто это и не проблемы вовсе, а так… Головоломка, которую можно решить за пару минут.

В груди зарождается сожаление, что я так просто рассказала ему обо всём.

Где была моя голова? Мозги по дороге растеряла?

Или от голода уже тупеть начинаю?

И тут мой живот, как будто вторя мыслям, предательски громко урчит. Звук эхом отражается от стен. Я моментально краснею, мечтая провалиться на месте со стыда.

Вот только Егор тут же перестаёт улыбаться и хмурит слишком тёмные, в сравнении со светлыми волосами, брови.

— Ты когда ела в последний раз?

— Не твоё дело, — бурчу раздражённо. Ёрзаю на диване, делая вид, что пытаюсь усесться. Но в действительности просто прячусь от его вездесущего взгляда.

— Ошибаешься. Пока ты гостья в моём доме — это моё дело, — произносит с нажимом.

Он не ждёт согласия. Поднимается из кресла. Подходит к столу и нажимает на кнопку. Уже через минуту появляется женщина лет сорока, в строгой чёрной форме. Заходит в кабинет и останавливается посередине.

На меня не смотрит.

— Егор Александрович, — вместо приветствия. — Желаете, чтобы я подала завтрак сюда?

— Да, — кивает он. — Только принесите нормальную еду, а не то, что подавали сегодня на банкете, — опускает манжеты рубашки и застёгивает их на запястьях.

Кивнув, женщина исчезает так же быстро, как появилась.

— Спасибо, — с трудом выдавливаю из себя благодарность. В горле появляется ком.

Егор пожимает плечами:

— Если ты умрёшь от голода, это здорово подпортит мне имидж, — скалится одним уголком рта.

Это он сейчас так изощрённо пошутил?

Обалдеть. Глыба льда умеет не только приказы раздавать.

Еду приносят в самые кратчайшие сроки. На подносе — керамическая супница, нарезанный хлеб, мёд и две чашки чая. Всё ещё горячее.

Оказывается, я дико голодна.

Приходится давиться слюной, лишь бы не накинуться на еду, забыв о приличиях.

— Не стесняйся.

Его слова заставляют меня смутиться ещё больше. Но я скрываю это за каменным выражением лица, которое легко получается изобразить — пример прямо перед глазами. Егор стоит, сунув руки в карманы брюк, и наблюдает, как я пододвигаюсь к краю дивана и начинаю есть. Медленно и аккуратно. Так, словно от этого зависит моя жизнь.

И почему я боюсь показаться дурнушкой перед ним? Какая разница, что этот напыщенный сноб обо мне подумает?

Суп — куриный, домашний — улетает в два присеста. Я жмурюсь от того, насколько он вкусный, заедая свежеиспечённым хлебом. Даже о наблюдающем за мной хозяине дома забываю.

Пусть смотрит, если ему так хочется.

Извращенец…

Когда доедаю всё до последней крошки хлеба, до последней капли мёда, Егор подаёт мне салфетку. Я беру её, избегая зрительного и физического контакта, и демонстративно вытираю рот. После чего набираю полные лёгкие воздуха и, чувствуя приятную тяжесть в животе, расслабленно откидываюсь назад.

Мы оба молчим.

Егор не выдерживает первым.

— Рад, что тебе понравилось. Не благодари, — в его тоне проскальзывают язвительные нотки.

Я и не собиралась. Это всё ради имиджа, — думаю про себя, но решаю не язвить в ответ.

Он не сделал мене ничего плохого.

Пока.

— Итак, — Егор садится на противоположный край дивана. Я выпрямляюсь, ощущая лёгкое беспокойство. — Продолжим?

Видно, что я интересна ему, не более чем винтик в огромном механизме. Не девушка, не человек — инструмент, с помощью которого можно добиться какой-то своей цели.

Но…

— Почему я? — Вопрос слетает с губ раньше, чем успеваю подумать.

Егор даже бровью не повёл.

— Тебе нужен покровитель, который защитит. Мне — жена. Фиктивная. — Выделяет последнее слово. — Всё просто.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он останавливает меня жестом руки:

— Прежде чем принять окончательное решение, выслушай до конца. — Его голос становится обволакивающим. Низким. Усыпляющим бдительность. — Мы оба получим выгоду от этой сделки. Ты — желанную свободу, я — жену, которая мне сейчас нужна. Так что всё честно.

— Зачем тебе жена? Тем более… такая, как я, — выдавливаю сквозь зубы.

Говорить о себе в подобном ключе неприятно, но я должна понять его мотивы.

Не хотелось бы выбраться из одной клетки и попасть в другую. С той лишь разницей, что прутья будут из золота.

— У меня небольшие, — в синеве радужки проскальзывает едва заметный намёк на досаду, — разногласия с отцом. Как бы правильнее выразиться… — С осторожностью подбирает слова. — У нас с ним кардинально разные взгляды на жизнь. И на женщин тоже. Поэтому он хочет поскорее женить меня на одной из дочерей своих партнёров.

— И ты решил взбунтоваться? Тебе сколько? Пятнадцать? — тяну скептически. — Неужели нельзя просто сесть и поговорить? Он же твой отец.

Егор на мгновение теряет самообладание. Его лицо неприлично вытягивается, но он быстро берёт себя в руки.

— Какая разница, что мной движет? — разводит ладони, съезжая с темы. — Главное, что я предлагаю тебе: деньги, защиту и полную неприкосновенность.

— Бесплатный сыр только в мышеловке, — хрипло заявляю я, отказываясь идти на сделку с совестью.

— Веришь ли ты в судьбу, София? — Не выпускает меня из плена своих глубоких, словно галактика, синих глаз. — Разве не странно, что мы встретились с тобой именно сейчас? Те амбалы могли поймать тебя со дня на день. А меня бы женили уже завтра после званого ужина, потому что терпение отца подошло к концу.

Нижняя губа оказывается изжёвана в хлам, когда я, наконец, понимаю, что слишком сильно нервничаю. Что слишком сильно сопротивляюсь желанию согласиться на столь привлекательную сделку, которую мне выгодно подаёт Егор.

Я ведь прекрасно знаю, что везде есть двойное дно. Важно только то, можешь ты с ним смириться или нет.

Но что если в случае Егора риск оправдывает средства?

— От тебя не требуется ничего, кроме как изображать из себя счастливую и по уши влюблённую в меня жену. — Продолжает дожимать, видя мои сомнения. — Мы будем изредка появляться вместе на мероприятиях, званых вечерах и семейных ужинах. Только и всего.

— А дома?

Как же гладко он стелет…

— Пока никто не видит, мы сами по себе. У тебя своя жизнь, у меня — своя. Можешь делать, что угодно и распоряжаться своей жизнью так, как тебе хочется… в рамках оговоренного контракта, — добавляет поспешно.

Контракта?

Видимо, я не до конца осознаю всю серьёзность ситуации, пребывая в эйфории от одной только мысли, что, наконец, буду свободна.

От вечных долгов.

От бесконечных размышлений, где раздобыть деньги на пропитание и где найти крышу над головой.

И от Антона.

— И всё равно… — Не сдаюсь. — Внизу полный зал других девушек. Почему я?

— Потому что ты идеально подходишь для реализации моего плана. Потому что ты никак не связана с нашим миром. Потому что тебя загнали в угол. И потому, что ты уже согласна, — самодовольно подытоживает Егор. — А ещё ты красивая. Приятный бонус, не правда ли?

Неожиданный комплимент вгоняет в краску. Я опускаю взгляд.

Конечно, он лукавит. К бабке не ходи.

Разве я могу быть привлекательной? Особенно сейчас — с растрёпанными волосами, синяками под глазами, и усталостью, которая отпечатана на лице не хуже любого грима.

Но всё равно… приятно.

Очевидно, что последний вопрос был риторическим, поэтому Егор переходит сразу к сути.

— Юрист подъедет к восьми утра. Оформим всё, как положено. А пока набросаем черновик.

Он идёт к рабочему столу, достаёт из выдвижного ящика чистый лист. Садится в удобное даже на вид кресло и начинает быстро расписывать пункты. Воцарившуюся тишину разбавляет только шорох ручки по бумаге и моё шумное дыхание.

Еда и вино окончательно разморили уставшее тело и сознание. К тому моменту, как Егор возвращается, я уже клюю носом, а веки слипаются так, что пора вставлять спички.

— Проверь, согласна ли с пунктами. Если я что-то упустил, добавим чуть позже во время подписания.

Он подаёт мне черновой вариант договора. Я бегло просматриваю его, стараясь сосредоточиться, но строчки всё равно расплываются.

Вино пошло не на пользу…

Хлопнув себя по щекам, фокусирую взгляд на буквах.

Договор о заключении фиктивного брака сторонами…

Участники обязуются соблюдать следующие основные пункты договора:

1. Срок фиктивного брака: минимальный — полгода, с возможностью продления при изменении условий договора по согласию обеих сторон.

Условия проживания: отдельные спальни, неприкосновенность личного пространства и личной жизни.

2. Финансовая часть (со стороны Егора):

— Выплата долга Софии в размере 5 миллионов рублей — в течение двадцати четырёх часов после заключения договора без последующего взыскания, если договор аннулируется по причинам, не связанным с участниками договора.

— Ежемесячные выплаты на личные расходы в размере пятьсот тысяч рублей.

3. Обязательства Софии:

— Присутствие на официальных мероприятиях.

— Взаимодействие с прессой и семьёй Егора в рамках образа "жены". Совместные фотографии и минимальная физическая близость, если того требуют обстоятельства.

4. Конфиденциальность:

— Полный запрет на разглашение условий сделки.

— В случае нарушения условий конфиденциальности, сторона, допустившая разглашение обязуется:

а) Вернуть всю сумму, полученную по договору — для Софии. Выплатить штраф в размере ста миллионов рублей — для Егора.

б) Немедленно покинуть территорию проживания, если виновная сторона — София. Предоставить место для проживания и обеспечить полную финансовую и личностную безопасность, если виновная сторона — Егор.

5. Расторжение:

— Возможно по инициативе одной из сторон по истечении полугода, с сохранением конфиденциальности.

Права на имущество:

— София не имеет права претендовать на недвижимость, бизнес и активы Егора.

Я перечитываю договор ещё раз. Но никаких подводных камней не замечаю. Всё строго. Чётко. Без воды.

И максимально прозрачно.

А вот договор, составленный уже юристом, придётся перечитать раз десять, как минимум.

— Вас этому с детства учат? — решаю пошутить, чтобы сбросить нервное напряжение, возникшее в теле.

Парень хмыкает.

— Нет. Предпочитаю быть образованным во всех вопросах, связанных с ведением бизнеса.

— И ты, правда, будешь платить мне пятьсот тысяч каждый месяц? — скептически выгибаю бровь.

Это очень… очень большие деньги по моим меркам…

— Тебя только этот пункт волнует? — отвечает вопросом на вопрос.

Я поднимаю на него взгляд. Жду. И только теперь Егор понимает, что я не шутила.

— Ты серьёзно? Для меня это копейки. Как и твой пустяковый долг.

Пустяковый…

В груди поднимается неистовая волна злости. Его слова будят то, что дремлет во мне с самого детства — ненависть к тем, кто родился с золотой ложкой во рту. К тем, кто присосался к родительским деньгам, и считает себя пупом земли.

Приходится собрать всю силу воли, чтобы не высказать этому снобу всё, что я думаю о таких, как он.

Видела я, как мажоры развлекаются в ночных клубах… И что позволяют себе за огромные деньги.

Мерзость.

Меня передёргивает. Егор, заметив моё состояние, решает побыть дипломатом.

— Хорошо, не буду давить. Я вижу, что ты устала. В доме полно свободных комнат. Выбери одну из них и отдохни. Подумай обо всём в спокойной обстановке. Вечеринка закончится через час. Пока ты в моём доме тебя никто не тронет, — говорит он, заметив мой взгляд, который то и дело возвращается к экрану ноутбука. — Я возьму на себя все организационные моменты и пришлю Ирину, когда всё будет готово. Окончательный ответ дашь позже.

Это был самый длинный монолог в его исполнении за всё утро.

Киваю, ощущая странную пустоту внутри. На споры нет никаких сил.

Я устала. Слишком устала.

Договор лежит передо мной — как пропуск в другой мир. В другую жизнь.

Или в другую клетку.

Это был тяжёлый день.

Обращаю руки ладонями вверх. Смотрю на них так, будто они таят в себе ответы на мои вопросы. Пальцы подрагивают. Тело вторит им внутренней дрожью от усталости. Алкоголь сделал своё дело. Я всегда быстро засыпаю после него. Поэтому стараюсь не пить в незнакомой обстановке и с незнакомыми людьми.

Не понимаю, как я могла так сильно ошибиться, выпив целый бокал вина…

Егор расплывается перед глазами. Я моргаю, но веки тяжёлые. Сердце замедляет своё биение.

Шумно выдохнув, откидываюсь на спинку дивана.

Сейчас, посижу так минутку и встану…

Когда я открываю глаза в следующий раз, меня окружает полумрак. Незнакомая мебель, плотно задёрнутые, шторы и стойкий запах чистоты.

Я не сразу вспоминаю, где я и как оказалась здесь. Просто приподнимаюсь и сижу какое-то время в кровати, глядя в никуда. А стоит вспомнить — желание уснуть и не просыпаться кажется самым привлекательным на свете.

Готова ли я подписать договор? Избавиться от одной кабалы, чтобы вляпаться в другую?

Говорят, из двух зол нужно выбирать меньшее…

Егор выглядит меньшим злом.

По крайней мере, что я теряю? Хуже всё равно уже не будет.

Поднимаюсь с кровати и распахиваю шторы. Комната оказывается просторной и светлой. С большим окном, бархатными шторами пастельного цвета и широкой постелью, в которой можно утонуть.

Как капкан, обложенный мхом.

Я всё ещё чувствую усталость, но нервное напряжение не даёт даже просто лечь обратно в кровать. Воспользоваться затишьем, чтобы отдохнуть, пока всё снова не превратилось в безумие. Поэтому я мечусь по комнате туда-сюда, словно загнанный угол зверь.

До тех пор, пока не раздаётся стук в дверь.

Я замираю, как перед прыжком. Жду, что кто-то войдёт, но никто спешит вламываться внутрь.

Неужели нужно моё разрешение?

— Войдите, — голос хриплый спросонья, но меня слышат.

Дверь открывается и в комнату входит та же женщина в строгом чёрном костюме.

— София, Егор Александрович ждёт вас. Если вы готовы, следуйте за мной.

Я прошу подождать пять минут, и иду в ванную комнату, чтобы умыться.

Помпезная остановка не перестаёт удивлять. Я словно в музей попала. Только экспонатов не хватает. Позолоченная сантехника, мраморные стены, лепнина — и это только малая часть обстановки.

Быстро приведя себя в порядок, чуть ли не бегом вылетаю из стерильного кошмара. Даже в зеркало не смотрю.

Плевать, как я выгляжу.

Кабинет Егора при свете дня выглядит иначе. Если в сумраке он казался мне мрачным и изолированным от всего мира, то теперь это обычная комната. За исключением того, что она слишком… идеальная.

Ничего лишнего. Резной письменный стол из тёмного дуба, настольная лампа, бумаги, сложенные аккуратной стопкой в органайзере. Длинный шкаф, расположенный вдоль стены. Каждая полка уставлена книгами. В дальнем углу — закрытый бар. Напротив входа — часы в современном стиле.

Сдержанное тепло дерева, матовая сталь — всё буквально кричит: это кабинет влиятельного человека.

Почти десять… Долго же я спала.

Почему Егор не послал за мной раньше?

Когда я вхожу, Егор сидит за столом. Спина прямая, как будто рядом ходит надзиратель, следящий за его осанкой. Стоит ссутулиться — и получит указкой по спине. На нём тёмно-синий костюм, галстук с тугим узлом. На левой руке — часы, отражающие солнечные лучи, падающие сквозь незашторенные окна. Светлые волосы зачесаны назад. Так, что ни одна прядка не выбивается.

От его педантичности даже жутко становится.

Представляю, как его раздражает мой внешний вид.

Я чувствую себя не просто чужой в этом месте, а лишней. Неуместной. Как сорняк среди ухоженных грядок.

— Проходи, — мягко говорит Егор, не отрываясь от изучения договора.

Ни приветствия, ни улыбки, только холодная вежливость.

В одном из свободных кресел сидит высокий мужчина в очках, с планшетом в руках. Юрист. Егор коротко представляет нас друг другу, после чего принимается зачитывать пункты договора ещё раз. Я сверяюсь со своим экземпляром, который мне протянул юрист и не нахожу ничего нового, кроме того, что теперь всё написано слишком мудрёным языком. Официальным. Однако основной смысл чернового варианта сохранился.

Оба мужчины ждут моего решения. Вот только я почему-то думаю не о пунктах договора, и что прямо сейчас собираюсь продать свою свободу на целых полгода…

Я смотрю на Егора и вижу перед собой абсолютно незнакомого человека. Как будто этот Егор — брат-близнец того, который играл на рояле несколько часов назад.

Могу поклясться, до утреннего преображения он был другим. Живым, несмотря на всю холодность.

А сейчас передо мной не человек, а статуя. Идеальная, без единого изъяна. Такие не ошибаются. Не проигрывают. И не умеют чувствовать.

Юрист подаёт мне ручку, вырывая из размышлений:

— Подписать нужно здесь и здесь, — прицельно тычет в лист бумаги, а я не могу отвести глаз от Егора.

Он вопросительно вскидывает брови и я понимаю, что пялилась на него неприлично долго.

— Х-хорошо, — опускаю взгляд, пытаясь отыскать места, где нужно подписать.

Но не успеваю прикоснуться стержнем к бумаге — в кабинет без стука влетает вчерашний охранник.

— Егор Александрович! Ваш отец… Он… он уже внизу. Скоро поднимется.

Меня будто придавило к стулу чем-то тяжёлым.

К такому повороту никто оказался не готов. Даже Егор. Но единственное, что выдало его эмоции — слегка нахмуренные брови и острый взгляд, о который можно порезаться.

— Сколько у нас времени? — Всё что спрашивает у охранника.

— Минуты две.

Егор кивает. Юрист быстро поднимается — сразу заметно, что они давно знакомы.

— Подпишем позже. Я вышлю время и место. — Произносит командным тоном.

Мужчина в очках пожимает Егору руку и исчезает за дверью, следуя за охранником.

Хозяин дом бросает на меня короткий, но содержательный взгляд, и я вновь вытягиваюсь по струнке, сама того не осознавая.

— Похоже, придётся форсировать события. Визит отца я не учёл, — сжимает губы в тонкую линию. Берёт телефон и быстро набирает кому-то сообщение. — Иди в свою комнату, я возьму его на себя. Он пока не должен ни о чём знать.

Я не успеваю ответить. Он каким-то немыслимым образом оказывается уже у двери.

Но, прежде чем уйти, бросает последнюю фразу, обидную до оскомины на зубах:

— И приведи себя в порядок. Если собираешься стать моей женой, должна соответствовать фамилии. Ирина тебе в этом поможет.

София

Домработница появляется внезапно — прямая осанка, короткая стрижка, строгий взгляд.

— Меня прислал Егор Александрович. Пройдёмте за мной. — Ирина не улыбается, но в её голосе нет холода. Только деловитость.

По женщине невозможно понять, как она относится ко мне. Настоящий профессионал своего дела.

Я следую за Ириной. Она уводит меня дальше по коридору, затем по лестнице, вверх, на третий этаж. Здесь окна распахнуты настежь. Пахнет весенней свежестью и цветами из сада. В воздухе пляшут едва заметные пылинки, мерцающие в ярком солнечном свете.

Комната, в которую мы заходим, похожа на гримёрку: длинное горизонтальное зеркало со встроенными лампами по краям, узкий стол, заставленный кейсами с косметикой. В углу — длинная вешалка с нарядами на все случаи жизни.

Для начала Ирина отправляет меня в душ. В ванной долго не задерживаюсь. Хотя соблазн велик. Даже не смотря на пощипывающие порезы на руках, горячая вода — то, чего мне очень не хватало последние месяцы.

Усилием воли, я покидаю душевую кабину спустя пятнадцать минут. Обернувшись в пушистое полотенце, возвращаюсь в комнату-гримёрку.

— Присаживайтесь, — завидев меня, женщина указывает на квадратный стул с высокими ножками и низкой спинкой.

Ирина не суетится. Просто делает свою работу. Открывает кейсы, раскладывает кисточки на столике. Бросает на меня изучающие взгляды, подбирая палетки.

Я сажусь, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Никого, кроме пугала в лохмотьях, там не увижу. Но это — мелочи. Больше отталкивает мысль, что придётся отдать себя в руки постороннего человека.

Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются.

Ради договора приходится побороть себя. Поэтому даже не протестую. Просто прикрываю веки и жду, пока домработница приступит к макияжу.

— Простите мою фривольность, но… Боюсь даже представить, что вам пришлось пережить. — Вдруг вздыхает Ирина. И снова поспешно извиняется. — Ещё раз простите, если показалась грубой.

— Всё в порядке, — тяну безразлично.

Её слова никак меня не задевают. Я итак знаю, что она видит: впалые щёки, острые скулы, узкие плечи, худые руки и ноги. Удивительно, что Егор вообще счёл меня красивой.

Хотя, возможно, это была ирония, которую я не уловила за его вечно холодной, вежливой маской.

— Волосы будет сложно уложить, но мы что-нибудь придумаем, — Ирина подходит ко мне сзади и осторожно касается обесцвеченных добела коротких прядей.

Ужасно непривычно…

Я вздрагиваю. Больше от посетивших мыслей, чем от чужого прикосновения.

Знала бы, что смена внешности не поможет…

Только время зря потратила.

— У вас интересный цвет глаз, — чувствую, как она смотрит на меня через зеркало. — Кажется, такие глаза называют хамелеонами. Не голубые и не зелёные. Интересно… Нужно будет подчеркнуть их. — Рассуждает вслух, поняв, что я не собираюсь ей отвечать.

И смотреть на себя в зеркало — тоже.

— Начнём с макияжа. Готовы?

Киваю, едва слышно переведя дыхание.

Ирина приступает к работе. Её движения быстрые и точные. Уверенные. Палетки сменяют друг друга одна за другой. Кисти порхают надо мной, как крылья бабочек.

Я же взволнованно ковыряю ногти.

Раньше была дурацкая привычка теребить волосы, а теперь не знаю, чем занять руки.

— Вы выглядите моложе своего возраста. В вашей ситуации, это скорее минус, чем плюс. — Лёгким движением наносит румяна на щёки, заканчивая. — Поэтому не улыбайтесь. Смотрите спокойно и уверенно. И не забывайте дышать. — Я открываю глаза как раз в тот момент, когда на губах Ирины появляется едва заметная улыбка.

Убегая от реальности, я читала множество фентезийных романов. И вот в них часто описывали преобразившихся героинь, которые едва узнавали себя в зеркале.

Я себя узнала. И описанного в книгах восторга не испытала. Скорее — желание стереть с себя боевой раскрас.

Гладкие волосы, уложенные лёгкой волной от лица. Оттенённые, чёткие брови. Длиннющие чёрные ресницы. Нежно-розовые губы. Слишком ровный тон кожи. Благодаря тёмному карандашу для глаз, взгляд стал выразительным и глубоким.

Вроде я, а вроде и нет.

Размалевали, как актрису перед выходом на сцену.

Хотя… Так оно и есть.

Наверное, в параллельной вселенной, в которой София Белова родилась не в семье алкоголиков, а среди статусных и уважаемых людей, так выглядела бы настоящая я.

Но не в этой реальности.

Кажется, будто на моё лицо надели маску. Как у «дневного» Егора. Точёную, красивую. Идеальную. И вместе с тем ненастоящую.

Ирина замечает злую ироничную усмешку, скользнувшую по моим губам. Поэтому спешу поблагодарить её за проделанную работу:

— Красиво. Спасибо, — выдавливаю из себя улыбку. На этот раз искреннюю.

Если отбросить лирику, получилось и вправду красиво. Ни убрать, ни прибавить — ничего лишнего.

— Рада, что вам понравилось, — и снова подчёркнуто вежливый тон. — Теперь перейдём к платью.

Платью…

Ненавижу платья.

Я как будто на личную пытку подписалась. Вроде бы плюсы договора перевешивают минусы, но стоит коснуться неприятных мелочей и их становится уж слишком много…

Ирина долго подбирает наряд, то и дело бросая быстрые взгляды в мою сторону. В итоге останавливается на нежном голубом платье в пол с бретельками — просто, но со вкусом. От помощи отказываюсь. Надеваю его сама. Единственное — прошу застегнуть молнию сзади.

По привычке хочу поправить волосы сзади, но жёстко обрываю себя, с досадой сжимая ладони в кулаки.

Их больше нет. Как и твоей прошлой жизни.

Забудь.

— Егор Александрович будет доволен.

Ещё бы мне было до этого какое-то дело…

Понравится этому снобу или нет — вопрос второстепенный. Главное, чтобы держал руки при себе.

Ирина поправляет складки на платье, рассматривая мой образ с лёгким оттенком гордости в карих глазах. Её голос звучит мягко. Словно она испытывает к хозяину дома тёплые чувства, похожие на материнские.

Хотя, откуда мне знать, какие эмоции родители испытывают к своим детям? Моим было плевать на всё, кроме бутылки.

Смотрю в зеркало, чтобы отвлечься. Мне даже начинает нравиться то, что я там вижу. Немного.

Правда, с трудом верится, что это — договор, Егор, преображение, фиктивный брак — происходит со мной на самом деле.

Ирина ободряще кладёт руки мне на плечи и легонько сжимает их:

— Вы справитесь, София. — Не поддержка. Не утешение. Просто факт.

И тут, как по заказу, раздаётся мужской голос за дверью:

— Я могу войти?

Женщина сразу отступает от меня. Впускает Егора в комнату. Не успев войти, парень тут же принимается придирчиво осматривать меня с ног до головы. Как лошадь на рынке.

Настроение сразу ползёт вниз, достигая отметки «минус».

— Неплохо, — озвучивает вердикт. Но на красивом лице не отражается ни капли эмоций.

И вот с этим камнем мне придётся уживаться полгода?

Впрочем, какая разница…

Уж лучше Егор с причудами, чем антоновские псы и подвал.

— Можете быть свободны, — обращается к Ирине.

Когда женщина оставляет нас наедине, парень самую малость расслабляет галстук у шеи. Позволяет себе тяжёлый вздох и выразительно вздёрнутые брови, усаживаясь на стул, в котором я сидела не так давно.

Кошмар. Как будто каждое его движение проходит контроль качества.

Какого чёрта он такой… идеальный?! Здесь же никого, кроме нас, нет!

— Это будет сложнее, чем я рассчитывал, — басит едва слышно.

Внутри всё переворачивается.

— О чём ты?

Если он о моей внешности, я точно подпорчу это холёное мажорское личико.

Егор снова скользит по мне взглядом снизу вверх. И, кажется, будто на мгновение в нём что-то меняется. Становится темнее и опаснее. Как ночью.

Или я это себе придумала?

— Пошли. Расскажу за обедом.

И, грациозно встав со стула, уходит, не оглядываясь. Знает, что я покорно последую за ним.

Выбора ведь всё равно нет.

Видимо, репетиция нашего брака уже началась. Потому что иначе, чем пыткой — в платье, на каблуках по ковру, по лестницам вниз — я это никак не назову.

Ровный мраморный пол на первом этаже радует блаженством в икрах. Напряжённость сменяется расслабленностью. Я даже выдыхаю от облегчения. Егор это слышит и на мгновение оборачивается, одаривая кривой ухмылкой.

Я громко цокаю.

Он действительно проверяет меня. Как я хожу. Как держусь. Как веду себя. Что говорю.

Всё это — одна сплошная проверка.

Чтоб его!

Столовая расположена, в прямом смысле, на другом конце особняка. И напоминает банкетный зал, нежели трапезную.

Я как-то работала официанткой на свадебных торжествах… Так вот, место, куда привёл меня Егор, практически ничем не отличается от данного мероприятия. Разве что декорации в виде цветов отсутствуют.

Как они вообще могут жить здесь? Это же не дом, а одна сплошная пытка! Да даже общага, в которой я жила последнее время, выглядела уютнее, чем этот особняк.

Холодная геометрия на стенах и на полу. Длинный стол из серого камня на двадцать человек, как минимум. Глубокие кресла, садясь в которые чувствуешь себя не гостьей, а экспонатом.

Егор останавливается у одного из стульев-кресел. Отодвигает его за спинку и ждёт, пока я сяду.

На мой вопросительный взгляд поясняет:

— Привыкай. У нас же любовь, — с ехидством.

Сам садится напротив. Не рядом.

— Куда ты, дорогой? У нас же любовь! — Не могу удержаться от ответной шпильки.

— Юмор прибереги до лучших времён. Поверь, он тебе понадобится, чтобы не отъехать в комнату с белыми стенами, — говорит без тени улыбки. И это напрягает.

Всё настолько плохо?

Егор поправляет часы на левом запястье — жест, выдающий лёгкую нервозность. Если бы не умела подмечать мелочи, то не заметила бы. Собираюсь спросить, в чём дело, но в столовую заходят два официанта во главе с поваром, и приходится на время отложить разговор.

После краткой презентации трудновыговариваемых блюд, нам желают приятного аппетита и оставляют наедине. Егор берёт графин с обычной водой и наливает себе в стакан, игнорируя основные блюда и закуски.

— Это, — обводит руками стол и еду, от которой рот наполняется слюной, — репетиция семейного ужина. Сегодня ты должна быть безупречна в своей роли, София. А так как времени на подготовку у нас немного… придётся импровизировать, — заявляет слишком спокойно.

Импровизировать? Он это сейчас серьёзно? Да если бы не работа официанткой, я бы даже названия всем этим столовым приборам не знала!

Но на «сцене» София 2.0 — тихая, собранная, влюблённая, элегантная — так что я молчаливо жду продолжения воодушевляющей речи своего почти мужа.

Кошмар…

В мыслях это звучит ещё хуже.

— Всё, что от тебя сегодня требуется — молчать и смотреть в мою сторону так, будто жить без меня не можешь. В основном на все вопросы буду отвечать я. Ты киваешь. Если улыбаешься — только мне. — Каждое слово Егора — капля кислоты на остатки самообладания. — Обучать тебя светскому этикету времени нет, поэтому на ужине старайся ничего не есть. Обещаю, что накормлю тебя позже, когда всё закончится.

Я киваю. Пить не хочется, но горло сухое, аж першит. Взяв стакан с вишнёвым соком, на этот раз действительно соком, делаю несколько глотков. И только после отвечаю:

— Вроде несложно.

— Это пока. Но если будешь держаться, как сейчас, — синие глаза становятся похожими на две узкие щелочки, — мы справимся с вероятностью в восемьдесят процентов. А это почти успех, София.

— Ещё будут рекомендации? — Не выдерживаю его взгляд и делаю вид, что меня заинтересовал электрокамин.

— Перед смертью не надышишься, — озвучивает популярную фразу. — Но лучше озвучить некоторую информацию, чем пускать всё на самотёк, это правда. Возможно, что-то отложится в твоей светлой головушке.

— Ты сегодня на редкость разговорчив.

Почему мне каждый раз хочется его поддеть?

— А ты так давно меня знаешь, чтобы делать выводы?

— Справедливо, — иду на попятную, признавая свою ошибку.

Не нужно было вообще затевать с ним перепалку. Какого чёрта я творю?

— Держишься ты неплохо, — кивает на мой новый образ, — но мелочи выдают. Хмуришься. Жуёшь губы, — перечисляет, откидываясь назад. — Сжимаешь пальцы в кулак, — кивает подбородком на мою руку. — Постоянно поправляешь платье. Часто вздыхаешь.

Надо же, а я ведь даже не заметила, что делаю все эти вещи, пока разговариваю с Егором.

— Старайся следить за собой, а не за окружающими. Пока это не имеет значения. Если бы сегодня состоялся званый ужин, то тут, да, были бы проблем. Но отец внезапно… пошёл на уступки, — поджимает губы, вертя в руках вилку. — И это не нравится мне больше всего.

Вот мы и добрались до причин нервозности этого холодного камня.

— Ты о чём? — Спрашиваю, на этот раз отслеживая каждое своё движение. Хотя нога то и дело пытается начать трястись под столом.

— Как и ожидалось, отец не поверил в мою ложь.

— В какую именно?

— В то, что я встретил любовь всей жизни, — смотрит с таким ехидством, что я уже запуталась, где заканчивается «дневной» Егор и начинается «ночной».

— Ничего не понимаю… — вырываются мысли вслух. Но парень расценивает это, как вопрос, касающийся разговора с отцом.

Так даже лучше. Возможно, узнаю чуть больше о своём… муже.

— Как я уже говорил, сегодня вечером должен быть званый ужин, на котором представят невесту, выбранную для меня отцом. Он лично приехал сообщить, что настаивает на моём присутствии вечером. Не без угроз, естественно.

Егор выпускает вилку из плена и подаётся вперёд всем телом. Складывает руки на столе перед собой, как школьник, изучая меня взглядом, плохо поддающимся описанию.

— Я сказал, что мне не нужна невеста, потому что она у меня уже есть. И я люблю её больше жизни.

— Даже я бы тебе не поверила, — фыркаю, откидываясь в кресле.

Почему-то в столовой резко стало мало пространства. Оно сузилось до одного сноба, завладевшего всем моим вниманием, и я инстинктивно подалась назад.

Хорошо, что Егор сел напротив меня, а не рядом…

Чёрт! Если он так на меня влияет, как я буду терпеть его близость целый час или больше?

— На это и был расчёт. Но… — Постукивает указательным пальцем по столу, разглядывая блюдо перед собой. Кажется, мидии в соусе. — Отец неожиданно согласился перенести званый ужин.

— Так это же хорошо. Нет?

— Слишком хорошо. — Сводит брови на переносице. — Он так настаивал на званом ужине, и вдруг передумал после моих слов о возлюбленной? В жизни не поверю!

— Мне кажется, ты перебарщиваешь, — тяну с сомнением. — Что если твой отец просто отчаялся дождаться внуков и решил взять всё в свои руки? Может, он блюститель семейных ценностей?

— Тебе кажется, — меняется в лице, снова цепляя на себя маску безразличного ко всему человека. — Я знаю своего отца. Это точно подстава, — в голосе Егора звенит металл. — И беда в том, что я пока не понимаю, в чём именно она заключается.

На какое-то время в столовой воцаряется тишина.

Меня мало волнуют душевные метания людей, у которых есть всё, но они придумывают себе проблемы на пустом месте. Поэтому я делаю то, что хотелось с самого начала — ем. Сначала омлет с овощами. Затем пробую рыбу в лимонном соке. Всё делаю аккуратно, чтобы не испачкать платье.

По мере наполнения желудка, настроение выравнивается до нейтральных значений. Жизнь перестаёт казаться сущим испытанием.

Правда, ненадолго.

— В любом случае, от предстоящего семейного ужина ничего хорошего ждать не стоит, — произносит задумчиво, так и не притронувшись ни к одному из блюд.

Кусок в горло не лезет?

Буржуи…

Посидели бы месяцок на воде с хлебом. Я бы на них посмотрела.

Отсутствие комментариев с моей стороны никак не смущает парня. Наоборот, делает словоохотливым. Он как будто пытается заполнить образовавшуюся «пустоту» между нами.

Или наладить контакт с фиктивной женой. Что более вероятно.

— Я не планировал представлять тебя отцу так скоро. Думал, есть хотя бы пара дней. Ты не готова. — Чеканит последнюю фразу чуть ли не по слогам. — Поэтому нужно подстраховаться и подписать договор задним числом. Чтобы отец ничего не мог сделать. Я уже дал Юре необходимые распоряжения. — Поглядывает в планшет, лежащий рядом. — Тебе нужно будет только поставить подпись. В ЗАГС заедем по пути.

В ЗАГС?!

— Чего? — переспрашиваю ошеломлённо, едва не подавившись желеобразным десертом. — Но мы же не обсудили условия до конца!

Неясная тревога снова охватывает горло плотным обручем, несмотря на то, что я вроде как пошла на сделку с совестью и всё для себя решила.

— Мне показалось, ты была согласна, — в рокочущем голосе проскальзывают рычащие нотки.

— Была, да… — соглашаюсь, ковыряясь вилкой в десерте.

Но…

Как объяснить ему это «но»?

Свои страхи. Сомнения. Метания…

— И что же изменилось? — вкрадчиво.

Сложив руки перед лицом в замок, ждёт, глядя на меня исподлобья. Атлантический океан начинает бушевать.

Злить Егора или казаться недобросовестной мне не хотелось бы.

— Я забыла о важном пункте договора, — от волнения принимаюсь теребить белую кружевную салфетку. Царапины на руках становятся слишком очевидными.

Егор замечает их.

— Закажу перчатки к платью. Через двадцать минут привезут, — заходит в приложение на планшете. Вбивает запрос в поисковике. Лениво листает каталог. И, не отрывая взгляд от экрана, продолжает. — Можешь озвучить важный пункт сейчас. Юра внесёт коррективы.

Жмурюсь, стараясь ни о чём не думать. Не вспоминать.

Набираю полную грудь воздуха. Слова даются тяжело.

— Никакого секса, — тараторю на выдохе. — Никакой близости. Все прикосновения должны быть оговорены заранее. По максимуму. Я понимаю, что всё предугадать невозможно, но…

— Хорошо, — легко соглашается с условием, даже не отвлёкшись от выбора перчаток. Или что он там делает? — Это всё?

Я на мгновение теряюсь.

Так просто?

— Всё… — неуверенно. Салфетка превратилась в крошки на столе.

— Тогда договорились, — наконец отрывает взгляд от планшета, одаривая меня вежливой улыбкой. Фальшивой до омерзения. — Выезжаем через полчаса.

София

— Повторим легенду, — говорит мой… новоиспечённый муж, глядя в окно машины. — Мы познакомились на благотворительном вечере месяц назад. Ты была волонтёром. Я жертвовал деньги в фонд для детей-сирот. Присутствовал, как особый гость.

Егор поворачивается ко мне. Его профиль подсвечивают фонари вдоль шоссе. Черты лица заострились: челюсть напряжена, ресницы отбрасывают длинные тени на щеках, губы едва заметно поджаты.

Почти греческая статуя — красивая до невозможности, но холодная.

— Потом случайная встреча в парке, — его тёмно-синие, глубокие глаза поглощают любой источник света, словно бездонная пропасть. Я часто моргаю, чтобы сбросить наваждение и внимательно слушать. Но даже голос Егора невозможно просто слушать. Он пробирается куда-то под кожу своими раскатистыми вибрациями. — Я гулял с собакой, ты читала. Кербер стащил твой бутерброд. Мы узнали друг друга, сочли это судьбоносной встречей. Обменялись номерами. Так всё и началось.

Продумал всё до деталей.

Я только киваю в ответ.

Тут захочешь — не забудешь. Егор повторяет эту легенду снова и снова. После ЗАГСа. Быстрого венчания, которое прошло, как в тумане. После подписания договора. Как только сели в машину… И вот сейчас.

Чувствую, он будет повторять её до тех пор, пока каждое его слово не врежется мне в подкорку.

— Отношения скрывали по очевидной причине: разница в социальном положении. Но случилась любовь с первого взгляда и я не устоял. Предложение сделал без камер. Простой вечер: ресторан, вино, свечи, кольцо. Ты согласилась не сразу, обещала подумать. Согласие дала вчера, — заканчивает с призрачной полуулыбкой на губах.

Я сжимаю ткань платья на коленях, ещё не до конца понимая, во что ввязалась.

Или не желая понимать.

Но одно ясно точно — я заяц в волчьей шкуре. И теперь мне придётся играть эту роль целых полгода.

Отдавала ли я себе отчёт в этом, когда ставила подпись на дьявольском контракте?

Скоро узнаю.

И… надеюсь, не пожалею.

— А если твои родители начнут копать глубже?

— Отвечай максимально коротко, — прилетает мгновенно. — А лучше изображай стеснительную девушку из глубинки и молчи. Я возьму всё на себя. Если начнут наседать, сделай вид, что поперхнулась и отлучись в уборную. Обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы избавить тебя от этого бремени. Главное, не забывай смотреть на меня так, словно я — весь твой мир.

— Весь мой мир… — повторяю с неприкрытым скепсисом и опускаю взгляд на ладони, сжатые в кулаки.

Это будет трудно. Я никогда ни в кого не влюблялась. Всё что меня волновало и волнует по сей день — как выжить. Только и всего.

А любви место в книжках.

Егор делает глубокий вдох и шумно выдыхает. Ёрзает — слышу, как поскрипывает кожа сиденья.

Похоже, он тоже сомневается, что затея выгорит. Но вида не подаёт.

Что же движет им на самом деле? Ради чего так упорствовать?

Зачем Егору фиктивная жена на самом деле?

Машина замедляется. Особняк, к которому мы подъезжаем, похож на белый мраморный саркофаг. Или музей. Охрана без лишних вопросов пропускает нас через ворота с фамильным логотипом компании Морозовых на них. Я смотрю в окно. Первое, что бросается в глаза — высокие расписные колонны у ступеней и зелёный сад, похожий на лабиринт.

Меня охватывает нервная дрожь. Пальцы в перчатках леденеют.

Машина подъезжает прямо к ступеням. Я дёргаюсь, чтобы выйти, но Егор пригвождает меня к сиденью одним взглядом.

— Я открою.

Чёрт…

Не прошло и пары секунд спектакля, а я уже чуть не запорола всё.

Егор обходит машину и открывает дверь. Протягивает руку. Я набираю полные лёгкие воздуха и вкладываю дрожащие пальцы в его широкую ладонь.

Это всего лишь прикосновение.

Грёбаное прикосновение!

Успокойся!

Моя нервозность влечёт за собой очередную ошибку. Тонкий каблук цепляет шов плитки, застревает в ней, и я едва не оступаюсь. Но Егор как будто заранее знал, что так будет. Его надёжные руки притягивают меня к себе. Уверенно и небрежно. Словно он делал это тысячу раз.

— Положись на меня, — говорит, чуть склонив голову. — Мы же теперь партнёры. А партнёры должны доверять друг другу.

Доверять друг другу…

Ага, бегу и падаю.

Но доля истины в его словах есть. Наш договор влечёт за собой ответственность и обязанности, которые необходимо выполнять.

Лёгкий кивок и мы идём внутрь.

Я заставляю себя дышать. Спокойно и размеренно. Но сердце всё равно трепещет в груди. Каблуки стучат по мрамору, отсчитывая секунды до начала семейного ужина. До начала моего первого испытания.

До экзекуции.

Минуем длинный холл, увешанный картинами. Их смысл не понять, как ни старайся. Обхватив Егора под локоть, я буквально цепляюсь за него, потому что с каждым шагом тело отказывается слушаться. Ноги становятся ватными.

Как будто всё во мне противится тому, что должно случиться. Кричит: беги отсюда, идиотка!

В гостиной нас встречает дворецкий. Делает лёгкий поклон и провожает к двустворчатым стеклянным дверям. Кольцо с огромным бриллиантом холодит палец. Сжимает его, как удавка. Я бросаю на него последний взгляд и судорожно вздыхаю.

Егор кладёт руку поверх моей, судорожно вцепившейся в его локоть. Но перед этим на долю секунды задерживает ладонь в воздухе, как бы «оповещая» меня о намерении коснуться.

Это подкупает — то, что ему небезразлично. Он ведь мог попросту проигнорировать или забыть мою просьбу.

Но нет. Егор Морозов всё ещё показывает себя человеком принципов.

Надеюсь, у него нет скрытой личины.

Как у Антона…

— Готова?

Я киваю с небольшой заминкой. И только после этого Егор позволяет дворецкому открыть перед нами двери, ведущие в просторный светлый зал.

Первым в глаза бросается длинный стол, занимающий больше половины комнаты. Накрыт безукоризненно: хрусталь, фарфор, тяжелые льняные салфетки, блюда с фруктами. Сквозь широкие окна падает мягкий вечерний свет, придающий флёр гостеприимства и тепла. Но воздух — прохладный, неподвижный, едва ли не стерильный — намекает, что гостям в фамильном особняке не рады.

Первым из-за стола поднимается отец Егора — высокий мужчина, виски которого уже тронула седина. Дорогой костюм на подтянутом теле сидит безупречно. На скуластом, как у Егора, лице виднеется лёгкая щетина. Он не улыбается нам. Вообще никак не меняется в лице. Но когда его взгляд падает на меня, кажется, что я проваливаюсь под лёд: в глазах мужчины нет тепла, только холодная оценка.

Инстинктивно распрямляю плечи. Егор делает едва заметный шаг вперёд и на мгновение чудится, что он пытается заслонить меня от своего отца.

— Егор, — голос мужчины спокойный, ровный. Но каждый слог отмерен, как будто мы на военном построении. — Рад, наконец, познакомиться с избранницей своего сына, — кивает мне, одарив скупой улыбкой.

Теперь ясно, в кого Егор… И не только внешне.

Я стискиваю локоть мужа сильнее, напрочь позабыв о том, что должна изображать из себя уверенную и безумно влюблённую мадам. Все ранее заготовленные слова застряли в горле колючим комком.

Егор незаметно сжимает мою руку в ответ. И, как и обещал, берёт всё на себя:

— Софи, позволь представить своего отца. Александр Александрович Морозов.

— Оч-чень приятно, — мямлю, запинаясь.

Уверена, прямо сейчас моё лицо покрывается страшными красными пятнами от стыда.

Чёрт-чёрт-чёрт! Какого меня так трясёт?

— Взаимно, дорогая, — появившись из-за спины Александра, как чёрт из табакерки, произносит… мачеха Егора.

Статная, красивая, моложавая бизнес-леди. Одета строго: белая рубашка, поверх наброшен твидовый пиджак, юбка чуть выше колен и закрытые туфли на высоком каблуке. Карамельные локоны до плеч пружинят при каждом мимолётном движении.

— Елена, моя супруга, — представляет жену Александр, даже не попытавшись коснуться женщины. — Можешь обращаться к нам просто по имени, София.

Я киваю, немного расслабляясь. А вот Егор, наоборот, напрягается — мышцы под моими пальцами затвердевают, становясь чуть ли не каменными.

— Присаживайтесь, — Елена жестом приглашает нас к столу. И, опомнившись, растягивает тонкие карминовые губы в сухой, ничего не значащей улыбке. — Блюда сейчас подадут, — негромко хлопает в ладоши два раза.

Александр садится первым во главе стола. Елена устраивается рядом по правую руку от него. Егор отодвигает для меня стул с левой стороны, но через одно место от отца. Ждёт, пока я со всей имеющейся осторожностью, сяду, и только после опускается на стул сам.

Официанты заносят еду бесшумно, словно ниндзя. На середину стола ставят что-то французское или итальянское — я плохо разбираюсь. Блюдо белое, как снег, с тонкими слайсами мяса, веточками зелени и соусом по краю. Пока расставляют закуски, слышен только звон посуды.

— Разреши полюбопытствовать, София. Как вы познакомились с моим сыном? — спрашивает Александр, не обращая внимания на прислугу, разливающую белое вино по бокалам. Как будто они — всего лишь предмет интерьера.

Моя тарелка полна еды, но я даже не притрагиваюсь к ней, держа сцепленные до белых костяшек руки под столом. Цепкий взгляд родителей Егора напрочь отбивает аппетит.

Как на допросе…

Следователи и преступница.

Я собираюсь ответить. Даже рот приоткрываю. Но Егор, взяв вилку, мягко вклинивается, пересказывая придуманную им же легенду.

— Егор, что же ты не даёшь своей невесте даже слово вставить. Не так я тебя воспитывал. — Со стороны слова Александра кажутся мягким укором, но синие глаза остаются холодными и внимательными.

— Софи мне не невеста. Она — моя жена, — скопировав тон отца, произносит муж.

Слово «жена» звучит так, будто кто-то уронил стеклянную рюмку в полной тишине. Родители Егора даже на мгновение цепенеют. На их лицах появляется сначала недоумение, а затем и шок.

Первым берёт себя в руки, конечно же, Александр. Прочистив горло, он ёрзает на стуле, словно тот внезапно стал жутко неудобным. Елена же принимается улыбаться. Так широко и ненатурально, что лучше бы вообще ничего не пыталась изобразить. Особенно радость. Её зелёные глаза скользят по мне сверху вниз и обратно. Снова и снова. Пока не останавливаются на кольце с огромным бриллиантом на безымянном пальце правой руки.

В комнате становится неуютно. Как будто резко понизили градус до нулевой отметки. Ещё и солнце пропало — тёплый вечер превратился в холодные сумерки.

— Чудесное колечко, — оправдывает свой пристальный интерес Елена. — Правда, выбор неожиданный. — Она переводит взгляд на Егора. Тот ест, как ни в чём не бывало. Непринуждённо и расслабленно. — София так быстро покорила твоё неприступное сердце, — делает интригующую паузу, сжимая тонкую ножку бокала пальцами. — Неужели она не заслуживает фамильного кольца?

Егор застывает над блюдом с вилкой и ножом в руках. Сжимает приборы так сильно, что я вижу каждую жилу, проступившую на его руках. Замечание так сильно выбивает его из колеи, что он почти меняется в лице. Почти. Но его маска выдерживает удар.

В том, что это именно удар, и сомневаться не стоит.

Александр молча наблюдает за нами. Я периодически ощущаю на себе его взгляд, который пронзает, как стрела. Поэтому решаю «спасти» ситуацию.

Вспомнив, что вообще-то должна изображать из себя по уши влюблённую, кладу руку Егору на колено в качестве поддержки. Смотрю на него, выдавливая улыбку, но она трещит по швам.

Если так продолжится и дальше, мы и получаса не продержимся.

— Это я была против, — мой хриплый от эмоций голос разрезает воцарившуюся тишину. — Всё итак произошло слишком… поспешно. Я решила, что Егор должен тщательно всё обдумать. Всё же кольцо — это семейная реликвия.

Я неловко убираю руку с колена парня. Делаю маленький глоток вина, чтобы не задохнуться.

— То есть, проще говоря, ты сомневаешься в его чувствах? — Гремит над столом мужским басом. — Или в своих? — На лице Александра не дрогнул ни один мускул, несмотря на то, что вопрос достаточно провокационный. — Тогда зачем согласилась выйти замуж за моего сына?

Зачем я вообще открыла рот? Егор же велел молчать!

Только хуже сделала…

Дыхание спирает. Салфетка, которую я теребила, даже не понимая этого, дрожит в руках. Я сворачиваю её, как будто это может дать хоть какую-то опору.

Почему?

Да если бы я только знала!

Что в таких ситуациях отвечают героини романов, которые я читала?

Но, прежде чем мне удаётся вспомнить хоть что-то путное, Егор возвращает себе прежнее самообладание. По комнате разносится пренебрежительное фырканье.

— Прекрати сомневаться в наших чувствах и нападать на мою жену, — приобнимает меня за плечи. Только чудом я заставляю себя не двигаться. — Кольцо много значит для нашей семьи, — делает акцент. — К тому же оно хранится в твоём сейфе. Логично, что я не побежал просить его при первой же возможности. Сомневаюсь, что ты бы одобрил моё решение. Поэтому решил сделать всё тайно, — разводит руки. — Но не мог же я оставить свою дорогую Луну без колечка, даже если венчание было тайным.

Луну?

Егор берёт мою руку в свою ладонь и целует каждый пальчик пристально глядя в глаза. Синяя радужка светится таким теплом и обожанием, что я теряюсь. Сердце пропускает удар, утопая в бездонном океане, полном мерцающих звезд.

Он врёт и играет свою роль с такой лёгкостью, что мне хочется аплодировать.

Никто не говорит ни слова. Даже Елена. Мерещится, будто каждый из присутствующих слышит, как сильно грохочет моё сердце в груди. Видит наш фарс насквозь. И только напускная вежливость не позволяет каждому высказать то, что он думает.

— Извини, если мой вопрос показался грубым, София, — наконец произносит Александр. — Я не хотел задеть. Но и ты меня пойми. Тот факт, что вы уже женаты, оказался слишком… неожиданным.

Отец Егора не повышает голос, но каждое слово застывает ледяными каплями на моём позвоночнике.

— Ты должна понимать, что статус жены моего сына не столько привилегия, сколько ответственность. Обязанности, которые нужно выполнять. Не каждая с этим справится.

— Я знала, на что шла, — тихо говорю я, опуская глаза.

И ведь ни капли не соврала.

Егор продолжает приобнимать меня за талию, словно намекая, что он рядом. Что поддержит. Вот только мне хочется поскорее унести отсюда ноги. Подальше от этой странной семейки. Подальше от людей в принципе.

Но…

Я не могу.

Куда бы я ни бежала, Антон и его ищейки будут идти по пятам до конца жизни. А Егор обещал избавить меня от долгового рабства в течение суток.

Ради собственной свободы потерплю.

В сравнении с тем, что меня ждало, полгода фиктивного брака — малая цена.

— Я вправе сомневаться, — продолжает Александр, который даже не подозревает о моём внутреннем монологе. — И, честно признаться, не верю вам.

Грудь сковывает ледяной спазм. Рука Егора на моей талии каменеет, в то время как лицо остаётся улыбчивым и расслабленным.

— Пока, — добавляет мужчина после короткой паузы.

Довольный произведённым эффектом, он позволяет себе лёгкую усмешку и откидывается на стуле, сложив руки перед собой — шахматист, ожидающий следующего хода своего оппонента. В данной ситуации — Егора.

Елена снова цепляет улыбку. Как по команде.

— Софи, дорогая, не принимай на свой счёт. В нашей семье проверки — обычное дело. Сама понимаешь… — Заговорщически понижает голос. — Желающих стать женой Егора хоть отбавляй. Мы с Сашей будем только рады, если вы на самом деле горячо любите друг друга.

На этот раз держу своё «ценное» мнение при себе.

Итак кашу заварила, нарушив указания Егора — молчать.

Но отец и сын не обращают ни на кого внимания. Сцепившись взглядами, они ведут личную войну, понятную лишь им двоим.

И только теперь я понимаю, что причины пойти наперекор отцу у Егора есть. И наверняка весомые. Что он не просто мажор, решивший взбунтоваться против отца.

Вся его семья — вот, что действительно можно назвать фарсом.

Насквозь фальшивая Елена.

Александр с замашками диктатора.

Дом, который проще сдать под музей, чем превратить его в уютный уголок, где собираются члены семьи.

И маска, которую Егор вынужден носить, чтобы скрывать себя настоящего.

Прямо сейчас я вижу перед собой не избалованного мажора. Не сноба, родившегося с золотой ложкой во рту. А человека. Обычного человека, который готов отстаивать свои интересы до конца.

Даже если это идёт вразрез с мнением авторитетного отца. Даже если приходится жениться на первой встречной. Даже если вынужден носить маску каждый день. Везде. В любом состоянии.

Только теперь мне ещё больше становится любопытно, что же за причины толкнули Егора пойти против отца?

За что он борется? Что пытается отстоять?

Себя? Личную свободу, как и я? Или что-то ещё?

Впервые в моей груди ёкает непонятное чувство, похожее на то, когда захватывает дух. Я не понимаю его. От него тут же хочется избавиться, что я и делаю. Но смотреть на Егора, как при первой встрече, уже не могу.

Чувство, что мы похожи, въедается под кожу и не отпускает.

— Что ж… — вдруг произносит Александр. Вкрадчиво. Словно затаившийся хищник, перед тем, как совершить прыжок. — Я не против твоей избранницы, Егор. И даже готов благословить ваш брак.

Я не верю своим ушам.

Так просто?!

Но ничего в этом мире не бывает слишком просто.

— С одним условием, — отец Егора подаётся вперёд. Но, прежде чем озвучить своё условие, обводит нас двоих испытывающим взглядом.

В этот момент дыхание в комнате затаили все. Не только я.

— И какое же? — не выдерживает парень. Его раскатистый голос отдаётся вибрацией в грудной клетке.

— Вы с Софией будете жить… здесь, — припечатывает Александр.

София

— Это противоречит всему, что прописано в контракте! — шиплю яростным шёпотом.

Мне только и остаётся, что бессильно измерять шагами комнату, которую Александр Морозов великодушно выделил молодожёнам.

— Здесь может быть прослушка, — хмурится Егор, сидя на нашей общей постели со скрещёнными руками.

— Ты обещал мне… — Нервы сдают. Нижняя губа начинает мелко трястись.

Обречённо вдохнув, парень достаёт смартфон из кармана брюк. Что-то быстро нажимает. Осматривает комнату придирчивым взглядом: каждый угол, каждый предмет. Довольно хмыкает и только после продолжает наш диалог:

— Раз обещал, выполню. Все до единого. Просто… внесём небольшие поправки в наше соглашение.

— Это ты называешь, — окидываю роскошную комнату на втором этаже выразительным взглядом, — небольшими поправками?

Просторная спальня — при большом желании можно даже не пересечься. Потолок расписан тонкой лепниной. Мраморный камин напротив огромной кровати, на которую даже смотреть страшно.

Всё вокруг буквально кричит: «Ты в ловушке!»

— Если хочешь, можешь отказаться, — пожимает плечами так легко и непринуждённо, что мне хочется его треснуть чем-нибудь. Желательно тяжёлым.

Устав метаться по комнате, как зверь, запертый в клетке, плюхаюсь рядом с Егором на кровать и роняю лицо в ладони.

— Я не смогу, — выдыхаю, сквозь стиснутые зубы. — Ты говорил, что мы будем изредка появляться на людях, изредка взаимодействовать с твоими родственниками, — машу в сторону двери. — Даже с тобой видеться изредка! Минимальный контакт!

Чёрт, похоже, я близка к нервному срыву…

— Говорил, — даже не думает отрицать. — Но всё не так плохо, как могло быть.

— Не так плохо? — Все эмоции, запертые до этого момента на ключ, прорываются наружу. — Ты шутишь что ли? Твой отец сказал, чтобы я организовала благотворительный вечер, раз уже имею в этом опыт! Да ещё и через неделю! Через. Неделю! Как?!

Со стороны, наверное, выглядит комично — ругаться шёпотом. Вот только мне совсем не смешно.

— Очень просто, — снова пожимает плечами, оставаясь предельно спокойным. — Заплатим людям, тебе проведут ускоренный тренинг. А пока отец не видит, многое сделают за тебя. Останется только нарядиться и действовать по заранее составленному плану. — Заметив мои возмущённо округлившиеся глаза, добавляет: — План тебе тоже предоставят. Что говорить, как себя вести…

— Твой отец сказал..! — Отнимаю руки от лица, чтобы посмотреть на этого непрошибаемого сноба.

Ему что и море по колено?

— Да мало ли что он сказал, — дёргает щекой. Между бровями на идеальном лице появляется глубокая морщина.

Егор рывком поднимается с постели. В два счёта избавляется от удавки в виде галстука. Расстёгивает две пуговицы на груди, возится с манжетами рубашки и отточенными движениями закатывает рукава до локтей.

— Послушай, — присаживается передо мной на корточки, пытаясь заглянуть в глаза. — Я предполагал подобный исход…

Собираюсь разразиться тирадой — он знал, что так может случиться! — но парень прикладывает указательный палец к своим губам, призывая к молчанию. От его наглости давлюсь очередным вдохом.

— Для нас ничего не меняется. Кроме незначительно нюанса: нужно будет немного чаще взаимодействовать с моей семьёй. К тому же это продлится всего месяц, — пытается смягчить, но получается плохо. Его доводы не имеют для меня никакого значения. — В наших интересах сократить срок по максимуму. Чем раньше отец поверит, что мы без ума друг от друга, тем скорее свалим отсюда. Как тебе такой план?

Я заглядываю в чернильно-синюю бездну глаз. Что пытаюсь отыскать в них — сама не понимаю. Но взгляд парня затягивает так, что невозможно вынырнуть из омута.

— Зачем тебе всё это? — выдыхаю вместо ответа.

— О, поверь, причин много, — хмыкает Егор. А в это время на дне бескрайнего океана маячат черти.

Мне всё же удаётся вырваться из плена его глаз. Отвернувшись, смотрю в окно, за которым царит кромешная темнота.

«Ночной» Егор проснулся.

Это такой ритуал по сбросу масок? Или у него реально раздвоение личности?

— Но ты не расскажешь мне ни об одной, — не спрашиваю.

Слабый ветерок играет с занавесками, принося прохладу в комнату. Но я словно сгораю изнутри.

— Прости, дорогая, — выпрямляется в полный рост. Смотрит на меня сверху вниз. — Мы не настолько близки, чтобы я захотел раскрыть тебе душу.

От Егора веет таким спокойствием, что моя паника сама собой сходит на «нет».

Видимо, это заразно.

С кем поведёшься…

— Сомневаюсь, что она у тебя вообще есть, — зыркаю на парня исподлобья.

— Ты права, — внезапно соглашается он. — Свою душу я растерял много лет назад. Но это уже лирика, — ставит точку в разговоре, свернувшем не туда.

А у меня и нет желания его продолжать.

— Чтобы окончательно развеять твои сомнения, — решает вернуться к волнующему вопросу, — предлагаю компенсировать дополнительные усилия с твоей стороны в денежном эквиваленте. Лишним не будет. Особенно, когда всё закончится.

Практичность — это точно про Егора.

Я вздыхаю, испытывая дикое желание остаться одной. Обдумать всё, как следует. Но в нынешних обстоятельствах покой мне будет только сниться.

— Это провал… Мы не справимся, — бормочу, вместо ответа на очередную попытку купить меня.

— Не попробуем — не узнаем, — на красивом лице появляется незнакомая плутоватая ухмылка. — Верно? — вскидывает брови.

Мне даже глаза хочется протереть. Вдруг привиделось?

Но нет. Проходит целая минута, а кривая усмешка так и не сползает с полных, чётко очерченных губ мажора.

— Зачем спрашивать? Ты ведь всё для себя решил, — окидываю Егора недовольным прищуром.

Парень морщится.

— Есть небольшой шанс, примерно, около одного процента, — сводит большой и указательный палец, оставляя между ними крохи пространства, — что ты всё-таки не согласишься.

— Я настолько предсказуемая? — искренне удивляюсь.

— Не настолько. — Обходит одну из колонн (да, в спальне есть колонны!) рядом с кроватью, и садится в царское кресло, сложив перед собой руки. — Просто тебе не повезло связаться со мной.

— Скромность — твоё второе имя? — не удерживаюсь от сарказма.

— Обычная оценка собственных навыков. Без хвастовства. — Из синих глаз исчезают чертята, а с лица пропадает любой намёк на улыбку.

Вот этот Егор привычнее. С ним проще.

Незнакомый Егор с плутоватой ухмылкой… пугает.

— А теперь, если мы всё решили, — дожидается моего заторможенного кивка, — слушай внимательно. — Его голос спокоен, но в каждой букве слышится приказ. — Пока мы здесь, у нас будет несколько простых правил. — Во взгляде Егора появляется что-то тёмное. Опасное. Обжигающее нутро.

Я скрещиваю руки на груди. Стараюсь держать спину ровно. Но меня всё равно пробирает до дрожи.

— Первое: никаких сцен, никаких истерик. Ни дома, ни на публике. Все эмоции держи при себе. В нашей спальне можешь хоть обрыдаться. Но, выходя за эту дверь, — тычет указательным пальцев в сторону выхода, — ты должна выглядеть идеально.

Смотрю на Егора в упор и чувствую, как руки зудят от желания придушить этого сноба. Или хотя бы встряхнуть, схватив за грудки.

Ненавижу, когда мной командуют. И уж тем более таким тоном. Сразу навевает не самые приятные воспоминания о приюте…

Но Егор спас меня. Так что нужно держать себя в руках.

По крайней мере, пока это выгодно обоим.

Внутри бушует буря, но ни один мускул на моём лице не дрогнул. Я выдерживаю чужой взгляд с достоинством.

Удовлетворённо хмыкнув, Егор переходит к следующему пункту своих условий:

— Второе: ты не задаёшь вопросов о моих делах, что бы ни происходило. И третье… — Он делает паузу, криво улыбаясь. — Прозвучит банально, но не влюбляйся в меня. Это табу. Между нами чисто деловые отношения.

Впервые за весь вечер вдруг чувствую какую-то странную, чуждую мне раньше, злость.

— Да кому ты сдался, — говорю спокойно. Даже слишком спокойно.

Он прищуривается, оценивая мою реакцию. Как зверь, присматривающийся к другому хищнику в общей клетке.

— Вот и отлично, — бросает лениво. — Напомню: мы не обязаны быть друзьями. Как и доверять друг другу. Единственная наша обязанность — играть в любовь так, чтобы все поверили.

Какой же он… раздражающий!

— А если я нарушу правила? — шиплю, удивляясь собственной дерзости.

Егор по-кошачьи прищуривается. Его взгляд лениво скользит вдоль моего тела, обжигая обнажённые участки кожи. И я вспоминаю, что всё ещё в платье. Открытом. Демонстрирующем больше положенного. А Егор — мужчина. Связанный со мной контрактом, и всё же…

Что ему стоит принудить меня и заставить молчать обо всём?

Внутренности съёживаются от колючего холода. Ощущение, словно меня наизнанку выворачивает.

— Здесь ты будешь делать то, что я скажу. Никаких «если», — мрачно басит парень, поднимаясь.

Вот чёрт…

Егор подходит ко мне. Движения плавные, грациозные. Завораживающие. Как у хищника, уверенного в себе и своей силе. Уверенного в своей неоспоримой власти. Я машинально подскакиваю с кровати, чтобы не смотреть на него снизу вверх. Чтобы стать хоть немного выше.

Чтобы показать: я не боюсь!

Егор останавливается неприлично близко. Настолько, что я чувствую тепло его тела, запах дорогого парфюма и чего-то горького. Опасного.

Скрещиваю руки на груди в жалкой попытке отстоять видимость личного пространства. Мне приходится задрать голову, чтобы смотреть мажору в глаза.

— Ты не ответил, что будет, если я нарушу правила, — с вызовом вскидываю подбородок.

Взгляд Егора темнеет. Его рука дёргается вверх. Но он останавливает себя в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Не советую испытывать моё терпение. Поверь мне, Луна, — припоминает «ласковую» кличку, придуманную на ужине для поддержания легенды, — лучше тебе держаться от меня подальше. Мой интерес дорого тебе обойдётся. И я сейчас не о деньгах, — вкрадчиво рокочет парень.

Что он хотел сделать? Ведь явно не ударить…

Не выдержав, опускаю взгляд. От его голоса в животе скручивается узел не то страха, не то чего-то ещё. Неизвестного. Непонятного. И от этого становится ещё страшнее. Странным ощущениям вторит томление, появившееся во всём теле. И я с ужасом осознаю, что оно не отталкивающее, а… будоражащее. Как адреналин, воспламеняющий вены на большой скорости.

Егор мне всё ещё не нравится. Он всё ещё пугает. В чём-то вызывает уважение, но…

Он прав. Мне точно стоит держаться от него подальше.

— Хотя знаешь, попробуй, — шепчет, наклоняясь к моему уху. Его горячее дыхание опаляет кожу. По позвоночнику вниз пробегают мурашки. — Даже любопытно, к чему это приведёт.

Каждый волосок на моём теле встаёт дыбом. Меня бросает сначала в жар, а потом в холод. Дыхание утяжеляется. А соски вдруг твердеют, натягивая ткань в области декольте.

Чёрт… Чёрт-чёрт!

Да что со мной?

Разорвав зрительный контакт, Егор отстраняется первым. Словно внезапно потерял ко всему интерес. Отойдя на пару шагов, зажигает лампу у кровати. Мягкий, тёплый свет подчеркивает резкие черты его лица. Что-то обдумывая, он принимается расстёгивать пуговицы рубашки.

— Ванная там, — указывает на дверь сбоку. — Можешь пойти первой. И не дрожи так, я тебя не трону, — не смотрит в мою сторону.

А я только сейчас осознаю, что меня сотрясает крупная дрожь. Ещё и на месте стою, как застывшая статуя.

София! Что ты творишь?! Никому нельзя показывать свои слабости! Никому и никогда!

Возьми себя в руки, чёрт подери!

Отмерев, пулей уношусь в ванную. Подставив руки под сенсорный кран, плещу в лицо ледяной водой. Поднимаю глаза и вижу пунцовые щёки в отражении.

— Да что со мной? — бормочу вслух.

Я же точно уверена, что Егор мне не нравится! Тогда почему краснею? Почему так на него реагирую? Почему задыхаюсь? Почему сердце стучит, как ненормальное? Почему в горле сухо?

Или это побочный эффект того, что со мной случилось недавно?

Отступив от раковины, приваливаюсь спиной к холодному кафелю и сползаю вниз. Свернувшись в клубочек, утыкаюсь лбом в колени и заставляю себя дышать. Спокойно и размеренно.

Я бы назвала свою реакцию панической атакой, но меня не тошнит. Я не задыхаюсь. Это что-то другое… Мне незнакомо это чувство.

Не знаю, сколько я так сижу. Но приходу в себя только от того, что раздаётся стук в дверь.

— София, у тебя всё в порядке?

— Д-да, — голос подводит. Хрипит. Надламывается. — Всё хорошо.

Вспомнив, что не заперлась, подскакиваю к двери и громко щёлкаю дверным замком.

По ту сторону становится подозрительно тихо.

— Решил проверить, не грохнулась ли ты в обморок. Тебя долго не было, а вода не шумела, — поясняет парень, и я слышу его удаляющиеся шаги.

И что я должна была сказать… Спасибо?

Внезапно становится неловко. Чтобы избавиться от тянущего ощущения, стягиваю опостылевшее платье через голову, и иду в душ.

Пока моюсь, проваливаюсь в прострацию, даже не запомнив, о чём думала. А выйдя, обнаруживаю на вешалке новое белое полотенце бархатное наощупь. И банный халат такого же белоснежного цвета.

Как будто в отеле поселилась…

Перед тем как открыть дверь ванной, перевожу дыхание. И плотно шнурую халат. Поправляю тюрбан на голове, и только после выхожу.

Егор сидит в кресле и сосредоточенно листает планшет. На нём нет рубашки. Так что моему обзору открывается его идеальное подтянутое тело с кубиками пресса и тёмной дорожкой волос, скрывающейся за ремнём брюк.

Точно статуя.

Услышав меня, парень поднимает голову. Комментирует недовольно:

— Наконец-то.

Я решаю не отвечать. Делаю вид, что его вообще не существует в моей реальности. Прохожу к кровати и сажусь на неё, отвернувшись в сторону распахнутого окна.

— Твои вещи привезут завтра.

Это он про мой рюкзак?

Хочется фыркнуть, но я сдерживаюсь.

— Одежда в шкафу, — кивает на дверь, которая ведёт в гардеробную. — Я попросил домработницу подобрать для тебя что-нибудь из гардероба Елены. Надеюсь, подойдёт. У вас похожая комплекция.

И скрывается в ванной.

Мне неуютно из-за присутствия Егора, но я заставляю себя пойти переодеться. Нырнув в гардеробную, хватаю первые попавшиеся вещи и натягиваю их на себя. После чего возвращаюсь в кровать с трусливой мыслью:

Нам же теперь нужно спать вместе, чтобы поддерживать легенду!

Александр вряд ли пустил всё на самотёк. Прислуга будет следить за каждым нашим шагом. И утром, наверняка, придут нас «проведать». «Случайно», конечно же. Как в мыльной драме.

Во рту снова пересыхает. Я хватаю стакан с водой с тумбочки (интересно, откуда он здесь?) и делаю несколько жадных глотков.

И тут из ванной выходит Егор.

С влажных волос на пол падают крупные капли. Они разбиваются, как моя решимость стать фиктивной женой мажора. Прижимая одеяло к груди, смотрю на влажный торс парня и не могу отвести глаз. Слежу за особо настырной каплей, которая спускается с его груди к животу. Затем ниже — прямо к полотенцу на бёдрах. После чего исчезает, впитываясь в ткань.

Разве можно быть настолько идеальным? — могла бы подумать я, если бы не один нюанс. Слишком заметный. Выделяющийся на фоне привычного образа «идеального аристократа».

Татуировка в виде молнии на правом боку.

Резкие чёрные линии покрывают рёбра. Ветвятся, как после раската грома во время грозы. Расползаются по боковой части живота Егора живой молнией, чтобы застыть там навечно.

Шумно сглатываю и резко отворачиваюсь.

Хорошо, что парень в это время вытирал затылок вторым полотенцем и не видел, как я бесстыдно пялилась на него…

— Ещё не легла? — спрашивает таким тоном, будто мы уже десять лет вместе спать ложимся.

— Нет, — бурчу, прикрываясь одеялом.

— Нервничаешь? — хмыкает. И бросает на меня понимающий взгляд. — Расслабься, детка. Меня не будет. Так что можешь отдыхать.

Детка?

Отдыхать?

Что происходит?

Открываю рот, чтобы задать вопрос и тут же его захлопываю.

Меня это не касается.

Повернувшись к Егору спиной, укрываюсь чуть ли не с головой. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Но то и дело прислушиваюсь, как парень шуршит одеждой, куда-то собираясь.

Любопытство не порок…

Но когда я решаю обернуться, в комнате уже никого нет. И только ветер колышет занавески.

Не веря в то, что вижу, бросаюсь к окну. Убывающая, но всё ещё полная луна освещает двор особняка получше фонарей. Так что я успеваю заметить, как тень, бесшумно спрыгивает с крыши и устремляется в сторону гаражей.

Егор вылез через окно? Серьёзно?

Егор, который ведёт себя, как сноб, не позволяя себе лишних эмоций?

Теперь понятно, откуда у него атлетическое телосложение.

И всё же…

Любопытство не порок, но внутри меня вдруг появляется зудящее чувство, желающее узнать, куда и зачем мажор сбежал посреди ночи.

Приходится дать себе мысленную оплеуху.

Это не моё дело.

София

Просыпаюсь одна. Несколько минут уходит на то, чтобы вспомнить, где я нахожусь.

Вспомнить, во что я вляпалась.

Сквозь полуприкрытые шторы просачивается тусклый утренний свет. Поворачиваю голову, опасаясь наткнуться взглядом на лежащего рядом мужчину, но…

Егора не было всю ночь.

Интересно, он вообще когда-нибудь спит?

Сажусь на кровати. Откидываю одеяло и опускаю ноги на мохнатый ковёр цвета слоновой кости. Такой мягкий, что пальцы на ногах поджимаются. На губах невольно появляется улыбка.

Вроде бы ничего особенного: обычный ковёр на мраморном полу. Но не для меня. Именно в такие редкие моменты я чувствую себя живой и осознаю всю ценность приятных мелочей, из которых и состоит наша жизнь.

Особенно после общаги, где у тебя даже не комната, а койко-место. И бесконечные рабочие дни и ночи, когда на сон почти не остаётся времени.

Стук в дверь обрывает короткий миг счастья, возвращая в суровую реальность.

— Войдите, — говорю, вспомнив о своём новом статусе.

В комнату бесшумно входит девушка из прислуги. Останавливается у дверей. На меня не смотрит, опустив глаза в пол.

— Доброе утро, госпожа София, — раздаётся тихий голос. — Госпожа Елена просит вас присоединиться к завтраку в саду. В западном крыле есть беседка, я провожу вас туда, когда будете готовы.

Киваю:

— Хорошо.

Но девушка не уходит, и я понимаю, что она ждёт от меня ещё чего-то. Приказа? Вопросов?

Так. Надо что-то сказать. Но что?

Чёрт…

Как же сложно быть женой мажора!

— Как вас зовут? — Начинаю с банального.

— Виталина, госпожа.

— Виталина, — перебираю в уме список вопросов, которые могла бы задать настоящая жена Егора. Статусная. Из его круга. — Когда привезут мои вещи? — спрашиваю, радуясь внезапному озарению.

— Они уже здесь. Распорядитесь принести?

Я снова киваю. Но девушка не смотрит на меня, так что приходится произнести вслух:

— Да. Принесите их, пожалуйста, сюда.

И тут же прикусываю язык.

Вряд ли богатым снобам знакомо слово «пожалуйста».

Но девушка не обращает на мою оговорку внимания, спеша выполнить указания «госпожи». Новенькая, видимо.

— Скоро вернусь.

Странно, что ко мне не приставили какую-нибудь мастодонтиху особняка Морозовых…

Когда дверь закрывается, я встаю. Иду к шкафу. Ковёр, лежащий у кровати, кончается через пару шагов. Холодный мраморный пол обжигает голые стопы. Я шиплю от неожиданности, но именно это приводит в чувство.

Не время расслабляться, Соня.

Ты уже один раз отвлеклась… И это дорого тебе обошлось.

Створки шкафа открываю с надеждой. Но чуда за ночь не произошло. Джинсы, свитер и кроссовки всё также являются отсутствующей деталью предоставленного мне гардероба.

Медлю, перебирая платья и костюмы, выделенные мне Еленой с барского плеча. А потом вздыхаю и всё же тяну платье цвета чайной розы. Оно закрытое и сдержанное.

Такое точно подойдёт для завтрака с новоиспечённой свекровью.

Избавившись от удобной пижамы, надеваю платье. Рукава облегают мои запястья, как наручники, только мягкие. И пока я пытаюсь привыкнуть к «новой» Софии, волком смотрящей на меня в отражении, возвращается Виталина.

По моей просьбе девушка оставляет у кровати рюкзак, спрятанный в роскошном чемодане на колёсиках кем-то из людей Егора, и предлагает свою помощь в сборах. Я не отказываюсь. Всё равно не умею ни краситься, ни укладывать волосы. Так что чужая помощь оказывается кстати.

Виталина, с трудно скрываемой радостью на симпатичном лице, собирает мои короткие волосы в низкий хвост на затылке. Делает лёгкий макияж, чтобы скрыть многолетние, въевшиеся под кожу круги под глазами. И подбирает обувь под платье.

Оглядев себя в зеркале, с досадой признаю, что без Виталины бы не справилась.

Вот теперь я хотя бы выгляжу так, как должна выглядеть жена Егора Морозова — элегантно и со вкусом.

Днём особняк ещё больше походит на отреставрированный музей. Такой же холодный и безлюдный. Так что, когда девушка выводит меня на улицу, я с наслаждением подставляю замёрзший нос солнцу, впитывая тепло каждой клеточкой своего тела.

Сад оказывается настоящим живым лабиринтом, который не любит гостей. Идеально подстриженные кусты напоминают тюремные стены. Воздух пропитан ядовито-сладковатым запахом тиса. Гравий хрустит под ногами от каждого шага. Каждый поворот охраняют каменные стражи.

Без сопровождения точно заблудилась бы. Но впереди идёт Виталина, а за спиной маячат две широкоплечие фигуры — захочешь, не потеряешь.

И не сбежишь.

Беседка расположилась под сенью старого вяза в самом центре лабиринта. Первое, что бросается в глаза — тонкие кованые узоры, увитые плющом. И уже потом — белоснежные скамьи внутри, резной столик и фарфор на нём.

Будто в Стране Чудес оказалась. Даже утренний свет, проникающий сквозь кружево листвы, кажется ненастоящим.

Елена уже сидит в беседке, потягивая чай из фарфоровой кружки. На ней лёгкое платье жемчужного цвета. Волосы уложены в высокую затейливую причёску. Губы цвета телесного глянца.

Она — как аромат дорогого парфюма: вроде бы утончённый, но всё равно душный.

Один небрежный жест руки хозяйки особняка и Виталина вместе с безликой охраной, слегка склонившись, растворяются в саду.

— Доброе утро, София, — голос женщины похож на шампанское с каплей яда. Такой же обманчиво игривый и таящий в себе крытую опасность. — Хорошо спалось?

Ага, очень.

Полночи ворочалась без сна. Сначала из-за любопытства: куда же всё-таки ушёл Егор? А потом с непривычки — я впервые столкнулась с тем, что мне не нужно было никуда бежать, и не нужно было ничего делать. Я могла просто… выспаться.

— Доброе. У вас дома очень уютно. Уснула сразу же, — с каждым разом лгать становится всё легче. И проще.

Елена растягивает губы в приторной улыбке. Как будто догадывается о каждой мысли и видит меня насквозь.

Почему у меня такое чувство, что я где-то прокололась?

Сажусь напротив Елены, едва не запутавшись в юбке. Чай уже налит. На тарелках разложены клубника, персики, нарезанные кубиками, и круассаны. Но шоколадная паста в отдельных мисочках заинтересовывает меня больше всего.

— Я попросила, чтобы завтрак накрыли здесь. Надеюсь, ты не против, — больше из вежливости произносит Елена, поддерживая светскую беседу. — Скоро приедут декораторы, чтобы подобрать оформление к благотворительному вечеру. В особняке будет слишком шумно.

Шумно?

Ну-ну. Как на кладбище.

Неудивительно, что свекровь сбежала в сад завтракать.

Киваю, изображая интерес и вовлечённость в разговор. И, чтобы избавить себя от необходимости как-то это комментировать, пробую чёрный чай. Терпкий, крепко заваренный. И едва не кривлюсь.

Сладкий чай — единственная блажь, которую я позволяю себе с детства. Моим родителям не было дела до того, хочет ли ребёнок их есть. А о каких-то прихотях вроде конфет, шоколада или игрушек я вообще молчу. У них были другие интересы…

Но вот сахар в вазочке был всегда.

Поначалу его приносила бабушка. Потом её не стало, и мне приходилось таскать из родительских «тайников» деньги, чтобы не умереть с голоду. Экономя крохи, которые продавцы оставляли мне в виде сдачи из жалости, я пополняла вазочку с сахаром в память о бабушке.

А позже это стало чуть ли не единственной вещью, которая хотя бы недолго скрашивала мои чёрные будни.

Окунувшись в омут памяти, пропускаю добрую половину того, о чём говорила Елена.

— …мы устраиваем его каждый год, чтобы произвести сбор средств для фонда реабилитации трудных подростков.

Она бросает на меня взгляд поверх чашки. Смотрит так, словно за ночь узнала всю мою подноготную и теперь испытывает на прочность. Проверяет, как далеко может зайти, прежде чем я сломаюсь.

Думает, упоминание трудных подростков как-то заденет меня?

Хочется иронично хмыкнуть, но я лишь выдавливаю из себя скупую улыбку:

— Очень благородно с вашей стороны, — отодвигаю от себя чашку с гадким чаем подальше.

Шоколад и свежие круассаны так и манят. Я глотаю голодную слюну, но смотрю прямо перед собой.

Чёртовы богачи со своими чудными правилами поведения! Когда уже можно будет нормально поесть?

И как вообще прикажете соблюдать этот проклятый моветон, если ты понятия не имеешь, где он начинается и где заканчивается?

— Мы с Александром планируем пригласить представителей прессы и несколько семей из совета попечителей. И, конечно, вы с Егором будете в центре внимания.

Сердце пропускает удар. Я всё же беру круассан, но слишком сильно сминаю его пальцами, выдавая нервозность. На стол сыпется крошка, вот только Елена не сводит с меня глаз. Наблюдает за выражением лица, как хищница, играющая с добычей.

— Александр просил передать, чтобы ты встретилась с декораторами после того, как они набросают примерный план оформления. Справишься? — спрашивает почти ласково.

— И не с таким справлялась.

Поспешная кривая улыбка не скрашивает резкий ответ. И мы обе это понимаем.

Но Елена вдруг заходится смехом. Искренним, словно не ожидала от меня чего-то подобного.

— Это хорошо. — Отсмеявшись, она ставит чашку на блюдце и берёт самую крупную клубнику. Аккуратно откусывает половину, демонстрируя стройный ряд белоснежных зубов. — Слабым не место в нашем доме. Морозовы — это хватка, власть, сила, контроль, — перестаёт улыбаться. — Мягкотелая девочка не выживет в жёстких условиях, которые подразумевает твой новый статус.

Допив чай, Елена вытирает губы салфеткой. Демонстративно сминает ее, бросив перед собой.

— Позволь дать тебе совет, — впивается зеленью кошачьих глаз. — Если хочешь и дальше оставаться женой Егора, докажи свою полезность Александру. Поверь, его не волнует есть ли между вами любовь. Мой муж заинтересован лишь в тех, кто способен вносить весомый вклад в семейный бизнес. Подумай над этим, прежде чем вкладывать все силы в то, чтобы изображать из себя влюблённую девушку, коей ты на самом деле не являешься.

Её слова обескураживают. Моя рука с так и не откушенным круассаном медленно опускается, пока я смотрю на женщину во все глаза.

И осознаю, что своей реакцией только что выдала себя с головой.

А может это произошло намного раньше…

Вчера на ужине? С самого первого вопроса?

Уже не узнать.

Но факт остаётся фактом. Елена разглядела намного больше, чем ей следует знать.

И это плохо. Очень плохо.

Уже можно начинать паниковать?

Или Елена на моей стороне? Иначе, зачем весь этот разговор и уж тем более советы?

Чёрт… И где же носит Егора, когда он так нужен?!

— Не воспринимай прямоту и честность за грубость. Я лишь хочу сказать, что не враг тебе. А теперь прошу меня извинить, — женщина изящно и плавно поднимается из-за стола. Даже представить не могу, через сколько лет у меня получится изобразить нечто подобное. — Я бы и рада продолжить наш разговор по душам, но дела не ждут. Если потребуется помощь, обращайся.

Что…

Что это сейчас было?!

Если каждый день будет начинаться с таких вот неожиданностей, меня раскусят на «раз-два»!

Точнее, уже…

Капец. И что я теперь скажу Егору?

Хотя сам виноват! Надо было быть рядом, а не ошиваться непонятно где.

Но с другой стороны, если наш контракт аннулируется, то…

Нет! Этого нельзя допустить. Не желаю возвращаться на дно, из которого только-только выползла.

Там Антон.

Внутренне содрогаюсь от неприятных воспоминаний. Инстинктивно обхватываю плечи руками. Пальцы нащупывают тоненькую полоску шрама у ключицы, и я шумно сглатываю вязкую слюну, чтобы избавиться от колючего комка в горле.

Елена выходит из-за стола, не дожидаясь ответа и не замечая моего состояния. К счастью.

Но, спустившись со ступеней беседки, вдруг останавливается. Оборачивается через плечо, глядя на меня со странной смесью недоверия и любопытства:

— Правда, сомневаюсь, что ты из тех, кто просит помощи.

И уходит, оставив после себя аромат жасмина и ощущение, что завтрак был не просто прихотью или причудой хозяйки дома, а её личной проверкой.

Проверкой, которую я так бездарно провалила.

Я остаюсь в беседке. Во-первых, голод — не тётка, а во-вторых, мне есть о чём подумать в одиночестве. Благо охрана дома Морозовых держится на приличном расстоянии, хотя бы создавая иллюзию того, что ты один.

Подперев щёку рукой, апатично жую круассан с шоколадной пастой. Меня терзают двоякие ощущения. С одной стороны, Елена вроде как дала понять, что на моей стороне. Даже помощь предложила. А с другой…

Она в открытую намекнула, что я должна играть по её правилам. Или по правилам Александра. Что вероятнее всего. Но между строк так и сквозило: «Что бы ни задумал Егор, если будешь и дальше следовать его стратегии — вы оба проиграете».

Егор должен остаться за бортом — вот что Елена имела в виду.

Уверена, в этом всём есть дополнительные подводные камни, которые мне пока не показали. Но всё тайное в любом случае станет явным. Нужно просто подождать.

Вот только…

Даже если бы мне вдруг захотелось, я не могу следовать совету Елены. Сделка была заключена с Егором. И менять сторону я не намерена. Это будет нечестно, неправильно и несправедливо.

У меня есть принципы, и я буду их придерживаться.

А ещё (что немаловажно!) Елена давала мне совет, считая, что я жажду не просто заполучить, а прочно основаться на месте законной жены Егора. Но ведь мне это даром не сдалось. Так что её совет абсолютно не применим к моей ситуации.

В любом случае, я должна рассказать обо всём Егору.

И как можно скорее.

Сжав в руке салфетку с монограммой «М», решительно поднимаюсь со скамьи. Фарфоровая чашка с остывшим в ней чаем отражает моё нахмуренное лицо. Разгладив указательным пальцем морщинку между бровями, вздыхаю.

Впредь мне стоит лучше контролировать, что я говорю и как веду себя.

Выхожу из беседки. Погода на улице — загляденье. Светит солнышко, радостно щебечут птицы. Всё буквально подталкивает к неспешной прогулке. И я бы с радостью прогулялась, если бы не чёртов лабиринт…

Приходится звать невозмутимого охранника и просить его вывести меня отсюда.

Пока меня ведут между стройных рядов тисовых стен, думаю о Егоре. О том, где он был этой ночью. И что я, даже если сильно захочу, не могу узнать у него это. Одним из пунктов договора было — не лезть в личную жизнь друг друга. У меня нет на это никаких прав.

Но любопытство, как игривая кошка, которую невозможно заставить усидеть на месте. Поэтому я кусаю губы, пытаясь разгадать причину внезапного побега Егора из отчего дома.

И тут меня осеняет…

Он же обещал погасить мой долг перед Антоном в течение суток! Неужели..?

Эта мысль стучит в висках. И, кажется, самой логичной из всех.

Но стоит вспомнить лицо Антона, эти холодные глаза, сжатые челюсти и масляную ухмылку, как меня бросает в дрожь. Тело сводит судорога, и я запинаюсь носком туфли о гравий. Вовремя подоспевший охранник успевает подхватить меня, прежде чем случается неприятный казус.

От чужого касания каждый волосок на теле встаёт дыбом. Я инстинктивно шарахаюсь от спасшего меня мужчины. Грубо отталкиваю от себя его руки. Перед глазами стоит образ Антона, поэтому не сразу понимаю, что моей жизни ничего не угрожает.

Охранник обескураженно смотрит на меня, но пока ничего не говорит. Мысли мечутся в панике. Дышать становится тяжело. Сердце гулко стучит в ушах. Взглядом ищу выход. Впереди маячит белоснежная арка, увитая дикой розой, и я бросаюсь прочь из лабиринта со всех ног.

Страх уже не просто вспышка в моей памяти, он пустил корни…

Грохот, раздавшийся неподалёку, приводит в чувство. Я словно выныриваю из вакуума. Резко останавливаюсь, привалившись к ближайшему дереву, и поворачиваю голову в сторону звука. Перед глазами начинают проявляться очертания окружающего мира, а дыхание успокаивается.

Кажется, прихожу в себя.

Чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами выпускает наружу людей. Грохот, который привёл в чувство, оказался хлопками массивных дверей. Я замираю, прячась за стволом ивы.

Егор выходит из машины последним. Его образ, как всегда, безупречен. Он одет идентично вчерашнему дню, только цвет костюма отличается. Мажор решил, что цвет его настроения сегодня — белый.

И всё же, что-то в движениях Егора не так. Что-то цепляет мой взгляд, но я не до конца понимаю, что именно.

Нет привычной грации? Плечи слегка обращены внутрь, портя ровную осанку? Выглядит уставшим?

Но стоит моргнуть и наваждение исчезает. А затем происходит то, что вовсе отвлекает всё моё внимание от Егора — из фургона, стоящего позади «Мерседеса», выгружают клетку. Настолько большую, что сердце невольно замирает в груди.

Кого он привёз? Тигра?

Нет… Там что-то чёрное. Пантеру?

Ой, мамочки…

Клетку перемещают на землю и я, наконец, могу разглядеть, кто в ней. И там вовсе не пантера, как я думала. Кто-то похожий на собаку, но это не собака. Это чудовище. Для меня, по крайней мере.

Живое воплощение мощи. Цербер, охраняющий врата в Подземный Мир — вот кто притаился в клетке.

Чёрный, как смоль. Массивный, с лоснящейся шерстью. Размером в половину человеческого роста. С острыми ушами и глазами, спокойными, но таящими в себе скрытую угрозу.

Как и у хозяина.

В том, что этот монстр принадлежит Егору, я не сомневаюсь ни секунды. И убеждаюсь в этом уже в следующее мгновение.

Егор подходит к клетке. Люди вокруг — высокие, мускулистые мужики — отходят на несколько шагов в сторону. Я сама тоже вжимаюсь в дерево, стараясь едва ли не слиться с грубой корой под ладонями. Лишь бы это обсидиановое чудище меня не заметило.

Но взгляда не отвожу.

Животное завораживает. А, когда пугающее первое впечатление уходит, на его месте появляется любопытство. Навостряет ушки, пробуждая желание подойти к клетке и рассмотреть пса (это всё-таки собака, а не страшное мифическое создание, как мне показалось вначале) ближе. Но Егор открывает клетку и все вокруг, не только я, дёргаются назад. Любопытство резко утихает, уступая место инстинкту самосохранения.

А затем и это разбивается в клочья об улыбку. Тёплую. Живую. Настоящую.

Поверить не могу… Егор улыбается!

Не демонстрация окружающим. Не наглая и самоуверенная ухмылка. Не холодный оскал. А искренняя, преображающая парня до неузнаваемости, улыбка. От такой замирает сердце, и подгибаются колени. Такая может…

Нет.

Ни. За. Что.

— Ну? Чего разлёгся? Выходи, а то, как не родной, — Егор распахивает объятия, присаживаясь. Пачкая дорогущие белые брюки травой и землёй.

Но пёс не спешит подниматься. Он смотрит прямо на меня. С любопытством или желанием сожрать — отсюда не видно. Но я бы предпочла, чтобы это чудище смотрело в другую сторону.

В ужасе пытаюсь спрятаться за деревом, но поздно. Егор успевает заметить меня.

— Кербер, будь джентльменом, вылезай, и мы вместе поприветствуем мою жену.

Кербер?! Серьёзно? Я угадала?

Поднявшийся на лапы и отряхнувшийся пёс заставляет оцепенеть.

Он же не станет…

Все мои надежды идут прахом, когда эта чёрная громадина вальяжно выходит из клетки, и вместо того, чтобы кинуться, как послушная и преданная собачка, в объятия хозяина, трусит ко мне.

София

За те секунды, что пёс бежит в моём направлении, я успеваю оцепенеть, превратившись в живую статую. И даже вспомнить молитву, которую нас заставляли читать в приюте перед каждым приёмом пищи. Инстинкты подсказывают бежать в противоположную сторону, но тело не подчиняется. Как во снах, которые ты не можешь контролировать и просто смотришь на всё со стороны.

Кербер, эта чудовищная собака, останавливается прямо передо мной. Крик застревает в горле. Дыхание перехватывает. Я чувствую, как меня всю трясёт от непомерной дозы адреналина, выбросившейся в кровь. И от облегчения: пёс не кинулся на меня.

Не отводить взгляд. Не показывать страх. Не поворачиваться спиной.

Эти три правила однажды спасли меня от бродячих собак.

О том, как вести себя в подобных ситуациях, мне рассказала рыжая и веснушчатая соседка по комнате задолго до того, как я впервые сбежала с приюта. Побег оказался неудачным — поймали быстро — но зато, после случившегося, у меня появилась подруга.

Надо будет написать Кате. Она, наверное, жутко волнуется…

Прошло всего два дня, а по ощущениям — вечность.

Несмотря на то, что Кербером можно пугать маленьких детей, он оказывается воспитанным псом. Не лает. Не рычит. Только пристально смотрит на меня снизу вверх слишком умными глазами, похожими на остывающую лаву. И принюхивается, изучая: уши навострены, язык высунут, дыхание тяжёлое.

Я не двигаюсь ни на миллиметр. Не отвожу взгляд. Животное, будто понимает, что я боюсь его до усрачки, и, со скулящим звуком «а-а-у», широко зевает. «Чихает», демонстрируя дружелюбный настрой.

Вот только его пасть и большие зубы производят на меня прямо противоположное впечатление.

— Не бойся. Он тебя не тронет, — спокойно говорит Егор, подходя ближе. — Но только пока я рядом.

Шумно сглатываю. Изо рта рвётся нервный смешок. Но испуг, трансформировавшийся в раздражение, помогает загасить его на корню.

— Звучит так, будто ты мне угрожаешь.

— Предупреждаю. Попытаешься погладить Кербера в моё отсутствие и можешь лишиться руки. Это не шутка, — добавляет со всей серьёзностью.

Я всё-таки перевожу взгляд на Егора.

Парень стоит совсем рядом. Руки в карманах. Глаза тёмные. Цепкие. И уставшие. Только они выдают, что Морозову срочно нужен сон. На белых штанах красуются тёмно-зелёные пятна. Но при этом мажор всё равно выглядит, как звезда, только что вернувшаяся с фотосессии.

— Сам дрессировал? — тяну язвительно.

— Нет, — игнорирует мой саркастичный тон, — мы с Кербером семья. А семью не дрессируют.

От шока брови взлетают вверх. Я осуждающе качаю головой, отступая на шаг. Кербер же садится рядом с хозяином, как послушная тень.

Значит, это чудище ещё и не дрессированное…

Осуждаю!

— Понятно… — озвучиваю самое приличное, что крутится в голове. — Надеюсь, ты не скармливаешь ему тех, кто перешёл тебе дорогу, — пытаюсь отшутиться, но голос чуть подрагивает.

На лице Егора вдруг появляется широкая улыбка. Я на секунду теряюсь, глупо моргая.

— Конечно, нет, — делает шаг вперёд и наклоняется ближе к моему уху. — Кербер сам выбирает, кого сожрать, — опаляет дыханием кожу.

Я стою, затаив дыхание. По телу проносится табун мурашек от внезапной близости парня. От его пугающих слов, которые прозвучали слишком… интимно. Даже игриво.

Как будто подшучивание надо мной доставило ему удовольствие.

Егор выпрямляется, продолжая держать руки в карманах брюк и ухмыляться. Пёс, услышав своё имя, смешно склоняет голову на бок. Совсем, как обычная собака. Подняв нос выше, и едва заметно дёрнув им пару раз, Кербер ловит запахи. Запоминает. Или пытается понять общее настроение. Чёрт разберёт!

Эта чёрная громадина, с мощной грудью и глазами, в которых не безоговорочная преданность, а молчаливое ожидание, будто решает, достойна ли я быть рядом с его хозяином. И это, почему-то, ощущается куда страшнее, чем угроза, исходящая от вооружённой охраны Егора.

— Кербер, — обращается к псу. Тот заинтересованно поднимает голову. Смотрит на хозяина с обожанием и ожиданием. — София своя. Твоя задача охранять мою драгоценную жену, когда меня не будет рядом.

Пёс издаёт удивлённое или возмущенное «вуф». И слишком быстро для человеческого глаза подаётся ко мне. Я даже испугаться толком не успеваю, как нос Кербера тычется в мою ладонь. Потом ещё раз, чуть настойчивее. Я не реагирую и собака-медведь, на этот раз уж точно возмущённо, гавкает, припадая на передние лапы.

Я же не дышу.

— Ч… Чего он хочет? — хриплю, глядя то на Егора, то на монстра у моих ног.

— Он… — Кажется, Морозов поражён не меньше меня. — Кербер оскорбился, что ты его не подгладила, — на красивом лице появляется хмурое выражение. — Он признал тебя.

И чем Егор теперь недоволен? Он же сам сказал псу, что я — своя, и что меня нужно защищать.

Или… этот сноб говорил не всерьёз?

Ушедшее было раздражение возвращается. Хочется сделать что-нибудь назло мажору.

Перевожу взгляд на чудище. Его уши чуть дёргаются. Хвост бьёт по траве один единственный раз.

Кербер ждёт.

Ладно.

Медленно присаживаюсь. Протягиваю слегка подрагивающую руку к широкому обсидиановому лбу, пока тёмные, лавовые глаза смотрят на меня, не моргая. И всё же трусливо щурюсь, коснувшись лоснящейся шерсти.

— Поздравляю, — ледяным тоном произносит Егор. — Теперь ты не просто моя жена. Ты — член стаи.

— К слову о стае… — Решаю воспользоваться столь удачным замечанием, поспешно убирая руку от Кербера. Выпрямляюсь в полный рост. — Где ты был с утра? Я думала, ты будешь присутствовать на завтраке вместе со мной, — тяну с жирным намёком на то, что вообще-то мы должны работать сообща.

Надеюсь, мои слова не звучат, как упрёк ревнивой жены.

Я прекрасно понимаю, что вопрос граничит с нарушением одного из условий нашего договора, но возмущение от его отсутствия во время разговора с Еленой, клокочет в груди. Царапает колючей проволокой так, что невозможно молчать.

Пёс тяжело вздыхает и устраивается у ног Егора, положив морду на лапы. Да ещё и с таким обречённым видом, словно каждое наше слово понимает.

Муж отвечает не сразу. Смотрит так, будто я преступница, решившая незаконно пересечь границу чужого государства.

— Напоминаю, что подобные вопросы — табу, — голос Егора звучит обыденно, даже немного ласково, но в синих глазах искрит холодное пламя.

Ей-богу! Лучше бы он огрызнулся…

Раздражает!

— Я неправильно выразилась, — цежу сквозь зубы. — Меня не волнует, где ты был. Мне важно, почему тебя не было рядом, когда ты был нужен.

Ветер шумит, играя с ветками ивы, под которой мы стоим. Кербер зевает — ему в тягость странные человеческие игры в словесные перепалки. А на лице Егора начинают играть желваки.

— Выполнял свою часть сделки, — отвечает с явной неохотой. Да ещё и таким тоном, словно каждое его слово стоит денег. Больших денег. — Долг погашен. А твой, — делает подозрительную паузу, — кредитор больше не доставит проблем.

Грудную клетку сковывает лёд.

Неужели Егору удалось так быстро, а главное просто разобраться с Антоном?

Неужели я, наконец… свободна?

Верится с трудом. Но раз Егор говорит, что мой долг уплачен, значит, так оно и есть. Нас связывает договор, а до этого момента Морозов показывал себя человеком слова. Поводов сомневаться в нём или в его словах нет.

Тогда почему внутри всё сжимается? Почему я дышу, как загнанная лошадь? Не могу поверить в то, что моя жизнь, спустя столько лет, принадлежит только мне?

Или дело в чём-то другом?

Прищурившись, оглядываю парня с ног до головы.

Хотя, о чём это я? Теперь моя жизнь целиком и полностью принадлежит Егору Морозову. На полгода уж точно.

И я сама на это подписалась.

Поджав губы, вздыхаю. Морозов, наверняка догадываясь, о чём я думаю, понимающе ухмыляется. Не выдержав, отворачиваюсь.

Не хочу, чтобы он видел, что я растеряна.

Не обижена. Не зла. Не расстроена. А именно растеряна.

И, кажется, потеряна.

От необходимости продолжать диалог нас избавляет внезапно завибрировавший телефон Егора. Я оглядываюсь. Парень отвечает на звонок только после того, как отходит от меня на пару метров.

Конспиратор хренов…

Заметив мой пристальный взгляд, Егор кивает, как бы говоря, что наш разговор ещё не окончен, и что мы к нему вернёмся. Но позже. После того, как он закончит со своими сверхважными делами. Едва заметно хлопнув себя по бедру, Морозов подзывает к себе Кербера. Пёс нехотя поднимается на лапы, несколько секунд смотрит на меня, и только потом присоединяется к хозяину.

Я остаюсь стоять среди высоких стриженых кустов, испытывая дикое желание сбежать отсюда, как можно дальше. Но минутная слабость быстро проходит, и я решаю вернуться в комнату хотя бы для того, чтобы освежиться — страх оставил после себя неприятную липкость на всём теле и кислый запах пота.

Пока иду в сторону особняка, в ушах на повторе звучит голос Егора:

«Твой долг погашен. Кредитор не доставит проблем».

Новость должна обрадовать, но вместо этого внутри царапается глухая тревога.

Почему мне так неспокойно?

Душ смывает часть тяжёлых мыслей и освежает тело. Я успеваю привести себя в порядок и надеть модный спортивный костюм из синего велюра, когда Егор появляется в комнате. Следом за ним заходит Кербер. Трусит до кровати, запрыгивает на неё и разваливается поверх покрывала, словно так и надо.

Брови грозят пробить потолок от наглости монструозного пса.

— Он будет спать… здесь?

— С нами, — подтверждает парень, расстёгивая пуговицы на манжетах белой рубашки.

— Но…

— Если что-то не нравится, можешь спать на диване. Мы с Кербером не против, — обходит меня, застывшую посреди комнаты.

Я ахаю, обомлев.

Что это с ним? Как будто совсем другой человек…

— А как же репутация влюблённой парочки? — шиплю, понижая голос.

— Все пары время от времени ругаются, — отмахивается от меня, как от назойливой мухи, небрежно оголяя рельефные от выпирающих вен предплечья. — О чём хотела поговорить? И давай сразу к сути. Хочу немного отдохнуть перед вечерней сделкой, — вальяжно разваливается в кресле, широко расставив ноги.

От странного поведения парня, окончательно теряю дар речи и не сразу нахожу, что сказать.

— У тебя точно нет брата близнеца?

Егор насмешливо фыркает и закатывает глаза, скучающе подперев щёку кулаком. Непослушная чёлка выбивается из идеально уложенной причёски и падает парню на лоб, делая синюю радужку темнее.

— Немного устал. Прости, что без официоза, Луна очей моих, — с издёвкой. — Если разговор терпит до завтра, поговорим позже, окей?

У него что, биполярка?

Внутренний чайничек вскипает.

— Не терпит. Тебе стоило быть рядом, — вырывается жёстче, чем рассчитывала. — Завтрак пошёл не по плану. Твоя мать…

Перемена в Егоре происходит слишком быстро. Незаметно. Неуловимо.

Морозов не даёт договорить, резко перебивая:

— Она мне не мать, — цедит угрожающим басом чуть ли не по слогам и подаётся вперёд.

Кербер вскидывает голову, чувствуя перемену в настроении хозяина. Навостряет уши, низко и протяжно рыча. Ища невидимую угрозу.

Я замираю. Внутренности сворачиваются в узел.

Чем дальше в лес, тем всё больше кажется, что я променяла шило на мыло…

— Запомни это раз и навсегда. — Голос Егора — сталь, покрытая инеем. Никаких эмоций, кроме ледяной отчуждённости. — И больше не смей называть её так в моём присутствии. Ты поняла?

В комнате холодеет на несколько градусов. Меня всю передёргивает. Я едва удерживаюсь от того, чтобы не обхватить себя руками. Всё, на что меня хватает — кивнуть.

Пару секунд Егор не двигается. Сверлит иссиня-чёрным взглядом, как хищник, размышляющий над тем, что делать с вырывающейся добычей. И только спустя долгие тридцать секунд, откидывается обратно на спинку кресла.

Почувствовав, что буря миновала, продолжаю, но уже осторожнее подбирая слова:

— Елена всё знает, — стараюсь говорить спокойно. Вот только подрагивающие пальцы выдают то, как тяжело мне это даётся. — Или догадывается. Утром она чётко дала понять, что я выбрала не ту сторону. Что все эти игры в любовь не прокатят. Сказала, что видит нас насквозь. И что…

— Что? — Подгоняет, пристально следя за тем, как я нервно заламываю пальцы.

— И что мне стоило бы… принять её помощь и доказать Александру свою полезность, вместо того, чтобы играть в твои игры.

Ненадолго воцаряется тишина. Егор опускает глаза, пряча взгляд. Чтобы я не видела, насколько он в ярости.

Но я успела заметить.

Егор не растерян. Не шокирован. Он пытается взять злость под контроль, чтобы не взорваться.

Похоже, Морозов и вправду устал.

Очень сильно устал.

Но… от чего?

Кербер тяжело вздыхает — за нас обоих — и печально свешивает морду с края кровати.

— Я сам разберусь с Еленой и отцом. Надеюсь, ты помнишь все пункты нашего договора, — испепеляет меня синевой глаз, пылающих внутренним огнём, — и что тебя ждёт в случае предательства.

— Хватит угрожать мне, — оскорблённо поджимаю губы.

Эмоции рвутся наружу, но Егор не первый и не последний, кто пытается сломить мою волю. Подчинить. Запугать. Я столько раз сталкивалась с подобным, что чувствуя себя в стрессовых ситуациях лучше, чем когда всё хорошо.

И это даже немного пугает.

— Я не твоя игрушка. Согласиться на сделку было только моим решением. Я могу разорвать контракт и уйти, когда пожелаю. Но…

Егор плавно поднимается из кресла. Делает шаг ко мне. Затем ещё один. Но в последний момент останавливает себя. На грани допустимого. Не выпуская из плена своих пылающих глаз.

— Но? — Спокойный, уверенный в себе Егор Морозов растворился, явив настоящего Егора.

Хищника, загнанного в угол.

— Я выбрала остаться. Пока не передумаю сама или же до тех пор, пока ты не вынудишь меня изменить решение.

— Тогда тебе следует лучше играть свою роль, — жёстко чеканит он и разрывает нашу борьбу взглядами, с лёгкостью перехватывая инициативу в разговоре. — Ты слишком быстро теряешь маску. Эта проверка, — тычет пальцем в сторону двери, — одна из многих, что ждут тебя в будущем. И если ты не в силах справиться с такой простой вещью, как притворство, надо было изначально трезво оценить собственные возможности и отказаться от сделки. Но жадность не позволила, не так ли?

Глаза Егора, как стёкла, покрытые инеем. Каждая буква, произнесённая им, режет воздух, не хуже лезвия. Бьёт по больному. Задевает за живое.

— Жадность? — мой голос звенит от переполняющих эмоций. — Ты сказал, что будешь рядом, что поможешь! А в итоге бросил в пруд с пираньями, как кусок мяса! Не смей упрекать меня в собственных ошибках!

Налетевшая тучка поглощает солнечный свет и в комнате становится темнее.

— От тебя не требовалось ничего сверхъестественного, — небрежно вскидывает ладонь. — Сыграть влюблённую — не подвиг. Но ты и с этим не справляешься. Стоило оставить тебя на пару часов одну, и ты чуть всё не испортила.

Глухая, непроницаемая стена — вот что встаёт между нами. Разговаривать с Егором сейчас — это как докричаться до глухого.

Не знаю, где он шлялся, и знать не хочу. Но вряд ли выплачивал долг и разбирался с Антоном всю ночь. Так что, скорей всего, причиной мерзопакостного поведения мажора является спермотоксикоз. Все мужики себя так ведут. Катька рассказывала, как меняется её муж в зависимости от сексуальной неудовлетворённости.

Почти на сто процентов уверена, что Егор сбегал к своей девушке, а потом поругался с ней, и она ему не дала. К бабке не ходи!

Чтобы не отвечать гадостью на гадость, бурчу:

— Я тебя услышала. Впредь буду осторожнее.

С языка грозит сорваться что-то гадостное и пассивно агрессивное, и я прикусываю его зубами. Бросаюсь к рюкзаку — первому, что попалось под руку — и принимаюсь возиться в нём без цели.

Мысли так и норовят утащить меня в бездну самокопания, злости и желания ответить обидчику хотя бы в собственном воображении. Поэтому я заставляю себя сконцентрироваться на происходящем в реале.

Кербер сопит на кровати, решив, что хозяин сам разберётся со своей драгоценной женой. Егор чуть сильнее хлопает дверью, скрываясь в ванной, что вызывает у меня улыбку, полную мрачного удовлетворения.

Сосредоточившись, уже осознанно осматриваю содержимое рюкзака. Внутри всё лежит на своих местах нетронутое, как и оставляла: фотография родителей в секретном кармашке, практически пустой кошелёк, и всё ещё разряженный телефон.

Достав бесполезный «кирпич» и зарядку, подсоединяю телефон к розетке с противоположной стороны кровати и сажусь у изголовья. Подальше от монструозного похрапывающего пса. Пара секунд ожидания, звонкая трель — и чёрный экран возвращается к жизни.

Зажав боковую кнопку, жду, пока телефон включится. Вспыхивает заставка. Больше минуты уходит на то, чтобы мой старичок пришёл в себя после долгой отключки. Всё это время я нервозно трясу ногой, прикусив аккуратный ноготь, покрытый лаком. Это на краткое мгновение возвращает в реальность, напоминая, где я. И с кем заключила сделку.

Но стоит взглянуть на раздуплившийся экран телефона и в голове становится пусто.

В шторке уведомлений висит одно новое сообщение, присланное чуть более трёх часов назад. От номера без подписи, но я узнаю его безошибочно.

«Не думай, что так просто от меня избавишься».

София

«Не думай, что так просто от меня избавишься».

Холод поднимается по позвоночнику, будто кто-то провёл по нему кубиком льда.

Антон.

Сердце шарахает о рёбра с оглушительным эхом. Пальцы сжимают чехол. Горят, словно я коснулась раскалённой печи. Торопливо заблокировав телефон, убираю его на тумбочку экраном вниз.

Мой кредитор больше не доставит проблем?

Ага… Заметно.

Ладони моментально становятся влажными, а живот скручивается в болезненный узел. Я заставляю себя дышать по методу квадрата, чтобы успокоиться. Этому меня тоже научила Катя. Она любит читать различные каналы на тему борьбы с тревожностью.

Делаю вдох — четыре секунды. Представляю, что рисую четыре грани квадрата. И выдох — стираю каждую из граней. Затем ещё раз. И ещё. До тех пор, пока тревога не отпускает.

Я в безопасности. Мне ничего не угрожает.

Кербер, будто что-то почуяв, вскидывает огромную морду. Широко зевает, выдав громкое «ауф». И смешно фыркает, дёргая носом вверх и вниз, когда я всё-таки решаюсь посмотреть на него прямо.

— Не переживай, я в порядке, — на лице сама собой появляется лёгкая улыбка. — Вот ты с виду грозный, все тебя боятся, а на самом деле, ты, наверное, добряк, каких поискать, — зачем-то разговариваю с псом, усевшись прямо на пол и привалившись плечом к бортику кровати.

Кербер показательно вздыхает, роняя голову на лапы, как будто понимает каждое слово. Это выглядит мило и забавно. Словно пёс пытается меня утешить.

Или извиняется за своего хозяина, который явно погорячился, оставив неприятный осадок после разговора.

Ловлю себя на мысли, что хочу погладить «ручного Цербера». Но порыв быстро гасится первобытным страхом перед устрашающим видом собаки.

Его клыки точно размером с мой мизинец…

Возможно, как-нибудь потом?

В ванной шумит вода. Я вслушиваюсь в этот медитативный звук, обхватив руками колени, и прислоняюсь щекой к покрывалу.

Похоже, я никогда не избавлюсь от Антона. И даже деньги Егора не помогут.

Точнее уже не помогли.

Получается, я зря рискнула?

Пальцы леденеют. Губы беззвучно шевелятся, повторяя одно и то же слово:

Чёрт… чёрт.

Это была не просто угроза. Это напоминание: мне нигде не спрятаться.

Я могу добровольно запереться в золотой клетке изнутри. Могу переманить на свою сторону обсидиановое чудище, которое будет сторожить двери. Могу прятаться за спиной хладнокровного мужа…

Но Антон всегда будет следовать за мной по пятам.

Он умеет ждать. И никогда не отступает. Как хищник, который может годами преследовать жертву. Без устали. Без жалоб. У него есть только цель и больше ничего не волнует.

А его цель…

Во рту пересыхает. Мысли мечутся, как стайка птиц, закрытых в небольшом пространстве. Бьются о стены, не жалея себя.

Рассказать Егору? Предупредить?

Нет… Не сейчас.

Он в бешенстве. А ещё какой-то нервный (что на него не похоже) и уставший. Особенно после звонка на улице. Чувствую, если принесу Егору «плохие новости», стану в его глазах не только обузой, которая не может отыграть простую роль влюблённой дурочки, но и дополнительным раздражителем.

А Егор Морозов, который не похож на камень, пугает.

Лучше оставить его в покое. До завтрашнего дня уж точно.

Бросаю взгляд на телефон.

Может, удалить сообщение, чтобы не триггериться каждый раз?

Тянусь к тумбочке. Рука зависает над экраном, но… в последний момент решаю оставить всё, как есть.

Пусть будет. Мало ли…

Кербер сопит на кровати. Егор всё ещё откисает в душе. Я поднимаюсь на ноги и задумчиво смотрю в окно.

Дом отталкивает. Я хочу на свободу. Хочу, наконец, избавиться от цепей. Вырваться. Сбежать на край света, где никому до меня не будет дела. Но, похоже, моей мечте так и не суждено сбыться.

Из клетки в клетку… И так по кругу. До бесконечности.

Тяжело вздохнув, сажусь на кровать, сцепляя руки в замок.

Нужно навестить Катю.

Опасаясь, что Антон мог каким-то образом взломать мой телефон и отслеживать местоположение, звонки и переписки, воздерживаюсь от желания написать Кате о завтрашнем визите.

И вместо этого, прямо средь бела дня, иду спать.

К чёрту Антона. К чёрту Егора.

Хватит с меня стрессов!

— Охранять, — произносит кто-то властным шёпотом.

Приказ, брошенный в полной тишине, бьёт по нервам. Сонливость как рукой снимает. Резко открываю глаза. И… ничего не вижу — вокруг кромешная темнота.

На этот раз вспомнить, что я не в общаге, а в огромном особняке, похожем на музей, удаётся быстрее. Пара секунд и я понимаю, почему проснулась и кто обладатель бархатного шёпота.

Он снова уходит.

Я лежу на боку. Спиной к окну, лицом к двери. Настенные часы с подсветкой показывают почти два ночи.

Слышу, как Егор возится с окном, и боюсь даже шелохнуться. Дышу ровно и спокойно, продолжая притворяться спящей.

— Скоро вернусь, приятель, — мягкий, несвойственный Морозову тон.

С ним сегодня точно что-то не так. Головой ударился что ли?

Версия с братом-близнецом становится всё больше похожей на правду.

Щелчок замка. Шорох. Возня. Возмущённое пыхтение Кербера. Снова щелчок прикрытого окна и нас с псом вновь накрывает тишина.

Развернувшись, первым делом вижу силуэт Кербера. Он беспокойно ходит вдоль подоконника. Словно хочет броситься вслед за хозяином, но приказ есть приказ.

В какой-то момент пёс обречённо останавливается, садится перед окном и смотрит в него, как часовой или статуя, вырезанная из ночной дымки — ни движения, ни звука, только редкое, тяжёлое дыхание.

Я сажусь на кровати, подтянув колени к груди. Кербер не реагирует — молчаливый страж в ожидании своего хозяина.

Егор снова ушёл неизвестно куда. Но, что ещё хуже — зачем.

Какие такие важные и неотложные дела могут быть среди ночи? Тем более у такого, как он?

Очередной побег Морозова триггерит не на шутку. Следом в голову настырно лезут неприятные воспоминания о сегодняшнем завтраке с Еленой. Без него.

Как он может оставлять меня одну? Мы же договорились, что он будет моим щитом! Гарантом того, что наш спектакль не раскроют! Это ему была нужна жена для прикрытия. Но теперь, когда сделка оформлена, он ведёт себя так, словно весь этот театр нужен мне!

Отсутствие Егора бьёт не только по мне, но и по нашей легенде. Если бы он не шлялся где-то по ночам, а утром сидел рядом, отыгрывая роль влюблённого мужа, меня бы даже не волновали его ночные похождения. Но он бросил меня на растерзание своим родителям, как кусок сырого мяса под нож! И это не часть договора. Это — нарушение нашего внутреннего соглашения, которое и стало чуть ли не основной причиной моего согласия на всю эту клоунаду!

«Можешь на меня положиться. Я разберусь», — так Егор повторял из раза в раз. А в итоге он постоянно… испаряется!

Виски начинают гудеть. Я зажмуриваюсь и тру их, пытаясь унять рой нескончаемых мыслей.

Куда он уходит ночью?

Проворачивает сделки за спиной отца?

Связан с криминалом, поэтому вынужден делать всё тайно?

А вдруг Егор как-то связан с Антоном?

Последняя версия — ножом под рёбра. Мерзкая. Навязчивая. Не позволяющая сделать полноценный вдох.

Словно древесина для полыхающего костра, в голове возникают слова Егора, положившие начало всему:

«Я погашу твой долг в течение суток».

Что, если Морозов действительно связан с Антоном?

Что, если… он сейчас с ним?

И что если… всё это одна большая и жестокая игра, устроенная для меня Антоном? Пытка, которую он придумал в качестве наказания за побег?

Вздрагиваю и до белых костяшек сжимаю пальцами одеяло. Чувство опасности накатывает неотвратимой волной.

Но тут же разбивается о скалы несостыковок.

Нет. Это невозможно. Антон не мог знать, чем всё обернётся. Не мог так далеко предугадать и всё заранее подготовить.

Да и Егор из иной «лиги», не его поля ягода.

Или…

Так. Стоп!

Нужно остановиться. Иначе паника захлестнёт с головой, и я вновь превращусь в раненое животное, пытающееся скрыться от своего мучителя.

Ты — не жертва, София. Ты — хищник.

Надо быть осторожнее и внимательнее. Я должна научиться использовать все карты, что идут в руки. С максимальной выгодой для себя.

В этой игре малейший просчёт равен провалу. И слишком много неизвестных.

А у меня нет права на ошибку.

Даже несмотря на то, что я только учусь противостоять силам, которые в разы превосходят мои.

Решено.

Завтра.

Если Егор снова уйдёт завтра, я пойду за ним.

И… будь что будет!

Следующие два дня проходят в подготовке к благотворительному вечеру. Егор строит из себя примерного мужа: везде сопровождает и отмазывает нас от семейных ужинов под предлогом заботы об «уставшей жене». По ночам никуда не уходит и демонстративно спит на диване, каждый раз недовольно вздыхая, прежде чем уснуть.

И вроде всё спокойно, но напряжение и предчувствие надвигающейся бури не отпускают.

Интуиция щекочет нервы — что-то должно произойти. Вот только что — непонятно. И это выматывает больше, чем обсуждение списка гостей, кейтеринг (пришлось даже слово новое выучить) и согласование концепции благотворительного вечера с дизайнерами.

Утром третьего дня мои нервы окончательно сдают. Желание выдохнуть и на пару часов оказаться где-нибудь подальше от дома, подальше от игры, где каждый шаг просчитан и выверен, становится неудержимым. Зудящим до боли. Поэтому, проснувшись в пять утра, я тихонько собираюсь в ванной. Надеваю худи с капюшоном и свои потёртые джинсы, игнорируя дизайнерские вещи, отобранные для меня личным стилистом Елены. И, никому ничего не сказав (устрашающий свидетель моего побега не в счёт), сбегаю в пекарню к Кате.

К слову, теперь на мой счёт, как и прописано в договоре, капает «зарплата» жены Егора Морозова. Так что могу позволить себе небольшую вольность!

Муж упоминал, что я не узница. Пора проверить его слова на деле.

Фирменный круассан с клубникой и нежным кремом, жди меня! Я уже мчусь!

Стоит выйти из такси, как меня тут же окутывает аромат свежей сдобы и кофе. Я с наслаждением вдыхаю почти родные, тёплые запахи и открываю дверь пекарни «У Катюши».

Звякнувший колокольчик оповещает о новом посетителе. Девушка принимается весело щебетать:

— Добро пожало…

Слова приветствия обрываются. Катя — моя рыжая подружка, с веснушками и круглым, румяным, наивным до нелепости лицом — всхлипывает и бросается из-за стойки прямиком ко мне.

— Сонька! — стискивает в крепких объятиях. — Как я рада, что ты в порядке!

Ещё очень рано и посетителей почти нет — только одинокий мужчина с эспрессо, сидящий за самым дальним столиком и листающий ленту в смартфоне — поэтому я без зазрения совести стискиваю подругу в ответ.

— Ты же меня знаешь, живучая, как таракан, — хмыкаю, замечая, что мужчина поднимает на нас любопытный взгляд, прислушиваясь к разговору.

Катя тоже это подмечает и утаскивает меня на кухню.

— Господи, ты похудела ещё больше! — всплёскивает руками, придирчиво осматривая меня с ног до головы. — Тебе хоть есть чем питаться?

— Есть, не переживай, — отмахиваюсь.

Променяла бы все изыски Морозовых на Катькину стряпню.

— Хоть бы загогулину мне отправила! Я уж думала, Антон с тобой что-то… — Она резко замолкает, испугавшись того, что хотела сказать. И сыпет извинениями: — Прости! Прости, Сонька! Я просто… очень переживала… — всхлипывает, вцепившись в рукава моего худи.

Я неловко улыбаюсь.

Сентиментальность — не мой конёк.

— Всё нормально.

— Ты… ты точно в безопасности?

Будто слов недостаточно, несколько раз утвердительно киваю.

Катя — глоток свежего воздуха. Нужно было навестить подругу при первой же возможности. От одного её присутствия даже дышать легче.

— Пошли, накормлю тебя, — берёт меня под локоть и тащит к духовке. Моет руки. Выуживает два горячих круассана и ловко наполняет их кремом и ягодами. — Идём-идём! — Уложив выпечку на тарелку, манит за собой обратно в основной зал. — Кофе тебе сделаю.

Усадив меня за ближайший свободный столик, Катя скрывается за стойкой. На фоне приятной фоновой музыки раздаётся шум кофеварки, что ничуть не портит уютную атмосферу небольшой пекарни.

— Ешь, давай, а то как не родная! — фыркает, спустя пару минут усаживаясь напротив и смешно надувая щёки. Передо мной вырастает чашка горячего шоколада. — Ты же у нас не особо кофе жалуешь, — объясняет свой выбор, вызывая у меня улыбку.

— Спасибо, — говорю едва слышно, чтобы скрыть хрипоту, появившуюся в голосе.

— Рассказывай! Где ты сейчас живёшь? — голубые глаза светятся неподдельным интересом и искренним переживанием. — Тебе удалось… — подбирает слова. — Договориться с Антоном?

Качаю головой, утопив взгляд в чашке с шоколадом.

— Ты всё ещё скрываешься? — понижает голос.

Я вновь радуюсь, что в пекарне нет посетителей. Ну, кроме того мужчины, которому уже нет до нас никакого дела — он задумчиво смотрит на дорогу сквозь прозрачную стену на противоположном конце зала.

Прежде чем ошарашить подругу, набираю полные лёгкие кислорода:

— Я… — Слова даются тяжело. Обманывать Катю не хочется. — Замужем. — Голос приглушённый. Сиплый. Будто не мой.

Катя зависает. Удивлённо моргает несколько раз. А потом трясёт кудряшками не в силах поверить в то, что услышала.

— Погоди. Я не ослышалась? — выдает, наконец. Всю её улыбчивость, как ветром сдувает.

Врать нехорошо, София.

Но нужно поддерживать легенду.

Не дождавшись ответа, Катя откидывается назад, расплываясь на стуле.

— Когда ты успела? Как? За кого? — Вопросы сыпятся из неё, как из рога изобилия. — Только не говори мне, что это Антон! — Округляет глаза от внезапной догадки. — Он тебя заставил? В счёт уплаты долга? Ох, Сонечка… — Взгляд подруги наполняется ужасом. — Я его голыми руками придушу и не посмотрю, что он опасный человек!

Прикрыв рот ладошкой, она неистово трясёт головой из стороны в сторону. Голубая радужка тонет в появившейся влаге.

— Катя, это не Антон, — говорю, как можно тише и убедительнее. — Слышишь? Прекрати панику. — Оглядываюсь по сторонам и, перегнувшись через стол, шикаю на неё.

Некоторое время уходит на то, чтобы заверить подругу, что со мной всё в порядке и что Антон ничего со мной не сделал.

А то, что он пытался, пусть останется нашей ма-аленькой и неприятной тайной.

Шрам на ключице снова начинает ныть, и я невольно тру его ладонью поверх худи. Катя, хвала всему, не замечает этот жест.

— Тогда кто это? Ты же почти ни с кем не общалась, — хмурит рыжие брови. По лицу подруги заметно, как в её голове неистово вертятся шестерёнки.

— Не пытайся, всё равно ни за что не угадаешь, — её комичное выражение вынуждает улыбнуться, несмотря на ситуацию.

— Тогда рассказывай уже! Сказала «А», говори и «Б»! — бурчит недовольно.

На этот раз слова даются легче.

— Это Егор Морозов.

Катя шокировано выдыхает:

— Морозов?! Тот самый Морозов?

Во взгляде подруги появляется что-то новое. Колючее. Мелькает — и тут же прячется.

Я не успеваю разобрать, что это было, потому что Катя продолжает:

— Ну, ты, конечно, даёшь… — Шумный выдох и нервный смешок. — И каково это — быть женой миллионера? Как вы вообще познакомились?

Я проговариваю немного исправленную версию легенды, которую мы с Егором преподнесли его родителям. С поправкой на то, что Катя меня хорошо знает. И под конец у подруги брови тонут в шевелюре.

Сказать, что она в шоке — ничего не сказать. Её красноречивое молчание тому подтверждение.

До ушей доносится звон дверного колокольчика — в пекарню заглянул ещё один гость. Но Савина не реагирует. Сидит в прострации.

Я оборачиваюсь… чтобы чуть ли не носом уткнуться в чужой пупок.

— Вот ты где, — гремит над головой.

Поднимаю глаза и сталкиваюсь со штормовым взглядом Егора. Сердце уходит в пятки.

Помяни чёрта…

София

Почему-то нетронутые круассаны печалят больше, чем предсказуемость мужа-сноба.

Что он там говорил о личной свободе?

Вот вам и первый подводный камень во всей красе! А сколько их на самом деле?..

Отворачиваюсь, мечтая, чтобы Морозов мне просто померещился. Но не тут-то было!

Затылком чувствую, как взгляд Егора цепляет мой неподходящий новому статусу «наряд». Чашку с шоколадом. Многострадальные круассаны. Катю. И даже не обязательно смотреть на мажора, чтобы ощутить волны осуждения в свою сторону.

Вроде знаем друг друга меньше недели, а такое чувство, словно уже тысячу лет живу с этим мрачным деспотом бок о бок.

— Могла отправить сообщение. Я волновался.

Со стороны тон Егора звучит спокойно. Даже заботливо. Многие бы сочли его слова милыми. Вот только я вижу его насквозь! Этот мистер-вечно-на-стрёме с упорством маньяка контролирует всё. Буквально. И, естественно, когда он не обнаружил жену на своём месте, тут же помчался её искать. Не из светлых побуждений, как может казаться со стороны, а чтобы вернуть самовольную жёнушку обратно в клетку.

Волновался он…

Как же!

Обхватив чашку с шоколадом, делаю нарочито медленный глоток, напрочь игнорируя парня.

Так и хочется ляпнуть нечто вроде: «Знакомы?». Но это уже будет совсем по-детски.

Катя, кажется, забыла, как дышать, неприлично выпучившись на Егора, будто перед ней мифическое существо. Или Бог, явившийся простым смертным.

Которому, конечно же, нет никакого дела до чего-то, кроме собственных желаний.

— София, — низкий, предупреждающий бас.

Резко встаю из-за стола, поджав губы. Волну злости и нецензурную брань приходится подавить в зародыше.

Мы вроде как должны играть влюблённую парочку на публике, но…

Я хотела абстрагироваться! Просто побыть одна! Хотя бы на пару часиков! Я что, многого прошу?!

Катя распахивает глаза шире, хотя казалось, что она уже на пределе своего шока.

— Очуметь… — выдыхает подружка, глядя на Морозова снизу вверх. — Он реален…

Похоже, Катя даже не поняла, что сказала это вслух. Но Егор, скорей всего, привык к чему-то подобному в свой адрес, поэтому его реакция — абсолютный ноль по Фаренгейту.

— Я потом всё объясню, — бросаю Савиной. — Спасибо за завтрак, — говорю, с грустью глядя на круассаны.

— А чего это вы? — Катя вдруг подскакивает, начиная суетиться. — Оставайтесь, я угощу вас чем-нибудь вкусненьким. Мигом помиритесь! А то, как будто чёрная кошка пробежала…

Торопливо вытерев мокрые от волнения ладошки о передник, подруга неловко хихикает. Я перевожу на неё умоляющий взгляд, который могут понять только те, кто очень давно друг друга знают. Но Катя стреляет в меня «страшными» глазами, мол, ты с ума сошла?

Предательница.

Как ни странно ситуацию спасает Егор.

— Спасибо за предложение, но мы вынуждены отказаться. — Его голос разливается мёдом по ушам обалдевшей от восторга Савиной.

Катя моментально краснеет и смущённо машет на нас рукой.

— Ну, вы это, тогда заезжайте, если что.

Кошусь на подозрительно скалящегося Морозова, выкрутившего природное обаяние на максимум.

— Безусловно. Друзья моей жены — мои друзья. — И, подойдя ближе, берёт пухлую ладошку Кати, чтобы поцеловать тыльную сторону.

Стоит ли говорить, что подруга превратилась в нежное парфе после такого и не стала задавать лишних вопросов? Как и уговаривать остаться.

— Хорошего дня! — машет нам вслед, пока Егор, ненавязчиво обхватив мою талию, уводит нас из пекарни.

Кажется, я начинаю привыкать к его прикосновениям…

А вот хорошая это новость или плохая — я ещё не решила.

Перед тем, как дверь пекарни захлопывается, оборачиваюсь. Савина всё ещё смотрит. Долго. Пронзительно. И вроде улыбается, но улыбка эта незнакомая. А в глазах уже не просто шок и удивление, в них появляется странная искра, которую я не могу описать.

— Позвони, как сможешь, — говорит громко.

Я киваю, и дверь окончательно захлопывается, оставляя мой старый и привычный мир позади.

Когда получится навестить Катю снова?

От очевидного ответа, мелькнувшего в мыслях, ёжусь.

— Садись. — Егор открывает передо мной дверь роскошного чёрного Мерседеса. — Я сейчас вернусь, — говорит, дождавшись, когда я усядусь.

Сверлю прямую спину Морозова недобрым взглядом до тех пор, пока она не исчезает в пекарне.

И что он там забыл? Поцеловать вторую ручку Кате?

От несвойственных мне желчных мыслей голова начинает пухнуть.

Впрочем, какая разница? Не закрыл машину на замок и ладно.

Парень возвращается быстро. С фирменным крафтовым пакетом в руках. Желудок радостно урчит в предвкушении.

Чего не скажешь обо мне.

— Это не по договору — вмешиваться в личную жизнь, Морозов. Ты сам на этом настаивал. — Накидываюсь на Егора, как только он садится в машину на место водителя. — Наш брак — один большой спектакль. Вот и играй, не забывая о правилах, которые сам же и ввё…

Парень ставит мне на колени пакет с выпечкой, и я замолкаю от неожиданности, замерев в позе «руки вверх». Рот моментально наполняется голодной слюной, стоит услышать аромат любимых круассанов.

— Ешь. Ты даже не притронулась к ним, — ошпаривает потемневшей бездной синих глаз.

Я облизываю пересохшие от нервов губы и парень подвисает. Сверлит их, как волк в голодный год. И, с трудом оторвавшись, медленно переводит взгляд на лобовое стекло. Руки, лежащие на руле, сжимаются до белых костяшек.

Вот чёрт… Похоже, у парня реально голодняк.

То-то он такой злой последние дни.

— Ты в порядке? — спрашиваю растерянно.

Понятия не имею, как на это реагировать.

— Нет, — цедит сквозь зубы.

Зато честно.

— Тоже не успел позавтракать? — достаю из пакета круассан с голубикой и протягиваю Егору. В качестве временного перемирия.

Война войной, а обед по расписанию!

— Не выспался.

На удивление, мажор не отказывается от великодушного предложения. А я ведь от сердца оторвала! Мог бы отказаться ради приличия.

Но с начинкой из клубники всё равно зажала. Хотя и заметила, как он косится на вожделенную ягоду.

Не отдам!

Так мы и едим в полной тишине: Морозов, безжалостно усыпавший крошками слоёного теста дорогущий салон, и я, аккуратно отщипывающая каждый кусочек, чтобы не заляпаться.

Выпечка кончается, едва я успеваю её распробовать.

Даже насладиться не успела…

Становится как-то грустно. Не только от того, что Егор при всех имеющихся деньгах взял всего два круассана, но и в принципе.

— Ещё бы попить взять догадался, — бурчу как бы невзначай, сопровождая фразу печальным вздохом.

Не говоря ни слова, парень нажимает какую-то кнопку. Подлокотник между нами открывается, демонстрируя напитки различной крепости.

— Пить за рулём — верх глупости, — поджимаю губы.

— В такие моменты я обычно нахожусь на заднем сиденье, — парирует, едва не закатив глаза.

Хотите сказать, мажор так сильно переживал за меня, что сорвался из дома, забыв припрячь личного водителя?

В жизни не поверю!

— Мне просто воду.

— Видишь здесь бармена? — выразительно выгибает тёмную бровь.

— Видишь здесь воду? — поднимаю сразу обе брови.

— Кто ищет, тот всегда найдёт, — кривит уголок губ в подобии улыбки.

— У нас конкурс перепалок?

— Не я начал.

— И не я. — Вредность требует, чтобы последнее слово было за мной.

Егор неожиданно уступает. Откинувшись в кресле, словно фокусник выуживает откуда-то из дверей влажные салфетки. Протирает руки и достаёт бутылку воды с самого дна бара-подлокотника, сопровождая действие хрустом льда.

— Ощутил, что такое просыпаться одному, не зная, где твой напарник? — бросаю с ядовитой полуулыбкой, не удержавшись.

— То есть, это была месть? — наливает воду в длинный стакан, который обычно используют для шампанского.

— Мир не крутится вокруг тебя, Морозов. Так совпало.

Забрав у парня воду, делаю парочку жадных глотков.

— Я считаю иначе.

— Можешь считать, как хочешь. Твоё право, — фыркаю, утолив жажду.

— Благодарю за разрешение, госпожа Морозова, — саркастически тянет Егор, всё же закатив глаза.

Скривившись, будто лизнула лимон, скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь к окну, не желая продолжать это бессмысленное выяснение отношений.

Кажется, сегодня мы исчерпали лимит разговоров на месяц вперёд.

Но есть и плюсы: похоже, Егор перестал на меня злиться.

Стол в столовой как всегда безупречно сервирован. Белая скатерть, приглушённый свет. Серебро, сверкающее даже в полумраке. Официанты, больше напоминающие живые тени, чем людей.

Перебор для обычного ужина.

Егор сидит рядом. Ближе, чем мне хотелось бы. Настолько, что парень касается моего плеча своим.

Так нужно, — напоминаю себе, не забывая изредка улыбаться и смотреть на мужа взглядом, полным «обожания».

Александр очень занят и практически не обращает ни на что внимания. Всё, что его сейчас заботит — экран планшета. К еде он даже не притронулся. А вот Елена, напротив, с каким-то одержимым рвением пытается вывести нас на чистую воду, задавая один вопрос за другим.

— Охрана доложила, что вы оба ездили куда-то рано утром. Ещё и раздельно, — смотрит сначала на меня, потом на Егора с улыбкой, которую хочется сдуть, как пыль с антикварной статуэтки.

Я не успеваю открыть рот, чтобы ответить заранее заготовленную отговорку. Егор с громким стуком кладёт вилку на край тарелки.

— Не знал, что за нами теперь следят, как за узниками.

Александр, наконец, отрывает взгляд от планшета. Смотрит на Егора и Елену исподлобья, ожидая чего-то. И готовясь вмешаться, если потребуется.

В груди всё стягивает от напряжения, повисшего в воздухе.

— Не гиперболизируй. Ты же знаешь, что работа охраны как раз и заключается в том, чтобы докладывать обо всём, что происходит. — Женщина делает маленький глоток вина и приторно улыбается мне. С жирным намёком на наш последний разговор.

Сердце ускоряет темп. Я бросаю взгляд на лицо Егора. На его скулах играют желваки. Александр прочищает горло и, ничего не говоря, возвращается к работе.

Поняв, что поддержки ждать неоткуда — Морозов не собирается изображать из себя счастливого мужа — принимаюсь усердно, насколько позволяют приличия, поглощать ужин.

Как между молотом и наковальней, серьёзно!

Все богатые люди так живут?

Семейный шеф повар при особняке постарался на славу. Красную рыбу я уминаю в два присеста. Егор всё это время режет стейк. С таким усердием, словно это не еда, а проблема, которую надо сначала превратить в мелкую крошку, а затем развеять по ветру.

Елена благоразумно решает не продолжать острую тему. Отец семейства с хмурым выражением лица откладывает рабочий планшет в сторону и тоже приступает к ужину.

— Что-то ты не в настроении сегодня, — обращается к Егору какое-то время спустя. — Поссорились что ли?

— Дорогой, ну чего ты… — Вмешивается Елена, осуждающе качая головой. — С кем не бывает? Может, они не хотят обсуждать это. Тем более в нашем присутствии.

Обстановка накаляется ещё больше. Я понимаю, что нужно что-то сделать, что-то сказать, вот только в голове царит хаос. Мешанина из мыслей мешает сосредоточиться. И пока я пытаюсь понять, как лучше всего поступить в данной ситуации, время безжалостно утекает сквозь пальцы. А молчание затягивается.

Обычно Егор берёт отца на себя, но прямо сейчас он сидит с каменным лицом и даже не собирается что-то отвечать. Его взгляд ничего не выражает. Глаза пустые, как будто парень ушёл в себя.

Точнее, полностью посвятил себя уничтожению стейка. В буквально смысле.

Растягиваю губы в улыбке, но она получается кривой, как моя жизнь. И то, что я собираюсь сказать:

— Мы не ссорились, — говорю тихо.

Заставляю себя обвить предплечье Егора руками и прислониться к нему максимально близко. Так, как это делают женщины в фильмах.

Парень отчего-то напрягается всем телом, становясь едва ли не каменным.

— Утром произошло небольшое недоразумение. Я хотела сделать Егору сюрприз, поэтому ушла так рано. Думала, успею вернуться, пока он спит. Но… — Делаю паузу. Пусть сами додумывают, что я подразумевала, под этим «но». — Егор очень сильно волновался. И я не могу винить его в этом, потому что переживала бы точно также.

Морозов, наконец, выныривает из омута тяжёлых мыслей, известных только ему. Резко кладёт нож и вилку на края тарелки. Металл звенит о фарфор так же, как и его голос:

— Я не голоден. Прошу меня простить, — его стул отодвигается с глухим скрипом.

Опешиваю, когда парень поднимается с места, ничуть не заботясь о том, как это будет выглядеть со стороны.

Мои руки зависают в пространстве, продолжая держаться за воздух. Вечный холод, царящий в особняке, безжалостно стирает остатки тепла чужого тела. Я поднимаю растерянный взгляд на Морозова, но он даже не смотрит в мою сторону.

— Егор! — строго бросает вслед уходящему сыну Александр.

Тот и не думает останавливаться.

— Оставь его, — вздыхает Елена и нервно поправляет локон, выбившийся из идеальной причёски.

Почему она выглядит виноватой?

И что, чёрт побери, происходит с Егором?

— Мальчишка… — едва слышно произносит мужчина.

Я опускаю взгляд. На моих коленях лежит салфетка с вышитой буквой «М». Я смотрю на неё и вдруг с отчётливой ясностью понимаю:

Мне никогда не стать частью этого мира. Сколько бы я ни старалась.

Даже если всё не всерьёз.

Вот только…

Я должна пойти за Егором.

Этого требует подписанный договор. Это подразумевает моё положение в семье Морозовых.

Любящая жена именно так бы и поступила.

Но…

Почему мне кажется, что я сама этого хочу?

Наступает короткая пауза. Тишина, нарушаемая только дыханием.

А потом Елена говорит:

— Не принимай близко к сердцу, Сонечка. Егор скоро придёт в себя. Дай ему время, — бездумно вертит тонкую ножку бокала с вином, не отрывая глаз от рубиновой жидкости. — Апрель… тяжёлый для него месяц.

— Это не оправдание! — вдруг взрывается Александр. — Эти его… приступы могут плохо сказаться на бизнесе. И что тогда?

Елена кладёт руку поверх широкой ладони мужа и утешающе поглаживает её. Вот только отец семейства и не думает успокаиваться. Прикосновение жены никак на него не влияет. Желваки на лице мужчины играют точно так же, как и у Егора десять минут назад. В этот момент они становятся похожи так сильно, что я даже зажмуриваюсь и моргаю несколько раз, сбрасывая наваждение.

— Я тоже пойду. Благодарю за ужин, — спешу ретироваться из-за стола.

Не вижу смысла поддерживать разговор. Я ведь даже не в курсе, про что они!

Да и нужно ли? Особенно учитывая то, что Елена говорила об «апрельских приступах» Егора таким тоном, словно я должна понимать контекст. Но я ведь — ни сном, ни духом!

Чужие семейные драмы мне не интересны. Своих хватает.

Александр кивает, сурово хмуря брови, а Елена растягивает губы в ободряющей улыбке. Как будто, несмотря на то, что нас подозревают в неискренности, я сейчас пойду гладить Егора по голове и варить ему какао.

Разбежалась!

Выхожу из столовой в длинный коридор. Шаги тонут в мёртвой тишине особняка, и я замедляюсь, чтобы перевести дыхание.

Конечно, я подозревала, что у Егора много скелетов в шкафу. Но если что-то так сильно выбивает его из колеи, он должен был хотя бы предупредить меня! Чтобы я была готова!

И как, чёрт возьми, я должна теперь выкручиваться?

Очевидно — идти за Егором, да. Но ведь он видеть меня не захочет в таком состоянии. А охрана точно доложит, если я решу отсидеться в комнате.

Чёрт!

Вот она — ещё одна жирная трещина. Да что там! Весь план Егора начинает трещать по швам.

Впрочем… Какая мне разница?

Если Морозов первым нарушит условия договора или что-то пойдёт не так, не я буду виноватой. А все вытекающие уже расписаны в контракте.

Но, что если…

Что если по его вине я не сумею выполнить условия договора. Если он обвинит меня в провале? Что тогда?

А он ведь может. В его силах… И я ничего не сумею доказать.

И буду должна ещё больше, чем Антону…

Кажется, я подписала договор с дьяволом. Сама захлопнула капкан. Золотой, но от этого не менее безжалостный.

От отчаяния хочется выть в голос. Вцепиться в волосы и осесть прямо посреди широкого коридора.

Но вместо этого я выпрямляю спину и отправляюсь на поиски Егора.

Он обязан мне всё объяснить.

Хотя бы намекнуть!

Иду в сторону лестницы. Поднимаюсь и едва не визжу, ощутив лёгкое касание в области бедра.

— Кербер! — хватаюсь за сердце, резко оборачиваясь. — Зачем так пугать?!

Пёс виновато дёргает бровями. Трусит мимо меня и садится на самом верху лестницы.

— А-у-у, — тянет, словно извиняясь.

— Видел своего хозяина? — спрашиваю без всякой надежды. — Егора, — произношу имя Морозова вслух, припоминая, что собакам свойственно запоминать определённые звуки.

Вдруг поймёт, о ком я?

Кербер не разочаровывает. Заинтересованно склоняет голову на бок. Выражение лавовых глаз меняется. Переминаясь с лапы на лапу он нетерпеливо ждёт, пока я поднимусь. Что в купе с торчащими острыми ушами выглядит угрожающе. И напрочь отбивает желание приближаться к монструозному псу.

— Было бы здорово, если бы ты мог разговаривать, — тяжело вздыхаю, отойдя на два метра от собаки.

Решив первым делом поискать Егора в спальне, разворачиваюсь. Но Кербер, зарычав от досады, начинает громко жаловаться за моей спиной. А после цапает край моей штанины и тянет за собой. Несильно, но настойчиво.

От испуга тело становится ватным. Я застываю, словно восковая кукла, пытаясь выровнять дыхание.

Все животные непредсказуемые. Без резких движений, София!

Выпустив штанину из пасти, Кербер делает несколько шагов в противоположную сторону и останавливается. Смотрит на меня всё с тем же ожиданием. А когда я не спешу следовать за ним, издаёт возмущённое «ар-ваф-ваф» и перебирает лапами, как будто не в силах стоять на месте.

— Серьёзно? Хочешь, чтобы я пошла за тобой?

Конечно же, пёс не отвечает. И, вместо тысячи слов, воодушевлённо бежит по коридору, изредка помахивая хвостом. Бесшумно, несмотря на размеры.

Мне не остаётся ничего другого, как пойти за ним.

Пора узнать, где прячется мой драгоценный муж. И, самое главное, почему.

София

Кербер уверенно ведёт меня в другое крыло особняка через сад. В западной части дома оказывается темнее и холоднее, чем в основной. Зато без показной роскоши. И людей. Крыло нежилое, но чистоту в нём поддерживают стабильно. Это заметно по ухоженным комнатным растениям и полному отсутствию пыли.

Бра, источающие мягкий свет, выхватывают картины на стенах. Живописные, красивые. Живые. Я останавливаюсь напротив одной из них, всматриваясь в необычный пейзаж. Мягкие лавандовые мазки, светлая палитра — от нежно-зелёного и бежевого до белого.

Ни разу не видела подобные деревья. Кисти лиловых цветков гроздьями свисают вниз. Ветви напоминают ивовые, а сами цветки — сирень.

Невероятно красиво.

Серп луны на соседней картине выглядит, как настоящий. Перетягивает внимание на себя. Я отхожу на пару шагов, чтобы рассмотреть рисунок целиком. Девушка на нём сидит к зрителям спиной. Играет на белом фортепиано. Её светлые волосы шёлковым водопадом струятся по спине. Юбку нежно-голубого летнего платья треплет ветер. Луна освещает ноты на подставке, позволяя девушке без труда играть свою беззвучную партию.

Завораживающе. И печально.

Я будто в картинной галерее оказалась. Впервые.

Потерявший меня Кербер, возвращается слишком быстро. Фыркает, привлекая к себе внимание. Но я не могу оторваться от картин.

Удивительно. Никогда не замечала за собой тягу к прекрасному.

Видимо, художник писал картины от всей души. Вкладывал частичку себя в каждый мазок кисти.

Вот и зацепило…

— Иду я, иду, — отмахиваюсь от пса, решившего снова цапнуть глупую меня за штанину. — Веди. Обещаю не отставать, — добавляю, когда Кербер подстраивается под мой шаг, пристально следя за тем, чтобы в этот раз я не отставала.

Но услуги сопровождающего больше и не требовались. Знакомая мелодия Бетховена, доносящаяся из самой дальней комнаты западного крыла, заменила моего личного устрашающего «гида».

Так вот куда Егор сбежал…

Дойдя до слегка приоткрытой двери, останавливаюсь.

Если я хочу получить ответы на свои вопросы, придётся войти в эту комнату. Оборвать трагичную мелодию, отзывающуюся мурашками по коже. И потребовать от Егора объяснений.

Сердце сжимают тиски, стоит представить, как я делаю это всё. Иррациональная тревога вынуждает оставаться на месте и дышать через раз.

Может, дождаться, пока он закончит?

Или вовсе спрятаться в любой свободной комнате и отсидеться тут?

Задавив трусливые мысли на корню, подхожу к двери. Заглядываю в узкую щель. Егор сидит ко мне спиной. Как та девушка с картины, но сгорбившись. Как будто ему на плечи взвалили непосильную ношу. И, не глядя на старые, потрёпанные ноты, которые подсвечивает декоративный светильник, самозабвенно играет.

Плавные, а порой и резкие движения пальцев Егора напоминают танец полный боли. Старой, выворачивающей изнутри. Той, что снится в кошмарах. Той, что не проходит днём, а со временем только притупляется, но никуда не исчезает.

Мне знакомо это состояние. Агония. Когда весь мир кажется беспросветной чёрной дырой. Когда пытаешься сжечь себя своими же эмоциями. Живьём. Потому что больше не в силах выносить реальность.

Отвратительное. Ужасное состояние, полное отчаяния.

Когда задыхаешься и хочешь исчезнуть. Когда тебе уже всё равно на то, что будет. Всё равно на будущее. Когда ты истязаешь себя просто чтобы перестать, наконец, чувствовать.

Ох…

Всё вдруг с поразительной чёткостью встаёт на свои места.

Этот его холод. Маски, сменяющие друг друга. Показушная идеальность. Отстранённость. И неожиданно резкое: «Она мне не мать».

Неужели Егор тоже кого-то потерял? Близкого…

Мать?

Кербер сидит рядом и, так же, как и я, не решается прерывать эмоциональную бурю хозяина. Только пристально смотрит.

Умная собака. Даже слишком.

Теперь я понимаю, почему Егор представил Кербера, как часть своей семьи, а не просто пса.

Иная сторона Морозова, которой я не придала значение при самой первой встрече, обретает новый смысл. Запретный. Слишком личный.

Я увидела то, что не должна была видеть. То, о чём не должна была знать.

И дело не в Егоре. Дело во мне.

Я больше не смогу оставаться в стороне. Не смогу смотреть на него, как раньше. Относиться, как прежде. Боль — она сближает. Особенно та, что схожа с твоей собственной.

Сейчас передо мной не просто мажор. Не сноб. Не циничный игрок. Не муж по контракту.

Передо мной обычный человек. Сломанный. Умеющий глубоко чувствовать. И прятать настоящего себя от других.

И это знакомо до мурашек. До гусиной кожи. До волосков, вставших на коже дыбом.

Я делаю шаг назад.

Кербер окидывает меня печальным (как мне кажется) взглядом лавовых глаз. Как будто не хочет, чтобы я уходила. Чтобы оставляла его друга одного в таком состоянии.

Но это не тот момент, когда можно подойти. Не тот момент, когда можно заговорить.

А я — не тот человек, который нужен Егору.

Делаю ещё один шаг назад. И задеваю что-то.

А точнее, случайно пинаю.

В панике оборачиваюсь. Полупустая бутылка из-под виски издевательски громко и быстро катится по мраморному полу, издавая характерный звон на весь коридор. И, наткнувшись на преграду из стены, разбивается вдребезги.

Лунная соната резко обрывается. В холле повисает мертвенная тишина. Тяжёлая. Напряжённая. Жуткая.

Я стою живым памятником самой себе. Егор медленно разворачивается на круглом стуле.

Западное крыло за пару мгновений превращается в логово хищника. Опасное и непредсказуемое.

Ой-ёй…

Кажется, сейчас от меня избавятся, как от ненужного свидетеля.

В полумраке лицо парня выглядит пугающе. Заострённые черты лица. Мрачный взгляд тёмных, словно глубины океана, глаз.

Это не тот недосягаемый и холодный Егор, к которому я успела привыкнуть.

Очередная маска?

Или передо мной, наконец, предстал настоящий Егор Морозов?

Взъерошенные светлые волосы. Мучения, отражающиеся на красивом, но печальном лице. Расстёгнутая белоснежная рубашка, обнажающая идеальный торс, будто высеченный греческим скульптором.

Но всё очарование «падшего ангела» портят глаза парня. Колючие. Ледяные. Испещрённые красной сеткой лопнувших сосудов.

Он чем-то жутко изнурён.

И нетрезв.

— София, — тянет угрожающе тихо. И поднимается со стула. Медленно. Даже с некой грацией, которая обычно не присуща выпившим людям.

Знает, что торопиться некуда. Всё равно поймает при желании.

Мы ведь заперты в одном доме. А он явно знаком с территорией особняка лучше меня.

— Любопытство тебя когда-нибудь угробит, — хрипло подытоживает парень, делая шаг вперёд.

Я синхронно отступаю. Ноги становятся ватными от испуга и адреналина, хлынувшего в кровь. Руки ищут опору, и не находят её. В горле застревают банальные фразы.

Что-то вроде: «Извини, не хотела мешать».

Или: «Извини, я, кажется, ошиблась дверью».

И крылом особняка, ага…

Кербер рядом со мной вдруг опускает голову. Встаёт в боевую стойку и принимается… рычать на Егора! Предупреждающе. Как будто понимает, что его хозяин сейчас не в адеквате.

Не обращая никакого внимания на «угрозы», парень цедит:

— Кусаешь руку, которая тебя кормит, Кербер? Ай-яй-яй, — досадливо цокает языком. — Вот уж от кого не ожидал ножа в спину. Предатель.

Пёс несогласно то ли гавкает, то ли рявкает на Егора. Я бы перевела это, как: «Приди в себя, идиот. Потом мне ещё спасибо скажешь».

Мои ладони неприятно влажные. Сердце колотится где-то в горле. Я напряжена. Как будто столкнулась с непредсказуемым и опасным зверем.

А нет зверя страшнее, чем человек.

Будь у меня возможность, дала бы дёру, не раздумывая. Но, увы. В этот раз логика победила инстинкты. И она подсказывает, что сейчас лучше оставаться на месте. И держать «удар».

Тёмный взгляд Морозова проходит по мне, обжигая внутренности.

— Нравится совать свой любопытный нос в чужие дела? — Голос Егора хлёсткий. Резкий. Осуждающий. — А ты подумала наперёд, чем может кончиться для тебя этот бездарный шпионаж? — Презрительно щурится, больше не предпринимая попыток к наступлению.

Спасибо, Кербер!

— Я… не шпионила! — огрызаюсь, собрав всю смелость, что была в запасе. — Увидела Кербера и пошла за ним. Потом услышала мелодию… — Слова постепенно превращаются в мешанину. И всё из-за пристального взгляда парня. — А тут ты… — Вся моя бравада сдувается под конец фразы.

— Я что?

Кусаю губы, оглядываясь по сторонам, как будто это может чем-то помочь.

— Откуда мне знать «что»? — злюсь от отчаяния.

Ну, зачем? Зачем я попёрлась сюда?

Знала же, что ничем хорошим это не кончится!

Устав топтаться на месте, Егор выходит в коридор, моментально заполняя собой всё пространство. Кербер не отступает. Однако и открыто препятствовать хозяину не спешит.

И тогда парень делает то, чего от него никто не ожидал: одним выпадом вперёд хватает меня за локоть, утягивая в комнату за собой. Резко закрывает дверь перед носом у Кербера. После чего загораживает собой проход и издевательски медленно проворачивает замок.

Глухой щелчок звучит в ушах, словно приговор. Осознание, что я заперта в четырёх стенах с мужчиной, который прямо сейчас нетрезв и явно взбешён, проносится по телу волной слабости.

Нет…

В горле пересыхает. Настоящее смешивается с ужасными событиями, которые мне пришлось пережить перед побегом.

Антон зовёт меня «поговорить» о долге. Силой утаскивает в подвал. Запирает его изнутри. А потом… Потом…

Обхватываю себя руками, едва ли не задыхаясь. Нервный озноб прошивает каждую клеточку. В горле появляется слизкий ком. К глазам подступают слёзы.

Но Егор как будто не замечает моего состояния.

— Знаешь, что бывает с непослушными девочками, Луна? — Понимая, что бежать мне некуда, кружит, словно хищник, загоняющий жертву в угол.

В это время за дверью возмущённо лает Кербер. Рвётся внутрь, пытаясь разодрать дерево в щепки.

Я не отвечаю, отступая до тех пор, пока не упираюсь спиной в преграду. Морозов, в два широких шага, тут же сокращает расстояние между нами. Припирает к стенке.

— Их наказывают, — ставит руки по обе стороны от моей головы и наклоняется. Так, чтобы наши глаза были на одном уровне.

Егор близко. Неприемлемо. Непозволительно. Его рокочущий шёпот пробирает. Но я не могу понять: от страха или от странного будоражащего чувства.

Предательского. Непонятного. Незнакомого.

Как будто тело живёт отдельно от разума.

Парень смотрит мне в глаза, практически не моргая. Взгляд тяжёлый, как цемент, прячущий боль, ярость и желание забыться на самом дне.

И весь этот коктейль безжалостно хлещет по мне.

Егор не отодвигается. Дышит, словно загнанный зверь. Зрачки, словно две чёрные дыры. От него пахнет алкоголем и дымом.

Табаком, — понимаю вдруг, на мгновение даже забыв о том, что мне страшно.

Так сильно поражает несвойственный парню запах.

Я зажмуриваюсь, изо всех сил пытаясь сбросить наваждение. Смахнуть наслоение прошлого на реальность, как паутину. Но вместо этого рука примагничивается к шраму на ключице. Я тру его, впиваясь в кожу пальцами. Растираю до красноты под шёлковой блузкой, которую пришлось надеть на ужин.

— София?

Голос Егора меняется. В нём проскальзывают нотки непонимания и удивления. А затем меня обдаёт прохладным дуновением — парень резко отодвигается.

Медленно открываю глаза. Морозов хмурый. Разглядывает меня, ища что-то. Алкогольный туман выветрился из него, как по щелчку пальцев.

А может он просто выпил немного.

И тут я вижу собственное отражение в зеркале в пол, стоящем в дальнем углу. Дикарку, вцепившуюся в собственную грудь так, словно хочет вырвать из неё что-то. На её лице отражаются ужас, паника, отвращение, ненависть и бессилие. В глазах стоят злые слёзы.

И тут Егор озвучивает то, что я стараюсь не произносить даже в мыслях:

— Этот ублюдок… принуждал тебя? — Хрипит едва слышно.

Я судорожно всхлипываю, глотая слёзы.

Ненавижу плакать при ком-то.

Никто не должен видеть мою слабость.

Заставляю себя отодрать руку от ключицы. Она безвольной плетью повисает вдоль тела. Егор закрывает глаза. Губы превращаются в тонкую линию. Он снова горбится и выглядит так, будто хочет сквозь землю провалиться.

— Прости, — проводит ладонью по лицу.

Одно слово. Всего лишь капля искренности, но… это выбивает весь воздух из лёгких. Становится невыносимо. Настолько, что я срываюсь с места и бегу.

Вопреки опасениям, Морозов меня не останавливает. Кербер инстинктивно отступает в сторону, когда я вылетаю в коридор. Слёзы застилают взор, но я продолжаю бежать в единственное место в этом бездушном «музее», где могу побыть одна.

По крайней мере, до тех пор, пока Морозов не решит вернуться.

Если вообще решит.

Забежав в спальню, захлопываю за собой дверь. Прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол. Грудь ходит ходуном. Руки дрожат, как у алкоголика со стажем. В этот момент тотально всё равно, следят за мной или нет. Доложат обо всём родителям Егора или нет.

Слёзы текут по щекам солёными водопадами. И я это не контролирую. Как будто тело решило, что с него хватит. Оно больше не выдерживает.

Не истерика — сбой. Поломка.

Ещё немного и я сломаюсь окончательно.

Зачем я вообще согласилась на эту авантюру?

И что на самом деле хуже: играть роль жены Морозова или всю жизнь скрываться от Антона?

Ответа на эти вопросы у меня нет. В голове царит звенящая пустота.

Слёзы кончаются так же быстро, как и пришли. Я сижу прямо на полу, поджав ноги к груди. Лбом утыкаюсь в колени. Прохладный воздух забирается под одежду, но вставать не хочется. Попросту нет сил.

Раньше я никогда не позволяла себе быть слабой. Даже когда жила впроголодь. Даже когда умерла мать, которая хотя бы временами приходила в себя и вспоминала, что у неё есть дочь. Даже когда сбегала от Антона.

Но сейчас меня как будто наизнанку вывернули. И теперь я не могу свернуться обратно. Не могу надеть броню безразличия, в которой пряталась много лет. Она треснула, не выдержав.

И той самой последней каплей стала дурацкая выходка Егора!

Всё из-за него!

Не потому что он что-то мне сделал. Он ведь даже не тронул меня. Но… Он увидел. Узнал. Залез туда, куда я не собиралась пускать даже себя. Вскрыл запертый наглухо ящик. И теперь всё болит и ноет в груди.

А запихнуть обратно невозможно. Не осталось сил.

Как же больно…

Как же тошно…

Грязно…

Хочется залезть в ванную и до скрипа оттирать кожу там, где Антон успел меня коснуться. Но внезапно дверь толкают с той стороны, и я подскакиваю. Отлетаю к шкафу, стоящему у окна, через которое Егор сбегает по своим ночным делам. И замираю, как испуганный зверёк, готовый драться, если придётся. Защищать себя, даже если ему суждено погибнуть.

Егор окидывает меня ничего не выражающим взглядом. Как будто он тоже смертельно устал. Молчит. Кербера с ним нет. И этот факт расстраивает сильнее, чем я ожидала.

Наверное, потому, что это единственное живое существо, которое встало на мою защиту…

Силы вдруг резко покидают меня. И я уже ничего не хочу. Ни бежать. Ни сражаться. Апатия кроет с головой.

Я цепляюсь за подоконник, едва ли не повисая на нём.

— Сонь… — разносится по комнате глухим эхом.

Сонь?

Только сильнее сжимаюсь. Молчу, не поднимая глаз.

— Спокойной ночи, София, — произносит Егор, так и не дождавшись ответа. Бесцветно. Как-то устало.

И уходит, оставляя меня в полном одиночестве.

София

Благотворительный вечер подкрался незаметно.

Я стою перед панорамным окном, отражающим происходящее снизу. Холодный блеск трёхъярусной люстры в холле вынуждает постоянно щуриться. Людей так много, что в глазах рябит.

Одно радует: я их вижу, а они меня — нет.

Но это временно. Как только появится мой муж, оттягивать неизбежное больше не получится.

На мне тёмно-синее, облегающее платье, выбранное Егором. С открытой линией декольте. Красивое, элегантное, но дико неудобное.

Слегка подрагивающие пальцы находят шрам на ключице. Проводят по нему, ни на минуту не позволяя забыть о том, кто я на самом деле.

Сирота. Должница. Чужачка.

Ещё и кольцо на безымянном пальце — вместо ошейника. Как удавка. Как лишнее напоминание о роли, которую я должна играть, находясь в этом доме.

Чувствую себя Золушкой, у которой вместо доброй крёстной феи договор с Дьяволом.

В коридоре раздаются шаги. Твердые. Уверенные. Властные.

Я резко отдёргиваю руку от шрама. Не оборачиваюсь, но в зеркале в пол, стоящем сбоку от меня, вижу, как Егор заходит в комнату. Смокинг на нём сидит безупречно. Маска циника на месте. Взгляд — собранный, но в уголках чётко очерченных губ застыло едва уловимое напряжение.

Тоже волнуется?

Хотя… вряд ли.

— Помнишь условия договора? — Подходит ближе, застыв в шаге от меня. Демонстративно соблюдая дистанцию.

Глаза Морозова в отражении горят неестественным синим пламенем. Я бы даже сказала: «Пожирают меня»… Если бы не была реалисткой.

Мы так и не говорили о том, что случилось. И сейчас между мной и Егором повисла неловкость — когда делаешь вид, что всё нормально, но на душе кошки скребут.

И, похоже, не у меня одной.

— Помню, — отвечаю тихо. И опускаю глаза.

На публике Егор должен будет касаться меня. Обнимать. И… дело может дойти до поцелуя.

— Мы должны выглядеть убедительно, — произносит так, словно пытается уговорить меня. Оправдать свои следующие действия.

Руки мужа ложатся на плечи тяжёлым грузом ответственности. Я невольно вздрагиваю, приказывая себе не дёргаться. Оставаться на месте.

— Улыбайся, — напоминает, разворачивая меня к зеркалу. — Ты не пленница. Ты — моя… жена.

Тёмный взгляд Егора в отражении цепляет. Подчиняет. Берёт в плен. И я не могу отвести глаз. Смотрю на него, словно завороженная.

— Небольшая репетиция, чтобы ты не выдала нас. Чтобы… привыкла к моим прикосновениям, — обдаёт ухо горячим дыханием вперемешку с хриплым шёпотом.

Я невольно ёжусь и внутренне содрогаюсь. Но не от отвращения. От чего-то иного.

Сильные мужские пальцы начинают неспешное движение. Скользят вниз по плечам. Морозов очерчивает их контур, внимательно наблюдая за моей реакцией. Сердце принимается биться о грудную клетку, как пташка, запертая в клетке. Каждое его касание сопровождается крошечными молниями под кожей. И томлением внизу живота.

Причём, против моей воли!

Собственное тело предаёт, плавясь от чужих касаний. Воздух между нами накаляется. Едва ли не трещит.

И это совсем не то, чего я ожидала!

Это… пугает до дрожи в коленках!

Дыхание сбивается, становясь рваным. Грудная клетка Егора вздымается так сильно, что его пиджак касается моей обнажённой спины, щекоча. Ладони мужа, минуя предплечья, ложатся на талию. Властно сжимают её, притягивая к мужской груди.

Сердцебиение останавливается на краткий миг, чтобы в следующую секунду забиться ещё быстрее.

Почему я так на него реагирую?

Почему не хочу поскорее вырваться?

Почему мне… приятно?!

Бросаю взгляд в зеркало и краснею до кончиков ушей.

Наша поза — на грани приличий. Каждый, кто увидел бы нас сейчас, ни на минуту не усомнился в том, что мы с Егором близки. Что между нами что-то есть. Страсть уж точно.

Тёмный взгляд Морозова пожирает. Его губы — в сантиметре от чувствительной кожи за ушком. Мои зрачки неестественно расширены. Губы приоткрыты. Грудь соблазнительно движется в такт рваному дыханию. На щеках — румянец.

Внутри всё сжимается. Словно огромный, горячий шар, который вот-вот лопнет.

Не выдержав напряжения, поспешно отстраняюсь от Егора. Поворачиваюсь к нему лицом.

— Достаточно убедительно? — скрываю истинные чувства под маской сарказма.

Но я поторопилась, решив, что Морозов закончил свою репетицию, выпустив меня из плена.

Сократив расстояние между нами, он вновь обвивает мою талию одной рукой, словно цепью. Другая — тянется к лицу. Не успеваю ахнуть, как большой палец Егора касается моей нижней губы. С незнакомым, мрачным выражением, муж проводит подушечкой по ней, слегка оттягивая вниз. Властно. На грани нежности и грубости.

Мир сужается до этого прикосновения. До бездонных глаз напротив. В которых вдруг мелькает не привычный мне лёд, а… голод?

Воздух густеет. Становится сладким и опасным, как сироп, в который капнули яда.

— Что ты делаешь? Это не по контракту, — шиплю сквозь стиснутые зубы, пытаясь сохранить хотя бы видимость спокойствия и отодрать наглую лапу от своей талии. Но хватка у Егора стальная.

Морозов наклоняется ближе. Его губы застывают в миллиметре от моих. Наше дыхание смешивается, и я чувствую на языке нотки чего-то крепкого. Терпкого.

— Всего лишь убеждаюсь, что ты не влюбляешься в меня, Луна, — хрипит мне в губы.

Взгляд Егора прикован к моим губам. В глазах — настоящий, неконтролируемый шторм

— Мечтай! Я бы ни за что не вышла замуж за такого, как ты, всерьёз.

На комнату лавиной обрушивается тишина, замораживая всё вокруг.

Секунда. Две. И губы парня искажает красивая, но циничная усмешка.

Привычная броня.

— Вот как? — резко отстраняется. Как будто коснулся раскаленного металла. — Считай, только что ты бросила мне вызов. Теперь это личное. — Берёт меня под руку одним уверенным жестом. Хваткой, из которой не выбраться. — Пойдём. Гости ждут. Посмотрим, как ты справишься со своим первым выходом в свет, дорогая.

Мы с Егором спускаемся по лестнице. Я держу его под руку, каждую секунду напоминая себе улыбаться и выглядеть счастливой. Камеры щёлкают. Гости улыбаются, глядя на нас. Хлопают. Но их глаза остаются пустыми, не выражающими никаких эмоций.

Благодаря нашим с Еленой усилиям, особняк изменился до неузнаваемости. Если раньше дом напоминал музей, то теперь похож на сцену с роскошными декорациями.

Ослепительные огни, от которых нигде не спрятаться. Официанты, снующие по залу с шампанским. Мягкое звучание живого оркестра. Инсталляции, посвящённые подросткам, оказавшимся в сложных жизненных ситуациях: доска с фотографиями, рваная и грязная одежда на манекенах, пустой гитарный футляр, детские рисунки.

Я — тоже часть этой сцены.

От того, что происходит перед глазами, подташнивает. Контраст с нарядами гостей, вычурными украшениями и демонстративной роскошью — болезненный.

Я была против подобных инсталляций, но Елена настояла:

— Только так можно разжалобить чёрствые сердца спонсоров.

Если вся жизнь людей, имеющих деньги и власть, такая, — фальшивая, пропитанная фарсом и притворством, — то я рада, что никогда не была его частью.

Это ужасно! Отвратительно!

Пока одни усыпаны бриллиантами с ног до головы, другие воруют кусок хлеба, чтобы выжить…

Горькая слюна подкатывает к горлу.

Не так давно я была по ту сторону… А теперь волей случая стала частью фарса богатых снобов.

Ирония судьбы, не иначе.

Тема вечера: «Шанс: Будущее для каждого». Но мне хочется скривиться.

Для сирот, таких же, какой когда-то была и я, нет будущего, кроме одного единственного — тебя держат взаперти, а потом, по достижении восемнадцати лет, выбрасывают в огромный мир. Неподготовленную. Растерянную. Не знающую, куда идти и что делать. Не понимающую, как жить дальше.

Чуда не случается.

За своими мыслями не замечаю, что всё это время пристально смотрю на Егора. Который, к слову, может поспорить с моим последним умозаключением.

Он не «чудо», София. А очередное испытание на пути к свободе! — напоминаю себе.

— Дырку во мне сейчас просверлишь, — Егор говорит так тихо, что я едва могу разобрать слова.

Пройдя по красной дорожке «почёта», мы останавливаемся у ближайшего свободного столика. Рука Морозова на моей талии ощущается не как поддержка, а как контроль.

Он словно намекает:

Пусть фиктивная, пусть по контракту, но прямо сейчас ты принадлежишь мне.

И будешь делать то, что я скажу.

— Не могу налюбоваться тобой, любимый, — говорю громче, чем следовало бы.

Парень ощущает иронию в моём тоне. Поэтому растягивает губы в самой нежнейшей улыбке, на которую только способен.

— Счастлив это слышать, любимая. — Берёт мою руку, на которую браслеты нанизаны как луковые кольца на шампур, и целует тыльную сторону ладони.

Одарив меня многообещающим взглядом с бесятами на дне, выпрямляется и берёт с ближайшего столика стакан с виски. Но не пьёт. Вместо этого принимается внимательно изучать обстановку.

Несколько гостей, ставших свидетелями нашей небольшой перепалки, принимаются шептаться, не стесняясь стрелять в нас глазами.

До меня долетают обрывки фраз:

— …появилась из ниоткуда.

— …жена Морозова младшего…

— …быть не может! Очередная игрушка! — впрягается кто-то, демонстрируя искреннее возмущение.

— Да ты глянь, как они смотрят друг на друга! Егор аж вцепился в неё! Ещё и кольца носят в открытую, — врезается в спину.

С трудом удерживаюсь от того, чтобы не обернуться. Раньше я бы сразу поставила выскочек на место. Но теперь мне по статусу не положено. И это гнетёт похуже вынужденной близости Морозова.

Чтобы заглушить раздражение, беру бокал с чем-то рубиновым и принимаюсь пить небольшими глотками. Хотя жутко хочется опрокинуть этот злосчастный напиток в себя залпом. Лишь бы не испытывать мерзкое, давящее чувство в груди, словно предаю ребят из детдома.

Горло обжигает. С трудом сдерживаюсь, чтобы не поморщиться. И ставлю бокал с вином подальше.

Моё первое испытание «выходом в свет» оказалось хуже, чем я себе представляла.

Рука Егора жжёт даже сквозь ткань. Маска на лице грозит дать трещину в любую секунду. Контраст роскоши и инсталляций, обнажающих жизнь тех, кого судьба обделила, режет сердце без ножа.

Как будто мне снова девять. Как будто я возвращаюсь со школы, заглядывая в окна одноклассников, чтобы хотя бы одним глазком увидеть то, как живут счастливые семьи.

Воздух пропитан ванилью и благородным шампанским. Но я чувствую только запах перегара, навечно застывший в носу.

Зачем я пила? Ненавижу алкоголь…

В голове раздаётся хруст — это моя маска пошла трещиной.

Я чувствую себя экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение. Куклой. И никак не могу избавиться от этого липкого, тошнотворного ощущения.

Гости вдруг предстают хищниками в дорогих костюмах. Их злые, завистливые, жестокие взгляды сканируют меня. Ищут, к чему придраться. Их голоса презрительные, снисходительные, любопытные.

А некоторые и вовсе враждебные:

— Откуда он её выкопал?

— Платье шикарное, но она в нём, как корова в пуантах, — шипит кто-то, уподобляясь змее.

Шепотки сменяются хихиканьем. Моя спина становится неестественно прямая. И Егор это чувствует.

Наклоняется к уху, чтобы спросить:

— Что такое?

Я подавляю табун мурашек, пробежавших по позвоночнику, от его дыхания. Открываю рот, чтобы ответить. Но тут перед нами вырастает изящная брюнетка.

Сладкий аромат её духов бьёт в нос первым. Душит незримой опасностью. Я знаю этот запах. Black Opium. До сих пор помню, как Катя сунула мне палочку с пробником под нос, и как меня чуть не вывернуло наизнанку от приторности.

Красивая. Идеальная. Такой только сниматься в кино или быть на первых полосах модных журналов. На девушке шёлковое кроваво-красное платье, облегающее стройную фигуру. С разрезом до бедра. Нижнего белья нет, что сразу бросается в глаза. Высокие каблуки. Макияж подходящий платью — в красно-чёрных оттенках.

Но взгляд…

Если бы им можно было убивать, меня бы тут уже не было.

— Здравствуй, Егор. — Голос красавицы мягкий и звонкий. Такой, который моментально привлекает внимание всех мужчин вокруг.

— Инга, — тянет парень, внезапно напрягшись. — Насколько мне известно, тебя не приглашали.

— Не будь букой, — растягивает красные губы в обаятельной улыбке и стреляет в Морозова глазами. — Твой отец лично прислал мне приглашение, — достаёт из сумочки конвертик и машет им, как доказательством своего законного присутствия на вечере.

Александр? Лично?

Судя по всему, Егора мучает тот же вопрос. Но, отдать ему должное, если он и удивился, то вида не подал. Зато помрачнел, как грозовая туча. И прижал к своему боку сильнее.

Как будто пытаясь защитить.

Похоже, наша игра в любовь не убедила Морозова-старшего…

Или же он изначально не отказался от идеи смотрин, а просто поменял концепцию, решив действовать деликатнее? Представляя сыну каждую невесту вот так вот, лично?

Горло отчего-то сдавливает спазм обиды. Но это чувство иррациональное.

У меня ведь нет цели понравиться отцу Егора…

Я не хочу задерживаться рядом с Морозовыми дольше, чем того требует контракт.

— Каждый в этом зале, и я в том числе, задаются вопросом, кто же эта загадочная незнакомка, сопровождающая тебя. — Инга окидывает меня оценивающим взглядом. Как пантера, лениво развалившаяся на ветке. — Представишь нас?

София

— Представишь нас?

Так вот какой должна быть жена, достойная Егора Морозова.

Вот, какой её видит Александр.

Безупречная. Хищная. Высокомерная. Ведущая себя так, словно весь мир лежит у её ног.

Такая точно справится с ролью, на которую Егор зачем-то выбрал меня. И, как бы обидно ни было признавать, Инга действительно идеально вписывается в семью Морозовых.

Причём здесь обида, Соф? Обычная рациональность, — возражает внутренний голос.

Вот только…

Сейчас женой Егора Морозова являюсь я.

Поэтому…

— София Морозова, моя жена, — раздаётся над ухом бархатный голос Егора.

Он говорит громко. Так, чтобы слышали, если не все, то каждый, кто стоит рядом.

А после наклоняется и мягко целует меня в губы.

Шок. Ступор. Ужас.

Я замираю с распахнутыми глазами. Но вспышка чьей-то камеры вовремя приводит меня в чувство. Закрываю глаза в тот же миг. Вспоминаю о своей роли. Заставляю себя вспомнить и обвить крепкую мужскую шею руками.

Это должно выглядеть естественно! Он целует меня каждый день, — тараторю в мыслях без остановки. — Каждый. День.

Но чужие горячие губы на моих губах обжигают. Пронизывают тело разрядами тока. Заставляют сердце выпрыгивать из груди. Стучать в ненормальном ритме. А ноги — обмякать.

Невинный поцелуй может обнажить правду, которую мы так пытаемся скрыть. При условии, что я облажаюсь.

Но…

Это не так уж и отвратительно, как мне казалось.

Морозов отстраняется до того, как наступает катастрофа. Его рука на моей талии больше не ощущается, как цепь. Она — единственное, что удерживает меня на ногах.

Пребывая в непонятной эйфории, слышу голос брюнетки, словно издалека:

— Не верится, что ты действительно решился на подобное, — она слегка кривит нос, продолжая разговор, как ни в чём не бывало. — Мы ведь оба понимаем, что это, — небрежный взмах рукой в мою сторону, — не всерьёз.

Похоже, они с Егором знакомы. И близко.

Остаётся лишь догадываться насколько близко.

Погодите… Она только что назвала меня «это»?!

Разум топит ярость такой силы, что невозможно молчать. Я открываю рот, чтобы высказать всё, что думаю об этой… об этой сучке!

Но, как и в первый раз, когда я по привычке хотела защитить себя сама, Егор меня опережает:

— Ещё хоть раз выскажешь о моей жене в подобном тоне, и я не посмотрю на твой статус. И даже на то, что ты женщина, — цедит с неприкрытой угрозой в голосе.

Алые губы Инги складываются буквой «О».

— Ты серьёзно? Егор? — Опешивает, меняясь в лице. Взгляд жгучих карих глаз транслирует искреннее недоумение. — У тебя всегда была склонность к… благотворительности, — с трудом подбирает слово, характеризующее, видимо, меня. — Но это уже перебор! Да у неё на лбу написано: «Я — главная тема сегодняшнего вечера»!

В груди всё болезненно сжимается. Но я давно научилась не плакать, а давать обидчику сдачи. Поэтому вместо злых слёз и обиды, цепляю высокомерную маску и смотрю на Ингу, как на отхожее место. С отвращением и желанием убраться подальше.

Я бы могла ей ответить. Поставить на место. Но зачем, если Егор и так прекрасно справляется с ролью мужа и просто настоящего мужчины?

— Ты меня плохо расслышала? — Его тон опаснее лезвия. — Займись тем, что умеешь лучше всего — уйди красиво, пока я не показал, где твоё место. Это моё последнее предупреждение.

Тело Егора напряжено, как натянутая тетива. Челюсть сжата. Пальцы на моей талии выписывают непонятные узоры.

Это он меня так успокаивает или успокаивается сам?

Инга растеряно моргает длинными ресницами. Словно не ожидала услышать такое в свой адрес, да ещё и от него. Её идеальный образ на мгновение даёт трещину. И это лучшая моральная компенсация, которую можно получить здесь и сейчас.

Гости, стоящие неподалёку притихли. В зале в принципе стало как-то тише. И это плохо.

Значит, за нами наблюдают.

Ядовито хмыкнув, Инга переводит на меня взгляд, полный злости. Как будто я — злодей вселенского масштаба, которого нужно срочно устранить во благо человечества.

— Хорошенько запомни свои слова, Аид. Они тебе ещё не раз аукнутся, — очень тихо шипит брюнетка.

Как она его назвала? Аид?

Это какое-то прозвище? Или что-то личное?

Времени тщательно обдумать мысль не остаётся. Инга, дёрнув головой, едва не залепляет мне высоким хвостом по лицу.

Кобыла породистая!

Гордо вскинув подбородок, она уходит. Но перед этим нарочно цепляет меня плечом, прекрасно зная, что делает. И какие последствия это повлечёт за собой.

Тонкий каблук (ненавижу шпильки!) предательски скользит по мраморному полу. Нога подворачивается и я, не привыкшая к таким форс-мажорам, едва ли не падаю. Неуклюже и некрасиво. На радость богатой сучке.

Удержаться в вертикальном положении удаётся только благодаря Егору. Быстро среагировав, он прижимает меня к своему телу вплотную. Держит так, словно я не просто фиктивная жена, а центр его мира.

Боль, похожая на тысячу острых осколков, впившихся в кожу одновременно, пронзает щиколотку. Я хватаю ртом воздух, чтобы не закричать. Чтобы не привлекать внимания больше, чем мы уже к себе привлекли.

Но тонкий, жалобный писк всё равно прорывается наружу.

— Где болит? — Обхватывает моё лицо свободной ладонью, с тревогой заглядывая в глаза.

Время замирает. Боль отходит на второй план. Я смотрю на бушующий шторм в синих глазах напротив. На глубокую морщинку, появившуюся между тёмными бровями. На слегка приоткрытые губы Егора.

И не понимаю, что со мной происходит.

— Сонь? — зовёт меня глухим, срывающимся голосом, так и не дождавшись ответа.

А потом просто берёт меня на руки и уносит с благотворительного вечера в неизвестном направлении.

И всё это — перед десятками глаз.

Щелчки затворов гремят в ушах. Вспышки слепят глаза, вынуждая закрыться от них рукой. Второй приходится крепко держаться за шею парня. Не потому, что Морозов может уронить, а чтобы он не чувствовал моего веса.

Стыдоба какая!

Я, наверное, тяжёлая, как мамонт…

— Куда ты меня тащишь? — шепчу сквозь зубы, цепляясь за его костюм, как за спасательный круг.

— В медпункт, — басит сурово.

Винит меня в происходящем?

Злится?

— Боюсь представить, что напишут завтра в заголовках…

— Плевать. Главное, чтобы с тобой всё было в порядке, — быстрым шагом разрезает толпу, которая только и успевает расступаться перед парнем, который видит цель и не видит препятствий.

Бульдозер…

От его слов в груди расцветает что-то, похожее на цветок. Красивое, нежное и щемящее.

Опасное.

Такие чувства вызывают зависимость. Дают ложную надежду — что даже посреди непроглядной тьмы может появиться луч света.

Да что это со мной?

Неужели Егор был прав и я…

Нет.

Он ведь всё ещё раздражает меня.

Сноб! Высокомерная зазнайка! Тиран!

Да он…

Наши глаза сталкиваются, словно две вселенные. И происходит взрыв.

В моей душе уж точно.

Он искренен в своём порыве. Ему небезразлично, что мне больно.

Он защитил меня перед Ингой, хотя не обязан был.

Он…

— Больно? — шепчет Егор, открывая дверь плечом и сворачивая в сторону временного медпункта. Унося меня подальше от любопытных глаз.

Я рвано, с задержкой киваю. Обнажаю свою уязвимую сторону, впервые показывая кому-то то, что обычно прячу глубоко внутри — свою слабость.

Больно. Да.

Но не из-за подвёрнутой лодыжки. Это я могу стерпеть. В прошлом и не такое случалось.

Там, за толстым слоем брони вокруг сердца, что-то начинает медленно трескаться…

И это пугает больше всего.

Совсем растерявшись, стискиваю воротник чужого пиджака сильнее:

— Отпусти меня, пожалуйста. Я сама могу…

— Сама ты могла раньше, — мягко перебивает меня, ни на секунду не сбавляя шаг. — Сейчас ты — моя жена. Я взял тебя под своё крыло, поэтому несу ответственность за всё, что с тобой происходит.

Сердце пропускает удар. Замирает, сжавшись.

Бесит!

Как же он бесит меня своей правильностью! Идеальный до оскомины на зубах.

Сердце Егора под моей ладонью бьётся ровно. Для него это очередная обязанность. Один из пунктов договора. Роль, которую он планирует отыгрывать до конца так же идеально, как и всё, что он делает!

Ледяной принц не намерен изменять себе.

Но…

Так ли это для меня?

Я всё ещё играю или уже доигралась?

Собираюсь ввязаться в спор. Настоять, чтобы этот раздражающий сноб отпустил меня, во что бы то ни стало. Но вздрагиваю от новой волны боли в щиколотке.

Шиплю от досады что-то нечленораздельное.

— Потерпи немного, Луна. Мы почти на месте, — раскатисто тянет Егор, прижимая к себе ещё ближе.

Как будто для него это не обычная забота. Не «стандартный набор джентльмена». Не ответственность, на которую он добровольно подписался.

А нечто большее.

— Почему ты зовёшь меня Луной? — Спрашиваю неожиданно для самой себя.

Морозов сворачивает в один из флигелей, где разместили временный медицинский кабинет — на случай форс-мажоров или если кому-то из гостей станет плохо.

Спокойное дыхание парня касается моего лица, когда он отвечает:

— Не нравится? — ухмыляется одним уголком губ, ехидно покосившись на меня.

Нет, вы поглядите на этого идеального принца! Он даже не запыхался.

Ответил вопросом на вопрос? Странно. Обычно Егор всегда говорит прямо и не юлит.

Неужели… он действительно хочет узнать, что я думаю об этом?

— Ну… не то, чтобы, — лепечу растерянно.

Его близость смущает. Превращает мысли в кашу. Ещё и вино даёт о себе знать.

— Просто… Мы сейчас одни. Нет необходимости демонстрировать, насколько мы близки. И вообще, — вспоминаю вдруг, — ты зовёшь меня Луной только наедине. Странно, не находишь? Как-то не по контракту, — под конец фразы мой тон становится язвительным.

Но Егор, как умный и взрослый мужчина, не собирается ввязываться в заранее невыгодный для него спор. Поэтому, уже как обычный мужчина, попросту игнорирует мою заявку на претензию.

— Садись, — помогает устроиться на кушетке. — Врач сейчас подойдёт.

— Не уходи от темы!

— Разве? — Опускается на корточки передо мной. Вскидывает брови в притворном удивлении, глядя на меня снизу вверх.

Всё желание продолжать диалог, как ветром сдувает.

Что это он удумал?

— Покажи.

— Что? — бурчу, несмотря на то, что прекрасно понимаю, о чём он.

— Ногу, София. — Голос парня становится бархатным. Но глаза — как два омута, ведущие в бездну.

— Ты не врач.

— Нет, но хочу лично убедиться, что ты в порядке.

Вредничать бесполезно. Егор всё равно добьётся своего.

Но я была бы не я, если бы так просто уступила ему.

— Вот прочтёшь врачебное заключение и убедишься! — фыркаю, скрещивая руки на груди. И отворачиваюсь.

Лишь бы не видеть этот тёмный взгляд у своих ног.

Лишь бы не чувствовать, как сердце сбивается с ритма, а дыхание становится тяжелее.

Ещё и поцелуй вспомнился не к месту.

Наш первый…

— София. — Угрожающе. — Я же по-хорошему прошу. Обязательно нужно вести себя, как маленькая вредина?

Ладно, это и вправду бесполезно.

Бесит!

Сдавшись, тяну ногу вперёд, с трудом удерживаясь от гримасы. Щиколотка пульсирует, но визуально как будто всё в порядке. Сдвинув подол платья вверх, Егор аккуратно берет её в ладони. Ставит стопу себе на колено для упора и снимает опостылевшую за вечер туфлю.

От нахлынувшего облегчения хочется застонать.

Тот самый приятный момент, который поймут только женщины.

Тонкие, крепкие пальцы мягко обхватывают ногу с обеих сторон. Морозов принимается исследовать лодыжку осторожными движениями.

— Если будет больно, говори. — В голосе парня улавливается едва заметный намёк на хрипотцу.

Горячие пальцы начинают прощупывать каждый сантиметр кожи. Не сводя с меня пристального взгляда, Егор ведёт ими всё выше и выше.

В горле внезапно пересыхает. Воздуха начинает не хватать. Меня бросает в жар от мужских пальцев. От интимности происходящего. В месте, где Егор касается меня, возникает самое настоящее пламя, которое пробегает по сосудам и скапливается где-то внизу живота.

Облизнувшись, словно кот при виде вкусненького, парень даже и не думает останавливаться. Минуя коленку, чужие ладони бесстыдно движутся вверх и касаются внутренней части бедра. Ласкают его массажными движениями пальцев, целенаправленно вызывая нужные ощущения.

Я прищуриваюсь, догадавшись, что происходит на самом деле.

Ноги так не исследуют! Хитрец!

Где носит врача?! Я же тут с ума сейчас сойду!

— Это месть? — выдыхаю, сквозь зубы, злясь больше на себя, чем на него. На реакцию своего тела. — За то, что я сказала тебе наверху?

Оскал Егора напоминает лисий. Он даже не старается его скрыть.

— А что такое? — корчит из себя невинность. — Я же тебе безразличен. Ты бы ни за что не обратила внимания на такого, как я.

Да как можно оставаться невозмутимым, продолжая нежно гладить меня под коленом?

— Обратить внимание и выйти замуж — разные вещи, — шиплю, борясь с внезапно нахлынувшим возбуждением. — Не переиначивай мои слова.

— Вот как? — удивляется. И я почти ему верю. — То есть, как мужчина я тебя всё-таки привлекаю?

Голос Егора игривый. Ни к чему не обязывающий. Но глаза… Эти невероятно синие глаза прожигают меня насквозь.

Ему не всё равно, что я отвечу. Как бы он ни старался это скрыть.

Резко разрываю зрительный контакт.

Вдох-выдох, София. Дыши.

Признаться ему, что это правда — всё равно, что выстрелить себе в ногу.

Да я даже себе ещё не готова в этом признаться!

Подумаешь, потрогал лодыжку…

Просто это было слишком неожиданно. Вот тело и отреагировало непонятным образом!

— Не нужно играть со мной, — выдыхаю, разглядывая медицинские принадлежности на столе врача.

Которого. Всё. Ещё. Нет!

— Ответь, — настаивает, слегка сжимая пальцами кожу на бедре. — Да или нет, София. Давай, это очень просто.

Упрямо молчу. И молюсь всем богам и высшим силам, чтобы врач появился именно сейчас. Как в книгах или в фильмах.

И чудо случается. Вселенная решает спасти меня от необходимости врать.

Вот только на пороге появляется не врач, а Александр.

Брови мужчины нахмурены. Взгляд строгий, суровый. Губы поджаты. Руки сложены за спиной. Осанка прямая, как у солдата.

Бывший военный?

— Егор. Нам нужно поговорить, — бросает небрежно. И кивает сыну на выход. — Наедине.

София

В голосе Александра нет ни грамма любезности. Равно как и желания скрывать недовольство. В мою сторону он даже не смотрит. Как будто меня не существует.

Прежде чем убрать руки от моей ноги, Егор набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает. На лице парня появляется гримаса. Но видно это только мне, так как Морозов сидит к отцу спиной.

Только после своеобразного ритуала Егор поднимается. Гримасу вытесняет каменное выражение — ни единой эмоции.

— Я скоро вернусь, — обращается ко мне. В глазах — немая просьба не упрямиться хотя бы сейчас. — Никуда без меня не уходи, Луна.

Вместо того чтобы закатить глаза на его «Луну», покорно киваю.

Мы же любим друг друга.

До зубовного скрежета.

Выговор от Александра был вопросом времени. И даже я это понимаю. Столько людей стали свидетелями неприглядной сцены между мной, Ингой и Егором. Да ещё и на благотворительном вечере!

Скандал!

И чтобы глава семейства Морозовых так просто это оставил?..

Вот-вот.

Егор и Александр уходят, но одна я остаюсь ненадолго. Следом в медпункт, всего на долю секунды опережая врача, заходит Елена. Сдержанная, статная. В приталенном бежевом костюме по последней моде. С гладкими, блестящими волосами.

Но, при взгляде на меня, весь её образ ледяной королевы остаётся где-то за пределами этой комнаты.

— Как ты? — В глазах женщины появляется неподдельное беспокойство. — Всё хорошо?

— Я в порядке, не стоит волноваться. Егор вовремя меня поймал, — отвечаю суетливо. И, не обращая внимания на опоздавшего врача, поднимаюсь с кушетки.

Терапевт — мужчина лет сорока — и Елена, словно репетировали заранее, синхронно открывают рот и округляют глаза.

— Прошу меня извинить, — иду на опережение. — Срочно нужно в уборную. — Леплю извиняющуюся улыбку.

Пока они не опомнились, быстро ретируюсь из медпункта. Правда, на деле «быстро» не получается. Нога всё же даёт о себе знать. Но идти следом никто не стал, поэтому, выдохнув, немного замедляюсь.

Главное, чтобы хромота не помешала догнать Александра и Егора.

Мне нужно получить ответы. Услышать, о чём будут говорить отец и сын за закрытыми дверями.

Потому что Егор всё равно ничего не расскажет, даже если спросить у него прямо.

Стараясь не попадаться людям на глаза, укрываюсь за тяжёлыми колоннами. Прячусь в альковах, когда слышу голоса в коридорах. Вероятность того, что мне удастся узнать, куда Александр увёл сына — минимальная. Но догадки всё же имеются.

Скорей всего, это будет кабинет Морозова старшего. Да, банально. Зато надёжно. Скрещу пальцы и понадеюсь, что сын в чём-то всё-таки похож на своего отца. И что вести серьёзные диалоги в рабочих кабинетах — это у них семейное.

На втором этаже скрываться становится тяжелее из-за того, что коридор тихий и безлюдный. Но я же вроде как иду в уборную? Будет железобетонное алиби: захотела полного уединения.

Они же не в курсе, что за эту неделю я не только училась устраивать благотворительные вечера, но и тщательно изучила планировку дома.

Наверное, сегодня — мой день, потому что везёт невероятно. Не успеваю я дойти до пункта назначения, как уже слышу приглушённые голоса. Ещё и дверь в кабинет Морозова старшего приоткрыта.

Как будто ловушка.

Свет, намеренно влекущий мотылька на верную погибель.

Превращаясь в мышь, пытающуюся пробраться мимо котов, не издаю ни звука. Даже дышу через раз. Прислоняюсь к прохладной стене спиной и склоняю голову, как можно ближе к двери.

Зря старалась. Мужчины достигли той стадии, когда уже нет никакого дела до того, что творится за пределами их личной беседы:

— …устроили! — рычит Александр, стараясь не переступать определённый порог децибелов. — Ты должен был на корню зарубить разгорающийся конфликт, а не подливать в него масла! Им осталось только в волосы друг другу вцепиться, как деревенским хабалкам! И это всё на благотворительном вечере! В моём доме! Разве так я тебя воспитывал? — бросает с досадой и, как мне кажется, расстроено.

— Пытаешься повесить всю вину на меня? — Егор не просто раздражён. Он в ярости. Его голос звенит, как струна, готовая вот-вот порваться. — Зачем ты прислал Инге личное приглашение?

— Егор, — устало, — мы же оба понимаем, чего ты пытаешься добиться, приведя эту девочку к нам в дом. Мы оба знаем, что ваш брак — фикция. Ты только тратишь время, оттягивая неизбежное.

— Из нас двоих время тратишь только ты. Причём и своё, и моё, — отрезает, словно лезвием.

— Егор… — вздох. — Не будь упрямцем. Чем скорее переоформим всё на тебя, тем будет лучше для всех.

— Для всех? Или для тебя? — О тон Морозова младшего можно порезаться.

— Всё, что я делаю и когда-либо делал, было ради нашей семьи.

— Нашей? — Я не могу видеть, что происходит в кабинете, но перед глазами появляется ядовитая ухмылка Егора. Следующий вопрос звучит ещё тише. Угрожающе тише. — Семьи? Ты ещё смеешь говорить мне об этом?

Два мира на грани столкновения.

Два шторма, не уступающие друг другу по силе.

Неожиданно посреди возникшей тишины раздаётся глухой удар. Я вздрагиваю, едва успевая зажать себе рот руками, чтобы не вскрикнуть.

— Угомонись, — приказывает Александр. — Ведёшь себя, как подросток в пубертатный период. Я итак жалею, что смотрел на всё спустя рукава, когда ты устраивал мне… — почему-то резко обрывает фразу. — Не заставляй разочаровываться в тебе окончательно.

Что. Там. Нахрен. Происходит?!

— Так разочаруйся. Ну! Давай. Чего ты тянешь?

И вот… вроде бы я ясно слышу голос Егора. Но на мгновение кажется, что если загляну в кабинет, там будет совсем другой человек.

— Тебе давно пора отпустить прошлое и жить…

— Не смей! — ревёт Егор. — Не смей, слышишь меня? — переходит на яростный шёпот. — Ты виноват в её смерти. Тебя не было рядом, когда ты был нужен. Ты знал, что она умирает, но всё равно уехал!

— Я должен был…

— Тогда не смей говорить мне, что всё, что ты делал, было ради нашей семьи! — Разносится по коридору. Так громко, что будь здесь кто-то, кроме меня, и безупречная репутация Морозовых уже бы пошатнулась.

Спину пробирает мороз.

Я услышала то, что не должна была. Заглянула в чужой шкаф с грязным бельём. При том, что не хотела этого. Я рассчитывала узнать совсем другое.

Дав сыну немного остыть, Александр бесцветно произносит:

— Я не могу исправить прошлое, Егор. Никто не может. Как и предугадать последствия своего выбора. Остаётся только жить с этим.

— Тогда у меня выбора не было. По закону кармы теперь его нет у тебя.

Похоже, пора сваливать…

Собираюсь уйти, чтобы не быть пойманной за подслушиванием чужих откровений. Но слова Егора вынуждают застыть на месте:

— Софи — моя жена. Я люблю её. Поэтому, какими бы выгодными ни были твои кандидатки, я никогда не променяю свою Луну на расфуфыренную дешёвку. Никогда не стану таким, как ты. А свой бизнес можешь переписать на Елену. Мне он и даром не сдался.

— Не зарекайся, сын. Жизнь — штука непредсказуемая. Может заставить тебя поступить ещё хуже.

Вот теперь точно нужно бежать!

Переварить сказанное мужчинами и отойти от шока времени не остаётся.

Стараясь не бежать, тихо пробираюсь к лестнице. Кусаю губы, переживая, что Егор может вылететь из кабинета отца в любой момент. Вдоль позвоночника стекает крупная капля пота. Отчасти от волнения, отчасти от того, что боль в ноге усиливается с каждым шагом и терпеть её становится невыносимо.

До медпункта добираюсь с горем пополам. Всю дорогу одёргиваю себя, вспоминая о том, что надо идти ровно и спокойно. Не привлекать внимания. Но всё равно постоянно оглядываюсь через плечо, словно меня преследуют. Благо вечер потихоньку подходит к концу, и основная масса гостей находится внутри дома — смотрят презентацию о тяжелой жизни обездоленных. Иначе слухов о сегодняшней благотворительности было бы ещё больше.

Зайдя во флигель, шумно выдыхаю. Кладу ладонь себе на грудь. Сердце неистово стучит в висках. Пытаясь успокоить бешеный пульс, поднимаю взгляд и…

Натыкаюсь на две пары глаз, разглядывающих меня так, словно я только что с неба свалилась.

— Всё в порядке? — Елена поднимается со стула и обеспокоенно подходит ко мне, трогая за плечо.

Киваю. Но по мне наверняка заметно, что я не в порядке.

Врач тоже начинает суетиться. Усадив на кушетку, он принимается осматривать меня с особой дотошностью.

Чувствуется железная рука Елены, облачённая в бархатную перчатку.

— Это был непростой вечер. Но ты справилась.

Елена садится рядом. Кладёт руку поверх моей ладони и утешающе поглаживает её.

От этого, казалось бы, простого жеста, во мне что-то сжимается. И я не могу понять, приятно это или, наоборот, отталкивает.

Какой странный день.

Инга.

Непростые отношения Егора с отцом. Причины их разногласий, которые мне ещё предстоит обдумать.

А теперь и Елена с её… чуть ли не материнской заботой.

— Никогда не сомневайся в себе, София, — добавляет она, даже не представляя, почему я молчу. — Многие будут пытаться испортить тебе жизнь, как-то помешать, вставлять палки в колёса, завидовать. Но пока ты веришь в себя, никому не удастся тебя сломить или сбить с пути.

Я впиваюсь в её лицо. Ищу там малейший намёк на лесть или лицемерие. Но нахожу там только теплоту и поддержку. И от этого сжатый комок в груди начинает ныть.

Словно поняв, о чём я думаю, Елена снисходительно улыбается. Легонько похлопывает меня по ладони и поднимается.

— Нам стоит волноваться? — обращается к врачу, только-только закончившему осмотр моей ноги.

— У неё небольшое растяжение. Ничего серьёзного, но нужно будет исключить физические нагрузки и щадить повреждённые связки. Хотя бы ближайшую неделю. Восстановится быстро, если будет соблюдать рекомендации.

С этими словами мужчина садится за стол и начинает писать эти самые рекомендации.

Елена поворачивается ко мне, даже не пытаясь скрыть облегчение.

— Вот теперь я спокойна, — выдыхает она.

Опускаю глаза в пол.

Наш брак с Егором — фикция. Прикрытие. Всё не по-настоящему. И от этого становится тошно, потому что Елена…

Она не играет.

А я…

Сорняк в роскошном саду. Актриса, которую купили.

Мне здесь не место.

Я не заслуживаю её доброты.

До того, как совесть окончательно сжирает меня, в медпункт врывается Егор. Именно врывается. Бушующий океан в его глазах выплёскивается наружу.

Он ищет меня.

А как только находит:

— Мы уезжаем, — грубо бросает Елене, пересекая комнату широкими шагами. — Хватит с нас на сегодня благотворительности.

Елена не задаёт вопросов. Только поджимает губы. На красивом лице вдруг появляются глубинная усталость и застаревшая печаль. Они безжалостно испещряют её кожу морщинами, которые сразу же выдают возраст.

Но Егор этого не видит. Он вообще ничего и никого вокруг не видит.

Кроме меня.

Подхватив моё тело на руки так, словно я пушинка, Морозов хватает рекомендации, протянутые врачом. Сует лист бумаги в карман пиджака и целенаправленно шагает в сторону парковки.

Похоже, сегодня мы впервые будем ночевать не в отчем доме, а…

Внезапная мысль прошибает, как молния дерево.

Куда он собирается увезти меня? А, главное, зачем?

София

Машина мчится сквозь ночь, а я в очередной раз размышляю о том, что тишина может быть оглушительнее любого крика.

Егор не произнёс ни слова с того момента, как мы сели в автомобиль. И за всю дорогу ни разу не взглянул в мою сторону. Как будто уже через минуту забыл, что не один в салоне.

Устав пялиться на мелькающие за окном огни, поворачиваю голову в сторону Морозова.

Рваные вздохи. Поджатые губы. Тяжёлая линия плеч. Редкие, но резкие движения. Пальцы, которые так сильно врезаются в руль, что белеют костяшки.

Его внутренний шторм ощущается физически, заставляя и меня сжиматься в клубок изнутри. И если бы я не слышала его разговор с отцом, то никогда бы не поняла, почему он так напряжён.

Приоткрыв рот, собираюсь спросить, куда он меня везёт. Но слова тонут в горле.

Егор сейчас настолько далёк от меня и реального мира, что любой вопрос кажется кощунственным. Пустым. Неуместным. Поэтому я так и остаюсь один на один с беспокойством, которое щекочет кожу изнутри.

Через какое-то время машина сворачивает с освещённого шоссе на узкую дорогу, скрытую деревьями. И сердце заходится в ритме барабанного боя. А спустя минуту, из темноты вырастает особняк Егора.

Место, где мы впервые с ним встретились.

Место, где я добровольно и осознанно пошла на сделку с богатым снобом, чтобы, избежать ужасной участи, которая ждала меня за пределами этого особняка.

Тогда Егор показался мне хищником в обличии человека. Холодным. Расчётливым. Беспристрастным. Извлекающим выгоду из всего, до чего может дотянуться.

И вроде бы с тех пор ничего не изменилось. Морозов всё тот же холодный и расчётливый хищник.

Только он больше не кажется мне чужим.

Одно только это пугает не на шутку.

Егор резко тормозит у кованых ворот. Выйдя наружу, обходит машину спереди и открывает мою дверь. В движениях парня нет ни намёка на присущую ему плавность. Как будто он заставляет себя двигаться, но даже такие простые движения даются ему с трудом.

Как будто каждую секунду борется с сами собой.

— Снимай это орудие пыток, — бросает взгляд на мои ноги.

Я не сразу понимаю, чего он от меня хочет. Только глупо хлопаю ресницами.

Раздражённо закатив глаза, парень присаживается на корточки (в который раз за последние сутки!). Расстёгивает ремешки и освобождает мои ступни от туфель.

— Я са… — хочу возмутиться, но не успеваю опомниться, как вновь оказываюсь на руках у Морозова.

Захлопнув дверцу ногой, Егор уверенным и быстрым шагом идёт к воротам. Открывает их, щёлкнув одним из брелоков в связке, и мы оказываемся внутри его личной обители.

Огромные тёмные окна особняка смотрят на меня пустыми глазницами. Дом кажется вымершим. Но в этом есть что-то чарующее. Забытое чувство из детства, когда ты гуляешь по заброшкам и представляешь себя главным героем одной из сказок. Когда в каждой комнате таятся ловушки, а приключения поджидают за углом, чтобы увлечь за собой в волшебный мир.

В этот раз даже не пытаюсь настоять на самостоятельности, покрепче обхватив шею супруга. Если ему нравится носить меня на руках, пусть носит. Тем более адреналин давно схлынул и нога не прекращает посылать болевые импульсы в мозг. Мол, сделай уже с этим что-нибудь!

Удивительно, но Егор относит меня не в гостевую, в которой я уже однажды ночевала. А в свою личную спальню.

Ею оказывается просторная комната, утопающая в тёмных оттенках. Глубокий графит здесь органично сплетается с угольно-чёрным и самой темнотой. Стены будто из полированного, гладкого камня — даже на вид холодные.

Приглушённый, мягкий свет бра, среагировавший на наше движение, высвечивает строгие линии мебели. Никаких излишеств. Только кровать с высоким изголовьем, шкаф, кресло, столик рядом и огромные окна, скрытые тяжёлым шёлком штор. Тоже тёмным.

Словно в подземное царство попала.

Вполне подходит Егору. Сразу заметно, что хозяин этого места — властный, но скрытный сноб.

— Ты вампир что ли? — цокаю языком. — Хоть бы впустил немного света в своё подземелье.

— Тебя одной достаточно, — толи отшучивается, толи заявляет вполне серьёзно. Понять не успеваю, так как парень опускает меня на постель.

Прохладная ткань обжигает кожу. Волоски на теле встают дыбом, и я морщусь.

Ненавижу холод.

Вся комната пахнет им. Егором. Словно он был здесь меньше суток назад. Горьковатый, тёмный аромат щекочет ноздри. Пробирается в лёгкие и оседает в них, не желая больше никогда выветриваться.

Егор подходит к одной из полок шкафа и небрежным жестом сдвигает книги в сторону. Копается там, после чего в его руках появляется блистер таблеток. Берёт стакан с соседней полки и идёт в ванную, чтобы набрать воды.

Возвращается быстро. Щёлкнув серебристой обёрткой, протягивает мне таблетку и стакан воды.

— Пей.

— Что это? — Упираюсь скептическим взглядом в лекарство, название которого в этом полумраке невозможно прочесть даже при всём желании.

— Обезболивающее. Пей. — Уже требовательно.

И, хотя меня всё ещё одолевают сомнения, я делаю то, что говорит Егор.

Только убедившись в том, что таблетка благополучно достигла пункта назначения, парень немного расслабляется.

— Умничка. А теперь отдыхай, — выдавливает тень своей былой улыбки. Да и сам он больше походит на призрак самого себя, чем на спокойного и всегда собранного Егора Морозова.

Забрав у меня из рук стакан, ставит его на столик у кресла

— А ты? — спрашиваю, прежде чем успеваю прикусить язык.

Взгляд синих глаз становится колючим, и на целую секунду я жалею, что вообще открыла рот. Но это чувство сменяет нечто иное — волнительное, щемящее — когда Егор наклоняется ближе.

— У меня дела. Вернусь утром с остальными лекарствами.

Вот и всё объяснение.

А между строк так явно читается: «Не лезь не в своё дело, София».

Я собираюсь настоять на своём, но Егор вдруг тянет руку к моей щеке. Касается её и проводит подушечками пальцев по ставшей внезапно слишком чувствительной коже. Задерживается дольше, чем нужно.

И только когда я слегка отстраняюсь, приходит в себя. Злится. Но понять, на меня или на свою слабость, не удаётся. Потому что муж, словно наказывая себя (а может и меня), резко разворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит.

Но…

Я уже давно всё для себя решила.

Я не останусь здесь. Я должна проследить за ним. Узнать, что скрывает Егор Морозов.

Мой фиктивный муж, мой личный дьявол, мой нежданный спаситель, мой… кто?

Дверь за Егором закрывается мягко, но для меня — как свист гильотины, которая моментально отрезает от всего мира. И оставляет одну в его личном царстве мрака.

Лежу неподвижно ровно минуту. А затем поднимаюсь рывком. Обезболивающее ещё не начало действовать, поэтому нога моментально наказывает меня за сумасбродность. Стреляет болью.

Зашипев, ковыляю в коридор, как есть: босиком и в платье.

Тишина в особняке вязкая, как патока. Кажется, стоит сделать вдох — и она прилипнет к лёгким. Сердце бьётся, как ненормальное. Словно не я собираюсь проследить за Егором, а он гонится за мной.

Телефон дрожит в руках, когда я достаю его из клатча и лихорадочно выставляю адрес в приложении такси с примечанием «срочно!». Сама в это время спускаюсь по лестнице, каждую секунду боясь, что увижу Егора на выходе. Что он поймает меня и… и…

Да я даже представить не могу, что будет, если он поймает меня за слежкой!

Но пути назад уже нет.

Как и его самого.

Неужели не успею?

На выходе хватаю гостевые тапочки. Натягиваю их на голые ступни и выскальзываю во двор, чувствуя себя воровкой. Или неудачливым шпионом из комедийного фильма.

Что я творю вообще… — посещает здравая мысль. Но я не позволяю ей оформиться.

Очевидно, что есть большая вероятность пожалеть о своей выходке позже. Вот только не воспользоваться удачным моментом — тоже глупость.

Я должна убедиться в том, что Егор никак не связан с Антоном или с криминалом. Только тогда смогу спать спокойно.

Мне везёт. Никто не спешит задержать меня, когда я открываю ворота, вижу подъехавшую машину и ныряю в неё, предварительно сверив номер.

— Нам нужно догнать чёрный «Мерседес» и проследить за ним, — выпаливаю на одном дыхании. — Уехал минуты две-три назад.

Дорога тут одна. Но вот в какую сторону поехал Егор — ещё предстоит выяснить. А то, возможно, мой план провалится, так и не начавшись.

Водитель понятливо кивает, не задавая лишних вопросов. Похоже, привык к тому, что у богатых свои причуды.

— Видел, — басит сухонький мужичок в возрасте. — Проезжал навстречу. Если повезёт — догоним, — посылает мне ободряющую улыбку в зеркало заднего вида.

Машина делает разворот и срывается с места. А меня кроет осознание, что я хожу по тонкой грани острого лезвия. Стоит оступиться — и дороги назад уже не будет.

Разумная часть требует бросить эту затею и вернуться в особняк. Но вторая — тревожная, не привыкшая никому доверять — уверяет, что я всё делаю правильно.

Лучше перебдеть, — твердит настойчиво. И подкидывает, как дрова в костёр, то, что случилось с Антоном.

Я расслабилась. Избавилась от паранойи. Решила, что жизнь потихоньку налаживается. Что пусть и не быстро, но, в конце концов, я выплачу долг. И в итоге чуть не оказалась проданной в сексуальное рабство.

А перед этим…

Трясу головой, убеждаясь в том, что поступаю правильно.

Только так я смогу спать спокойно.

— Эта машина? — голос водителя возвращает в реальность.

Я цепляюсь за сиденья и наклоняюсь вперёд. Вглядываюсь в чёрный автомобиль перед нами. Свет фар выхватывает номера, и моё везение начинает даже напрягать.

Как бы потом не пришлось за него расплачиваться.

— Да, это она. Только держитесь на расстоянии. Насколько это возможно, конечно, чтобы не потерять из вида.

Водитель кивает. В уголках его глаз собираются морщинки. Взгляд становится лукавым. Но свои вопросы он благоразумно оставляет при себе. Хотя по нему видно, что так и хочет полюбопытствовать. Дай повод и заговорит.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы лишний раз не провоцировать понятливого мужичка на разговоры. И пытаюсь справиться с волнением, скручивающим живот.

Егор мчит за пределы города. Через мост. Мимо высоких зданий, которые начинают редеть. И всё дальше от знакомых улиц. Мы — за ним.

Я же думаю о том, как бы Морозов не заметил слежку. И ощущаю себя героиней хренового сериала.

Наконец, машина Егора замедляется. Загорается поворотник и он съезжает на полупустую парковку непримечательного отеля, расположенного прямо у шоссе.

Водитель такси, чтобы не вызывать подозрений, подъезжает к парадному входу.

— Не завершайте поездку, — говорю поспешно. А сама вглядываюсь в темноту сквозь заднее стекло.

Егор, кажется, и не подозревает, что мы всю дорогу ехали за ним. Он выходит из машины. Осматривается, словно невзначай. А после звонит кому-то. Что-то быстро говорит и ждёт.

Спустя пять невыносимо долгих минут парня забирает такси.

Нифига себе конспирация!

Ради чего?

— Едем за ним. Не теряйте, пожалуйста, — хмурюсь, заламывая руки и кусая щёку изнутри.

В груди разрастается комок, полный тревоги и самых разных теорий. И больше половины из них ничем хорошим для меня не кончаются.

Пока водитель продолжает следовать за такси, я успеваю тысячу раз пожалеть, что решилась на слежку. И тысячу раз убедить себя в том, что поворачивать назад, когда зашла так далеко — верх глупости.

Ответы на мои вопросы так близко. Я взгляну одним глазком и уеду.

Егор даже не узнает.

Чем дольше мы едем, тем меньше становится света. Такси Егора сворачивает с главного шоссе. Дорога становится ухабистой. Узкой. Здесь проще всего заметить преследование, поэтому я прошу водителя замедлиться.

Достав телефон, открываю карту, чтобы просмотреть все здания, находящиеся в округе. Навигатор показывает, будто мы заехали в промзону. Повернув голову к окну, убеждаюсь в этом: на сотни метров одни заброшенные склады. Даже фонарей практически нет.

Ужас сковывает грудь.

Это уже ничем хорошим не пахнет.

Трусливая часть меня умоляет повернуть назад. Но когда я отступала от собственных решений? Когда шла на поводу у трусости и слабости?

Никогда.

Решаюсь:

— Догоните машину. Ничего страшного, если нас заметят.

Водитель хмыкает, но делает так, как я сказала.

Чем ближе мы подъезжаем к непонятному складу, где остановилось такси Морозова, тем сильнее меня охватывает какой-то первобытный ужас.

Что-что, а инстинкт самосохранения не пропьёшь…

Приходится уговаривать себя.

Я объясню всё Егору. Попытаюсь договориться, если узнаю то, чего не должна была. У нас же контракт. Он не станет нарушать его при любом раскладе.

Да и я ничего такого не сделала!

Он вообще-то тоже следил за мной, когда я уехала к Кате!

Водитель останавливается за несколько метров от машины, в которой был Егор. Но, судя по всему, его там уже нет, потому что такси разворачивается и уезжает.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну, вцепившись в дверную ручку. А мужчина хмурится, будто только что понял, куда приехал.

— Вам точно сюда? — спрашивает с сомнением.

Я киваю. Хотя сама не уверена.

Здесь нет ничего, кроме тени железной постройки: ни вывески, ни источника света. Только тяжелая дверь в торце ангара, покрытого облупившейся серой краской.

— Вам, действительно, нужно идти туда одной? — Сомнение в моей адекватности звучит слишком отчётливо.

Я ловлю взгляд водителя в зеркале заднего вида. Его кустистые брови с проседью сходятся на переносице.

Чёрт возьми, да откуда мне знать?

Но втягивать в это чужого человека — последнее, чего мне хотелось бы.

— Да, спасибо, — с трудом заставляю себя нажать ручку двери и сделать шаг на улицу.

Весенняя ночь окутывает тело прохладным покрывалом. Холодит нос и кончики пальцев. И это ещё относительно тепло по сравнению с прошлыми ночами. Вот только платье и тапочки явно не подходят для подобной вылазки.

И чем я только думала?

Ах, да. Поначалу я не думала, а пыталась догнать Егора.

Думала уже потом. И совсем не об одежде.

— Может вас подождать? — Водитель опускает окно и выглядывает наружу.

Я смотрю на металлическую дверь, ведущую в огромный ангар. И органы скручиваются в болезненный узел.

Я много раз бывала в подобных местах. Приходилось. Но никогда меня не трясло, как сейчас. Никогда не хотелось сбежать, как можно дальше.

И никогда так сильно, вопреки страху и сомнениям, не хотелось докопаться до правды.

Пока я делаю один из сложнейших выборов в своей жизни, сердце словно замирает. Уши накрывает оглушающая тишина. Исчезает всё, кроме этой проклятой двери, ведущей в неизвестность.

Как под гипнозом, оборачиваюсь к неравнодушному водителю:

— Не нужно. Спасибо вам большое.

Не съест же меня Егор, в конце концов…

Мужичок осуждающе качает головой, но уезжает.

Наверное, решил, что я ревнивая жена или девушка. А таким обычно не перечат. Себе дороже.

Уже через пару минут я остаюсь совсем одна посреди промзоны и ночной тишины. Непослушные ноги приходится передвигать усилием воли. Но перед самой дверью, я всё равно замираю в нерешительности.

Перевожу дыхание. И только после толкаю обжигающе холодный металл.

Что же, чёрт возьми, ты так тщательно скрываешь ото всех, Егор Морозов?

София

Дверь ангара проглатывает меня, как зев чёрной дыры, и закрывается с глухим, протяжным скрипом. В глаза тут же бросается ХИС*, разбросанный по углам — единственный источник света в темноте.

Иду на приглушенное свечение, словно наивный мотылёк. Поначалу ступаю осторожно, как по тонкому льду. Но под ногами что-то твёрдое и ровное, похожее на бетон, поэтому уже спустя пару секунд шагаю смелее.

Подойдя ближе, вижу силуэт. Судя по всему — мужчина. Широкоплечий, в тёмной куртке. Стоит, опершись о стену и курит. Лицо скрыто капюшоном. Хотя в царящем вокруг полумраке я бы не разглядела его, даже если бы задалась целью.

В ангаре холоднее, чем на улице. Я громко шмыгаю носом и обхватываю себя руками, чтобы сохранить хоть немного тепла. Но незнакомец не обращает на меня никакого внимания. Что не может не радовать.

Вот только мне нужно найти Морозова.

Или делать отсюда ноги, пока незнакомец мной действительно не заинтересовался. Потому что вряд ли этот странный парень — Егор.

Привыкнув к темноте, замечаю неоновое свечение откуда-то из глубины ангара — кислотная фуксия вырывает клочок бетонного пола. Оно не сразу бросается в глаза из-за куполообразного строения в середине. Но чутьё, ведущее меня по жизни, подсказывает, что именно туда мне и надо.

Где-то здесь должен быть вход.

Сердце бьётся в висках. Грудная клетка сжимается от страха. Но я безжалостно давлю его, как делала это всю свою жизнь. И, не раздумывая ни секунды, ускоряюсь. Только это не помогает. Потому что, как только я оказываюсь под неоновым светом, незнакомец лениво отлепляется от стены. Бросает под ноги сигарету. Тушит её ботинком, и, сунув руки в карманы толстовки, подходит к внутренним воротам.

Воротам, ведущим, если я всё верно успела рассмотреть, куда-то вниз.

— Заблудилась? — грозно бросает мужчина, перегораживая мне проход.

Я с трудом вспоминаю, как дышать. Ноги прирастают к полу. В ушах шумит. Язык прилипает к нёбу и отказывается слушаться.

Давай же, София! Возьми себя в руки!

— Мне нужно внутрь, — выдавливаю, наконец, чуть сиплым, но слишком твёрдым для дрожащих колен голосом.

Молчание незнакомца становится красноречивым ответом. Он не посылает меня по всем известному направлению, но и в сторону не отходит. Я чувствую, как его глаза, скрытые под капюшоном, изучают меня.

Он ждёт чего-то ещё.

Какого-то пароля. Возможно, приглашения. Денег, в конце концов.

Но ничего из этого может не прокатить. И тогда меня в лучшем случае выгонят отсюда. А в худшем…

В голову приходит едва ли не единственный вариант, который может послужить гарантийным пропуском в сложившейся ситуации:

— Я с тем, кто недавно вошёл сюда. Высокий парень в костюме. У него ещё необычные белые волосы. Точно не перепутаешь, — говорю с вызовом.

Мужик присвистывает:

— С Аидом что ли?

Я сглатываю, вовремя вспомнив, что Инга на вечере тоже назвала Егора этим странным прозвищем.

И, пока вышибала не пришёл в себя, пользуюсь моментом, наседая:

— Аиду не понравится, если я опоздаю. Ты же знаешь, как он не любит ждать, — безбожно вру, делая тон заговорщическим. — Думаю, никому из нас не нужны проблемы, не так ли? — испепеляю его выразительным взглядом.

Это срабатывает. Кадык мужчины дергается, и он нервным жестом проводит ладонью поверх капюшона.

— Аид предупредил, что к нему сегодня девка должна прийти, — хрипит прокуренным басом. — Но, если ты, блядь, врёшь…

Мужик снова окидывает меня взглядом. И, клянусь, если бы не чёртово платье, причёска, серьги и макияж, ни за что бы мне не поверил.

Тапочки я благоразумно прикрыла подолом.

Белые, София! Символично, не правда ли?

Тишина становится ощутимой. Давящей. Вышибала жуёт тонкие губы, всё ещё сомневаясь.

И я решаю выкинуть последний козырь:

— Если ты сейчас же не впустишь меня, — шиплю, уподобляясь стервозной Инге, — я позвоню Аиду и тогда он лично…

Для пущей убедительности тянусь за телефоном, спрятанным в недрах сумочки.

— Да всё-всё, проходи, — отступает нехотя. Быстро вводит длинный пароль, и двустворчатые двери разъезжаются в стороны.

Передо мной появляется спуск, с виду напоминающий автомобильную рампу, и потолок, усеянный люминесцентными лампами, протянутыми вдоль всего прохода.

Очень похоже на спуск в метро.

Или в подземное царство Аида.

Стоит сделать шаг и меня тут же накрывает грохот от эха, разнёсшегося по тоннелю. Звуковая волна ударяет в грудную клетку, вибрируя в теле. Швыряет волосы в разные стороны, как будто рядом пронёсся вагон метрополитена.

Двери за спиной закрываются, и до меня окончательно доходит, что пути назад нет.

Набрав полную грудь воздуха, иду вперёд. До обострившегося слуха доносится неясный шум. Несмотря на то, что я спускаюсь всё ниже, с каждым шагом становится только светлее. Но, чем дальше от поверхности, тем сильнее внутри разрастается тревога, смешанная с болезненным любопытством.

Что скрывает Егор?

И почему мне кажется, что ответ на этот вопрос изменит всё?

Через несколько метров тоннель-проход, в котором бы спокойно проехала габаритная машина, кончается. Резкая вспышка света ослепляет, вынуждая прикрыться рукой. А следом на меня обрушивается настоящая какофония звуков.

Первое, что я вижу, как только перестаю щуриться от обилия света — люди. Много людей. Целый муравейник. Они смеются, курят, выплёвывают маты сквозь громыхающую музыку. Все — инкогнито: маски, скрывающие верхнюю или нижнюю половину лица, андеграундные прикиды, светящиеся очки, грим или яркий, броский макияж. Кто-то в чёрном, кто-то — обрызган кислотными красками, как будто явился из эры киберпанка.

Я медленно передвигаю ноги. Оглядываюсь вокруг, хмурясь всё сильнее. Чувствую себя лишней в царящем хаосе. Ненастоящей. Как будто сплю или случайно оказалась в виртуальной реальности.

Ревут моторы. Отовсюду доносится свист и скрип шин. Бетон под ногами дрожит. Над головой — металлические балки. В расставленных по периметру бочках пляшет пламя. Бетонные стены покрыты копотью. Везде валяются автомобильные шины, разграничивая что-то. В воздухе пахнет бензином, дымом и резиной.

Я словно в другой мир попала.

В настоящий, мать его, подземный город.

До заторможенного, шокированного сознания вдруг доходит — это подземный трек. Скрытый от чужих глаз. Доступный только избранным.

Спортивные автомобили. Рёв моторов. Нелегальные гонки. Ставки…

И жизнь на грани.

Настоящая арена, где нет места правилам. Только вместо людей — машины.

Где-то здесь — посреди этого сумасшествия — находится он. Тот, кто принадлежит «тёмному» миру. Тот, кто постоянно носит маску. Тот, кто играет в опасные игры.

И мне не остаётся ничего другого, как окунуться в этот мир.

В его мир.

— Аид! Аид! — Скандирует толпа, глядя на трек.

Да нет… Невозможно.

Его здесь нет. Это какая-то ошибка.

Скрестив руки на груди, словно в попытке защититься от реальности, бреду сквозь толпу к сетке, служащей ограждением. И чем ближе к треку, тем сильнее окутывает запах горелой резины и бензина.

Вперёд вырывается обсидианово-чёрный матовый спорткар и толпа взрывается. Люди восторженно кричат, аплодируют, свистят. А машина ревёт, словно зверь, рвущийся с цепи — вперёд, к победе. Узкие фары железного монстра угрожающе светятся тёмно-фиолетовым, оставляя соперников далеко позади.

— Аид! Аид! — продолжает кричать толпа.

Это имя — нет, прозвище — ложится неестественным холодом на сердце.

Я подхожу вплотную к сетке. Облизываю пересохшие губы. Руки цепляются за прохладные прутья, как за спасительный круг.

Тот, кого зовут Аидом, влетает в поворот, будто плевать хотел на физику. Колёса его машины почти отрываются от асфальта, но в последний момент он выруливает, филигранно вписываясь в поворот.

Толпа снова ревёт, разражаясь бурными аплодисментами. А я вдруг ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд от железного монстра. И, несмотря на то, что мозг до сих пор противится принять тот факт, что Аид и Егор — это один человек, я невольно подмечаю сходство.

То, как Аид уходит в дрифт, чувствуя габариты своей машины до миллиметра. То, как яростно стремится быть первым. То, как точно и выверено ведёт. То, как стремится контролировать всю гонку, водя соперников за нос: даёт им фору, а затем безжалостно обгоняет, заставляя глотать пыль из-под колёс.

Всё это — в противовес моим сомнениям. Как лишнее подтверждение:

Егор Морозов и есть Аид.

Но…

Этого просто не может быть!

Что забыл сын одного из богатейших людей в этом месте?

Егор, у которого есть всё, что он только может пожелать, рискует жизнью на каком-то подземном треке?

Педантичный сноб предпочитает чуть ли не каждую ночь рисковать своей репутацией?

В это. Просто. Не верится.

Аид заходит на очередной круг. Если верить табло над головой — круг последний. Его машина проносится в опасной близости от ограждений. Время словно замедляется. Я напрягаюсь, чтобы рассмотреть того, кто сидит внутри, но машина полностью тонированная.

Пролетающие автомобили отбрасывают мощный поток воздуха, который почти сшибает с ног. Я пячусь назад, чудом не снеся человека стоящего позади.

— Простите, — шепчу, словно в дурмане.

Адреналин шпарит по венам, возвращая окружающие звуки. Громкий рёв моторов и крики людей оглушают. Я пытаюсь протиснуться сквозь толпу, уйти подальше от трассы, но меня не пускают. Только злобно косятся, желая досмотреть гонку до конца.

Взгляд вновь пригвождается к треку. Дым, вспышки прожекторов. Я словно очутилась в жутком сне. Стою на краю трассы, будто на краю мира. И чем дольше смотрю, тем яснее понимаю: тот, кого называют Аидом — не просто гонщик. Нет.

Он — тот, кто не боится умереть.

И в этой бесстрашной тьме я вдруг так ясно чувствую… Егора. Вижу всю его жизнь его глазами: контроль отца, соответствие бесконечным ожиданиям, жизнь по струнке и смерть матери, которая до сих пор кровоточит раной в самом сердце.

Я попала в ад.

В его личный ад.

Здесь обнажается вся его суть. Он — как на ладони. Вся его боль. Бесцельное существование. Пресыщенность. И в противопоставление — единственное, что заставляет его ощутить себя живым.

Игра со смертью.

Сердце обрушивается вниз. А вместе с ним гонка подходит к завершению. Последний поворот — и финишная прямая. Обсидиановый монстр пулей мчится к заветной отметке. Но ему в бампер дышит соперник на красном спорткаре. Он вот-вот догонит любимчика публики, поэтому Аиду приходится выжимать максимум из своей машины.

Вся подземка на мгновение замирает, чтобы следом взорваться целой бурей эмоций:

Аид победил.

Трек захватывает хаос: гул толпы, крики, свист шин от резкого торможения, радость и разочарование, — всё смешивается в безумный коктейль. Но настоящее шоу начинается, когда Аид, победно прокрутившись три раза вокруг своей оси, съезжает с гоночной трассы и даёт по газам, чтобы остановиться за её пределами. Там, где нет ограждений.

Девушки стайкой сумасшедших рыбёшек несутся в ту сторону. Поток захватывает и меня. Приходится двигаться, чтобы не быть раздавленной. Перед глазами мелькают яркая одежда, короткие юбки, лакированные ботфорты, улыбки, полные обожания и щенячьего восторга. Девушки облепляют машину Аида со всех сторон, с нетерпением ожидая, когда он выйдет.

С трудом отделившись от ненормальной толпы фанаток, застываю в самом конце. Поправляю спавшую лямку платья и проверяю сумочку — на месте ли та. Злюсь на ненормальных девиц, которые ведут себя так, будто впервые узнали, что такое распродажа. Но тут открывается матовая дверь спорткара, поглощающего весь свет в округе, и моё сердце пропускает удар.

Аид.

Сначала я даже не узнаю в нём Егора: на парне чёрное худи с капюшоном, накинутым на голову. Он весь — сплошное чёрное пятно. Кроме лица, которое скрывает светящаяся маска.

Такой болезненный контраст с холодным, но ярким, словно январское солнце, Егором.

«Дневным» Егором, — шарашит вдруг осознанием.

Пазлы сошлись.

Я вцепляюсь в ремешок сумки. Адреналин пульсирует в крови, обостряя все органы чувств. Воздуха становится так мало, что ещё немного и я упаду в обморок.

Нет, это совпадение!

Жуткий человек в маске — тот, кого зовут Аидом — не может быть Егором.

Я заблудилась. Ошиблась адресом. Морозов, наверняка, уже дома. Спит и видит десятый сон, пока я шляюсь неизвестно где. Или снова играет на фортепиано в закрытом крыле особняка. Или согревает чью-то постель…

Но уговоры не помогают.

Потому что Аид смотрит прямо на меня.

Я чувствую его взгляд даже сквозь чёрную лакированную маску. Жуткую, нереальную. Где вместо глаз — кресты ядовито-фиолетового цвета, будто подсвеченные изнутри, и жуткий неоновый рот, застывший в вечной улыбке.

Парень не двигается. Но это пока. Я нутром чую, что стоит мне сдвинуться с места, и он рванёт следом.

Чтобы заставить меня замолчать.

Здесь не действуют пункты нашего договора — это я понимаю слишком поздно. Я добровольно ступила на территорию, где правил больше нет.

Подписала себе приговор.

Уже дважды.

И всё из-за него!

К Аиду липнут, но он отстраняется от девушек. Не говоря никому ни слова, разворачивается и идёт прямо ко мне. Как танк. Чётко. Целенаправленно. Без суеты. Толпа перед ним расступается, как перед королём.

Шаг. Ещё один. Ближе. Ещё ближе.

Я хочу сбежать. Да хотя бы сдвинуться с места! Но не могу.

Пульс грохочет в ушах, заставляя осознать реальность. Принять её. Но я пребываю в полнейшем шоке.

Аид останавливается только тогда, когда подходит вплотную. Хватает меня за руку. Не больно, но властно. Так, что сердце сбивается с ритма. Девушки за его спиной замирают в недоумении. Хлопают ресницами. Но Аиду как будто нет никакого дела до того, что о нём подумают. До того, что толпа останется без внимания кумира — Бога подземных гонок.

Он уводит меня прочь с трека, ни разу не оглянувшись. И даже не сомневаясь, что я послушно последую за ним.

И я ведь действительно иду. Как загипнотизированная. Как безвольная кукла, управляемая хозяином.

Подземка гудит, будто мы внутри одного большого механизма. Но по мере нашего движения звуки приглушаются, а света становится меньше. Я не успеваю запомнить или рассмотреть, куда ведёт меня парень в жуткой маске. В голове пусто. И даже перекати-поля нет.

На нашем пути вдруг появляется дверь. Аид толкает её плечом, затаскивая меня внутрь. Небольшая комнатушка пахнет металлом, моторным маслом, бензином и чем-то резким. Незнакомым.

Только захлопнув за нами дверь, парень выпускает мою руку из захвата. И встаёт напротив. Медленно, будто проверяя мою реакцию, тянется к капюшону. Срывает сначала его, а затем и жуткую маску.

Егор…

Тот, кто только что рисковал своей жизнь на треке.

Тот, кого я по ошибке считала надменным и холодным снобом.

Тот, кто на самом деле такой же человек, как и все остальные. Со своей болью. Своим прошлым. И своими шрамами на душе.

— Что ты здесь делаешь? — рычит… Аид.

А на меня лавиной обрушивается то самое гадкое, противное чувство сожаления, которое пряталось, выжидая подходящего момента.

Зря я вообще в это ввязалась.

Особенно в игру в «Фиктивных».

Только теперь до меня с болезненным и горьким осознанием, наконец, доходит, как же сильно Аид отличается от безупречного Егора Морозова.

И как же сильно изменится моя жизнь прямо сейчас.

*ХИС — химический источник света, или светящаяся палочка.

Аид

Эта девчонка…

— Что ты здесь делаешь?

Меня бы колбасило от злости, если бы не вид Софии: жалкий и отчаянный. Сжав руки в кулаки, она стоит в том же платье, что была на благотворительном вечере. Растрёпанная, как уличный воробей по осени. В одних тапочках, твою налево! Ещё и с больной ногой.

Смотрит волком. Исподлобья. Словно вот-вот бросится на меня. Зрелище забавное и печальное одновременно. Щемящее душу, которая давно не подавала признаков жизни, но…

Дерьмо! Появление Сони на треке никак не вписывается в мои планы.

Она точно всё испортит.

— Как ты сюда попала? Отвечай. — Цежу сквозь зубы и небрежно бросаю маску на небольшой диван за её спиной.

София только упрямо поджимает губы и молчит, как партизанка.

Зараза мелкая.

— По-хорошему не хочешь, значит? — На лице сам собой появляется оскал.

Я бы обошёлся без угроз, но не вижу иного способа решить эту проблему. Девчонка увидела слишком много. И если она проболтается…

Всему конец.

Чувствуя себя зверем на охоте, наступаю. Моя коморка тесная до ужаса, но сейчас это даже преимущество — проще зажать глупышку в угол.

София не отступает. Не сводит с меня хмурого взгляда. Я останавливаюсь, только когда её курносый носик почти упирается мне в грудь.

Совру, если скажу, что близость Сони меня не волнует. Она странно на меня влияет. Будоражит, как многолетний виски. И каким-то невообразимым способом заставляет старые раны ныть.

Заставляет… чувствовать.

Не девушка, а проблема.

А теперь всё повторяется снова. Как в ту ночь, когда она чуть не узнала один из моих секретов. Когда увидела то, что не должна была.

Варвара любопытная.

И вот опять. Опять она суёт свой нос, куда не следует!

— Ты играешь с огнём, Луна. А я не в том настроении, чтобы подыгрывать.

Особенно после разговора с отцом.

Цепляю острый подбородок пальцами, но девчонка непокорно дёргает головой. Бросает с вызовом в голубых глазах:

— Не трогай меня!

Если б она только знала, как я люблю вызовы…

— А то что? — ухмыляюсь недобро. — Ты первая начала. Следила за мной. И, заметь, уже во второй раз. Пришла в моё логово. Сама, я тебя не принуждал, — развожу руками, почти касаясь ими стен комнатушки.

Соня шумно сглатывает. Приоткрывает губы и набирает полную грудь воздуха, чтобы судорожно выдохнуть. Она напугана. Но не настолько, чтобы до конца понимать, во что реально вляпалась.

Пока.

Спешить всё равно некуда. У нас вся ночь впереди.

— Я должна была убедиться, что ты с ним не заодно, — говорит едва слышно.

— С ним — это с кем? — Расстёгиваю перчатки и отправляю их к маске.

Соображай работает туго. Недосып до добра не доведёт, но чхать я хотел на подобные мелочи.

— С…

София запинается. Отводит взгляд. Снова сглатывает, как будто что-то мешает ей продолжить.

— С Антоном.

Я и этот сраный ублюдок кредитор? Заодно?

Она это серьёзно?

Да уж. Боюсь представить, какого Соня обо мне мнения.

Выгибаю бровь:

— Ты за кого меня принимаешь?

— За человека, которому не доверяю, — прилетает моментальное.

Девчонка делает шаг назад. Наступает на один из моих кроссовок, валяющихся под столиком напротив дивана и, размахивая руками, собирается получить ещё одну травму за сегодня.

Я успеваю вздохнуть, закатить глаза и поймать это чудо. Худое, костлявое и неуклюжее.

Бедствие ходячее!

Адреналин после гонки всё ещё кипит в венах. Я прижимаю Софию к груди, буквально впечатывая её в себя с размаха. Та растерянно хлопает ресницами, глядя снизу вверх. И меня внезапно ошпаривает желанием. Жгучим и диким.

Дожил. Хочу собственную жену.

Фиктивную.

А ещё хрупкую, как тростинку. С прозрачной белой кожей и нитками сине-зелёных вен, просвечивающихся сквозь неё.

Соню хочется обогреть, накормить и уложить спать. А не вот это вот всё.

Так я думал. По крайней мере, до этой секунды. И если прошлый раз можно было списать на алкоголь, то сейчас отмазываться нечем. Чистейший, лютый адреналин выжег из моей крови всё, что я успел выпить на благотворительном вечере.

Я трезв, как стёклышко.

— Убиться решила? — спрашиваю снисходительно. Больше, чтобы отвлечься от разглядывания девичьих губ. Потресканных, светло-розовых. Но от этого не менее желанных.

Потянуло на экзотику, наверное. Таких я ещё не пробовал. Все мои девушки были из высшего общества. Красивые. Идеальные. Одетые с иголочки. При макияже. С маникюром.

София же вобрала в себя всё прямо противоположное. Готов поспорить, отсюда и интерес.

— Это ты раскидал свои вещи. И это твоя пассия пихнула меня сегодня на благотворительном вечере. Я тут не причём! — Отбрасывает, словно мячик в настольном теннисе.

И ведь не поспоришь. Мои личные вещи валяются по всей коморке. Один только гоночный комбез, который я изредка надеваю, аккуратно висит на передвижной вешалке.

А Инга действительно подставила меня своей выходкой. Чуть не устроила скандал, ещё и на гонку не явилась. Бросила мне вызов, как дуэлянт перчатку.

И я не могу его не принять. Всё же нас кое-что связывает.

Связывало. До того, как она забыла, где её место.

София вдруг резко дёргается, возвращая меня в реал. Я крепче перехватываю девушку, не позволяя ей вырваться из своих объятий.

— Осторожнее, а то ещё навредишь себе.

— Отпусти! — фырчит, словно кошка, которая терпеть не может сидеть на руках.

— Тебе стоило выпить лекарство и лечь спать, Луна. А не искать приключения на свою любопытную… головушку, — рука невольно тянется к щеке Сони, и я провожу костяшками пальцев по гладкой коже.

Как бы я ни пытался абстрагироваться, женское тело, впечатанное в моё, не может не волновать. Дыхание вопреки воле сбивается, становясь тяжёлым и частым.

Затем и голос срывается на хрип:

— Или ты думала, что можешь заявиться сюда без последствий? Что и на этот раз тебе всё сойдёт с рук?

Девчонка такая худая, что все её попытки избавиться от меня смешные и бесполезные. София это осознаёт, но всё равно борется за свою свободу, словно львица, а не котёнок, которым и является на самом деле.

— Ты не имеешь права! У нас уговор!

Злость, что зажглась во мне, как только я увидел её на треке среди толпы, внезапно возвращается с новой силой.

Какого хрена она постоянно меня провоцирует?

Решила, что может делать всё, что ей вздумается?

— Тут наши договорённости не действуют, любимая, — бросаю зло. — Всё, что происходит на моём треке, остаётся здесь. А ты, помимо всего прочего, нарушила одно из правил нашего с тобой соглашения.

— Я не…

— Тш-ш, — прикладываю палец к приоткрытым губам Софии и смотрю в округлившиеся глаза. — Ты провинилась. Это факт. А я ведь предупреждал, что бывает с непослушными девочками, Луна. — Склоняюсь к её уху и шепчу: — Их наказывают.

— Прекрати меня запугивать, — шипит, извиваясь в моих руках. Борясь за каждый сантиметр личной свободы.

Ладони Софии упираются мне в грудь. Она отталкивает меня насколько это возможно, бесстрашно заглядывая в глаза. Глядя с такой яростью, словно вот-вот разорвёт меня на части, если я не отпущу её.

— Запугивать? — Вскидываю брови от столько громкого заявления. — Боюсь, ты неверно оцениваешь ситуацию, — рычу не своим голосом.

Толкнув Соню на диван, тут же нависаю сверху. Ставлю руки на спинку по обе стороны от её головы, чтобы даже и не думала сбежать.

— Егор…

— Здесь меня зовут Аид, — поправляю зарвавшуюся девчонку. — Советую хорошенько это запомнить. Тот, кто известен тебе, как Егор Морозов, никогда здесь не был, — чеканю чуть ли не по слогам. — Усекла?

Наши лица разделяют жалкие миллиметры. Мы боремся взглядами, как бойцы на ринге.

— Если хоть кто-то узнает о моём маленьком секрете, я сотру тебя в порошок, София. И даже не вспомню о том, что ты моя жена. — Прекращаю любезничать, чтобы девушка, наконец, всерьёз осознала, что все эти шпионские игры плохо для неё кончатся.

Уже кончились.

Но в голубой радужке напротив, которая, словно хамелеон, начинает вдруг отдавать зеленью, нет ни грамма удивления. Она будто сознательно пошла на этот шаг, заранее оценив все риски.

Зараза…

Вместо того чтобы испугаться. Вместо того чтобы, как и все остальные, нормальные девушки, покорно кивнуть и сказать, что будет держать язык за зубами, София вдруг произносит:

— Она бы не хотела, чтобы ты убивал себя, — режет лезвием по сердцу.

На секунду перестаю дышать. Мозг погружается в прострацию, не желая понимать смысл этих слов. Не желая даже близко подходить к опасной теме.

Запрещённой для всех теме.

В первую очередь для меня самого.

— О, а ты, я смотрю, в духовные наставники записалась? — Чувствую, как лицо рассекает дикий оскал. — Решила, что можешь учить меня жизни?

Клянусь, я всего лишь хотел немного ей пригрозить. Припугнуть совсем чуть-чуть. И отшлёпать эту непослушную, своенравную задницу.

Да, это было бы стыдно. Даже в какой-то степени унизительно.

Но всё лучше, чем моё взбешенное до предела альтер эго.

Девчонка зашла слишком далеко в своём любопытстве. Перешагнула ту черту, которую не стоило переступать. Залезла в душу без спроса. Без приглашения. И тормозная жидкость слилась через дыру в груди после её слов.

Мне напрочь сносит башню.

— Чего молчишь? Отвечай! — Гаркаю, глядя на неё сверху вниз бешеным взглядом. — Откуда ты узнала про мою мать?

Впервые на лице Софии при виде меня появляется ужас. И отчего-то это больно ранит. Почти так же, как и упоминание о моей покойной матери.

— Егор, прекрати, ты меня пугаешь, — лепечет пересохшими губами и тут же их облизывает.

— Аид. Здесь. Я. Аид. — Обхватываю шею девушки рукой и впиваюсь в неё пальцами. Больше чтобы напугать.

И это срабатывает.

Соня испуганно округляет глаза и спешно кивает:

— Я поняла. Поняла! — сглатывает шумно.

Лучше бы она сразу была такой послушной!

Чтоб её!..

А теперь — поздно.

Кожа под моими пальцами тонкая и нежная. От Софии пахнет дождём вперемешку с чем-то лёгким, цветочным. Её губы приоткрыты, а грудь часто вздымается. Она подо мной. Покорная, послушная.

Наконец-то.

И этот тёмный, возбуждающий коктейль уносит и без того поехавшую крышу.

— Вот так, хорошая девочка, — обманчиво ласково провожу большим пальцем по быстро бьющейся жилке на шее Сони. Шепчу в приоткрытые губы. — Советую и дальше быть послушной. Не забывай, что каждый твой волосок, каждая клеточка кожи принадлежат мне. Ты моя, Луна. От кончиков пальцев до кончиков ресниц.

София дышит едва слышно. Смотрит на меня во все глаза, словно впервые видит.

Хотя на самом деле так оно и есть. Она впервые видит Аида.

Впервые видит меня без маски.

Вот только это не мешает ей упрямо, с вызовом возмутиться:

— Я никому не принадлежу! Даже тебе!

Отбитая… Без тормозов.

Такая же, как и ты, — шепчет внутренний голос.

У этой девчонки совсем нет инстинкта самосохранения?

— Ошибаешься. Ты моя. Моя по контракту. И ты будешь делать, всё, что я тебе скажу, София, если не хочешь, чтобы я разорвал нашу сделку. — Делаю небольшую пазу, позволяя ей самой осознать, что она натворила и к чему это привело.

— Ты не посмеешь, — шипит, обхватывая моё запястье ладонью и впиваясь в него ногтями.

— Посмею. Ещё как посмею.

Подхватываю девушку за подмышки и усаживаю на спинку дивана. Тапочки слетают с её изящных ступней на пол, и я позволяю себе короткую усмешку. Задрав платье, раздвигаю ноги Сони, вклиниваясь между ними. Наслаждаясь её беспомощным и растерянным видом.

— Ег… Аид! Не надо! Прошу тебя… — Догадавшись, что я собираюсь сделать, хрипло просит она.

Эта девчонка даже не представляет, от чего оказывается.

Да любая была бы на седьмом небе от счастья, если бы я устроился между её ног. Ещё и в такой позе.

— О, поверь, сейчас ты сама этого захочешь, — тянусь к трусикам под платьем, подцепляя их пальцами с обеих сторон. — Скажешь всё, что угодно, лишь бы я не останавливался. А потом ещё и бегать за мной будешь, умоляя наказать тебя.

— Ни за что… Никогда! — Задыхается от возмущения.

Куда только весь страх подевался.

— Вот как?

На то, чтобы остановиться, уходит вся моя выдержка. Но пальцы с гладких бёдер отодрать уже не получается, и я принимаюсь поглаживать их.

— Тогда я дам тебе выбор, София.

Нет у неё никакого выбора, Аид. И ты это знаешь лучше всех.

Девчонка замирает, обратившись в слух. Ждёт, что я ей скажу, готовая ухватиться за любую соломинку, лишь бы избежать наказания.

Я вижу, что она окончательно поняла, что натворила. Вот только уже поздно.

Мне нужна компенсация. Моральное удовлетворение.

Ей стоило вовремя унять своё любопытство. И вовремя закрыть ротик.

— Я отпущу тебя сейчас. Но с одним условием, — добавляю вкрадчиво.

Сам в это время бесстыдно разглядываю обнажённые девичьи бёдра и тонкую полоску белых трусиков. От которых хочется избавиться, разорвав одним движением.

— Каким? Скажи, я сделаю всё…

Мой указательный палец оказывается на её губах раньше, чем успеваю подумать.

— Не спеши, Луна. Всегда сначала дослушай собеседника до конца, и только потом бросайся обещаниями.

Я выпрямляюсь. С сожалением, потому что эта вредная девчонка, вместо того, чтобы расслабиться и получать удовольствие, заставляет меня включать мозг. Отвлекает от приятного процесса, который позволит выпустить пар.

Наши лица оказываются на одном уровне, и я принимаюсь нагло, оценивающе рассматривать Соню.

Тонкие тёмные брови. Длинные ресницы. Выразительные глаза с прямым взглядом. Курносый нос. Слегка приоткрытые губки бантиком.

Кадык на шее дёргается, когда я понимаю, что…

Хочу поцеловать эту заразу.

А я никогда не целуюсь ни во время секса, ни до него.

— Чего ты хочешь? — Спрашивает, собирая крупицы благоразумия, оставшиеся в каморке.

Красивая, — ловлю себя на мысли, которая посещает уже не впервые.

Не такая, как похожие друг на друга куклы, что греют мне постель время от времени.

Другая.

Естественная. Настоящая.

Такую хочется не только целовать, а присвоить себе.

В такую можно влюбиться.

Наверное.

Я давно не испытываю ничего, кроме ненависти и злости, так что не могу знать наверняка. Гонки лишь на время позволяют ощутить хоть какой-то спектр эмоций. Но и это быстро проходит.

И мой мимолётный интерес к Соне тоже скоро пройдёт.

— Я согласен отпустить тебя, — с трудом отрываю взгляд от её губ и заглядываю в глаза, — если прямо сейчас ты скажешь мне, что готова разорвать контракт и выполнить пункты, которые были прописаны на случай нарушения договора с твоей стороны.

София

…готова разорвать контракт… — бьёт оглушающим пульсом в висках.

Я не верю, что Егор это произнёс. Не верю, что он воспользовался моей единственной слабостью, прекрасно зная, что я не смогу выплатить ему неустойку.

Жестокая шутка.

Сердце колотится так громко, что, кажется, Аид слышит его стук.

И наслаждается.

Моей растерянностью. Отчаянием. И тем, что загнал меня в угол.

Это не тот Егор Морозов, который когда-то предложил мне сделку. Не тот, кто уважал мои личные границы и просьбы. Не тот, кто был галантным и даже немного безразличным.

Это совсем другой человек.

Аид.

Тот, кого я застала играющим на фортепиано в нежилом крыле фамильного особняка. Тот, кто следил за мной, когда я решила навестить Катю. И тот, кто каждую ночь рискует не только своей репутацией, но и жизнью.

Незнакомый. Непредсказуемый.

И пугающий до чёртиков.

Егор — нет… Аид — очень близко. Настолько, что я буквально дышу им. Воздух между нами густой. Искрящийся, как оголённый провод. И насквозь пропитанный его личным запахом — не знакомым дорогим парфюмом, а чем-то терпким, острым и опасным.

Мои бёдра под его ладонями горят, и я ненавижу себя за то, что дрожу отнюдь не от страха. За то, что его угрозы смешиваются с чем-то запретным и волнующим, пробуждая во мне какое-то тёмное, нездоровое любопытство.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня нет таких денег, — произношу едва слышно, глухо. Собственный голос кажется чужим. — Это выбор без выбора.

Я заглядываю в потемневший омут. Сердце замирает в ожидании того, что ответит Егор.

— Ты знала, на что шла, — выносит приговор. — Знала, что за своё любопытство придётся платить.

Внутри всё опускается. Последняя надежда на то, что получится выйти сухой из воды, разбивается о скалы реальности. О безжалостность Аида.

Я отвожу взгляд, но парень тут же ловит мой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза — бездонные, как ночное небо без звёзд.

— Знаешь, почему ты не осталась в кровати? Знаешь, почему ты здесь? — Произносит Егор, слегка ослабляя хватку. — Потому что ты уже сделала свой выбор, Луна.

Это не мужчина…

Это бесчувственное и расчётливое чудовище!

Или не бесчувственное?..

От раскатистого баса, от близости Аида и его властных прикосновений низ живота сводит сладкой судорогой. Тело отвечает на что-то, чего я пока не понимаю. Мозгами уж точно.

Почему я вообще позволяю Егору всё… это?

Неподвижная ладонь на бедре обжигает. Взгляд парня — пронзительный и жадный, полный непонятного мне голода — пригвождает к месту. Подчиняет.

Но разум бунтует против тела.

— Ты тоже следил за мной, — выдыхаю я, пытаясь отодвинуться. Вырвать хотя бы каплю личного пространства. Но тут же упираюсь затылком в стену. — Разве это не было нарушением контракта?

Мы оба знаем ответ. Оба понимаем, что я просто тяну время, потому что Аид меня уже не отпустит. Я ведь изучила договор от корки до корки и помню его наизусть — там не было никаких пунктов о слежке. Ни с его стороны, ни с моей.

Те договорённости — о том, чтобы Егор не прикасался ко мне, и чтобы я не вмешивалась в личную жизнь своего фиктивного мужа — были лишь на словах. Соблюдение дополнительных условий было нашим собственным выбором.

И это работало, пока я не сунула нос туда, куда не следует.

А ведь Егор предупреждал, что его интерес дорого мне обойдётся…

Вместо ответа на лице Морозова появляется кривая, ироничная ухмылка. Как будто меня можно читать, как раскрытую книгу.

— Моё терпение на исходе, котёнок, — рычит Аид. — Разрываем контракт? — Его губы почти касаются моих.

Пространство между нами наполняется напряжением, густым, как смола.

— Или… — Его рука скользит с моего подбородка вниз, по шее, едва касаясь кожи. Оставляя за собой след из мурашек. — Хочешь, чтобы я показал тебе, чего ты желаешь на самом деле? — Переходит на дьявольский шепот.

Егор не сводит с меня глаз. Наблюдает, ловя каждую эмоцию. Его пальцы медленно, почти невесомо проводят по ключице, и я замираю от того, что перехватывает дыхание.

— Это ведь так просто, София. Да или нет? — Подсказывает с неприкрытой издёвкой в голосе.

Мне бы оттолкнуть Егора. Послать его к чёрту. Сказать всё, что думаю о нём и его способах уладить разногласия, но…

Я лишь облизываю вмиг пересохшие губы. И, словно находясь под гипнозом, чего-то жду.

Продолжая играть со мной, как хищник с добычей, Аид ведёт ладонь вниз, к вырезу платья. Моё сердце бешено стучит, и он не может не чувствовать этого.

— Я… — голос предательски срывается.

Да что со мной происходит?

— Ты?

Его пальцы начинают медленно, дразняще двигаться по зоне декольте, провокационно задевая ткань платья. Каждое касание ощущается так остро, как будто я полностью обнажена, хотя это не так. Тело покрывается мурашками. Воздуха не хватает. От переизбытка чувств, закрываю глаза. Но это всё равно не помогает.

Сердце колотится где-то в районе горла. Хочется свести ноги, хоть как-то облегчить тянущее возбуждение. Но я не могу этого сделать из-за Егора — он обхватывает мою талию и прижимает к себе. Неприлично. Развязно. Вплотную. Между нами не остаётся пространства. Я чувствую каждую стальную мышцу его живота и груди, даже сквозь ткань худи и собственное платье.

И это сводит с ума.

— Ты дрожишь, — довольно рокочет Аид. — Но не потому, что боишься. Не-ет, — зачем-то озвучивает происходящее со мной вслух. — Ты хочешь меня, Луна.

Он прав.

Чёрт подери, он прав!

И я ненавижу его за это.

За то, что его прикосновения и слова возбуждают, а не отталкивают. За то, что этот мужчина делает меня слабой и покорной. Послушной. Желающей его не только телом, но и…

Я не могу хотеть Егора!

Я ненавижу мужчин за их мерзкую похотливую натуру.

Ненавижу!

Ненавижу…

Воспоминания об Антоне пытаются прорваться сквозь пелену желания, которую Егор так легко разжег во мне.

Грубые потные ладони, боль, унижение…

Но картины прошлого быстро меркнут перед истиной, в которой не хочется признаваться даже себе.

Прикосновения Морозова другие — властные, но не грубые. Уверенные, но не принуждающие. Егор знает, чего хочет и умеет сделать так, чтобы женщина сама жаждала продолжения.

Мужские руки скользят вниз по моей спине, к подолу платья, задранного пока ещё до грани приличий. Касаются обнажённой кожи выше колена, и я вздрагиваю. Шумно выдыхаю и хватаю ртом воздух, когда парень невыносимо медленно проводит ладонью вверх по внутренней стороне бедра.

— Егор… — И, к сожалению, это не просьба остановиться.

Это стон.

Признание собственного поражения.

— А знаешь, так даже лучше, — касается губами моей шеи, слегка прикусывая её. — Хочу, чтобы ты кричала моё настоящее имя, когда кончишь, — оставляет жалящий поцелуй за ушком.

Боже, что он…

О, господи!

Пальцы Егора достигают той самой границы, что выдаст меня с головой — моих насквозь влажных трусиков. Но прежде чем коснуться меня там, он смотрит мне в глаза. И в его взгляде нет ничего, кроме тёмной жажды и немого обещания.

— Видишь? — Его пальцы ложатся поверх тонкой ткани, касаясь средоточия пожара. И он начинает ласкать меня — плавно, с невыносимо мягким давлением. — Твоё тело гораздо честнее тебя, София. Оно уже сказало мне «да».

Внутри зреет протест, но вопреки всему… Да, чёрт возьми! Вопреки всему я не отталкиваю Егора. Судорожно всхлипнув, хватаю его за плечи.

Мир сужается до этого порочного, запретного касания. До голодного взгляда, пожирающего мои губы. До нашего рваного дыхания, разрушающего повисшую тишину.

Я закрываю глаза, мечтая провалиться сквозь землю от стыда. И вместе с тем — чтобы Егор не останавливался. Пытаюсь бороться с собой. Пытаюсь… Но тело предаёт меня. Оно аркой выгибается навстречу его пальцам, ища большего контакта с его ладонью. Большего трения.

Тихие стоны срываются с моих губ один за другим.

И я ничего не могу с собой поделать.

— Вот так, хорошая девочка.

Его пальцы продолжают свои размеренные, сводящие с ума круги. Аид едва ли не урчит от удовольствия, наблюдая за мной из-под полуприкрытых век. Одной рукой удерживает меня за талию, вжимая в себя, а второй — прижимает ладонь сильнее, увеличивая давление.

Я знаю, что Егор наказывает меня таким образом. Демонстрирует власть, подтверждая свои слова о том, что я принадлежу ему.

Но это не столько унизительное, сколько самое сладкое наказание в моей жизни.

Морозов даже не раздевает меня до конца. Он просто ласкает меня через ткань, доводя до безумия одним лишь пальцем. Доказывая в первую очередь мне самой, что моё тело принадлежит ему даже больше, чем я сама готова признать.

Да что там! Я даже не догадывалась, как сильно могу желать чего-то подобного.

С ним.

Удовольствие накатывает волнами. Горячими. Тяжелыми. Я кусаю губу, пытаясь стонать, как можно меньше и тише, но это бесполезно. Потому что Егор, видя это, лишь усиливает пытку, делая её практически невыносимой.

— Кончай, — приказывает он шепотом, и его палец ускоряется, двигаясь в каком-то особенном темпе. — Кончи для меня. Сейчас.

И я вдруг срываюсь, подчинившись этому властному приказу.

Тихий вскрик. Его имя, которое так и не срывается с губ, но звучит в голове на повторе. И сладкие спазмы.

Я достигаю пика, сжимая ногами торс Егора. Дрожу всем телом, чувствуя, как тяжело и рвано дышит парень над моим ухом.

И это так ярко. Так невыносимо хорошо, что на мгновение кажется, будто я попала в райский сад, а меня в объятиях держит сам бог Порока.

Убрав руку, Егор смотрит на меня. На моё раскрасневшееся лицо. На глаза, подёрнутые поволокой страсти. На приоткрытые губы, пытающиеся вобрать в себя больше кислорода. Во встречном взгляде — чисто мужское торжество и какая-то хищная нежность.

— Вот видишь, — проводит пальцем по моей щеке. — Даже твоё удовольствие теперь принадлежит мне. Ты вся моя, Луна.

И этот невыносимый мужчина снова прав. Как бы сильно мне ни хотелось это отрицать.

Только что Аид не просто разбудил, а завоевал ту часть меня, о которой я и не подозревала — женщину, спящую во мне до этого момента.

И мне страшно от того, что она хочет, чтобы он сделал это снова.

Вот только…

Егор неожиданно отпускает меня и поднимается с дивана, позволяя с лихвой утонуть в стыде и осознании того, что только что произошло.

Я вскидываюсь, непонимающе глядя на ровную и безразличную спину парня. Чувствуя резкий холод, возникший между нами, несмотря на то, что в комнатушке довольно-таки тепло.

До трезвеющего разума с болезным осознанием начинает, наконец, доходить, в чём именно состояла суть его наказания.

Аид позволил ощутить близость между нами. Дал почувствовать себя особенной. Желанной. Стал первым мужчиной, которого я захотела, как женщина.

А затем безжалостно ошпарил холодом и безразличием, затушив во мне страсть и чувства, что едва успели разгореться.

— Хорошенько запомни этот момент, София, — голос Егора острее стали.

Узнаю бесчувственного, циничного сноба.

Я словно горсть стекла проглотила…

— Если ты ещё хоть раз решишь сунуть нос не в своё дело, я не буду так милосерден.

Но мы оба знаем, что это не милосердие. И это уже не просто наказание. Это нечто похуже. Бесчеловечнее.

— Ну ты и мудак! — вырывается тихое. Ядовитое и царапающее. В первую очередь меня саму.

Одёрнув юбку платья, я спрыгиваю с дивана. И, не обращая внимания на усиливающуюся боль в ноге и где-то в области груди, несусь к выходу.

Сбежать.

Подальше отсюда.

Подальше от этого конченого придурка.

Но дверь оказывается запертой. Комната, до краёв заполненная моим унижением, не желает отпускать меня так просто.

Аид сейчас не просто унизил меня. Нет…

Он растоптал всё хорошее, что зрело между нами.

И, кажется, он со мной ещё не закончил.

София

— Тапочки забыла, — прилетает издевательски расслабленное в спину.

Я разворачиваюсь рывком. Сжимаю руки в кулаки, готовясь драться за свою свободу, если понадобится. Но Аид, вальяжно развалившись на диване, просто кидает упомянутую обувь прямо к моим ногам. И так премерзко улыбается, что мне хочется съездить этими же тапками по его самодовольной роже.

— Засунь их себе в задницу, Морозов! — Пинаю их подальше от себя. Ногам холодно, но плевать я хотела на такие мелочи, когда в груди горит похлеще пожарища.

— Осторожнее, София. Ты итак по уши в дерьме. Не закапывай себя ещё глубже.

В противовес низкому ледяному голосу и пренебрежительным действиям, взгляд парня выжигает меня изнутри. Он дикий и голодный.

Всё ещё голодный.

— Какая тебе нахрен разница, закопаю я себя или нет? Да и что мне терять? Я, как ты правильно заметил, уже в полном дерьме.

— Мне не похрен, потому что ты моя жена. По контракту. — Добавляет, наверняка, чтобы позлить лишний раз. — Могла хотя бы попытаться сохранить остатки достоинства. Но, прости, — разводит руками, — я успел забыть, кто ты и из какой дыры вылезла. Там достоинством и не пахнет.

Козёл!

Кретин!

Скотина!

Желание взять грех на душу набирает обороты. И я с нечеловеческим рычанием бросаюсь на этого сноба. Усаживаюсь прямо на него, пытаясь дотянуться пальцами, которые превратились в крюки, до лица Аида.

Хотя бы рожу ему расцарапаю.

Но Егор успевает не только перехватить меня и мои руки, но и скрутить так, что я оказываюсь у него на коленках прижатая спиной к его груди. И опять на этом чёртовом диване, который теперь мне в кошмарах будет сниться!

— Тебя что блять это всё заводит? — шиплю, почувствовав стояк, упирающийся мне между ягодиц.

Я редко матерюсь, но это уже ни в какие рамки не лезет!

— О, ну, конечно, — тянет над моим ухом рокочущим басом. Его слова сочатся сарказмом. — Секс после драки — мечта! Да и сам процесс возбуждающий, согласись?

У него совсем крыша протекла?

— Придурок!

Вот что я думаю по этому поводу!

— Истеричка, — не остаётся в долгу.

— Мудак! — Не оставляю попыток освободиться из стальных объятий. Даже пнуть пытаюсь, но в такой позе достигнуть цели не получается.

— Поехавшая.

— Гад белобрысый!

— Туше, дорогая, — продолжает иронизировать, давя рвущийся наружу смех, пока я брыкаюсь и обзываюсь. — Именно так я и представлял себе семейную жизнь. Спасибо, что не разочаровала, жёнушка.

— Да пошёл ты в жопу, муженёк! — Выплёвываю, как самое изощрённое ругательство.

— Уверена? Не боишься, что мне может понравиться?

Что?

О чём он вообще?

Ох, ты ж… — опешиваю, вдруг догадавшись.

— Извращенец конченый!

Кто из нас ещё поехавший!

— Так тебе же вроде всё понравилось? Нет? — Опаляет дыханием чувствительную кожу за ухом.

Я вздрагиваю. И уже в который раз за этот грёбаный день ненавижу себя за то, что он снова попал в десяточку.

— Ненавижу! Как же я ненавижу тебя, Егор Морозов! — под конец срываюсь на тихий хрип.

На место злости внезапно приходят душащие слёзы. Такой же силы, что и ярость, которая ещё несколько секунд назад клокотала в груди.

— Думаю, ты ненавидишь не меня, а себя, — продолжает бить по больному, оставаясь полностью спокойным и рациональным.

Если не считать стояк, который всё ещё упирается мне туда, куда не следует.

— Да отпусти ты меня! — прошу едва слышно, чтобы Аид не заметил дрожь в моём голосе.

Бессильно дёргаюсь в последний раз перед тем, как признать собственное поражение. Моральное и физическое. И затихаю, смирившись.

По щеке стекает тихая, непрошеная слеза.

Почувствовав мою капитуляцию, Егор ослабляет хватку. Но полностью не отпускает. Сжимает мои бёдра ладонями с красноречивым намёком, что соскочить с него не получится.

Чёрт, как двусмысленно получилось…

— Ты должна кое-что уяснить, София. — Говорит, пользуясь образовавшейся тишиной. — Здесь я правлю бал. Ты либо подчиняешься, либо выходишь из игры.

Все аргументы и заготовленные фразы давно покинули меня, поэтому я только и могу, что бессильно обзываться:

— Тиран, помешанный на контроле!

— Пусть так, ты сама на это подписалась.

— Ненавижу! — цежу сквозь зубы. В носу начинает неистово першить.

— Ещё не успокоилась? — Егор наигранно удивляется. — Давай я тебе помогу, — ведёт рукой к груди поверх платья.

— П-перестань, — запинаюсь от неожиданности.

До ужаса испугавшись того, что снова окажусь во власти Аида и его очумелых ручек, перехватываю запястье парня двумя руками.

Но при этом ловлю себя на странной, почти чужеродной мысли:

Почему мне так приятны его прикосновения?

Что он со мной сделал?!

— Я хочу, чтобы ты до конца осознала своё положение в нашей иерархии. И то, что сейчас я крайне милосерден.

Второй рукой Егор властно обхватывает моё горло и начинает поглаживать его. Вверх-вниз. И я буквально задыхаюсь, потому что тело вновь вспыхивает, словно спичка, готовое сгореть в огне его умелых ласк.

Ещё и этот его… твёрдый бугор, так ужасно приятно давящий между ног…

Я точно сойду с ума!

Уже, раз всё ещё хочу Егора.

И это после всего!

— Я даже простил тебе роковую ошибку, — продолжает рокочуще. — Твоё неуёмное любопытство. Но это на первый раз, естественно. Во второй — никаких наказаний не будет. Я просто выведу тебя из игры и уничтожу. Тебе всё ясно, котёнок?

Ссадив меня на диван, он вдруг берёт мои ледяные ступни в свои руки, ставит их себе на колени и принимается растирать горячими ладонями. На моё лицо принципиально не смотрит.

Боится увидеть, что я плачу?

— Не слышу ответа.

— Ясно… Мне всё ясно. — Произношу на грани слышимости, не прекращая удивляться тому, что происходит.

Передо мной сейчас Егор или Аид?

— Так-то лучше. — С нажимом проводит большими пальцами по внутренней части сначала одной стопы, а затем — другой, согревая. — Будешь послушной девочкой и меньше чем через полгода заживёшь новой счастливой жизнью. А если будешь сопротивляться…

Егор предупреждающе стреляет в меня многозначительным взглядом. Даёт самой додумать окончание его фразы. И это срабатывает.

Нет страшнее наказания, чем то, которое ты можешь придумать сам.

— Думаю, выбор очевиден. Не так ли? — Топит меня в чернильно-синей, как ночное небо, радужке глаз.

Я быстро стираю слёзы с щёк и отворачиваюсь насколько это возможно.

Не хочу его видеть.

— Так как ты сюда попала? — Не прекращает говорить, словно пытаясь заполнить тишину. Не желая мириться с моим молчанием. Или слезами. — Крот не мог впустить тебя без пропуска.

— Я…

Ответить я не успеваю. Раздаётся настойчивый и громкий стук в дверь.

Егор отпускает мои ступни и я, пользуясь вновь обретённой свободой, подтягиваю ноги к груди.

— Сиди здесь и даже не думай сбежать, — говорит так, чтобы услышала только я.

Взяв маску, завалившуюся в дальний угол дивана, Аид натягивает её на лицо, вновь становясь ужасающим незнакомцем с трека. И идёт открывать дверь.

Но, видимо, любопытство действительно мой главный порок, потому что я оборачиваюсь. Желание увидеть, кто пришел, жжёт грудь почти так же, как и злость недавно.

Егор открывает дверь. В проходе оказывается Инга. Не тратя времени на приветствия, она окидывает его злым взглядом и залетает внутрь комнатушки, оттолкнув парня со своего пути.

— Мне сказали, что ты уже с кем-то уединился! Совсем охре… — Тут девушка видит меня и давится воздухом. — … нел? — Всё же заканчивает фразу, застывая посреди комнаты.

Картина маслом. Фальшивая жена и действующая любовница. Хоть сценарий к фильму пиши.

Инга стоит посреди комнаты, как земное воплощение Немезиды — идеальная, красивая, гордая. Как та, кто имеет полное право быть здесь.

В отличие от меня.

Взгляд девушки — острый, как лезвие, — скользит по мне. По моим босым ногам, поджатым к груди, по растрепанным волосам, по следам слёз на щеках. Я вижу, как в её глазах вспыхивает сначала недоумение, затем презрение, и наконец — ледяная ярость.

Сердце в груди бешено стучит. Его биение отдаёт в ушах оглушительной пульсацией. Присутствие Инги отравляет изнутри, смешиваясь с остатками ярости, стыда и той странной, предательской слабости, которую оставили после себя ласки Егора.

Я инстинктивно выпрямляюсь, пытаясь хоть как-то сохранить остатки достоинства, которого, по словам Егора, у меня никогда и не было. Но всё равно чувствую себя голой. Униженной. Пойманной на месте преступления, хотя я ничего не делала и вообще не обязана чувствовать стыд и вину.

Но я чувствую. Потому что в мыслях снова вижу всё то, что Егор делал со мной несколько минут назад.

И всё это кажется неправильным.

Егор стоит у двери в напряженной позе. Маска скрывает выражение его лица, но по тому, как сильно парень сжал руки в кулаки ясно — он не хотел, чтобы Инга видела меня здесь.

Не хотел, чтобы она застала нас вдвоём.

Что бы это ни значило.

Инга медленно оборачивается к Егору и цедит:

— Это что, шутка какая-то? — Её длинные чёрные волосы шёлковым водопадом струятся вдоль спины, вторя каждому мимолётному движению. — Мало того, что ты унизил меня сегодня на благотворительном вечере, так ещё и привёл сюда эту… девчонку? В наше место?

Их место?

Слова девушки бьют по больному.

Егор приводил её сюда. А значит…

Всё, что было между нами, было и с ней.

О, чёрт.

Меня сейчас стошнит.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой свои решения, — голос Егора глухой из-за маски. Предупреждающе опасный.

Плотно закрыв дверь, Морозов делает несколько шагов вперёд, заслоняя меня от Инги. И от этого движения — инстинктивного, защищающего — что-то сжимается в груди. Давит неясным чувством.

— О, нет, милый мой, ты будешь. И начнёшь прямо сейчас. — Девушка издаёт короткий, нервный смешок, который режет слух своей неестественностью. — Решил поиграть в принца, спасшего Золушку? Флаг тебе в руки! Можешь развлекаться, сколько угодно, но я больше не собираюсь это терпеть.

— Тогда что ты здесь делаешь? — Спрашивает Егор, ничего не выражающим тоном, и снимает маску за ненадобностью.

От подчёркнуто пофигистичного тона парня, Инга теряется, на секунду растеряв всю свою браваду. Но быстро приходит в себя.

— Не смей играть со мной в эти игры, Аид, слышишь? — Шипит, не скрывая эмоций. — Бедненькая недотрога и её спаситель — это всё, конечно, мило, но ты кое-что забыл…

— Мы с тобой ничем друг другу не обязаны. Я тебе ничего не обещал. Забылась здесь только ты, — припечатывает Морозов.

Уверенная осанка. Ноги расставлены на ширине плеч. Руки сложены на груди. И вроде бы Егор — хозяин положения, но я чувствую, как что-то неуловимо царапает на краю сознания. Предчувствие подсказывает, что всё не так просто и легко, как он хочет показать.

И, словно в подтверждение моих мыслей, Инга заполняет повисшую между ними паузу угрозой:

— Если я уйду отсюда, Егор, между нами всё будет кончено. Окончательно. И все договорённости тоже потеряют силу.

Не знаю, как долго они вместе, но даже я за столь короткий промежуток успела понять, что на Аида не действуют ультиматумы. Они распаляют его ещё сильнее.

— Валяй, — бросает в ответ небрежно.

— Что? — поражённо выдыхает девушка. — Поверить не могу! Егор… — Она хватает парня за ворот худи, заглядывая ему в глаза. — Ты и правда готов перечеркнуть всё, что между нами было, из-за неё?

На мгновение мне даже становится жаль Ингу.

Но всего лишь на мгновение.

Меня это не касается, — напоминаю себе.

Или..?

Поняв, что манипуляции на Егора не действуют, Инга рывком выпускает ткань худи из рук. И смещает фокус внимания на самое слабое, по её мнению, звено в этой комнате.

На меня.

— Вылезай, дворняжка, — звучит, как плевок.

Не желая больше прятаться за чужой спиной, встаю с дивана. Ноги подкашиваются, но я выпрямляю спину. Ярость, что ещё не утихла, возвращается с удвоенной силой. Только теперь она не жаркая, а холодная и острая.

— Я тебе не дворняжка, — говорю я, и голос, к моему удивлению, звучит ровно и твердо. — Меня зовут София. София Морозова. Советую хорошенько это запомнить, а то память у тебя, как у рыбки — три секунды.

Тишина, которая повисает после моих слов, оглушительна. Глаза Инги расширяются от неподдельного шока, а потом сужаются до щелочек. Она долго смотрит на Егора (который в свою очередь косится на меня не без одобрения) и чего-то ждёт.

Возражений?

Подтверждения?

Морозов не даёт ей ни того, ни другого.

И, в конце концов, взгляд девушки снова возвращается ко мне.

— Ах, да, жена, — выплёвывает, словно ругательство. — Новая актриса в извращенных играх, Аида. Или…

Лицо Инги искажается внезапным озарением. Приоткрыв рот, она не сразу подбирает слова.

— Ты действительно женился на этой дворняжке, просто чтобы насолить отцу? — Ахает.

Егор не отвечает. Только хмурится. Но его молчание красноречивее любых слов.

Она попала в точку.

Издав странный звук, нечто среднее между смешком и рычанием, Инга разражается целой тирадой:

— Боже, да ты совсем спятил! Я думала, это очередная твоя игра. Блажь. Да что угодно! Но ты и правда устроил весь этот спектакль с фейковой женитьбой только из-за отца? Да у тебя реальные проблемы с головой, парень!

Девушка делает шаг ко мне. Её каблуки громко стучат по бетонному полу. Но в последний момент между мной и брюнеткой вырастает плечо Егора.

Вынужденно остановившись, Инга поднимает на парня взгляд, полный горькой иронии и чисто женской обиды.

— Почему именно она? — Вдруг спрашивает очень тихо. — Что ты в ней нашёл? Да она же по всем параметрам мне проигрывает! Или тебя именно это и зацепило? Что она не такая?

— Не позорься. Уходи, — грубо цедит Егор.

Но небольшую комнату Аида уже захватил её запах — сладкие, удушающие духи, кажется, пропитали даже стены. А, может, он и не выветривался. Был здесь всегда.

Black Opium.

Запах, который преследовал меня на благотворительном вечере даже после фееричного ухода Инги.

Запах, который теперь будет преследовать меня всякий раз, когда я буду вспоминать сегодняшнюю ночь.

— Сколько он заплатил тебе? — цедит ядовито, обращаясь ко мне.

— Инга, — Егор хватает её за предплечье. — Я сказал, убирайся немедленно. Здесь я с тобой церемониться не стану.

Но та не обращает на Морозова никакого внимания. Уперев в меня дикий, разъярённый взгляд, ревёт не своим голосом:

— Отвечай, когда я с тобой разговариваю, продажная шкура! — Срывает на мне злость, даже не подозревая, что я дралась и за меньшее.

Я не отвожу взгляд. Смотрю ей прямо в глаза. Но вижу перед собой лишь обиженную женщину, которая не стоит моего внимания.

Да и весь этот конфликт меня не касается.

По сути, между мной и Егором нет ничего, кроме контракта. То, что произошло сегодня — ошибка. Слабость. И моя, и его. Возможно, накопившееся напряжение. Но не более.

Это было в первый и последний раз.

Ничего подобного между нами я больше не допущу.

Вот только слова Инги задели меня. Глубоко и больно. Поэтому я решаю поставить на место зарвавшуюся богачку.

— Я понимаю, проигрывать тяжело. Но лучше бы тебе смириться и отпустить ситуацию по-хорошему. Потому что, если ты ещё хоть раз назовёшь меня как-то кроме моего имени, я так разукрашу твоё смазливое личико, что мать родная не узнает.

— Ах ты дрянь!

Инга замахивается свободной рукой быстрее, чем я успеваю среагировать. Но её запястье ловит Егор.

— Хватит, — гаркает так, что по моей коже бегут мурашки. И выволакивает девушку наружу.

Несколько секунд Инга даже не сопротивляется. Шок в её глазах сменяется болью предательства, а затем ненавистью, которая топит её карие глаза до краёв.

— Не смей прикасаться ко мне! — Она выдергивает руку у самой двери. — Забыл, кто я?

— Плевать я на это хотел, — понижает голос. — Тронуть мою жену — значит тронуть меня лично. Тебе ли не знать, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу. Особенно, здесь. Это моё последнее предупреждение. Прощальный подарок, — Аид саркастично осклабивается.

— А как же мы? — Инга срывается в истерику. — Предлагаешь просто взять и обо всём забыть? Уступить своё место выскочке, которая даже не знает, как правильно держать вилку?!

— Сегодня ты растеряла все привилегии, так что советую не испытывать моё терпение. Пошла вон отсюда.

Лицо девушки искажает злое веселье.

— Хорошо, — ухмыляется так, словно это она послала Егора, а не он её. — Продолжай играть в свои игры, Аид. Но когда твоя жена тебе надоест, не скули под окнами моего дома. И не удивляйся, что твоё место занял другой.

Не дожидаясь ответа, Инга, наконец, уходит, хлопнув дверью. В комнате повисает звенящая тишина.

Глядя на дверь, только теперь ощущаю, что меня бьёт мандраж.

Какой ужасный день…

Тяжелый, уставший вздох Егора вырывает меня из прострации. Привалившись спиной к стене и сунув руки в карманы худи, он ссутуливается. Смотрит на меня исподлобья. Как будто ждёт, что я на него наброшусь. С вопросами уж точно. Вот только единственное, чего мне сейчас действительно хочется — это лечь в кровать и забыться сном без сновидений. Лишь бы только не думать обо всём, что сегодня произошло.

— Так и будешь молчать?

Во взгляде парня легко считывается застывшее напряжение и та самая буря, что была до прихода Инги, но менее интенсивная. Поутихшая.

Или спрятанная за толстым слоем самоконтроля.

— Мне нечего тебе сказать, Аид, — бросаю глухо.

Он хмыкает.

— Странная ты девушка, София. Мы чуть не…

— Это была ошибка. — Встреваю я, но Егор говорит параллельно, заканчивая фразу.

— …занялись сексом, а ты даже не хочешь поинтересоваться, кто такая Инга?

— Это не моё дело. Разбирайся со своими любовницами сам.

— Почему же? — Отлепляется от стены и угрожающе надвигается на меня. — Теперь это и твоё дело тоже.

— Моё дело — играть роль. И соблюдать условия контракта.

Аид ехидно выгибает бровь, останавливаясь в шаге от меня.

— Как мы заговорили. Об этом надо было думать раньше, котёнок. — Вытащив руку из кармана, он тянет её к моему лицу и заправляет прядь волос мне за ухо. — До того, как ты узнала мой ма-аленький секрет, — тянет иронично.

— Я буду молчать, ничего не изменило…

Егор приставляет к моим губам указательный палец, вынуждая замолчать.

Не станет же он пользоваться своим положением…

— Нет уж, Луна. Здесь я правлю бал, — возвращается к разговору, который прервала Инга. — Поэтому теперь ты будешь делать то, что я тебе скажу. Если не хочешь, чтобы я принудительно расторгнул наш контракт в одностороннем порядке, конечно.

Станет.

— Ты чудовище, — вырывается сдавленное.

— О нет, котёнок. Я ещё хуже, — рокочет низким басом, склоняя голову на бок. — И что самое страшное для нас обоих: кажется, ты интересуешь меня не только, как фиктивная жена, но и как женщина.

И такой у него безумный вид при этом, что я, наконец, начинаю понимать, за что Егора прозвали Аидом.

София

Чтобы добраться до машины Егора, оставленной у придорожного отеля, приходится пройти целый квест.

Снова надев маску, Аид уводит меня из комнатушки. Избегая скопления людей, ведёт по тёмным коридорам, которые один в один похожи друг на друга. Ещё и на поверхность выходим совсем в другом месте — никакого ангара и Крота, охраняющего вход на трек. Только захламлённый гараж, который мы тут же спешно покидаем, и садимся в такси, вызванное парнем заранее.

Запомнить и повторить проделанный путь — нереально. Специально Егор так сделал или нет, остаётся только догадываться.

Молчание между нами затягивается. Мы не обсуждаем произошедшее даже после того, как оказываемся в машине Морозова. Казалось, здесь-то можно и выдохнуть, но нет. Воздух в салоне давящий от невысказанных слов и ощущения чего-то незаконченного.

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, стараясь не думать о руках Егора на моём теле, о его последней фразе и безумном взгляде, которым он меня наградил. Но ничего не выходит. Мысленно я раз за разом возвращаюсь к тому, что произошло.

И понятия не имею, как теперь спокойно смотреть Морозову в глаза.

Аид заводит двигатель. Рык мотора, наконец, разрывает тишину между нами.

— Ты как? — Спрашивает, впервые взглянув на меня после того, как мы покинули подземный трек.

— Нормально, — бурчу в ответ, спешно разрывая зрительный контакт.

— Голодная?

Бурчание живота опережает заготовленную ложь, которая была готова вырваться с губ. Хмыкнув себе под нос, Егор выезжает с парковки и вливается в ночной поток машин.

Стушевавшись, стягиваю тапочки с озябших ступней и забираюсь на сиденье с ногами. Усаживаюсь на них, чтобы согреть. Морозов то и дело поглядывает в мою сторону, отрываясь от дороги. От комментариев воздерживается, но увеличивает температуру в салоне, нажав на сенсорный экран панели.

Чувствуя на себе очередной пронизывающий взгляд, сжимаю подлокотник. Разглядываю мелькающие огни города так, словно это самое интересное, что я видела в жизни. Но спустя минуту тёмный внедорожник в боковом зеркале перетягивает одеяло внимания на себя. Машина как-то странно виляет по трассе, постоянно перестраиваясь с одной полосы в другую.

Как будто пытается догнать кого-то.

— Егор, — тихо говорю я, но он уже итак смотрит в зеркало заднего вида.

Лицо Морозова почти каменное. Только желваки играют на скулах.

— Пристегнись, — бросает мне коротко и резко даёт по газам.

Внедорожник не отстаёт и уже через пару минут нагоняет нас. Ещё немного — и его капот упрётся нам в задний бампер. С трудом сдерживая панику, я опускаю ноги вниз, пытаясь попасть ими в тапочки и одновременно с этим пристегнуться. Получается не с первого раза, потому что Егор, пытаясь оторваться от преследователей, ведёт агрессивно и хаотично. Но те повторяют все его манёвры, следуя за нами по пятам.

Рывок, ещё один — и мы вылетаем из потока на пустынную загородную трассу. Здесь преследователи становятся смелее. Подъехав к нам в плотную, водитель внедорожника резко берёт вправо, врезаясь в корпус машины со стороны Егора.

Я вскрикиваю, когда зеркало бокового вида с хрустом отламывается и несколько раз ударяется по днищу, издавая ужасный грохочущий звук. Внедорожник продолжает подрезать нас, прижимая к обочине, но руки Егора уверенно лежат на руле. Только взгляд мечется между дорогой и оставшимися зеркалами.

Аид не паникует, чувствуя себя, как рыба в воде. Адреналин заставляет его глаза гореть тем самым опасным огнём, который я видела после гонки. Он мастерски ведёт машину, уходя от таранящих ударов. Филигранно, искусно лавируя на запредельной скорости так же, как играет на фортепиано.

Егор привык жить на грани. Привык рисковать собственной шкурой.

А вот я — нет.

В какой-то момент я начинаю думать, что хуже быть уже не может, но тут из окна внедорожника высовывается ствол.

— Ложись! — кричит мне Егор.

Я реагирую чисто на автомате. На инстинкте самосохранения. Скукоживаюсь, закрывая голову руками. И, кажется, воплю от ужаса.

А уже в следующую секунду стекло со стороны водителя рассыпается звёздами от удара пули.

Машину бросает в занос. Барабанные перепонки раздирают скрежет металла и визг шин. Мир кружится в карусели из света фонарей и ночной темноты. Егор борется с рулём, пытаясь выровнять машину, но внедорожник снова врезается в кузов.

По ушам бьёт сдавленный мужской стон, полный боли и злости. Морозов резко бледнеет, но его руки по-прежнему впиваются в руль. Так сильно, что белеют костяшки.

— Схватись за что-нибудь!

Это всё, что он успевает выкрикнуть, прежде чем совершить немыслимый манёвр — резкий разворот на полной скорости, после которого мы оказываемся позади преследователей.

Вдавив педаль газа до упора, Аид быстро набирает скорость и врезается в край заднего бампера чужой машины. Внедорожник ведёт в сторону и его водитель теряет управление, улетая в кювет. А наша машина, поскрипывая и дёргаясь, ещё метров сто катится по инерции, пока, наконец, не останавливается на обочине.

Мир застывает. И только шипение перегретого мотора вкупе с разбитым стеклом, разбросанным по салону, в очередной раз доказывает, что произошедшее с нами — не сон.

Это. Грёбаная. Реальность.

Всё ещё не до конца придя в себя, поворачиваюсь к Морозову.

— Егор? — мой голос звучит хрипло. Неузнаваемо.

Он не отвечает. Его голова лежит на руле, глаза закрыты. На левом плече — тёмное, быстро растущее пятно.

Осколок стекла? Пуля?

— Егор!

Я срываю ремень безопасности и бросаюсь к нему. Пальцы дрожат, когда я касаюсь шеи Морозова, ища пульс.

Он есть. Слабый, но есть.

Боже… Спасибо тебе!

Сглотнув вязкую слюну, зову Егора, умоляя прийти в себя:

— Они могут вернуться в любой момент… Пожалуйста, — шепчу лихорадочно и осторожно трогаю парня за здоровое плечо.

Я должна помочь ему. Сделать что-нибудь!

Если бы я только знала, как…

К сожалению, на курсы оказания первой помощи я не ходила. И совсем ничего не понимаю в медицине.

На глаза набегают слёзы. От ужаса, паники или последствий пережитого — не разобрать. Единственное, что мне сейчас по силам — это вызвать скорую или ментов.

Что я и пытаюсь сделать. Но рука Морозова, пришедшего в себя, внезапно выбивает телефон из моих ладоней.

Радость топит грудь обжигающей волной. Наплевав на его странную выходку, выдыхаю с болезненным облегчением:

— Как же ты меня напугал…

— От меня… не так просто… избавиться, — хрипит Аид, тяжело дыша. — Свяжись с… Кротом, — продолжает сбивчиво, с паузами. — Скажи где мы. Никому… больше. Не смей… звонить в полицию… И в скорую тоже. Поняла?

— Но… — Округляю глаза.

Хочу поспорить, сказать, что это неправильно. Что ему нужно в больницу. Но в глазах Егора нет боли. Только ледяное упрямство.

— Соня, — раздаётся тихое. Особенное. — Прошу тебя.

Он никогда ничего у меня не просил.

И я сдаюсь.

Кивнув, беру телефон парня с магнитного крепления. Не без труда нахожу нужный номер среди тучи контактов и набираю его дрожащими пальцами.

Крот отвечает моментально. Спокойно выслушав мой сбивчивый рассказ, просит прислать наше местонахождение на карте. После чего бросает короткое «ждите» и кладёт трубку.

Как будто информация о том, что его босс истекает кровью на обочине — пустяк…

Всё это время Морозов сидит неподвижно, стиснув зубы и прикрыв глаза. Терпит. Но я замечаю, как его веки постоянно вздрагивают от боли. Как периодически дёргается кадык на шее. И как сильно он сжимает здоровой рукой сиденье.

Тяжёлое, прерывистое дыхание Егора режет по сердцу невидимым ножом. Каждая минута ожидания тянется бесконечно долго и мучительно. Особенно для пострадавшего — лицо парня мертвенно-бледное в свете луны.

— Егор? — зову тихо, но тот не реагирует.

Кажется, он в отключке.

Заламывая пальцы, оглядываюсь по сторонам, опасаясь, что преследователи могут вернуться в любой момент. Это полезнее, чем смотреть на тёмное пятно на плече Морозова и знать, что ты ничего не можешь сделать. И что даже если и попытаешься, то, вероятнее всего, лишь навредишь.

Страх, что Егор умрёт прямо здесь, в этой разбитой машине, у меня на глазах, заставляет сердце сжиматься от ужаса. Чтобы отвлечься, я снова оглядываюсь, но никто не возвращается. Только ветер гуляет по пустой трассе.

И это могло бы обрадовать, если бы не стремительно ухудшающееся состояние Егора.

Пожалуйста, скорее! — молю Крота про себя. И всё чаще кошусь на плечо парня с мыслью, что должна осмотреть рану и хотя бы попытаться сделать перевязку.

И, когда я в отчаянии решаюсь приступить к задуманному, к нам подъезжает неприметная машина без номеров.

Крот — всё такой же безразличный — выходит наружу. Бегло осматривает место происшествия. Его взгляд задерживается на мне, и только тогда я отмираю, не в силах поверить в то, что мы, наконец, спасены.

— Помогите ему, — срываюсь я, вылезая из машины.

Ноги подкашиваются от облегчения, резко схлынувшего адреналина и усталости. Но я держусь из чистого упрямства.

Егору ещё хуже.

А я, похоже, единственная, кому есть до него дело.

Молча кивнув, Крот и ещё один крепкий мужчина, которого я не сразу заметила, аккуратно извлекают Егора из машины. Тот глухо стонет, но не приходит в себя.

— Садись, — охранник подбородком указывает мне на свой автомобиль.

Я послушно усаживаюсь на заднее сиденье. Мужчины открывают дверь с противоположной стороны и не без укладывают Егора так, что его голова оказывается на моих коленях.

От волос парня пахнет дымом и железом. Я машинально провожу по ним пальцами, желая хоть как-то облегчить его мучения. Он не открывает глаза, но его дыхание становится чуть ровнее.

Дорога домой пролетает в мгновение ока.

У особняка всё происходит ещё быстрее. Крот и его напарник действуют, как слаженный механизм. Словно они каждый день вот так вот вытаскивают раненных людей из машин и вообще подрабатывают в службе спасения.

Егора относят в спальню и укладывают на кровать. А уже через несколько минут приезжает врач — мужчина с умными, но уставшими глазами, возраст которого выдаёт только проседь в висках.

Крот и его напарник исчезают сразу же, как только доктор заходит в спальню Морозова. Статный мужчина в белом халате и с фонендоскопом на шее не задаёт лишних вопросов. Сначала придирчиво осматривает Морозова и только после принимается за работу.

Я стою в дверях, беспомощно наблюдая за тем, как врач обрабатывает рану, извлекает пулю и осколки из плеча, и накладывает швы. Звуки и запахи происходящего заставляют мой желудок сжиматься в спазмах. Вот только в нём, к счастью, пусто.

— Ему очень повезло, пуля не задела ничего важного. Но потеря крови значительная. Возможна инфекция, — говорит врач, не оборачиваясь. — Без анализа крови сложно сказать наверняка. — Закрепляя бинты, он подзывает меня к себе жестом руки. — Пациенту нужен покой, уход, антибиотики и перевязки каждые двенадцать часов. Справитесь?

Оторвавшись от манипуляций, врач поднимает на меня взгляд внимательных, цепких глаз. А я понимаю, что не бросила бы Егора, даже если бы тут в очередь выстроилась толпа желающих заняться перевязками и наблюдением.

— Да, — решительно отвечаю я, хотя на самом деле не так уж и уверена в своих способностях. — Смогу.

Егор спас мне жизнь, не задумываясь.

Я обязана сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь ему.

— Отлично. Я покажу как.

Врач даёт мне краткие инструкции. Я несколько раз пробую перевязать мужчину, тренируясь. И, когда у меня, наконец, получается более-менее сносная конструкция, он ставит Егору капельницу, оставляет аптечку с необходимыми лекарствами и уезжает.

Во всём особняке, если не считать охрану, не остаётся никого, кроме меня и спящего парня. И тут на меня обрушиваются последствия случившегося.

Тело начинает колошматить. Грудь сдавливает так, словно на неё бетонную плиту положили. Я закусываю щёку изнутри до крови, но это не помогает успокоиться.

Едва сдерживая рыдания, чтобы ненароком не потревожить и без того лихорадочный сон Егора, ухожу в ванную. И только там позволяю себе расплакаться. Сильно. Горько. С тихими подвываниями.

Упершись руками в края раковины, умываюсь ледяной водой, но слёзы не прекращают стекать по щекам, застилая взор.

Что это, мать его, такое было?

Егор вёл себя так, будто это случилось не впервые. Его жизни каждый день кто-то угрожает?

Или…

Память услужливо подбрасывает сообщение Антона, о котором я уже успела позабыть.

Или это из-за меня?

Твою ж!

Стянув дрожащими пальцами платье, залезаю в душ и очень долго стою под горячими струями воды, пытаясь отогреться.

И осознать, что моя жизнь превратилась в какой-то криминальный роман с элементами драмы.

Сил на то, чтобы всё обдумать не остаётся. До рези в глазах хочется спать. Каждая мышца ноет. Боль в ноге возвращается и долбит по мне с тройной силой. Словно в отместку за то, что я не последовала рекомендациям терапевта и не осталась дома отдыхать.

Выпив обезболивающее, принимаюсь копаться в шкафу в поисках временной одежды. Например, футболки. Но на полках стопками лежат одни рубашки и брюки.

Говорю же, сноб!

За неимением других вариантов, надеваю одну из рубашек. Какое-то время уходит на то, чтобы найти одеяло. После чего, укутавшись им, я сворачиваюсь в кресле калачиком.

Наступивший рассвет проходит в тревожной дремоте. Кресло стоит рядом с кроватью Егора, и я вскакиваю при каждом его стоне или движении. Даю воду, проверяю температуру. Слежу за капельницей, которая вот-вот должна закончиться.

Парень бредит, бормочет что-то несвязное. Иногда зовёт кого-то и от этого сжимается сердце.

Надменный, циничный Аид вдруг предстаёт передо мной обычным человеком, которому больно и страшно. И которому нужен кто-то рядом.

Борясь с дикой усталостью, в очередной раз вылезаю из своего уютного кокона, чтобы убрать капельницу. Доставать иглу из вены — то ещё удовольствие, но приходится перебороть и это.

Обессиленная, выпотрошенная этим нескончаемым днём и морально и физически, я возвращаюсь в кресло и всё же проваливаюсь в глубокий сон.

Но через несколько минут, а может и часов, показавшихся мне мгновением, резко просыпаюсь от чужого болезненного стона.

Аид

Меня окружает липкая, густая тьма. В ней плавают осколки разрозненных воспоминаний: погоня, звон разбитого стекла, испуганный крик Сони. И боль — острая, раскалённая игла в плече, которая прошивает мучительным огнём всё тело.

Пытаюсь открыть глаза, но веки тяжелые, как будто в них свинца налили. Удаётся лишь слегка приоткрыть их. Сквозь щель вижу размытый контур кровати и знакомые очертания моей спальни. Нос щекочет навязчивый, резкий запах антисептика и… дождя?

Нет. Это не непогода за окном.

Это её запах.

Легкий, приятный, но чужеродный здесь, в моём доме. В привычной для меня пустоте.

Соня…

Соня!

Воспоминания обрушиваются на меня вместе с осознанием, что она может быть ранена. Я поворачиваю голову, ища её, но резкая боль в шее заставляет приглушённо зашипеть и на мгновение прикрыть глаза.

На этот раз действую осторожнее. И наградой становится прекрасное видение — девушка, умостившаяся в кресле у моей кровати. Невредимая и, по всей видимости, недавно вышедшая из душа.

Одетая в одну из моих рубашек, Соня спит, поджав под себя ноги и скрестив руки на груди. Её голова склонилась на бок, слегка влажные белые волосы спадают на щёку. В приглушённом свете ночника она кажется хрупкой, почти нереальной.

Милый, маленький призрак в моём проклятом замке.

Что ты здесь делаешь? — мысль звучит зло и устало. — Уходи.

Пока не стало хуже.

Пока я не начал нуждаться в этом.

В тебе.

Пытаюсь приподняться на локте, чтобы дотянуться до воды на тумбочке, но тело предательски отказывается двигаться. Каждый мускул ноет, словно меня накануне битой били. Башка раскалывается. Чёртово плечо пылает.

Глухой стон вырывается сам по себе и этого оказывается достаточно. София вздрагивает, открывая глаза — голубые, как ледники, — в которых мгновенно появляется тревога.

— Я помогу, не двигайся.

Голос Сони хриплый ото сна. Она спускает ноги с кресла и соскакивает с него одним смазанным, быстрым движением. Как будто может доставить мне ещё больше боли и мучений своей медлительностью.

Взяв с тумбочки графин, она торопливо наливает воду в стакан. Но у подножия кровати застывает в нерешительности.

— Воды? — переспрашивает на всякий случай.

Киваю, не в силах вымолвить и слова. Не в силах принять излишнее самопожертвование ради меня.

Человека, который этого не заслуживает.

Пальцы Сони слегка дрожат, когда она подносит стакан к моим губам. Чтобы не смущать её, закрываю глаза. Пью жадно, чувствуя, как прохлада разливается по горлу, ненадолго притупляя болезненный огонь внутри.

— Спасибо, — каркаю, выпив всё до последней капли.

— Пожалуйста, — отводит взгляд, убирая стакан обратно на тумбочку. — Как ты себя чувствуешь?

Банальная фраза. Но то, как Соня её произнесла, заставляет сердце на секунду сжаться.

Даже не помню, когда в последний раз хоть кто-то интересовался тем, как я себя чувствую.

Между нами повисает неловкое молчание.

Как я докатился до такого? Лежу здесь…

Уязвимый. Слабый. Беспомощный, как ребёнок.

Осознание этого настолько унизительно, настолько невыносимо, что я не могу выдавить в ответ даже дежурную фразу. София стоит у кровати и ждёт, когда я скажу хоть что-нибудь. Но я тупо смотрю перед собой в одну точку. И злюсь.

На себя.

На Соню.

На закон подлости.

Она не виновата в происходящем, — напоминаю себе. — Не виновата в твоих загонах. Не виновата в том, что у тебя дохренища врагов.

И это мне ещё предстоит разобраться, чьи люди нас преследовали и что им было нужно.

Или кто.

Шумно выдыхаю. Слова с трудом протискиваются сквозь ком в горле:

— Ты ранена? — звучит резче, чем хотелось бы.

Но вся беда в том, что я просто боюсь услышать положительный ответ.

Потому что возненавижу себя ещё больше.

— Я…

Соня закусывает губу, присаживаясь на самый краешек кровати. Сцепляет руки в замок и принимается хмуро разглядывать их, пряча от меня виноватый взгляд.

Виноватый?

— Нет. — Качает головой. — Ты прикрыл меня. Пуля застряла в твоём плече.

Ах, вот оно что.

Она винит себя в произошедшем.

Глупая…

В голосе девушки не благодарность, а что-то другое — недоумение. Как будто она не может понять, почему я, холодный и безразличный ко всему циник, рискнул собой ради неё.

И Соню можно понять. Я и сам не до конца понимаю, что мной двигало в тот момент.

Наверное.

— Зачем? — Вдруг спрашивает она, вскидываясь. Вонзая в меня взгляд, в котором бушует целая буря эмоций. Запутанных и непонятных. Мучающих вопросами без ответов.

— Это мой долг. Обязанность, как мужа, — говорю я, чувствуя, что нечестен не только с ней, но и с собой. — Пока действует контракт, я несу ответственность за твою безопасность.

Лицо Софии застывает. Губы сжимаются в тонкую ниточку. Она смотрит на меня затравленно. Осуждающе. Как будто я только что разрушил нечто важное.

Мост, который едва начал строиться между нами.

Всё правильно. Оттолкни её.

Так будет лучше для всех.

— По контракту, — неосознанно повторяет за мной, провалившись куда-то внутрь себя. — Конечно.

— Я отключился? — Перевожу тему, чтобы разрядить обстановку. — Не помню, как мы добрались до дома.

В глазах Софии снова вспыхивает вина. Такой силы, что мне становится стыдно за, казалось бы, обычный вопрос.

Она с сожалением осматривает моё перебинтованное плечо и тихо подтверждает:

— Да. Вроде как от кровопотери. Если я правильно поняла врача.

София смотрит на стойку для капельницы и вздрагивает, словно вспомнив что-то неприятное.

Продолжает после заминки:

— Крот нашёл нас очень быстро. А те люди… Я не знаю, что с ними стало, но они не вернулись.

Надо же, как повезло.

— Это Крот вызвал врача? — киваю подбородком на перебинтованное плечо.

— Угу, — подтверждает мои догадки.

Я мысленно выдыхаю.

Хоть с этим проблем не будет.

— Крот уехал сразу же, как появился врач. Доктор осмотрел тебя, сделал какой-то укол и вытащил пулю. Потом обработал рану и сделал перевязку. Сказал, что пуля не задела ничего важного и что тебе крупно повезло.

Соня с сочувствием смотрит на повязку на моём плече. В её глазах появляется подозрительно влажный блеск.

— О да. Я тот ещё везунчик, — хмыкаю с горькой иронией, ощущая странное, тянущее чувство в груди от вида девушки.

Стоит ступить на скользкую дорожку воспоминаний, запертых в дальнем ящике, как шрамы на рёбрах начинают привычно ныть.

Размазня.

— Что ещё он сказал? — Игнорируя пульсирующую боль в плече, растягиваю губы в саркастичной ухмылке.

— Что тебе нужен покой и антибиотики.

Покой…

Слово, которого нет в моём лексиконе.

Покой — это слабость. А слабость наказывается.

Как сегодня.

Или уже вчера — без понятия, сколько я провалялся в отключке.

— Тогда ты знаешь, что делать, — цепляю на лицо мрачное выражение.

Лучше мне остаться одному.

София вскакивает с кровати. Смотрит на меня так, словно я её ударил. Эмоции на симпатичном личике меняются со скоростью звука. Грудь девушки ходит ходуном от негодования. Видно, что хочет нагрубить мне в ответ, но вместо этого отворачивается, чтобы уйти. Оставить меня одного, как я того и хотел.

Вот только…

На самом деле я нихрена не хочу оставаться один.

И, в который раз за сегодняшний день, я совершаю роковую ошибку: протягиваю руку, хватая Соню за запястье.

— Останься, — вырывается, прежде чем я успеваю себя остановить.

София

Прикосновение Егора, сродни удару тока. Неожиданное. Шокирующее. Как и его просьба.

Останься.

Обычная фраза, но сколько в ней мольбы — несвойственная слабость для этого мужчины.

Как же хреново ему должно быть сейчас…

Я медленно поворачиваюсь. Пальцы Егора обжигают кожу даже сквозь ткань рубашки. Его рука сжимает моё запястье, но без давления, скорее просто удерживая. А глаза — обычно такие холодные и безразличные — затуманены болью и чем-то ещё.

Усталостью?

Страхом остаться одному?

— Л-ладно, — растерянно отвечаю я, запнувшись.

Не знаю, зачем соглашаюсь.

И почему сердце в груди так бешено колотится.

— Я останусь. Только… отпусти меня.

Вырывать руку отчего-то не хочется. Но этого и не требуется. Кивнув, Егор тут же разжимает пальцы и отводит взгляд, словно устыдившись своей минутной слабости.

И я его понимаю. Тоже с удовольствием бы сбежала. Только не морально, а физически.

Подальше от того, что происходит. Подальше от своих чувств, которые появляются только рядом с этим мужчиной.

Подальше от той части себя, которая хочет остаться с Егором по собственной воле.

Между нами ненадолго повисает неловкая тишина.

— Ты так и не сказал, как себя чувствуешь, — говорю я, просто чтобы нарушить тягостное молчание.

— Бывало и хуже, — произносит в ответ неохотно.

Ну да, это мы уже поняли…

— Тебе больно?

Егор саркастично вскидывает брови. Мол, разве не очевидно?

Я поясняю:

— Рана кровит.

— Пустяки, — хмурится, вмиг растеряв всё напускное веселье.

— Давай посмотрю.

Парень напрягается, когда я подхожу к кровати и начинаю разбинтовывать пропитанную кровью повязку.

— Может, не надо? — тянет скептически.

Несмотря на вопрос, вид у Егора смирившийся. Поэтому борясь с тошнотой, подкатившей к горлу, заставляю себя осторожно отклеить край пластыря и сосредоточиться на ране.

От открывшейся картины перехватывает дыхание.

Впервые вижу нечто подобное, да ещё и в таких подробностях…

На месте, где была пуля — глубокий, тёмно-бордовый колодец, уходящий вглубь тканей. Область вокруг аккуратных чёрных швов — один сплошной синюшно-красно-фиолетовый синяк. Белизна повязки лишь подчёркивает этот адский цвет воспаления, разлившийся по плечу Морозова. Кожа рядом с раной горячая наощупь. Она буквально пылает под моими пальцами.

Егор не подаёт вида, но, похоже, его всего лихорадит.

Хоть я и не доктор, но выглядит всё не очень. Я бы даже сказала отвратительно.

Вид пулевого ранения в совокупности с металлическим запахом крови и антисептика заставляет желудок сжаться и вывернуться наизнанку. Отвернувшись, всеми силами подавляю рвотный позыв, радуясь, что до сих пор ничего не съела.

— А я говорил, — басит Егор, поджав губы.

— Ничего. Я справлюсь. Привыкну. — Пытаюсь восстановить дыхание. — Тем более, врач показал, как менять пластырь и как делать перевязку.

— Ты не годишь на роль медсестры.

Я поднимаю на Егора убийственный взгляд.

Неблагодарный!

Но стоит отдать ему должное — от злости тошноту как рукой сняло.

Молча достав из аптечки, оставленной доктором, чистый пластырь, делаю всё по инструкциям, стараясь быть максимально осторожной. Морозов не издаёт ни звука, но я чувствую, как он напряжён. Вижу, как сильно сжата его челюсть и как он резко побледнел.

Закончив с пластырем, приступаю к перевязке. На этом этапе настроение Егора вдруг резко меняется. И вместо того, чтобы облегчить мою участь, он решает максимально усложнить ситуацию.

— Зачем тебе это? — Смотрит на меня укоризненно. В упор. Так, словно я в чём-то виновата.

В том, что осталась, например.

Дрожь в пальцах усиливается. Костеря себя на чём свет стоит, принимаюсь бинтовать торс парня усерднее.

Плевать на осторожность! Чем быстрее закончу, тем скорее смогу уйти отсюда.

И на этот раз Егор меня не остановит!

Чтобы я ещё хоть раз купилась на его просьбы…

Татуировка вдоль рёбер, как и в первый раз, приковывает взгляд. Манит рассмотреть её поближе. Но вместо моральной компенсации в виде эстетического удовольствия, я вдруг замечаю то, что вынуждает меня застыть.

— Заканчивай и уходи, — внезапно грубо бросает Егор в несвойственной ему манере.

Но я не могу оторвать взгляд от того, что скрывается под резкими чёрными линиями молний.

— Это… шрамы? — выдыхаю ошарашено.

Словно под гипнозом, тянусь рукой к татуировке, чтобы проверить. Убедиться, что мне не кажется.

Касаюсь рёбер Егора с запоздалой мыслью на краю сознания:

Так нельзя. Это слишком интимно.

Но…

Подушечки пальцев уже ощущают грубые, неровные бугры, в точности повторяющие узор татуировки.

Узор, похожий на молнию.

Егор судорожно втягивает носом воздух. По моей коже пробегают мурашки, и я поднимаю глаза, сталкиваясь с его взглядом. Острым, как бритва.

Двоякое, неясное чувство накрывает меня с головой. С одной стороны от страха леденеют конечности, а с другой… грудь топит жаром, появление которого я не до конца понимаю.

Парень пристально следит за мной. Как раненый хищник, готовый броситься на того, кто хочет ему помочь. По лицу Морозова пробегает тень. Но разобрать предупреждение это или страх перед тем, что я вот-вот раскрою ещё одну его тайну, у меня не получается.

— Откуда они у тебя? — спрашиваю полушёпотом, не в силах совладать с любопытством. С потребностью понять.

Егор предсказуемо не горит желанием изливать душу. Молчит, разъярённо играя желваками. И тогда я, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу, веду пальцами по его коже, повторяя бугрящийся рисунок молнии.

И это уже не просто интимно. Это слишком откровенно и провокационно. Прямо сейчас я касаюсь не просто шрамов, я касаюсь его прошлого. И от этого внутри что-то трепещет, сжимаясь.

Вздрогнув всем телом, Егор издаёт неразборчивое шипение. Его реакция приводит меня в чувство, и я резко отдёргиваю руку.

Боже, что я творю…

В этот момент мои щёки полыхают так, что их свечение, наверняка, видно из окон.

— Прости! — выпаливаю, испугавшись, что сделала Егору больно. — Я не хотела! — поднимаю руки, как пойманный воришка.

— Хотела, — хрипло припечатывает он, глядя в сторону. — Хорошо. Будем считать это платой за то, что я попросил тебя остаться.

Вот только, несмотря на сказанное, Морозов не торопится ничем делиться. Борется с собой, просто чтобы выдавить хоть слово. Это легко читается по напряжённой линии его губ, отстранённому выражению лица и сжатым кулакам.

В конце концов, Егор обречённо вдыхает и, словно с чем-то смирившись, сдаётся.

— Мне было шестнадцать, — обычные слова даются ему с трудом. — Когда… — Кадык на шее парня дёргается. — Когда её не стало.

София

Я даже не шевелюсь, боясь спугнуть хрупкий момент откровения.

— Отец уехал в командировку, зная, что мама может не справиться. Что может… умереть в любой момент. — Егор делает паузу, глотая воздух. — Так и случилось. В тот день рядом с ней не оказалось никого, кроме меня.

От его рассказа тело пробивает озноб. Грудь сковывает тисками так сильно, что тяжело дышать.

Кажется, я догадываюсь, к чему он ведёт…

— Мама была творческим человеком. Посвящала всю себя семье и хобби. Музыка, рисование, рукоделие — ничего связанного с бизнесом и ведением дел. И, как ты понимаешь, она абсолютно не вписывалась в семью Морозовых, — горько ухмыляется Егор.

И пронзает на меня таким многозначительным взглядом, что сразу становится понятно, о чём он думает прямо сейчас.

— Родители отца не простили ему выбор жены. Так что в детстве дедушку с бабушкой я видел только на фотографиях, — хмыкает, и, постоянно морщась, осторожно усаживается в кровати, чтобы было удобнее вести диалог. — Когда я подрос, отец пробовал возить меня в гости. Думал, что они увидят внука и тут же растают, но чуда не случилось.

— Прости за вопрос, — опускаю глаза и принимаюсь теребить уголок одеяла. — Но если Александр знал, что его родители будут так категорично настроены, почему тогда он не выбрал кого-то вроде Елены?

— Любил, — голос Морозова полон ядовитого сарказма. — По крайней мере, он сам так утверждает.

Егор старательно избегает того, ради чего завёл весь этот разговор, но я его не тороплю. Понимаю, как тяжело даются темы, ранящие тебя до глубины души.

— В тот день, она словно заранее чувствовала, что умрёт.

Я поднимаю глаза. Прикусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать. Парень выглядит так, будто по нему катком проехались: опущенные уголки губ, сжатая челюсть, взгляд в никуда, спина сгорблена. На меня он не смотрит, полностью провалившись в воспоминания.

— Сказала, что хочет дописать картину и настойчиво выпроваживала меня потусоваться с друзьями, чтобы я «не тух дома», — цитирует маму, и его губы посещает призрачная тень улыбки. — Но я никуда не пошёл.

— Она была больна? — не могу не спросить.

Кивок.

— Болезнь Шарко-Мари-Тута. Заболевание — не редкость, но ты вряд ли слышала о нём. Оно передаётся по наследству и проявляется мышечной слабостью, со временем прогрессируя до полного отсутствия движений в конечностях, — отвечает сухо, фактами. — Сначала болезнь затрагивает только ноги, но потом переходит и на руки.

В носу начинает першить, а на глаза набегают слёзы, когда до меня доходит весь ужас того, что происходило с матерью Егора. Она не просто была больна, нет. Она медленно угасала, теряя возможность заниматься тем, что любила. Чем жила.

Как раненая птица, которая больше никогда не сможет летать…

— Само заболевание не смертельно, но у мамы была редкая мутация, — продолжает он. — Осложнение, которое влияет не только на мышцы рук и ног, но и на диафрагму. И об этом, как и о самой болезни, мы узнали не сразу.

Плотные шторы, которые я забыла задёрнуть, пропускают дневной свет в комнату. Он падает на руки Егора, и я вдруг замечаю, как его пальцы мелко подрагивают. Заметив мой взгляд, Морозов мрачнеет и сжимает кулаки.

Вот только сделать это больной рукой у него не выходит.

Пытаясь стерпеть боль, последовавшую за этим движением, парень шипит. Матерится, проклиная всё на свете. Но в особенности достаётся тем, кто нас преследовал. От ругательств, которыми Егор кроет их, уши сворачиваются в трубочку.

Просто сидеть и смотреть на мучения Морозова невыносимо. И, судорожно перебирая в голове варианты того, чем же я могу ему помочь прямо сейчас, вдруг вспоминаю:

Лекарства! Я совсем забыла про лекарства!

Прав Егор, хреновая из меня медсестра…

Вскочив с кровати, бросаюсь к аптечке.

Врач сказал, что Морозову нужно принимать антибиотики, обезболивающее и жаропонижающее. А я даже не знаю сколько времени прошлого с того момента, как я заснула в последний раз.

Подняв голову, смотрю на часы.

Без двадцати три.

По ощущениям я поспала всего ничего, а на деле почти полноценный восьмичасовой сон выходит.

Продолжив рыться в аптечке, нахожу нужные лекарства. Сразу вынимаю таблетки из блистера и несу Егору.

— Что это? — косится на меня подозрительно.

От резкого прилива злости аж в жар бросает.

— Травануть тебя решила, чтобы не мучился!

Что за внезапная подозрительность?!

— Язвить не обязательно, — морщится.

— Вопросы глупые не задавай и надобность в язвительности отпадёт сама собой, — поджимаю губы, протягивая таблетки на ладони. — Пей!

Егор неохотно берёт лекарства здоровой рукой. По его лицу видно, как сильно он мне «доверяет» не только в этом вопросе, но и в принципе.

Я упрямо скрещиваю руки на груди.

— Пей, говорю!

Вот же вредный мужик!

Налив воды в стакан, жду, пока Морозов положит таблетки в рот, и только потом даю запить.

— Ты всегда такой?

— Какой? — безрадостно уточняет он, явно жалея, что вообще попросил меня остаться.

— Вредный, как женщина с плохим характером.

— Я не вредный, а практичный.

— Ну-ну, утешай себя.

— Мало ли что ты могла мне подсунуть.

— Да не собираюсь я тебя травить, угомонись! — не выдерживаю, повышая голос.

— Намеренно — нет, а вот перепутать лекарства — вполне себе, — делает морду кирпичом. — Врач оставил назначения?

Грудь топит негодование такой силы, что глаз начинает дёргаться.

— Вот какого ты обо мне мнения, да?

Егор снова морщится и вздыхает, словно шаолиньский монах — чисто мужской жест, когда женщина якобы начинает «долбить мозги».

— Дело не в твоих умственных способностях, София, — неожиданно переходит на официальный тон. — Я предпочитаю по возможности контролировать всё, что могу. Доверяй, но проверяй, понимаешь?

Ещё и по имени назвал.

— Нет. Не понимаю. Неужели нельзя хоть немного расслабиться и довериться тому, кто искренне пытается тебе помочь?

На какое-то время воцаряется тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием.

— Прости, — в конце концов, устало выдыхает Егор. И, прикрыв глаза, трёт веки большим и указательным пальцами. — Я… не привык к чужому альтруизму.

— У тебя разве никогда не было друзей? — удивлённо вскидываю брови.

— У меня есть друзья. Но я не хочу и не буду втягивать их в своё личное дерьмо, — категорично заявляет этот упрямый осёл. — У Ника своих проблем с родителями дохрена и больше, а Олег сейчас вообще на другом конце страны.

Ну, хоть это радует. Я думала, у Егора вообще нет друзей. Близких. С его-то характером — даже не удивилась бы. А знакомые есть у всех. Такие «друзья» не в счёт.

Вскинув брови, осуждающе качаю головой и сажусь обратно на кровать. За всеми перепалками наш разговор о смерти матери Егора и причине появления шрамов на рёбрах как-то сам собой сошёл на «нет». Момент упущен.

А поднимать тему самой…

Нет. Насильно лезть в душу я не стану.

— Я тогда пойду, — выходит слишком неловко, и я чувствую, как щёки становятся пунцовыми.

Егор принял лекарства и, наверняка, продолжит спать. Оставаться в его комнате и дальше не имеет смысла. Я лучше буду периодически заглядывать, и проверять, как он.

— Куда? — протестует неожиданно. — Ирина, конечно, следит за особняком в моё отсутствие, но она здесь не каждый день. Да и в экстренных случаях охрана никого не пускает в дом. Приготовить тебе гостевую спальню прямо сейчас некому.

— Найду, где прилечь. Тоже мне, нашел, о чём беспокоиться, — фыркаю. — Я умудрялась заснуть в таких условиях, что тебе и не снились, — вырывается против воли.

Морозов тут же мрачнеет. На его лице появляется выражение, не поддающееся описанию. Это и злость, и сожаление, и вина, и досада.

И… стыд?

— Именно поэтому ты будешь спать здесь. Рядом со мной, — отрезает он, кивая на постель.

Рядом с ним?

Мозг услужливо подкидывает воспоминания о том, что было между нами на треке, и огромная кровать вдруг начинает казаться слишком узкой для нас двоих.

Ну уж нет!

Даже несмотря на то, что Морозов ранен, он всё равно источает опасность. Инстинкт самосохранения, женская интуиция — называйте, как хотите. Но внутри всё содрогается и трепещет одновременно, стоит просто представить, что мы лежим в одной постели.

Попавший в капкан хищник лишается возможности передвижения, но не зубов. Ослабишь бдительность, и он цапнет тебя в любой момент.

Чтобы скрыть смущение, бурчу первое, что приходит в голову:

— Я тебе не Кербер.

— Это точно. С ним намного проще договориться, — хмыкает Егор.

Я собираюсь ответить что-то вроде:

«Вот с ним бы тогда и подписывал договор».

Но силы вдруг разом покидают меня. И даже простые перепалки кажутся непосильным грузом.

А ведь Егору ещё хуже…

Как он до сих пор держится?

Я хмуро изучаю парня. Но вопреки словам и натянутой ухмылке в необъятной синеве его глаз нет привычного вызова или насмешки. Там лишь бесконечная усталость и боль.

Оставить Егора в таком состоянии одного будет слишком жестоко.

Особенно после того, как он заслонил меня собой…

— Чёрт с тобой, ладно! — набрав полную грудь воздуха, выпаливаю я. А новая, незнакомая мне София ликует где-то глубоко внутри.

Похоже, раздвоение личности заразно.

Ну, а чего ты хотела? С кем поведёшься…

— Я останусь, но только чтобы подать воды, если что, — добавляю поспешно.

Он лукаво щурится и понятливо кивает:

— Безусловно, — в уголках его губ, наконец, появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

Настоящую.

Не язвительную, не холодную, не циничную. Благодарную.

Подойдя к окну, задёргиваю плотные шторы «блэкаут» и комната погружается в полумрак. Иду к противоположной стороне кровати, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди.

Почему такой простой жест — лечь рядом — кажется куда более интимным, чем то, чем мы занимались в небольшой комнатушке Аида?

Чёрт возьми, София, это глупо и нелепо!

Ведёшь себя, как кисейная барышня из любовных романов!

Обойдя кровать, устраиваюсь на самом краю, стараясь занять как можно меньше места. Поворачиваюсь к Егору спиной и каждый, даже едва слышный, звук в комнате становится оглушительным. Позвоночник зудит от ощущения чужого присутствия. Дыхание парня неровное и тяжёлое.

Он не спит.

И буквально через секунду, словно в подтверждение моим мыслям, Егор начинает ёрзать.

Органы скручиваются в узел. Я резко зажмуриваю глаза. Превращаюсь в натянутую струну. В оголённый нерв. Замираю, чего-то ожидая.

Егор осторожно, будто боясь спугнуть, протягивает руку. Но его пальцы так не касаются меня. Они останавливаются в сантиметре от моей спины. Я чувствую исходящее от них тепло, внутренне сжимаясь. Испытывая трепет, похожий на тех самых бабочек, о которых пишут в любовных романах.

— Сонь, — моё имя срывается с его губ хриплым интимным шёпотом. — Спасибо, что осталась.

И вроде бы такие простые слова, но благодарность далась Егору непросто. Он буквально выдавил её из себя, содрав с души очередной слой брони.

Я не поворачиваюсь. Не могу пересилить себя. Боюсь увидеть его лицо и…

Что «и»? Чего я так боюсь?

Неужели я..?

Кивок выходит резким. Шумно сглотнув, зачем-то перевожу тему:

— Ты так и не рассказал… про шрамы, — тихо произношу я, разглядывая узоры декоративной штукатурки на стене.

И всё же прав был Егор, любопытство — моя слабость.

Когда-нибудь оно точно меня погубит.

За спиной слышится вздох. Близость чужого тепла исчезает. По обнажённым участкам кожи проносится холодок.

Он же появляется и в голосе Егора:

— В тот день мама рисовала. Пыталась. А потом у неё случился приступ. Она не смогла сделать вдох. — Говорит так, словно рубит топором. — Я звонил всем подряд: в скорую, отцу, бабке с дедом. Но отец был в командировке и не отвечал, о родителях отца и говорить не стоит, а скорая… скорая застряла в пробке. Диспетчер сказал, что ожидание может занять больше часа.

Он ненадолго замолкает и в образовавшейся тишине я почти слышу отчаянный стук сердца того шестнадцатилетнего мальчика.

Не выдержав, оборачиваюсь, испытывая болезненную потребность видеть Егора.

Тени окутали его. Поглотили, сделав похожим на мрачную статую.

— Она умирала на моих руках, — его голос становится глухим и сдавленным. — Но я… не смог. Не смог просто смотреть. Выбежал на улицу. Оттуда — в гараж. Сел на этот чёртов «Харлей». Отец всегда оставлял ключ в замке зажигания, и это чуть не стало его роковой ошибкой. Очередной.

Правая рука Егора непроизвольно сжимается в кулак. Он стискивает челюсть с такой силой, что каждая чёрточка его лица неестественно заостряется.

— Я думал, что если объеду пробку по встречке, то успею добраться до скорой. Успею привезти врача…

Его речь обрывается.

Я до крови закусываю щёку изнутри. Во рту разливается металлический привкус железа. Слёзы душат меня. Одна из них одиноко скатывается по щеке, оставляя влажную дорожку.

Это настолько горько, что я не могу подобрать ни слова. Всё кажется неуместным лицемерием.

— Я не справился с управлением и на первом же повороте въехал в чью-то тачку. Эти шрамы… как вечное напоминание, что я подвёл её. Я должен был остаться, быть с ней рядом в последние минуты. Должен был…

Голос Егора срывается, и я впервые вижу этого холодного, сильного мужчину таким убитым и раздавленным. По его лицу проходит судорога. Грудная клетка ходит ходуном. Он задыхается, пытаясь подавить боль, рвущуюся наружу. Пытаясь взять себя в руки.

Я не раздумываю ни секунды. Сажусь на кровати и максимально осторожно притягиваю Егора к себе в объятия. Обнимаю так, чтобы спрятать от всего того, что разрывает его изнутри в клочья.

Он вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Наоборот, хватается за меня здоровой рукой крепко-крепко, будто мои объятия — единственное, что удерживает его от падения в пропасть. Вжимается лбом в моё плечо так отчаянно, словно тот трагический день не отпускал его ни на минуту.

Словно он до сих пор горит в этом аду.

— Это не твоя вина, слышишь? — шепчу я. Слёзы градом катятся по моим щекам. — Ты сделал всё, что мог. Даже больше, чем мог сделать шестнадцатилетний подросток, — утешающе глажу его по волосам.

Егор поднимает голову. Впивается в меня взглядом. Его глаза сухие, но в них — бездонная боль.

— Если бы я остался с ней…

— Ты был ребёнком, Егор. И это не твоя вина, — твёрдо повторяю я. — Ты. Не. Виноват.

Я держу его. Такого сильного и в то же время уязвимого. Его пальцы впиваются в мою спину отчаянно, как будто он боится, что я могу уйти, видя его таким. Что оставлю одного в беспроглядной темноте души. Но я лишь неистово повторяю из раза в раз, что он ни в чём не виноват. И его дыхание постепенно выравнивается.

Мои слёзы высыхают. И я буквально кожей ощущаю, как между нами ломается невидимая стена. Ломается, чтобы собраться в нечто совсем иное.

Что-то изменилось между нами сегодня. Окончательно и бесповоротно.

Я увидела не циничного мажора, не Аида, привыкшего носить маску, а Егора Морозова. Настоящего. Одинокого. Обычного человека со своими душевными ранами.

Маски сорваны. И как прежде между нами уже не будет никогда.

В какой момент всё стало так сложно?

Через некоторое время хватка Егора ослабевает, и я с удивлением понимаю — он заснул в моих объятиях.

Осторожно, чтобы не сделать больно и не разбудить, смещаюсь на подушки вместе с ним. Удобно укладываюсь, и, под звуки его ровного размеренного дыхания, тоже постепенно засыпаю.

София

Почти трое суток мы с Егором проводим у него дома. Дни становятся рутиной: сон, приём лекарств, перевязка и минимальные гигиенические процедуры, от помощи в которых Морозов категорически отказался.

И только к концу третьего дня рана, наконец, сменила цвет с багрового на красно-розовый. Воспаление утихло, прихватив с собой лихорадочное состояние Егора, и я мысленно выдохнула от облегчения.

Но по-настоящему расслабилась лишь в тот момент, когда в наши короткие диалоги вернулись циничные шуточки, а движения парня стали более естественными и уверенными.

К той ночи, когда Егор открыл мне душу, мы ни разу не возвращались. Не сговариваясь, решили не обсуждать произошедшее. Вот только неловкость, оставшаяся после первого пробуждения в объятиях друг друга, осталась.

Всё произошло скомкано. Сумбурно. Я проснулась первой. Егор, словно чувствуя моё пробуждение — следом. Никто из нас не отстранялся первым. Было так уютно и хорошо… Тепло на сердце.

Я дома, — вот что я ощущала.

А потом мы проснулись. Дрёма спала, а вместе с ней вернулась реальность.

К своему стыду, я позорно сбежала в ванную. Егор не хотел отпускать меня. Удерживал в объятиях, поглаживая спину с лёгким нажимом. Намекая. Вот только я так сильно паниковала, что не могла думать ни о чём другом, кроме как сбежать от своих чувств.

От него.

А потом уже было поздно. Я вернулась, готовая всё обсудить, но Морозова уже мучили боль и возобновившаяся лихорадка. И стало как-то не до этого.

Но я до сих пор не могу вытравить из памяти момент нашей близости, как бы ни пыталась. Как бы ни уговаривала себя. Сколько бы аргументов и доводов ни приводила…

Что мы не пара. Что он — мажор, а я сирота с испорченной жизнью. Что у нас договор. Что всё не по-настоящему. Что мои чувства — это всего лишь нарастающая привязанность к тому, кто был ко мне добр. Что мы оба просто заигрались и потеряли ту грань между правдой и ложью.

Вот только всё это было бесполезно. Доводы разума проигрывали сердцу и жгучим, зарождающимся чувствам в груди. Желанию поверить во что-то искреннее между нами. В то, что никак не касается контракта. В то, о чём я столько раз читала в книгах.

И, наверное, я бы поддалась своим чувствам. Утонула в них. Если бы не Егор.

Причины, почему Морозов избегает этого разговора и ведёт себя отстранённо, понятны. Он жалеет, что открыл душу. Для него это слабость. Непростительная, непозволительная глупость. Ошибка, которую хочется стереть. И если бы он мог, то заставил меня забыть обо всём. Я уверена.

Осознание этого останавливает меня. Остужает голову, как ушат ледяной воды.

И в какой-то степени я даже благодарна Егору за то, что из нас двоих хотя бы он может мыслить трезво и оставаться благоразумным в данной ситуации.

Задумавшись, обжигаю палец о турку на плите. Шиплю, и прикладываю пылающую подушечку к мочке уха.

— Да что со мной такое?! — возмущаюсь вслух.

Особняк огромный. Егор сейчас в спальне. Если кто и мог услышать, как я разговариваю сама с собой, так это роза. Я срезала её с клумбы сегодня утром и поставила в первую попавшуюся на глаза вазу, чтобы не чокнуться от тоски и уныния.

В этой мрачной обители цветок смотрится неуместно. Как живое среди мёртвого. Но именно роза придаёт хоть немного красок и, главное, жизни «каменному» дому. Точнее — столовой. Почему-то только здесь я чувствую себя более-менее уютно, а не как в холодном подземном замке.

Я возвращаюсь к варке кофе, с которым зачастила в последние дни. Телефон на всякий случай лежит на кухонной столешнице рядом с вазой. И тут раздаётся вибрация.

Выключив плиту, процеживаю кофе через сито. Ставлю турку обратно, беру чашку с кофе и иду к телефону.

Егор проголодался?

С этими мыслями снимаю блок с экрана. Но сообщение пришло не от Егора.

Я уже видела этот незнакомый номер раньше. Я знаю, кто так пишет.

И от того, что я успеваю прочитать, кровь стынет в жилах.

«Как твоя новая жизнь, зайка? Нравится сосать мажору за деньги? Нравится прыгать на чужом члене и получать за это огромные бабки? Думаю, да. Ты уже втянулась. К хорошему быстро привыкаешь. Но ты кое о чём забыла, Сонечка. Обо мне.»

Я будто снова оказываюсь в подвале наедине с Антоном. Но, в отличие от мерзких флешбеков, страх и первобытный ужас, что меня захлёстывают — реальные.

«Нехорошо так поступать с тем, кто вытащил тебя из грязи и не дал загнуться в подворотне от голода или сторчаться. Нужно быть благодарной, зайка. Долги надо возвращать. А твой долг передо мной не только материальный, но и духовный. Ты мне должна, София.»

Мир сужается до размеров экрана. Меня бьёт крупная дрожь.

А всё потому, что я даже не могу отрицать написанное.

Когда я сбежала из детдома, именно он помог с липовыми документами, чтобы меня не упекли обратно. Он помог с крышей над головой. Он же занял денег и помог найти работу.

Антон хорошо знал моих родителей. Говорил, что они даже дружили. В чём я теперь, конечно, сомневаюсь, но тогда я была доверчивой идиоткой. Цеплялась за любую соломинку, лишь бы не возвращаться в детдом. Лишь бы обрести свободу, которую я так желала.

Я торопилась взять ответственность за свою жизнь. Стать самостоятельной.

Это меня и сгубило.

Это и привело меня к нему.

Со временем к родительскому долгу, оставшемуся после их смерти, добавился и мой личный. Сначала мне казалось, что я справлюсь. Что выплачу всё. Но долги росли, сумма становилась неподъёмной. Моя жизнь превращалась в ещё больший ад.

А потом я узнала, что Антон просто ждал моего восемнадцатилетия, чтобы…

Чтобы я выплатила долг собой.

Сначала ему лично. А потом — интимной связью с теми мужчинами, на которых он покажет пальцем.

Я набираю полную грудь воздуха. Глаза возвращаются к сообщению, и с губ срывается судорожный выдох.

«Кстати, о твоём раненом мажорчике. Если не хочешь, чтобы я благородно избавил его от мучений, жду тебя сегодня в 18:00 в кафе «Орион». Только тебя, зайка. Никаких хвостов, иначе твоему Егорке не поздоровится. И не заставляй меня ждать. Ты же знаешь, как сильно я это не люблю. Лишаться перспективной кормушки в мои планы не входит, так что будь благоразумной девочкой, договорились? Не вынуждай…»

Меня словно под дых ударили.

Раненый мажорчик?

Так это всё… он?

Не конкуренты Аида. Не давние враги Морозовых.

Антон.

Он обо всём знает. И он до сих пор следит за мной.

То предупреждение…

Это его люди стреляли в Егора!

О господи…

Дрожащая рука невольно разжимается. Кружка с кофе с грохотом разбивается о пол. Горячие брызги обжигают кожу. Осколки разлетаются по плитке. Но я, словно застывшая статуя. Памятник самой себе.

Мерзкий, жирный боров…

Ублюдок…

Быстрые шаги по лестнице приводят в чувство.

— София? Что случилось? Ты поранилась?

Голос Егора насквозь пропитан волнением и тревогой. Он застывает в дверях, внимательно изучая моё лицо, и только потом — осколки на полу и лужу кофе под моими ногами.

Я совсем не ожидала, что Морозов появится прямо сейчас. Так не вовремя.

Сердце проваливается в пятки. Быстро погасив экран, засовываю телефон в карман домашних штанов. Его штанов. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.

— Ничего серьёзного! Я в порядке. Отделалась лёгким испугом. — Тараторю бодрым голосом. Даже слишком бодрым. — Руки были мокрые, и я не удержала чашку. Сейчас всё уберу.

Неудивительно, что парень тут же напрягается.

Я бросаюсь к шкафчику с кухонными полотенцами. Беру несколько штук сразу и возвращаюсь к коричневой жиже.

Егор внимательно наблюдает за каждым моим действием. Как я судорожно пытаюсь стереть лужу с пола. Как беру пылесос из подсобки. Как избавляюсь от осколков. Его взгляд пронзает меня. Врезается в кожу, ища признаки лжи, которую он, наверняка, почуял, но не понял причину.

Закончив, возвращаюсь в столовую, пытаясь улыбаться как можно естественнее. Но в глубине синих глаз просыпается Аид. Подозрительный и опасный.

— София…

— Да всё нормально, правда! — перебиваю слишком резко. Опять «слишком». — Я… кофе на себя пролила. Пойду, переоденусь.

Не дав ему опомниться, проскальзываю мимо. Чувствую, как его взгляд прожигает мне спину. Радуюсь, когда не слышу шагов, преследующих меня.

И вопросов, которые повлекут за собой очередную ложь.

Это единственный правильный выход. Я не могу вешать на Егора свои проблемы. Не могу снова подвергать его такой опасности. Он только-только пришёл в себя после ранения.

Антон — чудовище. И он не просто следит за мной, как оказалось.

Его угрозы — не пустой звук.

И если он узнает, что я обо всём рассказала Егору, то убьёт его.

Осознание этого прошибает холодным потом. Разрывает в клочья уверенность в том, что охрана особняка сможет защитить Морозова. Одна только мысль, что Антон выполнит угрозу, если я не сделаю так, как он сказал, приводит в отчаяние. Швыряет в пучину, полную ужаса и безысходности.

Егор пострадал из-за меня.

Пострадал, защищая меня.

Ни за что не допущу, чтобы этот ублюдок навредил Егору больше, чем уже навредил.

План созревает мгновенно. Такой же отчаянный и безрассудный, как мои мысли.

Я должна пойти на встречу. Как минимум, узнать, чего хочет Антон. А как максимум — выиграть время для Егора.

Он только-только начал поправляться…

Если Антон решит действовать прямо сейчас, Егор даже защитить себя не сможет.

Оказавшись в спальне, натягиваю одежду, которую Морозов заставил заказать вчера — коричневый джемпер и самые простецкие синие джинсы. Первое, на что я ткнула пальцем, абсолютно незаинтересованная в шоппинге. Момент казался максимально неподходящим, чтобы в принципе думать о себе.

Кто бы знал, что раздражающее упрямство Егора так выручит меня сегодня.

Стоя перед зеркалом, напоминаю себе в который раз за последние дни:

— Не смей влюбляться в него, слышишь? — наставляю указательный палец на своё испуганное отражение. — Это всё фикция. Всё не по-настоящему!

Но я забыла одно простое правило жизни: самая опасная ложь — та, в которую начинаешь верить.

Обречённо прикрыв глаза, прислоняюсь лбом к прохладному зеркалу.

Ты заигралась, София.

Уже проиграла.

Открыв глаза, поворачиваю голову. Смотрю на часы.

Время поджимает.

Придётся обмануть Егора. Он не отпустит меня из дома одну.

Взгляд сам собой падает на таблетки. Снотворное, которое врач оставил на всякий случай, не даёт мне покоя.

Он меня не простит…

Но если такова цена его спасения, я её заплачу. Сделаю всё, чтобы защитить.

И если Егор оттолкнёт меня потом… Так тому и быть.

Так даже лучше, — убеждаю себя. — Для нас обоих.

Запретив себе думать о чём либо ещё, спускаюсь в гостиную, чтобы найти Егора. Но на полпути слышу, что он разговаривает с кем-то по телефону, и застываю на лестнице. Невольно прислушиваюсь.

— Да. — Пауза. — Нет, всё в порядке. Решили побыть наедине. Ваше общество сильно утомляет.

Голос Егора обычный: спокойный и ничего не выражающий. Но вот выражение лица — напряжённая линия челюсти, плотно сжатые губы, взгляд человека, готовящегося к худшему раскладу — выдало бы его перед Александром.

То, что на другом конце глава семейства Морозовых, нет никаких сомнений. Нас не было трое суток. Даже странно, что Александр не позвонил сразу же, как только мы не появились в особняке.

— Своим недоверием ты лишил нас медового месяца, — отрезает возмущённо. И даже я ему верю в этот момент. — Длительное воздержание никому не идёт на пользу. Так что мы заняты важным делом.

Егор снова ненадолго замолкает, слушая отца. А у меня перехватывает дыхание. Щёки становятся пунцовыми, когда до меня доходит, о чём он говорит.

— Я серьёзно, нам не до твоих подозрений.

Егор оборачивается. Замечает меня, стоящую на лестнице, и на его губах появляется кривая усмешка.

Плутоватая. Дерзкая.

Аид.

Продолжая говорить с отцом, он смотрит мне прямо в глаза:

— Мы заняты очень важным делом. Делаем тебе внуков. Твой приезд категорически не вписывается в наш график.

Да чтоб тебя!

Бесстыжий сноб! Как так можно вообще?

Я спешно отворачиваюсь, чувствуя, как горят лицо и уши. Слышу короткое «договорились» и на этом, судя по всему, разговор завершается. Естественно, по инициативе Егора.

Меня вдруг озаряет:

Это же идеальная возможность заманить Егора в спальню и под благовидным предлогом уложить спать!

Мне даже не приходится притворяться. Смущённая донельзя, я быстро поднимаюсь наверх и возвращаюсь в спальню.

Егор нагоняет меня слишком быстро для того, кто недавно получил ранение. Не успеваю я подумать, что делать дальше, как он уже стоит, опёршись здоровой рукой о дверной косяк. На его лице блуждает та самая наглая ухмылка Аида. Вот только глаза остаются холодными: он только что отбил «атаку» ценой очередной лжи. Дерзкой и провокационной, но лжи.

— Думаешь, поверил? — выдыхаю я.

Лицо всё ещё пылает. Мне хочется приложить ладони к щекам, чтобы остудить их хоть немного или скрыть красноту, но вместо этого я скрещиваю руки на груди.

— Неважно, верит он нам или нет. Главное, чтобы это сработало. Иначе его приезд сильно усложнит нам жизнь.

Егор пожимает плечами, забыв, что так делать нельзя, и тут же морщится от боли.

Решение приходит мгновенно:

— Тебе нужно принять таблетку. В наших же интересах, чтобы на тебе всё заживало, как на собаке.

Молчание даётся Морозову нелегко. Вижу, что хочет возразить, но понимает, что я права.

— Мы сегодня рано встали. Ложись отдыхать. Сон — лучшее лекарство, — наседаю, чтобы Егор не перехватил инициативу в разговоре.

И, пока он не заострил внимание на чём-нибудь ещё, беру снотворное вместо обезбола. Наливаю воды в стакан и, испытывая дикое чувство вины, протягиваю ему таблетку.

— Пей.

История повторяется. Но, в отличие от первого раза, Егор, не задумываясь, слизывает таблетку прямо с моей ладони. Кривится, потому что она, наверняка, горькая, но не разрывает зрительный контакт. И улыбается так… порочно.

— Что бы я без тебя делал, моя сердобольная жёнушка, — басит хрипло.

Внутренности скручиваются в узел. На этот раз не только от чувства вины, разъедающего кислотой, но и от возбуждения, вспыхнувшего, словно спичка.

Что он творит…

Зачем делает всё это?

— Не паясничай. — Вручаю ему стакан, мечтая провалиться на месте от стыда и отвращения к самой себе за то, что вынуждена врать. — Простого «спасибо» было бы достаточно.

Он смотрит на меня ещё секунду. Долгую. Томительную. И я почти готова сдаться под натиском его синих глаз, похожих на небо. Рассказать обо всём. Слова уже вертятся на языке, готовые выпорхнуть в любой момент. Но Егор делает глоток воды, вздыхает, и вся бравада разом слетает с него, обнажая усталость.

— Спасибо, — бормочет он и относит стакан на тумбу. — Голова и правда раскалывается.

Егор тяжело опускается на матрас, откидывается на подушки и закрывает глаза. И только теперь я замечаю, как сильно он мучается. Как тяжело ему даётся строить из себя супергероя и улыбаться мне.

Сердце сжимается под натиском полярно разных эмоций. Правда и обман. Желание быть рядом и желание держаться от него подальше. Надежда и суровая реальность.

Никогда бы не подумала, что чувства — это так сложно…

— Мне нужно сходить вниз за телефоном. Оставила его в столовой. Я скоро вернусь, — сглатываю мерзкий ком в горле.

— Только недолго, — сонно произносит Егор. — Слышишь, Луна?

Луна…

Грудь топит нежность такой силы, что меня распирает изнутри. В носу начинает першить.

Похоже, я больше никогда не смогу относиться к тебе так, как должна, Егор Морозов — по контракту. Притворяясь.

— Слышу, — шепчу в ответ, впиваясь ногтями в ладони.

Стоя у кровати, ощущаю себя последней дрянью. Жду. Проходит всего минута или чуть больше, и его дыхание постепенно становится глубоким и размеренным. Лицо расслабляется, утратив напряжение.

Снотворное сделало своё подлое дело.

Сморгнув предательскую влагу, ухожу из спальни так быстро, словно за мной гонятся все бесы Ада. Хватаю в прихожей джинсовку, в которой была в тот день, когда впервые встретилась с Егором, и набрасываю её на себя. Достав телефон, вызываю такси.

Но, прежде чем предупредить охрану, что мне нужно уехать, не могу не оставить Морозову сообщение. На всякий случай.

«Вышла в аптеку за прокладками. Заодно погуляю, подышу воздухом. Постараюсь вернуться, как можно скорее»

Отправляю. Сообщение выглядит кричаще неестественным. Нетипичным для меня. Но выбора нет.

Лучше так, чем совсем никак.

Предупредив охрану, сажусь в такси.

— Кафе «Орион»? — Уточняет водитель.

Я киваю, провожая особняк и окна спальни Егора долгим взглядом. Сердце колотится в груди, словно бешеный барабан.

Я всё же сделала это…

Обманула его. Предала доверие в тот самый момент, когда он только начал доверять мне.

Дом окончательно скрывается из вида и мне становится не по себе.

Я набираю полную грудь воздуха, сжимая руки в кулаки.

Уговариваю себя:

Это для его же блага.

Но чем дальше я уезжаю от Морозова, тем сильнее давит предчувствие чего-то нехорошего.

Не знаю, чем обернётся для меня поездка к дьяволу. Не знаю, простит ли меня Егор. Но если у меня есть хоть малейший шанс спасти его так же, как он спас меня, закрыв собой от пули, я прыгну в эту пропасть, не раздумывая.

София

Небольшое кафе «Орион» расположилось на окраине неблагополучного района и оказалось соответствующим местом. Засаленные окна, покосившаяся вывеска в стиле девяностых, типы бандитской наружности, косящиеся в твою сторону — идеальный выбор для заключения грязных сделок.

Или запугивания.

А то, что Антон будет заниматься именно этим — очевидно.

Он сидит за самым дальним столиком в углу. Обрюзгший жирный боров в мятом клетчатом пиджаке цвета детской неожиданности. Нетерпеливо барабанит пальцами по лакированной поверхности стола, затёртого до царапин. Вычурные запонки с золотым напылением тускло поблёскивают в свете ламп, вызывая у меня приступ дурноты.

Я невольно застываю между столиками. Реальный мир плывёт, а перед глазами тут же мелькает сцена-воспоминание.

Жирная рука пытается залезть мне в штаны. Я реагирую моментально — залепляю Антону пощёчину. В бешенстве он хватает меня за горло и впечатывает в стену. Орёт. Острый край запонки, сделанной на заказ, больно впивается в кожу над ключицей. Я резко дёргаюсь, пытаясь высвободиться. Выплёвываю что-то едкое, злое, но из горла вырывается лишь хриплое сипение.

Антон давит сильнее, и я уже не могу сделать вдох. Инстинкт самосохранения берёт верх. Вцепившись в его запястье, неистово брыкаюсь. Адреналин захлёстывает, кипя в венах. Я пытаюсь освободиться, уже не думая о собственном благополучии. Нет ни боли, ни страха, нет ничего, кроме желания вдохнуть хотя бы каплю кислорода…

Осознав, что не дышу, заставляю себя втянуть воздух в лёгкие.

Это был первый раз, когда Антон домогался меня. Шрам над ключицей стал вечным свидетелем той отвратительной сцены.

Вечным напоминанием.

Почти полгода мне удавалось избегать его внимания. Казалось, будто он и вовсе забыл о моём существовании. Что радовало больше всего.

Так я считала.

Наивная дура.

Но на самом деле он притаился, как паук в центре паутины, и ждал, когда мне стукнет восемнадцать…

Заметив меня, стоящую посреди забегаловки (назвать это место «кафе», даже в мыслях не получается), Антон расплывается в мерзкой приторной ухмылке. Перестав барабанить пальцами по столу, он откидывается на стуле. Берёт чашку кофе и медленно, глядя мне в глаза поверх неё, делает глоток.

Стоит ли гадать о причинах моей ненависти к кофе?

А ведь Егору почти удалось изменить моё отношение к данному напитку…

Антон, строя из себя благодушие, приглашающим жестом кивает на свободный стул. Понимая, что сама на это подписалась и что дороги назад уже нет, на деревянных ногах подхожу к столику и сажусь напротив.

Нервный мандраж прошибает тело. Руки начинают мелко подрагивать, и я сжимаю их под столом в кулаки. Смотрю на жирного борова исподлобья, мечтая, чтобы всё закончилось, как можно быстрее.

— Вы только поглядите! — Разводит руками, изображая радость от встречи. — Зайка прискакала. И даже вовремя, — косится на часы на запястье, сделанные под оригинал. — Так испугалась за своего благоверного? Или лучше сказать богатоневерного? — Хрюкает над своей плоской шуткой.

От Антона разит кислым запахом одеколона и дешёвым кремом после бритья. Я сглатываю вязкую слюну, пытаясь избавиться от тошнотворного кома в горле. Но бесполезно. Пока я здесь, тошнота ни на секунду не ослабит свою хватку.

— Как он кстати? Уже может самостоятельно подтираться?

Я неосознанно сжимаю челюсть, опасаясь выпалить что-нибудь ядовитое в ответ.

Каждый сальный взгляд этого борова, каждое его мерзкое слово, каждая насмешка — плевок в ту хрупкую близость, что зародилась между мной и Егором.

Предательница, — голос в моей голове полон презрительной иронии. — Как ты могла так поступить? Как ты могла предать его доверие? Надо было рассказать всё Егору. Надо было остаться с ним. Он бы придумал, как прижать Антона.

А если бы он продолжил геройствовать? Натянул бы свою привычную маску, выдал речь, полную бравады и…

Он бы справился с этим ублюдком.

Он ранен! Антон ранил его!

У Егора есть деньги и связи. В отличие от тебя. Он бы заставил вонючего борова жрать землю. Если не похуже. Он — Аид, забыла?

Но…

Разговор с самой собой попахивает дуркой.

Оборвав бесполезный внутренний диалог (или всё же монолог?), заставляю себя сосредоточиться на жирдяе, сидящем напротив.

— Ты получил свои деньги. Что тебе ещё от меня нужно? Больше? Назови сумму. — Нападаю, ведь лучшая защита — это нападение. Но мои слова звучат жалко. Испуганно. — Сколько стоит избавиться от тебя раз и навсегда?

— Что, сразу к делу? Даже не поболтаем, как старые знакомые? — Антон делает ещё один глоток кофе, причмокивая. — Давай не будем портить друг другу настроение на берегу. Я ведь скучал, Софочка. Особенно по твоему дерзкому взгляду, который так и кричит о ненависти ко мне. Нам столько всего нужно обсудить…

— Цена? — перебиваю его грубо. Эмоции захлестывают, и держать себя в руках становится труднее с каждой минутой.

Антон медленно ставит чашку на блюдце. Его пустые, рыбьи глаза сужаются. Смотрят с осуждением.

— Да что ты заладила? Цена, цена, — отмахивается от меня, будто от назойливой мухи. — Разве у свободы есть цена? Или у тебя теперь всё измеряется деньгами? — ухмыляется мерзко, с намёком. — Не всё в этом мире можно купить, зайка. Тебе ли не знать?

Он пробегает по моему телу липким сальным взглядом. Демонстративно облизывает жирные губы и складывает руки на огромном пузе, которое вот-вот оторвёт пуговицу на пиджаке.

— Я понимаю, к хорошему быстро привыкаешь. Но, моя дорогая Софочка, деньги — лишь инструмент для достижения цели. В твоём случае деньги были ошейником. Предлогом, гарантом, — активно жестикулирует руками, кривясь. — Называй, как хочешь. Но теперь ставки повысились, а игра стала интереснее.

Внезапное осознание бьёт безжалостно и со всего размаху.

А существовал ли родительский долг вообще?

Ужас от того, что я могла выплачивать придуманный долг, кроет так, что кружится голова, а в ушах начинает шуметь.

Антон заговорщически наклоняется через весь стол. Но, к счастью, пузо мешает ему приблизить свою жирную морду ко мне вплотную.

— Думаешь, я не знаю, кто он? Этот твой Егор Морозов. Мажорчик, которому папаша проплатил путёвку в жизнь. Думаешь, я не в курсе, чем он занимается втайне от отца?

Меня бросает в холодный пот.

Откуда?! Как он узнал, что Егор и Аид — одно лицо?

Одно дело думать, что Антон послал своих людей, чтобы вернуть меня «в стойло» или убить из принципа «так не доставайся же ты никому». А другое — понимать, что он сделал это, зная о двойной жизни Егора. Зная, где нас подкараулить…

А была ли я его целью на самом деле? Или он изначально всё спланировал? Ранение Егора, дальнейший шантаж?

Что если Антон сразу нацелился на «рыбку» покрупнее, как только Егор выплатил ему весь мой долг?

— Его отец из-под земли тебя достанет, — шиплю я. — Тебе не сойдёт это с рук.

— Софочка, Софочка, — цокает с притворным сожалением и, выпрямившись, поправляет пиджак. — Сразу видно, что ты ещё ничего не знаешь об этой жизни. Молодая, зелёная. Учиться и учиться. Хочешь, я расскажу тебе, как всё будет? Александр Морозов слишком дорожит своей репутацией. А репутация — она как девственность. Один раз потерял и всё, — грязно оскаливается боров.

— Для Александра семья превыше всего, — не в силах скрыть неуверенность, выпаливаю я.

— Все бизнесмены одинаковы, зайка. Как только из каждого утюга начнут трубить, чем занимается твой муженёк, папаша первым отречётся от сына.

Видя, что я собираюсь возразить, Антон вскидывает ладони, поблёскивающие от пота, перед собой. Заверяет слишком понимающим тоном:

— Нет, конечно, сначала всё постараются замять. Но когда акции стремительно полетят вниз, родство уйдёт на последнее место в списке приоритетов Александра Морозова, — улыбается насмешливо. Словно уже победил. — А без его денег, без его защиты вы оба будете беспомощны, как младенцы. И тогда я точно доберусь уже не только до тебя, но и до твоего благоверного.

Откинувшись на спинку стула, Антон наслаждается произведённым эффектом. Упивается моей беспомощностью и шоком.

— А вот теперь, зайка, когда ты полностью осознаёшь всю дерьмовость ситуации, мы перейдём к делу.

В голове пустота. Звенящая и ужасающая.

Я опускаю взгляд, но не вижу ничего перед собой. Ничего, кроме беспросветной черноты. Она заползает в каждый уголок сознания. Нашёптывает, что всё неизбежно привело бы к этому. Что свобода для таких, как я, — иллюзия.

Где-то в глубине души я искренне верила, что навсегда избавилась от долгового рабства. От Антона. От ошейника, который он на меня нацепил.

Но на деле мне просто удлинили цепь, а я приняла это за свободу.

Антон не спешит продолжать, упиваясь каждой секундой моего унижения. И осознания, что его хватка на моей шее ослабла, но никуда не исчезала.

— Думала, я буду требовать от тебя денег? — Кивает себе под нос, издевательски кривя губы. — Хотя нет, погоди, ты думала, что я заставлю тебя трахаться со мной в обмен на молчание? — Он фыркает, и его живот трясётся от беззвучного смеха. — Как банально, Софочка. Я разочарован.

Покопавшись в кармане пиджака, Антон достаёт телефон. Сняв блокировку, поворачивает экраном ко мне.

— Это высшая лига, зайка. Поэтому и брать нужно выше.

У меня перехватывает дыхание.

На фото Егор. Но не тот, которого знают все.

Аид.

В потрёпанной кожаной куртке. На лице — маска. На заднем плане — вход в тот самый ангар. Он стоит, опёршись на своего обсидианового монстра на колёсах, и разговаривает с кем-то, кто остаётся в тени.

Сердце замирает на мгновение, но уже в следующую секунду срывается в бешеный галоп. Отдаётся оглушительным стуком в висках.

Как?

Откуда?

— Я… не понимаю, — выдавливаю из себя дрожащим голосом. — Кто это?

Всё самообладание уходит на то, чтобы вопрос звучал естественно.

— Вот только давай не будем играть в эти игры, — выдыхает с ядовитой иронией. — Ты прекрасно знаешь кто это. Каждую ночь спишь с ним в одной постели. Или хочешь сказать, не узнала муженька? — Потешается надо мной.

Положив телефон на стол, Антон принимается листать галерею. Неспешно. Чтобы я с лихвой ощутила безвыходность положения.

Аид за рулём своей машины на трассе.

Аид среди толпы фанаток.

И… мужчина, покидающий подземный трек через запасной ход, который я уже видела. Накинутый капюшон и темнота скрывают большую часть его лица, но этого недостаточно, чтобы не узнать в нём Егора Морозова.

— Молодой олигарх, наследник империи Морозовых… и уличный гонщик, — тянет с напускным сожалением. — Увлечение, мягко говоря, не соответствующее статусу. Особенно для того чья семья так трепетно относится к репутации.

Внутри всё сжимается в комок.

Если бы не я…

Если бы Егор не связался со мной…

Всего этого бы не было.

— Будет очень, очень плохо, если его грязная тайна всплывёт наружу, — почти нежно говорит Антон. — Согласна?

Я не могу шелохнуться. Не могу отвести взгляд от экрана. Ужас парализует до кончиков пальцев.

В руках Антона не просто тайна, а будущее Егора. Его свобода, карьера, личная жизнь, планы, отношения с отцом — всё, чем он живёт и дышит.

Всё, что делает его тем, кто он есть сейчас.

— Представь, что будет, если эти фотографии разлетятся по новостным каналам с кричащим заголовком: «Наследник империи Морозовых участвует в нелегальных гонках!». И ладно волна осуждения да полетевшие акции, хрен с ними. Но когда отцу Егора доложат об этой сенсации…

Покачав головой, Антон делает паузу, чтобы я сполна ощутила последствия этого сценария.

И только после продолжает:

— Александр Морозов человек старой закалки. Для него семья — это красивый фасад. Безупречный. Прочный. Незыблемый. А это, — тычет пальцем в экран, — это позор. Огромное пятно на семейной репутации, которое так просто не отмыть. Как, по-твоему, он поступит с сыном, который посмел опозорить свою громкую фамилию?

— В лучшем случае отправит заграницу, — срывается с губ тихим шёпотом.

— Именно! — Антон сияет так, словно я только что оформила ему золотую карту с пожизненным безлимитом. — Александр посадит сына на цепь, как и я тебя когда-то. Лишит доли в бизнесе, акций, наследства. И виновата в этом будешь только ты.

Язык немеет. Я молчу, не в силах произнести ни слова.

Даже возразить не могу, потому что Антон прав.

— Думаю, ты уже догадываешься, как можно предотвратить эту катастрофу.

Антон убирает телефон обратно в карман и складывает руки на столе перед собой в замок.

— Ты не сможешь ничего доказать, — вскидываю на него взгляд полный ненависти, которая кипит в груди обжигающей лавой.

— Возможно, — соглашается вдруг с лёгкостью. И тут же добавляет: — Но Александр точно узнает сына на фото. Этого мне будет достаточно. Вот только, — вскидывает вверх указательный палец, похожий на сардельку, — наши отношения тогда испортятся. А ты знаешь, каким я бываю, когда у меня плохое настроение. Кто-нибудь точно пострадает.

В тусклых серых глазах Антона сверкает злое ехидство.

— Кто-нибудь — это кто? — Срывается дерзкое, несмотря на то, что меня загнали в угол.

— Например, твоя подружка.

Горло перехватывает спазм, лишая возможности сделать полноценный вдох.

— Не впутывай её! — рычу отчаянно и подаюсь вперёд. Руки так и чешутся вцепиться ублюдку в глотку. — Не смей! Она тут не причём.

Гнев охватывает каждую клеточку, не оставляя ни капли пространства холодной рассудительности.

— Тише, Софочка, — выставляет ладони в обезоруживающем жесте. Непонимающе хмурится, разыгрывая спектакль одного актёра, а следом вскидывает брови в удивлении. — Погоди! Разве она тебе не сказала?

— Сказала что? — Цежу, теряя терпение. Нога под столом начинает трястись, подавляя едва сдерживаемую агрессию, бурлящую во всём теле.

— О том, что у неё больной ребятёнок, нуждающийся в лечении. О том, что её муж залез в долги, и она теперь крутится, как белка в колесе, пытаясь и лечение оплатить и долг мужа выплатить.

Леденящий ужас охватывает тело. Всю злость, как рукой снимает. Обессилев от шока, я откидываюсь назад и ошарашенно смотрю на борова. Ищу хотя бы малейший признак того, что он лжёт.

Но нет.

Я знаю Антона достаточно, чтобы понять, когда он врёт, когда говорит правду, а когда балансирует. И если до этого момента он лукавил, приукрашивал, гиперболизировал и целенаправленно стращал меня, то сейчас — нет.

Катя…

Моя бедная Катя…

— Вот вам и женская дружба!

Антон без стеснения ржёт над чужим горем, находя в нём плюсы лично для себя. Наживаясь на сложившейся ситуации.

И тут меня осеняет:

— Это ты одолжил деньги её мужу? — сиплю не своим голосом.

— Как же я мог отказать, зайка? Такая печальная ситуация, — цокает с притворным сожалением.

— Мерзкий…

Антон меняется в лице, резко вкидывая руку.

— Осторожнее со словами, Софочка. Я могу растерять всё своё благодушие.

Я с трудом заставляю себя проглотить слова. И, как это обычно бывает, вся злость начинает постепенно трансформироваться в душащие слёзы.

Но чёрта с два я пророню хоть слезинку перед этим ублюдком!

— Чего ты хочешь? — Сглатываю колючий ком в горле и изо всех сил игнорирую першение в носу.

Молчание затягивается. Антон наблюдает за мной, как кот за мышью, застрявшей между когтей.

— Ничего такого страшного, что ты там себе навоображала, — отвечает, наконец, и отмахивается от меня, как будто я могу сморозить глупость в любой момент. — Нужно всего лишь продолжать играть роль счастливой жены Егора Морозова.

Я непонимающе хмурюсь, запутавшись окончательно.

— Какая тебе от этого выгода?

Шестерёнки в голове отказываются вертеться. Всё, о чём я могу думать — как можно скорее позвонить Кате и предложить ей помощь.

Если я буду отдавать ей свою «зарплату жены», она быстро выплатит долг, сможет оплатить лечение ребёнка и…

Голос Антона безжалостно врывается в мои мысли, обрывая их на середине:

— Считай, что мне нравится быть кукловодом. Эдакий Карабас-Барабас, — хохочет, разбрызгивая слюну вокруг себя. — А что интересно кукловоду, Софочка? — Спрашивает он. И, не дожидаясь, отвечает за меня: — Конечно же, информация, с помощью которой можно дёргать за ниточки.

— Я ничего не знаю.

— Это пока. Тебе, по сути, даже ручки пачкать не придётся. Где-то подслушала, где-то подсмотрела, где-то сфографировала нужный документ и прислала мне, — произносит, как нечто само собой разумеющееся.

Меня всю трясёт. Я подрываюсь с места, упершись ладонями в стол.

— Я не стану шпионить для тебя!

Скольких же усилий мне стоит не броситься на него…

— Станешь. Как миленькая. Если хочешь и дальше получать деньги из воздуха и трахаться со своим мажорчиком, — припечатывает, скинув с себя маску доброжелателя. — И если хочешь, чтобы его папаша и все остальные и дальше оставались в блаженном неведении.

От нервного потрясения губы начинают трястись — слабость, которую я предпочитаю скрывать и которой стесняюсь до жути, ведь каждый видит, что я… боюсь.

— Если так подумать, то мы все в выигрыше. — Антон вскидывает косматые брови и округляет глаза, словно это я, а не он манипулирует чужими чувствами. — Вечно тебе всё не так!

Бесполезно…

Всё бесполезно.

Сжав ладони в кулаки и прикрыв глаза, я медленно оседаю обратно на стул.

— Ну, так что, зайка? — Протягивает потную ладонь через стол. — По рукам?

София

Антон уходит, оставляя меня одну в этой проклятой забегаловке. Я сижу, не в силах пошевелиться. Смотрю в никуда. Слёзы душат, но я не позволяю им пролиться.

Я только что согласилась на сделку с дьяволом. С настоящим дьяволом. Поэтому не имею права плакать.

Опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и до боли впиваюсь ногтями в ладони. Отвращение — липкое, едкое — застряло в горле плотным комком, усиливая тошноту.

Ещё одна минута здесь и меня вырвет…

С трудом заставив себя подняться со стула, выхожу из кафе.

Бесцельные прогулки обычно помогают мне привести мысли в порядок. Но сегодня это не просто блажь, а жизненная необходимость.

Сунув руки в карманы джинсовки, я бреду куда-то, не думая ни о чём.

Не по-весеннему морозный воздух практически моментально дарит облегчение. Время и вовсе перестаёт существовать для меня. Спасительная пустота дарит ложное ощущение, что ничего не происходит. Что ничего не случилось. И это единственный «спасительный круг», который не даёт мне провалиться в бездну отчаяния.

Не знаю, сколько я брожу так по тёмным улицам, лавируя между нескончаемым потоком людей. Но первая же мысль, возникшая в голове, становится светом маяка среди кромешной тьмы. Заставляет очнуться.

Катя.

Застываю под фонарём прямо посреди тротуара. Набираю полную грудь воздуха и шумно выдыхаю облачко пара, которое тут же устремляется вверх. Недовольные прохожие ворчат, обходя меня, спеша по своим делам, но меня не волнует ничего, кроме предстоящего звонка.

Достаю телефон. Он ложится в ладонь раскалённым куском железа. Меня предсказуемо топит страх. Я боюсь того, что увижу, когда сниму его с блокировки. Вот только я должна позвонить Кате.

Прикладываю палец к сканеру сбоку. Экран мгновенно заполняется тонной уведомлений о пропущенных вызовах и несколькими сообщениями от Егора.

Которые я, конечно же, не читаю, выбрав спасительное неведение.

Контакт Кати на быстром вызове, поэтому искать его не приходится. Но нажать на нужную цифру получается не сразу.

Давай, София, чего ты ждёшь? — одёргиваю себя и опускаю палец на клавишу «два», удерживая её.

Подношу телефон к уху. Жду.

Гудок. Два. Пять. Десять.

В конце концов, короткие гудки обрываются безжизненным голосом искусственного интеллекта: «Набранный вами абонент занят. Пожалуйста, перезвоните позже».

Опускаю руку с зажатым в ней телефоном. Кто-то толкает меня в плечо, и я вынужденно отхожу в сторону, ближе к фонарному столбу.

Я догадываюсь, почему Катя сбросила вызов. И от этой догадки в груди поселяется ледяной ком тревоги.

Пальцы подрагивают от холода, когда я набираю сообщение:

«Позвони, как сможешь. Есть разговор».

Надеюсь, ответит чуть позже. Или перезвонит, когда освободится. Это может быть простым совпадением — то, что она сбросила вызов именно сейчас.

Возвращаться в особняк после того, что я натворила, не хочется. Убрав телефон, решаю погулять ещё немного. Но за своими мыслями пропускаю момент появления знакомой чёрной иномарки.

Машина притормаживает у обочины. Пассажирская дверь распахивается, не дождавшись водителя.

Я не обращаю на происходящее никакого внимания до тех пор, пока не слышу оклик:

— София.

Егор.

О, нет… Только не сейчас!

Меня моментально бросает в жар. Сердце бьётся в грудной клетке бешеной птицей. Привычный паттерн поведения требует бежать со всех ног, лишь бы не быть пойманной.

Но…

Я остаюсь на месте.

Мне больше не от кого убегать. Не от кого прятаться. Всё, что могло случиться ужасного, уже случилось.

И, кроме себя, винить мне некого.

Оборачиваюсь.

Егор — в незаправленной, наспех застёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами и поистине диким взглядом — уверенной походкой движется в мою сторону. Лицо бледное. Он едва сдерживает гримасу боли — рана даёт о себе знать, а может это раздражение рвётся наружу. Ночь не позволяет разглядеть точно. Движения парня слегка скованные, но это не делает его менее опасным.

Мой раненый хищник.

Мой? Вот это ты замахнулась, София…

— Где ты была?

Хриплое, но уже такое привычное рычание вызывает во мне прямо противоположные чувства. Вместо того чтобы разозлиться в ответ, нагрубить или испугаться, как это обычно происходит, меня накрывает волнами тепла и спокойствия. Безопасности. Я так рада его видеть, что не могу вымолвить ни слова, а на глаза наворачиваются слёзы.

— Я спрашиваю, где ты была, София?

Егор (или правильнее называть его сейчас Аидом?) подходит ко мне вплотную. Дышит так, словно пробежал несколько километров перед тем, как найти меня. Бездонная синева его глаз обжигает каждую клеточку. А запах лекарств и дорогого кофе, исходящий от него, приводит в чувство не только меня, но и совесть.

Которая тут же ехидно напоминает о том, что я подло усыпила Морозова. И что, видимо, дозировка оказалась слишком слабой, поэтому он проснулся так скоро. А когда не обнаружил меня дома и увидел сообщение, помчался искать.

— Я… гуляла.

Это звучит так жалко и неправдоподобно, что становится тошно. От самой себя.

В очередной раз за этот проклятый день.

— Не ври!

Аид хватает меня за локоть здоровой рукой. Его пальцы впиваются в мою кожу, причиняя боль. Но при взгляде на него и осознании, что я натворила и, скорей всего, ещё натворю, в груди болит сильнее.

— С кем ты встречалась? С ним?

Глаза Егора пылают. В них больше нет знакомого холода, отстранённости и раздражения. В них — буря. Настоящая. Живая. Неистовая. Грозящая поглотить не только меня, но и его самого.

Вот только в самой её сердцевине притаился страх…

— Успокойся, — игнорирую его вопросы, даже не пытаясь отвечать или оправдываться. Это всё равно ни к чему не приведёт. Ни к чему хорошему. — Зачем ты вышел из дома? Врач прописал тебе постельный режим.

— Да плевать я хотел на его рекомендации. Где. Ты. Была? — встряхивает меня, словно пытаясь привести в чувство.

От резкого движения лицо парня искажает судорога боли. Егор на мгновение зажмуривается, стискивая зубы, но хватку не ослабляет.

— Почему не отвечала на звонки? Я…

Он обрывает себя, переводя дух и оглядываясь по сторонам. Заметив нездоровый интерес прохожих к нашим персонам, понижает голос:

— Чёрт возьми, София! Какого хрена? — Разражается шипящей тирадой. — Неужели после того, что случилось, до тебя не дошло, как опасно шляться одной, да ещё и в подобных местах? Ты хоть на минуту можешь себе представить, что творилось у меня в голове, когда ты не отвечала на звонки?

И тут я, наконец, понимаю. Но не то, о чём говорит Егор, пытаясь достучаться до меня.

Сквозь гнев, раздражение и усталость я вижу настоящее, неприкрытое беспокойство. Оно светится в глубине его синих глаз ярче всех остальных чувств. Проскальзывает едва заметной дрожью в голосе.

На самом деле Егор не злится на меня.

Он боится.

Боится за меня.

Внезапное откровение ошарашивает. Подливает бензина в тлеющий костёр вины внутри меня.

Я выдёргиваю руку. Не ожидав этого, Егор выпускает её и заторможено ловит воздух спустя секунду.

— Ты не мой надзиратель, чтобы я каждый раз докладывала тебе, куда выхожу из дома, — шиплю, отступая на шаг. — Я сама разберусь со своими проблемами!

— С какими проблемами? — его голос становится едва ли не угрожающим. — Ты хоть на один вопрос ответишь мне, мать вашу? — Сатанеет из-за того, что я продолжаю молчать. — Решила, что справишься в одиночку? А не забыла ли ты часом, что мы с тобой в одной лодке, София? И если ты во что-то вляпаешься, то мы оба будем по уши в дерьме, дорогая.

Чёрт возьми, почему он почти всегда прав?

От этого ещё невыносимее…

— Замолчи! — Отчаянно цежу сквозь сжатые зубы. Жмурюсь. — Просто замолчи! Пожалуйста, — шепчу, растеряв все силы разом. — Ты… не понимаешь. И вряд ли поймёшь.

Егор поджимает губы. Смотрит на меня молча, но с таким выражением, которое красноречивее любых слов.

Такой красивый в своей праведной злости… — Посещает неуместная мысль. — Как ангел возмездия.

— Пойдём, — говорит он, кивая в сторону машины.

Иного выбора, кроме как последовать за ним, у меня не остаётся.

Распахнув дверь машины резким движением, Аид приказывает:

— Садись. Развлекать толпу в мои планы не входит.

Я закусываю губу, соглашаясь с ним. Но про себя.

Ссора на улице — последнее, что нам сейчас нужно.

Вздохнув, усаживаюсь на заднее сиденье. Егор обходит машину, и водитель спешит открыть дверь уже ему. Тяжело опустившись рядом, парень откидывается назад и тоже вздыхает. Показательно раздражённо. Спустя минуту тишину салона нарушает щелчок центрального замка, и машина трогается с места.

Я отворачиваюсь к окну, физически абстрагируясь от окружающего мира настолько, насколько позволяют обстоятельства. Пытаюсь абстрагироваться и ментально: бездумно смотрю на проплывающие мимо улицы, дома, деревья. Но не могу. Всё моё внимание намертво приковано к отражению Егора в стекле.

Откинув голову на подголовник, Морозов прикрыл глаза в попытке успокоиться. И хотя силуэт в отражении смазан, я чётко вижу, как его правая рука, лежащая на бедре, нервно отбивает неясный ритм.

Напряжение между нами достигает своего апогея. И, вместо того, чтобы продолжить молчать, я неожиданно начинаю оправдываться:

— Прости, я не хотела, чтобы так… — начинаю я, но Егор перебивает меня.

— Замолчи, Луна, — рычит он, не открывая глаз. — Просто. Замолчи.

Фраза, в точности повторяющая мою, становится последней каплей.

Я ведь хотела извиниться! Решиться на это, между прочим, не так уж и легко!

Пережитые ярость, страх, отчаяние, облегчение после появления Егора и вина сливаются в один большой снежный ком, который уже скатился с верхушки горы. И остановить его невозможно.

Я резко оборачиваюсь. Собираюсь выкрикнуть что-то гадкое. Такое, что оттолкнёт Егора навсегда. Открываю рот, набираю полную грудь воздуха, чтобы вылить на него всё до последней капли.

Но Морозов вдруг открывает глаза, и все слова застревают в горле.

Во взгляде парня нет ни гнева, ни упрёка. Только бесконечная усталость и какой-то отчаянный, дикий голод.

— Я сказал тебе замолчать, Луна, — повторяет низким рокочущим басом, от которого у меня по всему телу пробегают мурашки.

И прежде чем я успеваю понять хоть что-то, Аид подаётся вперёд и грубо, почти жёстко прижимает свои губы к моим.

Я смотрю на него во все глаза. Он упрямо смотрит на меня в ответ. Несколько секунд мы боремся взглядами, пока Егор не раскрывает мои губы своим языком, настойчиво проникая внутрь.

Не поцелуй — атака. Демонстрация власти и силы — вот что это.

Я упираюсь ладонями в мужскую грудь. Пытаюсь оттолкнуть Аида от себя. Но он ловко перехватывает мои запястья здоровой рукой и прижимает их к кожаному подголовнику надо мной. Рана не даёт ему разойтись в полную силу — я вижу, как желваки на лице парня ходят ходуном, — но его хватка всё ещё достаточно сильна.

Вот только не она удерживает от желания вырваться. А то, что Морозов творит дальше.

Жадно облизав мои губы языком, он глухо стонет, и меня бросает в жар. Всё тело покрывается острыми мурашками. Соски становятся болезненно твёрдыми, царапаясь о грубую ткань спортивного лифа. Грозясь сдать меня с потрохами.

Поцелуй становится напористым. Страстным. И всё моё сопротивление тает. Тёмный огонь, исходящий от Аида, безжалостно топит лёд в моей груди. Заставляет забыть обо всём, кроме него.

Кроме этого мужчины, завладевшего всеми моими мыслями. А теперь ещё и телом, предательски отзывающимся на каждое его прикосновение.

Пальцы Егора на моих запястьях разжимаются, и его ладонь скользит по чувствительной коже предплечий вниз. Не разрывая поцелуя, он провокационно ведёт пальцем между набухшей от возбуждения грудью. И, достигнув края одежды, ныряет рукой под джемпер.

Прикосновение к оголённой коже живота прошибает током. Из груди вопреки воле вырывается стон, и я отвечаю на его поцелуй с той же жадностью. Впиваюсь в его губы своими с тем же неистовством. Притягиваю ближе к себе.

Не могу.

Не хочу сопротивляться.

Подавленное, невысказанное, спрятанное глубоко внутри — всё, что копилось эти недели, вырывается наружу. Жадный поцелуй в салоне автомобиля становится откровением для нас обоих. И самой сокровенной тайной.

Падением, свидетелями которого мы стали.

Водитель за плотной перегородкой не в счёт.

Большая, горячая ладонь Аида скользит по моему обнажённому боку под одеждой. Сжимает талию. Мои пальцы запутываются в его платиновых волосах на затылке, окончательно ввергая их в хаос.

Таким я Егора ещё не видела: растрёпанным, диким, эмоциональным.

Настоящим.

Потерявшим контроль.

И как же приятно быть той, с кем он предпочитает сбросить свою привычную маску ледяного аристократа.

Морозов вжимает меня в сиденье и я, разделяя его желание быть как можно ближе, (осторожно, помня о ране) надавливаю ему на плечи. Мягко, но настойчиво отодвигаю от себя, усаживая его, недовольного, обратно.

Чтобы тут же оказаться сверху.

Перебросив ногу, я сажусь прямо на него. От неожиданности Аид издаёт глухой стон. Поднимает на меня глаза. Тёмные. Бездонные. С бушующим в них штормом. Смотрит неверяще, но впивается пальцами правой руки в бедро.

Как будто это сможет остановить меня, если я вдруг передумаю.

— Чёрт, — хрипит не своим голосом. Его губы припадают к моей шее, оставляя на ней влажные дорожки поцелуев. — Соня…

Я запрокидываю голову, позволяя Егору делать со мной всё, что он захочет. Теряя себя в этом хаосе из ощущений. Приятных. Неповторимых. Стирающих все мыслимые и немыслимые границы.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Ни с кем.

Я пробовала целоваться. Пробовала быть ближе с пареньком, который был мне симпатичен. Но это не вызвало ничего, кроме тошноты и желания помыться после. Единственное, чего мне потом хотелось — забыть обо всём и больше никогда не повторять.

Но с Егором всё иначе. Он действует на меня, как валерьянка на кота. Как запретный плод на Еву.

Парень вновь проникает под джемпер. Ведёт по спине. Мужские пальцы находят застёжку и одним отточенным движением расстёгивают мой бюстгальтер. А затем его тяжелая ладонь накрывает мою грудь будоражащим теплом.

Я вздрагиваю. Судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь насытить лёгкие кислородом. Но этого недостаточно.

Всего становится недостаточно.

Жадность Аида, оказывается, заразна.

Тело неосознанно выгибается навстречу его прикосновению. Мне так хорошо, что хочется плакать от силы этих чувств.

— Моя прекрасная Луна, — шепчет Егор, покрывая нежными поцелуями угол моей нижней челюсти и краешек губ.

Я выдыхаю. Одинокая слезинка всё же стекает по моей щеке. Но Аид так увлечён мной, что, к счастью, ничего не замечает. Он целует меня, продолжая ласкать грудь, и двигается подо мной нетерпеливо.

Так, словно хочет проникнуть в меня своим твёрдым возбуждением прямо сквозь слои одежды.

— Егор, — выдыхаю ему в губы, чувствуя пульсацию между ног.

Его имя звучит, как мольба. И парень каким-то чудесным образом понимает, что мне нужно. А может и сам хочет этого не меньше. Потому что уже через секунду он вжимается в меня бёдрами, надавливая членом на ту самую точку. И, обхватив своей ручищей мою талию, прижимает к себе, делая нас одним целым.

Мы начинаем двигаться в унисон. Грубо, нетерпеливо. Наши тела разделяет только ткань одежды, но и она безжалостно сминается под натиском наших тёмных, порочных желаний.

Мы трёмся друг о друга, мечтая оказаться в другом месте. В другой ситуации. В ином положении. Но прямо сейчас у нас есть только это. Запретная страсть на двоих. Удовольствие, о котором мы точно будем сожалеть, когда придём в себя. Когда реальность и договор вновь встанут между нами непреодолимой стеной.

Но это будет потом, а сейчас…

Сейчас губы Аида собственнически впиваются в мою шею. Его дыхание — горячее и прерывистое — оставляет невидимые следы на коже. И под ней. Сейчас наши сердца бьются в одном ритме. В ритме взаимной страсти.

Что это?

Любовь? Временное утешение? Потребность тела?

Сейчас это неважно.

Между нами что-то происходит. Что-то необузданное. Первобытное. Дикое. И этого пока достаточно.

Пока.

Всё тело Аида подо мной напрягается. Его движения теряют размеренный темп. Становятся рваными, непредсказуемыми. Я чувствую несколько ощутимых толчков между ног, слышу, как он рокочуще выдыхает моё имя, и срываюсь.

Мощнейший взрыв настигает нас одновременно. Опаляет горячей волной всё тело. Спазм удовольствия выжигает из меня всё до последней капли. Неприлично громкий стон сливается с рычанием Аида, и он тянется к моим губам, чтобы выпить его. Слизать. Прикусить. Я безвольно обмякаю на нём, отвечая на слишком интимный поцелуй, и ощущаю, как его сердце колотится о мою грудь с той же бешеной частотой, что и моё.

Мы сидим так, не желая разъединяться, до тех пор, пока машина не останавливается. Двигатель глохнет и в салоне воцаряется тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Егор лениво ведёт рукой по моей спине, не спеша выходить. И вдруг произносит то, отчего в груди всё сжимает сладким, щемяще тёплым ощущением, похожим на счастье:

— Вот мы и дома, Луна.

София

Утро наступает неожиданно. Тёплый солнечный луч, настойчиво пробивающийся сквозь щель в шторах, будит меня. Я открываю глаза, ощущая приятное томление в теле, и потягиваюсь.

Я выспалась. Впервые за долгое время.

Но потом я вспоминаю, что засыпала не одна. И что мы с Егором вчера…

О, боже!

Привстав на локте, поворачиваю голову. Но там, где должен был спать Морозов, никого нет. Постель с его стороны идеально заправлена, а поверх чёрного шёлка лежит красивый цветок. Яркая сердцевина пылает алым цветом, но концы лепестков белоснежно белые. Словно кто-то испачкал кровью само сердце белоснежного бутона.

И почему это кажется мне чертовски символичным?

Цветок тянется своими бархатными лепестками к свету и прячет под ними плотную бумагу, свёрнутую пополам. Она практически сливается с постельным бельём, поэтому я замечаю её не сразу. Но рука тянется отнюдь не к ней, а к цветку.

Никогда не видела такой красоты…

Поднеся его к носу, втягиваю аромат. Неповторимый, притягательный. Цветочная сладость и цитрус слышатся первыми. Но уже со второго вдоха запах напоминает выпечку, и память подкидывает мне приятные воспоминания о круассанах с клубникой, заставляя улыбнуться.

С трудом оторвав взгляд от цветка, беру записку и разворачиваю её. Резкий, угловатый почерк с агрессивным наклоном в точности отражает характер того, кто оставил послание.

Как и содержание:

«Мне бы просить прощение за вчерашнее, но это будет ложью. Я наслаждался каждой минутой. Каждым твоим вздохом. Каждым стоном.

Увидимся вечером, Луна.

P.s: Снова исчезнешь — будешь наказана.

А.»

Я вспыхиваю, словно спичка. Слова, выведенные золотистыми чернилами, обжигают не только пальцы, но и грудь. Сладкий спазм стягивает низ живота. Кровь превращается в раскалённую лаву, растекающуюся по сосудам, а между ног начинает тянуть.

Собственная реакция пугает.

Я снова чувствую прикосновения Егора. Слышу его хриплый голос. Стоны. Чувствую его твёрдое, мускулистое тело под собой. И покрываюсь мурашками. Внутри всё начинает сладко ныть, требуя его руки, его губы и… продолжения того, что случилось.

Требуя ещё.

Да что это со мной?!

Я даже рада, что Егора сейчас нет рядом. Иначе бы умерла со стыда. Вчера, пока отголоски удовольствия теплились в теле, всё ощущалось иначе. Смазывалось усталостью. Но сегодня…

Вымещая злость на записке, отбрасываю её от себя так, словно это ядовитая змея. Аккуратно кладу цветок на тумбочку (он ни в чём не виноват!), и беру в руки телефон. Собираюсь настрочить Егору всё, что я думаю о нём и его способах наказания, но в последний момент осекаюсь.

У меня нет никакого права писать ему в подобном тоне. Мало того, что я предала его доверие, когда согласилась на сделку с Антоном, так ещё и сама хотела того, что произошло в машине.

От мыслей становится горько. Вчерашняя апатия возвращается, спасая мою и без того расшатанную психику. И, чтобы отвлечься, я поднимаю записку с одеяла, укладывая её рядом с цветком.

Красивая композиция притягивает взгляд. Открыв камеру, решаю запечатлеть в своём телефоне что-то хорошее. Памятное.

Даже если потом это будет ранить.

Щёлкнув «подарок» Егора несколько раз, выбираю самое удачное фото, потому что фотограф из меня так себе, и отправляю его в скрытую папку. Но любопытство приводит меня в поисковик.

Прикрепив фото, жду результаты своего запроса: «Что это за цветок?». И, как только вижу название, понимаю, почему раньше никогда не видела и не слышала ничего о нём.

Красивый и загадочный цветок называется амариллис. Такие в цветочных магазинах встретишь не часто. Да и обычно мужчины отдают предпочтение более распространённым цветам. Розам или пионам, например.

Это побуждает меня вбить ещё один поисковой запрос: «Что значит, когда мужчина дарит женщине амариллис?»

В первой же строке всплывает красивая легенда о нимфе, которая влюбилась в садовника. Каждый год она прокалывала сердце позолоченной стрелой, а из раны вырастали прекрасные цветы, которые нельзя было не заметить. Но, как бы нимфа ни старалась, садовник остался к ней равнодушен.

С тех пор амариллисы означают безответную любовь и любовные страдания. Их дарят тогда, когда считают, что любовь невозможна.

В задумчивости смотрю на необычайно красивый цветок. В голове мелькает множество мыслей и все они безутешны.

Так вот что Егор думает о нас?

Поймав себя на том, что занимаюсь какой-то псевдоромантичной фигнёй и чуть ли не «гаданием на ромашке», срываюсь с кровати и, зло топая, несусь в ванную.

Нужно смыть с себя это. Его запах. То, как мне было хорошо. Как я полностью растворилась в нём и чувствах, которые он во мне вызывает.

Смыть эту чёртову зависимость!

Что бы ни происходило, Егор всегда остаётся рациональным и верным себе.

Мне нужно делать то же самое.

Включив воду, залезаю под горячие струи. Они безжалостно хлещут по телу, но не могут стереть с кожи его следы. Сколько бы я так ни стояла, сколько бы ни тёрла их безжалостно мочалкой.

Потому что чувства к Егору въелись под кожу. Вросли в кости.

И совсем скоро доберутся до сердца.

Если не уже…

Стоит закрыть глаза, и я снова вижу, как он смотрит на меня.

Словно хочет сожрать. Поглотить всю меня без остатка. Стереть границы между нами.

Стать одним целым.

Словно я — единственная, кто имеет значение в этом мире.

Но самое страшное, что я отвечала ему тем же. И мне не было противно.

Меня мучала жажда. Дикая потребность в этом мужчине.

Я сама хотела раствориться в нём.

Я сжимаю ладони в кулаки, упираясь лбом в прохладную плитку. Стыд пожирает меня изнутри. Но не за мои желания. А за то, что я подпускаю Егора так близко, зная, что мне придётся его предать.

Я готова была отдаться ему, раскрыть душу, держа за спиной нож.

И кто я после этого?

Двуличная гадина, вот кто я…

Змея, которую Егор пригрел на своей груди.

Вода продолжает стекать по моему телу, а я всё стою памятником самой себе и тому, что от меня осталось. Пытаюсь привести мысли в порядок, но бесполезно. Они бегают по замкнутому кругу: Антон, фотографии Аида; Катя, долги её мужа и больной ребёнок; Егор, его глаза полные беспокойства и завораживающий голод в них.

Выхожу из душа. Кожа скрипит от чистоты, но чистой я себя не ощущаю. Внутри так грязно, до тошноты.

Завернувшись в банный халат, стираю ладонью пар, осевший на зеркале. Девушка в отражении бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Взгляд потерянный, тусклый. Губы искусанные, припухшие.

Я привыкла к такой себе. Но…

Посреди полной тишины вдруг раздаётся громкий звонок телефона, сопровождаемый не менее громкой вибрацией. Я вздрагиваю, выныривая из омута размышлений.

Я не убирала беззвучный режим.

Видимо, Егор постарался. Чтобы больше не было пропущенных…

Сердце сладко замирает. Тянет. Приятное волнение, свойственное всем влюблённым, окутывает меня плотным коконом.

Позабыв обо всём на свете, спешу обратно в спальню.

Уверенная, что это Егор, отвечаю не глядя:

— Да?

— Сонь, — раздаётся тихий, надтреснутый голос Кати. — Привет.

Всё самообладание уходит только на то, чтобы просто взять себя в руки.

— Привет, — каркаю в ответ не своим голосом.

— Сонь…

Она делает продолжительную паузу, не сразу решаясь произнести вслух то, что собиралась. Я её не тороплю. Мне самой нужно время, чтобы подобрать слова.

— Мы можем встретиться сегодня? Я… Мне нужно поговорить с тобой.

— Да, конечно, — отвечаю без раздумий. — Где?

— В пекарне. У меня сегодня сандень.

— Хорошо. Буду через час.

— Хорошо, — повторяет за мной, как будто неосознанно. — Жду тебя.

Катя завершает вызов, а я ещё несколько секунд держу телефон неподвижно возле уха.

Я не сильна в серьёзных разговорах и всегда чувствую неловкость. Поэтому мне будет трудно подобрать правильные и нужные слова. Но ещё труднее — убедить Катю взять деньги.

Савина гордячка. Обязательно заартачится.

Надеюсь, не придётся давить на неё, чтобы она приняла помощь.

За окном царит пасмурная погода. В особняке тепло, но я уверена, что хмарь на улице сопровождается пронизывающим холодом. Внутренне содрогнувшись от неясного чувства, иду сушить волосы. После чего мажу ногу мазью и пью таблетку, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие покоя и физической нагрузки, которые прописал мне терапевт.

Взяв вчерашнюю одежду, наспех скинутую на вешалку на колёсиках, одеваюсь. Бросаю взгляд на амариллис, лежащий на тумбочке, и, прежде чем уйти, ставлю цветок в высокий стакан, найденный на кухне.

Надеюсь, Ирина не оскорбится, увидев подобное самоуправство. Понятия не имею, где в этом доме прячут вазы.

Добираюсь до Савиной меньше чем за полчаса. Табличка на двери оповещает меня и прохожих о том, что пекарня закрыта. Но, помня, что у Кати сандень, я толкаю дверь, и она поддаётся.

В непривычно безлюдном помещении пахнет хлоркой. Резкий, отталкивающий запах побуждает не задерживаться. Я прогоняю нетипичную для себя мысль и прохожу вглубь пекарни.

Катя стоит за стойкой, натирая уже и без того чистую поверхность тряпкой до блеска. Звякнувший колокольчик у входной двери оповестил её о том, что в пекарне посетитель, но она не смотрит на меня.

— Привет, — говорю я, остановившись в метре от подруги.

Савина поднимает на меня глаза. Уставшие, заплаканные, с прожилками тонких красных сосудов. В них столько страдания и непонятной вины, что у меня сжимается сердце.

— Ох, — произносит сбивчиво. — Я даже не заметила, как ты вошла, — судя по её извиняющемуся лицу, это были мысли вслух.

Отложив тряпку в сторону, Катя выходит из-за стойки. Её руки сильно дрожат. Она пытается это скрыть, сцепив их, но получается плохо.

— Давай присядем, — кивает куда-то за мою спину.

Савина не ждёт ответа, поэтому я молчаливо следую за ней.

Мы проходим в основной зал. Садимся за ближайший столик напротив друг друга. Катя тут же прячет взгляд, принимаясь ковырять ногти от поедающего её волнения.

В груди змеёй сворачивается тревога.

— Кать, — я протягиваю руки и накрываю её беспокойные пальцы. — Что случилось? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё?

Она кивает, не поднимая глаз, и закусывает нижнюю губу так сильно, что та белеет.

— Сонь, мне нужно сказать тебе кое-что. Но… даже не знаю, с чего начать, — резко выдыхает сквозь зубы и зажмуривается, с трудом сдерживая слёзы.

— Начни с самого важного, — тихо говорю я, хотя дурное предчувствие встаёт комом в горле.

— Сашенька… — Её голос дрожит, как и ледяные руки в моих ладонях. — Моя Сашенька больна. Я не хотела говорить, у тебя и без меня проблем хватает, — поспешно добавляет Катя, боясь, что я начну осуждать её за молчание.

Это становится спусковым крючком. Не выдержав, Савина роняет голову на наши сложенные руки и начинает рыдать. Громко и надрывно. Так, как может только мать.

— Ей поставили мышечную атрофию! Врачи сказали, что лекарство есть, всего одна инъекция… Но… Но она стоит, как космический корабль! Два с половиной миллиона долларов, Сонь! Ты можешь себе представить?

Озвученная сумма повергает в шок.

Это такие огромные деньги, что не каждый миллионер потянет. Не то, что обычный человек.

— Катенька… — Я поднимаюсь с места и сажусь на скамью рядом с ней. Обнимаю её за плечи. — Мне так жаль, — шепчу, успокаивающе поглаживая подругу.

Катя поднимает на меня глаза, утонувшие в слезах, безысходности и вине.

— Не жалей меня. Не надо… Я этого не заслуживаю, — захлёбывается рыданиями. И тараторит следом, чередуя слова с завываниями: — Антон… Он пришёл ко мне сразу после того, как Егор увёз тебя. Сказал, что знает про Сашеньку, и что Ваня… что Ваня должен ему крупную сумму денег. Предложил мне… Предложил простить долг Вани и… оплатить часть суммы за лечение Сашеньки… Но взамен…

Катя не договаривает, давясь очередным всхлипом, и снова утыкается лбом в свои руки, сложенные на столе. Плачет, не в силах продолжить. Но мне это и не нужно. Тело уже превратилось в подобие статуи.

Кажется, я догадываюсь, что Савина скажет дальше.

— Я хотела послать его… Сонь, я правда хотела, но…

Я устало прикрываю веки.

Разве можно винить мать, которая хочет спасти своего ребёнка? Жену, которая страдает от алкоголизма мужа и тянет всё на себе? Сироту, которая так сильно хотела семью, что связалась не с тем человеком?

Нет.

Но, несмотря на это, мой мир всё равно медленно расползается на куски.

— Я… Мне пришлось рассказать ему всё, что я знала о тебе. О том, где ты сейчас. И кто… Кто тебе покровительствует. Он сказал, что я должна буду докладывать ему обо всём, что удастся выведать. И особенно о… твоём муже.

Отстранившись от Кати, я обессиленно прислоняюсь к спинке скамьи. Смотрю перед собой, сильно сжав челюсть.

Сказать мне нечего.

Точнее есть, и много. Но это всё такое пустое уже. Ненужное…

Сделанного всё равно не вернуть. Так к чему теперь слова?

Да и не мне упрекать Катю после того, на что я вчера подписалась…

— Я не хотела! Сонь, клянусь, я не хотела! Я бы ни за что так с тобой не поступила! — Савина срывается на крик. Закрывает лицо руками и качает головой из стороны в сторону. — Но… Когда ты сказала, что вышла замуж за миллионера… Меня сожрала зависть. Почему ты? Почему… И тут Антон со своим предложением, долги Вани, о которых я понятия не имела, и главное, моя Сашенька, мой смысл жизни… Мне казалось, это единственный шанс, что у меня нет другого выбора…

Так вот откуда Антон так быстро обо всём узнал.

— Он хоть исполнил своё обещание? — Спрашиваю без эмоций. После слов Кати о зависти, внутри поселилась леденящая пустота.

Моя жизнь больше никогда не будет прежней.

— Нет, — трясёт головой ещё яростнее. — Я предала тебя! Самого близкого человека в моей жизни! Малодушно позавидовала! Ты же мне, как сестра… Я ненавижу себя за это каждый день, каждую секунду! Прости меня… Пожалуйста, прости…

Я смотрю на Савину, но не чувствую ничего, кроме всепоглощающей усталости. Сгорбленная, она даже боится открыть глаза. Боится взглянуть на меня. Её плечи трясутся от рыданий. На стол капают крупные солёные капли, оставляя тёмные пятна.

Такие же, как и на моей рваной душе.

Я понимаю её. Полностью. И не могу осуждать. Антон всё рассчитал идеально. Он выбрал подходящее время, нашёл самое больное место и надавил.

Но легче от этого не становится.

А это, оказывается, мерзко — когда ты находишься по ту сторону…

Перед глазами тут же встаёт Егор.

Я не думала о Морозове, как о ком-то близком. О ком-то, кому можно доверять. Да и можно ли доверять кому-то в принципе? Особенно фиктивному мужу. Случайному мужчине, спасшему меня из одной клетки и вогнавшему в другую. Практически чужому человеку.

Но так ли это на самом деле? Действительно ли Егор мне никто?

Имею ли я право поступать с ним так же, как Катя поступила со мной?

Нет.

Но это всё сейчас неважно. Для начала нужно успокоить Савину и предложить ей денежную помощь.

С вопросами морали разберусь позже.

За своими мыслями, пропускаю часть причитаний Кати:

— … но сегодня пришло письмо из благотворительного фонда, — она хлюпает носом и смахивает очередную слезу, скатившуюся по щеке. — Сашеньку поставили в лист ожидания на инъекцию в лучшей немецкой клинике. К нам был приставлен координатор. Ещё и консультации невролога теперь бесплатные. А когда я увидела оповещение из банка, что долг Вани был полностью погашен, поняла, что это не чудо и не везение.

Подруга, наконец, поднимает голову и встречается со мной взглядом. В её голубых глазах целый клубок смешанных эмоций.

— Сонь, это Морозов. Он — основатель благотворительного фонда.

Аид

Боль в плече ощущается, словно второй пульс — тупой, ноющий ритм, под который теперь живёт моё тело. И каждое движение руля невольно возвращает меня в день погони.

В ушах раздаётся фантомный выстрел. Я снова вижу дуло пистолета в тачке напротив. Вижу, как пуля летит в сраном слоу-мо*. Как я закрываю Соню собой. Как хрупкое девичье тело вжимается в меня.

Инстинкт?

Хрена с два!

Это был чистейший, животный ужас от одной только мысли, что моей Луны вдруг не станет. Что я больше не смогу заглянуть в её глаза, похожие на два айсберга. Что больше не увижу, как её радужка меняет цвет в зависимости от освещения и настроения. Что больше не смогу сжать в руках её худенькое тело с выпирающими косточками. Не смогу откормить её, наконец, до здоровых женских форм. И больше никогда не услышу тонкий голосок, полный невысказанного упрёка.

Пора себе в этом признаться.

Враньё и самообман не моё амплуа. Но с Соней только так и происходит.

Эта девчонка…

Она вытаскивает наружу ту часть меня, о существовании которой я бы предпочёл забыть.

Откинув голову на подголовник, прикрываю веки. Чувствую призрак её веса на мне. Слышу прерывистое дыхание у своего уха. Ощущаю ноготки, впивающиеся в мою кожу так, будто я — всё, что ей нужно.

Интерес.

Всего лишь интерес к необычной игрушке, — бросаю самому себе, как кость голодной собаке.

Но «собака» не унимается. Ей всё мало. Она оголодала и больше не хочет питаться пустышкой.

Обманом.

Раздражённо выдохнув сквозь зубы, открываю глаза и утыкаюсь взглядом в экран планшета на панели. Там — четыре ракурса с камер видеонаблюдения.

Мой личный грёбанный сериал.

Слабость, возведённая в абсолют.

Пальцы девушки, сидящей на кровати, касаются бархатных лепестков. Так осторожно, словно она может пораниться или, наоборот, причинить вред цветку. Видит записку. Читает. На её личике такое забавно растерянное выражение, что это невольно вызывает хищную ухмылку.

Что-то ищет в телефоне. Тратит время, усердно изучая найденное. Вчитывается в каждую строчку, закусив ноготь на большом пальце.

Что натолкнуло Соню на поиски? Цветок?

О, да. Я знаю эту историю. Мама обожала сказки, мифы и легенды. Но больше всего она любила рассказывать их на ночь сыну.

— Амариллис. Символ безответной любви, — хмыкаю. — Думаешь, ответ лежит на поверхности, Луна?

Я разговариваю сам с собой, следя за каждой, даже мельчайшей переменой в выражении её лица. Это доставляет мне некое извращённое удовольствие — наблюдать исподтишка, видеть её настоящую, гадать, о чём она может думать, и разговаривать с ней так, будто она может меня слышать.

— Глупая. Эта легенда о том, что любовь прекрасна. Что она стоит любой боли. Даже если придётся проткнуть себе сердце золотой стрелой.

Ответив на звонок, Соня сушит волосы. Ставит цветок в стакан, и одевается, чтобы уйти.

Снова сбегает от меня к своей подружке.

Я знаю.

Я знаю всё о своей прекрасной Луне. Даже то, о чём она ещё не подозревает.

Телефон, лежащий на подставке, вибрирует. Я принимаю вызов, не отрывая взгляда от Софии, которая обувает свои старые кроссовки вместо новых, заказанных мною лично.

— Слушаю.

И почему она такая гордячка?

— Клиника одобрила заявку на лечение. Документы подписаны. Координатор уведомлён. Вылет в следующую среду. Все медицинские протоколы уже согласовали.

Юра немногословен. Всё чётко и по делу. За что я его и ценю, как специалиста и доверенное лицо.

Новость будоражит меня так же, как стриппинг аут* тачки перед важной гонкой.

— Отлично.

В груди расползается тёмное, мрачное удовлетворение, сравнимое разве что с жёстким сексом, от которого кайфуют оба. Когда вся власть сосредоточена в твоих руках, и только ты решаешь, что будет дальше, полностью контролируя процесс. Доминируя.

Игра набирает обороты.

Пора вскрыть часть карт. Противник должен быть уверен, что уже победил.

— Проследи, чтобы на всех этапах с семейством Савиных был персональный ассистент. И мне нужны ежедневные отчёты.

— Будет сделано.

Связь обрывается. Камера у ворот показывает, как София выходит из дома и уезжает к Кате.

Иди, маленький котёнок, — подталкиваю её мысленно. — Иди и узнай, что тот, кого ты считаешь дьяволом и кукловодом, на самом деле жалкий шантажист, чью паутину я могу порвать одним движением.

Но это знание не пройдёт для наших отношений даром. Соня начнёт задаваться вопросом, откуда мне известно о Кате и её проблемах. Начнёт догадываться, кто на самом деле держит её жизнь в своих руках.

К сожалению, если ставишь перед собой грандиозные цели, всегда приходится чем-то жертвовать. В моём случае — статусом-кво.

Впрочем, не велика потеря. Соне уже давно пора открыть глаза на происходящее. Постепенно, чтобы не шокировать. Пусть знает, что это я был инициатором звонка, который стал для неё неожиданностью. Пусть строит теории, как я в этом замешан.

Правда, когда на стол будут выложены все карты, София будет в ужасе. Но сбежать ей уже не удастся. К тому времени, она будет моей.

И душой и телом.

София

В особняке стоит гробовая тишина, но это совсем не то, что мне сейчас нужно.

Мне нужны ответы.

Внутри меня царит самый настоящий хаос, а слова Кати до сих пор звучат в ушах надоедливым эхом:

«Сонь, это Морозов. Он — основатель благотворительного фонда».

Как?

Откуда?

Зачем?

Эти вопросы крутятся в голове, сводя с ума.

Словно частица пыли в воздухе, я беспорядочно мечусь по пустым комнатам и залам, ища Егора. Вот только его нигде нет. В любое другое время эта новость бы обрадовала. Но после того, что я узнала, отсутствие Морозова выглядит, словно тщательно спланированная насмешка.

Издёвка, намеренно подстроенная Аидом.

Он же так любит выводить меня на эмоции…

Пальцы сами собой тянутся к телефону, чтобы набрать номер Егора и устроить ему допрос с пристрастием. Добиться правды любой ценой. Но в итоге я лишь сжимаю смартфон в руке, а потом и вовсе швыряю его на диван.

Нет. Хочу видеть лицо Морозова в этот момент.

Нужно занять себя чем-то. Иначе я просто взорвусь от нетерпения.

Столовая — единственное место, где я не чувствуя себя чужой в этом доме. Так что уже спустя несколько минут я оказываюсь на первом этаже.

Кухня встречает меня стерильной чистотой.

Ужас.

Как в операционной…

Морщусь. От нетерпения навести здесь свой порядок, чешутся руки. Поэтому я даю себе полную свободу.

Желая привнести в столовую хоть немного уюта, открываю холодильник. Достаю оттуда яйца, молоко и сливочное масло. Ещё некоторое время роюсь в шкафах, чтобы найти муку, соду, сахар, соль, ванилин и сковороду.

Бабушкин рецепт блинчиков — мой единственный кулинарный шедевр.

И если и благодарить Егора за то, что он помог Кате, то только так. Словами я опять могу всё испортить.

Готовлю тесто. Вбиваю яйца в муку, сыплю щепотку соли и соды, добавляю сахар. Лью молоко тонкой струйкой и тщательно всё размешиваю, чтобы не было комочков. Монотонные, привычные движения успокаивают хаос в голове. Но пока руки заняты делом, утихомирившиеся мысли постоянно возвращаются к Егору.

Как он узнал о Кате? Почему решил помочь ей? И почему ничего мне об этом не сказал?

Так проявляется его тотальный контроль? Или это та самая ответственность передо мной, как мужа, о которой он мне говорил?

Но, что бы там ни было, помочь абсолютно незнакомому ребёнку, молча, ничего не требуя взамен — это душераздирающий поступок. И он всё меняет. Переворачивает с ног на голову всё, что я знала об этом мире и о людях, живущих в нём.

Это человечно. По-мужски.

И это не то, чего ты ожидаешь от богатого сноба.

В этот момент стена, за которой я пыталась спрятаться от Егора, рассыпается в прах. И понимание того, что я сознательно предаю человека, который спас от Антона не только меня, но и семью моей подруги, ранит больнее ножа.

Но самое ужасное — после этого я не смогу прикрываться тем, что презираю Егора и его образ жизни. Не смогу заставить себя держаться от него подальше, приводя один разумный довод за другим. Потому что каждая частица моего существа буквально кричит о том, что, как бы парадоксально это ни звучало, фиктивный брак с Егором — единственное настоящее среди всей этой паутины лжи.

Даже несмотря на все его тайны.

Катя не могла поступить иначе. Антон шантажировал её ребёнком. Но Егор мог. Мог, но выбрал помочь чужим людям, хотя не был обязан. И только я добровольно пошла на сделку с монстром, прикрываясь благородными побуждениями. Убедила себя, что спасаю репутацию Егора и его отношения с отцом.

Но так ли это на самом деле?

Была ли я честна с собой в момент, когда делала выбор?

Первый блинчик прилипает к раскаленной сковороде. К горлу подкатывает комок разочарования. С рычанием содрав неудавшийся блин лопаткой, отправляю его в мусорку. Второй получается лучше. Ровный, золотистый. Я смазываю его маслом, и аромат выпечки, наконец, наполняет кухню, делая её чуть уютнее.

Так пролетает время. Стопка увеличивается на глазах, но я этого практически не замечаю.

Я никого не жду. Просто готовлю блинчики, потому что проголодалась.

Переложив очередной идеально кружевной блинчик на тарелку, вдруг слышу щелчок входной двери. Сердце на мгновение замирает, а затем срывается в бешеный галоп. Живот скручивает спазм, как в детстве, когда ты впервые раскачиваешься на качелях.

Я даже не успеваю сообразить, как начать разговор и что сказать, потому что Егор буквально через пару секунд заходит на кухню. Я растерянно хлопаю ресницами, застыв с лопаткой в руке и радуясь тому, что не успела начать жарить новый блинчик.

Он бы точно сгорел.

Взгляд парня скользит по мне, по стопке блинов, и в уголках его губ появляется лукавая улыбка.

— Выглядит аппетитно. — Кончик его языка скользит по губам, и у меня создаётся стойкое ощущение, что Егор сейчас не про блины. — Проголодалась?

Боже, и почему мне так неловко?

Ах, да… То, что произошло между нами в машине…

Но вопрос, который вертелся в голове всё это время, срывается с губ раньше, чем я успеваю покраснеть и снова повестись на провокацию Морозова:

— Откуда ты узнал про Катю?

Егор не отвечает. Вместо этого он неспешно подходит к столу. Берёт самый верхний, ещё горячий блинчик, сворачивает его в трубочку и откусывает кусок.

Словно завороженная, смотрю, как Морозов медленно и с явным, почти животным наслаждением, съедает весь блинчик. Да ещё и не стесняется облизать каждый палец, глядя мне прямо в глаза.

И почему-то такое простое действие кажется мне верхом разврата.

Намёком на что-то неприличное.

— Вкусно до безобразия, Луна, — ухмыляется, разомлев, как кот, греющийся на солнышке. — Молоко осталось?

Молочка ему ещё подавай…

Точно котяра!

Я молча перевожу красноречивый взгляд на холодильник. Егор достает бутылку и отпивает прямо из неё. Запрокинув голову, он демонстрирует мне свою жилистую шею во всей красе.

И я куда-то проваливаюсь.

Наверное, в пучину своих потаённых, тёмных фантазий, о которых до этого момента даже не догадывалась…

Кадык парня активно дёргается в такт глоткам. Егор пьёт так, будто не пил несколько дней. Жадно и быстро. И, почуяв возможность сбежать, коварная капля молока пробирается мимо его рта. Скатывается по волевому подбородку. Проделывает дорожку по мощной мужской шее вниз и исчезает за воротом белой рубашки, расстёгнутой на две пуговицы.

От увиденного бросает в жар. Воспалённый разум вдруг подбрасывает мне одну картинку развратнее другой. Внутренности скручивает от желания прильнуть к Морозову. Повторить влажную дорожку на его коже своим языком и…

Ужаснувшись собственным желаниям, резко зажмуриваюсь. Шумно втягиваю носом воздух и облизываю вмиг пересохшие губы.

Оказывается, всё это время я практически не дышала.

Пользуясь моим замешательством, подлый мажор подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и терпкий запах одеколона.

— Столько напекла, а сама до сих пор ничего не съела, — цокает недовольно, большим пальцем стирая пятнышко муки возле уголка моих губ.

Прикосновение обжигает, словно капля раскалённого масла, попавшего на кожу. Наши взгляды сталкиваются, как два метеора, и взрыв от столкновения запускает горячую волну по всему телу.

— Сядь и поешь. Грех — даже не попробовать такую вкуснятину.

Егор заходит мне за спину. Бесцеремонно кладёт ладони на мои плечи. Слегка надавливает, усаживая за островок. И, сунув в руки свёрнутый блинчик, ждёт, пока я начну есть.

Но его поведение и слова ещё больше вводят меня в ступор.

— Соня, — вздыхает как-то уж слишком обречённо, обжигая моё ухо своим дыханием. — В темпе. Через полчаса нас здесь быть не должно.

— Что? Почему? — Выпадаю в осадок, окончательно потеряв нить разговора.

Если Егор хотел сбить меня с толку, чтобы уйти от ответа…

Что ж, у него это получилось.

— Главе семейства надоело ждать. Через полчаса он будет тут.

Морозов садится рядом. Снова ловит мой взгляд. Но на этот раз в бесконечной синеве его радужки нет ничего, кроме холодного расчёта и спокойной уверенности в чём-то.

Узнаю «дневного» Егора.

— А у нас с тобой есть ма-аленький секрет, о котором отец не должен узнать, — тянет парень. — Поэтому кушай и собирайся. Мы уезжаем.

*Слоу-мо — сленговое сокращение от английского slow motion (замедленное движение) — это эффект замедленного движения на видео, который достигается путем съемки с высокой частотой кадров в секунду.

*Стриппинг аут (разговорное) — процесс демонтажа салона автомобиля с целью его облегчения перед гоночными соревнованиями.

София

Я просыпаюсь от небольшой тряски, продолжая обнимать рюкзак с вещами, закинутыми наспех. На переднем пассажирском сиденье тепло и уютно. В салоне играет ненавязчивая музыка. За окнами всё ещё темно. И, если верить цифрам, горящим на электронной панели, ехали мы чуть больше двух часов.

Заметив, что я больше не сплю, Егор произносит:

— Почти приехали. — После долгого молчания его голос звучит хрипло, низко и сексуально до бабочек, порхающих в животе.

Вцепившись в рюкзак, словно утопающий в спасательный круг, киваю и отвожу взгляд.

Спрашивать, куда мы едем, бесполезно. Уже пробовала. Он только загадочно улыбается в ответ. А к вопросу о Кате я пока не возвращалась, было не до этого — мы спешно покидали особняк, чтобы не дай бог не столкнуться с Александром.

И вроде бы сейчас подходящий момент, чтобы снова завести разговор на эту тему…

Вот только думаю я совсем о другом.

Я украдкой подглядываю за тем, как уверенно Егор ведёт машину. Как легко и расслабленно он держит руль. Как плавно мужские пальцы скользят по нему, когда нужно свернуть.

И вспоминаю то, как этими пальцами он подарил мне первый в жизни оргазм. Яркий и ослепительный. Намертво врезавшийся в мою память и не желающий её покидать.

Особенно после того, что произошло между нами на заднем сиденье этого самого автомобиля вчера.

Поначалу я не придавала этому значения. Меня мучила моральная дилемма: выбор, Антон, Катя. Но стоило нам с Егором остаться наедине и мои мысли и тело вновь перестали мне принадлежать.

Он что-то со мной сделал. Каким-то немыслимым образом подсадил на себя. Потому что, иначе, чем зависимостью, я не могу назвать то, что со мной стало происходить в его присутствии.

Вроде, Катя называла это приёмами НЛП*…

Я жду, когда Егор посмотрит в мою сторону. Хочу, чтобы нечаянно или намеренно коснулся меня. Хочу снова ощутить его руки на своём теле. Хочу почувствовать вкус его губ. Чтобы его запах окутал меня, и я могла вдыхать его снова и снова. Хочу оказаться в кольце его сильных рук. Ощутить мужскую силу и уверенность, которую он источает.

Раствориться в нём без остатка…

Одна только мысль, что Морозов вот-вот сделает что-то из перечисленного или (о, боже!) всё вместе, окунает меня в состояние эйфории. Приводит в такой восторг, что это ужасает.

Это зависимость!

Точно зависимость!

Пытаясь утихомирить бешеное сердцебиение, вглядываюсь сквозь лобовое стекло. Свет фар выхватывает небольшой одноэтажный домик из стекла и бетона, вросший в самый край обрыва. Зрелище эффектное и завораживающее. Дом кажется продолжением скал — суровым, одиноким, но безумно красивым и притягательным.

Таким же, как и сам Егор.

— Где это мы? — тихо спрашиваю я, когда машина останавливается у ворот.

— В моём тайном убежище.

Криво ухмыльнувшись, парень нажимает кнопку на брелоке ключей и ворота перед нами открываются без посторонней помощи.

Мы заезжаем внутрь. Подъездная дорожка ведёт прямиком к парадному входу. Подъехав к нему Морозов окончательно глушит двигатель.

— Здесь нас никто не найдёт, — коротко бросает он, выходя из машины.

Звучит и жутко и волнительно до дрожи в коленках.

Я выхожу следом, накидывая рюкзак на плечо. Меня тут же обдаёт слабым ветерком, принёсшим с собой запах морской влаги, соли и свежести. Я вслушиваюсь в шум волн, разбивающихся о скалы внизу, и сама не замечаю, как на губах появляется счастливая улыбка.

Я всю жизнь мечтала оказаться на море.

— Давай, помогу. — Не спрашивая согласия, Егор забирает у меня рюкзак. И, скользнув хмурым взглядом по моей одежде, накинутой наспех, кивает на дом. — Пойдём внутрь, а то замёрзнешь.

Хозяин дома уходит вперёд. Белая рубашка на нём не скрывает, а лишь подчёркивает мускулистую спину, которая в лунном свете кажется ещё притягательнее. Я замедляю шаг, чтобы полюбоваться этим красивым мужчиной чуть дольше. Но как только ловлю себя на этом, хочется завопить от досады.

Соня, соберись!

Соберись! Кому говорю?!

Егор поднимается по ступеням. Отпирает дверь, пропуская меня. Но не успеваем мы зайти внутрь, как на нас, радостно виляя хвостом, вываливается чёрная тень.

Кербер!

— А-а-у! — Тянет протяжно и фыркает, забавно тряся мордой.

— Привет, малыш!

Не раздумывая ни секунды, я присаживаюсь рядом с псом. И, не испытывая больше ни малейшего страха перед этой большой лоснящейся мордой, обнимаю Кербера.

У меня никогда не было домашних животных, так что подобные эмоции для меня в новинку. И нет никакого желания им сопротивляться.

Особенно после того, как Кербер пошёл против хозяина, чтобы меня защитить.

— Я тоже по тебе скучала! — Смеюсь, когда этот монструозный пёс принимается облизывать мне лицо.

Пытаюсь уклониться от слюнявой радости, которой он со мной делится, но получается плохо. И, смирившись с тем, что первым делом придётся заглядывать в ванную, треплю пса в ответ по шее.

— До сих пор поражаюсь тому, как быстро он тебя принял, — раздаётся над головой.

Я выпрямляюсь, продолжая поглаживать довольного Кербера (который почему-то не спешит приветствовать хозяина) по холке. Егор с плохо скрываемой завистью косится на своего пса, но тот его показательно игнорирует.

— Со мной он редко так обнимается.

Вопреки воле на лице появляется широкая улыбка — с моим рюкзаком на здоровом плече Морозов смотрится очень комично.

Решаю его подколоть:

— Зависть — плохое чувство. Фу-фу-фу, Егор! Тебе не идёт, — щурюсь осуждающе. Вот только стереть улыбку с лица не получается. — Но, судя по всему, я действительно нравлюсь Керберу больше, чем ты. Да, мой хороший? — обращаюсь к псу.

Кербер согласно тычет мокрым носом в мою ладонь. Сердце сжимается от умиления, и я в очередной раз поражаюсь тому, насколько умный у Морозова пёс.

— Он просто обиделся, что я оставил его у отца, — фыркает парень, обходя нас, чтобы зайти в дом. — Так что сильно не обольщайся.

В ответ на его реплику лишь закатываю глаза.

Пусть завидует молча!

Обменявшись с Кербером понимающими взглядами, тоже заходим внутрь.

Егор щёлкает выключателем. Мягкий свет бра озаряет просторную гостиную с панорамными окнами. За ними простирается чёрная бездна моря и небо, усыпанное звёздами, которые невероятно трудно разглядеть в городе. Зато здесь они сияют так ярко, что дух захватывает.

— Как красиво, — выдыхаю, не сдержав восторга.

Положив рюкзак на диван, Морозов снова одаривает меня загадочной улыбкой, которая мелькает на его лице слишком часто за сегодняшний вечер.

— Если бы не тьма, мы бы никогда не узнали, как прекрасно сияние звёзд, — тихо тянет он, подойдя ко мне и остановившись только тогда, когда между нами осталось неприлично мало пространства.

Двусмысленная фраза, а может близость Егора, заставляет всё внутри сжаться от неясного ощущения. Он точно неспроста сказал это, вынуждая меня задуматься и прочитать истинный смысл между строк.

Но не учёл того, что когда он рядом, все мысли напрочь улетучиваются из моей головы.

Остаётся только томление, будоражащее кровь. Предвкушение того, что может случиться. И желание. Тёмное. Тянущее в груди. Опаляющее низ живота. Заставляющее хотеть большего.

— Хочешь, прогуляемся вдоль берега? — рокочет тоном искусителя.

Взгляд Егора практически чёрный от неприкрытой страсти, плавающей в глубине его глаз. Он шумно сглатывает. Кадык на его шее дёргается, но парень заставляет себя оставаться на месте.

И, чёрт возьми, кто бы мог подумать, что и мне тоже будет тяжело оставаться неподвижной!

Напряжение между нами достигает пика. Мы пожираем друг друга глазами. И, когда Егор, наконец, подаётся вперёд, чтобы коснуться своими губами моих, между нами возникает Кербер.

— Ваф! — Лает обиженно, решив, что мы о нём забыли.

Очнувшись от наваждения, я отхожу от Егора на несколько шагов назад. Обхватываю себя одной рукой за предплечье и слишком увлечённо принимаюсь рассматривать пейзаж за окном.

Так неловко…

Мы, как два старшеклассника, которых учитель застал в самый неподходящий момент.

— Да-да, ты тоже можешь пойти гулять с нами.

Услышав слово «гулять», Кербер несётся к входной двери. Срывает пастью прогулочную шлейку и, слишком активно виляя хвостом, несётся обратно к Егору.

— И, заметь, я на тебя совсем не злюсь, хотя ты поступил нехорошо. Причём дважды! — Наставляет на пса указательный палец, забирая из пасти чёрную широкую шлейку с длинным поводком.

Кербер явно не согласен с данным утверждением. И он бы точно поспорил, если бы от его хозяина не зависело то, пойдёт он гулять или нет.

— Будем считать это первым шагом к примирению, — треплет пса по голове и ловко надевает на него шлейку.

Закрепив крючок поводка на массивном железном кольце, Егор поднимает на меня вопросительный взгляд:

— Идёшь? Только переоденься, — добавляет следом, нахмурившись.

Испугавшись самой себя и того, что может случиться, резко трясу головой. Короткие пряди безжалостно хлещут по лицу, но я могу думать лишь о том, что мы совсем одни. Отрезаны от всего мира. Здесь даже связь плохо ловит!

А как мы успели выяснить, на одних поцелуях Аид никогда не останавливается…

И почему я вспоминаю об этом только сейчас?!

Так. Спокойно, София.

Будем честны. Если бы он хотел, то давно затащил тебя к себе в постель. И никакой контракт не стал бы ему помехой. Ты в этом убедилась на треке.

Так чего сейчас трясёшься?

Я не могу объяснить, но что-то поменялось. Между нами или только во мне — это уже не имеет значения.

Важно то, что я больше не доверяю себе.

— Вы идите. Я…

Не придумав ничего лучше, вспоминаю о том, что Кербер меня обслюнявил и пользуюсь этим нелепым предлогом, чтобы сбежать.

— Я схожу в ванную, приведу себя в порядок и пойду спать. День сегодня был… тяжёлый.

Смотрю куда угодно, лишь бы только не на Морозова. От волнения облизываю пересохшие губы и чувствую его взгляд. Он явно прожигает им мои губы, иначе бы они так не покалывали.

— Уверена? — спрашивает через силу.

— Да.

— А-у! — скулит несогласно Кербер.

Я закусываю губу, ощущая, как после такого искреннего «ау», моя решимость трещит по швам.

Открываю рот, чтобы начать оправдываться перед псом, но Егор опережает меня на долю секунды:

— Хорошо. Тогда погуляем завтра. Отдыхай, София. — Произносит слишком холодно и отчуждённо. Его тон режет ножом по сердцу, заставляя его кровоточить. — Доброй ночи.

София…

После «Луны» моё имя звучит слишком официально. Но я запрещаю себе чувствовать хоть что-то. Запрещаю себе и дальше размышлять на эту тему.

И, пожелав им хорошей прогулки, просто сбегаю.

*НЛП-приёмы — это методы нейролингвистического программирования (НЛП), которые помогают изменить мышление, поведение и эмоции человека для достижения определённых целей.

София

Мне снится кошмар.

Я снова в том подвале. Чувствую отвратительный запах одеколона, которым обливается Антон. Слышу его мерзкий шёпот, доносящийся отовсюду.

Ублюдок затаился где-то рядом, выжидая момент, когда я буду наиболее уязвима. Слаба. Его шумное дыхание раздаётся над моим ухом: то справа, то слева, то сзади. Но сколько бы я ни вглядывалась в темноту вокруг, мне не удаётся обнаружить своего преследователя.

Ужас, знакомый до мелочей, затягивает в свои сети, а я не могу даже пошевелиться — леденящий душу страх парализовал всё тело. Воздух застревает в горле, и я просыпаюсь от собственного беззвучного вопля.

Перед глазами всё ещё пляшут тени кошмара: лицо Антона, искажённое злобой и похотью, его толстые пальцы, тянущиеся ко мне, его смрадное дыхание… Сердце бешено колотится груди, отдаваясь глухими ударами в висках.

С губ всё же срывается хриплый, беспомощный стон, похожий на мольбу:

— Нет… Оставь меня в покое…

Вцепившись пальцами в одеяло, задыхаюсь от пережитого вновь ужаса. Тело сотрясает крупная дрожь. Простыня подо мной влажная от холодного пота, пропитавшего пижаму насквозь.

— Сонь? — раздаётся тихий голос где-то рядом.

Я вздрагиваю. Поворачиваю голову в сторону звука. Едва дышу, пытаясь вырваться из плена собственных страхов.

В комнате темно. Но полоски лунного света, падающего на пол, достаточно, чтобы увидеть Егора. Он сидит в широком кресле у панорамного окна. Руки вцепились в подлокотники, лицо похоже на застывшую маску. В свете луны парень кажется призрачным. Нереальным. Словно происходящее — продолжение кошмарного сна.

Не дождавшись ответа, Морозов рывком поднимается из кресла. Бесшумно подходит к кровати и опускается поверх одеяла.

Слишком близко.

Пугающе близко…

Матрас прогибается под его весом. Егор тянется ко мне, но я шарахаюсь от него, забившись в противоположный угол кровати.

— Дурной сон? — Так и не коснувшись меня, он медленно и без резких движений опускает руку. Словно я — напуганное животное, которое может убежать или навредить себе.

Сил хватает только на то, чтобы едва заметно кивнуть. Сжимая пальцами одеяло, пытаюсь подавить дрожь. Успокоиться. Но ужас никуда не уходит.

Мне стыдно…

Так стыдно за эту слабость. За неуправляемую, почти животную панику.

Но Егор не сдаётся.

Не спеша, позволяя отстраниться при желании, он снова протягивает руку. Тянется ко мне всем телом, перегибаясь через кровать.

На этот раз я не двигаюсь. Его ладонь ласково касается моей щеки. Тёплые пальцы заботливо и нежно стирают слёзы, о которых я даже не подозревала. Стирают воспоминания о пережитом ужасе. Дарят облегчение. И я уже сама тянусь к нему за этой незамысловатой лаской.

За чувством, которое может подарить только он.

— Он больше никогда тебя не тронет, Луна, — басит Егор жёстко.

Как непреложную истину. Как… обещание.

Не только мне, но и самому себе в первую очередь.

И я ему верю.

Почему-то…

— Ты в безопасности. Слышишь?

Большой палец Егора медленно водит по моей щеке, успокаивая. Стирая следы кошмара. А потом обнимает меня, заключая в уютный кокон из своего тела. Закрывая собой от всего мира и обнажая что-то хрупкое и беззащитное во мне.

То, что до этого момента пряталось глубоко внутри.

Дыхание, которое почти выровнялось, вдруг сбивается. Дрожь никуда не уходит, но меняется, превращаясь в нечто иное — в осознание близости Егора, в тепло его рук на моей коже, в воспоминания о капле молока, стекающей по его шее.

Я поднимаю глаза. Лунный свет выхватывает из полумрака высокие скулы, красивую линию губ и сияние бесконечно глубоких глаз, в которых прямо сейчас нет ни льда, ни расчёта. Только затаившееся ожидание.

От взгляда и личного запаха Егора волной цунами проносятся мурашки. Каждый волосок на теле встаёт дыбом. А желание быть ещё ближе, становится неуправляемым.

Я сама не знаю, как это происходит.

Одно движение. Внезапный порыв. Необходимость убедиться, что мужчина передо мной реален.

Что происходящее — не сон…

Приподнявшись, обхватываю руками шею и массивные плечи Егора. И, не разрывая зрительного контакта, неумело касаюсь его губ своими.

От неожиданности он замирает. Но всего лишь на мгновение. Чтобы уже в следующую секунду перехватить у меня инициативу.

Рука Егора обхватывает мой затылок. Его пальцы ныряют в мои волосы, посылая разряды тока вниз по позвоночнику. Сжимают их.

Он целует меня в ответ с хриплым стоном. С едва сдерживаемой страстью. С ещё непонятным мне, бесконечным, диким голодом. Так, словно хочет подчинить себе каждую клеточку моего тела. Словно хочет выпить меня до дна, не оставив ни капли. Словно я — желанный источник воды, а он — измученный миражами путник, который, наконец, отыскал настоящий оазис в пустыне.

В этом поцелуе — ответы на все мои невысказанные вопросы. Обещание уберечь ото всех бед. И жажда…

Не просто обладать, а защитить.

Не просто присвоить себе, а сложить к ногам весь мир.

— Да… — рокочет, отрываясь от моих губ. Вторя моим мыслям. — Только скажи мне «да», моя прекрасная Луна, — обхватывает моё лицо, заключая его в ладони.

И смотрит. Пронзительно. В самую душу. Истязая меня своими невыносимо синими глазами, которые сейчас напоминают глубины океана с царящей в них неизведанной тьмой.

Мне страшно идти дальше.

Страшно переступить последнюю черту.

Я не знаю, что таится на дне его личного океана. Не знаю, что он прячет под кажущейся ровной и спокойной гладью воды.

Что будет, если я решу не просто нырнуть в океан его души, а погрузиться в него с головой?

Но, не смотря на все сомнения, по комнате разносится мой тихий шёпот:

— Да…

Моё согласие словно срывает с Морозова невидимые цепи. И утешение перестаёт быть просто утешением. Поцелуй углубляется. Воздух между нами электризуется. Искрится, становясь опасно острым.

На что я подписалась?

Какие будут последствия у этого необдуманного «да»?

Пожалею ли я?

Эти вопросы меня больше не волнуют.

По крайней мере, сегодня…

Сейчас.

Меня волнует мужчина, который держит в своих объятиях так крепко, так бережно, словно хрустальную вазу.

Губы Егора медленно отрываются от моих. Его глаза в эту секунду напоминают два чёрных омута, в которых тонут все мои страхи. И не остаётся ничего, кроме желания. Всепоглощающего. Опаляющего кожу огнём. Подчиняющего своей воле.

Я так сильно хочу своего мужа, что, кажется, умру, если он отпустит меня.

Что-то в Морозове меняется, когда он понимает, что я не собираюсь бежать. Не собираюсь отказываться от своих слов. Что хочу его так же сильно, как и он меня — чувствую доказательство его желания сквозь ткань домашних штанов.

— Пути назад не будет, Луна, — бархатный, низкий шёпот.

Егор проводит пальцами по краю резинки пижамных шорт, и меня будто током прошибает. Низ живота стягивает тугим узлом, а между ног начинает сладко пульсировать.

— Даю тебе последний шанс, мой маленький котёнок, — рокочет мне на ушко и прикусывает мочку, заставляя ахнуть от неожиданности. — Я досчитаю до трёх. И, если ты всё ещё будешь здесь, наш договор потеряет силу.

Его рука выпускает мои волосы из захвата. Скользит по шее, как острие клинка, и останавливается на ключице.

Той самой, над которой навеки застыл шрам.

Я замираю, когда его губы опускаются к ключице и оставляют нежный, ласковый поцелуй поверх шрама. Сердце так сильно стучит в груди, что кажется, вот-вот выпрыгнет из неё. Незнакомое, распирающее чувство взрывается где-то в области сердца, и в носу начинает першить.

Что…

Что он делает?

Выводя пальцами причудливый узор поверх шрама, словно пытаясь его залечить или стереть, Егор продолжает:

— Ты будешь моей не просто по контракту. Ты будешь принадлежать мне и душой и телом, Луна. А это колечко, — он накрывает мою ладонь, лежащую на его обнажённой груди, сжимает её, и прохладный металл, о котором я напрочь успела позабыть, тут же нагревается, — станет настоящим доказательством того, что мы женаты.

Потрясённая сказанным, я молчу не в силах отвести глаз от его завораживающего взгляда.

— Даже не спросишь почему? — Вкрадчиво интересуется Морозов, заправляя мне за ухо выбившуюся прядь волос.

— Почему? — вырывается раньше, чем я успеваю подумать.

— Потому что я больше никогда тебя не отпущу, Луна. — Губы Егора невесомо касаются уголка моих губ. И он неожиданно выдыхает в них одно единственное слово: — Три.

Я округляю глаза, но не успеваю даже отреагировать. Резким движением рук Морозов дёргает ворот моей пижамы и пуговицы разлетаются в разные стороны, выставляя мою грудь ему напоказ.

Прохладный ночной воздух касается обнаженной кожи. Обжигает её, и я вздрагиваю, чувствуя, как быстро твердеют соски. Тяжёлый взгляд Егора скользит по моему телу. Медленно. Осязаемо. И под этим взглядом я чувствую себя одновременно и добычей и бесценным сокровищем.

Разорванная ткань пижамной рубашки соскальзывает с плеч, и его дыхание на мгновение сбивается. Он смотрит на моё тело, и в его глазах я вижу не просто голод, а благоговение.

— Такая красивая, и такая хрупкая.

Стыд опаляет щёки. Мне хочется прикрыться, но Егор не даёт мне это сделать.

— Не прячься от меня, — его тон становится властным.

И я неожиданно для самой себя подчиняюсь, с трепетом ожидая того, что он будет делать дальше.

Ладони мужчины с осторожностью касаются моих рёбер. Поднимаются вверх и обхватывают налившуюся от желания грудь. Прикосновение разливается огнём по всему телу, концентрируясь где-то глубоко внизу живота.

Судорожно выдохнув, я прикрываю веки. И упускаю момент, когда он наклоняется к моей груди. Втягивает сосок в рот и с низким утробным стоном облизывает его языком.

Мой мир взрывает от этого нового ощущения.

Сильного. Невыносимо острого. Поражающего воображение.

Я со стоном прогибаюсь в спине, впиваясь пальцами в простыни позади себя. Подставляясь под бесстыжие ласки. Хотя на самом деле впиться хочется ногтями в сильные мужские плечи. Но на краю сознания я всё ещё помню про его незатянувшуюся рану.

Егор не спешит, исследуя каждый сантиметр моей кожи вокруг губами и языком. Сжимает мою грудь ладонями так, что хочется хныкать от того, как приятно он это делает.

И умолять о большем…

Морозов не спрашивает. Не ждёт. Он берёт и делает то, что хочет. И чем дольше он касается меня, тем меньше в его движениях остаётся контроля. Появляются грубоватые, резкие, жадные движения. Взгляд затуманивается поволокой страсти, и он становится похож на одержимого, который, наконец, добрался до желаемого.

— Ты будешь послушной девочкой, Луна? — Хрипло тянет Егор.

Опустившись вместе со мной на подушки у изголовья кровати, он ложится на спину и усаживает меня на свои бёдра. Его затвердевший член теперь упирается мне между ног, усиливая и без того умопомрачающие ощущения.

— Будешь, — отвечает за меня, двинув бёдрами вверх. Надавливая туда, где всё неистово пульсирует от желания.

Взаимное безумие, помешательство — вот что происходит между нами.

Выглядя донельзя довольным, он проводит указательным пальцем правой руки между моих грудей и ведёт им вниз по животу. Наткнувшись на последнюю преграду, — резинку пижамных шорт, — останавливается. Его рука задерживается там. Дразнит меня, лаская слишком чувствительную кожу живота.

— Ты безумно красива, Соня. Как богиня Луны, спустившаяся в мир смертных, — неожиданно произносит Егор, вышибая из моих лёгких остатки кислорода. — Я бы мог часами любоваться тобой.

Он не лжёт.

Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. Вижу в его взгляде, полном неприкрытого обожания. Ощущаю в каждом его прикосновении.

Но как? — Проносится слишком трезвая мысль. — Он не мог влюбиться в меня так быстро.

Или… мог?

— Егор? — вопросительно шепчу я, хотя сама не знаю, что именно хочу услышать от него.

— Не сегодня, Луна, — медленно качает головой, не сводя с меня пылающего взгляда. — Обещаю, я отвечу на все твои вопросы. Я отвечу за всё. Но… не сейчас.

На лицо Егора набегают тени. Они и его неосторожные, необдуманные слова предупреждают меня о чём-то. Но я слишком сильно поглощена собственными эмоциями, чтобы обращать внимание на тревожные звоночки.

Моё тело жаждет продолжения.

Я жажду продолжения.

Потом. Я обдумаю всё потом.

А сейчас просто позволю себе быть женщиной.

Его женщиной.

Аид

— Три.

Если Бог есть, то сегодня ночью он взял выходной. Иначе бы этого не произошло.

Моя. Наконец.

Вся. Без остатка.

Только моя.

Не сбежала. Не оттолкнула. Смотрит на меня доверчиво, широко раскрытыми глазами, в которых блестит не страх, а отражение моей жажды.

Моя Луна хочет меня так же сильно, как и я её.

И, чёрт подери, в кой-то веки это не мои порочные фантазии!

Это реальность. Рубеж, после которого пути назад нет.

Но не для неё…

Для меня.

Разорвав пижаму, обнажаю её грудь. Прохладный воздух заставляет кожу Сони покрыться мурашками. Её соски твердеют, приглашая. Моля меня о прикосновении.

Я смотрю на свою прекрасную Луну, и что-то внутри меня сжимается, словно пружина.

Идеальная.

И хрупкая, как фарфор.

Стоит сжать чуть сильнее и на этой алебастровой коже останутся синяки.

Я должен быть осторожен.

Но…

Как же хочется впиться в нежную кожу пальцами. Сжать Соню в объятиях до хруста костей. Кусать. Облизывать. И снова кусать, помечая каждый миллиметр.

Никогда не отпускать.

— Такая красивая, и такая хрупкая. — Я уже не понимаю, что озвучиваю вслух, а что остаётся в пределах моей помешанной на ней башки.

Ложь.

Моя Луна сильнее, чем кажется.

Огонь, который пылает внутри неё, может сжечь дотла. Она просто не осознаёт своей силы. Власти, которую имеет надо мной.

Пока не осознаёт.

Соня блаженно закрывает глаза, подставляя острые вершинки под мой рот, и я теряю последние остатки контроля. Не в силах сдерживать себя, стискиваю небольшую грудь в ладонях.

Её кожа на вкус — изысканнее амброзии. Я упиваюсь этой сладостью, когда мой язык находит её сосок.

Такая мягкая, нежная, податливая.

И только для меня.

По оголённым нервам хреначит электрический разряд. Я поддаюсь пьянящему желанию, впиваясь в бархатную кожу Сони, как одичалый зверь.

Откинувшись назад, Луна хватает ртом воздух. Тяжело дышит, теряясь в ощущениях. Стискивая пальцами простынь.

Простынь, а не мои чёртовы плечи.

И эта её забота добивает меня сильнее похоти.

— Ты будешь послушной девочкой, Луна?

Завалившись на спину, сажаю её на себя. Даю ей прочувствовать, какое безумие она во мне вызывает.

Насквозь влажная ткань пижамных шортиков доводит меня до ручки:

— Будешь, — довольно рычу я.

Соне и не нужно ничего говорить. Тело уже выдало её: чуть приоткрытые губки, затуманенный желанием взгляд, частое дыхание и полное подчинение.

Я ценю бунтарский характер моей Луны. Но сегодня особенный день.

Для нас обоих.

Сегодня можно всё. И чуть больше.

Мой палец скользит по нежному животу. Останавливается у края шорт.

Каждый её судорожный вздох, каждый тихий стон — мой.

Я так долго ждал. Так долго просто наблюдал…

Теперь я знаю, что она покусывает ноготь на большом пальце, когда сосредоточена. Знаю, что она любит пить очень горячий чай, но всегда обжигает язык. Знаю, что она тайком читает любовные романы на телефоне перед сном. Знаю, что её глаза меняют цвет в зависимости от освещения и эмоций, которые она испытывает. Знаю, что она терпеть не может, когда к ней прикасаются чужие люди.

И тем слаще тот факт, что мой котёнок позволяет касаться себя только мне.

— Ты безумно красива, Соня. Как богиня Луны, спустившаяся в мир смертных. Я бы мог часами любоваться тобой.

Это не комплимент. Это констатация факта.

Она — моё наваждение.

С того самого дня, когда впервые увидел её….

Соня шепчет моё имя. И в нём — вопросы, на которые я не готов ответить.

Она начинает догадываться. Видит трещины в моей идеально подобранной для неё маске. Чувствует несоответствие слов и действий своей обострённой женской интуицией.

Не сейчас…

Не сегодня…

Кажется, я говорю это вслух:

— Не сегодня, Луна. Обещаю, я отвечу на все твои вопросы. Я отвечу за всё. Но… не сейчас.

Это правда. Такая же, как и то, как сильно я подсел на неё. Как сильно я хочу обладать ею. Как сильно я влип…

Я отвечу.

Когда Соня будет принадлежать мне настолько, что никакая правда не сможет отпугнуть её. Когда поймет, что избавить её от монстров может лишь другой монстр.

Монстр, который одержим ею до безумия.

Луна сдаётся, и я стаскиваю с неё последнюю преграду вместе с трусиками. Она вздрагивает, но не останавливает меня, помогая избавиться от ненужной одежды. Её глаза — полные доверия, которое я не заслужил, — смотрят на меня с ожиданием и…

Нет. Мне точно показалось.

— Иди ко мне, котёнок, — мой голос хрипит от желания, а сердце врезается в рёбра глухими ударами.

Соня стыдливо ёрзает, не понимая, чего я от неё хочу. Сглатывает растерянно. Её губки то открываются, то закрываются, так и не произнося ни слова.

Вцепившись в девичьи бёдра, подталкиваю её к своему лицу.

А когда моя невинность всё равно не понимает, рычу:

— Сядь на меня. Хочу попробовать тебя на вкус.

Грёбаное плечо…

А может это и к лучшему.

Пусть она контролирует свой первый раз.

Луна в ужасе округляет глаза, наконец, осознав, что я от неё требую. И краснеет так, что её щеки почти светятся в полумраке.

— Если ты сейчас же не сдвинешь свои сладкие ножки с места, я сам усажу тебя, — придаю ей мотивации.

Понимаю — страшно. Но такими темпами я быстрее слечу с катушек, чем войду в неё, оставаясь джентльменом, мать его.

— Но… Егор! Это… — Задыхается от смущения.

— Тебе понравится, — прерываю этот бессмысленный поток стеснительности.

Скривившись от боли, моментально прострелившей плечо, сползаю так, чтобы её бёдра оказались надо мной. И, обхватив упругую попку Сони, слегка надавливаю вниз, вынуждая её сделать то, о чём просил.

Соня напрягается. Но страх перед неизвестностью не успевает завладеть ею.

Потому что ею овладеваю я.

Она вскрикивает, когда мой язык касается самой интимной части её тела. Запускает руку в мои волосы. Впивается в них пальцами. И… резко выдыхает, всхлипнув, от плавных, неспешных движений моего языка.

— Егор! — Жаркий шёпот срывается с её губ.

Луна прижимает ладонь, сжатую в кулак, к своим губам. Смотрит на меня сверху вниз из-под полуприкрытых век.

Блять.

Это самое прекрасное зрелище в моей жизни…

— Вкусная. Сладкая, — шепчу в ответ, не сводя с неё взгляда. Зная, как сильно это возбуждает — глаза в глаза. — Моя Луна.

Свет в темноте моей чёрной души.

Я довожу Соню до края в считанные минуты. Моя чувственная, отзывчивая девочка взрывается, стоит ускориться и усилить нажим языком и губами. Я сжимаю её трясущиеся бёдра ладонями и чувствую, как член вот-вот проделает дыру в штанах.

Это личико — запрокинутое, потерянное в экстазе, прекрасное — ещё долго будет стоять у меня перед глазами, лишая спокойствия. Лишая самоконтроля.

— Егор… Егор… — Выдыхает моё имя снова и снова.

И я срываюсь.

Больше не могу…

— А теперь стань моей, Луна, — избавляюсь от штанов, помогая ей усесться обратно на мои бёдра. — Во всех смыслах.

Оргазм окончательно расслабляет Соню. Из её красивых глаз уходит всякий намёк на стыдливость и уж тем более страх. И, когда я обхватываю член рукой и направляю себя к её входу, она приподнимается, не сводя с меня взгляда.

Влюблённого взгляда.

Она смотрит так, словно я — единственный, кто ей нужен.

Вот только я последний человек на этом свете, кто ей действительно нужен.

Соня будет в ярости, когда узнает правду. Жаль только, во мне не так много благородства, чтобы отпустить её.

Я жадный, одержимый ею собственник.

И чёрта с два я когда-нибудь отпущу свою Луну.

Соня девственница. Мы оба это знаем. Поэтому я призываю остатки своего самоконтроля, чтобы её первый раз был безболезненным настолько, насколько это возможно.

К сожалению, совсем избавить её от боли не в моих силах.

— Смотри на меня, Луна, — приказываю я, упираясь во влажную преграду.

Она подчиняется. Встречается со мной взглядом, погружая в пучину своих невероятно красивых глаз.

И только тогда я вхожу в неё.

Растягиваю медленно. Осторожно. Позволяя сначала привыкнуть к моим размерам.

Но лицо Сони всё равно искажается.

Ей больно из-за меня.

Что-то острое вонзается мне в грудь и застревает там.

— Сейчас, котёнок, — приподнимаюсь и целую её в мягкие губы, мечтая забрать всю боль, что причинил. — Сейчас, моя маленькая. Сейчас всё пройдёт, — глажу Соню со всей нежностью, на которую способен в этом взвинченном состоянии.

Обхватив ладонями моё лицо, она робко отвечает на поцелуй. Дышит неровно, рвано. Но то, как доверчиво она прижимается ко мне, хотя это я виноват в её боли, то, как старается быть ещё ближе — разрывает моё сердце на куски.

А ведь до встречи с Соней я считал, что больше никогда не смогу ничего почувствовать. Только гонки, адреналин и хождение по краю могли заставить меня хоть немного ощутить себя живым.

Живым, но всё равно бесчувственным.

Ни страха. Ни желаний. Ни удовольствия.

Ни-че-го.

А теперь меня буквально разрывает от чувств и эмоций. Разных. Сильных. Неконтролируемых.

Я будто заново учусь жить.

Возбуждение — самый лучший обезбол. И для Сони и для меня.

Поэтому, обхватив свою теперь настоящую жену за талию, урчу ей на ушко:

— Ощути то же, что и я, котёнок — кайф и блаженство. — Двигаю бёдрами мучительно медленно, истязая нас обоих. — Чувствовать, как ты обхватываешь меня там, — самая сладкая награда.

Дыхание Сони сбивается. Она хватается за мои плечи. Её ноги обвиваются вокруг моей талии, и она начинает ёрзать, пытаясь двигаться мне навстречу. В ярко голубых, словно небо, глазах зажигается тот самый огонь, который, в конце концов, сожжёт меня дотла.

Это не просто секс. Это клятва.

Каждый толчок — обещание:

Я стану её спасением.

И проклятьем.

Я больше не принадлежу себе. Эта девушка украла у меня душу и сердце, о существовании которых я даже не подозревал.

Настала моя очередь похитить её душу и сердце взамен.

Мне окончательно сносит башню, и я теряю контроль. Забываю обо всём, кроме женщины в своих объятиях.

Опрокинув Луну на спину, подминаю её под себя. Нахожу ритм, который сводит с ума нас обоих. Она стонет, уже не стесняясь. И эти стоны — музыка для моих ушей.

Тугая.

Какая же. Она. Блять. Тугая.

Соня сжимается вокруг меня, и я, сходя с ума от запредельного кайфа, впиваюсь в манящие губы. Кусаю их. Облизываю. Мои движения становятся резче, глубже, требовательнее.

Я вгрызаюсь в её сладкую шею, и, кажется, оставляю засос.

Метку.

Да.

Как дикий зверь.

— Кончай, Соня, — рычу ей в губы, чувствуя, как она сжимается ещё сильнее, приближаясь к пику. — Я хочу видеть, как ты кончишь.

Она пытается. Мечется на подушке, выгибаясь. Вжимаясь в меня до упора. Впивается ноготочками в мою кожу. Но не знает как.

Не знает.

Она что, никогда не ласкала себя?

О, чёрт…

Я едва не кончаю от этой мысли.

Протиснув руку между нашими телами, нахожу пульсирующий бугорок. Надавливаю и…

Мы падаем в эту сладкую бездну вместе.

Меня шарашит так сильно, что перед глазами появляются искры. Но я всё ещё продолжаю двигаться внутри неё, продлевая наше общее удовольствие.

Я не могу ей насытиться.

Этого мало…

Так мало её.

Когда Соня обмякает подо мной, я и сам замираю. Не двигаюсь, чувствуя, как наши сердца бьются в одном ритме, ударяясь друг о друга. Перекатываюсь на бок только тогда, когда плечо даёт о себе знать ноющей болью.

— Ты больше не принадлежишь себе, Соня. Ты — моя. Слышишь? — шепчу ей на ушко, поглаживая по спутанным от страсти волосам.

Она ничего не отвечает. Только сонно кивает, пряча стремительно краснеющее личико у меня на груди. Я прижимаю Луну к себе. Крепко. Настолько, насколько позволяет её хрупкое тело. И довольно ухмыляюсь, удобно укладывая её на здоровое плечо.

Соня засыпает первой. Я же ещё долго лежу и смотрю на неё.

На ресницы, отбрасывающие причудливые тени на щеках. На искусанные, припухшие губы. На засос, который начинает проступать на её тонкой шее.

Любуюсь.

Я всё-таки сделал это.

Опорочил…

Присвоил себе прекрасную богиню Луны.

И это только начало, потому что игра продолжается.

Но теперь ставки стали слишком высоки.

София

Я спускаюсь по лестнице. Меня ведут умопомрачительные запахи, доносящиеся из столовой. Живот жалобно урчит, подгоняя. Но лёгкая, смущающе приятная болезненность в интимных местах мешает ускориться.

Немое напоминание о том, что было между мной и Егором этой ночью.

Я пока не решила, жалею ли, что потеряла девственность со своим мужем. Но в одном уверена точно — секс больше не кажется мне отталкивающим занятием. Напротив… Морозов был слишком хорош.

И теперь меня пугает то, как я себя чувствую: расслабленной, окрылённой, до ужаса счастливой. Тонущей в мечтах, которым не суждено сбыться.

Я должна собраться. Взять себя в руки, и не таять, как мороженое на солнце.

За каждое мгновение счастья придётся дорого заплатить…

Но мне так хорошо, что думать о последствиях не хочется. В голове пусто, а тело лёгкое, словно пёрышко. Я не пытаюсь контролировать каждый свой шаг. Не пытаюсь предугадать действия другого. Не испытываю колоссального напряжения. Не ожидаю ножа в спину.

И в этом вся опасность.

Обманчивое спокойствие притупляет интуицию. Заставляет чувствовать себя расслабленно. Доверять другим людям. Но жизнь научила меня тому, что никому нельзя доверять. Всем всегда от тебя что-то нужно.

Поэтому не стоит обманываться.

Я останавливаюсь. Перевожу дыхание. Пальцы, вцепившиеся в перила, удаётся отцепить не сразу. Как и заставить себя идти дальше.

Встретить Егора после того, что мы вытворяли ночью, немного неловко. Но я очень сильно этого жду. В груди всё сладко сжимается от одной только мысли, что я сейчас его увижу.

Чёрт, София, приди в себя!

Прикрыв веки, протяжно вздыхаю. Тру лицо ладонью.

Вот только всё бесполезно.

Этой ночью Егор касался не только моего тела…

Он коснулся того, что пряталось глубоко внутри — моей души.

Похоже, я действительно в него влюбилась.

Но что он чувствует ко мне?

Продолжать стоять посреди лестницы глупо. Поэтому, отбросив все мысли, заставляю себя спуститься. С каждым шагом сердце колотится всё быстрее. Ладошки становятся влажными от волнения. Но предвкушение от встречи с Егором затмевает все остальные чувства.

В столовой шумно: то и дело раздаётся звон посуды, шипение раскалённой сковороды и стук ножа о разделочную доску. Насыщенный аромат свежесваренного кофе окутывает меня первым. А потом я вижу рельефную спину Егора, и мир на секунду теряет опору.

Я замираю на пороге, бесстыдно разглядывая безумно красивого мужчину, готовящего завтрак.

Морозов стоит у плиты в простых серых штанах. Повязка на его плече выглядит как заплатка на статуе древнегреческого бога — неуместной и лишней. Движения Егора завораживают: сосредоточенные, чёткие, слаженные. Доведённые практически до автоматизма. В них нет лишней суеты. Он точно знает, что делает, и уже заранее знает, что будет делать дальше.

Как искусный пианист, который может сыграть мелодию с закрытыми глазами и ни разу не ошибиться. Не потому, что знает, какая нота будет дальше, а потому, что он чувствует мелодию.

С приятным, тянущим ощущением в груди, я наблюдаю, как двигаются мышцы на спине Егора при каждом движении. Как солнечный свет играет на золотистой коже. Это неправильно — рассматривать его вот так, исподтишка. Но я не могу отвести взгляд.

Я пропала…

Утонула в этом мужчине.

— Любишь подглядывать, котёнок? — низкий голос с лёгкой утренней хрипотцой вырывает меня из оцепенения.

Егор не оборачивается, перекладывая что-то на сковороде, и поэтому не видит, что я покраснела до кончиков ушей.

Защитная реакция срабатывает моментально:

— Я не подглядывала, — бурчу, надувшись, словно рыба-ёж.

— Так и будешь стоять в проходе? — Ошпаривает меня взглядом из-под белоснежных прядей, упавших ему на лоб. — Садись. Я почти закончил.

Спорить с красивым мужчиной, готовящим для тебя завтрак, не хочется. Поэтому я покорно подхожу к кухонному острову и сажусь на высокий стул. В тёмном стекле духового шкафа напротив вижу себя: растрёпанную, помятую. И неуклюже поправляю слишком большую футболку — его футболку, которую он предусмотрительно оставил для меня на кровати. Я буквально тону в ней и жалею, что не надела что-то своё.

Впервые в жизни мне не плевать, как я выгляжу.

Я точно схожу с ума…

Егор ставит передо мной тарелку с омлетом. Идеальным, золотистым, посыпанным сверху зеленью и натёртым сыром. Рядом ставит блюдце с ломтиком хлеба, подрумяненным в тостере, и чашку, полную того самого кофе, который пропитал своим ароматом всю столовую.

— Ешь, — говорит он, увидев, что я не тороплюсь пробовать его кулинарный шедевр. И это явно не просьба! — Тебе не хватает белка в рационе.

Налив себе кофе, Морозов прислоняется к стойке напротив. Склоняет голову на бок и смотрит на меня в упор, ожидая, когда я начну есть. Делать что-то под таким пристальным взглядом неловко. Но я всё равно беру вилку и накалываю на неё кусочек, потому что голодная, как волк.

Омлет — невероятно вкусный, идеальной температуры — тает во рту. Не удержавшись, я закрываю глаза от удовольствия.

— Это очень вкусно. Спасибо, — голос становится хриплым от охвативших меня эмоций.

В горле поселяется ком. Второй кусок я проглатываю с трудом, опасаясь разрыдаться перед Егором.

Когда я в последний раз завтракала с кем-то вот так? По-семейному. И были ли такие завтраки в моей жизни вообще?

Тихое солнечное утро. За окном кричат чайки, на которых лает резвящийся на улице Кербер. В приоткрытое окно залетает ветер, принося с собой солёный запах моря. В доме тепло и уютно. Но не потому, что работает отопление, а потому, что мужчина, стоящий передо мной, встал пораньше, чтобы приготовить для меня завтрак.

Похоже, я вот-вот заплачу…

Егор отпивает из чашки, продолжая наблюдать за мной. Изучающе. Как будто я — сложный пазл, который он, наконец, собрал, но картинка почему-то не сходится.

— Что? — не выдерживаю я, опуская вилку. Пряча за этим притворным возмущением желание разреветься, как маленькая девчонка.

— Ничего, — хмыкнув, он пожимает плечами и тут же слегка морщится. Боль в ране всё ещё даёт о себе знать. — Рад, что тебе понравилось.

С этими словами он накладывает омлет для себя и садится рядом.

— Приятного аппетита, дорогая, — внезапно чмокает меня в щёку и принимается уплетать свой завтрак с улыбкой на лице.

Егор так близко, что я ощущаю исходящее от него тепло и запах его тела. Личный. Ни на что не похожий. Запах, от которого усиливается слюноотделение, и появляется необузданная тяга прильнуть к этому мужчине и потереться об него, словно кошка.

Желание рыдать пропадает. Его перебивает другое чувство: жаркое, опаляющее щёки и сводящее низ живота сладким спазмом. А воспоминания о вчерашней ночи становятся вишенкой на торте моего падения.

Как хорошо, что Морозов не умеет читать мысли…

Со стыда бы сгорела.

Какое-то время мы завтракаем в тишине. Но Егор быстро доедает свою порцию, и всё его внимание снова переключается на меня.

— Ты в курсе, что разрушила мой идеальный план?

— Это какой? — закашливаюсь, чуть не поперхнувшись.

— Я собирался завоевать свою жену завтраком в постель.

— Омлет в постель? Ты серьёзно? — Я снова давлюсь, но на этот раз уже смешком.

Океан в его глазах спокойный и умиротворённый. Переливающийся бликами на солнце. Но где-то далеко на горизонте собираются тучи. Такие же штормовые и чёрные, как вчера.

— Омлет должен был быть после, — говорит Егор и его хриплый бас отдаётся вибрацией в моей груди.

— После чего?

Дыхание сбивается. Наши лица незаметно склоняются всё ближе и ближе друг к другу.

— После того, как ты бы проснулась в моих объятиях и я угостил тебя клубникой со взбитыми сливками. А потом угостился бы сам, — переходит на низкий шёпот, — слизывая всё до последней капли с твоего тела.

Наши губы соприкасаются. Он жарко шепчет в них, но не целует, сводя меня с ума.

— А потом? — выдыхаю в его губы, прикрыв глаза.

— Я бы не выпускал тебя из постели всё утро. А потом отнёс бы тебя в ванную, и мы продолжили там… — Трётся носом о мою щёку. — И только потом…

— Потом? — бездумно повторяю за ним, наслаждаясь невесомой лаской.

— Только потом мы бы добрались сюда. Но…

— Но?

— Но ты решила проснуться на час раньше и разрушила все мои планы, котёнок.

Обхватив моё лицо руками, Егор целует меня. Жадно. Властно. В его ладонях чувствуется сила, которую он сдерживает, контролируя себя. Стараясь быть со мной нежным, хотя самого разрывает от желания.

И от одной только этой мысли я готова влюбляться в него снова и снова. Готова признаться в своих чувствах. Перестать бороться с собой. Рассказать ему обо всём…

Реальность безжалостно опрокидывает меня с небес на землю.

Антон…

Грудь моментально охватывает холод. Егор чувствует перемену во мне. Отстраняется, разрывая поцелуй первым. Но вида не подаёт.

— Пойдем, погуляем? — вкрадчиво спрашивает он, поглаживая мою щёку большим пальцем. — Кербер нас заждался.

И правда, у стеклянной двери, ведущей на террасу, стоит огромный обсидиановый монстр. Машет хвостом, переводя красноречивый взгляд с Егора на меня и обратно.

— Пойдём, — соглашаюсь я, цепляя на лицо улыбку, хотя внутри всё окаменело.

— Но сначала, ты доешь свой завтрак, — чмокает меня в макушку и поднимается со стола, оставляя меня с этим мерзким, склизким чувством предательства наедине.

Узкая тропинка ведёт нас вниз к темной полосе гальки. Кербер бежит впереди, обнюхивая каждый камень. Майское солнце согревает озябшие кончики пальцев и я, щурясь, подставляю лицо тёплым лучам, когда мы выходим на берег.

Море погрузилось в полный штиль. Его гладкая, зеркальная поверхность отражает небо, сверкая множеством искр, переливающихся на солнце. Галька весело хрустит под подошвами моих кроссовок, и почти забываю о сообщении от Антона, которое заметила, пока переодевалась.

Почти.

Егор находит плоский валун и ставит поверх него корзинку с едой. Я расстилаю прихваченный из дома плед у кромки берега. А минуту спустя, мы, не сговариваясь, садимся на самый край, принимаясь любоваться морем. Кербер укладывается рядом, сложив тяжёлую голову на лапы, но сам остаётся настороже: острые уши продолжают стоять торчком.

— Я до сих пор гадаю, откуда ты узнал про Катю, — начинаю издалека, желая разрушить неловкую тишину, возникшую между нами после чудесного завтрака.

Неловкую для меня. Потому что со стороны Егора это скорее затишье перед бурей, которую он сдерживает внутри. И о причинах этой бури остаётся только догадываться — зная Морозова, там может быть что угодно.

— Сначала я хотела вытрясти из тебя всё до мельчайших подробностей, — подтягиваю колени к подбородку, упорно глядя на переливающиеся блики солнца, запутавшиеся в тихих волнах. — Но сейчас понимаю, что для меня имеет значение только то, что ты спас ребёнка Кати. Даже если это было только из-за меня, я хочу сказать тебе спасибо.

Повернув голову, я всматриваюсь в лицо Егора. Ищу признаки хоть каких-нибудь эмоций, которые рассказали бы мне о том, что происходит в его голове. Но он только хмурится, разглядывая что-то вдалеке. И непонятно: из-за моих слов или от слепящих солнечных лучей, отражающихся в зеркальной глади воды.

Так и не прокомментировав сказанное мной, Егор поднимается. Достаёт из корзинки термос, два бумажных стаканчика с причудливым семейным логотипом Морозовых, бутерброды, завёрнутые в бумагу, яблоки, и принимается раскладывать всё поверх одеяла за моей спиной.

— Ветерок такой слабый, а у тебя нос и щёки уже как у снегурочки, — наливает пряный чай с имбирём и облепихой и протягивает мне. — Держи.

Как только я забираю стаканчик, с наслаждением обхватив горячую бумагу двумя руками, Егор садится так, что наши тела соприкасаются. А потом обнимает меня, притягивая к своему тёплому боку.

— Быстрее согреешься, — отвечает на мой вопросительный взгляд. — Кербер. — Достаточно одного слова и небольшого кивка от Егора, и пёс укладывается позади моей спины, присоединяясь к марафону под названием «согреваем Софию Белову».

Пытаясь скрыть смущение от такого пристального внимания и заботы, я отпиваю вкуснейший чай, приготовленный Морозовым. Обжигающе пряная жидкость согревает изнутри, и я чувствую, как начинаю отогреваться.

Ещё бы! Столько стараний ради одной меня.

— Тебе не нужно благодарить меня за это, — безмятежно говорит Егор, взяв стаканчик из моих рук. И только теперь переводит на меня нечитаемый взгляд. — Я сделал то, что должен был. Только и всего.

Повернув стаканчик, он касается губами именно того места, где недавно были мои губы, и делает небольшой глоток.

— Но… — не унимаюсь я.

— Нет никаких «но», София. Ты — моя жена. И это лишь малая часть того, что я могу для тебя сделать.

Опять он возводит между нами невидимую стену…

— Прекрати сводить всё к тому, что я — твоя жена по контракту, — отворачиваюсь, скрестив руки на груди. В груди змеёй сворачивается обида.

— Тебя задевает то, что я, как мужчина, хочу оградить тебя от печалей? Позаботиться о тебе? Облегчить твою жизнь по максимуму? Или ты бесишься из-за того, что дело только в контракте?

— Ты издеваешься? — рычу я, резко повернув голову в его сторону.

Словно вспышка, на губах Морозова появляется широкая улыбка. Она меняет его до неузнаваемости. Вот только снисходительный взгляд синих глаз всё портит. Егор смотрит на меня, как на несмышлёного ребёнка, который не замечает или не хочет замечать очевидного.

— Издеваюсь? — Вскидывает брови, продолжая улыбаться во все свои тридцать два белоснежных зуба. — Что я такого сказал? Правду? Что ты боишься признаться себе, что я тебе нравлюсь? Что тебе тоже хочется выйти за рамки контракта? Что между нами уже нечто большее, чем фиктивный брак? Что ты хочешь обсудить то, что происходит между нами? А ещё лучше, — наклоняется чуть ближе, — продолжить…

Я подскакиваю с места, не зная, чего во мне больше — злости на то, что Егор вывалил всё прямо, как есть, а я не была к этому готова, или на то, что он догадался обо всём раньше, чем я сама начала это понимать.

Если бы я только знала, сколько значит для меня Егор, до того, как согласилась на сделку с Антоном…

Кербер вскидывает голову, утратив всякое спокойствие, и теперь беспокойно смотрит то на меня, то на Морозова.

— Я не… — Начинаю оправдываться, чувствуя, как горит лицо.

Но Егор меня перебивает:

— Снова будешь всё отрицать? — его тон ставится ледяным.

Таким, каким я привыкла его слышать.

Шторм, блуждающий где-то в глубине его радужки, пока мы завтракали, теперь заполняет всё. Умиротворяющая синева уступает место мрачным оттенкам.

Я прикусываю язык, не желая продолжать этот разговор. Смотрю, как разгулявшийся ветер взъерошивает пряди Егора, а солнце выхватывает золотые нити в платиновых волосах. И вдруг замечаю усталость на его лице. Ту, которую замечала с самых первых дней, потому что он прятал её ото всех кроме меня.

Теперь я это понимаю.

Егор позволял мне видеть себя настоящего. По крайней мере, какую-то часть уж точно.

Но… почему? Чем я могла заслужить это? Мы ведь даже не были знакомы, а он как будто уже относился ко мне по-особенному.

В груди одновременно разливаются тепло и щемящая боль.

Ни за что не поверю, что Егор мог влюбиться в меня с первого взгляда.

Морозов допивает остатки остывшего чая одним глотком. Ставит пустой стаканчик в корзинку, чтобы ветер не унёс его в море, и тоже поднимается, лишая меня возможности смотреть на него сверху вниз.

— Ты бы не осталась в стороне, если бы узнала, что ребёнок Кати болен. Сделала бы всё, что в твоих силах, чтобы помочь ей. Влезла бы в какую-нибудь авантюру, не обращая внимания на то, как это повлияет на тебя. В этом вся ты, София.

Кроме железобетонной логики, в его словах нет ничего. Ни единой эмоции.

На какую-то долю секунды у меня перехватывает дыхание. От осознания:

Егор действительно помог Савиным не из сострадания к чужому горю, а потому что в противном случае это сделала бы я.

Не то чтобы он был обязан, но эта мысль отчего-то ранит.

Помог бы он Кате или кому-нибудь ещё, если бы это не касалось меня? Или остался безразличным к чужому горю?

Ответ на эти вопросы приходит слишком быстро:

Помог бы.

Катя сказала, что с ней связался благотворительный фонд, которым руководит Егор. А это значит, что Морозов итак помогает тем, кому в жизни повезло меньше, чем ему.

— Всё, что касается тебя, Соня, с недавних пор касается и меня, — неожиданно смягчается он и делает шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. — Твоя боль — моя боль. Твоя радость — моя радость. Разве плохо то, что я хочу видеть улыбку на твоём лице чаще?

— Ты следил за мной! — выпаливаю с досадой.

Больше нет смысла отрицать очевидное.

— Я сделал это ради твоего блага, — в его голосе нет ни капли раскаяния.

— И как долго это продолжается? Что ещё ты узнал таким способом?

От внезапной догадки внутри всё опускается.

А вдруг он знает, что я встречалась с Антоном?

Знает и молчит…

— Я тебе не враг, Соня, — Егор пытается взять меня за руку, но я отдёргиваю её, словно обжёгшись.

— Отвечай!

Кербер взволнованно переминается с ноги на ногу. Чует, что я очень расстроена, но не может определить, откуда исходит опасность и от кого меня защищать.

Заметь я это, точно бы умилилась. Но я всецело сосредоточена на Егоре.

— Мы заключили сделку, — отрезает жёстко, вновь надевая маску холодного и циничного Егора Морозова. — Я должен был знать, с кем имею дело и чего ожидать от тебя и твоего окружения. Это вполне нормальная практика для деловых отношений. Предпочитаю держать любую ситуацию под контролем. И не говори, что не замечала этого.

Да, для него это вполне очевидные факты. И теперь я отчасти понимаю, почему он так поступил. Почему следил за мной.

Но это всё равно не ответ.

— Что. Ещё. Ты. Знаешь?

— Я знаю всё, что касается тебя, София, — его слова тонут в шуме прибоя, но я читаю по губам.

Поняв, что прямого ответа так и не дождусь, разворачиваюсь на пятках, и чуть ли не бегом устремляюсь к дому.

Вот и поговорили!

А как хорошо всё начиналось…

Егор не окликает меня. Не просит вернуться. Не пытается догнать. И это режет по сердцу острым клинком.

Кербер бежит следом за мной, привлекая внимание лаем, но я слишком поглощена своими мыслями. И злостью на Егора.

Вот только на самом деле за этим фасадом скрывается страх.

Он ведь никогда не уходил от прямого ответа. Никогда не врал мне.

Значит, сейчас намеренно утаивает что-то.

Да, я не имею права винить Егора за желание умолчать о чём-то — сама не чиста душой. Я пошла на сделку с Антоном за его спиной.

Ради его же блага, но…

Я не выдержу, если узнаю, что Егор играет со мной и моими чувствами, мстя за преданное доверие.

София

«Долго собираешься тянуть, зайка? Мы тут не в игрушки с тобой играем. Напомнить ещё раз, что стоит на кону?

Ты вроде девочка смышлёная, сама должна соображать.

Поройся в компе своего муженька, загляни в планшет, поищи папку какую-нибудь… Да что угодно сделай уже, в конце концов! Моё терпение на исходе!

Мне нужны любые документы, счета, контракты, переписки, но там обязательно должен быть их семейный герб или что-то вроде того.

Сфотографируй всё, что найдёшь, и вышли мне на этот номер. Как только вышлешь, сразу удали всю переписку.

У тебя сутки, зайка. Не подведи!»

Я снова и снова перечитываю сообщение от Антона и давлю в себе желание просто послать его к чёрту. Кто-то сказал бы, что это самый правильный выбор из всех возможных, но я не могу рисковать репутацией Егора и его отношениями с отцом. Не могу рисковать Катей и её ребёнком. Антон ведь может и до них добраться. Опять.

Морозов так и не вернулся с пикника. Я только слышала, как он выгнал машину из гаража и куда-то уехал. Мы с Кербером остались дома одни — это моя единственная возможность выполнить условия сделки с Антоном.

И мой приговор.

Собираясь с духом, иду в спальню. Кербер следует за мной по пятам. Я глажу его по широкой морде, застыв посреди комнаты. Он скромно виляет хвостом в ответ.

— Я должна это сделать, — решаю выговориться псу. — Не думай, что я предательница. Если бы был иной выход, я бы обязательно всё ему рассказала.

— А-у? Ф-ф! — Тянет Кербер, изображая что-то похожее на чих в конце.

— Знаю. И ненавижу себя за это, — присаживаюсь на корточки, заглядывая в умные глаза-бусины.

— Ваф! — Дёргает мордой несогласно. — У-у! — И поскуливает. Как будто понимает все мои терзания.

— Притворись, что ничего не видел, хорошо? Поможешь нехорошей Софии? — Пытаюсь улыбнуться, но улыбка выходит кривой и горькой.

— Р-р!

Судя по всему, Кербер в корне со мной не согласен. Либо не хочет быть соучастником.

— Разве я многого прошу? Просто останься здесь, ладно?

Пёс кидает на меня хмурый взгляд исподлобья, а затем молча и как-то грустно идёт к широкому креслу у окна, в котором Егор сидел этой ночью. Укладывается на него, складывает морду на лапы и отворачивается от меня.

Похоже, я только что лишилась доверия Кербера — единственного бескорыстного существа в этом доме.

Ненавидя себя за то, что делаю, начинаю копаться в спальне. Заглядываю в шкаф, тумбочки, даже под кровать. Но в комнате нет ничего нужного: ни девайсов, ни бумаг.

Запустив руку в волосы, вздыхаю. Брови сходятся на переносице от бурного мыслительного процесса, происходящего в моей голове.

Есть ли здесь хоть что-то из личных вещей Егора? Морозов упоминал, что дом — его убежище. Но я не вижу ничего, что указывало бы на это.

Выхожу в коридор. Осматриваюсь. Справа — тупик. Но в этом тупике есть дверь с противоположной стороны, ведущая в комнату, в которой я ещё не была. Слева — лестница, ведущая в столовую.

Домик небольшой. Кроме той комнаты в конце коридора, искать больше негде, поэтому я решаюсь пойти именно туда.

Тяжелая дверь из темного дерева не заперта. Стоит слегка надавить ладонью, и она поддаётся. Я захожу внутрь. Комната оказывается тем, что я искала — кабинетом. В воздухе витает запах дорогой кожи и книг.

А ещё тут пахнет им. Так сильно, словно Егор стоит за моей спиной. И стоит мне оглянуться…

Я резко оборачиваюсь. Сердце стучит так громко, что, кажется, его биение слышно на весь дом. Особенно посреди окутавшей его тишины.

Никого. Конечно.

Я бы точно услышала шаги.

Сглотнув вязкую слюну, подхожу к массивному дубовому столу, стоящему напротив панорамных окон. И нахожу на нём тонкий планшет с тёмными металлическими краями. Кладу палец на экран. Он тут же загорается, запрашивая пароль.

Я не настолько хорошо знаю Морозова, чтобы попытаться угадать пароль. Да и на шпионку я не похожа. Всё, что мне остаётся — продолжать поиски.

Взгляд бесцельно скользит по полкам, книгам и снова возвращается к столу. Ведомая чутьём, я подхожу к нему ближе. Сажусь на стул. Пытаюсь думать, как Егор. Представить себя на его месте.

Куда бы я спрятала документы?

И тут мой взгляд цепляется за выдвижной ящик с кодовым замком. Без надежды на то, что он откроется, я берусь за круглую ручку и дёргаю на себя. И… она поддаётся!

Не веря своему везению, трясущимися пальцами достаю из ящика кипу бумаг. Кладу их на стол и принимаюсь лихорадочно перебирать. Кусаю губы от волнения. Адреналин шпарит в крови, пока я пытаюсь найти среди них хоть что-то, что заинтересует Антона.

А потом мне на глаза попадается простая картонная папка-скоросшиватель. На её корешке — стилизованная, элегантная буква «М». Семейный логотип Морозовых, который я видела сегодня на стаканчиках для чая и на столовых приборах и салфетках, когда мы жили в фамильном особняке.

Сердце пропускает удар. Я не могу поверить, что мне так повезло. Да ещё и с первого раза. Словно сама судьба даёт мне отсрочку.

Или загоняет в ловушку, насмехаясь.

Прежде чем достать телефон из кармана, вслушиваюсь в звуки вокруг, но в доме всё также царит полная тишина. Это становится толчком. Я ускоряюсь. Включаю камеру и, не глядя, что в папке, принимаюсь фотографировать всё подряд. Какие-то договоры, которые мне ни о чём не говорят, сделки, отчёты, бланки.

Лёгкий скрип половицы в коридоре обрывает тишину. Я резко поворачиваю голову в сторону звука.

Егор вернулся!

Всё происходит слишком быстро.

Ладони вмиг становятся влажными. Сердце колотится в груди так сильно, что оглушает. Я пытаюсь не выронить телефон, отправляя Антону всё, что успела сфотографировать. Убираю смартфон в карман, не успевая удалить чат, и запихиваю стопку папок и бумаг обратно в ящик.

И, как только я откидываюсь в кресле, стараясь выглядеть естественно и непринуждённо, в дверном проёме появляется Егор.

А точнее, Аид.

Он выглядит опасно. Вся нежность, которую я видела в его глазах последние дни, испарилась, будто её никогда и не было. Взгляд — острый и холодный, как сталь — медленно соскальзывает с моего лица и пробегает по кабинету. После чего снова возвращается ко мне.

— Что ты здесь делаешь? — вкрадчиво интересуется Морозов, скрестив руки на груди. И загораживая своим телом единственный выход из кабинета.

Кровь отливает от лица. Я хочу ему ответить, но не могу — в горле пересохло, а язык прилип к нёбу.

Встряла, как вор, пойманный на месте преступления с поличным.

Аид не заходит в комнату. Стоит, прислонившись к дверному косяку. Скрестив руки на груди, выжидающе смотрит на меня. На его кожаной куртке блестят капли — на улице идёт дождь. Оказывается.

— Я… — Голос срывается, а мозг начинает лихорадочно искать хоть какое-то правдоподобное объяснение. — Я не могла уснуть и решила почитать, — растерянно лепечу я, махнув рукой в сторону полок. — Дверь в кабинете была не заперта, а это единственное место, где есть книги.

Отстранённое выражение лица Егора пугало.

— Маленький заблудившийся котёнок, — басит он, растягивая слова, и делает шаг в кабинет.

Пространство между нами становится густым от неприкрытой угрозы.

Я сглатываю, с силой сцепив пальцы под столом.

— Замёрзла?

— Что? — растерянно переспрашиваю я.

Аид обходит стол и останавливается в метре от меня. В нос ударяет насыщенный аромат дождя, бензина и кожи.

Точно также от него пахло на треке.

Он был на гонках?

Наклонившись всем корпусом, Морозов упирается руками в подлокотники стула, замыкая меня в ловушку из своего тела.

— Ты вся дрожишь, Луна. Замёрзла? — Его взгляд — тяжелый и оценивающий — скользит по мне. — Или нервничаешь?

Я вжимаюсь в спинку кресла. Опускаю глаза и вижу едва заметную щель между столом и выдвижным ящиком, который я не успела закрыть до конца.

Егор заметит и всё поймёт.

Мне конец…

Горячие пальцы Аида касаются моей щеки, и я вздрагиваю от неожиданности. Поднимаю взгляд.

— Ты в порядке?

Я в ужасе.

И лучше тебе не знать почему.

— Я напугал тебя? — сам находит логичную причину моего состояния.

— Нет, я…

— Этот дом наше убежище. Здесь тебе ничего не угрожает. Даже я, — решает пошутить, улыбнувшись. Но его улыбка больше напоминает оскал, и я уже не понимаю, действительно ли он шутит, или это такая игра.

Не отнимая ладонь от моего лица, Аид вдруг слоняется к уху и шепчет так тихо, что я едва разбираю сказанное:

— Любопытство — опасная штука, София. Я ведь уже говорил, — его дыхание опаляет чувствительную кожу затылка. От Морозова исходит тепло, но моя кровь всё равно стынет в жилах. — А когда тебя на него подбивают другие — это вдвойне опаснее.

Он знает…

Он всё знает.

Лучше мне самой сказать ему правду.

— Егор, я… — начинаю решительно.

Вот только он не даёт мне продолжить.

Шумно втянув воздух у моей шеи, Аид резко отстраняется. Усаживается на край стола, и иронично поглядывает на меня сверху вниз.

— Тут не хватает уюта, тебе так не кажется? — Снова скрестив руки на груди, он оглядывает комнату так, будто впервые её видит. — Здесь явно нужна женская рука.

— Егор, — впиваюсь в него взглядом, но он даже бровью не ведёт.

— Мой отец считает, что беспорядок в доме — признак беспорядка в мыслях. Я с ним не согласен. Уют кроется в мелочах: личные вещи, семейная фотография в рамке на столе, приевшийся всем фикус в углу. Да даже если бы тут стояла гитара, она бы многое рассказала обо мне, согласись? — сопровождает свою речь активной жестикуляцией и несвойственной ему мимикой. — Но с самого детства мне приходилось жить по его правилам, и… Я привык. Правда, теперь любое пространство, которое принадлежит мне — обезличено.

Морозов продолжает бессмысленную болтовню, словно потешаясь надо мной. Зная, что я собираюсь сказать.

— Егор! — подскакиваю со стула. Весь страх перед ним куда-то улетучивается.

Возможно, дело в болтовне ни о чём, или в том, как он себя ведёт — не знаю. Но его клоунада помогает мне немного расслабиться.

— Я тут не книги искала. Я… — осекаюсь. Слова застревают в горле.

Аид насмешливо косится на меня. В тёмно-синих глазах читается немой вопрос: «И что же ты тут искала, София?».

Смартфон в кармане жжёт, как раскалённый уголь. Я опускаю руку, решив просто достать его и показать переписку с Антоном, раз язык меня подводит.

— Не нужно. — Егор мягко, но твёрдо обхватывает моё запястье, останавливая. — Расскажешь, когда действительно будешь готова.

От неожиданной нежности в груди всё сжимается. Я смотрю на Морозова и не могу поверить в то, что слышу.

— Я тебе доверяю, — добивает он и в моё сердце вонзается ледяная игла. — Мир?

В носу начинает першить. Я принимаюсь часто моргать, чтобы не расплакаться. Особенно, когда Морозов протягивает мне свой мизинец.

— Мир, — хрипло каркаю я и прочищаю горло.

Довольно улыбаясь, Егор окольцовывает мой мизинец своим. Обхватывает второй рукой мой затылок и целомудренно целует меня в лоб.

— Давай больше не ссориться. По-настоящему имею в виду, — давит смешок. — Ужасно себя чувствую, когда ты на меня злишься.

— Ничего не могу обещать, — бурчу я, испытывая смешанные эмоции.

С одной стороны я так ничего и не рассказала. Камень вранья и предательства продолжает сдавливать грудь. А с другой — доверие Егора почти равно признанию в любви, и мне не хочется прямо сейчас портить всё разговором об Антоне.

Отпустив мою руку, Морозов отталкивается от стола и, сунув руки в карманы тёмных джинсов, выходит из кабинета.

Но в последний момент останавливается. Делает шаг назад и, обхватив дверной косяк ладонью, заглядывает в комнату.

— Я в душ. Ты со мной? — игриво спрашивает меня, ухмыляясь слишком пошло. Перебарщивая.

Таким я ещё Егора не видела.

Краска моментально заливает щёки, лишая меня здравомыслия.

— Нет! — выпаливаю поспешно. — Нет, — добавляю немного тише.

— Если что, ты знаешь, где меня искать, — двигает бровями, а потом его шаги быстро удаляются в коридоре.

Окончательно выдохнув, пихаю коленом проклятый ящик. Оседаю в кресло, чувствуя слабость в ватных ногах, — адреналин схлынул, — и достаю из кармана смартфон.

Около минуты пялюсь на уже прочитанный Антоном чат, решаясь. И, в конце концов, делаю несколько скриншотов, а затем удаляю всю переписку.

Формально я же выполнила условие этого ублюдка? Выполнила.

Никто не запрещал мне сохранить скрины, чтобы потом показать их своему мужу.

София

Прикосновение к ладони вырывает меня из задумчивости.

— Не волнуйся, — раскатисто произносит Егор, на секунду отрывая взгляд от дороги. — Каких-то полчаса и мы будем свободны. Я ни на шаг от тебя не отойду, обещаю.

В ответ на это просто вздыхаю.

Да. Рядом с мужем (пора бы уже к этому привыкнуть) я невольно чувствую себя под защитой. Но это не отменяет того факта, что мне придётся терпеть неприязненные взгляды Александра весь вечер. Чувствовать себя грязью под его ботинками. И той, кто недостоин даже волоска его сына.

А это не самое приятное чувство…

— К сожалению, в мире снобов подобные встречи — необходимость.

В отличие от меня, со вчерашнего вечера у Егора чудесное настроение. Он вернулся с гонок, помирился со мной, помылся, попросил помочь сменить повязку, а после работал до поздней ночи.

К тому времени, как Морозов лёг в кровать, я уже десятый сон видела.

— Ты — моя жена. Так что, привыкай, — скалится, постоянно косясь на меня.

Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы и, накрыв рот ладонью, чтобы не ляпнуть ничего лишнего, отворачиваюсь к окну.

Я знаю, что таким незамысловатым способом Егор пытается подбодрить, но меня всё равно переполняют раздражение и досада. Слишком много всего происходит одновременно: фиктивный брак с Морозовым, его двойная жизнь, мои чувства, Катя, Антон с его угрозами, первая близость, первая ссора, вынужденный шпионаж. А теперь ещё и ужин-сделка.

Я ещё предыдущие ситуации переварить не успела, а меня уже везут на новое «испытание»!

За всё в этом мире нужно платить, София. Терпи, — успокаиваю себя.

Ресторан, где нас ожидают, располагается на последних двух этажах небоскрёба, который снизу напоминает иглу. И, чтобы попасть в главный зал, нам нужно подняться на лифте.

Полностью. Стеклянном. Лифте.

Заметив мои округлившиеся глаза, Егор, с довольной улыбочкой, которую он даже и не думает скрывать, прижимает меня к себе. Властно и собственнически.

Ухо со свисающими до плеч золотыми серьгами, инкрустированными бриллиантами, опаляет его интимный шёпот:

— Я рядом, котёнок. Если страшно, смотри только на меня.

С губ вот-вот должно сорваться что-то едкое и саркастичное. Но тут лифт начинает поднимать нас вверх, и мои внутренности сиротливо липнут к лёгким, а те в свою очередь стремятся куда-то к горлу.

Мамочки!

Даже не заметив, как вцепилась в пиджак Морозова мёртвой хваткой, я всё же опускаю взгляд вниз.

Егор прав: любопытство — мой главный порок. Прям, как у кошки. Не зря он меня так зовёт.

Мне открывается вид одновременно ужасающий и завораживающий. Огни машин стремительно превращаются в золотые реки, а люди — в едва заметные точки. Я словно внезапно обрела крылья за спиной. А весь этот мир — со своими проблемами, тяготами и печалями — остался внизу.

— Нравится?

— Честно? — Смотрю в завораживающе синие глаза напротив. — Я ещё не решила в восторге я или вот-вот умру от сердечного приступа.

Егор по-лисьи щурится.

— Чего уж точно не нужно делать, так это умирать. Вечер только начинается, поэтому выбирай первое, — загадочно улыбается в ответ и кладёт мою руку себе на локоть. — После вас, мадам.

Стоит ему закончить фразу и двери лифта бесшумно открываются. Нас встречается густая, бархатная тишина, нарушаемая лишь приглушённым перезвоном хрусталя и едва слышными разговорами. В воздухе витает аромат белых лилий и морского бриза. Отполированный до зеркального блеска тёмный гранит под ногами отражает низкие потолки и тысячу крошечных светодиодов, имитирующих звёздное небо.

Метрдотель — мужчина с седыми висками и лицом, не знающим улыбки — склоняется в безупречном поклоне.

— Добрый вечер, господин Морозов, госпожа Морозова. Вас уже ожидают.

Не говоря больше ни слова, он ведёт нас мимо столов — самых настоящих островков приватности. Каждый из них окружён либо полупрозрачной ширмой из шёлковой бумаги с изящными узорами, либо живой стеной из редких орхидей, чьи лепестки отливают призрачным сиянием в мягком свете.

Сидеть здесь — всё равно, что находиться в собственной вселенной. При желании можно даже не заметить чужого присутствия.

Освещение исходит отовсюду и ниоткуда: от «звёзд» на потолке, от мягкой подсветки под столом, от города за стеклом, который лежит внизу, подобно рассыпанной коробке с драгоценностями.

За столиком напротив панорамного окна, нас уже действительно ожидали. Вот только, кроме Александра и Елены, я замечаю ещё двоих гостей: грузного мужчину с умными, но жёсткими глазами и… Ингу.

Предчувствие, сосущее под ложечкой, подсказывает, что она здесь не просто так. Как и на благотворительном вечере, это будет очередной камень в мой огород. От Александра. Отличие только в том, что в этот раз, судя по сверкающему взгляду, глава семейства настроен радикально. И сегодня он собирается окончательно избавиться от досадной помехи в моём лице.

При виде нас, все четверо улыбаются. Но, чёрт возьми, какие же разные у них у всех улыбки!

— А вот и наши молодожёны.

Елена улыбается нам тепло и приветливо. Александр сопровождает её слова предвкушающей ухмылкой. Оскал Инги похож на акулий. Её (я не уверена, но предположу) отец пренебрежительно кривит уголок губ, даже не пытаясь имитировать вежливость.

Мы останавливаемся перед столом. Я сглатываю, впившись в локоть Егора. Он переводит на меня красноречивый взгляд, в котором с лёгкостью считывается:

«Не волнуйся, я рядом».

Отодвинув стул, Морозов покровительственно кладёт ладонь на мою обнажённую спину, всем своим видом демонстрируя, что я под его защитой. Что любой, кто косо посмотрит в мою сторону или скажет хоть слово, которое ему не понравится, будет иметь дело с ним.

Я сажусь под пристальными взглядами четырёх пар глаз. Сказать, что в этот момент у меня дрожали колени — значит, ничего не сказать.

Чтобы хоть немного отвлечься, смотрю на стол перед собой.

На гладкой поверхности чёрного мрамора стоит одна-единственная невысокая ваза. Волнообразные коряги в ней обвивает хрупкая серебряная лоза с такими же серебряными лепестками. На самой коряге гнездится живой мох, а на нём — искусственные бабочки, которых практически не отличишь от живых. Они медленно порхают крыльями, и выглядят пойманными в ловушку из-за того, что их лапки намертво приклеены к мху.

Пойманы в ловушку, как и я.

На столе ни меню, ни приборов. Только тонкие хрустальные бокалы с водой, в которых плавают полупрозрачные лепестки какого-то синего цветка.

Как только Егор садится рядом со мной, Александр берёт на себя главенство и представляет всех по очереди.

«Друзья семьи» — так он обозначает для меня статус Инги и её отца, Сергея Дмитриевича.

— Приятно познакомиться, София, — цедит он сразу же, как только Александр замолкает. — Признаться, ваша помолвка с Егором для нас всех стала неожиданностью.

Облокотившись на подлокотник стула с одной стороны, Инга изящно подпирает подбородок рукой и награждает меня ехидным взглядом из-под полуопущенных ресниц. Она явно наслаждается представлением.

Ребята из приюта, которые жаловались на меня воспитателю и знали, что мне попадёт по шапке, смотрели точно так же.

Отвечать на выпад мне не приходится. За меня это делает Егор.

— Позволь уточнить, — обращается к отцу тоном, не предвещающим ничего хорошего. — По какому именно поводу мы здесь собрались?

Александр выглядит спокойным, как танк. Прежде чем ответить, он неспешно отпивает воду из бокала:

— Обсудить слияние наших с Сергеем компаний.

— Так вот и обсуждайте слияние компаний, — жёстко отрезает Морозов младший.

— К вашему сожалению, молодой человек, это напрямую касается дела, — вклинивается отец Инги.

— И каким же образом?

Как и я, догадываясь, к чему он ведёт, Егор мрачнеет с каждой секундой.

— Таким, что слияние компаний возможно только при одном условии. Мы с Александром давно всё обсудили. Оставались сущие формальности. Но ваш, — Сергей хмурится, делая вид, что подбирает подходящее слово, — бунт всё испортил.

— Под «бунтом» вы имеете в виду то, что я женился на любимой женщине? — опасно щурит глаза Егор, сжимая под столом мою руку. Как будто в любой момент готов сорваться с места и увести меня отсюда.

— Ты должен был жениться на Инге, — устав ходить вокруг да около, чеканит Морозов старший. — И мы собрались здесь для того, чтобы обсудить условия вашего с Софией развода.

Немая борьба взглядов отца и сына становится почти осязаемой. За столом повисает тишина. Тяжёлая, вязкая и душная. Неуютно становится всем — в этот момент каждый ощутил себя здесь лишним.

Сергей Дмитриевич едва слышно прочищает горло. Тянется к бокалу с водой и осушает его наполовину. Инга перестаёт ехидно улыбаться, глядя на Егора, который выглядит не взбешенным, а слегка раздражённым и уставшим. Как человек, которого отрывают от важных дел ради какой-то ерунды. Елена же просто смотрит на меня взглядом, полным неподдельного сочувствия.

— Держись, — произносит одними губами. И напоминает мне о необходимости держать лицо, натягивая искусственную улыбку на своё.

Будь её воля, она бы первой увела меня с этого чудесного мероприятия.

Я повторяю за Еленой. Стараюсь выглядеть спокойной и непоколебимой. Но я не привыкла носить маску. И уж тем более мгновенно подстраиваться под ситуацию. Я росла совсем в другой среде. Люди, которые меня окружали, боролись за выживание. А когда человеком правят инстинкты, ему нет нужды притворяться. Он готов вцепиться тебе в глотку за сущую мелочь, если решит, что она нужна ему.

Антон — единственная знакомая мне гиена, которая научилась подражать волкам. Кто показал и научил тому, что люди могут достигать цели иными способами — обманом и манипуляциями.

Каждый из присутствующих за столом застыл в ожидании. Меня же подташнивает от натянутых до предела нервов, и я борюсь ещё и с этим чувством. Как и все, жду, что Егор обрушит ледяную ярость на своего отца, но ничего не происходит.

Морозов младший демонстративно расслабленно откидывается на спинку стула и смотрит на Александра. В его синих глазах нет ни капли злости или растерянности. Только утомлённость от этого разговора и от настойчивости главы семейства, который никак не может успокоиться.

— Обсудить развод, значит, — повторяет Егор бесцветным тоном. Его пальцы под столом больше не сжимают мою руку, а уверенно лежат на ней, успокаивающе поглаживая. — Вроде бы я ясно выразил свою позицию относительно данного вопроса в наш последний разговор, отец. И считал эту тему закрытой раз и навсегда.

Видимо, тот самый, который я подслушала.

Александр сжимает челюсть с такой силой, что на его лице начинают ходить желваки. Между густых бровей мужчины залегает суровая морщина.

— Ты владеешь двадцатью процентами акций компании, — начинает он методично, как будто мы сидим не в ресторане, а на заседании директоров. — Но по условиям семейного траста полный контроль и право голоса ты получишь лишь в тридцать. Или раньше — с моего письменного одобрения. До того момента любая крупная сделка, включая залог или передачу этих акций, требует моего согласия.

Мне приходится напрячься, чтобы понять значение слов, которыми оперирует Морозов старший.

— Брак без моего одобрения — это крупная сделка. Ты поставил под угрозу стратегию целой бизнес империи ради сиюминутной… прихоти, — выплёвывает пренебрежительно и делает паузу, позволяя Егору осознать масштаб того, что он натворил, и последствия, которые ждут его в случае непослушания.

Поймав мой взгляд, Инга одаривает меня снисходительной ухмылкой и поправляет шёлковую салфетку на своих коленях. Елена прикрывает глаза и сжимает переносицу, слегка качая головой — это единственная демонстрация несогласия со словами мужа, которую она себе позволяет в компании присутствующих.

— Кредитная линия твоего собственного проекта, «Айрон Моторс», — продолжает Александр, и его голос становится поучительно отеческим, что звучит в тысячу раз страшнее всяких угроз, — открыта под личные гарантии нашей компании. И под твою деловую репутацию.

У Егора есть собственный бизнес?

Это открытие шокирует меня. До этого момента я считала, что Егор полностью зависит от отца.

— Я долго закрывал глаза на твои эксцентричные увлечения, — Морозов старший прочищает горло. — Но если наш ключевой партнёр, — кивает в сторону Сергея Дмитриевича, — усомнится в твоей благонадёжности, банки отзовут кредиты. «Айрон Моторс» — твоё детище, Егор. Ты действительно хочешь похоронить свой бизнес на стадии роста?

Желудок сжимается в комок.

Александр знает о гонках?!

Вот чёрт…

Меня уже не просто подташнивает. От осознания того, что я натворила, кровь отливает от лица. Становится дурно до невозможности. Волна тошноты подкатывает к горлу, и я чувствую, что меня вот-вот вывернет наизнанку.

— Простите, мне нужно в уборную, — едва слышно говорю я, подрываясь из-за стола.

— Луна?

Егор собирается броситься следом за мной. Я жестом показываю ему «не нужно», и он нехотя остаётся. Но его взгляд неотрывно провожает меня до тех пор, пока я не скрываюсь за живой изгородью из орхидей.

Мраморная уборная ресторана — отдельный вид роскоши. Зеркала в позолоте, раковины из цельного оникса, тихий шум водопада по стенам между кабинками. Я опираюсь о холодную столешницу, глядя на своё бледное отражение.

Метод квадрата, София. Глубокий вдох и выдох. Вдох-выдох.

Соберись!

Умыв лицо ледяной водой, понемногу прихожу в себя. Но заняться самобичеванием не успеваю. Дверь бесшумно открывается и моё уединение бесцеремонно нарушают. В отражении появляется второе лицо — красивое, словно вылепленное искусным скульптором.

— Уже убегаешь, замарашка? — мягко, чуть ли не ласково произносит Инга. — И правильно делаешь.

Девушка поправляет шикарные тёмные локоны, откидывая их за спину, и достаёт из сумочки помаду.

— Вашему жалкому спектаклю пришёл конец, — подкрашивает и без того идеально накрашенные губы тёмно-красной помадой. — Александр лишит Егора всего, если ты и дальше будешь упорно изображать из себя ту, кем не являешься.

Горло обхватывают невидимые тиски. Инга даже и не думает касаться меня, но такое чувство, что она уже сомкнула свои руки с длинными когтями вокруг моей шеи.

— Хочешь, расскажу, чем всё кончится, маленькая выскочка?

Она подходит ближе. Её парфюм — тяжелый, сладкий «Opium» — перебивает все остальные запахи в комнате и тошнота, которая почти прошла, возвращается.

Я сжимаю край раковины, чтобы удержаться на ногах. От недостатка кислорода кружится голова.

— Какое-то время Егор поупрямится, но, в конце концов, всё равно вернётся ко мне. На коленях будет умолять принять его обратно, — раздаётся над ухом змеиный шёпот. — Потому что я буду единственным мостом, который сможет вернуть его обратно в наш мир.

— Оставь свои цыганские предсказания для бродячего цирка, — нахожу силы ответить ей. — Я о них не просила.

Карие глаза Инги с ненавистью вгрызаются в моё отражение. Но всего лишь на мгновение. Спустя какую-то долю секунды она снова берёт себя в руки, и я поражаюсь её самообладанию и выдержке.

— Егор сотрёт тебя из своей жизни, как постыдное пятно. Ты замарашка, но не идиотка вроде бы. Неужели не понимаешь? Уйди сама, пока не стало поздно. Пока он не растоптал тебя, как досадную помеху на своём пути. Подобные игры — не твой уровень, дорогуша, — небрежно бросает помаду в сумочку. — Тебе нечего ему предложить.

Инга перестаёт изображать из себя невесть кого, становясь откровенной, и я, наконец, избавляюсь от необходимости играть в бесполезные игры богачей.

— Сейчас Егору интересно. Он одержим идеей бунта. Ему хочется пойти против отца. Доказать всем и самому себе в первую очередь, что он самостоятельно со всем справится. А ты для него — как экзотическая зверушка. Средство. Незначительная деталь. Но что потом? Что будет, когда ему надоест играть в бунтаря? Или когда отец поставит жёсткие рамки, и не будет идти на компромисс просто потому, что Егор — его сын? Неужели ты действительно наивно предполагаешь, что Егор по-настоящему влюблён и рискнет всем ради тебя?

Я поздно спохватываюсь. Эмоции мелькают на моём лице раньше, чем я успеваю заглушить их. И она видит всё: мои страхи, боль, надежду, любовь…

Не веря своим глазам, Инга вскидывает брови. Качает головой, а после разражается хохотом.

— Да ты шутишь! Егор играет с тобой. Использует. Очнись, девочка! Золушки выходят замуж за принцев только в сказках. В реальности так не бывает.

Она кладёт руку мне на плечо в притворном сочувствии. Треплет его и делает бровки домиком.

— Наивная простота…

Если бы я не знала, что Инга притворяется, то поверила бы ей и думала, что она на самом деле пытается мне помочь. Так убедительно выглядит её отражение в зеркале.

— Я чуть было не начала воспринимать тебя, как достойную соперницу, равную себе. Ц-ц, — цокает досадливо. И произносит таким тоном, будто обращается сама к себе: — После того, что ты устроила на благотворительном вечере, я решила, что ты из тех, кто охотится за деньгами. Но ты, оказывается, просто дурочка.

Грудь обжигают обида и злость.

Она так легко разбрасывается словами. Так легко решает за других…

Я должна поставить её на место.

Ну же! Не молчи! Скажи что-нибудь!

Но что-то внутри меня соглашается с Ингой.

Её слова сыграли на моих страхах и сомнениях в самой себе. Они попали туда, где болело больше всего.

Я никто и звать меня никак. То, что Егор выбрал меня в качестве фиктивной жены — не более чем случайность.

Наш контракт временный. А все слова о том, что я принадлежу ему, могут быть порывом, который одолевает в моменте. Страстью — не более.

Вместо того чтобы отстоять себя и Егора, вместо того чтобы вцепиться Инге в волосы, как сделала бы в любой другой ситуации, я лишь до белых костяшек сжимаю пальцами раковину.

— Убирайся. — Это всё, что я могу выдавить непослушным языком.

— Туалет общий, — фыркает в ответ. — Правда, тебе повезло, я итак уже закончила.

Инга поправляет сумочку на плече. Придирчиво осматривает себя в зеркале, и, удовлетворённо хмыкнув, идёт к выходу.

Но у двери останавливается и, слегка обернувшись, говорит:

— Мне тебя даже жалко, замарашка. Он женился на тебе, только чтобы досадить отцу. Фиктивный брак — частая схема в высшем обществе. Но все игры рано или поздно кончаются или надоедают. А когда надобность в тебе отпадёт, я буду рядом, чтобы занять своё законное место.

Ярость — чистая, леденящая, застилающая глаза — поднимается изнутри. Я уже подаюсь вперёд, чтобы заткнуть Ингу любым неженственным способом, но в этот момент дверь открывается. В проёме возникает Елена. Увидев картину маслом, она замирает. Её взгляд быстро оценивает накалённую обстановку, скользя от моего перекошенного лица к самодовольному выражению Инги.

— Инга, дорогая, — бархатно и безупречно вежливо произносит Елена. — Тебя ищет отец. Лучше не заставляй его ждать.

Брюнетка окидывает меня желчным прищуром. Она знает, что я собиралась, как минимум, оттаскать её за волосы. И, кажется, именно этого и ждала. Вот только Елена появилась не вовремя.

А может, это и было изначальной целью Инги — спровоцировать меня?

Похоже, появление мачехи Егора спасло меня от чего-то непоправимого.

«Мы ещё не закончили», — бегущей красной строкой транслируется в жгучих карих глазах.

Но вслух Инга тянет елейным голоском:

— Конечно, Елена. Спасибо, что сообщили.

И, бросив на меня последний, многообещающий взгляд, она, наконец, уходит.

София

Елена подходит к соседней раковине и подносит руки к крану. Тишину, воцарившуюся между нами, нарушает шум воды. Тщательно помыв руки, она оглядывает своё отражение, вздыхает, а после ловит мой взгляд. Её глаза больше не скрывают усталость и печаль.

— Никогда не совершай опрометчивых поступков, София, — говорит мне тихо. Её голос теряет светскую безупречность, становясь мягче и человечнее. — Тысячу раз подумай, прежде чем что-то сказать или сделать. Любая, даже самая незначительная ошибка может тебя сгубить.

Слова Елены, сказанные с неожиданной искренностью, становятся для меня глотком свежего воздуха. И я вдруг понимаю, что всё это время дышала часто и поверхностно, а тело одеревенело от напряжения.

— Инга хочет найти твоё слабое место, поэтому пока бьёт наугад. Твоя реакция — лучший ориентир, куда именно нужно целиться. Держи лицо до последнего, если не хочешь стать пешкой в чьей-то игре. Говори мало и только по делу. И, конечно же, улыбайся. Это раздражает всех, — кривит уголок губ в подобии улыбки.

— Как вы можете постоянно жить… вот так? — Машу рукой в сторону двери, хмурясь. Меня всё ещё едва заметно потряхивает от злости и желания догнать Ингу, чтобы проредить её кудри.

— Совру, если скажу, что всё приходит с опытом.

Елена выключает воду. Берёт одноразовое полотенце и неспешно вытирает им руки, задумавшись.

— На самом деле, чтобы знать правила игры, надо вариться в этом всём с самого детства. Но даже несмотря на это никаких гарантий, что вывезешь — нет. С каждым прожитым годом становится только тяжелее. Сначала ты борешься. Играешь сама, потом играешь с другими. Тебя это забавляет. Тобой управляет азарт. Амбиции ведут вперёд. Но всё это быстро сгорает. Как спичка. А вслед за ними приходят усталость и апатия. И тебе уже ничего не хочется. Всё, чем ты живёшь — сожалениями, что когда-то выбрал не тот путь.

Я опускаю взгляд, рассматривая аккуратные ногти с серебристым маникюром, как будто в них спрятаны ответы на все вопросы.

— Вы сожалеете, что вышли замуж за Александра? — спрашиваю её прямо.

Бросив полотенце в корзину, Елена какое-то время молчит, раздумывая над ответом.

— Александр, — запинается на мгновение, — сложный человек. К своим целям он прёт, как танк, и делает всё возможное и невозможное, чтобы добиться своего.

Стоит Елене заговорить о своём муже и её лицо преображается. В зелёных глазах появляется тепло, кричащее о том, что она любит Александра. И очень сильно. Что она на многое готова пойти ради него. Но эти эмоции быстро сменяются печалью, которая всё время присутствует во взгляде Елены с самого первого нашего с ней знакомства.

— С одной стороны это хорошее качество. Без него Александр не смог бы управлять бизнес империей. Лидерство часто подразумевает под собой отсутствие эмпатии и жёсткий расчёт. Но у всего этого есть обратная сторона медали.

Елена замолкает и мне приходится спросить:

— Вы про отношения Александра и Егора?

— Не только, — набирает полную грудь воздуха, показывая мне, как непросто ей говорить об этом. — Александр разучился чувствовать. Он видит не людей, он видит фигуры на шахматной доске. Каждый его ход выверен, каждое слово продумано заранее. И каждый раз, когда ему приходится делать сложный выбор между долгом и своими собственными чувствами в пользу того, что «правильно и лучше», он становится всё дальше от своей семьи, от сына и от… самого себя.

Она накрывает мою руку своей прохладной изящной ладонью. И это прикосновение неожиданно успокаивает.

— Я очень хочу, чтобы вы с Егором отстояли свою любовь. Чтобы напомнили Александру, что жизнь — это не шахматная доска. И что пора хотя бы иногда забывать, что ты — Морозов, и быть просто отцом и мужем. А впоследствии и дедушкой, — улыбается мне с намёком.

Я моментально краснею и отвожу взгляд.

Так далеко я ещё не думала. Мне бы знать, что будет завтра, и уже потом строить планы на будущее.

Но то, что Елена верит в нашу любовь, зажигает в моём сердце огонь. Такой, что появляются силы и желание стереть любые помехи со своего пути. Выдержать любое давление и идти до конца в том, чего так сильно хочется.

— Александр будет давить на Егора через тебя. Но Егор сильно отличается от отца. Он очень эмоциональный парень, хоть и играет роль чёрствого сухаря. Наверное, делает это назло, подражая Александру, чтобы тот видел своё отражение, — хмыкает вдруг, качая головой. — Но Саша давно ослеп…

Убрав руку, Елена с силой зажмуривает веки. Хмурится, словно борясь с собой и своими настоящими эмоциями, которые давным-давно никому не показывала.

— Вы в порядке? — участливо уточняю я, неловко тронув плечо Елены, спрятанное под платьем-пиджаком.

— Да, дорогая.

Она похлопывает меня по руке, тем самым давая понять, что всё хорошо. Что она справится. Что ей не впервой.

Мне становится так жаль её. Я почти вижу перед глазами картину: Елена, все эти годы безответно дарящая Александру свою любовь, и он — холодный и чёрствый, — не замечающий никого и ничего, кроме своего бизнеса.

— Ты мне нравишься, Соня, — улыбается Елена. Тело и по-матерински. В уголках её глаз собираются лучики-морщинки. — Мой тебе совет: не реагируй ни на чьи провокации. Этим ты облегчишь Егору жизнь. Судя по всему, он знает, что делает. И я надеюсь, что у него это получится, потому что у меня уже не осталось сил бороться за то, во что я когда-то верила.

Она выпрямляет спину. Кидает оценивающий взгляд на себя в зеркале. И, надев маску светской львицы, снова превращается в безупречную Елену Морозову.

— Пойдём. Нельзя оставлять Александра и Егора один на один так надолго. Ещё подерутся, — смеётся.

Я округляю глаза.

— Такое уже случалось?

— Было однажды. Военное прошлое не отпускает Александра. Ему нужно, чтобы все подчинялись, а Егор — бунтарь по натуре. Такой же, как и его мать.

В голосе Елены проскальзывает зависть, смешанная с тихой грустью.

— Почему Егор вас ненавидит?

Прежде чем ответить, женщина окидывает меня острым прищуром по-кошачьи зелёных глаз.

— Быстро учишься, — не то хвалит, не то журит за то, что влезаю туда, куда не следует. — Так заметно?

Я киваю:

— Егор даже не старается это скрыть.

— Александр женился на мне сразу после её смерти, — она обхватывает себя за плечи, словно в уборной внезапно стало на несколько градусов холоднее. — Какая-то женщина заняла место его матери… Конечно, Егор будет меня ненавидеть. Он считает меня стервой, которая гналась за деньгами и шла по головам ради этого. Вот только я была такой же разменной монетой в бизнесе своего отца, как и Инга.

— Он сильно ошибается на ваш счёт. И должен…

— Егор и слушать меня не станет, — Елена вскидывает руку, останавливая мою тираду. — Я пыталась. Много раз. Но за столько лет наладить с ним контакт у меня так и не получилось. Парень он очень упёртый. Если что-то решил, то не отступится. Тут они с Александром похожи, — хмыкает с печальной иронией в голосе.

И, позволяя мне подумать над сказанным, Елена выходит из уборной первой.

Я делаю последний глубокий вдох, распрямляю плечи и смотрю на своё отражение. Оттуда на меня смотрит незнакомая мне София. И дело не в макияже, причёске и вечернем облегающем платье с рукавами и кокетливым вырезом на ноге.

Изменился взгляд.

В нём появилась стальная решимость. И понимание, чего я хочу от этой жизни.

А точнее кого.

Я хочу быть с Егором. По-настоящему. Без контрактов и притворства.

И пойду ради этого на многое.

Чувствуя, как что-то окончательно и бесповоротно меняется внутри меня с каждой секундой, я возвращаюсь в зал ресторана. Держу спину ровной. Слежу за тем, чтобы лицо ничего не выражало, а движения были мягкими и размеренными.

Словно только и ждал моего появления, Егор поднимается, чтобы отодвинуть мне стул и помочь сесть. Подаёт руку, одаривая меня невероятно сексуальной улыбкой, что никак не вяжется с ситуацией, в которой мы оказались, и словами, которые он адресует отцу, продолжая их личный разговор:

— То есть, твой ультиматум, — говорит он спокойно, как будто обсуждает погоду, — либо я женюсь на Инге, либо ты лишаешь меня всего. Так?

По нашим соединённым рукам пробегает ток, концентрируясь внизу живота. От Егора исходит животный магнетизм, который заставляет моё сердце биться чаще. Испугавшись собственных ощущений, я поспешно убираю руку, маскируя это тем, что хочу поправить юбку платья.

Егор опаляет меня насмешливым взглядом, садится обратно на своё место и поднимает глаза на отца.

— Не ультиматум. Это твоя обязанность, как наследника, — поправляет его Александр. — Слияние с компанией Сергея откроет нам выход на Азию, а брак с Ингой укрепит альянс и устранит все риски. Это не просто сделка, сын, — возвращает Егору шпильку, — это твоя ответственность перед семьёй и перед людьми, которые от нас зависят. Выйди, наконец, из образа бунтаря. Ты уже не в том возрасте. Пора становиться мужчиной и учиться брать ответственность не только за себя и свои поступки, но и за других.

Если убрать личное, слова Морозова старшего звучат разумно и убедительно. На долю секунды мне даже кажется, что мы с Егором и правда какие-то эгоистичные дети, рушащие семейный бизнес и вековые планы Александра своими капризами.

Егор медленно выдыхает, разглядывая сверкающий город за спиной отца. В его синих глазах вдруг мелькает нечто, от чего у меня по спине бегут мурашки.

Не злость. Нет.

Это взгляд игрока, который заранее просчитал все ходы наперёд.

Похоже, Елена, как и все присутствующие, ошибается на счёт Егора. Он не просто зеркалит Александра. Ученик давно превзошёл своего учителя.

— Интересная позиция, — иронично тянет муж. — Ты говоришь о том, что мне пора становиться мужчиной и брать ответственность за чужие судьбы, что пора возглавить семейный бизнес, но при этом оставляешь все рычаги управления в своих руках и указываешь мне, как жить и что делать…

Егор делает небольшую паузу, чтобы каждый успел переварить сказанное им.

Чего он добивается? Зачем провоцирует Александра?

Сергей Дмитриевич и Инга, не желая принимать участие в семейных разборках, старательно изображают из себя предметы интерьера. Елена хмурится всё сильнее, вцепившись в столовые приборы, которыми разделывала стейк.

Я же во все глаза смотрю на Егора, потому что меня с головой топит предчувствие чего-то нехорошего.

Пока я пребывала в уборной, нам принесли всевозможные блюда. Стол буквально заставлен ими: фуа-гра, мраморная говядина, икра, гребешки под соусом, ризотто с трюфелями, сыры, фрукты и ещё куча всего, название чего я даже не знаю. Вот только, кроме Елены, никто даже не притронулся к деликатесам.

Не дождавшись реакции, Егор продолжает всё тем же монотонным голосом:

— Раз уж ты решил вынести личное на всеобщее обсуждение, может тогда расскажешь будущим партнёрам, как ты снял с себя ответственность за смерть моей матери и твоей жены, и просто продолжил жить дальше, как ни в чём не бывало?

Лицо Александра меняется, как по щелчку пальцев. Оно становится суровым, черты заостряются, а губы сжимаются в едва заметную полоску.

— Я делал и делаю то, что должен, — холодно парирует он, впиваясь в сына стальным взглядом. — Мы уже много раз обсуждали этот вопрос.

Они сидят друг напротив друга и, клянусь, если бы не стол, который их разделяет, что-то бы точно случилось.

— Повторяться так неприятно, правда? — с издевательской насмешкой произносит Аид. — А ведь я тоже уже неоднократно озвучивал своё мнение относительно договорного брака с Ингой.

Услышав это, Сергей Дмитриевич раздражённо прочищает горло.

— Ах, простите, никого не хотел обидеть, — тут же посылает приторную ухмылку отцу Инги.

Аид всё больше берёт верх над Егором. Его образ холодного и сдержанного циника трещит по швам. И, похоже, страшно становится не только мне.

С одним лишь отличием — я боюсь не за себя, а за Егора и тех, кто его окружает.

В этот момент, как по заказу, у виновницы «торжества» звонит телефон.

— Я отвечу, — поспешно говорит Инга и выскакивает из-за стола.

Наверное, от греха подальше.

— Прежде чем учить меня брать ответственность за чужие судьбы и жизни, отец, было бы неплохо научиться этому самому, — непринуждённо продолжает Егор.

— Не смей дерзить мне! — чеканит Александр, с трудом сдерживая себя, чтобы не рявкнуть или не стукнуть по столу ладонью, сжатой в кулак.

Егор показательно отодвигает от себя блюдо и бокал. Насмешливость в его голосе сменяется гранитной твёрдостью:

— Я сделал свой выбор, отец. И повторяю в последний раз.

Егор берёт меня за руку, переплетая наши пальцы. Пронзает меня пылающим взглядом синих глаз, и, не разрывая зрительного контакта, целует кольцо на моём безымянном пальце.

— Я люблю Соню. Она — моя законная супруга. Моя Луна. Никакого развода не будет. Ни завтра, ни через год, ни через вечность.

И если бы я могла отвести глаза от Егора, который только что признался мне в любви, если бы я могла слышать хоть что-то за стуком своего сердца, я бы увидела, как бледнеет Александр. Как, положа руку на сердце, охает Елена. Как Сергей Дмитриевич давится водой и начинает страшно кашлять. И как Инга, услышав признание Егора, роняет телефон, экран которого тут же разбивается вдребезги.

Как и что-то внутри меня.

От счастья. От бабочек, порхающих в животе и в моём сердце.

Даже если Егор на самом деле всего лишь разыгрывал спектакль перед своим отцом…

— Ты хоть понимаешь, что творишь? — теряет ледяное спокойствие Александр.

— Понимаю. Лучше, чем ты думаешь.

Егор поднимается, увлекая меня за собой. Его движения — плавные и грациозные, полные скрытой силы — захватывают меня. Я буквально перестаю замечать всё вокруг. Вижу только его — своего мужа.

Егор выглядит победителем. Хозяином положения, который всего лишь позволил другим высказаться, заранее зная итог.

— Можешь заморозить мою долю в трасте и отозвать кредиты «Айрону». Моя компания уже вышла на самоокупаемость, — элегантно прижимает меня к своему боку. — Узнаем, чья финансовая устойчивость окажется выше. А твоим банкам, отец, я, пожалуй, больше не доверяю.

Я льну к Егору, ощущая себя женщиной. Хрупкой и слабой. Маленькой в руках этого мужчины с большой буквы.

Думала ли я, что выйду замуж? Что у меня будет муж, с которым я больше не буду ничего бояться? Что он будет в равной степени красивым, умным и сексуальным? Умеющим бережно относиться к женщине и любить её страстно и всепоглощающе?

Могла ли я предположить, что когда-нибудь влюблюсь в богатого сноба? В человека с двойной жизнью, который меняет маски на лице так, будто включает и выключает свет?

Могла ли я знать, что моя жизнь так круто развернётся на сто восемьдесят градусов за один миг?

Даже в самых смелых мечтах я не могла себе такого представить…

— Что до моей репутации, — Егор окидывает Сергея Дмитриевича предупреждающим взглядом, — я уверен, что у вас, господин Левин, хватит дальновидности не смешивать бизнес с личными предрассудками. В конце концов, прибыль — лучший аргумент, не так ли?

Егор едва заметно поглаживает меня пальцами по талии, периодически вдавливая их в мою кожу. Ощутимо и возбуждающе. И эта ласка обжигает меня даже сквозь ткань платья.

— Спасибо за ужин, отец, но нам пора.

Морозов ведёт меня к перегородке из орхидей, а я послушно следую за ним, не в силах оторвать глаз от его красивого лица.

Полчаса, как он и обещал… — возникшая мысль отрезвляет на мгновение.

Я почти успеваю ухватиться за логическую ниточку, которая должна привести меня к каким-то выводам. Очевидным и лежащим на поверхности, из-за чего их так трудно заметить сразу. Но уже в следующую секунду меня отвлекает Александр.

Он вскакивает из-за стола, теряя всякие рамки приличия.

— Егор! Если ты сейчас уйдёшь…

— То что? — оборачивается он, останавливаясь вместе со мной.

Городские огни подсвечивают лицо Аида снизу, превращая его выражение в жуткую демоническую маску. Похожую на ту, которую он носит во время гонок.

Это зрелище в равной степени завораживает и пугает меня.

— Лишишь меня наследства? Разоришь мою компанию? Откажешься от меня? — Губы Егора растягиваются в неприятной, пугающей улыбке. — Ты повторяешься. Придумай что-нибудь менее очевидное, отец.

Аид не ждёт ответа. Его рука, лежащая на моей спине, мягко, но неумолимо направляет меня к лифтам. Я иду, почти не чувствуя ног, но ощущая чужие взгляды на своей спине.

Поступок Егора шокировал не только их, но и меня. Ничего из того, что случилось, я не ожидала.

Его признание…

Он действительно любит меня или продолжает играть в фиктивных, преследуя одному ему известные цели?

Щёки начинают гореть. Руки в противовес им холодеют. В груди появляется тяжесть. И под этой тяжестью внутренности опускаются куда-то вниз. Наверное, на первый этаж небоскрёба.

Когда стеклянные двери лифта закрываются, отрезая нас от высшего общества, я решаю спросить:

— Егор… — начинаю я, но мой голос предательски дрожит.

Он обнимает меня, прижимая к себе. Холодный и расчётливый триумф на его лице сменяют настоящие эмоции: напряжение и усталость.

Уткнувшись своим лбом в мой, Егор протягивает руку и касается моей щеки.

— Поцелуй меня, Луна, — шепчет он.

В его глазах мелькает холодное, тёмное пламя и непонятная мне одержимость, которую он обычно так тщательно скрывает.

— Егор? — растерянно шепчу в ответ, забыв обо всём, что хотела спросить.

Не выдержав, с утробным рыком, он прижимается к моим губам. Раздвигает их языком, словно пытаясь найти утешение в этом поцелуе.

Или поглотить меня без остатка.

София

Мы возвращаемся в загородный дом.

В прихожей нас встречает виляющий хвостом Кербер. Егор помогает мне снять пальто, вешает его на стойку для верхней одежды. Затем снимает с себя пиджак и небрежно бросает его на пуфик у входа. Расстегнув верхние пуговицы рубашки с таким видом, словно они душили его всё это время, он закатывает рукава до локтей.

— Привет, дружище, — присаживается на корточки, обнимая Кербера, радующегося нашему скорому возвращению.

Приглушённый свет бра выхватывает заострившиеся черты лица Егора. Всё напряжение вечера, весь холодный расчёт и спектакль перед отцом осели тёмной пеленой в его глазах.

— Ты не притронулся к еде и напиткам. Может, хочешь чего-нибудь? — спрашиваю я.

В груди горит от искреннего желания позаботиться о нём. Вернуть хотя бы частичку того тепла, что он дарит мне, не требуя ничего взамен.

Но Егор качает головой, не позволяя мне этого сделать.

— Нет. Мне нужно поработать. — Он поднимается на ноги и устало проводит рукой по лицу. — Извини. Из-за этого ужина пришлось отменить несколько встреч. Нужно наверстать.

Морозов даже не смотрит на меня. Зато я весь вечер не могу перестать это делать.

Сильные жилистые предплечья цепляют мой взгляд. Сердце глухо стучит в груди. Мне до зуда в кончиках пальцев хочется прикоснуться к ним. Дразняще провести по выступающим венам. Прильнуть к Егору и снова ощутить тот всепоглощающий поцелуй, который он подарил мне в лифте на высоте птичьего полёта.

Моё тело напряжено, как струна. И я вдруг понимаю, что это за чувство…

Я хочу его.

Словно не желая замечать моё внимание, или не желая отвлекаться перед работой, Морозов, так и не посмотрев на меня ни разу, направляется в свой кабинет. Дверь за ним закрывается, окончательно проводя между нами черту на сегодня.

Я остаюсь стоять в коридоре, чувствуя себя абсолютно потерянной. Бабочки в животе вдруг обращаются в ледяные осколки, царапающие изнутри.

Он признался мне в любви, а потом взял и сбежал, прикрываясь работой! Ещё и ведёт себя так, будто ничего не произошло!

Всё возбуждение и влечение, которое я испытывала, внезапно трансформируются в злость такой же силы. Не имея возможности никак её выплеснуть, я рассеянно глажу Кербера по голове и иду в ванную.

Там я кисну больше часа, не находя себе места. А когда вода остывает, я вылезаю, сушусь и надеваю пижаму, намереваясь лечь спать, лишь бы ни о чём не думать.

Но мысли не дают покоя.

В голове, как заезженная пластинка, звучит признание Егора:

— Я люблю Соню. Она — моя законная супруга. Моя Луна. Никакого развода не будет. Ни завтра, ни через год, ни через вечность.

Психанув, отправляюсь на кухню.

Чёртов Морозов! Почему он себя так ведёт?

То липнет — хрен отлепишь, то ошпаривает холодом и безразличием!

Сделав себе чай, оккупирую кухню и злобно грызу печеньки в полумраке, как хомяк. Кербер, ощущая моё настроение, кладёт тяжёлую голову мне на колени и вздыхает. Я глажу его, немного успокаиваясь, и какое-то время бездумно листаю ленту в социальной сети.

Так проходит чуть больше часа, но злость никуда не уходит. Она достигает точки кипения и требует выхода.

Он не может признаться мне в любви и просто сбежать!

Отправляю чашку в посудомойку. Уже собираюсь вломиться в его кабинет, требуя ответить за свои слова и поведение. Но в последний момент останавливаюсь.

Он, наверное, так ничего не ел и не пил.

Вздохнув, делаю Егору парочку бутербродов. Нарезаю свежий салат и завариваю ягодный чай, на котором красуется забавная подпись «для блонди от Резниковых*».

Подарок от друзей?

Красиво расставив всё на подносе, иду к кабинету. Дверь открываю без стука и захожу, как себе домой.

Егор сидит за столом, уткнувшись в экран ноутбука. Свет монитора рисует мрачные тени на его лице. На моё появление он никак не реагирует.

Зараза!

Издевается, что ли?

— Тук-тук! — бросаю громко, разглядывая Морозова негодующим прищуром.

Хмыкнув, Егор вдруг начинает смеяться. Красиво так, бархатисто.

— Уже соскучилась? — наконец, опаляет меня лукавым взглядом тёмно-синих глаз.

— Беспокоюсь. Вдруг в обморок упадешь от голода или обезвоживания. — Ставлю поднос на стол рядом с ноутбуком. — Твоя рана всё еще заживает. Ешь, — говорю тоном, не терпящим возражений.

На лице Егора мелькает что-то нежное и тёплое, словно солнечный луч. Но эти эмоции исчезают так же быстро, как и появились.

— Я почти закончил. Можем поужинать вместе через час.

— Через час ты точно скукожишься в этом кресле. И вместо симпатичного молодого парня тут будет сморщенный изюм.

Морозов устало трёт глаза ладонью. Улыбка не сходит с его губ, пока он давится смехом.

— Ты меня поражаешь, Луна.

— Ты меня тоже, — цепляюсь за его слова, чтобы начать волнующий меня разговор. — Сначала признаёшься в любви, а потом делаешь вид, что ничего не произошло. Это всё тоже часть твоего спектакля?

Я делаю шаг вперёд, упираясь ладонями в край его стола. Нависая.

— У нас ведь сделка. Я должна знать, где ты играешь, а где…

— Где я что? — кривит уголок губ. Его улыбка преображается, становясь мрачной. — Говорю правду?

Я на мгновение теряюсь от его жёсткого тона и глупо хлопаю ресницами.

— Д-да, — злюсь на себя за эту заминку.

Подцепив пальцами бутерброд, Егор аккуратно откусывает его. Отодвигает ноутбук в сторону и откидывается в кресле с таким видом, словно ждёт продолжения.

— Прекрати это! — Поняв, что он опять выводит меня на эмоции, прихожу в бешенство и хлопаю по столу от досады. — Или для тебя вся жизнь — всего лишь игра?

Так и не доев бутерброд, он кладёт его обратно на тарелку. Вытирает пальцы о салфетку, делает глоток чая. Бросает странный ностальгический взгляд на чашку, а затем рывком поднимается из кресла.

В кабинете тут же становится слишком тесно.

— Я уже не понимаю, где эти грани, разделяющие наш спектакль — игру в мужа и жену, — и реальность.

— Разве я не говорил сегодня, что не люблю повторяться?

Аид — а это он прямо сейчас — стремительно сокращает между нами расстояние, но не касается меня. Я делаю шаг назад, сохраняя дистанцию.

Иначе точно не смогу трезво мыслить…

— И что же изменилось, котёнок? Раньше ты не задавалась этими вопросами, — тихо, вкрадчиво спрашивает он, разглядывая меня из-под полуприкрытых век.

— Я… — обрываюсь на полуслове.

До меня вдруг с чёткой ясностью доходит:

Я не просто влюблена в Егора.

Я… люблю его?

Но как?! Как это случилось? Мы ведь только изображали из себя мужа и жену. Играли!

Когда всё изменилось? Где произошёл это переломный момент?

В груди всё сжимается с такой силой, что трудно сделать вдох.

— Прежде чем требовать ответов у других, Соня, — мягко произносит Егор, увидев немую борьбу на моём лице. — Будь готова сама ответить на чужие вопросы.

Окрестив себя влюблённый идиоткой, с рыком впиваюсь пальцами в короткие волосы, к которым так и не привыкла за всё это время. Прикрываю глаза, с трудом сдерживая эмоции, клокочущие во мне, как в жерле вулкана.

Они сильные. Непривычные. Неуправляемые. Я никогда не сталкивалась с такой противоречивой бурей внутри себя.

На языке вертится целый ворох фраз, обвинений, претензий, вопросов, признаний, но я лишь прикусываю язык, не позволяя им сорваться.

Кроме одного:

— Антон вынудил меня шпионить для него, — выпаливаю я, сжимая руки в кулаки. Смотрю куда угодно, только не на Аида.

Наконец-то я призналась!

Будто тяжеленный камень убрали с груди.

Ответ Егора выбивает пол из-под моих ног.

— Знаю, моя маленькая Софи.

Я резко поднимаю взгляд, глядя на Морозова широко распахнутыми глазами.

— Что?

В горле пересыхает. Стук сердца оглушает, и на краткий миг я перестаю слышать посторонние звуки.

А может это весь мир замер вместе со мной.

По лицу Аида пробегает едва заметное напряжение — сжатые челюсти, шторм в синих глазах. Внешне он абсолютно спокоен, но так ли это на самом деле?

— Ты всё это время… знал? — Лепечу непослушным языком.

Морозов подхватывает меня, не позволяя осесть на пол от шока. Его близость проносится огнём по нервам. И без того ватные ноги подводят меня окончательно, и я буквально повисаю на нём.

— Знал, — по его тону нельзя понять, что он испытывает. Но хотя бы не насмехается, произнося это со всей серьёзностью.

— С самого начала? — хриплю, потому что горло обхватывают невидимые тиски.

— Не с самого начала. Выяснил, как только узнал, что ты сбежала, предварительно напоив меня снотворным.

Вот чёрт…

Он ведь даже ни разу не подал вида. Продолжал играть в неведение. Притворялся так ловко и искусно…

Чтобы что? Узнать, как я поступлю?

Или он изучал меня, как подопытную зверушку? Специально засунул в определённые обстоятельства и смотрел, как я себя поведу?

— Та папка…

— Приманка, — продолжает удерживать меня, глядя сверху вниз нечитаемым взглядом. — Антон должен был оставить тебя в покое, когда получил свои деньги. Я недвусмысленно намекнул, что с ним будет, если он этого не сделает. Но он всё равно вышел на тебя. Шантажировал. Вынудил найти что-то, что, судя по всему, касается моей семьи. Значит, тут есть что-то ещё. И я должен узнать что.

Я дышу, словно пойманный зверёк в лапах хищника — часто и надрывно. Меня всю трясёт.

Нет. Этого просто не может быть…

Егор использовал меня?

Пешки… Мы все просто пешки в его руках.

Как же горько осознавать, что он всё знал и просто наблюдал со стороны. Что всё продумал и просчитал заранее.

Даже — нет, особенно — моё предательство.

Я была готова ко всему: что Егор будет в ярости, что вышвырнет меня из дома, что разорвёт контракт в одностороннем порядке… Но не к тому, что он будет руководить всем из тени.

— Как ты мог? — поднимаю на него глаза, полные непролитых слёз.

Не дождётся.

— А ты? — раскатисто, тихо спрашивает Аид. Без упрёка. Как будто на самом деле хочет узнать, что мной двигало в тот момент. — Как ты могла усыпить меня? Сбежать… Обманывать… Шпионить для этого отребья…

Морозов проводит большим пальцем по моей щеке, стирая несуществующую слезу. И этот жест выходит контрастно нежным на фоне бури в его штормовых глазах.

— Как ты могла предать меня, моя Луна? — шепчет на ухо, склонившись. И от этого шёпота у меня по спине ползут мурашки. — Почему не рассказала сразу? Почему не доверилась мне?

— Я думала… Он… — Голос дрожит. Срывается. — Я хотела, как лучше, — произношу едва слышно, всхлипывая.

Слова Егора без труда пробираются в самое сердце. Жалят. Рвут на куски.

Я столько раз задавалась теми же вопросами. Столько раз представляла себе эту сцену. Думала, что у меня хватит сил на то, чтобы не плакать. Что я смогу признаться во всём спокойно и легко, смогу объяснить, ведь я знала, почему это делаю.

Но в итоге спасать Морозова было не нужно.

Александр знает о том, что его сын увлекается гонками. А Егор и сам в состоянии себя защитить. И, как показал сегодняшний вечер, ему нет дела ни до репутации, которую могут испортить, ни до отца, диктующего свои правила.

Антон просто сыграл на моей слабости. В очередной раз… А я в очередной раз повелась, так ничему и не научившись. Возомнила себя героиней, спасительницей, благодетельницей…

Какая же я всё-таки идиотка.

Мной помыкали, манипулировали, меня обвели вокруг пальца, со мной играли в игры двое взрослых мужчин.

И я сама в этом виновата — позволила, не разглядела вовремя.

Можно ли винить Егора в том, что он решил обернуть всё в свою пользу? Нет. Он сделал то, что сделал бы на его месте любой человек, обладающий умом, хитростью, возможностями и умением ждать.

Но почему мне всё равно так больно?

— Не плачь, котёнок. Я понимаю. — Ласково произносит Аид, покрывая моё лицо невесомыми поцелуями. Поглаживая его, убирая прядки за уши. — Ты хотела защитить тех, кто тебе дорог.

Его рука, удерживающая меня в вертикальном положении, окольцовывает сильнее. Впечатывает меня в твёрдое мужское тело. Положив свободную ладонь мне на щеку, Егор ловит мой взгляд, не позволяя отвести глаз.

— Но с этого момента больше никаких тайн. — Его тон меняется. Становится опасным и даже угрожающим. Он не повышает голос, но горящий синим пламенем взгляд говорит сам за себя. — Доверие — очень хрупкая вещь, София. И вернуть его практически невозможно. А я хочу, чтобы мы доверяли друг другу.

До этого момента Аид никогда на самом деле не пугал меня настолько, чтобы я его боялась. Но сейчас…

Что-то в нём пугает меня до чёртиков. До дрожи в коленях и желания бежать без оглядки.

— Ты меня поняла? — произносит с нажимом.

Всё, на что у меня хватает сил — кивнуть.

Чувствуя себя, словно кролик перед удавом, часто моргаю, с трудом разрывая зрительный контакт. Сердце колотится так быстро и сильно, что Егор тоже это чувствует — между нашими телами нет ни миллиметра свободного пространства.

— Ты — моя жена. — Аид ослабляет хватку и я, наконец, ощущаю пол под ногами. — Я уже не раз тебе говорил: всё, что связано с тобой, касается и меня. Больше не принимай столь опрометчивых решений и не бросайся в омут с головой. Иначе мы оба утонем. Лодка у нас одна на двоих.

Закончив, Егор делает шаг назад. Лишившись его тепла, я вдруг ощущаю пронизывающий холод. Он колючими искрами обжигает кожу, проникает под пижаму. Щиплет. Кусает. Наказывает, будто подчиняясь хозяину кабинета.

Аиду.

— Доброй ночи, София, — басит он.

После чего с абсолютно ничего не выражающим лицом садится обратно за стол и возвращается к работе, показывая мне, что разговор окончен.

Ахнув, задыхаюсь от возмущения. Утихшая было злость, поднимается волной цунами и накрывает меня с головой.

— Да пошёл ты! — выкрикиваю я. Выбегаю из кабинета и хлопаю дверью.

Ворох самых различных, полярно разных эмоций вертится в груди. Я не понимаю, чего во мне больше: желания ударить Егора, расплакаться и просить прощения или наброситься на него с яростными поцелуями.

Этот мужчина сводит меня с ума! В плохом смысле!

Решив, что я не стану делать ничего из перечисленного, мчусь в спальню, громко топая ногами. Беру одеяло и подушку и ухожу в гостиную на диван.

Вот и пусть теперь спит один!

*Милая отсылка от автора к героям романа «7 Желаний для Мажора».

София

Меня будят чужие касания. Властные. Порочные. Бесстыдные. Твёрдое мужское тело, прижимающееся к моей спине. И рваное, тяжёлое дыхание над ухом.

— Егор? — выдыхаю неосознанно сквозь сон. Мой жаркий, судорожный шёпот разрезает вуаль тишины, царящей в гостиной.

Я не сразу осознаю, где нахожусь, и что происходит. Единственное реальное чувство среди кромешной тьмы — жгучее, невыносимое желание, разливающееся по всему телу.

И мужская рука между моих бёдер.

— Егор! — шиплю возмущённо, когда затуманенный сном разум, наконец, понимает, что он делает.

Морозов в ответ только усиливает нажим на пульсирующую точку, не прекращая ласкать меня.

— Ты что творишь? — ахаю поражённо.

Усмехнувшись, он игриво стягивает зубами лямку маечки с моего плеча. Шумно втягивает носом воздух у моей шеи, вызывая табун мурашек, и покрывает плечо томными, причмокивающими поцелуями. Его пальцы ползут вверх. Лениво водят по моему животу, рисуя круги, которые расходятся приятными волнами по коже.

Несмотря на это, всё равно пытаюсь отстраниться. Но ватное тело мне не подчиняется. Оно горит от возбуждения, уговаривая прильнуть спиной к твёрдой груди Егора ещё ближе. Запрокинуть голову, подставить шею под поцелуи и отдаться на волю умелых ласк.

Почувствовав малейшее сопротивление, мужчина протискивает руку под меня, полностью обхватывая ей талию и прижимая к своему горячему обнажённому торсу. Так, что я чувствую каждую выпуклость и ямку на его теле, каждую бугрящуюся мышцу.

Силу, таящуюся в нём, и которую он сдерживает рядом со мной.

— Куда собралась? — от низкого рокочущего баса, раздавшегося над ухом, в груди всё плавится и концентрируется сладостью прямо в сердце, сжимая его приятной истомой.

Пальцы Егора впиваются в кожу бедра, посылая волнующие импульсы по телу. Обжигающее дыхание шевелит волоски на затылке. Я не вижу его лица, но зато чувствую каменное возбуждение, упирающее мне прямо между ягодиц.

О. Боже.

Егор не должен так на меня влиять.

И не должен вторгаться в моё личное пространство таким наглым способом. Я ещё не простила его за «подпольные» игры!

— Отпусти меня!

Я брыкаюсь, верчусь в его захвате, как уж на сковороде.

То ошпаривает холодом, то лезет спящей мне в трусы…

Его наглость и бесстыдство просто зашкаливают!

Бесполезно. Аид только сильнее обхватывает моё тело, заключая его в стальные тиски, словно удав свою жертву.

— Да-а, — урчит. — Сопротивляйся, Луна. Ещё, — облизывает языком чувствительное место за ушком и прикусывает шею чуть ниже, сжимая напряжённой ладонью мою грудь. — Меня это только заводит.

Его слова бесят. Раздражают. Распаляют злость, как дрова — огонь в камине. Поверив в себя, я снова дёргаюсь. Но это становится моей фатальной ошибкой.

Аиду не перечат. Он всегда берёт то, что хочет.

Так или иначе.

Утробно зарычав, он вжимает меня в диван, полностью лишая возможности двигаться. Накрывает своим телом, словно большим одеялом с подогревом, и пришпиливает мои руки к обивке, обхватив их за запястья крепкими пальцами пианиста.

— Плохая… Ты очень плохая девочка, Соня, — обхватив ладонью мою шею, раскатисто басит Аид. — Обманула меня, послала, а потом сбежала на диван.

Его зубы неожиданно впиваются мне в плечо. Не больно, но ощутимо прикусывая. Оставляя на нём влажную, горящую метку. И я вдруг замираю от сладкого предвкушения. Оно пробивается сквозь гнев, как росток ядовитого растения, которое точно будет отравлять мне жизнь.

Уже отравляет.

— Провоцировать голодного хищника глупо, Луна. Очень глупо. — Его губы касаются моего уха. Опаляют дыханием. Пальцы поглаживают горло. — Я ведь пытался быть хорошим. Нежным. Добрым. Понимающим. Но, — прерывается на мгновение, чтобы прикусить мочку, — ты сама напросилась.

— Я не…

Договорить не успеваю.

Подсунув свою лапищу под живот, Аид рывком приподнимает мой таз и ставит в коленно-локтевую позу. Прекратив держать меня, он приподнимается и…

По гостиной разносится звонкий шлепок.

Ягодица взрывается пощипывающей, унизительной болью.

Он не мог…

Нет-нет-нет…

Беззащитная поза заставляет всё внутри сжаться в тугой комочек. Округлив глаза, пищу:

— Егор! Прекрати, ты чего…

— Тебя ведь это тоже заводит, маленькая врушка, — бесцеремонно отодвигает в сторону тонкую полоску белья и проводит пальцами по влажному доказательству моего перевозбуждения. — Ты вся мокрая.

Впившись пальцами в мои ягодицы, Аид толкается вперёд, упираясь твёрдым членом туда, где всё пульсирует и ноет от желания.

— Ты тоже хочешь меня. Хоть и ведёшь себя, как вредная сучка.

Стыд опаляет щёки. Потому что его грязные слова окатывают меня новой волной возбуждения. Иного. Незнакомого. Тёмного, как и мужчина, возвышающийся надо мной.

— Я слишком долго терпел, Луна. Слишком долго во всём себе отказывал. И чем же ты мне отплатила? — продолжает он, переходя на яростный шёпот. — Недоверием!

И снова толчок бёдрами.

Я упираюсь лицом в подушку. Сжимаю простынь руками. Кусаю губы. Задыхаюсь от пульсации между ног.

Он наказывает меня, — понимаю внезапно. — Хочет доказать мне — или себе? — что до сих пор держит всё под контролем. Особенно меня.

Только вот… контролем тут и не пахнет.

Аид сорвался.

И… неужели я стала причиной его срыва?

Этот циничный, властный, холодный мужчина, которого не волнует ничьё мнение, вдруг сорвался из-за моего предательства? Недоверия? Обмана?

Открытие обескураживает. А желание сопротивляться лопается, словно мыльный пузырь.

На моих губах расцветает довольная и в некоторой степени злорадная усмешка, которую Егор при всём своём желании не смог бы увидеть.

Не у меня одной сносит крышу!

А это значит…

Все мысли испаряются, когда Аид резко дёргает мои трусики, и они оказываются на уровне колен, упирающихся в диван. Прохладный воздух бьёт по разгорячённому нутру.

— А я ведь уже предупреждал тебя, что плохих девочек наказывают, — хрипло рычит Аид. Его голос пронизывает не просто похоть, а тёмная, одержимая страсть, которая так часто мелькает в его глубоких синих глазах.

Я приподнимаюсь. Слышу, как Морозов расстёгивает пряжку ремня, и поворачиваю голову.

…чтобы увидеть его вздыбленное достоинство и вновь ужаснуться размерам.

А я ведь уже и забыла, какой он…

О, господи!

Делаю слабую попытку отползти и хотя бы развернуться, но Аид тут же подтягивает меня обратно.

— Ну, уж нет, Луна. Ты встанешь с этого дивана только когда я тебя хорошенько оттрахаю.

Жгучий стыд и возбуждение — вот что я чувствую, услышав это.

— Егор, — хныкаю. И сама не понимаю, умоляю его, чтобы он прекратил пытку или прекратил эту пытку.

Повторяя изгибы моего тела, мужчина оглаживает талию, поясницу, бёдра. Меня простреливает током. Он несётся по позвоночнику, словно электричество по проводам, и оседает искрами в сердце. Я вся дрожу от его прикосновений и ласк. Сжимаюсь. И жажду больше. И больше…

Что он со мной сделал?

Или так себя и чувствуешь, когда хочешь любимого человека? Когда жаждешь только его касаний. Когда плавишься от его слов и поцелуев. Когда чувствуешь себя в безопасности, даже если он тебя наказывает. Даже если угрожает.

Властность Егора пробуждает во мне что-то древнее, чисто женское — желание подчиниться. Стать слабой хоть на мгновение. Ощутить на себе силу его прикосновений — того, кого любишь всем сердцем и душой. С которым готова провести всю жизнь и в горе и в радости.

Лишь бы только с ним.

— Да, кричи моё имя. Кричи громче, — говорит Аид, раздвигая мои ноги коленом ещё шире. И, схватив меня за изгиб на бедре, вгоняет себя до упора.

Без предупреждения и без условностей. Не церемонясь.

Я вскрикиваю от неожиданности. Он не двигается, давая мне привыкнуть. Позволяя ощутить его всего.

И его власть надо мной.

Если бы Егор не подготовил меня, приставая, пока я сплю, это было бы больно. Но за счёт того, что моё тело уже изнывало от желания, проникновение дарит чувство наполненности и единения. Как будто пустоту раскрасили яркими красками.

— А вот если бы ты была послушной девочкой, Соня, — его рука скользит с моего бедра на живот. Затем ещё ниже, пока ладонь не накрывает пах полностью. — То лежала бы сейчас на спине. Ощущала меня на себе и в себе, смотрела бы мне в глаза, — дразнит тем, чего я так сильно хотела и что представляла, прежде чем уснуть, — и видела, как сильно я тебя люблю, — его голос затихает, срываясь на хрип.

Морозов начинает двигаться. Мучительно медленно. Испытующе. Играя с моими оголёнными нервами. Его пальцы размазывают влагу по клитору и начинают описывать круги вокруг него, изводя меня ещё больше.

— Егор, — прошу его судорожным шёпотом.

А до затуманенного разума доходит, что он снова признался мне в любви.

— Больше не смей убегать от меня, Луна. Я не желаю спать в пустой и холодной постели без тебя.

Я так хочу развернуться. Так хочу видеть его сейчас. В эту секунду.

Как двигаются мышцы на его теле. Как страсть захватывает каждую чёрточку красивого лица. Как горят огнём его синие глаза.

Хочу поцеловать его.

Но всё, что я вижу — это изумрудную обивку дивана, простынь и подушку.

В груди зреет протест.

Кто сказал, что я должна следовать его правилам и подчиняться?

Пытаюсь подняться. И у меня это почти выходит. Но Аид с рыком обхватывает моё горло и прижимается торсом к моей спине. Пришпиливает меня к себе, возвращая в исходное положение.

— Чем дольше ты сопротивляешься, тем дольше будешь ждать разрядку, — проводит носом по моему затылку, шумно вдыхая воздух. — И лучше меня не провоцировать, любовь моя. Сегодня будет или по-моему, или я буду наслаждаться твоим телом до самого утра.

Судя по тьме, царящей за окном, это о-очень долго. Выдержу ли я, учитывая, что уже хожу по грани?

Ужаснувшись от перспективы сходить с ума от желания ещё часа три, как минимум, принимаю свою участь. Расслабляюсь в его руках, наслаждаясь близостью Егора. И пусть я не могу его видеть, не могу обнять и прижать к себе в ответ, я его чувствую.

Чувствую, что это наказание и мука и для него тоже.

Он сам хочет меня до изнеможения — хочет сделать всё то, чего якобы лишает меня.

Ещё в ресторане Егор смотрел на меня так, словно хотел сожрать. И, если подумать, его холодное поведение после — очередная маска, за которой он прятал пожар, выжигающий его изнутри.

Закрыв глаза, выдыхаю сквозь приоткрытые губы. Запрокидываю голову назад, позволяя Аиду обхватить горло ещё больше. Показывая, как сильно я ему доверяю.

Увидев это, Морозов напрягается. Каждая мышца его тела превращается в камень.

— Соня… Что же ты делаешь со мной? — утыкается лбом в мой затылок. И берёт меня резким, мощным толчком. Заполняет до предела, разрывая остатки мыслей и сопротивления.

Комнату заполняют мои стоны, влажные шлепки, наше сбившееся дыхание и мускусный запах тел — коктейль, сносящий мозг к чертям. И мне и ему. Этому невыносимому, любимому мужчине. Моему мужчине.

Мужу.

Оказывается, я, как и Егор, собственница до мозга костей.

Аид держит моё горло, поглаживая его пальцами, ласкает грудь, и вбивается в меня сзади. Тягуче плавно и медленно, но резко под конец. И этот ритм, всё происходящее доводит меня до исступления.

Я всхлипываю, забывая обо всём. О разногласиях, которые никуда не делись. О ссоре. О том, что мы из разных миров.

Здесь и сейчас мы стали единым целым. Людьми, которые нуждаются друг в друге отчаянно и жадно.

Внизу живота всё сводит сладким спазмом. Напряжение достигает пика. Но разрядки всё нет. Егор намеренно двигается так, чтобы я не смогла перешагнуть за край, пока он не разрешит.

— Егор, умоляю, — с губ слетает тихая мольба.

— Кому ты принадлежишь, Луна? — его дыхание сбивается, влажная от пота грудь ходит ходуном надо мной.

— Тебе… — выдыхаю покорно, и он ускоряется.

— Кому принадлежат твоё тело и душа? Говори! — приказывает мне, возвращая руку на клитор и принимаясь ласкать его в такт своим движениям.

— Тебе.

— Кому? — рычит, становясь внутри меня ещё больше. Растягивая. — Громче!

Пульсация достигает пика.

— Тебе, Аид! — кричу я, и мир взрывается искрами.

Оргазм обрушивается на меня. Сокрушительный, сильный, яркий. Выворачивающий наизнанку. Долгий и невыносимо сладкий.

Тело сотрясают сладкие спазмы, и я обессиленно заваливаюсь на диван, лицом в подушку. Егор не останавливается, продолжая двигаться во мне. Быстро, резко. А потом проводит рукой по спине и меня выгибает дугой.

Прямо в его объятия.

Аид обнимает меня. Крепко и нежно. Целует в щёку.

Шепчет:

— Соня… Девочка моя…

Его твёрдое, сильное тело напряжено, словно струна. Он издаёт хриплые, возбуждающие стоны, которые продляют моё собственное удовольствие. Потому что Егор кайфует от меня.

Последние мощные рывки и он выходит из меня, изливаясь между ягодиц. Прикусывая мою шею, и рвано дыша.

Завалившись на спину, Аид утягивает меня за собой. Лишённая сил, я падаю ему на грудь. Меня всё ещё сотрясает мелкая дрожь после пережитого оргазма. Но то, что я, наконец, его вижу, наполняет сердце нежностью и любовью.

Егор расслаблен. На губах — загадочная полуулыбка. Но глаза… Его глаза горят адским синим пламенем.

Не сводя с меня пристального, изучающего взгляда, в котором всё никак не утихает буря желания и голод, он обнимает меня. Ласково, но по-собственнически. А меня топит чувство, словно я вдруг очутилась дома после ледяного ливня, идущего стеной.

— Ты — дьявол, Егор, — смеюсь я, уткнувшись в его шею носом. Украдкой вдыхая запах, ставший таким родным.

— Твой дьявол, — поправляет тихо.

Его рука лениво гладит меня по спине. И если бы я умела мурчать, то обязательно бы мурчала.

— Я твой повелитель подземного царства, а ты — моя Персефона. И пусть согласно легенде Аид отпускал свою королеву на полгода из царства, я ни за что не отпущу тебя, Соня. Ни сейчас, ни потом.

— Я знаю, — неожиданно для самой себя, говорю ему, полная уверенности в том, что так и будет.

Мы лежим так какое-то время, наслаждаясь друг другом. Моё дыхание постепенно выравнивается, веки тяжелеют. Усталость накрывает меня тяжелым одеялом.

Егор осторожно перекладывает меня на подушку, а сам куда-то уходит. Но быстро возвращается. Стирает с моей поясницы и ягодиц то, чем пометил меня, как свою женщину.

Сквозь сладкий туман я чувствую, как он оставляет на моих губах целомудренный поцелуй.

— Мне нужно уехать, котёнок, — шепчет он, вторгаясь в начинающуюся дрёму. — Вернусь к вечеру. Отдыхай.

Я что-то неразборчиво бормочу в ответ, уже частично проваливаясь в сон. Егор гладит меня по волосам, усугубляя мои попытки вырваться из объятий Морфея.

Последнее, что я помню, прежде чем провалиться в уютную темноту — его голос, полный искреннего сожаления:

— Прости меня, Луна…

София

Я прогуливаюсь с Кербером вдоль береговой линии. Шум волн и крики чаек разносятся по округе. Солнце прячется за серыми облаками. Ветер треплет мои волосы, хлеща ими по лицу.

Рассматривая темнеющий горизонт, разочарованно морщусь.

М-да. Прогулка явно не задалась.

А без Егора дома слишком пусто…

Когда я проснулась, его уже не было рядом. Ни поцелуев тебе, ни завтрака в постель, ни обнимашек, ни ласковых слов. Только оглушающая тишина, захватившая дом, и заботливо подоткнутое одеяло.

Полчаса как минимум, я лежала с блаженной улыбкой на лице. Уткнувшись носом в подушку, вдыхала запах своего мужчины и наслаждалась сладким томлением в теле.

Но нега быстро закончилась.

Алые капли на кухонном полу и повязка с ржаво-красными пятнами в мусорной корзине быстро вернули меня в реальность. Чай я так и не сделала.

Уехал, не разбудив меня… Сменил повязку, как попало…

Наверное, рана разошлась после того, что он вытворял ночью.

Другой вопрос — куда он уехал?

Отцепив поводок, сажусь на разгорячённый песок и смотрю, как Кербер плещется на мелководье. Удивительно спокойный и послушный пёс. Умный. И принял меня быстро. Даже слишком.

Оглядываясь назад, возможно, он просто чуял, что я уже тогда нравилась его хозяину? Или же всё-таки сам решил, что мне можно доверять?

Ответа на эти вопросы у меня пока нет. Зато есть сухое «вернусь к вечеру» в чате.

Как будто этого достаточно.

Прикрыв глаза, наслаждаюсь морским ветерком. Он с каждой минутой становится всё холоднее. И по-хорошему нужно закругляться с прогулкой, но моё тело пылает. То, каким страстным, настойчивым и нуждающимся во мне был Егор этой ночью, не даёт мне покоя. Его голос, его губы, его руки — я всё ещё ощущаю их на себе. И всё ещё не могу отойти от произошедшего.

Этого было слишком…

Слишком ослепительно. Захватывающе. Невероятно. И я не могу перестать думать об этом.

Вот только отсутствие Егора задевает. И почему-то обижает. Хотя всё выглядит логично и естественно — у него работа, дела, встречи. И… гонки.

А что если он уехал не по своим «дневным» делам, а на трек? Да ещё и с разошедшимися швами?

Не выдержав, достаю телефон и набираю Егора. Звоню ему. Один раз. Два. Три. Но он не отвечает.

Беспокойство, крошечное, но острое, начинает колоть меня изнутри. Мне хочется сорваться с места, забежать в дом, переодеться и вызвать такси, чтобы проверить свою теорию.

Предчувствие.

Но именно в этот момент, словно почувствовав брешь в моей броне, звонит неизвестный номер.

Тошнотворный испуг сжимает горло. Но я принимаю вызов.

— Да? — на удивление мой голос звучит уверенно и твёрдо.

— Привет, Софи. — Неожиданно для меня в динамике раздаётся женский голос. Наиграно дружелюбный. — Есть минутка поговорить?

— Инга? — Уточняю на всякий случай.

— Да. Это я.

— Что тебе нужно?

— Хорошо, обойдёмся без долгих прелюдий и перейдём сразу к делу, — её тон меняется, становясь официально-деловым. — Я долго думала, почему мне всё время кажется, что где-то я тебя уже видела…

Я сглатываю, не ожидая ничего хорошего. Перевожу взгляд на Кербера. Он смотрит в мою сторону и навострив уши.

— И после вчерашнего ужина, вдруг вспомнила… Возможно, дело в стрессе, — решает, объяснить мне причину своей внезапной вспышки озарения. — Мне так жаль тебя, Софи, — с сожаление добавляет Инга.

— О чём ты? — напрягаюсь с каждой секундой всё больше.

— У Егора есть… Не знаю… Помешательство? Фетиш? Идея фикс? — запинаясь, пытается подобрать слова. И складывается впечатление, что этот разговор волнительный и для неё самой. — В общем… Ты, наверное, уже знаешь о смерти его матери? Как и когда это произошло?

— Знаю.

Кербер отряхивается от воды. Подбегает ко мне и садится рядом, склонив голову на бок и внимательно глядя чёрными глазами-бусинами на телефон.

— Это хорошо. Будет легче понять его проблему.

— Намекаешь, что у Егора есть психическое расстройство? — переспрашиваю, хмурясь. — Не утруждайся. Каждый, кто хотя бы раз в жизни терял близкого человека, знает об этой боли. И это не проблема и не психическое расстройство. И уж тем более не то, как ты это всё обозвала…

— Ты не поняла, — перебивает меня жёстко. — Я ведь и правда пытаюсь помочь тебе, наивная идиотка.

— Обойдусь без твоих советов.

Инга каким-то шестым чувством понимает, что я собираюсь прервать звонок и выпаливает:

— Стой, погоди! Ладно, извини, я погорячилась, — выдавливает неохотно. — Просто… Я сама ещё в шоке. Когда до меня дошло, что происходит…

Я начинаю злиться. Такое ощущение, что она тянет время, отвлекая меня от чего-то важного.

— Мы с тобой не закадычные подружки, говори, в чём дело, или я отключаюсь.

— Год назад мы с Егором отдыхали заграницей…

Да твою налево!

Стоит представить Ингу и Морозова вместе, как меня охватывает ревность вперемешку со злостью.

Зачем вообще я продолжаю её слушать?

Неужели она смогла посеять зерно сомнения во мне?

— Я терпеть не могу, когда мне врут или делают из меня дурочку. И в тот день что-то толкнуло меня проверить телефон Егора. Ну, знаешь, женская интуиция, — нервно смеётся. — Я проверила все соцсети, просмотрела переписки, но всё было чисто. Вот только я не могла успокоиться, зашла в его галерею и увидела там… тебя.

Ледяные когти впиваются в грудную клетку, не позволяя сделать полноценный вдох.

Что..?

— Я бы никогда и не догадалась, не вспомнила, что это была ты на том фото, если бы не вчерашняя вспышка ярости. Егор так защищал тебя и вашу любовь, — произносит с пренебрежением, — что мне захотелось сделать ему какую-то гадость. Я всё думала и думала об этом. Перебирала всё, что мы пережили вместе, спрашивала себя, что я делала не так? Почему он выбрал какую-то незнакомую замарашку и тут же женился на ней, если рядом столько лет была я?

Инга всё говорит и говорит, и с каждым её словом внутри меня что-то переворачивается. Меняет мир, который больше никогда не будет прежним.

Сколько таких катарсисов я пережила? Уже и не вспомню. Но каждый раз разбиваться и собирать себя заново по кускам — невыносимо больно и тяжело. А сил на это всё меньше и меньше…

— На том фото ты совсем другая. С длинными волосами, заплетёнными в косу. И они были у тебя не белыми, как сейчас, а вроде каштановыми. Там ты в форме официантки, а кофейня… — Слышу, как Инга включает громкую связь. — Я сейчас скажу её название.

Тело превращается в камень.

Если она скажет название той кофейни, я просто сойду с ума. Оно слишком специфическое, чтобы попасть пальцем в небо.

Во всём остальном Инга попала. Год назад я действительно выглядела по-другому и работала в кофейне.

Это безумие… Чистое безумие.

Кербер скулит, зовёт меня, но все звуки доносятся до меня, как сквозь вату. Тычется носом, и я рассеяно глажу его по морде.

— Вот нашла. Гран Крю, — говорит Инга.

И моё сердце падает в бездну.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.