Саманта Ру, Энджел Лоусон Герцоги Безумия

Глава 1

Сай

У меня уходит час на то, чтобы добраться обратно до башни. Я сворачиваю налево после каждых двух поворотов направо, петляя по закоулкам и грязным переулкам, медленно ползком возвращаясь на запад. Не похоже, чтобы за мной была слежка, но вся эта роль водителя, уходящего от погони — скорее по части Ника, чем по моей. Всё это время мой телефон жужжит, как злая оса, в центральной консоли, затихая лишь для того, чтобы снова начать свое настойчивое дребезжание. К тому моменту, как я добираюсь до середины Авеню, это превращается в фоновый шум, который я могу почти игнорировать.

Я качаю головой, бормоча:

— Господи Боже мой, Реми.

Он такойзаеба. Стоит ему что-то вбить себе в голову, он просто… блядь, мусолит это снова и снова, пока не доведет до ручки и себя, и всех нас.

Время от времени я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на жалкий комок, свернувшийся сейчас на заднем сиденье. Она лежит так неподвижно, что, если бы не судорожное поднятие и опускание ее ребер, она была бы похожа на труп.

Наверное, я всегда знал, что Лайонел Лючия — больной ублюдок. У Графов всегда были садистские наклонности. Да и у какого дома в этом городе их нет?

Тем не менее, дети Королей всегда были под защитой. Привилегированные. Священные. Вот почему Принцы штампуют их как машины. Ничто никогда не было так дорого Форсайту, как его собственная кровь. Вот почему Ник смог просто войти и получить прямой путь на колокольню.

Испорченный товар или нет, Лавиния Лючия — Королевская кровь.

Этонеправильно. Вот что я подумал в спальне Лавинии, стоя над этим сундуком, когда меня накрыло волной осознания. Ещё до того, как я открыл его, я знал, что найду ее внутри. Я не вырос в Королевской среде, но достаточно соприкоснулся с ней, чтобы вид наследницы Северной стороны, засунутой в тесное пространство старого кедрового сундука ее собственной, черт возьми, семьей, показался мне настольконеправильным — настолько, блядь, кощунственным, — что меня до сих пор мутит от одной мысли.

Решение Дэвиса Брюина отречься от своего положения и то, что мои мать и отец ушли вместе с ним, внезапно обретает больше смысла. Короли не просто могущественны. Они монстры.

Я жду, пока мы не подъедем немного ближе и башня не замаячит слева от меня, чтобы взять телефон и, наконец, ответить.

— Что?

— Прошло три часа нахуй! — взрывается Реми. Я практически слышу, как он мерит шагами комнату по ту сторону динамика. — У меня всю ночь одна нога была за дверью, а палец на спусковом крючке.

— Может, ты остынешь нахуй? — огрызаюсь я, проверяя зеркало заднего вида. — Мы будем через пять минут.

— Мы? — напряженный, ошеломленный голос Реми доносится из динамика. — Ты нашел ее? Она у тебя?

Технически, это не входило в план. Я собирался лишь разведать обстановку, попытаться выяснить, куда Лайонел ее упек, прежде чем вызывать Реми. Я мог бы сказать ему, что в тот момент казалось куда проще вытащить ее из особняка Лайонела, чем дожидаться, пока ее надежно запрут на территории самих Графов. Но это было бы ложью. Правда в том, что ни одна частица моей души не смогла бы снова закрыть ее в том сундуке. Да, так было бы стратегически верно. Лайонел отлучился всего на пару минут. У меня не было никого на стреме.

Но в ту секунду, когда она бросилась мне на шею, я понял, что просто не смогу этого сделать.

— Она у меня. — Но даже произнося эти слова, я бросаю на нее сомневающийся взгляд. Я не уверен, что Реми ожидает увидеть, когда мы поднимемся туда, но это не та Герцогиня, от которой я уехал несколько ночей назад. — Мне нужно, чтобы ты достал кое-какие припасы. Помнишь те выходные после твоего посвящения?

Реми отвечает озадаченным тоном:

— Когда я нажрался в говно?

Нажрался в говно — это еще очень мягко сказано. Он был настолько обезвожен, что мне пришлось стащить из спортзала кое-что медицинское.

— Пакеты лежат вместе с остальными вещами. Просто подготовь их.

Возникает короткая пауза, прежде чем он спрашивает:

— Ей нужна капельница? Зачем?

— Я уже подъезжаю, — говорю я ему. — Щелкни рубильником лифта, ладно?

Я вешаю трубку до того, как он успевает ответить. Реми не лучший парень для кризисных ситуаций, но я обнаружил, что постановка четко определенных задач делает его сосредоточенным и менее склонным к паникерству.

Я подъезжаю к обочине и выпрыгиваю, резко открывая заднюю дверцу, но меня встречает лишь неподвижная фигура Лавинии, свернувшаяся в той же позе эмбриона, в которой я нашел ее в доме ее отца.

Я делаю глубокий вдох и запускаю пальцы в волосы, раздумывая. Она бледная и изможденная, дрожит, вся в синяках. Она ранена, но трудно сказать, насколько сильно. Я составляю мысленный список приоритетов. Обезвоживание — на первом месте. Это значит, что мне нужно затащить ее на эту башню прежде всего остального.

Я наклоняюсь, пригибая голову, чтобы рассмотреть ее лицо.

— Идти можешь? — Когда она не отвечает, я протягиваю руку и дотрагиваюсь до ее бедра, осторожно встряхивая. — Лавиния. Эй! Тебе пора выходить. — Я смотрю, как дрожат ее веки, и из-под мокрых ресниц появляются два ошеломленных глаза. — Давай, вставай, вставай.

Она не протестует, когда я усаживаю ее. Я едва могу удержаться, чтобы не сморщить нос. Если судить только по запаху, Лавиния пробыла в сундуке все четыре дня, и эта мысль снова приходит ко мне. Неправильность. Какого хрена?

— Который час? — ее голос звучит как тихое, болезненное хрипение, пока она остекленевшим взглядом смотрит в открытую дверь.

— Почти полночь, — отвечаю я, мягко дернув ее за руку. — Нам нужно внутрь. Кто-то может наблюдать.

Понятия не имею, сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь заметит, что она исчезла. Час? Неделя? Господи. Я бросаю взгляд вдоль переулка, наполовину ожидая увидеть свет фар. Все прошло не так чисто, как мне хотелось бы. Изначальный план имел фазы и непредвиденные обстоятельства, страховки и запасные варианты.

В этом же есть только дезориентированная девушка на моем заднем сиденье, слепо пялящаяся в ночь.

Я щелкаю пальцами перед ее лицом.

— Лавиния!

Это заставляет ее двигаться какими-то скованными, механическим движениям: ее ноги неловко передвигают избитое тело к открытой двери. Я отхожу назад, когда она появляется на нетвердых ногах, держась одной рукой за дверь. Я знаю, что ее колени подогнутся еще до того, как она сделает первый шаг. Я бросаюсь вперед, обхватывая ее за талию, и она издает тихий, болезненный звук, от которого я морщусь.

— Вот так, — говорю я, закидывая ее руку себе на шею. Я поддерживаю каждый фунт ее хрупкого, дрожащего веса, который она мне доверяет, и меня поражает какое-то чуждое и тревожное чувство. Я не совсем понимаю, что это, но именно оно заставляет меня прижать ее к себе, наклонить голову и сказать: — Все хорошо. У тебя получается. Просто шагай сюда. — Затем, тише: — Хорошая девочка.

Я не останавливаюсь, чтобы подвергнуть сомнению этот импульс, и, несмотря на, казалось бы, снисходительный тон, она даже не бросает на меня гневный взгляд за это.

Вот так я понимаю, что дела плохи.

Я провожу нас в двери, но не позволяю себе почувствовать никакого облегчения. Я, может, и вернулся в целости и сохранности, но в конце концов ее отец заметит пропажу.

— Сюда, — говорю я ей, направляя к лифту.

Она поднимает голову, синие волосы задевают слишком острые скулы, а затем замирает.

Любой цвет, который мог вернуться на ее лицо по дороге сюда, мгновенно исчезает, когда она видит лифт. Что-то холодное и темное обрушивается на ее выражение лица, и вдруг я смотрю на ту же сломленную, отчаявшуюся девушку, которая цеплялась за меня в своей спальне.

Она так быстро отшатывается назад, что я чуть не упускаю ее, когда она оступается.

— Нет, — стонет она, протяжно и жалобно. — Я сказала, что буду хорошо себя вести. Ты сказал, что я хорошая девочка.

На этот раз я ожидаю слез, но все равно видеть, как ее лицо искажается в сотрясающем тело рыдании, — это нечто совершенно чуждое. Это кажется неправильным. При всем том, что я считал Лавинию слабой физически, она никогда не была слаба духом. И только сейчас я понимаю, насколько сильно я стал это в ней ценить. Это была такая не-Королевская черта.

ЧертаЗападного края.

Черта Герцогини.

Я настолько поглощен ощущением этой потери, что мне требуется долгое мгновение, чтобы понять, почему это происходит.

— Блядь. Посмотри на меня. — Я беру ее лицо в свои руки, заставляя посмотреть на меня этими большими, полными ужаса глазами. — Ты не сможешь подняться по всем этим лестницам. Они слишком узкие, чтобы я мог нести тебя, иначе я бы это сделал. Это только для того, чтобы добраться до самого верха. Это не так, как с твоим отцом. Это не...

«Это не как с Ником», — хочется сказать мне.

Но это означало бы признать, что я знал о тех случаях, когда мой брат запирал ее в лифте. Какое бы хрупкое доверие она ни испытывала ко мне с момента открытия того сундука, оно, вероятно, исчезнет, если я ей это скажу. Не то чтобы я имел к этому какое-то отношение. Большую часть времени, проведенного под этой колокольней, она была скорее Герцогиней Ника, чем моей. Но сейчас она не мыслит рационально, и это становится еще более очевидным, когда из ее горла вырывается еще одно из этих глубоких, мучительных, сотрясающих тело рыданий.

— Не заставляй меня. Пожалуйста, не заставляй меня. — Она смотрит на меня измученными глазами. — Я не могу...

— Можешь. Это всего на пару минут. — Не задумываясь, я смахиваю большим пальцем слезу, и это глупое, тревожное чувство снова переворачивает мой желудок. — Я буду там с тобой.

Она делает судорожный, влажный вдох; её глаза — такие расширенные и налитые кровью, что сейчас она выглядит совершенно обезумевшей.

— Я умру. Я лучше умру.

— Эй! — рявкаю я, и что-то горячее вспыхивает в моей груди, когда я вытягиваю ее во весь рост. — Видишь ту дверь, в которую ты только что вошла? Когда Герцог проигрывает бой, он ночует в другом месте, потому что неудачникам не позволено проходить через нее. Победителю достаются трофеи, Лавиния. Герцогиня, блядь, не сдается. Возьми себя в руки!

— Выруби меня снова, — умоляет она, и ее дыхание учащается. Она наматывает мою рубашку на кулак, ее голос звучит торопливо и настойчиво. — Сделай это... заставь меня отключиться.

Я рычу от разочарования.

— Твой организм и так в стрессе. Перекрывать кислород твоему мозгу было достаточно рискованно в первый раз. Тебе придется, блядь, найти у себя стальные яичники.

Ее лицо искажается в жалком рыдании, но она так же быстро подавляет его. За этим увлекательно наблюдать: как вся ее сущность вздрагивает, чтобы сдержать эту силу. Боже, как же мне знакомо это чувство. Я испытываю его каждый день, подавляя свои импульсы под бурлящей поверхностью моего мысленного океана. В ее глазах все еще стоит ужас, но поверх него теперь легла жесткость. Она ненастоящая. Это хлипкий спектакль, который с головой выдает нервное передергивание ее плеч. Но этого достаточно.

Я тычу в кнопку открытия дверей, прежде чем эта решимость успеет испариться, и одной рукой резко распахиваю решетку. Внутри тусклая лампочка освещает пространство, бледно мерцая. Я бросаю на него короткий, настороженный взгляд, потому что это пространство маловато даже длямоего комфорта, а ведь не я только что вылез из кедрового сундука.

Она, блядь, сейчас сорвется.

— Закрой глаза, — приказываю я, прижимая ее к своей груди и вталкивая нас внутрь.

Я стараюсь сделать все быстро — закрываю решетку, хлопаю рукой по кнопке, — но у нее начинается гипервентиляция еще до того, как лифт с рывком приходит в движение. Ее тело дрожит, как осенний лист, прижимаясь к моему, и мои руки инстинктивно обвиваются вокруг ее плеч.

— Это ненадолго, — обещаю я, хотя и не знаю почему.

Должно быть, это потому, что она такая маленькая, такая напуганная, такая… уязвимая. Должно быть, поэтому я чувствую желание укутать ее и прижать к себе. Должно быть, поэтому я чувствую эту ответственность, словно мне вдруг хочется ее защитить. Это тревожное чувство в животе бурлит и переворачивается, и я не могу дать ему название, но это какая-то странная смесь гнева и нежности, и — твою же мать.

Может, именно это и чувствует Ник.

Неудивительно, что он такой ебанутый.

Руки Лавинии сжимаются в кулаки, захватив две пригоршни моей рубашки так крепко, что я чувствую их дрожь у себя на ребрах. Я бы узнал эту дрожь где угодно. Это вибрация сдержанности, доведенной до самых краев чьих-либо возможностей.

Она задыхается:

— Я не могу, я не могу, я не... — и каждый дюйм ее тела кажется невероятно напряженным, словно она сделана из камня.

В попытке заставить ее сфокусироваться, я спрашиваю:

— Когда они поместили тебя туда?

Ее лоб впивается в мою грудину, а спина дергается от частого дыхания.

— Сразу же, — говорит она, подтверждая мои опасения.

— И все это время?

Дерганый кивок.

Пиздец.

В глубине моего сознания скребется еще одно подозрение, и пока лифт со скрипом ползет вверх, я позволяю себе озвучить его.

— Это был не первый раз, верно? — Ее лоб перекатывается по моей груди, и я наклоняю голову, наблюдая за ее напряженным лицом. — Как часто? Давай, скажи мне.

Суть в том, чтобы заставить ее говорить — думать. Но ее ответ настолько мгновенный, что ей, очевидно, вообще не пришлось об этом задумываться.

— Постоянно, — хрипит она, вздрагивая, когда лифт трясется. — Если я не слушаюсь, он... иногда раз в месяц. Иногда каждую неделю. Иногда каждый день. — Ее дыхание ускоряется, и я понимаю, что она думает об этом: о том, как оказалась в ловушке в этом крошечном ящике, не в силах пошевелиться или вырваться.

Когда она обмякает, я чувствую почти облегчение — её тело просто сдалось под натиском этого стресса. Я всё равно невольно выругался, прижимая её к себе; то тревожное чувство в глубине души вернулось снова. Внезапно я пожалел, что не вырубил её еще там, внизу. Если она всё равно собиралась отключиться, это хотя бы избавило бы её от лишних переживаний.

Я держу пальцы на ее яремной вене, пока лифт поднимается. Ее пульс сильный, но слишком частый. Голова запрокинута набок, все еще неся на себе отпечаток напряжения даже в бессознательном состоянии, а кожа липкая, прохладная на ощупь. Столь многого можно было бы избежать, имея разведданные и надежный план, и я мысленно отчитываю всех нас троих, когда лифт, наконец, со скрежетом останавливается.

Реми ждет так близко, что его татуированные пальцы с силой распахивают решетку еще до того, как дверь перестает скользить. В ту секунду, когда он видит нас, он замирает, и между его бровей залегает складка.

— Что случилось? — выдыхает он, распахивая решетку до конца. — Что, блядь, с ней случилось?

Я наклоняюсь, чтобы подхватить ее под колени, и поднимаю на руки, прорываясь вперед.

— Набери ванну, — говорю я, проходя мимо него. — Теплую, но не слишком горячую.

— Сай, — говорит он, провожая взглядом ее обмякшее тело. — Скажи мне, чтослучилось! Она выглядит, блядь, мертвой!

В его голосе звучит нотка разъяренной паники, которая заставляет меня остановиться, и я поворачиваюсь к нему.

— Послушай меня, Реми, — я жду, пока его безумные глаза встретятся с моими, чтобы сказать: — У нее шок. Она обезвожена. Нам нужно согреть ее и поставить капельницу. Понял?

Он исчезает еще до того, как я заканчиваю говорить, бросаясь в ванную. Секунду спустя я слышу бульканье набирающейся воды, поэтому я кладу ее на ближайший диван и принимаюсь за ее одежду. Сначала я стаскиваю с нее ботинки, сотрясая ее тело, когда с силой их сдергиваю. Я как раз отбрасываю в сторону второй, когда возвращается Реми. Серебряные пряди его волос стоят дыбом в той особой степени хаоса, которая говорит мне, что последние четыре часа он дергал себя за них, но когда он убирает их с глаз и опускается на колени на пол рядом с ней, чтобы разорвать упаковку иглы для капельницы, я понимаю, что его голова соображает именно так, как мне нужно.

— Ты знаешь, как это делать?

Его зеленые глаза медленно поднимаются к моим.

— Знаю ли я, как пользоватьсяиглой?

— Справедливое замечание, — бормочу я, переходя к изголовью дивана, чтобы стянуть рубашку вверх по ее телу, через голову, скользя по безвольным рукам. — Давай снимем с нее лифчик, прежде чем ты вставишь ее.

Раздевать ее кажется менее странным, чем должно было бы: Реми стягивает штаны и нижнее белье с ее бедер, пока я вожусь с лифчиком. Я засунул обе руки ей под спину, нащупывая застежку, когда Реми нависает над ней, чтобы прикоснуться к татуировке на бедре. Я смотрю, как шевелятся его губы, когда он считает концы звезды, но он не смотрит на нее.

Он смотрит на нее.

— Винни, — шепчет он, убирая в сторону ее волосы и хмурясь, глядя на ее расслабленное лицо. — Эй, просыпайся. Почему она не просыпается?

Вместо того, чтобы признаться, что я не знаю, я наконец-то расстегиваю лифчик — пиздец какие бесячие, чересчур замороченные, блядские штуковины — и швыряю его через всю комнату.

— Ставь капельницу, сейчас же.

Реми реагирует мгновенно: опускается на пол рядом с ней и вскрывает спиртовую салфетку. Я смотрю, как он берет ее руку в свою. Его татуированные пальцы поворачивают ее кисть, обнажая синяки на костяшках, но он не задерживает на них взгляд, хотя я чертовски хорошо знаю, что ему этого хочется. Он протирает салфеткой вену на тыльной стороне ее ладони, а затем осторожно перехватывает иглу, прицеливаясь. В этом весь Реми. У него самые твердые руки из всех, что я когда-либо видел, и когда он склоняет голову, нахмурив брови от сосредоточенности, в его взгляде читается та же лазерная концентрация, с которой он вбивает искусство в чужую кожу.

Я так заворожен тем, как он вводит иглу под ее кожу, что даже не замечаю, что позади меня кто-то стоит.

— Что за хуйня?

Бросив быстрый взгляд через плечо, я вижу безучастное лицо Ника. Пожалуй, это самая длинная его фраза с той самой ночи, как мы вернулись с обрыва. Должно быть, он услышал шум, потому что в последнее время он почти не высовывается из своей спальни. Он вообще забил на пары. На мамины звонки не отвечает. В пятницу он лишь для галочки заявился на бой Реми и сразу же свалил заниматься бог знает чем. Не сказать, что он многое пропустил. Празднование вышло на удивление мрачным и коротким, а какой-то новичок, которого мы зовем Мошонка, прямо в лоб спросил меня, где Герцогиня.

Реми не вздрагивает при звуке голоса Ника.

— Пошел вон, — бормочет он, нажимая на клапан. У меня наготове кусок пластыря, оторванный от рулона, и он плавно берет его, не отрывая взгляда от иглы, и аккуратно прикрепляет ее к коже.

Тот факт, что Ник без рубашки, одетый лишь в свободные спортивные штаны, говорит мне, что он, вероятно, уже был в постели. Он стоит в дверях выпрямившись, как струна, темные глаза прикованы к обнаженной девушке, занимающей сейчас его диван. Его губы шевелятся, пытаясь подобрать слова, но те никак не выходят. Пока, наконец, он не выдавливает:

— Какого хрена она здесь делает?

Я отворачиваюсь, скрипя зубами, борясь с инстинктом толкнуть, ударить и причинить боль.

— Я поехал и забрал ее. И правильно, блядь, сделал, потому что иначе она, вероятно, была бы уже мертва, ебаный ты идиот.

Реми быстро разматывает трубку, и у него по-прежнему тот лазерный фокус, но я вижу, как в его глазах назревает буря.

— Что случилось? — спрашивает Реми. — Что они с ней сделали?

Они. Мне стоит огромных усилий, чтобы не развернуться, не спросить Ника, о чем, блядь, он думал, не сказать ему, что этоон сделал это с ней, но я просто снова прижимаю пальцы к ее яремной вене, ища пульс.

— Она была заперта в деревянном сундуке четыре дня.

Движения Реми запинаются, и он поднимает на меня взгляд, сдвинув брови.

— Что? Почему?

На это я могу лишь невесело усмехнуться.

— Она сказала, что ее отец часто так делал — в качестве наказания. И если хочешь знать мою догадку? — Я поворачиваюсь и сверлю брата злым взглядом. — То, что ему пришлось забирать дочь у парня, который месяцами над ним насмехался, сделало Лайонела слегка агрессивным.

Обычно мне трудновато читать Ника. Я не уверен, когда он научился так хорошо скрывать свои реакции и закрашивать их чем-то другим, но я знаю, что это произошло где-то в старших классах. И в чем настоящая загвоздка? Его время на Южной стороне лишь сделало его в этом еще лучше. Он ушел злым подростком с каменным лицом, а вернулся этим пустым, стоическим солдатом. Отчасти поэтому я могу поверить ему, что он отправился на юг, чтобы расследовать смерть Тейт, но я все еще не могу ему доверять. Как я вообще могу доверять тому, кто прячется от меня?

Но сейчас он не прячется.

Я вижу, как сила осознания обрушивается на него, словно кувалда, и впервые за многие годы мне кажется, что я наконец-то вижу своего брата. Я вижу, как у него перехватывает дыхание, и как краска сбегает с его лица. Я вижу вспышку ненависти к себе в его глазах, сопровождаемую чем-то настолько темным, что это похоже на горе, и мне хочется сказать: да. Да, обратного пути нет. Это не какая-то детская ссора на площадке. Это нечто настолько масштабное, что даже то, как он хандрил в этой башне последние четыре дня, не сравнится с его тяжестью.

Однако у меня нет возможности ничего сказать.

Прежде чем Реми врезается в него.

Я даже не заметил, как он пронесся мимо меня, и, судя по тому, как глаза Ника смотрят сквозь Лавинию, он тоже. Ник отлетает назад, врезаясь в стену. Это темное, скорбящее выражение даже не покидает его лицо.

— Кто дал тебе право? — огрызается Реми, набрасываясь на него с еще одним толчком. — Думаешь, раз ты Брюин, то владеешь всем в этой ебучей башне?

Третий толчок, от которого Ник бьется головой о стену, выводит его из того оцепенения, в которое его поверг вид Лавинии. Он бросается вперед, отталкивая Реми, и рычит:

— Откуда, блядь, я должен был знать, что он с ней сделает?

Глаза Реми сужаются в щелочки, его чернильные мышцы напрягаются и перекатываются, когда он подходит к Нику.

— Тебе было плевать. Тебе всегда плевать. Ты делаешь все, что хочешь, а последствия в пизду.

Маска опускается на лицо Ника, превращая его в камень.

— Попизди мне тут. Сколько там той дряни ты вынюхал на этой неделе?

Я срываюсь с дивана до того, как удар Реми достигает цели, но недостаточно быстро, чтобы остановить его.

— Эй! — рявкаю я, тщетно пытаясь схватить его за рубашку. Ответный удар Ника заставляет Реми отшатнуться в сторону, но он отскакивает с хуком в челюсть Ника. Звук получается не из приятных, как и то, как Ник врезается в журнальный столик, сваливаясь в напряженную кучу, в то время как лампа мигает и гаснет.

Энергетика этой стычки была странным отражением пятничного боя Реми, который был напрочь лишен его обычного блеска и тяги к шоу. На тот поединок было тяжело смотреть: Реми бился жестко, но как-то слишком уж отчаянно. Из нас троих он всегда лучше всех умел проигрывать. Для него драка — это не про победу. Это про искусство, про возможность показать толпе нечто прекрасно-порочное. Обычно Реми получает удовольствие на ринге — безумное, извращенное, но все же удовольствие. Но в его неумолимых джебах и беспощадных хуках не было ни капли артистизма, и даже после, когда он сидел в раздевалке, потный, окровавленный и одержавший полную победу, он не выглядел счастливым.

Он просто смотрел на меня снизу вверх, пока кровь лениво текла из рассеченного носа, и спросил:

— Тебе никогда не бывает больно терять людей?

И именно так Реми выглядит последние несколько дней. Будто ему больно. Больно так, что он становится слишком тихим и жутко неподвижным. Вот почему я отправился на север сегодня ночью, потому что Реми прав.

Мне больно терять людей.

Ник вскакивает в мгновение ока, несясь на Реми с убийственным взглядом, и я на долю секунды осознаю, что они и в самом деле могут, блядь, убить друг друга нахуй. В глазах Реми горит тот самый безумный блеск жажды случайных разрушений, а Ник…

Ник смотрит на него так, будто Реми мог бы быть Лайонелом.

Когда дело доходит до гнева, мой брат справляется с ним одним из двух способов: выбивает дерьмо из того, кто несет за это ответственность, или просто из того, кто оказался ближе всех. Вот почему мне так трудно поверить в то, что Тейт убили. Правда это или нет, ему нужен кто-то, кого можно обвинить. Кто-то, кого можно избить.

Будь я проклят, если это будет кто-то из нас.

Я прыгаю между ними, встречая Ника как раз вовремя, чтобы упереться ладонями в его грудь и отшвырнуть его назад. Ник тяжело приземляется на задницу, его глаза сверкают от ярости, когда он с трудом поднимается на ноги. Прежде чем у него появляется шанс что-то сделать, я говорю:

— Реми прав. Тебе нужно уйти.

Ник поднимается на ноги. Теперь он рядом с Лавинией, возвышаясь над ней, и бросает на нее взгляд, прежде чем снова перевести свой свирепый взор на нас.

— Хуй там, — говорит он, словно он тот, кто имеет право выглядеть обеспокоенным из-за нее. — Единственная причина, по которой она здесь, — это я. Вы оба бросили бы ее обратно волкам, если бы я не...

— Но на самом деле это сделал только один из нас, — парирует Реми.

Судя по подергиванию его мышц, я догадываюсь, что у Ника есть свое мнение на этот счет, но он так его и не озвучивает.

Потому что Лавиния начинает шевелиться.

Она издает тихий, болезненный звук, и взгляд Ника метнулся к ней, его лицо снова обмякает. Я вижу точный момент, когда он осознает, что не готов встретиться с ней лицом к лицу — посмотреть ей в глаза и принять боль и ненависть, которые встретят его.

Он хватает свои ботинки и ключи, а затем, как это в привычке у моего брата, сбегает.

Дверь закрывается за ним с решительнымглухим стуком.

Глава 2

Лавиния

Я могла быть без сознания минуты, часы или даже дни. Время больше не имеет значения — вообще не имеет. Теперь всё превратилось в череду «вечностей». Целая вечность, чтобы уехать от дома отца. Вечность, чтобы выбраться из машины. Вечность, чтобы пройти через двери. Вечность, чтобы выдержать лифт. Я начинаю приходить в себя с мыслью, что это не может быть одной жизнью, когда кажется, будто я прожила их так много.

— Осторожнее с её головой, — произносит голос.

Другой отвечает:

— Это её разбудит, да?

В голосе звучат панические нотки, но в нем есть что-то знакомое. Он вызывает в памяти образы воздуха и ночи, боли и уязвимости, улыбку, острую как лезвие ножа, и прикосновение, пронзительное, как игла.

Реми.

Я чувствую себя невесомой, но в то же время невообразимо тяжелой, словно меня баюкает громкая гравитация, раскачивая и швыряя из стороны в сторону. Вскоре я понимаю почему. Я помню запах Сая, но помню и запах Реми. Резкий и мужской, но с металлическим оттенком. Я чувствую его сейчас, понимая, что мой нос находится в дюйме от его шеи, а его сильные руки прижимают меня к груди. Те места, где наша кожа соприкасается, кажутся обжигающе горячими, но я дрожу, и чем больше сознание возвращается ко мне, тем сильнее сжимается челюсть, а зубы начинают стучать.

— Вода достаточно теплая? — рокочет голос Реми.

Раздается странный шорох — вода, понимаю я, — а затем голос Сая отвечает:

— Да, нормально. Эй, посмотри на меня. Оценка состояния?

Возникает пауза, а затем Реми бормочет:

— Семерка.

Сай отзывается:

— Ладно. Давай, опускай её.

Услышав это, я вздрагиваю, возвращаясь к реальности. Опускать меня? В сундук? В лифт? Куда они собираются засунуть меня теперь? Я стону, слабо отталкивая руку Реми. Почему они просто не оставят меня в покое? Когда это прекратится?

— Она просыпается, — говорит Реми, усиливая хватку. В урчании под моим ухом слышится облегчение. Я чувствую покачивание его шагов и бессильна остановить спуск, когда он наклоняется, опуская меня, погружаявнутрь.

Паника длится недолго, потому что внезапно я погружаюсь в тепло, мои нервы пробуждаются от покалывания, которое выравнивается и прогоняет дрожь. Когда я наконец открываю глаза, то вижу свое обнаженное тело в ванне, а от воды, покрывающей мою грудь, лениво поднимается пар. Чья-то рука поддерживает мой затылок, но когда я с трудом перевожу измученный взгляд на пылающие голубые глаза, она соскальзывает.

— Сай, — хриплю я.

— Очнулась, — говорит он, сидя на корточках возле ванны, как неуклюжая, массивная горгулья. Должно быть, он видит вопрос в моих глазах, потому что объясняет: — Ты отключилась по пути наверх. Не трогай это.

Он хватает меня за руку, когда я пытаюсь её потереть, и поворачивает, показывая что-то приклеенное к моей коже.

— Мы поставили тебе капельницу. Это физраствор. С тобой все будет в порядке; мы просто вливаем в тебя немного жидкости.

Реми стоит рядом с ним, потянувшись, чтобы прицепить пакет с капельницей к штанге над ванной, но он не сводит с меня глаз. На его губах играет та самая острая, как бритва, улыбка.

— У тебя хорошие вены, Винни.

Всё кажется туманным и каким-тонеправильным. Чем больше я осматриваю ванную — ванную на верхнем этаже башни, как я понимаю, — тем больше подозрений у меня возникает. Сай спас меня. Он привез меня обратно. Он лечит меня. Согревает. Смотрит на меня этими проницательными, обеспокоенными глазами. А Реми не находит себе места, возясь с трубкой капельницы. На его челюсти желтеет синяк, а в глазах зреет тревога, и всё это не укладывается в голове.

Всё это не сходится.

— Это по-настоящему? — спрашиваю я. — Я... я правда здесь?

Краем глаза я вижу, как Сай смущенно хмурится, но Реми...

Реми опускается на корточки и не отрывает от меня взгляда, черты его лица серьезны и уверены.

— Это по-настоящему.

Но он лучше кого бы то ни было знает, что слов недостаточно. Когда он тянется, чтобы снять рубашку, мой взгляд прикован к чернилам на его теле. Сколько раз я видела эти слова на его животе? Memento Mori. Сколько раз мои глаза скользили по шраму под ними — шраму, который я сделала сама в первую ночь нашего знакомства?

Но то, что показывает мне Реми — это татуировка на его руке.

— Наша Скорбящая Богоматерь, — говорит он, беря меня за руку. — Помнишь?

Я медленно считаю острия мечей, кончиками пальцев касаясь его теплой кожи. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Моя рука тяжело, но неохотно опускается.

Сай перехватывает её, хмуро глядя на мой мизинец.

— Кажется, у тебя сломан палец.

Я смотрю на него бесстрастно, замечая отек и синяки.

— Так и есть.

Без всякой на то причины мой взгляд переключается на их собственные руки. Костяшки Реми покраснели и покрылись синяками. На костяшках Сая виднеются неглубокие порезы, некоторые из них покрылись корочкой.

Сай бросает на Реми мрачный взгляд и осторожно кладет мою руку на край ванны. Реми мгновенно исчезает.

— Что еще? Что-нибудь еще сломано? Где-нибудь болит? — спрашивает Сай.

Мягкость в его голосе сидит на нем, как перчатка на два размера меньше, словно его аж корежит от попыток втиснуться в эту нежность. Наблюдать за тем, как Сай пытается проявить сострадание, — все равно что смотреть, как медведь орудует пинцетом.

— Думаю, нет, — отвечаю я, и только теперь ко мне приходит осознание собственного тела. Голое. Уязвимое. Под пристальным взглядом его голубых глаз. Я прикрываю грудь рукой, которая не подключена к капельнице.

Сай прочищает горло.

— Давай приведем тебя в порядок, — говорит он, смещаясь к моей голове. — Можешь окунуться с головой?

Я чувствую удивительное спокойствие, слишком уставшая, чтобы гадать, что будет дальше, когда соскальзываю под воду. К тому времени, как Реми возвращается с пакетом льда и небольшим потрепанным полотенцем, Сай уже намылил мне волосы. Я чувствую себя потерявшейся собакой, за которой ухаживают, но, в отличие от прошлого раза, эта мысль приходит без острой горечи. Пальцы Сая грубо массируют мою кожу головы, и я подтягиваю колени к груди, обхватывая их, пока он агрессивно смывает последние четыре дня.

Я чувствую себя опустошенной — настолько, что во мне не осталось места для сильных чувств, но в груди что-то замирает от того, как Реми смотрит на меня, не отводя взгляда ни на миг. Было время, когда я не выдержала бы этого взора. Слишком пристальный, слишком испытующий, невыносимо хищный. Теперь же я не нахожу в себе сил отвернуться — словно какая-то часть меня цепляется за это изматывающее беспокойство, возникающее под его прицелом. В нашу последнюю встречу он впивался в мои губы своими — требовательно, но при этом как-то мучительно нежно.

Сай говорит:

— Окунайся.

Я покорно меняю положение, сползая в воду; мои мышцы кажутся чужими, будто они мне больше не принадлежат.

Как только Сай проводит губкой по выступу моего позвоночника, Реми произносит:

— Пошли.

Сай бросает на него взгляд.

— Что? У нее только одна рука.

Реми хватает Сая за предплечье, поднимая его.

— Она пытается заново обрести свое тело. Пусть помоется, и мы вернемся.

Я смотрю на него, ошеломленная тем, что эта отчаянная растерянность обрела слова, а затем неловко нащупываю губку.

— Я сама справлюсь.

Сай бросает на меня взгляд, такой же скептический, как и мое собственное самочувствие, но поднимается. Я задираю шею, пока он вытягивается во весь рост, словно возвращаясь в собственную шкуру.

— Позови нас, когда... — он делает неопределенный жест, махая рукой в сторону моего тела, а затем отворачивается и тяжело бредет в гостиную, Реми следует за ним.

Они остаются достаточно близко, чтобы я могла слышать тихий шепот их голосов; слова неразборчивы и проникают сквозь дверь, как тонкие, истрепанные нити. Что бы они ни говорили, в их обсуждении чувствуется спешка, а голос Реми больше похож на шипение.

Я моюсь неуклюже, но яростно, смывая пот и страх, пока моя кожа не становится багрово-красной. Дюйм за дюймом я делаю именно то, что сказал Реми. Я заново обретаю свое тело. Это мои колени, в синяках и садинах. Это мои икры, уставшие и напряженные. Это мои бедра, мягкие и слабые. Ничто из этого не ощущается моим, но и чужим тоже не кажется. Это просто конечности, участки кожи, мили вен и сплетения сухожилий, готовые отозваться тому, кто придет заявить на них права. Я методично отвоевываю их: шевелю пальцами ног, чтобы напомнить ступням, кому они принадлежат, разминаю лодыжки, наполняю воздухом легкие, моргаю. Я вспоминаю, что состою из этих механических частей, и привожу в движение каждый винтик, ржавые суставы и прерывистое дыхание, пока не смогу назвать их своими. В отличие от часов наверху, я отказываюсь быть вечно сломанной.

К тому времени, как я заканчиваю мыться, я едва могу сидеть прямо. Истощение овладевает мной, тянет вниз. Требуется всплеск энергии, которой, я не уверена, что обладаю, чтобы позвать Сая.

— Я всё.

Слова звучат тихо и слабо, но он каким-то образом их слышит, входя в дверь с большим пушистым полотенцем в руке. Реми держится позади, пока я вытаскиваю пробку из слива, с трудом пытаясь выбраться из воды. Но Сай не заставляет меня этого делать. Он накидывает на меня полотенце и без усилий подхватывает на руки, делая одно корректирующее движение, прежде чем я прижимаюсь к его груди. Это унизительно — весь этот процесс, одно унижение за другим, — но мои руки немедленно обвиваются вокруг его шеи, а щека ложится на плечо, пока он протискивается мимо Реми, неся меня.

И только когда я вижу главную комнату, свой чердак и часы, пустые диваны и свободные кресла, мои мышцы сводит внезапной паникой.

— Сай, — говорю я, мой голос жалко срывается. — Не позволяй ему забрать меня обратно.

— Терпеть не могу впустую тратить силы, — рокочет Сай, направляясь к двери, ближайшей к моему чердаку — к своей спальне. — Никто не заберет тебя обратно.

Нервный взгляд через плечо Сая показывает, что Реми идет следом, неся пакет с капельницей.

— Его здесь нет, — говорит он, держась поблизости, пока Сай останавливается у кровати. — Ник не вернется. В ближайшее время — точно. — И уже тише добавляет: — По крайней мере, пока я могу на это влиять. — В его глазах вспыхивает острый, мстительный блеск, когда он цепляет пакет за железную спинку кровати.

Кровать кажется слишком роскошной, чтобы быть реальной. Я помню тот последний раз, когда была в ней. Темнота, оцепенение, страх, медленно нарастающее удовольствие, пока Сай ритмично двигался между моих ног, а затем — ослепительная вспышка разрядки. Я помню всё, но кажется, будто это было в другой жизни — думать, что этот человек, который сейчас так бережно ставит меня на ноги, тот же самый, что хрипло дышал мне в шею и терял контроль, нависая надо мной, грубый и эгоистичный.

Сай поддерживает меня в вертикальном положении, подтыкая вокруг меня полотенце, пока Реми выходит из комнаты. Сначала я не понимаю, чего они ждут, мой взгляд прикован к аккуратно застеленной кровати.

Он крепче сжимает мою талию.

— Еще чуть-чуть.

Я перевожу взгляд на него, гадая, какова здесь конечная цель.

— Чуть-чуть до чего? — спрашиваю я, понимая, что в этом должен быть подвох. Тот самый подводный камень. Условие.

Но он лишь бросает на меня странный взгляд, отвечая:

— До отдыха.

Тут возвращается Реми, держа в руках старую спортивную сумку. Вздрагивание, которое пронзает меня, когда он входит в дверь, — это то, чего я, возможно, буду стыдиться позже.

— Сай собрал все твои вещи, пока Ник не успел их выкинуть, — объясняет он, расстегивая сумку и вытряхивая её на кровать. Наружу вываливается почти всё, что я собирала здесь в течение двух недель: пять книг, шесть пар трусов, два бюстгальтера, две футболки, два топа на бретельках, три пары брюк, две пары шорт, один свитер, расческа и пара разных носков.

Реми снова трясет сумку, но когда больше ничего не появляется, он переворачивает её, обыскивая углы в поисках чего-то еще.

— Это всё? — говорит он, бросая на меня недоверчивый взгляд. — Это вся твоя одежда?

Я моргаю в ответ, и Реми вздыхает, поднимая одну из самых практичных пар трусов.

— Разберемся с этим позже. — Он приседает, постучав по моей лодыжке. — Подними.

Я держусь за плечи Сая, пока Реми натягивает трусы на мои ноги; его теплые костяшки касаются мягкой кожи моих бедер, когда он подтягивает их вверх. Он поднимает полотенце вместе с ними, и возникает пауза, когда его кончики пальцев замирают над синяками, темнеющими на моих ногах. Он не тычет и не давит; он просто смотрит на них, и на его лице появляется странно задумчивое выражение.

Это длится недолго, как только полотенце падает на пол, его глаза резко вскидываются к моей обнаженной груди. Но когда он встает, он больше не тянется ни к чему из кучи. Он берет толстовку, висящую на спинке двери Сая, и осторожно надевает её мне через голову, пропуская пакет с капельницей и трубку через широкий рукав, прежде чем аккуратно просунуть за ним мою руку.

После этого Сай передает меня ему.

Именно так это и ощущается, когда он отступает, помещая руки Реми мне на талию.

— Уложи её в постель. Я что-нибудь разогрею. — Направляясь к двери, он бормочет: —...буду как сонная муха на лекции по физике через шесть часов.

Реми не столько толкает меня в кровать, сколько наклоняет к ней. В нем чувствуется дикая энергия, от которой у меня бы волосы встали дыбом, будь в моем теле силы на это. Как бы то ни было, мне трудно сфокусироваться на чем-либо, кроме бесконечной мягкости матраса и пустого дверного проема.

Я не могу избавиться от предчувствия, граничащего с пророчеством, что Ник внезапно войдет в неё.

— Что-то ты немногословна, — говорит Реми, отодвигая в сторону мою жалкую кучку одежды. — К чему столько жжёной умбры? Они испугали тебя до потери голоса?

Сами по себе эти слова звучат как подколка, но из-за его пронзительного взгляда они приобретают такую болезненную искренность, что у меня к горлу подступает ком.

Не зная, как на это ответить, я молчу.

Он тяжело выдыхает, вынимая маркер из-за уха.

— Сай иногда заставляет меня делать одну штуку. Он называет это «проверкой связи». Шкала от одного до десяти. — Он садится на край кровати, беря в руки расческу, лежащую рядом со столиком. Он осматривает её, прежде чем снять колпачок с маркера и прижать фетровый стержень к обратной стороне расчески. — Десять — это твое лучшее состояние. Ты осознаешь реальность настолько четко, что тебе даже в голову не приходит ставить ее под сомнение, но при этом ты еечувствуешь. Эту самую реальность. Всё вокруг четкое и ясное, как чистый лист белой бумаги.

Обратная сторона расчески теперь почти полностью черная, и он делает паузу, глядя на свое предплечье. Он проводит по шраму, который оставил там в тот день, когда мы были на колокольне.

— Единица — это твое худшее состояние. Ничто не кажется реальным, кроме уверенности в том, что реальности не существует, и в этом-то и заключается главная опасность. Люди вроде моего отца… они думают, что я просто слабак. Но правда в том, что я никогда не чувствую себя увереннее, чем когда моя «проверка связи» на единице. Это потому, что они зарылись глубоко внутрь.

Он прижимает два пальца к виску, и его глаза наполняются болезненной яростью.

— Они вгрызлись в саму плоть и выжгли всю историю, но искры способны чувствовать эти пустые места. По крайней мере, так говорит Сай.

Когда он наконец выныривает из своих мыслей и смотрит на меня, в его глазах читается любопытство.

— Знаю, у тебя всё иначе, но как думаешь, ты могла бы...

— Пять. — Лишь малая часть его слов имела смысл, но этот ответ кажется правильным. — Я… пятерка.

Я не замечаю теней, преследующих его выражение лица, пока они не исчезают, оставляя специфическую ухмылку.

— А, пятерка — это не так уж плохо. У меня бывали хорошие времена на пятерке. Угнал тачку и доехал на ней аж до Нортриджа, без фар всю дорогу.

Реми усаживает меня, и я не нахожу в себе сил заподозрить неладное, когда он забирается в кровать позади меня, притягивая меня спиной к своей груди и собирая мои волосы.

— Я собирался прийти за тобой в первый же день, — говорит он, проводя расческой по кончикам моих волос. Его нос находится так близко к раковине моего уха, что я слышу дыхание, с которым он произносит слова. — Но Сай заставил меня ждать. Он сказал, что если мы всё сделаем неправильно, они могут причинить тебе боль. Тогда это имело смысл. Сай не такой, как все мы. У этого парня в жизни не было ни одной мимолетной мысли. Ему нужно поймать каждую из них, прижать к ковру и заставить молить о пощаде. — Он издает тихий смешок, и его грудь расширяется, прижимаясь к моей спине. Внезапно он сует расческу прямо передо мной, и слова вырываются скомканным потоком. — Но я хотел. Видишь?

Он дает мне лишь секунду, чтобы взглянуть на заштрихованный пластик — высохший, но всё еще издающий отчетливый запах маркера, — прежде чем вернуть щетину к моим волосам.

Наступает затяжное мгновение, когда мои глаза закрываются под ритм щетины: тянет назад — отпускает, тянет — отпускает, и я даже не пытаюсь расшифровать, что это значит. Я знаю, что слабое тепло удовлетворенного комфорта в моей груди ненастоящее. Просто это намного лучше, чем быть в коробке. Но я всё равно чувствую это, и на секунду становлюсь текучей и расслабленной, растекаясь в жесткой, мощной колыбели тела Реми.

А потом я чувствую его.

Его член твердо упирается в мою поясницу.

Постепенно мои мышцы снова напрягаются, и Реми, со своей интуицией, издает глубокое мычание.

— Это твоя кожа, — шепчет он, обнимая меня, чтобы коснуться коленей, которые я притянула к груди. — Я никогда не видел, чтобы чьи-то синяки выглядели так красиво. Они болят?

Я тяжело сглатываю, кивая, но теперь я знаю, что должна сделать. Почти облегчение — знать цену. Забавно, что раньше я считала себя выше этого, словно мое тело было настолько священным, что это слишком большая плата. Сейчас я легко завожу руку назад, нащупывая твердость под денимом его джинсов.

Он тихо выдыхает, перехватывая мое запястье и отводя его.

— Дело не в этом, Винни. — Осторожно он кладет мою руку мне на колени, возобновляя движения расчески по моим волосам. — Дело в фиолетовом. Мне нравится, как это выглядит, а не как болит.

Это бы выбило меня из колеи, будь я изначально в нормальном состоянии. А так — легко откинуться обратно на него, принимая передышку за чистую монету. Возможно, придет время, когда мне придется отплатить за всю эту нежность. И когда оно настанет, я клянусь помнить то, что чувствую сейчас: эту безмерную благодарность за само существование места, где есть тепло, простор и мягкость. Это не значит, что я забуду о непредсказуемости этих мужчин — их бросает то в жар, то в холод: в одну минуту они свирепы, в другую — милы. Это бесконечные американские горки, и сейчас я слишком измотана, чтобы делать что-то еще, кроме как ловить моменты взлетов и готовиться к падениям.

Долгие, нежные поглаживания и знакомое тепло тела Реми погружают меня в глубокий, всепоглощающий сон. Это мирно. Спокойно. Полная противоположность тому, кем, как я знаю, являются эти мужчины — агентами хаоса.

И я слишком хорошо понимаю: это не продлится долго.

Глава 3

Ник

Я не уезжаю от башни. Мысль о том, чтобы сидеть в тачке, дожидаясь зеленого на светофорах, оказавшись в ловушке тишины собственного дыхания, заставляет мою кожу стягиваться. Вместо этого я иду пешком, направляясь на юг по Авеню, борясь с притяжением двух одинаково разрушительных и мощных магнитов. Тот, что вцепился мне в спину, грозится утащить меня обратно на запад, к Герцогам, к семье, к Лавинии.

К людям, которые меня ненавидят.

Я ушел так быстро, что даже не подумал надеть рубашку, а октябрьский воздух становится прохладным. Твою мать, я едва не забыл захватить кроссовки, прежде чем сбежать по лестнице; от одной мысли о том, чтобы задержаться в этой башне хотя бы на секунду дольше, мой желудок сводит судорогой. И хотя челюсть всё еще ноет от удара Реми, я сбежал, как сучка, не из-за его кулака.

А из-за нее. Лавинии. Моей Ласточки с перебитыми крыльями.

Вид её на этом диване, с желтушной кожей, фиолетовой и в синяках, с проступающими ребрами, нанес мне удар куда более сильный, чем кулак Реми когда-либо мог бы. Всё дело было в мысли о том, что она откроет глаза и посмотрит в мои, потому что я провел последние четыре ебаных дня, пытаясь их забыть, и — ладно.

Ладно, я ссыкло.

Мне плевать, кто об этом знает.

Мои пальцы крепко сжимаются, эмоции захлестывают меня, дикие и яростные. Когда я оставил её у отца, я знал, что это наказание. Я просто не думал...

Да, мудак, ты просто не хотел думать.

— Чего бля? — спрашивает какой-то торчок, и я резко останавливаюсь. Он прислонился к сетке-рабице, натянутой на витрине магазина, его левый глаз дергается. — Ты назвал меня мудаком?

— Не-а, — говорю я, вздрагивая от осознания того, что произнес эти слова вслух. На секунду мои мышцы напрягаются и подрагивают в предвкушении драки. Но махать кулаками с Реми не помогло, и я сомневаюсь, что избиение какого-то нарика что-то изменит. — Извини, мужик.

Я ускоряю шаг, доходя до угла и игнорируя тягу в спине. Возвращение закончится еще одним избиением. Я никогда в жизни не видел Реми таким взбешенным, таким диким. Даже после Тейт. Сегодня вечером он был подобен ужасу. Очередной раунд ждет меня, если я попытаюсь вернуться в башню. Это и так ясно.

Я подавляю крик, со всей силы врезав кулаком в жесткий металлический уличный знак.

Удар! Нахуй Лючию.

Удар! Нахуй Переса.

Удар! Нахуй Северную сторону.

Удар! Удар! Удар! Удар! Удар!

Я бью, и бью, и бью, пока знак не покрывается вмятинами и кровью. Если костяшки и болят, я этого не чувствую из-за онемения. Только один человек заслуживает удара. Один. И я не могу выбить себе собственные ебаные зубы, не так ли? Поэтому я позволяю другому магниту, тому самому, который давал мне чувство цели последние два года, тащить меня туда. В мой второй дом.

На юг.

Путь достаточно долгий, чтобы меня перестало трясти от ярости, когда я вижу гудящую над головой, словно маяк, неоновую вывеску «Убежища». Холодно, но несмотря на то, что я без рубашки, я чувствую только жар и нетерпение. Я петляю между машинами и подхожу к парадной двери. Мы с этим местом, Бархатным Убежищем, давно знакомы. Я был здесь, когда Дэниел вешал вывеску. Я был здесь, когда мы десятками заносили кровати, устанавливали систему безопасности, рыли фундамент для Ямы. В каком-то смысле это место — в большей степени мое наследие, чем башня когда-либо была.

Я трачу секунду на то, чтобы посмотреть на него снизу вверх, на все его окна и пустые пространства. Было время, когда при виде этого здания я бы гудел по-другому, наэлектризованный предвкушением спуска в подвал. К тому времени, как мы перевезли Лавинию в это место, Дэниел уже установил для меня закон. Никакого больше времени наедине с ней. Он сказал, что я слишком заинтересован, слишком вовлечен.

«Никогда не позволяй своему члену выписывать счета, которые твоя задница не сможет оплатить, Бруин».

Дэниел всегда был хорош в этом — заставлял угрозу звучать как мудрый совет. До этого самого момента я даже не осознавал, но, возможно, я вроде как скучаю по тем временам, когда сидел в его кабинете, окруженный резким запахом сигарного табака и ликера. Дэниел был самовлюбленным, но и на похвалу не скупился. Хорошо выполненная работа никогда не оставалась незамеченной. У него был талант заставлять всё это казаться...правильным.

Мельком задаюсь вопросом, что бы он сказал о том, что я сделал с Лавинией.

Впрочем, мне и не нужно.

Он бы сказал мне, что это просто бизнес. Я предложил ей нечто особенное, а она плюнула мне в лицо. Он бы сказал, что это то, что я получаю за то, что поддался чувствам, как будто она вообще имела на них право. Он бы сказал мне натянуть ботинки и идти работать, потому что в этом большом и плохом мире полно кисок, а самые лучшие находятся прямо здесь.

Вышибала, Фрэнк, останавливает меня, прежде чем я переступаю порог. Он массивный ублюдок, которого Киллиан завербовал из футбольной команды Форсайта после того, как тот разнес себе колено. Он бросает настороженный взгляд на мое лицо, мою голую грудь, а затем вниз, на кровь, капающую с руки.

— Ник, — ровным тоном говорит он. — Ты ранен.

— Влетел в дорожный знак по пути сюда. — Я поднимаю руки ладонями наружу. — Я не ищу неприятностей. Просто пришел немного спустить пар.

Его глаза сужаются.

— Августин не подпустит тебя ни к одной из девочек в таком виде.

Внутренне я ощетиниваюсь при мысли о том, что меня прогонят. Я помогал строить это блядское место своими собственными руками. Некоторых из этих девчонок подняли с Авеню по моей личной, блять, рекомендации.

— Тебе не нужно беспокоиться об Огги, и уж точно тебе не нужно беспокоиться обо мне. — Если он не впустит меня, куда мне идти? К родителям? Боже. Ни за что. У меня кончились дома. — Я буду спокоен, обещаю.

Он вздыхает и говорит:

— Я впущу тебя, но только потому, что ты оказал мне услугу на Марди Гра. — Он поворачивается, тянется назад и возвращается с черным пиджаком в руках. Он бросает его мне. — Надень. Ты не можешь пойти туда без рубашки.

— Спасибо, мужик, — говорю я, натягивая его, морщась, когда сбитые костяшки цепляются за ткань. — Буду должен.

— Да, да, просто приведи себя в порядок, прежде чем перейдешь к действиям. — Он открывает дверь и бросает на меня последний жесткий взгляд, прежде чем пропустить. — Будешь выебываться — я вышвырну твою задницу отсюда. Киллер не терпит херни.

— Понял, принял. — Я проскальзываю внутрь, пока он не передумал, и иду под хрустальной люстрой в главный зал. Я всё еще помню, как это место выглядело до того, как Дэниел превратил его в лучший и самый безвкусный бордель Форсайта. Его сын, Киллиан, поддерживал его работу, но я уже вижу разницу в том, как ведут бизнес отец и сын. Теперь это меньше похоже на захудалый лаунж и больше на современную игровую площадку. На патио сзади бар, забитый как мужчинами, так и женщинами, которые здесь скорее ради атмосферы, чем ради киски. Яма, в которую я вложил столько крови и пота, примечательно темна и пуста с тех пор, как Киллиан получил ключи, а его Леди потребовала её закрыть. Не секрет почему. Публичное выступление Стори Остин с Рэтом в прошлом году собрало серьезные просмотры, и она всё еще не оправилась от того, что её шантажом заставили это сделать.

В остальном всё, кажется, идет своим чередом. По залу всё еще бродят десятки девушек в сексуальных нарядах, почти ничего не оставляющих воображению, но, по крайней мере, девушки нынешнего Короля выглядят здоровыми и чистыми.

Мой взгляд скользит мимо сисек и жоп к знакомой двери, ведущей вниз. Было время, когда только это меня и волновало. Спуститься к Лавинии, ухмыляться её раздражительным гримасам, подкидывать ей что-нибудь сладкое, только чтобы увидеть искру удовольствия в её глазах. Но всё было не так. Тогда, в самом начале, когда вся её неистовая энергия была заперта в одном паршивом гостиничном номере, между нами была какая-то особая искра. Конечно, она всё ещё меня ненавидела. И да, она всё ещё меня пиздила. И правда, она всё ещё пыталась сбежать, ударить, закричать. Но...

Но что?

Просто было какое-то чувство. Как будто мы были всем, что было друг у друга, двое пленников Южной стороны — странного, грязного места, чуждого нам обоим. Тогда ненависть была просто частью всего этого. Презрение, соперничество между западом и севером — это был маленький кусочек дома для нас.

Так почему же кажется, что я потерял её в ту самую секунду, когда она переступила порог этого подвала?

Именно туда я спускался в последний раз, когда был здесь, делая вид, что я не тот, кто надругался над ней несколькими часами ранее. Что чернила на её плоти не были мастерской работой Реми. Что мой собственный брат не наблюдал, твердея от одной мысли о том, как засунет этот телефонный столб между своих ног в её красивую пизду. Это было то самое утро, когда мы с Киллианом заключили нашу сделку, которую я начал готовить за несколько месяцев до этого. В конце концов мне пришлось драться за нее, отвоевывать её у Переса, но это не было трудностью. Это было тем, как я метил свою территорию. Лавиния Лючия была любовью всей моей ебучей жизни, и я бы сделал ради нее всё что угодно.

Или я так думал.

Может, я даже не знаю, что такое любовь. А может, я был так долго пропитан гнилью Южной стороны, что ничто не может вырваться наружу и ничто не может проникнуть внутрь. Или, может быть, моя любовь просто такая же, как и всё остальное во мне.

Разрушительная.

Искалеченная.

Эгоистичная.

Хуй его знает. Я знаю только одно: отвержение — это не просто болезненный укус. Это ебаная ампутация. 237. Хаос. Я дал ей всё, что было в моей власти. Я показал ей свою любовь, а она показала мне свою ненависть. Я крал ради неё, шел на сделки ради неё, выбил для неё лучшее место в единственной жизни, которая у меня есть, и это даже не поцарапало поверхность её кожи.

Садясь за барную стойку, я слышу, как в ушах звенят её слова.

«Я никогда не полюблю тебя! Я лучше сдохну нахуй в этом лифте, чем буду с тобой. Я лучше буду с Пересом!»

С горечью думаю: Раскрыл блеф этой суки, но удовлетворение, которое должно было последовать за этим, испарилось ещё несколько дней назад — оно утонуло в её слезах, когда она стояла передо мной на коленях и умоляла.

Онаумоляла меня.

В кои-то веки она посмотрела на меня и увидела кого-то, к кому стоило воззвать.

И это было от отчаяния.

Ни больше ни меньше.

Сам того не желая, я встречаюсь взглядом с Огги в другом конце барной стойки.

— Красавчик Ник, — говорит она, глядя на меня с неожиданной холодностью. — Похоже, твой день был таким же дерьмовым, как и ты сам.

В зеркале за барной стойкой я хорошо вижу себя впервые с тех пор, как покинул башню. Она не ошибается. Даже в тусклом свете заплывший фингал и разбитая губа, которые оставил Реми перед тем, как Сай нас разнял, выглядят так, будто я прошел три раунда с гориллой на спидах и проиграл.

— Я себя так и чувствую, — признаю я. — Разве это не то место, куда мужчины приходят, чтобы сделать свои дерьмовые дни лучше? — Я оглядываю зал, оценивая товар. Мой взгляд задерживается на паре близняшек, сидящих у камина. Я видел их здесь и раньше, но мы никогда не были официально представлены.

— Извини, у нас закончились планы по улучшению дерьмовых дней. — Она дарит мне маленькую фальшивую улыбку. — Но я могу сделать еще хуже, если хочешь.

Мои глаза сужаются. Огги — жесткая сучка, которая всегда была со мной исключительно вежлива.

— Что заползло тебе в задницу и сдохло?

Она пожимает плечами, протирая стакан полотенцем.

— Может, ты мне просто больше не нравишься.

— Мне не нужно, чтобы я тебе нравился, мне нужно, чтобы ты меня обслужила, — бросаю я в ответ, расправляя плечи. — На случай, если ты забыла, у меня всё еще дохрена кредитов в этом заведении. — Дэниел позволял только своим лучшим людям бесплатно пользоваться товаром, и я всегда был одним из них. Это не значит, что я всегда этим пользовался. У меня здесь достаточно кредитов, чтобы перетрахать весь первый и второй этажи.

— Я не забыла. Здесь мы вообще редко что-то забываем. — Она с силой ставит стакан передо мной, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, пока тянется за бутылкой воды, откручивает крышку и наливает. — Вот. Обслуживание с улыбкой. И смотри-ка, это бесплатно.

Я выдерживаю её взгляд, не моргая.

— Я возьму два шота виски и обеих брюнеток. — Кивком подбородка указав на близняшек, я посылаю Огги мрачную ухмылку. — Не выебывайся со мной, Августин. Я знаю, кто на самом деле управляет этим местом, и он не...

Я слышу фырканье позади себя, сопровождаемое знакомым скрипучим кудахтаньем.

— Я сомневаюсь, что ты знаешь, кто управляет этим местом, тупорылый еблан. — Мисс Крейн обходит барную стойку и встает рядом с Огги, сгорбившись в своей древней манере. Бля. Я как-то забыл, что между Огги и Киллером есть еще один человек, когда дело доходит до управления этим местом. Она бросает на меня скептичный взгляд, от фингала, которым я щеголяю, до моих окровавленных костяшек. — Значит, ты и твоя вялая мошонка наконец перешли дорогу не тому человеку, а? — Она щелкает зажигалкой и прижимает к ней кончик сигареты, делая медленную затяжку. — По крайней мере, я так слышала.

Я сужаю глаза, раздражение вспыхивает во мне от того, как они обе смотрят на меня. Как будто я мусор, который кто-то притащил на подошве своей дизайнерской туфли.

— Что ты слышала?

Мисс Крейн шмыгает носом.

— Что ты наконец-то засунул свой хер в девчонку Лючия, а потом бросил её к ногам её папаши, как использованный гондон.

Я прижимаю холодный стакан к костяшкам пальцев, опуская глаза, чтобы скрыть вздрагивание.

— Кто тебе это сказал?

— Сынок, я в этом городе сорок лет. Нет ничего, что происходит в любом его покрытом паутиной углу, о чем бы я не знала. — Она цокает языком. — На твоем месте я бы начала соображать мозгами, а не кулаками, хотя бы какое-то время. Но, как ты понимаешь, наши ожидания на этот счет невысоки.

Мои пальцы крепче сжимают стакан, разрывая порез на костяшках.

— Может, мне бы и не пришлось, если бы твой золотой мальчик, Киллиан, не подкинул мне дерьмовую сделку. — Подавшись вперед, я тычу в нее пальцем. — Она никогда не принадлежала Герцогам.

Со скоростью гадюки старуха отбивает мой палец от своего лица и усмехается.

— Направь на меня этот палец еще раз, и следующее место, где ты его найдешь, будет рядом с твоей простатой.

Я смотрю на нее. Долорес, мать ее, Крейн. Все знают, что она настоящий гангстер, и ей никогда не приходилось это доказывать. В ней просто есть этот дух, эта жесткость, этотогонь. Я знаю только одну женщину, которая смогла бы пройти сквозь столько адского огня и выйти оттуда более сильной.

Ебануться. Просто ебануться.

Я глотаю воду и с грохотом ставлю стакан на стойку.

— И что? Вы откажете мне в обслуживании из-за каких-то сплетен?

Огги и Долорес переглядываются, и пожилая женщина качает головой.

— Я не какая-то дешевая сутенерша, Крысавчик Ник. Мои девочки спят с кем хотят и за ту цену, которую хотят. — Она делает широкий жест рукой и говорит: — Та, что тебя подберет, пусть сама возится с тем разочарованием, что болтается у тебя между ног, — а затем исчезает за дверью.

— Да ладно тебе, Огги. — Я слишком устал, чтобы включать обаяние, и меня бесит осознание того, как я, должно быть, выгляжу — мужчина на грани срыва. — Мне просто нужно нажраться и потрахаться. Клин клином выебывают, или как там, да?

Она отводит взгляд, её лицо напряжено.

— Я сказала ей, что с тобой будет хорошо. Ты знал это? — Она кивает на дверь, ведущую в подвал. — Я стояла в той комнате и говорила ей, что всё будет не так уж плохо. Что она должна чувствовать себя счастливой, заполучив положение Герцогини. — Дерганым движением она достает бутылку виски, небрежно плеснув в мой пустой стакан. — Ты выставил меня полной идиоткой, Ник. Но я собираюсь сделать тебе одолжение.

Когда она заканчивает, я беру стакан, откидываю голову назад и наслаждаюсь жжением.

— Да? И какое же?

— Маленький совет. — Она выхватывает пустой стакан из моей руки, прежде чем он успевает коснуться барной стойки. — Научись опускаться на колени для чего-то помимо вылизывания киски, потому что тут потребуются извинения олимпийского уровня.

— Я ни перед кем извиняться не собираюсь, — говорю я, повышая голос. — И хоть это не твое блядское дело, но я не сделал ничего плохого! Это она меня отвергла! Она скакала на моем брате — публично — только чтобы спровоцировать меня. — Я сказал ей, что люблю её. Я не могу заставить себя признать это. Я усмехаюсь, вырывая бутылку виски из её хватки, игнорируя её вздрагивание. — И почему все так удивлены, что это сработало? Если уж на то пошло, все должны мне спасибо сказать. Я сэкономил Графам поездку через весь город.

— Ник, — говорит она, опуская руку под стойку. Она держит там пистолет. Я знаю. Я сам его туда положил. — Я думаю, тебе нужно уйти.

Но я не готов уходить. Я пришел сюда, чтобы вытрахать из себя это... это больное злоебучеечувство, и я не уйду, пока этого не произойдет. Я иду к камину, встречаясь взглядом с одной из близняшек. Вблизи она вполне симпатичная, вполнедругая. Короткие темные волосы. Маленькие сиськи. Толстые золотые цепи, обернутые вокруг шеи, и жуткие, острые как бритва ногти, усыпанные драгоценными камнями. Я справлюсь — с ней — с ними. Я могу вытрахать эту боль. Я могу заставить их кричать.

Но после моего кивка она шепчет что-то своей сестре, своей идеальной копии, прежде чем встать и увести её в противоположную сторону. И просто чтобы я не мог понять их неправильно, они делают три шага к лестнице, прежде чем бросить на меня одинаковые ледяные, стальные взгляды.

Я рычу, делая глоток из бутылки.

— У вас всё равно слишком маленькие сиськи.

Следующая девушка, к которой я подхожу, больше в стиле Огги — изящная и эффектная, с черными волосами, миндалевидными глазами и бронзовой кожей. Она развалилась на диванчике со скучающим видом.

Я наклоняю к ней горлышко бутылки.

— А как насчет тебя, красотка? Найдется время для...

— Нет. — У нее хватает смелости смотреть мне прямо в глаза, когда она это говорит, и это единственная причина, по которой я стискиваю зубы и ухожу, не сказав ей, что она не так уж и хороша.

Но третья девушка, к которой я пытаюсь подойти, ведет себя так же, пресекая меня резким фырканьем.

— У меня всё расписано, — говорит она, рассматривая свои ногти, хотя совершенно очевидно, что она ни хера не будет делать в обозримом будущем вечере.

Четвертую девушку в комнате я оставляю напоследок. Она слишком блондинистая, слишком фигуристая, со слишком проницательным взглядом. В тот момент, когда я подхожу к ней, я понимаю, что это ошибка, что все её утонченные, но жесткие черты лица лишь еще глубже вонзят в меня нож. И всё же...

— А ты что скажешь? — Я собираюсь коснуться её щеки своей грязной, окровавленной рукой, но прежде чем я успеваю это сделать, на мое плечо опускается огромная ладонь, оттаскивая меня назад.

— Коснись любой из этих девочек без разрешения, и ты пожалеешь, что не остался в той драке с тем, кто тебя так отмудохал. — Киллиан смотрит сверху вниз на блондинку. — Извини за это, Кэнди. Он тебя больше не побеспокоит. Верно, Ник?

Я вырываю плечо из его хватки, сжав челюсти.

— У меня есть кредит.

— Но не на что его тратить. — Я не упускаю из виду его сжатый кулак и кобуру с пистолетом на боку. Я мельком задаюсь вопросом, расстроилась бы Лавиния, узнав, что меня застрелил Король Лордов. — Заткнись и уходи, и я подумаю о том, чтобы не добавлять к твоей красивой коллекции синяков еще больше.

— Я не уйду, пока...

— Разуй глаза, Бруин! Ни одна из них не будет с тобой трахаться. Не после того, что ты сделал со своей «Ласточкой»... — Когда я просто тупо смотрю на него, он фыркает от смеха. — Может быть, преданность — это то, с чем ты больше не знаком, поэтому позволь мне объяснить по буквам. — Резко чеканя слова, Киллиан говорит: — Они одного поля ягоды. Проебался с одной из них — проебался со всеми. Ты здесь персона нон-грата. Они бы не стали с тобой спать ни за какие деньги в мире, не говоря уже о том, чтобы бесплатно.

Подавшись вперед, я требую:

— Так заставь одну из них! Ты же большой и страшный босс, разве нет? Малыш Пэйн, наконец-то нацепивший свою корону. — Я оглядываю его с ног до головы, в его дорогих туфлях, отглаженных брюках и черной рубашке на пуговицах, с закатанными до предплечий рукавами, открывающими его татуировки. — Твой отец...

— Ты почему всё еще пиздишь? Разве я только что не сказал тебе завалить ебало? — Он тянется, чтобы схватить меня за руку, таща к двери, и не сказать, чтобы я облегчаю ему задачу, но Господь. Этот ублюдок силен. Мы на полпути к двери — к Фрэнку, который ждет, когда его босс передаст меня ему. В десяти футах от того, чтобы быть выброшенным обратно в ночь, где мне некуда идти — не ккому идти домой.

Я выкручиваюсь из его хватки и отскакиваю назад.

— Киллиан, постой. Серьезно, не вышвыривай меня.

Он резко разворачивается и нависает надо мной, рявкая:

— Ты приперся на мою территорию, в мое заведение, к моим людям — и размахиваешь своим авторитетом так, будто он хоть что-то значит? — Его глаза полыхают огнем, в них — неприкрытая угроза. Я никого не боюсь — этот инстинкт я утратил давным-давно, — но я умею распознавать заведомо проигрышный бой. Киллер Пэйн вполне способен оправдать свою кличку, если его достаточно заебать. — Дай мне хотя бы один веский повод!

Я смотрю на Огги и мисс Крейн, которая явно и была той, кто сдал меня Киллеру. Ебаная стукачка. Но мои кулаки сжимаются не из-за этого. Это Убежище. Южная сторона. Его территория, его бизнес, его люди. И то, как Киллер вписывается во всё это, словно всегда был здесь, хотя я знаю, что это не так.

У Киллиана Пэйна есть всё.

А у меня нет ничего.

— Если ты вышвырнешь меня обратно... — говорю я, зная, что он чувствует мольбу в моем взгляде, — тогда, Киллер, я больше не вернусь. Ты меня понимаешь?

Кто-то позади меня фыркает, как будто смешно думать, что то, что я никогда больше не вернусь в Убежище, будет какой-то большой потерей. Но Киллер не смеется. Немного жесткости исчезает с его лица, рука отпускает кобуру. Вот как я понимаю, что он понял. Прямо сейчас у меня разбито сердце и мне нечего терять.

Кто-то точно умрет.

Может быть, Лайонел, может быть, Перес, может быть, я.

Киллиан вздыхает:

— Ты — ходячая блядская катастрофа, Бруин, — и отмахивается от Фрэнка. — Иди за мной.

Пакет со льдом с громким шлепком приземляется на стол прямо перед тем, как Киллиан опускается в скрипучее кожаное кресло, ранее принадлежавшее его отцу. Это кресло и большая оформленная в раму схема Южной стороны — увеличенная карта каждой улицы и каждого здания — это все, что осталось от Дэниела. Если раньше я и чувствовал ностальгию по атмосфере компании его отца, то здесь я ее не найду.

На столе стоит фотография Киллиана и его Леди — они оба красиво одеты, словно снимок был сделан на каком-то торжестве. Ни один из них не смотрит в объектив, их взгляды прикованы друг к другу. Я отвожу глаза, стараясь не обращать внимания на щемящее чувство внутри. На стене в рамке висит его джерси «Форсайта». Там, на книжной полке, где Дэниел хранил свои драгоценные кубинские сигары, в прозрачном коробе лежит мяч для американского футбола, гладкая кожа которого испещрена небрежными подписями. Рядом стоит награда из граненого стекла — «Лучший студент-спортсмен года в Форсайте». Я прищуриваюсь: не уверен наверняка, но, кажется, гравировка слегка запачкана кровью. Прямо под ней выставлен ряд чемпионских перстней, усыпанных бриллиантами и другими драгоценными камнями. Но перстень, который он носит на самом деле — это перстень Короля, со сверкающим золотым черепом Лорда.

Я опускаю взгляд на свой собственный: Медный Медведь уже начал терять былой блеск.

Да уж, у Киллиана, блядь, есть абсолютно всё, не так ли?

— До нас всех дошли слухи, что ты вернул девчонку Лючии её отцу, — говорит он, откидываясь назад и упираясь локтем в подлокотник кресла. — Скорее всего, они начали трезвонить об этом в ту же секунду, как ты повернулся к ним спиной. — Я открываю рот, чтобы возразить, но он бросает на меня тяжелый взгляд и вскидывает руку. — Мне также стало известно, что мой отец утаил часть информации об этой... — он морщится, — сделке. Я не знал об установленном сроке. Приношу свои извинения за это

Я приподнимаю брови, задаваясь вопросом, могу ли я теперь говорить. Он вздыхает и делает мне знак продолжать.

— Справедливости ради, — говорю я, — он скрыл эту информацию и от меня. Она, блять, даже не сказала мне ничего, пока не стало слишком поздно что-либо предпринимать.

— И это твое оправдание тому, что ты отфутболил ее обратно к этому отморозку? — Киллиан выглядит не впечатленным, как и мисс Крейн до этого. Очевидно, они проводят слишком много времени вместе. — Ты хоть понимаешь, какими слабыми теперь выглядят Герцоги?

— Это не имеет значения, — отвечаю я, все еще потягивая виски из бутылки, которую стянул у Огги. — Она уже вернулась.

Киллиан замирает, а затем садится прямо:

— Оначто? С каких это пор?

Я пожимаю плечами.

— С тех пор, как мой брат пошел и выкрал ее обратно, около... ну, скажем, трех часов назад.

В его челюсти дергается мускул, ноздри раздуваются.

— Ох бля, ну вы и дебилы. Вы что, пытаетесь превратить Форсайт в ваш собственный военизированный конкурс по измерению хуев?

Если мы будем мериться хуями, мой брат явно победит.

Моя щека дергается в усмешке.

— Как будто ты не сделал бы то же самое ради своей Леди.

Он тут же возражает:

— Перес пытался ее изнасиловать! Ты видел, чтобы я кого-то расстреливал? Насколько же вы трое ебанутые, если даже у меня больше выдержки? Он похитил Стори!

Я склоняю голову.

— И что же ты сделал?

Киллиан замолкает на секунду.

— Ну, я пошел и забрал ее.

Я поднимаю руку, как бы говоря: «Вот видишь», но он качает головой:

— Никто не похищал Лавинию. Ты сам от нее отказался. Ты сдал ее, блять, с потрохами, а потом дал заднюю.

Нет ничего труднее, чем сказать это:

— На самом деле, я не имел к этому никакого отношения. — Я одариваю его натянутой, безрадостной улыбкой. — Это все мой брат и Реми. Они захотели ее вернуть.

— Господи, Ник. — Киллиан опускает плечи, словно на них внезапно обрушился весь вес Форсайта. А затем он резко выхватывает у меня бутылку виски и делает большой глоток. — Сделка заключалась в том, что я даю тебе шанс попасть в башню Герцогов, что укрепит мои позиции перед Солом, что на шаг приблизит нас всех к его свержению. Но теперь все, что вы сделали, — это повесили мишень натвою спину. — Он сверлит меня долгим взглядом. — Какой смысл иметь своего человека внутри, если он мертв?

— Я говорил тебе тогда, и скажу еще раз. Мне не нужно его место. Я никогда, ни разу, не хотел получить шанс стать Королем.

Но эти слова — лишь полуправда, и по тому, как Киллиан смотрит на меня, он это знает. Может, мне и не нужна корона, но было приятно вернуться домой. Вернуться к моим парням и Маме Би в спортзал. Вернуться на ринг, сражаясь за правое дело. Вернуться на запад. Вернуться к его камню и металлу. Вот что такое Западный край. Он жесткий, непреклонный и старый, сделанный из прочных костей земли. Все на юге — хлипкое и одноразовое. Здесь по-настоящему не на что опереться.

Возможно, меня все еще тянет сюда, но это ничто по сравнению с зовом Западного края.

Киллиан делает еще один долгий глоток виски и осторожно, задумчиво ставит бутылку на стол.

— Такие люди, как мы с тобой... у нас нет права выбора своей судьбы, Ник. Это у нас в крови. Это в почве, по которой мы ходим, в воздухе, которым мы дышим. — Он меняет позу, кресло скрипит под его весом. — Я мог бы убить тебя сотню раз. Ты понимаешь это?

Я фыркаю, но в глубине души знаю, что это правда. Я был нарушителем в его мире, приглашенным лишь потому, что был готов делать все, о чем просил его отец. Я лишь хотел получить возможность расследовать убийство Тейт, но он этого не знает. Я поднимаю подбородок:

— Так почему же ты этого не сделал?

— Думал об этом пару раз. — Он признается в этом открыто, не дрогнув. — И не потому, что чувствовал угрозу или что-то в этом роде. Планы моего отца на меня были высечены в камне. Как видишь, — криво добавляет он, обводя жестом кабинет. — Но иногда мне казалось... — Он постукивает по бутылке с задумчивым лицом. — Иногда мне казалось, что тебе достались лучшие его черты. Доверие, похвала, известность. Ты получил все это, и тебе никогда не приходилось иметь дело с остальным дерьмом. Ссорами, с тем, как он должен был все контролировать...

— Его попытки продать твою девушку. — Хотя, если подумать… — Мне это тоже досталось.

Киллиан поднимает взгляд, хмурясь:

— Может быть, я не убил тебя, потому что увидел в тебе что-то знакомое. — Он пожимает плечами и крутит бутылку, глядя на янтарную жидкость. — Родство душ. Не такое, как у меня с Тристианом и Рэтом. Как бы мы ни были близки, они никогда не поймут, каково это — происходить из королевской крови. — Кажется, он хочет сказать что-то еще о нас двоих, о причине, по которой он меня не убрал, но меняет тему. — Расскажи мне о девчонке. — Он указывает на мое лицо. — Синяки. Что заставило тебя приползти сюда сегодня вечером в поисках киски и неприятностей? Насколько сильно, если быть точным, ты проебался?

Я делаю вдох, пытаясь протолкнуть полную грудь воздуха мимо камня, который засел у меня в груди с тех пор, как я увидел Лавинию на том диване.

— Я думаю, они действительно ее сломали, Киллер. — Я сглатываю вкус желчи. — Ее отец — он причинил ей боль. Он делал это годами, и знаешь, что самое важное? Она практически прямым текстом говорила мне об этом. А я просто не слушал. — Все это дерьмо про лифт. Крики. Паранойя. Она обнажила перед мной душу, насколько это было возможно, а я, блять, вытер об это ноги, слишком обеспокоенный собственным членом и собственными потребностями, чтобы мне было не плевать. — Или не хотел слушать, наверное. — Пожав плечами, я пытаюсь отогнать мысли, роящиеся у меня в голове. Сай сказал, что нашел ее в сундуке. Я готов поставить все, что у меня есть — а это ровно нихуя, — что это тот самый сундук, который я видел в ее комнате, когда вломился туда несколько недель назад. — Сай привез ее домой. Теперь они с Реми заботятся о ней.

Он указывает на мое лицо.

— А твое лицо?

— Реми. Он просто, блять, сорвался с цепи.

Его губы дергаются в усмешке:

— У него к ней чувства?

— Чувства? — Мой смешок наполовину состоит из презрения. — Реми нуждается в вещах. Ему нужны его особенные простыни, модные кисти для рисования и дизайнерские, блять, туфли. У него не бывает чувств; он попадает в зависимость. — Я закатываю глаза, но часть меня скручивается от правдивости этих слов, потому что я уже не в первый раз несу ответственность за то, что вырвал одну из этих зависимостей с корнем. Откашлявшись, я меняю позу, чувствуя себя неловко от мысли, что рассказываю так много о Реми постороннему человеку. — Скажем так: они были не в восторге от того, что я сдал ее обратно Графам.

— Еще бы. — Он фыркает. — Не представляю, что было бы, если бы я в одностороннем порядке принял подобное решение в отношении нашей Леди, даже в самом начале. Парни перерезали бы мне горло. — Он скрещивает руки на груди, темная извивающаяся вязь татуировок ползет вверх по его рукам. — Может, ты и следующий в очереди на трон, Ник, но пока они все еще тебе ровня. Нельзя вмешиваться в отношения члена королевской семьи и его женщины. Никогда. Она принадлежит им так же, как и тебе. Ты знал ставки, когда ввязывался в это.

— Но она... — начинаю я, готовый разразиться тирадой, но его свирепый взгляд заставляет меня заткнуться.

— Дело не в Лавинии, или твоем брате, и Реми. Дело не в Лайонеле или Пересе, и не в том, что ты выглядишь так, будто едва спасся от торнадо. Дело в тебе. Ты на поворотном этапе, Ник. Мы все через это проходим. Я был там, и это чуть не поглотило меня целиком.

Я тру переносицу, на меня накатывает истощение.

— О чем ты, блять, вообще?

— Тебе пора решить, каким человеком ты собираешься быть, — говорит он, упираясь ладонями в стол. — Ты наемник с юга, каким хотел видеть тебя мой отец? Или ты защитник запада, в котором нуждается твоя семья? Потому что ты не можешь быть и тем, и другим. — Он встает, возвышаясь надо мной, и на секунду мне кажется, что я это вижу. То, в чем мы похожи. Родство душ.

Какое-то время у нас был общий отец.

Мы ненавидели его. Мы учились у него, чтобы оправдать нахождение рядом с ним, но мы всмотрелись в бездну, и она посмотрела на нас в ответ, оставив на нас свой след так же неотвратимо, как чернила на нашей коже. Это сделало нас отчасти тем, что мы не могли вынести в этом человеке, и теперь нам нужно все это разобрать по косточкам, найти то, что стоит сохранить.

Я хочу спросить его: С чего, блять, вообще начать?

Но он говорит первым:

— Ты не можешь приходить сюда в поисках спасения каждый раз, когда становится тяжело, и ты не можешь просто отмахиваться от своих проблем. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее вернешься на вершину. — Адреналин окончательно выветрился, и я остался опустошенным, все тело ноет. Он обходит стол. — Давай, я найду тебе комнату, чтобы ты мог отоспаться.

Я поднимаюсь, пошатываясь и цепляясь за стол.

— А что, если уже слишком поздно? — спрашиваю я. — Что, если я все просрал окончательно?

Впервые я по-настоящему об этом задумываюсь. Что, если я потерял их — и ее?

— Ты Герцог. Борьба у тебя в крови. — Он открывает дверь, и в комнату врывается ритмичная музыка из холла. — Вопрос в том, за что или за кого ты готов сражаться?

Глава 4

Лавиния

Крик застревает у меня в горле, руки и ноги сведены судорогой и зажаты. Я бы брыкалась, но стенки сундука смыкаются вокруг меня, позвоночник скручен и ноет. Я ищу свет, который должен просачиваться сквозь щели в дереве, но его нет. Нет ничего, кроме биения моего сердца и судорожных вздохов, чтобы отмерять ход времени. Как долго я здесь? Дни? Недели? Может, я была здесь всегда. Может, всё, что я есть, заключено в этих тесных, неудобных рамках паники. Может, я родилась здесь и умру здесь. Звездная пыль. Разве не так называл меня Реми?

— Эй, эй, всё хорошо. — Эти слова пронзают поверхность тьмы, и я цепляюсь за них. Глубокий, мягкий тембр голоса звучит так близко, что я чувствую его тепло. — Ты в безопасности.

Правда?

Я думаю, медленно осознавая, что это голос Сая. Я начинаю вспоминать последние... сколько бы там ни прошло часов с тех пор, как он вытащил меня из сундука. Поездка, лифт, потеря сознания, ванна, а затем я уснула, прижавшись к груди Реми. Но это не значит, что я в безопасности. Разве Сай из тех людей, что спасают девушку только для того, чтобы потом её сломать?

Нет, это по части его брата.

Тяжесть его ладони ложится на напряженный изгиб моего позвоночника.

— Ты не в ящике, — говорит он мне хриплым ото сна голосом. — Ты в башне. В моей постели. Уже почти утро.

Дрожь облегчения каскадом прокатывается по моим конечностям, паралич опадает, как чешуя. Я вспоминаю, как он нашел меня такой в прошлый раз, как использовал мое распластанное, застывшее тело для своего удовольствия. Однако сейчас я не чувствую от него подобного настроя. Может быть, как и Реми, всё, что они видят, — это боль и травму, а не ту женщину, которой я когда-то была.

Может, я им больше даже не нужна. Сломанная игрушка, которую использовали и выбросили, а потом достали обратно из мусорного ведра.

Прах к праху.

Пыль к пыли.

Эта мысль выбивает из колеи сильнее, чем мне хотелось бы признать.

— Лавиния? — спрашивает он, перелезая через меня, чтобы видеть мое лицо. На другой стороне комнаты ярко горит лампа, вырисовывая резкие черты его лица. Он берет мою руку с подушки, осторожно обращаясь с капельницей, поворачивает её и прижимает пальцы к тонкой коже моего запястья. — Тебя тошнит? Голова кружится? Что-то болит?

Сглотнув, я хриплю:

— Где он?

Повисает секундная тишина, его глаза бегают туда-сюда, изучая мои в поисках ответа.

— Ник? Я же говорил тебе. Его здесь нет. Даже если бы он попытался вернуться, мы бы его не впустили. Реми стоит на страже.

Я качаю головой.

— Нет. Не... — мои челюсти сжимаются от нежелания произносить его имя. — Я о котенке. Что он с ним сделал? — Мы заключили сделку. Если бы я не смогла о нем заботиться, Ник должен был передать котенка Верити или кому-то из других шлюхорезок братства. Кому-то, кто позаботился бы о нем, полюбил бы его.

Но Ник нарушает обещания.

Теперь я это знаю.

Сай моргает.

— Котенок.

— Архигерцог, — говорю я, чувствуя, как на глаза наворачиваются неконтролируемые слезы. — Он от него избавился, да?

— Нет. — Ответ Сая словно сжимает мои легкие кулаком. — Он оставил его себе.

Я выдыхаю всем телом, содрогаясь.

— Он всё ещё здесь?

Глаза Сая сужаются.

— Да, он, наверное, в комнате Ника. Там он и обитал.

— Он мне нужен. — Позже мне, возможно, будет стыдно за то, как дрогнул мой голос, но сейчас я просто умоляюще смотрю в глаза Сая. — Пожалуйста?

Он смотрит на меня так долго, что в груди начинает расцветать тревога, но в конце концов, сжав челюсти, он бормочет:

— Господи. Дай мне минуту.

Он выходит из комнаты, и я слышу шлепанье его босых ног по деревянному полу, за которым следуют щелчки открывающихся и закрывающихся дверей. До меня доносится низкое рокотание его голоса.

—...вытаскиваешь её с того света, а всё, что её волнует, — это блядский кот. — Дверь хлопает, открывается другая. — Где ты, мелкий... а, вот ты где. Стой смирно. — Слышится шуршание и ругань. — Иди сюда, мелкий засранец! — рычит он. — Только попробуй, блядь, зашипеть на меня!

Он появляется минуту спустя с напряженным лицом, потемневшими глазами, но всё, что я действительно вижу, — это белый комок шерсти, который бьется о его грудь. Я пытаюсь сесть, но руки кажутся такими слабыми, что дрожат под тяжестью туловища. Мне удается лишь немного приподняться на подушках, прежде чем Сай бесцеремонно сваливает барахтающегося котенка мне на бедра.

— Арчи, — плачу я, прижимая его извивающееся тельце к груди. Сначала он напряжен, но стоит ему понюхать мою руку, как его маленький хвостик начинает ходить ходуном. Я утыкаюсь носом в его макушку, воркуя: — Эй, мой маленький боец. Я так по тебе скучала. А ты по мне скучал? — Шмыгнув носом, я украдкой осматриваю его, убеждаясь, что он невредим. Он кажется больше... сильнее... как будто счет дням ускользнул от меня. Время шло, и всё росло и менялось.

Он успокаивается почти мгновенно, его маленький моторчик-мурчалка оживает. Глаза Арчи такие же голубые, как у Сая, и когда он тянется вверх, чтобы потереться щекой о мой подбородок, я позволяю себе слабую улыбку.

Сай стоит в изножье кровати, свирепо глядя на костяшки своих пальцев. Капелька крови стекает по его большому пальцу, и когда он поднимает голову, наши взгляды встречаются на расстоянии.

Если бы у меня были слова, я бы объяснила, что он больше, чем котенок. Я провела годы в коробках, больших и маленьких, и ни разу не оставила после себя отпечатка. Архигерцог — это измененная судьба.

— Спасибо, — шепчу я, прижимая Арчи ближе.

— Ты не скажешь мне спасибо, когда он заразит тебя какой-нибудь тупой кошачьей болезнью. Сейчас твоя иммунная система, наверное, держится всего на трех молекулах сахарозы.

Я глажу ладонью пушистую спинку Арчи.

— Со мной всё будет в порядке.

Взгляд Сая цепляется за что-то. За расческу, которую Реми, должно быть, бросил на кровать несколько часов назад. Сай тянется, чтобы взять её, его брови сходятся на переносице.

— Он закрасил её черным.

— Ничего страшного, — заверяю я. Она была в той посылке, которую девочки прислали мне, когда я только попала сюда, так что я не то чтобы сильно к ней привязана.

Сай окидывает меня долгим взглядом, словно я упускаю что-то очевидное.

— Сплошной черный цвет означает, что он о чем-то сожалеет.

Моргнув, я говорю:

— О, ясно. — Либо я такая же чокнутая, как Реми, либо провела с ним слишком много времени, потому что для меня это имеет абсолютный смысл. Зачем говорить «прости», если можно это нарисовать?

Сай резко выдыхает, кладя расческу на тумбочку.

— Что ж, раз мы все не спим, можно попробовать тебя немного покормить, — говорит он, хватая футболку. На секунду он замолкает, сжав губы. — Если этот ублюдок нассыт, насрет или наблюет в мою кровать...

— Он не станет, — заверяю я его, откидываясь на подушки.

Сай выглядит агрессивно скептичным по отношению к этому заявлению, но все равно выходит из комнаты. В голове все немного прояснилось, хотя мысли все еще слегка размыты по краям. Мозг как будто набит ватой, а ноги... боже, как болят мои ноги. Болит всё, но ничто не болит так сильно, как они. Любая надежда найти удобную позу тает в ту же секунду, как я пытаюсь пошевелиться. Мои мышцы задеревенели и ноют, и даже вытянуть руки — настоящая пытка.

К счастью, Арчи отлично отвлекает.

Несколько минут он топчется по одеялу вокруг моего живота, разминая его своими маленькими коготками. Все это время он смотрит на меня снизу вверх, и я долго думаю, о чем он думает. Он решил, что я его бросила? Или просто ждал меня, предполагая, что я вернусь? В конце концов, мои мысли переключаются на пустой участок кровати рядом со мной. Всего несколько минут назад там спал Сай. Я прокручиваю это в голове, пытаясь понять, как и почему это произошло. Мысль о том, чтобы оказаться в кровати Ника — возможность того, что он в любой момент может завалиться сюда и найти меня здесь, слабую и уязвимую, — заставляет мой пустой желудок скручиваться и урчать. Но если его действительно здесь нет, если его кровать пустует, то я бы ожидала, что они положат меня туда. Спрячут подальше. Чтобы не мешала.

Зачем держать меня так близко, если они не собираются мной пользоваться?

Я слышу голоса в гостиной, но они тихие, далекие и почему-то успокаивающие, и по большей части я просто благодарна за это. За то, что я не одна. Это чувство комфорта усиливается урчанием Арчи, и я знаю, что это глупо, но мне нравится думать, что я чувствую, как мои уязвимые раны постепенно затягиваются.

Я почти засыпаю.

Именно звук приближающихся шагов заставляет меня напрячься, глаза моментально устремляются к двери.

Мгновение спустя появляется Реми, его белые волосы еще более растрепаны, чем обычно. Он опирается обеими руками о дверной косяк, наблюдая за мной.

— Не засыпай, — говорит он, постукивая кончиками пальцев по дереву. — Это уже третья попытка Сая впихнуть в тебя этот суп. Он скоро ебу даст.

Я хмурюсь.

— Третья? — Я помню первую, но больше ничего.

Реми хмыкает.

— Пару часов назад ты почти проснулась. Ворочалась, но снова отрубилась. — Он наконец входит в комнату, чтобы неуклюже плюхнуться на кровать, на пустое место Сая. — Скоро встанет солнце. Возможно, всё станет цианиновым. — Он сплетает пальцы за головой, растянувшись на кровати, и, несмотря на то, что за ночь он, вероятно, почти не спал, он буквально вибрирует от энергии, покачивая ногой. Когда он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, его глаза широко открыты и блестят, зрачки расширены настолько, что от изумрудно-зеленого осталась лишь тонкая каемка. Буднично, он заявляет: — Я собираюсь поцеловать тебя.

И это единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем он прижимается губами к моим губам.

Пока его губы нежно касаются моих, я чертовски благодарна за то, что у меня нет сил. Если бы они были, мне пришлось бы выбирать — оттолкнуть его или нет, а затем столкнуться с вероятностью того, что я бы этого не сделала, потому что у Реми есть одна особенность.

Особенность в том, как сладко он целуется.

Он наклоняет голову, и поцелуй получается поверхностным, мягким. Он даже не пытается углубить его, раздвинуть мои губы для своего жадного языка. Это чувственное касание кожи к коже, словно он просто здоровается.

— Хотел сказать тебе, — произносит он прямо в уголок моих губ. — Я наконец нашел звезды.

— Да ёб твою мать, Реми. — Голос Сая прорезает тишину этого момента. — Ты не мог хотя бы подождать, пока ей не снимут капельницу, чтобы начать ебсти ее ногу?

Реми падает на спину, выглядя совершенно невозмутимым.

— Я просто вводил ее в курс дела.

— Нам нужно закинуть что-нибудь в твой желудок, — говорит Сай, балансируя кружкой и бутылкой воды в руках. — Садись.

Дрожа, я пытаюсь сесть, нечаянно толкнув Арчи, когда мое тело делает неловкий рывок. Я не возражаю, когда Реми хватает меня за плечи, поднимая мой торс. Когда я впиваюсь пятками в матрас, его зеленые глаза улавливают мое болезненное выражение лица.

— Ноги пиздец болят, да? — Реми не дает мне возможности ответить, хватая меня за талию, чтобы без усилий подтянуть выше по кровати. Он прислоняет меня к изголовью, как тряпичную куклу. — У меня есть мазь для мышц, — говорит он, вскакивая и вылетая из комнаты.

Вспышка раздражения, пробегающая по мне, острая, но недолгая. Даже при самых идеальных обстоятельствах нет ничего хуже, чем быть беспомощной. А в таких обстоятельствах, как эти?

— Принимай, — говорит Сай, осторожно вкладывая кружку — с супом, как я понимаю, — мне в руки. — Буквально. Если хочешь вернуть силы, тебе нужно есть, — он многозначительно ставит бутылку воды на тумбочку рядом со мной, — и пить. Поднимай уровень электролитов.

Суп теплый, но не горячий, тепло едва просачивается в мои ладони, когда я подношу кружку к губам.

— Осторожнее, — говорит Сай, подаваясь вперед, чтобы придержать кружку, когда мое запястье дрожит.

Арчи вскакивает и шипит на это движение, белая шерсть на его спине и хвосте вздыбливается в защитной реакции.

Сай отдергивает руку за долю секунды до того, как лапа котенка совершает выпад.

— Какого хуя... ты! Этомоя кровать!

Арчи прижимает уши и шипит так яростно, что весь его пушок дрожит от напряжения.

Глаза Сая становятся каменными, кулаки и челюсти сжимаются.

— Клянусь богом, я пну этого ублюдка так, что он улетит обратно на восток нахер.

Хмурясь, я притягиваю Арчи обратно к своему бедру.

— Что ты с ним сделал?

Глаза Сая лезут на лоб.

— Чтоя с ним сделал? — Он поднимает руку, усеянную царапинами. — Он терроризирует меня с первого же дня. Ебучий грызун-переросток, носится тут так, будто он, блять, хозяин этого места.

— Расслабься. — Реми возвращается, похлопывая друга по плечу. Мне он говорит: — Он ничего не делал. У Сая просто аура такая. Контролирующая пиздец, самоуверенная, безрадостная. Другими словами, Архигерцог чувствует, что он полный конч. — Словно в подтверждение своих слов, Реми протягивает руку и без малейших проблем чешет Арчи под подбородком. — Он к нему привыкнет.

— Ни хуя подобного, — рычит Сай.

Реми закатывает глаза.

— Я обращался к коту. А теперь давай посмотрим, с чем мы тут имеем дело. — Он отбрасывает одеяла, обнажая мои голые, покрытые синяками ноги, а затем садится на кровать лицом ко мне. Я в испуге прижимаю кружку с супом к груди, но Реми лишь успокаивает меня, положив руку мне на голень, приподнимает мои ноги и устраивается между ними, положив каждую икру себе на колено.

Сай внезапно заинтересовывается чем-то на своем столе, садится на стул и открывает поношенный блокнот в кожаном переплете.

— Ешь, Лавиния.

Реми выразительно смотрит на меня.

— Видишь?

Неохотно я подношу кружку к губам, наконец-то распробовав ее содержимое. Курица с лапшой, в меру соленая.

— Как я уже говорил, — начинает Реми, выдавливая на ладонь немного мази с запахом ментола. — Я все понял. Звезды, помнишь? — Он встречается со мной взглядом, пока его руки начинают втирать крем в мои икры. — Я знаю, почему постоянно видел, как ты падаешь.

— Ууууф, — это все, что я могу выдавить из себя, переполненная одновременно и вкусом супа, и ощущением его умелых пальцев, нежно массирующих мои мышцы круговыми движениями.

— Реми, — произносит Сай, его голос звучит мягко, но твердо, хотя он и не поднимает взгляд, продолжая водить ручкой по блокноту. — Прекращай. Ей сейчас не до этого дерьма.

— Это была не ты, — продолжает Реми, игнорируя его. Он был прав насчет того, что у Сая есть аура. Она темная и неприступная, неуловимое ощущение угрозы. Но сейчас аура Реми настолько разорванная, что я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Она безумная и слишком настороженная, как непрекращающееся жужжание. — Я вспоминал твою сестру.

Сай с грохотом бросает ручку, а затем поворачивается, чтобы свирепо посмотреть на него.

— Что я только что, блять, сказал?

Но я замерла, кружка зависла перед моим ртом.

— Ты знаешь мою сестру?

— Ни капли, — отвечает Реми, заставляя меня поморщиться, когда его пальцы впиваются мне под колени. — В том-то и дело. Я никогда с ней даже не встречался, но она была там.

Я опускаю кружку.

— Где?

— На скале.

Я смотрю на Сая, от замешательства голова идет кругом.

— Когда это было?

— В ту ночь, когда умерла Тейт, — объясняет Сай, зарываясь пальцами в копну своих темных кудрявых волос. Футболка, которую он ранее схватил с пола, облегает его торс, мятая и тонкая, и меня поражает, насколько измученным он выглядит. — Это было чуть больше двух лет назад, — продолжает он, снова беря ручку лишь для того, чтобы постукивать ею по блокноту. — Реми почему-то думает, что она была там, когда это случилось.

Реми оборачивается и рявкает:

— Я, блять, был там! — и его следующее сжатие моих икр — это уже не массаж, а скорее злобная хватка, от которой я вскрикиваю. Он резко оборачивается, бормоча: — Бля, — а затем: — Прости, Винни, прости. — Я выдыхаю боль, напряженная и сопротивляющаяся, когда он поднимает мою лодыжку к своему плечу, заставляя меня растягивать ногу. — Но я был там. И Летиция тоже. Вот почему я постоянно видел тебя в звездах. Вы так похожи, и это единственный раз, когда я ее видел. Там, ночью, на скале.

Мои мысли накатывают бурными волнами, разбиваясь о разум резкими порывами.

— Два года назад? — Я пытаюсь думать, уловить нить, прежде чем пальцы Реми заставят их раствориться в пульсирующем осознании моей боли. — Это... было примерно тогда, когда она пропала?

— Именно. — Губы Реми сжаты в плотную, мрачную линию, но в его глазах блестит тревожное возбуждение. — Так что тебе стоит рассказать нам о своей сестре. Зачем ей было там находиться? Какая она? Она в наркобизнесе? Она тусовалась с Графами, или...

— Хватит! — Сай встает, бросая на Реми суровый, но усталый взгляд, и указывает на меня. — Господи, Реми, посмотри на нее. Она едва может удержать свой суп. Дай ей отдохнуть.

Я бы поникла под пронзительным зеленым взглядом Реми, если бы уже не находилась в таком состоянии. Смертельно уставшая. Больная. Настолько, блять, потерянная.

Реми опускает голову, наблюдая за тем, как его пальцы скользят вверх по моему бедру. Они останавливаются на синяке, и он долго смотрит на него. Возбуждение сходит с его резких черт лица, оставляя после себя что-то закрытое и темное, пока он осторожно опускает мои ноги на кровать.

— Тогда позже, — говорит он, вставая.

Теперь-то все встает на свои места.

Эта доброта.

Эта нежность.

Эта щемящая сладость того поцелуя.

Теперь я важна, потому что он думает, что я что-то знаю.

Сай вдавливает пальцы в глаза со стоном.

— Мне нужно готовиться к этой лекции.

Только тогда я замечаю слабый утренний свет, льющийся через окно над его столом. Неужели прошло всего семь часов с тех пор, как Сай вытащил меня из сундука? Он кивает мне, из-за легкой щетины на челюсти он выглядит несправедливо изможденным.

— Съешь и выпей, сколько сможешь, а потом снова ложись спать. У тебя еще осталось несколько часов капельницы.

— Вы оставляете меня здесь? — спрашиваю я, едва не выронив кружку. — Одну? На весь день?

Ник вернется. Он вернется и найдет меня здесь, а потом он...

Реми забирает кружку из моих рук.

— Не волнуйся, Винни. Я остаюсь. — В его глазах читается странная пустота, когда он протягивает руку, проводя кончиком татуированной костяшки по линии моей челюсти.

Облегчение от осознания того, что Ник не сможет до меня добраться, позволяет мне выдохнуть и снова зарыться под одеяло. Но я не закрываю глаза. Вместо этого я смотрю, как уходит Реми. Эти мужчины доказали, что ценят меня. По крайней мере, на каком-то уровне. Как Герцогиню или просто как игрушку, которую они не хотят отдавать никому другому? Я не знаю. То, как Реми становится холодным, заставляя меня чувствовать себя неуверенно, настороженно — настолько знакомо, что накрывает меня, как одеяло. Я натягиваю его на себя, пока не сворачиваюсь калачиком рядом с урчащим тельцем Архигерцога и не засыпаю.

Мне снова снится Летиция.

Она снилась мне и раньше, когда я была в сундуке, но я никогда ее не видела — только слышала ее голос. На этот раз все наоборот. Я нахожусь внутри дома — дома моего отца — и смотрю из окна на то, как она качается на качелях; бледный свет луны, словно огонь, играет в ее золотистых волосах. Здесь она моложе, с еще только формирующимися изгибами старшеклассницы. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, а сидит она идеально прямо, лицо застыло в каменной безмятежности. Это одна из тех вещей, которые людям больше всего нравятся в моей сестре. Самообладание. Тиша никогда не выходит из образа. Она — именно то, чем мой отец лишь притворяется, вылепленная его уроками настолько точно, что выросла в этот идеальный образ безжалостной кукольности. Я часто задавалась вопросом, насколько сильно его раздражало смотреть на нее. Считает ли отец ее своим шедевром? Или при виде ее он чувствует собственную неполноценность?

Я не знаю, как долго держусь за этот сон, но кажется, что я наблюдаю за ней на этих качелях очень долго. Настолько долго, что она взрослеет прямо на моих глазах, превращаясь из стройной школьницы в ту молодую женщину, какой я видела ее в последний раз два года назад. Черты лица заостряются, становятся более утонченными, волосы удлиняются, и она ни на секунду не отводит от меня взгляд. Ни разу.

Это должно было бы нервировать, но это не так. Во всем этом есть какая-стя странная умиротворенность, мертвая тишина, даже когда дует ветер, хлеща волосами по ее лицу.

А потом она начинает разлагаться.

Ее щеки становятся впалыми и серыми, глаза мутнеют. Кожа на костяшках пальцев, обхвативших веревки качелей, лопается и сворачивается. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, отталкиваются и сгибаются, и она разрушается прямо на моих глазах, так и не оторвав от меня своего взгляда.

Что-то жаляще щиплет меня за тыльную сторону ладони, и я отшатываюсь от окна, просыпаясь от судорожного вздрагивания всего тела.

Рефлекторно я отдергиваю руку.

— Расслабься, Винни. — Мягкий голос Реми прорывается сквозь сон. Я моргаю, и жесткая линия его челюсти попадает в фокус. — Я просто вытаскиваю капельницу. Не надо тут зеленеть.

Жжение длится всего секунду, а затем он проводит по коже чем-то холодным, влажным и пахнущим спиртом. Я осознаю шорох моих простыней и ощущение его большого пальца на моем бедре, пересчитывающего звезды, несмотря на то, что он сказал мне, что все это реально. Что он видел ее.

Летицию.

И все же, мне нужно спросить.

— Ты действительно видел ее? — шепчу я.

Он поднимает взгляд от моего бедра. У Реми потрясающие глаза — зеленые, но такие яркие, что при правильном освещении они могли бы показаться желтыми — и я надолго теряюсь в них. Пока он не кивает.

— Я видел ее.

Слова звучат тихо, но уверенно, и несут в себе один захватывающий факт.

Может, Реми не такой уж и сумасшедший в конце концов.

— Ты знаешь, что она там делала? С Тейт?

Кусочков пазла слишком много, чтобы я пыталась их разобрать и связать воедино. Летиция. Тейт. Скалы. Смерть.

— Ничто из этого не имеет смысла, — бормочу я слабым, тонким голосом, и мне хочется попросить показать его Скорбящую Богоматерь — чтобы убедиться, что все это по-прежнему реально, — но я этого не делаю.

Теплые пальцы скользят по моему лбу.

— Тогда поговорим об этом позже. Спи, Винни. — А затем Реми повторяет мне то, что я сказала ему несколько недель назад. — Когда проснешься, тебе станет легче.

Но я вспоминаю тот сон, в котором смотрела на Летицию на качелях, как ее кожа становится тонкой, как бумага, трескаясь и сворачиваясь, и моя рука тянется к нему как раз в тот момент, когда он собирается отойти.

— Ты не мог бы... остаться?

Он делает паузу, склонив голову.

— Хочешь, чтобы я полежал с тобой, или типа того?

Как только эта мысль обретает словесную форму, она звучит пугающе.

— Мог бы ты... почитать мне? Совсем немного. Это помогает...

— Это помогает тебе понять, когда ты спишь. — Он дважды моргает, а затем начинает оглядывать комнату, барабаня пальцами по бедрам. — Хорошо, давай посмотрим, что у нас тут есть. — Он берет со стола Сая толстую, тяжелую книгу. Из нее во все стороны торчат разноцветные закладки, и Реми открывает ее на синей. — Он исследовал то, что со мной делали в Святой Марии... — Уставившись на страницу, он предупреждает: — Это дерьмо такое скучное, от него краска на стенах облупится.

— Мне все равно. — Я подкладываю руку под щеку, наблюдая, как он откидывается на пустое место рядом со мной. Он устраивается поудобнее, зажав спящего Арчи между нами. К его глазам не вернулась былая маниакальная дикость, но теперь в них читается какая-то тяжесть, его веки отяжелели, пока он пробегается взглядом по странице.

Но когда он открывает рот, то вовсе не для того, чтобы читать.

— Перес трахал тебя?

Я провожу ладонью по спине Арчи и задаюсь вопросом, изменило бы это что-нибудь. То, что Перес трахал меня. Сделало бы это меня порченым товаром?

— Нет, — отвечаю я.

Он переводит пытливый взгляд на меня.

— Кто-то из других Графов? Кто-то из парней твоего отца?

— Мой отец никогда бы не позволил никому из них притронуться ко мне. По крайней мере, до тех пор, пока... — Я замолкаю, потому что теперь это, наверное, уже не имеет значения. Выйти замуж за Переса вдруг кажется чем-то совершенно невозможным, и до меня доходит — по-настоящему доходит, возможно, в первый раз — что вот что значит быть Герцогиней. Что я занята. Присвоена. Снята с торгов.

Реми закрепляет эту мысль единственным вопросом, и его глаза вспыхивают, впиваясь в мои.

— Тогда чьи отпечатки пальцев в виде синяков у тебя на бедрах?

Я замираю, как каменная, рука застывает на изгибе спящей спины Арчи. Внезапно холод, который я раньше видела в его глазах, обретает смысл. Я плотно поджимаю под себя руки и ноги, как будто это может защитить меня от воспоминаний о Нике, нависающем надо мной, прокладывающем свой путь внутрь. Обхватив себя руками, я просто качаю головой.

Но Реми знает.

Я вижу это по тому, как закрываются его глаза, как пустеет лицо.

Он возвращается к книге. Откашлявшись, он начинает:

— Нейропсихиатрические методы стимуляции. Принципы и практика электросудорожной терапии. Часть первая...

Я не засыпаю.

Я погружаюсь в это, отчаянно ища передышки.

— Сукин... — ругательство звучит скрипучим шепотом, за которым следует мягкий глухой стук. Я переворачиваюсь и вижу, как Сай проскальзывает между простынями. Его лоб нахмурен, на губах застыла мрачная гримаса. Даже в полусне я узнаю этот взгляд.

Сай против Архигерцога.

Наши глаза встречаются в темноте, и он замирает. Перед тем, как он произносит слова, повисает напряженная секунда тишины.

— Я ненавижу твоего злоебучего кота. — Затем, неловко: — Тебе нужна вода? Еда?

Часы на другой стороне комнаты показывают 1:32. В маленькое окошко под потолком кирпичной стены не проникает ни капли света. Он без футболки, в черных шортах — только-только ложится спать.

Я качаю головой, отстраненно задаваясь вопросом, куда делся Реми. Я все еще слышу в голове его тихий, хриплый голос, цитирующий слова со страниц, но это, должно быть, было несколько часов назад.

Губы Сая сжимаются в тонкую линию, челюсть напрягается. Сначала я думаю, что это признак того, что он не верит мне насчет еды, но его взгляд метнулся вниз, к выпуклости моей груди, а затем обратно, — движение было настолько быстрым, что показалось мне непроизвольным. Его зрачки расширяются и сужаются.

Когда мой желудок скручивается, это тупое, потерянное ощущение, которое снова вспыхивает к жизни. Так же непроизвольно, как и его собственный взгляд, я опускаю глаза на его губы. Ночь вечеринки равноденствия у Баронов кажется прошедшей целую вечность назад, но я все еще помню, как он целовал меня — неуклюже, отчаянно и слишком напористо. Наверное, поэтому я думаю об этом сейчас. У меня так и не было возможности переварить это, разложить по полочкам, засунуть на задворки сознания как нечто неважное — разовое событие. Как странно думать о том, что эти губы касались моих, теплые и жаждущие. А теперь, когда я лежу в его постели глубокой ночью, слабая и податливая, он волен получить это снова.

Тянется долгая пауза, во время которой единственное движение между нами — это пульсирующая мышца на его челюсти. Пока...

Мяу?

Арчи разрушает этот момент, возвращая воздух в пространство между нами. Сай хмуро смотрит на котенка, свернувшегося клубочком у моей шеи, и, не говоря ни слова, кладет подушку между нашими торсами.

Он отворачивается в другую сторону, переворачиваясь на бок.

Это уважительный жест, который проникает в мой мозг. Сай никогда не былуважительным со мной, ясно давая понять, для чего, по его мнению, годятся женщины. Я сбилась со счета, сколько раз он называл меня шлюхой и потаскухой. Этот жест вытесняет наружу другой вопрос, который меня беспокоил. Вопрос, который я игнорировала, но пока я пялюсь на стену из подушки, он просачивается на поверхность.

Рассказал ли ему Реми о том, что со мной сделал Ник? Считает ли он, что я это заслужила? Трудно примирить две разные стороны его личности. Ту, которая причиняет боль, и ту, которая исцеляет.

На этот раз мне требуется больше времени, чтобы уснуть, и я не уверена, что Сай тоже спит. Тлеющий жар нарастает между нами даже на таком расстоянии. Наконец, я слышу мерный ритм его дыхания. Я сосредотачиваюсь на этом звуке, пока мой мозг не успокаивается, и я снова не ускользаю в сон.

«У меня есть секрет».

Я резко просыпаюсь с бешено бьющимся сердцем, руки шарят вокруг в её поисках.

Конечно, Летиции здесь нет.

Её здесь нет, но она в моей голове, наполняет её вопросами и тревогами, и я позволяю этому заставить меня сесть. Пот течет по спине, остывая от прикосновения воздуха. Солнце, светящее в окно, яркое и теплое, со всем блеском ясного осеннего утра освещает каждый угол комнаты. Как только пульс успокаивается, я также осознаю, что я одна, и меня это вполне устраивает.

Я свешиваю ноги с кровати, проверяя их на вес. Я не в первый раз встаю или хожу. И Реми, и Сай помогали мне во время походов в ванную, неловко топчась за дверью, но это были быстрые вылазки только с одной целью: вернуться в постель.

Прямо сейчас я не хочу ничего больше, кроме как покинуть её.

Используя вернувшуюся в руки силу, я отталкиваюсь от матраса и сразу же тянусь к стене. Я настороженно встаю, проверяя способность своих ног выдержать мой вес. Я обретаю равновесие, а затем делаю неуверенный шаг, потом еще один, мои босые ноги бесшумно ступают по полу.

Дверь спальни уже открыта; знак того, что парни присматривают за мной. Время шло в смутных промежутках света и тьмы, сна и бодрствования, и даже это казалось размытым и нечетким, наступая без всякого порядка. Сколько дней прошло? Мой мозг больше не отмечает время ходом дней, и это меня беспокоит — это неведение.

Я вхожу в главную комнату, мои шаги скованы и осторожны, и замираю, когда вижу Реми, спящего на диване. Его длинные ноги вытянуты за край, босые ступни свисают. Руки скрещены на груди, словно он уснул посреди каких-то невыразимо тяжких раздумий, что подчеркивается слабой складкой между бровями.

Я прислушиваюсь, нет ли Сая или кого-то еще, и когда убеждаюсь, что не сплю только я, на цыпочках прохожу мимо него и сосредотачиваюсь на своей цели.

Комната Ника.

Его запах ударяет в нос еще на пороге, и моя спина деревенеет. Я даже не знала, что у него есть свой специфический запах, пока он не ударил меня по лицу. Он теплый, мускусный, мужской. Первое, к чему метнулся мой взгляд, — это кровать. Воспоминание о том, как Ник связывает меня, проталкиваясь внутрь, нахлынуло волной.

«Ты делаешь больно мне, я делаю больно тебе».

Я стряхиваю это с себя, как туман, который грозит облепить меня. Я здесь не для того, чтобы заново переживать прошлое. Я здесь, чтобы найти ему доказательства.

Инстинктивно я знаю, что именно здесь найду то, что ищу. Ник был самым выдающимся протеже Дэниела Пэйна. У него есть талант узнавать слабое место врага, и я сама дала ему эти знания, когда попросила украсть кое-что для меня.

Глубоко вздохнув, я вступаю в безликую комнату. Ник никогда её не украшал. Он не вешал картины, как Реми, и не заполнял книжные полки, как Сай. В этой комнате он хотел обладать только одной вещью — мной.

Я избегаю кровати до тех пор, пока не понимаю, что больше искать негде, но потом меня осеняет. Он хотел бы, чтобы это было близко, трофей, к которому можно прикоснуться по первому желанию. Конечно же, это должно быть здесь, на этой кровати, где он уже так много у меня отнял.

Я подхожу и поднимаю подушку.

Под ней, рядом с длинным острым лезвием ножа, лежит коробка из-под сигар; резинки всё еще на месте.

Медленно я опускаюсь, присаживаясь на край матраса, и снимаю резинки одну за другой. Когда они складываются стопкой рядом со мной, я поворачиваю коробку и делаю глубокий вдох. Я чувствую себя как Реми, больше не в силах доверять собственной памяти. Знать, что реально, а что нет. Я знала, что у моей сестры были секреты. Она их любила. Торговала ими. Но услышать то, что сказал Реми, что она была на скале в ту ночь, когда погибла их подруга Тейт?

Это не укладывается в голове. Летиция — идеальная дочь, любимица моего отца. Она всё делала правильно — лучше. За исключением того, что... у неёбыли секреты. Часто она ускользала по ночам, заставляя меня прикрывать её резкими насмешками и произносимыми шепотом угрозами. Я просто думала, что она спит с парнями из братств в Университете — блядует, пока наш отец не приковал её к Пересу.

Ни в каком из миров я бы не подумала, что её секреты пересекутся с Западным краем.

Я поднимаю крошечную золотую защелку и откидываю крышку. Внутри сокровища Летиции: гранитный камень, грязная, запятнанная лента, чек с нацарапанными на обороте цифрами. Я беру пулю, поднося её к свету, словно это может решить какую-то невероятную загадку.

Но не решает.

Я откладываю всё это в сторону, раскладывая поверх матраса Ника, пока не добираюсь до фотографии на самом дне.

Раньше в этой фотографии для меня не было никакого смысла. Двое полосатых носков на переднем плане, водоем и деревья вдалеке. Это вид сверху, скала. Я изучаю ступни, пытаясь найти подсказку, что-то, что скажет мне, почему Летиция хранила это здесь, в этой коробке со всякой всячиной.

В конце концов, я просто чувствую себя гребаной идиоткой, понимая, что упустила нечто столь очевидное. Я списываю это на то, что у меня не было возможности как следует осмотреть содержимое этой коробки. Сначала мне пришлось прятать её от отца, а потом меня перепродавали по всему Форсайту, как заблудшего питомца. Но теперь я вижу это ясно, как божий день. Всё дело в том, как расположены пальцы ног, направленные друг к другу, мизинец к мизинцу.

Одинаковые носки.

Разные девушки.

Глава 5

Сай

Прошло четыре дня, а Лавиния только и делает, что спит.

Она просыпается время от времени, чтобы принять еду, которую я ей приношу, и её усталые глаза поблескивают, глядя на меня сквозь растрепанные волосы, пока она пробует суп. Иногда она хрипит тихое: «Спасибо». Иногда вообще ничего не говорит, поудобнее устраивая котенка у себя под боком, готовясь к тяжелой работе — поглощению пищи. Именно так это и выглядит, когда она ест. Как будто это просто тяжелая работа. Иногда я сажусь за свой стол, работая над курсовой или дописывая лабораторные заметки, но чаще всего оставляю её в покое, всегда остро осознавая, что она в моей постели, ожидает следующего раза, когда я вернусь.

Так или иначе, здесь всегда тихо. Даже воздух в башне вокруг нас кажется сдержанным, словно в нём кроется хрупкость, которую может разрушить малейший звук. Настороженность в её глазах не исчезает ни на миг. Каждый раз, когда мы с Реми входим в комнату, она напрягается, словно ожидает кого-то другого. Наверное, Ника.

Но он так и не возвращался домой.

Ночью я забираюсь в кровать рядом с ней, и сам не знаю почему. Мы с котенком каждый раз проходим через пять полноценных раундов, прежде чем он позволяет мне устроиться на матрасе; он вонзает в меня острые когти, прижимаясь к изгибам её спящего тела, словно он её телохранитель или вроде того. Я стою над ними, сжимая кулаки, и сверлю его взглядом, пока он наконец не отступает, сворачиваясь в тугой клубок у её шеи. И всё это глупо. Я мог бы спать на диване или даже в кровати Ника. Всё равно он ею не пользуется.

Вместо этого я осторожно скольжу под одеяло и баюкаю саднящие, исполосованные котенком руки; темнота усиливает звуки медленных, размеренных вдохов Лавинии, и я засыпаю. Я просыпаюсь. Иду на занятия. Возвращаюсь домой. И всё повторяется сначала.

За исключением сегодняшнего утра, когда я просыпаюсь и обнаруживаю, что она прижалась к моему боку.

Должно быть, в какой-то момент она перевернулась и свернулась калачиком возле меня. Долгое время я просто лежу на спине, фиксируя тепло её кожи, прижатой к моей. Прохладные руки, горячие ступни, теплое дыхание. Осознание не столько бьет меня, сколько просто... приходит.

Я ждал этого.

Нет.

Янадеялся на это.

Прикосновение её подбородка к моему плечу. Тепло её тела рядом с моим. Ритм её дыхания, такой близкий, что я его чувствую, трепещущий, как паутинка. Ощущение её веса рядом со мной. Пульсация чьей-то жизни, прижатая к пульсации моей.

Мой член тверже стали, но дело не только в этом. Не только в её сиськах или в том, как выглядят её губы, пухлые и приоткрытые. Дело даже не в том, как я сдерживаю себя, чтобы не навалиться на неё сверху, дико проталкиваясь в мягкую колыбель её бедер. Дело просто в этом. В прикосновении. Это не удар, не толчок и не какой-то спортивно выверенный захват. Это мягкость, комфорт и...

Нежность.

Именно тогда я понимаю, что все эти ночи, когда я ложился в кровать рядом с ней, — это как в былые времена, когда я врывался на многолюдную, шумную вечеринку и ждал, пока кто-нибудь не начнет какую-нибудь херню. Вспышка предвкушения, гудение нарастающей, достигающей пика энергии — меня не в чем винить, я не начинал, это не моя вина.

Я смотрю на свой открытый ноутбук на другом конце комнаты, на большие цифровые часы, плавающие по экрану, и даю себе десять минут — ни секундой больше или меньше — чтобы насладиться этим.

Её волосы пахнут не так, как раньше. Я мыл их шампунем Реми, даже не задумываясь об этом, и только сейчас мне не хватает её собственного запаха — меда и еле уловимого цветочного аромата. Архихер куда-то съебался, и теперь есть только она, упирающаяся одним из ушибленных колен в мое бедро. Я думаю о том, чтобы прикоснуться к коже в этом месте, о том, чтобы сдвинуть кончики пальцев выше, о том, чтобы взять её за руку и положить её на свою голую грудь. Я думаю о текстуре и жаре, и о том, что если бы она прикоснулась ко мне хоть с малейшим намеком на намерение прямо сейчас, я бы, блядь, выкончал свои мозги нахуй.

А потом мое время выходит.

Вылезти из кровати — это самое сложное, что мне пришлось сделать за всю неделю.

— Думаешь, они трахались? — спрашивает Реми, передавая косяк.

— Наверное. — Я фыркаю, отвлекаясь от своего дневника ровно настолько, чтобы осмотреть тлеющий уголек косяка. — Ты же знаешь типаж Тейт.

Губы Реми кривятся, и это идеальное отражение того, что я чувствую внутри.

— Она всегда любила первоклассные, требующие больших затрат киски.

— А что может требовать бо́льших затрат, чем Летиция Лючия?

Разговоры о ней в таком ключе, мысли о том, что у Тейт было что-то хорошее, снимают боль от того, что она, возможно, скрывала это от нас. И всё же, возможно, мы понимаем это неправильно. Вчера вечером, когда Лавиния отдала Реми фотографию — вероятно, просто для того, чтобы заставить его заткнуться и прекратить непрерывный поток вопросов о Летиции, — мы сразу поняли, что это Тейт. Реми сам набил те цветы на её лодыжке. Мы все знаем, как она выглядит. Носки. Ступни, повернутые друг к другу. Может, они трахались.

Может быть.

Форсайт серый и унылый даже в десять утра, над городом висит туман, похожий на ядовитое облако. Я добавляю в него свою лепту, выдыхая в воздух тяжелую струю дыма. Я на колокольне всего лишь в третий раз. В первую же ночь после переезда в башню мы втроем поднялись сюда, даже не сговариваясь. На колокольню допускаются только Герцоги. Существует очень узкий круг людей, которые видели Форсайт с этой точки обзора. Это всё часть опыта, возможность иметь эксклюзивную перспективу, и само собой разумелось, что это будет одним из первых, что мы сделаем. Отсюда открывается невероятный вид, но вдали есть как минимум три здания, которые такой же высоты или даже выше нашей башни с часами. Дело не в высоте, которая делает её уникальной. Дело в том, что отсюда мы можем видеть все стороны Форсайта. Запад, восток, север, юг. Любой Король с радостью отдал бы всё за это, чтобы парить над всем этим, зная, что все остальные находятся под ними, маленькие и незначительные. Вот почему это можем быть только мы, кулаки Форсайта.

Мы зарабатываем свои трофеи.

— Сегодня она выглядит лучше, правда? — Реми берет косяк, зажимая его между пальцами, прежде чем поднести к губам.

— Ты тоже, — отмечаю я, записывая это под сегодняшней датой.

Р: Бодр. Активен. Кажется, в хорошем настроении. Продолжает прием лекарств, но с трудом. Шесть часов сна. Марихуана в 10 утра. Никаких других веществ.

Я думал, что подниматься сюда с ним будет нервозно, зная то, что я знаю. Я думаю о нем, стоящем на том выступе и смотрящем вниз, и что-то безумное и болезненное бьет меня под дых.

Я открываю другую вкладку в своем дневнике, делая короткую запись.

У всех субъектов наблюдается возможное ПТСР.

Может быть, в этом всё и дело. Реми и его страх потерять связь с реальностью. Ник и его извращенное представление о правосудии и справедливости. Я и то, как странно я чувствую себя ответственным за всё это. Может быть, мы все застряли в какой-то ужасной петле скорби по Тейт, ищем способ разорвать цепь, но лишь всё сильнее укрепляем её звенья.

В любом случае, я с удивлением обнаруживаю, что сидеть здесь с Реми на том, что вполне может быть краем света, не так уж и плохо. Я вижу привлекательность этого места, понимаю, почему ему так не терпелось забраться сюда всё утро.

Нам нужно помнить, что мир больше нас.

— Ну, сейчас мне лучше, — говорит он, закрывая глаза и наслаждаясь травкой. Прошло два дня с тех пор, как он в последний раз нюхал ту дрянь, которую ему дал Кэш Маллис. Четыре дня с тех пор, как я вернулся из особняка Лайонела Лючии с его дочерью на заднем сиденье. Четыре дня с тех пор, как мы уложили её в мою кровать. Четыре дня с тех пор, как ушел Ник. — Кажется, ей лучше, энергии прибавилось. Больше цианово-синего, чем зеленого. Тебе не кажется? — Когда он открывает глаза, в них светится надежда, и у меня не хватает духу её погасить. — Сегодня утром она сама приняла душ.

Всё это записано в другой вкладке моего дневника за сегодняшний день.

Л: Летаргична, но в сознании. Утомляемость. Аппетит в норме. Признаков обезвоживания нет. Сегодня более разговорчива. Возобновила самостоятельные гигиенические процедуры. Проявляет тактильность; нехарактерно, но клинического значения не имеет.

— Да, она выглядит лучше. — Часть меня задается вопросом, почему его это так волнует. Почему иногда он заходит ко мне в спальню по ночам, чтобы проверить её. Как он, возвращаясь с занятий, прямиком направляется к моей кровати, чтобы посмотреть, не спит ли она. Как будто она его первая и последняя мысль за день, и это, блядь, странно. — Я никогда не видел тебя таким из-за девчонки, — признаюсь я, забирая косяк.

Он щурится, несмотря на то что небо слишком затянуто облаками, чтобы пропустить хоть один луч солнца.

— Каким?

Пожав плечами, я беру паузу, чтобы подобрать нужные слова.

— Типа... заинтересованным. Как будто она тебе небезразлична. — Если бы это был кто-то вроде Хейли, он бы не настаивал и не давил, не донимал бы меня, пока я её не спас. Уж это я знаю точно.

— Она наша Герцогиня, — отвечает он, но, хотя это и сказано легкомысленно, словно это самая очевидная вещь в мире, я чувствую, что под этими словами кроется нечто большее. — Думаю, она мне нравится.

Я пялюсь на него.

— И ты понял этопосле того, как заставил меня незаконно проникнуть на вражескую территорию, чтобы выкрасть её? — Закатив глаза, я игриво бью его кулаком в плечо. — Ни хрена себе, она тебе нравится. Просто я не совсем понимаю почему.

Он отмахивается от моей руки.

— Ой, да ладно, будто ты сам не думал о ней одним только членом все эти недели.

Я не говорю, что до сих пор думаю о том, как проснулся от того, что она прижималась ко мне пару часов назад, и уж точно не говорю, что хочу, чтобы время шло быстрее, дабы я мог снова забраться в эту кровать и, возможно, всё повторится.

— Это другое, — спорю я. — Я не говорил, что она не горячая штучка. Ты бы не привязался просто к киске. Я тебя знаю.

Он опускает глаза, на лбу собираются морщины.

— Сначала я думал, что это только потому, что она заставила меня вспомнить. Я тогда еще даже не знал почему, но просто понимал, что она важна. А потом... — Я наблюдаю, как его взгляд становится отстраненным, потому что Реми иногда бывает таким — до боли искренним, готовым выложить всё как есть.

Это лучшее и худшее в нем — то, что у него всегда что на уме, то и на языке, словно ему и в голову не приходит, что это может быть слабостью. Если он может нащупать это — если он может пробраться сквозь хаос в своей голове, чтобы облечь чувство в слова — Реми всегда скажет свою правду. Это не всегда понятно или рационально, но всегда будет честно. Думаю, именно это бесит меня больше всего в том, что, должно быть, сделала с ним та врачиха. Что у неё был кто-то настолько открытый, настолько готовый показать каждую крупицу своих мыслей, а они просто, блядь, разграбили это, как варвары.

Поэтому я терпеливо жду, пока он во всем разбирается, сделав еще пару затяжек от косяка; стеклянная пелена оседает на его глазах, прежде чем искра в них, наконец, вспыхивает.

— Думаю, она первый человек, который когда-либо заботился обо мне.

У меня отвисает челюсть, и я краду косяк, выхватывая его.

— А я тогда что, блядь, всё это время делал?!

Сжатая усмешка Реми превращает выдыхаемый им дым в боковую струю.

— Не-а, это не то же самое. Ты заботишься обо мне, потому что хочешь меня починить. С тобой всегда есть конечная цель. А Винни, просто... — Он запрокидывает голову, солнце заиграло в его волосах. — В тот день, когда она отговорила меня прыгать — вон там, кстати — она позаботилась обо мне. Она разговаривала со мной, залатала меня, позволила мне использовать её кожу, и не было никаких... ожиданий. Как будто ей не нужно было, чтобы я стал лучше или починился. Ей просто нужно было, чтобы я был настолько собой, насколько мог, и этого было достаточно. — Когда он наконец смотрит на меня, в его глазах мелькает тень извинения. — Тейт единственная, кто когда-либо относился к моему дерьму подобным образом.

Мой живот обрывается.

— Реми... она не Тейт. Она никогда не сможет быть...

Его глаза гневно вспыхивают.

— Никто лучше меня не знает, что мы не можем заменить Тейт. Думаешь, я хочу Винни, потому что она подходит на её место? Я просто говорю, что приятно хоть раз не быть чьим-то проектом. — Тише он добавляет: — Плюс, теперь на ней мои чернила, а это делает её моей. Самое древнее право первоочередности, известное человечеству.

Я мог бы, пожалуй, упомянуть, что на Леди тоже есть его чернила, как и на половине этого чертового братства и доброй части выпускного класса его старой школы. Вместо этого я подавляю хмурый взгляд.

— Я не считаю тебя проектом.

— Конечно считаешь, — настаивает он, бросая многозначительный взгляд на мой дневник. — Но ты не понимаешь, что ты тоже мой проект. Есть причина, по которой я позволяю тебе пилить меня до смерти. Это заставляет тебя чувствовать себя лучше. Дает тебе цель, держит тебя рядом. — Он кивает, наблюдая за шлейфом дыма, который сливается с городским туманом. — Однажды ты поймешь, что это бесполезно — что ты не можешь меня починить, не можешьпобедить — и это тебя не на шутку взбесит. Но до тех пор мы в порядке, брат.

Я усмехаюсь.

— Я всегда могу победить, Реми. Всегда.

Он практически игнорирует это, смахивая волосы с глаз.

— В любом случае, я не понимаю, почему ты устраиваешь мне допрос с пристрастием. Ты сам трясешься над ней, как курица-наседка.

— Чего? Не неси хуйни. — Но когда я затягиваюсь косяком, я задерживаю дым, выдавливая из себя резкое: — Это ты расчесывал ей волосы.

Он смеется, качая головой.

— Нет, это же хорошо. Потому что против того, что не так со мной, ты, может, и бессилен, но с ней? — он смотрит на меня с сомнением. — Если она позволит… если ты правда этого хочешь… ты мог бы её починить.

В его словах звучит вопрос, на который я не совсем готов ответить.

Хочу ли я починить Лавинию Лючию?

Я перевожу разговор в другое русло лучшим из известных мне способов.

— Тебе стоит попытаться уладить всё с Ником.

Его лицо омрачается.

— Нахуй Ника.

Я поднимаю бровь.

— Мне казалось, ты говорил, что устал терять людей?

— Так и есть. — Несмотря на это — или, может быть, из-за этого — плечи Реми уныло опускаются. — Просто он иногда такой говнюк, понимаешь?

— Понимаю. — После долгой паузы я добавляю зловещее: — Но...

Реми кивает.

— Он наш говнюк.

— Верно.

В горе или в радости, Ник — наша проблема, с которой нам разбираться. Мы ничего о нем не слышали с тех пор, как он отсюда сбежал, но пару дней назад звонили из Южной стороны и сообщили, что мой брат обитает в «Убежище», и это, блядь, напрягает меня.

Нику там не место. Ни в «Убежище», ни на Авеню, ни в том далеком месте, где туман встречается со смогом, покрывая Южную сторону толстым барьером мглы. Я два года подавлял в себе эту правду, позволяя ему делать всё, что заблагорассудится, сопротивляясь желанию пойти туда и притащить его обратно, и думаю, что могу об этом пожалеть.

Ник сбежал.

Но никто за ним не пришел.

— Нам нужно пойти и забрать его, — решаю я, закрывая дневник.

Реми наклоняется вперед, наблюдая, как он падает в туман.

— А что, если он попытается забрать её обратно? — В его глазах, когда он смотрит на меня, я вижу разочарование. — Как мы можем ему доверять?

— Он не заберет её обратно. — Я никогда еще не был так в чем-то уверен, как в этом. Я видел выражение его лица, когда он осознал весь пиздец того, что натворил. Мой брат может быть импульсивным, эгоистичным и упрямым как осел, но он не мазохист. Он больше не причинит ей вреда, потому что не сможет вынести раны, которую это оставит.

Я настолько погружен в эти мысли, мой обкуренный разум такой же туманный, как небо перед нами, что когда телефон жужжит от уведомления, я почему-то уверен, что это мой брат. Как будто я мог позвать его домой одной лишь тщательно сфокусированной мыслью.

Но это не Ник.

— Твою мать! — Я судорожно ищу свой дневник и бутылку с водой, которую принес с собой сюда.

Реми хмурится.

— Что такое?

— Сол внизу, — говорю я, в спешке собирая наши вещи.

В одно мгновение Реми ныряет к люку, и я знаю, что он, должно быть, думает о том же, о чем и я: что Лавиния там, внизу.

Одна.

Всё ещё восстанавливается.

Без защиты.

Я не то чтобытрясся над ней, но да, выхаживание Лавинии и возвращение её с края пропасти потребовало немало труда. Наверное, в глубине души я знал, что мне предстоит разобраться с собственными проблемами, поэтому появление Сола в башне не должно было стать неожиданностью. Просто это, блядь, очень неудобно и не вовремя. Дело в том, что сегодня она иправда выглядит лучше. Она стала более бодрой, показатели жизнедеятельности в норме, функции организма приходят в порядок. Мы с Реми поднялись на колокольню, чтобы немного расслабиться, а теперь мы укуренные в хлам, с визгом тормозим у подножия лестницы.

Сол вошел сам.

Он стоит возле стены с композитными фотографиями, украшающими заднюю стену, пробегая глазами по каждой маленькой круглой фотографии, составляющей выпускной класс братства. У двери стоит толстошеий солдат, не решаясь полностью войти внутрь, потому что мы все знаем, что он не из Королевской семьи.

Я остро осознаю, что на мне нет ничего, кроме спортивных штанов, даже обуви. И я безоружен.

— Сол, — говорю я, предупреждая его о своем присутствии. Как будто он не знает.

— Саймон, — говорит он, бросив последний взгляд на фотографии, прежде чем повернуться. — Давненько я здесь не был. — Он оглядывается, скользя взглядом от часов на лофте вниз, к комнатам. Он указывает на мою спальню, его кольцо Короля ловит свет. — Это была моя комната. — Он ухмыляется со спокойной ностальгией. — Мы отлично проводили здесь время, твои родители и я.

Я никогда не говорил с Солом о том времени, когда он был Герцогом вместе с обоими моими отцами. У меня уж точно нет никакого желания слушать о том времени, когда моя мать была Герцогиней. Я знаю, что он не в восторге от того, что в доме снова появился настоящий Брюин. Мой сводный брат — единственная реальная угроза его положению.

Обращаясь к Реми, я говорю:

— Эй, почему бы тебе не пойти и не заняться грязным бельем, — и по его мгновенному кивку я понимаю, что он понял код.

Грязное белье.

Мой брат.

Реми не мешкает, бросив Солу кивок, прежде чем схватить ключи и направиться к двери. Я не упускаю из виду быстрый взгляд, который он бросает на дверь моей спальни, и почти уверен, что Сол тоже его заметил.

Сол коротко кивает, и солдат пропускает Реми.

— Уверен, ты пришел сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям о старых добрых временах, — говорю я, скрещивая руки на груди и вставая между Солом и своей спальней. Там Лавиния, вероятно, свернулась калачиком со своим мудацким котенком, уткнувшись носом в мои учебники по психологии. Эта девчонка читает всё подряд. — Полагаю, ты хочешь поговорить о Графах.

— Верно полагаешь. — Он расстегивает пиджак и садится в потертое кожаное кресло. Его туфли начищены до блеска, рубашка хрустящая и выглаженная. Сол Картрайт — не просто Король, он спортивный директор в Университете. Законная работа. То, чем не может похвастаться ни один другой дом. Для внешнего мира он солидный, уважаемый человек. Но на западе? Он жестокий торговец оружием и властная фигура, такой же безжалостный, как и все остальные. Я знал, что за возвращение Лавинии будут последствия, и знал, что именно он будет их осуществлять. — Это уже второй раз, когда один из вас вламывается в особняк Лючия. В первый раз мне удалось это замять, но сейчас? — Он снимает пушинку с плеча. — Что ж, очевидно, это уже чересчур.

— Она наша Герцогиня, — напоминаю я ему. — Ты видел, как мы выиграли её. Мы имеем право на нее претендовать.

Он соглашается:

— У вас есть право на неё претендовать. А также право от неё отказаться, что вы и сделали.

— Это сделалНик, — поправляю я, мышцы напрягаются. — И он не имел права. С нами никто не советовался, и честно говоря, Лайонел знал, что ведет рискованную игру, не раскрыв договоренности между ним и Дэниелом.

Он постукивает пальцем по подлокотнику кресла, сузив глаза.

— Это вопрос собственности.

— А Лавиния — наша.

Сол кажется не впечатленным моим быстрым ответом.

— Тогда набейте свое имя на её заднице, выжгите клеймо Брюинов на её пизде, наполните её тощий животик своими детенышами. Но Лайонел Лючия — Король. Важность его собственности всегда превосходит вашу. Всегда. — Он вытягивает две ладони, взвешивая их. — И тем не менее, вот вы здесь, постоянно на неё посягаете.

Тут он меня уел, но я не жалею, что спас Лавинию. Не после того, как я её нашел.

— И что с того? Хочешь, чтобы я пресмыкался перед ним? Передал партию оружия? Отсосал ему?

Непринужденное выражение лица Сола превращается в камень.

— Ты больше никогда не подойдешь ни к нему, ни к его собственности. Держитесь подальше от Лючии. Эта вражда зашла слишком далеко. Нам нужен его бизнес, так же как ему нужен наш. — Он крутит кольцо на пальце. — Это хрупкая экосистема, Саймон, и вы двое умудрились встрясти её, как землетрясение, за те несколько недель, что находитесь здесь. — Его глаза встречаются с моими. — У меня были опасения по поводу того, что вы двое находитесь в башне одновременно, и пока что вы не доказали, что я ошибался. Лючия созывает собрание, один Герцог пропал без вести, а у Принцев по какой-то причине не хватает пехотинца. К тому же кровного родственника. — Его бровь вопросительно приподнимается, но он не единственный, кто умеет скрывать свои эмоции. Я, блядь, ни слова не скажу о том, что случилось с Феликсом в ту ночь. — Если вы двое продолжите этот разрушительный курс, у меня не будет иного выбора, кроме как принять меры.

Вы двое? Не Реми? Могу лишь предположить, что у него есть дополнительный уровень защиты из-за фамилии Мэддокс.

— Больше никаких проблем не будет, — говорю я, твердо кивая ему. — У меня нет больше никаких интересов к Графам теперь, когда Герцогиня вернулась домой.

Домой. Является ли это домом для неё? После долгих лет жизни с садистом, затем заточения в дерьмовых мотелях и самом шикарном борделе Южной стороны, мне трудно представить, что это не занимает первое место. С другой стороны, клетка и есть клетка.

Сол поднимает подбородок, оценивая меня.

— Хотел бы я сказать, что твоего слова достаточно, Саймон, но я должен сделать из тебя пример. Видишь ли, дела у нас идут неважно. Случайному наблюдателю может показаться, что у меня нет порядка в моем собственном чертовом Королевстве. Как думаешь, что мне с этим делать?

Пожрать говна.

У меня всегда были вежливые отношения с Солом, но по правде говоря, когда я слышу, как он называет Западный край своим Королевством, что-то внутри меня вспыхивает. Он этого не заслужил. Мой батя ушел и позволил ему забрать это. У нас с Ником больше прав на Западный край, чем когда-либо было у Сола.

Благоразумно я ничего из этого не произношу вслух.

— Я не знаю.

— А я знаю. — Сол лезет во внутренний карман своего пиджака и достает небольшой квадратный листок бумаги. Он протягивает его, и я неохотно тянусь, чтобы взять.

Хафф-стрит 8, 23:00.

— Что это? — спрашиваю я. — Задание?

— Бой. Сегодня вечером.

Я хмуро смотрю на адрес. Обычно мы деремся в зале, на нашей территории. Если бой проходит где-то еще, мы теряем контроль над обстановкой и толпой. Это рискованно.

— Но это за пределами Форсайта. Я не дерусь на открытой территории.

— О, ты будешь драться, — говорит он, пригвоздив меня пылающим взглядом. — Более того, ты проиграешь.

У меня уходит добрых тридцать секунд на то, чтобы переварить эти слова.

— Ты хочешь, чтобы я сдал бой. — Мой желудок падает как камень. — Ты собираешься поставить против меня.

Он выдает медленную, холодную ухмылку.

— И именно поэтому ты проиграешь неожиданно, правдоподобно, разрушив надежды и мечты каждого лоха, который поставит деньги на легкие шансы. Такой куш вполне может стать началом компенсации за все те проблемы, что вы доставили с этой ситуацией с Лючией. — Он встает и застегивает пиджак, кивая на закрытую дверь моей спальни. — О, и эта маленькая Герцогиня, которую ты припрятал в своей постели? Возьми её с собой. Ей нужно понять, что её отец — не единственный Король, которого ей следует бояться.

Глава 6

Сай

— Съезжайте на съезд и держитесь левой полосы...

Голос GPS-навигатора и тихое урчание моего «Транс-Ама» — единственные звуки, пока я выезжаю за пределы самого Форсайта.

Ехать на бой без поддержки Герцогов — неправильно, не говоря уже о том, что это открытая территория, но все это ничто по сравнению со странным, извращенным жаром в груди, когда я смотрю на Лавинию на пассажирском сиденье.

Ей еще слишком рано появляться на людях. Хотя мы и накачали ее жидкостями и скормили столько еды, сколько в нее влезло, она была худой еще до того, как Лайонел морил ее голодом четыре дня.

В одежде она выглядит сносно, но даже легинсы висят на ее узкой фигуре. И это не говоря уже о желтеющих синяках, скрытых под тканью.

Но ее взгляд — ясный и осознанный, пока она наблюдает за проносящимся мимо пейзажем, лицо расслаблено, никаких признаков напряжения, которое, я знаю, она должна сейчас испытывать. Время от времени я замечаю боковым зрением, как она заправляет волосы за уши, перенаправляет поток теплого воздуха из печки, рисует узоры на запотевшем стекле.

Последние четыре дня она была такой чертовски тихой — совсем не такой, как раньше. Странно думать, что было время, когда я бы предпочел ее именно такой. Кроткой, мягкой и механической, полной противоположностью разрушительнице.

А сейчас я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы она огрызнулась какой-нибудь ехидной репликой, показала мне, что в ней еще остались какие-то осколки прежней ее, и что она все еще готова пустить их в ход. По крайней мере, тогда я бы знал, что у нас есть прогресс.

Может быть, когда Ник вернется.

Мои пальцы впиваются в руль, и я бью по педали газа.

— Нормально он так тебя, — говорит она, нарушая тишину.

Я приподнимаю бровь.

— Кто? Сол? — Мои челюсти сжимаются от мысли, что она может считать, будто он меня побил. — Сол не лучше меня. — Не знаю почему, но по какой-то причине мне нужно, чтобы она это знала.

— Нет, Архигерцог. — Она наклоняется и проводит пальцами по красным царапинам.

Мои мышцы дергаются от этого прикосновения. Я чувствую тот же прилив жара, который наполнил меня, когда я проснулся этим утром и обнаружил, что она прижимается ко мне.

— Архивраг. Злобный мелкий засранец, — бормочу я. Внешность еще никогда не была так обманчива, как в случае с этим фунтовым комком злобы. — Как может что-то столь маленькое и уязвимое заставить кого-то так сильно истекать кровью?

Сравнение с девушкой, сидящей рядом со мной, не ускользает от внимания. Я дважды моргаю, глядя на слабую ухмылку, которой она меня одаривает.

— Неужели большого страшного медведя и вправду одолел котенок?

— Вряд ли. — В моей насмешке нет и половины того пыла, который должен быть. Наверное, потому, что она все еще прикасается ко мне. Я ерзаю, чувствуя себя неловко из-за такого проявления слабости, и ее пальцы соскальзывают.

— Ты помазал их мазью? Тебе бы стоило. Кошачьи царапины могут легко воспалиться.

— Все нормально, — говорю я, прислушиваясь к GPS, который подсказывает следующий поворот. Это темная дорога с промышленными зданиями по обе стороны, но она не совсем пустынна. Вдоль обочины припаркованы десятки машин. — Меня сегодня волнуют вовсе не кошачьи царапины.

Она смотрит на меня, тени медленно скользят по ее лицу, пока я ползу по узкой дороге, выискивая нужное место.

— И вот сейчас ты скажешь мне, во что мы ввязываемся?

Я лишь сказал ей, что Сол отправляет нас двоих на дело. Без подробностей. Она казалась достаточно встревоженной самим фактом ухода из дома — тем, заставлю ли я ее снова сесть в лифт, и тем, кто будет присматривать за Архидьяволом, — так что у меня не хватило яиц сказать ей, что именно мне было поручено. А может, у меня просто не было сил признаться в этом самому себе.

Драться, чтобы проиграть?

Это противоречит каждой клеточке моего существа. Я никогда не проигрывал в драке. Никогда. Даже в старшей школе, когда драки представляли собой не более чем стычку десяти самоуверенных парней на парковке из-за какой-то словесной мелочи. Даже когда ставки невысоки. Даже когда человек, с которым я дерусь, по всем статьям крупнее и лучше.

Сол не мог придумать для меня более сурового наказания.

Пункт назначения находится справа от вас…

Я плавно останавливаю машину и смотрю на склад, примостившийся на обочине узкой дороги. Глухие басы музыки звучат достаточно громко, чтобы от них вибрировала машина. Над дверью висит выцветшая, ржавая вывеска. «Уилкокс Энтерпрайзис».

— Сай? — подгоняет Лавиния. — Мне правда нужно знать, не собираются ли нам там устроить резню бензопилой или типа того. Я люблю сюрпризы не меньше других девушек, но…

Я бросаю на нее взгляд.

— Не может быть, чтобы ты любила сюрпризы.

Она выдерживает мой взгляд мгновение, скривив губы в попытке решить, стоит ли с этим спорить, но по ее лицу все ясно. Пора выкладывать все как есть.

— Сол послал меня сюда драться. — Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья, глядя на собирающуюся толпу. — Но что еще важнее, он послал меня проиграть.

— Он хочет, чтобы ты проиграл? — Ее брови сходятся на переносице, а затем снова разбегаются. — О, так это твое наказание за то, что ты пришел за мной.

— В общих чертах.

— Это уничтожит твой послужной список и твою репутацию. — От того, что она произносит все это вслух, мне не становится легче. — И он послал тебя в такую даль, подальше от Форсайта, чтобы это выглядело еще правдоподобнее. Дома бы все сразу поняли, если бы ты слил бой.

Я одариваю ее напряженной, натянутой улыбкой.

— Похоже, ты быстро входишь в курс дела.

Она подтягивает колено к груди и вглядывается в здание.

— Ты собираешься это сделать?

— Драться? — Я издаю тихий, насмешливый фырк. — Конечно. Я не какая-то маленькая сучка, которая боится пропустить пару ударов. Я справлюсь со всем, что они на меня обрушат.

— Мне опустить стекло? — спрашивает она, смерив меня долгим взглядом. — Твое эго не поглотит в машине весь воздух?

А вот и она. Лавиния Лючия — дерзкая, упрямая, склонная к саморазрушению дочь Королевской семьи. По груди разливается тепло. Удивительно приятно видеть, что она вернулась.

Она закатывает глаза.

— Мы все знаем, что ты самый большой и страшный во всей округе. Но ты действительно собираешься слить бой?

— Лавиния, я солдат. Сол — мой генерал. — Покачав головой, я чувствую, как мое эго сжимается обратно внутрь, когда я признаюсь: — Я заслужил титул Герцога не за то, что не подчинялся приказам.

Она накручивает прядь волос на палец.

— Ты пришел и забрал меня.

— Мне никто не приказывал этого не делать.

— Значит, если... — Ее лицо мрачнеет, и она качает головой, добавляя: — Неважно.

Ее пальцы цепляются за дверную ручку и распахивают дверь. Она выходит и потягивается, выгибая спину. Я замечаю, как она морщится: боль от дней, проведенных взаперти в том сундуке, все еще дает о себе знать. Секундой позже она снова сворачивается клубочком, замыкаясь в себе.

— Слушай, — говорю я ей, достав сумку из багажника, — мы быстро зайдем и выйдем. Вернемся домой до рассвета.

Она кивает, но я вижу в ее глазах затаившуюся тревогу. Последняя неделя — прошло всего восемь дней с вечеринки Баронов в день равноденствия — была просто ебучим торнадо, и последнее, чего я хочу, это тащить ее туда, где распадется по швам вся работа, которую мы проделали, чтобы поставить ее на ноги. Внезапно все это кажется таким глупым. Таким неправильным. Я останавливаюсь перед ней, крепко сжимая ручку сумки.

— Если для тебя это слишком, скажи только слово, и мы свалим отсюда. Я могу принять всё, что Сол на меня скинет, и оставить тебя в стороне от этого.

Она склоняет голову набок, заглядывая мне в глаза. Что бы она там ни нашла, по ее лицу пробегает вспышка негодования.

— Давай-ка проясним одну вещь, Саймон Перилини. — Она делает шаг ближе, вытягивая шею, чтобы свирепо посмотреть на меня. — Может, ты и спас меня, но я не какая-то увядающая викторианская барышня, с которой нужно нянчиться. Я пережила вещи и похуже, чем какой-то дурацкий конкурс по измерению членов на кулаках. Раньше ты не обращался со мной как с хрустальной вазой, и не начнешь сейчас.

Я поднимаю палец и кручу им в воздухе.

— Здесь достаточно места длятвоего эго?

Если эти слова и должны были как-то задеть ее, то облегчение, которое я испытываю, видя чистую сталь в ее глазах, сводит весь эффект на нет.

— Я Герцогиня, — настаивает она, выпрямляясь во весь рост. — Я понимаю, что в мои обязанности не входит быть только секс-куклой, так что позволь мне поддержать тебя, забинтовать тебе руки и отмыть тебя, когда все закончится, потому чтоэто я действительно готова сделать. — С интенсивностью, на которую я не считал ее способной, она добавляет: — Я с этим справлюсь.

И все же я не до конца удовлетворен, пока не убеждаюсь, что решимость на ее лице никуда не делась. В ней появилась искра, в глаза возвращается энергия, и у меня просто рука не поднимется ее погасить.

— Если все пойдет по пизде, возвращайся в машину, звони Реми и уезжай. — Я беру ее за руку, вкладывая ей в ладонь ключи и свой телефон. Дождавшись ее решительного кивка, я наконец поддаюсь импульсу, который преследовал меня с того самого момента, как я вылез из постели этим утром. Я обнимаю ее за плечи, прижимая к себе. — И держись поближе. Сегодня ты моя ринг-девочка.

Мы заходим через заднюю дверь, и мне не приходится беспокоиться о том, что Лавиния отойдет от меня ни на шаг. Она липнет ко мне как банный лист, обвив рукой мою талию, пока мы шагаем по короткому коридору. Люминесцентные лампы висят над головой в ржавых клетках, и в помещении, в которое мы вваливаемся, воняет потом и дешевым пивом. Я регистрируюсь у троицы сомнительных типов, сидящих за столиком на входе, выкрикивая свое имя сквозь громкие басы. Меня одаривает долгим, оценивающим взглядом парень, у которого на лице больше растительности, чем разума в глазах, но, должно быть, именно он и заправляет боями, потому что он кивком указывает мне в глубь зала.

За нами тянется шлейф перешептываний, пока мы направляемся к рингу. Лавиния прижимается ближе, но не съеживается от страха. Вместе мы наблюдаем, как новость о моем появлении разносится по толпе. Какой-то парень громко выдает:

— Ох, ебать, Герцоги здесь?

Но дело не только в том, что я кулак Форсайта. Пожилой мужчина, мимо которого мы проходим, поворачивается к своему спутнику и говорит:

— Это Сай, пацан Перилини...

Внезапно толпа разворачивается, и безумная энергетика нарастает по мере того, как они протискиваются сквозь тела друг друга.

Я понимаю, что они ломятся к столу ставок.

— Твою мать. — Лавиния тоже это понимает. — Они знают, кто ты.

Я коротко киваю, потому что это правда. Мой послужной список без поражений поднимает много шума. Без сомнений, этой «неожиданной прибыли» с лихвой хватит, чтобы задобрить Сола.

— Сай Перилини? — спрашивает парень в спортивном костюме. Золото блестит у него на зубах, в ушах, на шее и на пальцах.

— Это я.

— Думал, ты уже не появишься, — говорит он, скользнув взглядом по Лавинии. Я прижимаю ее к себе еще крепче. — Ты следующий. Можете подождать вон там. — Он дергает подбородком в сторону низкой скамейки за рингом.

По сравнению с нашим залом дома, это место выглядит как ветхая дырявая лачуга. Ни раздевалки. Ни душа. Никакого уединения.

Когда начинается очередной бой, отвлекая от нас взгляды толпы, я беру за правило понаблюдать за структурой, прочувствовать, насколько жестко тут всё организовано. У нас дома правила свободные, но обычно работают в нашу пользу. В конце концов, что такое небольшой беспредел между врагами?

Здесь всё выглядит примерно так же. Медленно, словно перезаряжающаяся батарея, толпа, запах, звук ударов кожи о кожу наполняют меня энергией. Я бросаю сумку, расстегиваю ее и кидаю Лавинии бинты. Она ловит их, выглядя более собранной, чем когда-либо с тех пор, как я ее вернул. В ее проницательном взгляде мерцает тлеющий огонек.

— В порядке? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Она отрывает длинную полоску бинта, обрывая ее зубами.

— Как никогда.

Мы впервые проделываем этот процесс вместе по-настоящему. Обычно это Хейли. Может быть, Верити. Я уже чувствую, что у Лавинии подход иной. Она старательна, быстра, не зацикливается на форме — только на функции. Ее пальцы скользят по кошачьим царапинам, мягко, но уверенно, посылая волну жара от живота вниз, между ног. Мой член оживает, так что, полагаю, четырехдневная отсрочка на самоконтроль истекла.

Только не сейчас, умоляю я свое тело, но знаю, что это бесполезно.

Если она и замечает, то не подает виду, обматывая ленту вокруг моих костяшек, а затем закрепляя конец. Она молчит, опустив глаза, возясь с бинтами. Я протягиваю руку и приподнимаю ее подбородок, и я могу сколько угодно говорить себе, что делаю это просто для того, чтобы убедиться, что она все еще здесь — все еще полна стали и решимости, — но это ложь. Мой взгляд фиксируется на ее губах как лазер, и, сам того не желая, я ловлю себя на мысли о том, каково это — прижаться своими губами к ее. То, как я проснулся этим утром, когда ее кожа прижималась к моей, въелось в мою психику, затопив меня мыслями о плоти и жаре.

Бам!

— Бля, — говорит парень, врезавшийся в нас, одаривая нас укуренной улыбкой. Пиво выплескивается прямо нам на ноги. — Сорян, бро. Будь бодрячком!

Напряжение лопается, и мои руки сжимаются в тугие кулаки так, что бинты перекрывают кровообращение. Укурок съеживается, внезапно осознав, что связался не с тем медведем.

— Эй. — Твердые руки ложатся мне на грудь. — Побереги ярость для ринга.

Я перевожу на нее взгляд, раздувая ноздри.

— Точно. — Я дергаю подбородком в его сторону. — Съебался отсюда нахуй.

Он поспешно ретируется, оставляя нас вдвоем. Момент упущен — и слава богу. Всё за последнюю неделю выбило меня из колеи. Иметь Лавинию Лючию в качестве личного проекта — это одно. Но стать рабом пульсации в яйцах после долгих лет тщательного самоконтроля — совсем другое.

Бой перед нашим заканчивается звоном гонга.

— Готов? — спрашивает она, хватая сумку и запихивая туда бинты.

— А ты? — спрашиваю я, понимая, что для нее все это не просто ошеломительно. Это в новинку.

Она делает секундную паузу, словно обдумывая мой вопрос, а затем стягивает с запястья две фиолетовые резинки. Быстро разделяет волосы, захватывая пряди с обеих сторон, и сооружает два милых, но сексуальных хвостика. Закончив, она снимает свое безразмерное худи, оставаясь в черной майке. Мои глаза тут же опускаются к ее соскам, которые твердеют в то же мгновение, как более прохладный воздух касается ее кожи. Синяки отвлекают на себя внимание, но, когда она расправляет плечи и вскидывает подбородок, она гордо несет их на себе, выглядя на все сто как та самая Герцогиня, которой мы ее провозгласили.

Не говоря ни слова, она снова ныряет мне под руку, поигрывая пальцами с резинкой моих спортивных штанов. Впереди, проигравшего в предыдущем бою, находящегося в полубессознательном состоянии, выносят с ринга двое его друзей. Получив отмашку от рефери, я пролезаю сквозь канаты, затем наклоняюсь, хватаю ее за талию и поднимаю наверх.

На противоположной стороне ринга появляется мой противник, подныривая под канаты. Под его глазом красуется здоровенный, болезненный на вид синяк — достаточно свежий, чтобы стало ясно: сегодня он уже дрался. За один быстрый осмотр я подмечаю, что он правша, но бережет левую сторону. Подошвы его кроссовок стерты на пятках, а над коленом тянется длинный шрам. Пока я каталогизирую его слабости, в моей груди разгорается огонь. Это соревновательный дух, с которым я родился. Он вплетен в мою кожу, пульсирует в крови, и Лавиния была права, сказав мне приберечь его. Не только ярость, но и жажду, зреющую под моими мышцами, заставляя кровь гудеть быстро и горячо.

Я стягиваю футболку, обнажая торс. Толпа реагирует. Еще бы. Во мне двести двадцать фунтов рельефного совершенства. Зацепив пальцами резинку, я сбрасываю спортивные штаны, и по толпе прокатывается другой, более мягкий гул. Глаза Лавинии устремляются вниз, и до самых кончиков ушей меня обжигает знакомый стыд, но она не дает мне времени зацикливаться на этом.

«Наклонись», — одними губами произносит она.

Я хмурю брови.

— На удачу, помнишь? — Ее ладонь ложится мне на грудь и скользит вверх, пока не обхватывает шею.

Когда я подчиняюсь, она подается вперед и прижимается губами к пульсирующей точке на моей шее, задевая перегретую кожу. Между нами проскакивает электрический разряд, и я дотрагиваюсь до ее челюсти, потому что нахожусь на самом краю лезвия рассудка. Драться, трахаться — эти два импульса и так достаточно трудно распутать, даже когда ее губынемного прижаты ко мне.

Она отстраняется, одаривая меня ухмылкой, которая умудряется выглядеть одновременно милой и порочной.

— Разъеби его.

Толпа ликует, топая ногами, звенят колокола. Или это у меня в ушах звенит? Кровь заливает глаз, но я все еще вижу своего противника, распластанного на спине со стеклянными глазами. Решающим ударом стал классический апперкот. Он попытался сделать обманный финт, оступился и полностью раскрылся.

Кто-то хватает меня за запястье и поднимает мою руку в воздух, провозглашая победителем.

— Кулак Форсайта снова побеждает!

— Ты сделал это! — слышу я и резко оборачиваюсь. А вот и она — вся такая миниатюрная и с широко распахнутыми, шокированными глазами. — Охренеть, ты сделал это.

— Сделал. — На мгновение меня накрывает ужас, но он спадает так же быстро. Правда в том, что я даже не помышлял о том, чтобы слить этот бой. Это не в моей природе. С первого же замаха ко мне пришли все ответы. Как будто в моем мозгу рассеялись тучи, оставив меня с идеальным решением, и я уже тогда знал, что одержу победу. Я даже не в состоянии чувствовать себя виноватым из-за этого. Побеждать — это никогда не плохо. Побеждать — это то, что я делаю. Я настолько глубоко погружен в этот первобытный образ мыслей, что какая-то часть меня уверена: никто не сможет меня осудить. Особенно, когда я слышу, как зрители скандируют мое имя, а кто-то сует мне в руки конверт с наличными. Особенно, когда я трясущимися руками натягиваю толстовку через голову, лишь рассеянно принимая спешную помощь Лавинии.

— Сол высрет кирпич, — говорит она, когда мы выходим на улицу. Ночь теплая, шумная и слишком темная, чтобы разглядеть что-то большее, чем ее широко распахнутые от страха глаза. — А что, если он…

— Он не отправит тебя обратно. — Окрыленный победой, я чувствую, что это обещание мне по плечу. Я с силой хлопаю конвертом по ладони. — Я отдам ему это, а Реми докинет сверху толстую пачку. Мне это только что пришло в голову. Если ему нужна компенсация за его неприятности, то какая разница, верно? Деньги — это пыль.

Хмурая складка никуда не девается.

— Компенсация? Сай, послушай…

— Расслабься. — Я притягиваю ее к себе, смахивая пот с ресниц, и даже не пытаюсь сдержать широкую, волчью ухмылку. — Победителю достаются трофеи.

Она поджимает губы.

— Либо победа в бою превращает тебя в самоуверенного оптимиста, либо у тебя серьезное сотрясение.

Она ведет меня к машине, потому что у меня нет сотрясения, но меня определенно немного пошатывает. Тот парень точно нанес несколько хороших ударов. У меня все еще звенит в ушах, а в бицепсе стреляет боль. Впрочем, я не чувствую себя плохо. У меня такое ощущение, будто всё наконец-то встает на свои места. Лавинии лучше. Реми ведет себя как обычно. Ник вернется, и у нас всё будет хорошо. У нас всех.

Я на самом деле чувствую себя просто охуенно.

Будь я в своем уме, и не будь я таким чертовски самодовольным, я бы, наверное, услышал хруст гравия, а если бы меня не так сильно отвлекал чистый запах, исходящий от красивых волос Лавинии, я бы мог заметить тени, скользящие между машинами. И если бы я не потратил несколько дней на то, чтобы держать монстра в своих штанах под контролем, то, возможно — только возможно — я бы не отреагировал так медленно, опоздав всего на долю секунды.

По крайней мере, так я говорю себе, когда первый удар обрушивается мне на спину.

Глава 7

Лавиния

Я не кричу — по крайней мере, не достаточно быстро, чтобы предупредить его.

Находясь на взводе всю ночь, я замечаю движущиеся тени, хруст гравия, то, как странно колышется воздух — тем самым особым образом, который дает понять, что ты не один. Я пожалею об этом позже. Я буду вспоминать, как я просто тупо стояла здесь, пока человек в капюшоне замахивался битой, впечатывая ее прямо в позвоночник Сая, и буду чувствовать себя конченой идиоткой.

Теперь я кричу.

— Сай!

Как раз в тот момент, когда Сай размахивается, чтобы выхватить биту у первого парня, из-за грузовика выскакивает второй мужчина, выше и крупнее, хватает Сая сзади и прижимает его руки к бокам. Здоровяк удерживает его на месте, пока первый снова заносит биту, и если у меня и были какие-то возвышенные мысли о том, чтобы вмешаться, они моментально улетучиваются.

Откуда ни возьмись появляется третий, без усилий швыряя меня на землю так, что я с размаху ударяюсь грудью о гравий.

От падения у меня лязгают зубы, но прежде чем я успеваю сделать что-то большее, чем вскрикнуть, колено нападавшего с силой вдавливается мне между лопаток.

— Слезь с меня! — рычу я, брыкаясь под его весом.

— Расслабься, солнышко, — говорит мужчина, наваливаясь всем весом на колено и упираясь ладонью мне в затылок, впечатывая мое лицо в землю. — Это не займет много времени.

Показательно, что моя вспышка ослепляющей паники даже не связана с потасовкой, происходящей в паре футов от меня. Дело не в звуках хриплых, болезненных стонов Сая или ударах кости о плоть. Дело не в скорости, с которой все это происходит, не в шквале движений, не в громких, прерывистых вздохах. Дело даже не в том, что я вижу, как падает Сай, валясь на землю как обмякший кусок мяса — прямо как Феликс, когда Ник застрелил его.

По большей части паника вызвана тем, что я не могу пошевелиться.

Колено вжимается мне в спину, выдавливая воздух из легких, и один из парней наносит удар ногой, впечатывая ботинок Саю в живот. Я понимаю, что он не мертв, когда рука Сая выбрасывается вперед, хватает парня за лодыжку и мощным рывком сбивает его с ног. Тот, что в капюшоне, не медлит с ответом, и в суматохе драки я вижу, как Сай поднимается на колени, размахивая кулаками дико, вслепую, безрассудно. Ничего общего с выверенной стратегией, которую я видела на ринге до этого. Это не человек, дерущийся ради победы. Это человек, дерущийсянасмерть, настолько обезумевший, что, когда я мельком вижу его лицо, его губы оттянуты назад, а зубы оскалены в животном выражении.

Что-то во всем этом побуждает меня к действию. Я не в сундуке. Я продолжаю повторять это себе. Это люди, мускулы и мясо, уязвимые по-своему, а я больше не Лавиния Лючия. Не здесь. Не тогда, когда я с Саем.

Прямо сейчас я Герцогиня.

И я принесла с собой оружие.

Я ерзаю рукой, зажатой под телом, пока мне не удается просунуть два пальца за пояс. Нож с фиксированным клинком, который я стащила из-под подушки Ника, твердый и теплый от жара моего собственного тела, и по мере того, как я по миллиметру высвобождаю его, я чувствую, что мой вес удерживает кожаные ножны на месте. Я перекатываюсь набок как раз в тот момент, когда Сай, пошатываясь, вскакивает на ноги, чтобы с силой впечатать свою голову в нос человека в капюшоне. Раздается пронзительный вой, за которым следует громкое ругательство, и Сай снова падает на колени, теряя равновесие.

Мужчина в капюшоне оказывается между нами — мной и Саем — и у него снова бита. Он поднимает ее, широко расставив ноги, и я могу хорошенько, внимательно разглядеть его ногу. Джинсы. Белые носки. Поношенные кроссовки.

Уязвимые места.

Я бью с молниеносной быстротой, и это тяжело. Об этом обычно не рассказывают — о том, что для удара ножом на самом деле требуется грубая физическая сила, — а мои мышцы ослабли за восемь дней лежания в постели без дела. Сила, с которой я вонзаю лезвие в его ахиллово сухожилие, подпитывается разве что оптимизмом и чистой злобой.

Я рывком вытаскиваю нож, чувствуя тошнотворное сопротивление кости и плоти.

Бита внезапно со звоном падает на землю.

— А-а! Блядь!

Мужчина в капюшоне крутится на месте и спотыкается, хватаясь за лодыжку и падая на землю. Все происходит очень быстро. Парень, впечатывающий меня в асфальт, выплевывает проклятие и бросается за ножом, но я бью им вверх, вонзая его ему в предплечье, и он отшатывается.

Как только вес исчезает, я карабкаюсь вперед к сумке Сая, обдирая колени об асфальт. Парень в капюшоне все еще воет от боли, кровь хлещет ручьем. Я не знаю, откуда во мне берутся силы и скорость, но мне удается расстегнуть сумку, нащупать пистолет, который он принес, и перекатиться, оказавшись между ним и нападавшими, прежде чем человек с раненым предплечьем вообще успевает подняться на ноги.

Я поднимаю пистолет, взводя курок.

— Не-а, — предупреждаю я, когда один из них тянется к бите. Он замирает, отшатываясь назад, и мои пятки скользят по асфальту, пока я пододвигаюсь поближе к Саю, который упал ничком на землю. — У меня выдалась крайне хуевая неделя, и я с радостью прикончу каждого из вас, ублюдки, до единого.

Должно быть, они видят правду в моих глазах, или узнают во мне ту, кто я есть, Лючию, потому что я замечаю, как на их лицах мелькает настороженность.

Они медленно отступают, и тот, что пониже, который удерживал меня, сбегает первым. Другой парень — тот, что пришел с битой — едва стоит на поврежденной ноге, сжимая кулаки.

— В пизду эту суку, — бормочет он высокому. Слова процеживаются сквозь стиснутые зубы. — Послание доставлено. Герцоги должны следовать за своим Королем. Или хуже будет.

Он ковыляет прочь между машинами, а затем за ним следует и последний, не сводя глаз с моего пистолета, пока не скрывается за старым фургоном.

И все же я жду, не опуская пистолет, бдительно сканируя глазами тени на предмет любых признаков их возвращения. В тот момент, когда я убеждаюсь, что они ушли, я резко оборачиваюсь, чтобы проверить Сая. Я засовываю пистолет в штаны и хватаю его за лицо; мой пульс зашкаливает от адреналина.

— Эй, эй, — торопливо говорю я, легонько похлопывая его по щеке. — Посмотри на меня. Ты со мной?

Он не выглядит так, будто он «со мной». Его веки трепещут, но он не встречается со мной взглядом, медленно перекатываясь на четвереньки. Движения неуклюжие и выглядят болезненными, и он отмахивается от меня, когда я пытаюсь ему помочь. Ему требуется три попытки, чтобы встать на ноги, но затем он почти заваливается назад, и тут уже не имеет значения, что он не хочет моей помощи. Я подныриваю под его руку, закидывая ее себе на шею.

— Давай же, — уговариваю я, поворачивая его к машине. — Нам нужно убираться отсюда на случай, если они вернутся.

К счастью, он неуклюже волочит ноги в такт моим шагам, и слава богу, потому что я бы ни за что не смогла дотащить Сая до машины в одиночку. Даже если бы я не провела перед этим четыре дня запертой в сундуке, обезвоженная и истощенная, он просто слишком тяжелый. На полпути его вес начинает казаться все больше, а в его выдохе появляется странный хрип, который мне совершенно не нравится.

— Просто дойди до машины, — говорю я ему, беря на себя столько его веса, сколько могу. — Потом сможешь отдохнуть.

Он что-то бормочет, но изо рта вырывается лишь густая струя крови со слюной. Господи. Ну почему он не слил этот бой?

Потому что ты этого не хотела?

Потому что он упрямый Герцог, помешанный на победе?

Сейчас все это неважно. Он ранен и едва в сознании. Пока мы ковыляем через парковку, связка его ключей прожигает дыру в моем кармане. Две недели назад я бы воспользовалась возможностью запрыгнуть в машину и уехать как можно дальше от Форсайта, пока они меня не выследили. Но за эти две недели произошло много всякого дерьма, и этот мудак...

Однажды он пытался продать меня за чертовы карманные часы. Он ясно дал понять, что я не стою больше, чем грязь на подошве его ботинка. Его ненависть не такая, как у остальных. Дело никогда не было в том, что я дочь Северной стороны. Дело никогда не было в моем имени или моей родословной. Не соперничество заставляло его так со мной обращаться. Это был простоон. Какая-то первобытная часть Сая просто презирает меня за то, кто я есть.

И он спас меня.

Сай рискнул всем, чтобы вытащить меня из того темного, зловонного места, а затем провел дни напролет, помогая мне снова стать сильной, и вот в чем главный парадокс. Он ничего не ждал взамен. Он не поддавался твердости в своих штанах или напряжению в мышцах. Я была рядом с ним, неспособная дать отпор, уязвимая для любых злых слов. И ничего.

А теперь, после всего этого, он расплачивается. То, что его избили в кровавое месиво — это последствие того самого самоотверженного поступка, и это несправедливо.

Это, блядь, несправедливо.

— Еще всего пару шагов, большой медведь, и мы со всем разберемся. — Мы добираемся до машины, и я прислоняю его к ней, не обращая внимания на собственную пронзающую и ноющую боль в теле. Мне удается открыть дверь, и совместными усилиями мы помещаем его внутрь. Он оседает на сиденье, одна нога свешивается наружу, и я наклоняюсь, чтобы закинуть ее в нишу для ног, втискивая его и захлопывая дверь, пока он не вывалился.

Я перевожу дыхание, но не мешкаю. Достав телефон Сая, я набираю номер Реми и чертовски надеюсь, что у него не орет музыка. Идут гудки за гудками, и в конце концов включается автоответчик, который сообщает мне: «Этот почтовый ящик переполнен».

Мои плечи поникают.

Блядство.

Я пролистываю вниз до следующего контакта и замираю, мое сердце подкатывает к горлу как тяжелый кирпич. Он бы приехал, если бы я ему позвонила — это я знаю точно. Но сколько бы я ни стояла, уставившись на имя на экране — Ники, — я не могу этого сделать. Я не могу встретиться с ним лицом к лицу. Не сейчас. А может, и никогда.

Там есть его мама и отцы, и Мама Би, но их я сбрасываю со счетов мгновенно. Я давным-давно усвоила, что родителям доверять нельзя. Есть Верити, но не думаю, что она способна с этим справиться. Там также есть куча прозвищ, которые, как я предполагаю, принадлежат парням из братства. Но от мысли позвонить кому-то из ДКС прямо сейчас мне становится не по себе, как будто я должна оградить Сая от того, чтобы его «подчиненные» увидели его в таком виде.

Я быстро нахожу единственного человека из всех мне знакомых, кто мог бы понять, через что я прошла, и нажимаю кнопку вызова.

На другом конце берут трубку, и на заднем фоне пульсирует громкая музыка.

— Алло?

Я с облегчением приваливаюсь спиной к машине, и слова срываются с моих губ потоком.

— Где мне можно спрятаться на несколько дней от Графов и Герцогов?

— …просто поверить не могу, блядь, что делаю это, — говорю я; мурашки бегут по коже, пока я вглядываюсь в здание перед нами. Боковым зрением я замечаю, как голова Сая свешивается вперед, и резко оборачиваюсь, чтобы поймать его. — Эй! — рявкаю я, тряся его за плечо. — Не спать.

Он приходит в себя и щурится на меня, затем смотрит в окно. Вяло, он произносит:

— Где мы?

— В безопасном месте… — я морщусь, глядя на торчка, прислонившегося к стене, — вроде того.

Огги сняла трубку, когда я позвонила в «Убежище». Она не стала задавать вопросов, когда я сказала, что мне нужно место, где можно залечь на дно на несколько дней. Что-то в ее голосе подсказало мне, что она знает о моей ситуации больше, чем я ожидала. Она просто скинула мне адрес и сказала, что меня там встретят.

Я не осознавала, что этим местом окажется тот самый дерьмовый мотель, где Дэниел Пэйн держал меня в плену перед тем, как запереть в подвале «Убежища». Мы глубоко на территории Лордов. Сай бы убил меня, если бы соображал, что происходит. Но я просила место, где можно спрятаться и от Герцогов, и от Графов, и это место подходит по всем параметрам.

— Черт бы всё это побрал. — Я никогда не хотела сюда возвращаться. Будь моя воля, сожгли бы эту дыру, а не стерильное офисное здание Дэниела в верхней части города. Кажется несправедливым, что мотель «Крейн Мотор Инн» все еще стоит, но с другой стороны, ничто в этом мире несправедливо.

Я выбираюсь из машины, прихватив по пути сумку Сая, и в этот момент вижу фигуру, спускающуюся по лестнице мотеля. Когда свет фонаря падает на лицо силуэта, я замираю, застигнутая на полпути между тем, чтобы распахнуть дверь Сая и жонглированием его сумкой.

Как полная идиотка, я спрашиваю:

— Она прислалатебя?

— Давай, — говорит Стори, дернув подбородком в сторону сгорбленного тела Сая. — Затащим его внутрь.

Все же я делаю шаг назад, пытаясь понять, с какой стати Огги прислала мне на помощь именно Леди Лордов.

— Слушай, я ценю этот жест и всё такое, но это результат очень жесткой разборки, и я не уверена, что Лорды захотят в это ввязываться.

Она смеется, ее темные волосы гладкие и блестящие в лунном свете.

— Один из твоих Герцогов последние четыре дня ошивается в «Убежище». Мы уже ввязались. — Она обходит меня, чтобы открыть пассажирскую дверь. — Но я здесь не поэтому. Огги сказала мне, что тебе нужна помощь, и… ну, я захотела. Помочь, в смысле. — Она заправляет прядь волос за ухо, демонстрируя черный кожаный манжет с золотым черепом. — Я ведь у тебя в долгу, не так ли?

Я приподнимаю бровь, пытаясь сообразить, как я умудрилась заслужить расположение другой Королевской особы. Я мало что знаю о том, как Королевские женщины взаимодействуют друг с другом, так как моя мать умерла, когда я была маленькой, но я прекрасно осведомлена, что они не славятся товариществом и поддержкой.

Но я не в том положении, чтобы придираться.

Вдвоем нам легче поднять его по лестнице мотеля, чем мне одной, и я с облегчением вижу, что у Стори уже есть ключ. Комната находится на два этажа выше. Я морально готовлюсь к запаху плесени и сырости, когда она открывает дверь, и я не ошибаюсь. Комната идентична той, в которой держали меня, хотя на потолке нет пятна от воды, а антенна на телевизоре не сломана. Пока. Наверное, никто другой не заметил бы разницы между этими комнатами, но я? Я знаю свою старую комнату так же хорошо, как собственную кожу. Я знаю ее шрамы и отметины с такой близостью, которая свела бы более слабого человека с ума.

Я не даю себе времени зацикливаться на приливе отчаяния, который наполняет меня от одного только пребывания здесь.

— На кровать, — кряхчу я, готова сбросить с себя вес Сая.

Мы опускаем его на матрас, и тот содрогается со скрипом.

— Возьми его с той стороны, хорошо? — Указывая на его руку, я снимаю кофту на молнии, которую он надел после боя. — Мне нужно посмотреть, насколько сильные у него ушибы на животе и ребрах.

Нашему взору предстает его теплая смуглая кожа, испещренная темными пятнами, которые уже расползаются по большей части его торса. Стори тихо ругается себе под нос, увидев эти увечья, но я не удивлена. Я видела удары битой, которые он принял на себя, пинки, полное избиение.

— Графы? — спрашивает она, поднимая взгляд от особенно жуткого рубца.

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Сол.

Она резко выпрямляется, у нее отвисает челюсть.

— Его собственный Король? Серьезно? — Когда я киваю, она добавляет: — Ублюдок.

— Точнее и не скажешь.

Молча мы приступаем к работе: берем все полотенца в ванной и мочим их в ржавой раковине. Достав аптечку из его спортивной сумки, я осторожно начинаю смывать запекшуюся кровь с его лица, стараясь не задеть свернувшиеся разрывы на коже. Тот, что на переносице, особенно плох, и хотя перелома вроде бы нет, там определенно понадобится пара швов. К счастью, оттянув его веки, я не вижу серьезных повреждений глаз — таких же голубых и великолепных, как всегда, — только отек под ними. Это вселяет в меня надежду, что мы сможем выкарабкаться из этого без серьезных увечий.

— Ты тут побудешь минутку одна? — спрашивает Стори, принеся мне прополосканную ткань.

Я замираю, чтобы бегло осмотреть ее, задаваясь вопросом, не слишком ли для нее тяжело видеть столько крови и месива. Глупости, конечно. Она Королева Южной стороны. Скорее всего, она видела вещи и похуже.

— Я справлюсь, — говорю я ей, стараясь, чтобы она увидела решимость в моих глазах.

Если кто-то и будет заботиться о Сае, то это буду я.

Ты исцеляешь меня, я исцеляю тебя.

— Я понимаю. — Стори слегка улыбается мне. — Я скоро вернусь.

Дверь за ней защелкивается, а я оставляю прохладную свернутую ткань на выступе его скулы, рассеченной от ужасного удара. Я роюсь в аптечке в поисках нужных принадлежностей. Снимаю липкую ленту со стрип-повязки, выравниваю края, стягивая разрез вместе. Его дыхание выравнивается, и он дремлет, пока я работаю. Где-то на середине процесса, когда адреналин начинает медленно отпускать, я делаю паузу, мои пальцы скользят вниз по его челюсти. Мне приходит в голову, что я никогда не уделяла времени тому, чтобы по-настоящему посмотреть на него; я всегда была слишком занята попытками плести интриги, выживать иизбегать, чтобы утруждать себя оценкой его как личности — какмужчины. А теперь, когда его жесткий, злой взгляд не сверлит меня в ответ, позволить глазам блуждать по нему становится почти слишком легко.

Даже в эти последние несколько дней, пока он ухаживал за мной в башне, он не сбавлял оборотов. Он приносит мне еду, воду, книги — черт, даже Арчи, несмотря на то, что Сай его ненавидит. Он умудряется одновременно держать дистанцию и нависать надо мной. Но теперь, когда мы одни, а он обездвижен, я пользуюсь моментом, чтобы изучить его тело.

Его скулы острые, высокие, как у брата. У него длинные и густые ресницы. Губы темно-розовые, с одной стороны распухшие и отекшие. Я прижимаюсь к ним кончиками пальцев, чувствуя пульсирующий жар, и теряюсь в вопросе, который вдруг стал крайне важен.

Почему он вдруг так добр ко мне? Это потому, что Реми считает меня нужной? Или потому, что он нашел меня в таком жалком состоянии, что причинить мне еще больше боли было бы слишком легко — вообще никакого вызова?

Я отстраняюсь, ощупывая руками его ребра в поисках трещин или переломов, как я читала в одной из книг в библиотеке. Я спускаюсь ниже к животу, не торопясь проверяю каждый дюйм, прохожу крест-накрест по подвздошным костям, чувствую твердые мышцы, но ничего аномального.

Его тело и правда безупречно. Я позволяю своим ладоням задержаться на нем, на идеальной форме атлета, находящегося в тонусе от многих лет усердных тренировок, крепкой и надежной. Чем ниже опускаются мои руки, тем ниже скользит взгляд, пока он не приклеивается к вечно присутствующему бугру между его ног, скрытому под спортивными штанами. Этот член бывал у меня во рту, вбиваемый с силой в порыве ярости. Я чувствовала, как он скользит между моих ягодиц в подвале его родителей, имитируя совокупление со мной, пока я боролась с панической атакой. Я даже испытала это по доброй воле, тершись о него в освещенном свечами лесу, в катастрофически успешной попытке заставить его брата ревновать.

Но я никогда просто... не смотрела на него. Я никогда не разглядывала этуштуковину, которая доставляет ему столько проблем. Ник сказал, что он все еще девственник, и это многое объясняет. Девушка должна быть сумасшедшей, чтобы добровольно позволить ему впихнуть этого монстра в свое тело. Большинство парней в Форсайте использовали бы свои члены как оружие, будь у них такой арсенал, но, как ни странно, Сай никогда так не делал. Он получал от меня удовольствие, это да. Но на самом деле никогда не ради того, чтобы причинить боль, не в погоне за обладанием. Он делал это вопреки своим размерам, а не благодаря им. Теперь я это понимаю.

Даже скрытые под спортивками и в невозбужденном состоянии, очертания его члена непристойно очевидны. Толстый, пристроившийся рядом с ногой, вытянувшийся вниз по внутренней стороне бедра. Я бросаю быстрый взгляд на его лицо, вдруг занервничав, что он увидит, как я его разглядываю, потому что он поймет все неправильно. Мое любопытство не имеет сексуального подтекста. Я не хочу трахаться с этим зверем. Я просто хочу узнать его истинные масштабы.

К счастью, его глаза закрыты, дыхание по-прежнему ровное.

Я нерешительно кладу руку ниже его тазовой кости, медленно продвигаясь вниз. Широко расставив пальцы, я слегка касаюсь внешней стороны его ствола…

— Ладно, милый, поговорим позже. — Дверь распахивается, и входит Стори. Я отпрыгиваю назад, хватая его за руку и судорожно нашаривая мазь. С кривой усмешкой она объясняет: — Димитрию нужно сдать работу на этой неделе, и он просто ничего не будет делать, если я не буду стоять над… — Она замолкает, а я пялюсь в ответ. Ее взгляд мечется между мной и Саем. — Всё в порядке?

— Да, просто пытаюсь открыть эту, — мои щеки горят, когда я разрываю пакетик зубами, — мазь. — Бумага поддается, и кремово-белый гель выдавливается наружу. Я размазываю его по костяшкам Сая, свежим ссадинам поверх старых царапин, оставленных Арчи. Некоторые от нападения. Другие — от предыдущего боя.

Она наклоняется и задирает штанину джинсов. Прежде чем я успеваю понять, что она делает, она достает из ботинка пистолет.

— У тебя есть оружие? — спрашивает она.

Я хлопаю себя по бедру — по тому месту, где к моей коже все еще прижат пистолет Сая. Я не упоминаю о ноже. В конце концов, она Леди.

— Хорошо. — Она проверяет патронник своего пистолета и подходит к окну, отодвигая штору, чтобы выглянуть из-за железных решеток.

— Да, оно не открывается, — говорю я ей, прищурившись на пистолет. Скорее всего, она получила его от своих Лордов, а те, в свою очередь, от Герцогов. Это не успокаивает тревогу в моей груди.

— Димитрий послал проверенного человека приглядывать за улицей. — Она кивает кому-то внизу. — Если Перес или Сол попытаются сделать ход, мы будем готовы.

Я встаю, немного отходя от Сая, и поворачиваюсь к Стори.

— Тебе не нужно оставаться, — говорю я ей. — Думаю, с нами всё будет в порядке.

— Я не уйду, пока не удостоверюсь, что ни один из этих мудаков не увязался за вами. — Она смотрит на Сая, дернув подбородком. — И пока он не выкарабкается.

Я внимательно ее оцениваю.

— Почему ты нам помогаешь?

— Он спас тебя, так? Когда Красавчик Ник сдал тебя. — Ее челюсть сжимается, и она отводит взгляд. — По крайней мере, так говорят на улицах. Все говорят, что Сай пошел туда и вернул тебя.

Кивая, я перевожу взгляд на его спящую фигуру, мой голос звучит пусто.

— Вот почему на него сегодня напали.

Ее карие глаза останавливаются на нем, и на мгновение кажется, будто в них таится сотня вопросов. Она не озвучивает их, ее слова звучат решительно.

— Значит, он стоит того, чтобы его защищать. — Ее плечи подрагивают от легкого смешка, и она поднимает телефон, помахав им. — При условии, что я буду выходить на связь. Убедить моих парней было непросто.

Я смотрю на ее телефон.

— Они что, не нацепили на тебя трекер?

— О, еще как нацепили. — Она приподнимает волосы и прижимает палец к участку кожи за ухом. Это место мне хорошо знакомо. — Сначала мы из-за этого ругались, но так им спокойнее, а мне это дает больше свободы.

— И ты называешь то, что тебя чипировали, как домашнего питомца, свободой? — Я скашиваю глаза на Сая. Может, его глаза всё еще закрыты, но я знаю, что он, возможно, слышит меня. Мне плевать.

— Я называю это быть Королевой Короля. Это должность, на которую я согласилась. — Ее губы сжимаются, она отводит взгляд и прячет телефон обратно в карман. — И из того, что рассказал мне Киллиан, теперь я понимаю, что ты — нет. — Она смотрит на меня из-под ресниц, и в ее чертах появляется нечто решительное. — Вот за это я и должна перед тобой извиниться, Лавиния. Когда мы встретились на вечеринке Баронов, у меня сложилось впечатление, что всё было иначе. Я сама просила об этой жизни, и, несмотря на нарисованную для меня картину, теперь я осознаю, что у тебя этого выбора не было.

Я качаю головой, издав тихий, горький смешок.

— Ты не знаешь и половины. — Но ее слова заставляют меня задуматься. — Какую именно картину для тебя нарисовали?

Вздохнув, она подходит к стулу у кровати и тяжело опускается на него.

— Дэниел и Короли планировали забрать меня — вырастить из меня свою маленькую игрушечную девственницу. — Гримаса на ее лице сурова. — Но я сбежала, а когда вернулась через пару лет, — она указывает на меня, — там была ты. Новыйактив. И, наверное, я почувствовала себя виноватой, вроде как...

— Вроде как я стала твоей заменой.

Она кивает, внезапно выглядя очень уставшей.

— Я чувствовала, что ты оказалась там из-за меня. — Она поднимает глаза и смотрит на меня. — Потому что я сбежала. Потому что я струсила. — Ее пальцы теребят потертый подлокотник стула. — Думаю, мои Лорды просто не хотели, чтобы я так себя чувствовала. Поэтому, когда они рассказали мне о тебе и о плане твоего освобождения, они, совершенно очевидно... приукрасили некоторые вещи.

Я щурюсь.

— Например?

— Например, что Ник тебя любит, — отвечает она прямо. — Или что он защищал тебя и хотел освободить, помочь тебе, быть с тобой. — Она приподнимает плечо, слабо пожимая им. — Они просто преподнесли это так... — Тут ее лицо виновато кривится. — Романтично?

— Для тех, кто хочет в это верить, — говорю я, усмехнувшись, — это красивая история.

— Да, на истории я ведусь отлично. — Ее губы презрительно искривляются. — А потом я узнала о взломе в «Убежище» и о том, что прежние Герцоги с тобой сделали.

Мне стоит усилий сдержать усмешку. Полагаю, она всё еще знает лишь половину правды, раз до сих пор не поняла, что вломились не прежние Герцоги.

Это были новые Герцоги.

В ее глазах наворачиваются слезы, от которых у меня в животе возникает неприятное чувство.

— Киллиан просто преподнес всё так идеально: позволить Красавчику Нику выиграть тебя. Защитить тебя. Я думала, мы спасаем тебя, Лавиния, но на самом деле мы просто передали тебя полнейшему ублюдку. — В ее взгляде звучит такая искренняя мольба, что я не могу ее выдержать. — Я не знала. Мне так жаль.

Я провожу долгое мгновение в полной неподвижности, глядя вниз на Сая. Увечья на его теле выглядят жестокими, но синяки сойдут. Порезы заживут.

— Это звучит как красивая история, — повторяю я, поднимая на нее глаза. — Ты готова выслушать правду?

Ее лицо меняется, становясь спокойным и решительным, и когда она подается вперед, мне кажется, я вижу это в ее глазах. Ту твердость, которая делает ее Королевой. Сталь, придающую ей смелость.

— Рассказывай.

Три часа спустя в дверь стучат.

— Милая? — Тристиан Мерсер входит в дерьмовый номер мотеля, выглядя как подиумная модель, заблудившаяся по пути на показ.

Никто из нас не выглядит так неуместно в этой обстановке, как он с его безупречной прической и опрятной одеждой. В его глазах вспыхивает облегчение, когда они останавливаются на Стори, но он внимательно наблюдает за Саем, целуя ее в щеку и задевая кончиками пальцев манжет на ее запястье. Когда Сай не шевелится, оставаясь полностью отключенным от реальности, плечи Тристиана расслабляются.

Он поднимает бумажный пакет.

— Чизбургери картошка фри, — говорит он, и его голос сочится пренебрежением. — Но поскольку я надеялся, что эта просьба была галлюцинацией, я добавил салат и смузи из кейла.

— Не волнуйся, Трис, это не для меня. — Стори ухмыляется и протягивает мне промасленный пакет. — Лавинии нужно нарастить немного мясца на костях, и я не думаю, что зелень тут поможет. Только, — предупреждает она, тыча в него пальцем, — не начинай.

Впервые за неделю я обнаруживаю, что запах еды не выворачивает мне желудок наизнанку. Я сажусь за дрянной круглый столик в углу и тут же набрасываюсь на еду, разворачивая бургер и вгрызаясь в него с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Мы со Стори проговорили несколько часов, и, думаю, она почувствовала, что спад адреналина оказался той еще сукой. Дни, проведенные на одном бульоне, рано или поздно должны были пробудить во мне волчий голод.

— Да, ты упоминала об этом. — Тристиан лезет в карман пиджака и достает три баночки с таблетками и причудливую стеклянную тару. Повернувшись ко мне, он ставит их на стол, постукивая по крышке одной из баночек. — Это поможет твоей иммунной системе, а другая — для восстановления мышц. — Он пододвигает тару и третью баночку с таблетками. — А это для твоего парня вон там, любезно предоставлено Рэтом и мной.

Таблетки — обезболивающие, которые, как я знаю по своему опыту с Графами, обладают дьявольской силой. С неохотой я открываю тару и нахожу внутри странную, липкую коричневую субстанцию. Яркая этикетка гласит «натуральный мед».

— Мед манука, — объясняет он, кивнув в сторону тары. — Хорош для ран. Природный антибиотик. Только убедись, что раны сухие, прежде чем наносить его.

Я смотрю на этого странного, красивого мужчину, который, возможно, является наследником единственного состояния, сопоставимого с богатством отца Реми. Я многое знала о Королевских мужчинах еще до того, как начала сожительствовать с ними, и весь этот опыт пребывания в роли Герцогини лишь подкрепил то, что я всегда знала как истину. С ними ничего не бывает просто так.

— Вы нам помогаете? Почему?

Он пожимает плечами, но его глаза метнулись к глазам Стори, и, хотя он запинается, я думаю, что знаю, что он хочет сказать. А может, это просто то, что мне нужно услышать. Сделают ли Лорды всё что угодно ради своей Леди, даже если это означает предоставление убежища, еды идобавок враждебному дому?

Он скользит рукой по спине Стори и притягивает ее к себе.

— Одним из неожиданных результатов наследия Дэниела стал беспрецедентный союз с Герцогами. Двое ваших людей сейчас выведены из строя. Нам невыгодно, если Западный край будет слабым. Подлатай его и поставь на ноги.

Наверное, в этом всё-таки есть своя стратегия.

— Что ж, спасибо за еду, — говорю я с полным ртом бургера. — Вам, наверное, лучше уйти до того, как он проснется. Подозреваю, что, увидев вас здесь, он сведет на нет всё лечение.

— Наверное, ты права. — Он наклоняется и медленно целует Стори в губы, вылизывая их, пока она не приоткрывает рот. Я жую еду и смотрю, как он сжимает ладонью ее задницу, живо вспоминая, как Ник делал то же самое, когда мы входили на «Пятничную ярость». Поцелуй длится и длится, и у меня возникает ощущение, что он хочет, чтобы я смотрела, так что я именно это и делаю. Я жую и смотрю, как он пожирает ее почти так же, как я расправляюсь с этим восхитительным бургером.

Стори сама отталкивает его, выглядя ошеломленной и смущенной.

— Серьезно? — говорит она сухим тоном. — Время и место, Трис.

Он облизывает губу, бросая на меня ухмылку.

— Удачи, Герцогиня. И не задерживай мою девочку надолго. Киллер уже на полпути к тому, чтобы вломиться сюда лично.

Стори закатывает глаза и выпроваживает его за дверь. Как только он уходит и дверь запирается на замок, я вздыхаю и завожу разговор, которого избегала.

— Так значит, Ник в «Убежище».

Все следы мягкости и веселья исчезают с ее лица.

— Он заявился пять дней назад, выглядя так, будто на него напали в темной подворотне. — В ее легкой ухмылке невозможно ошибиться. — Огги и мисс Крейн попытались его выставить, что он воспринял не очень хорошо. Киллиану пришлось вмешаться.

Я вспоминаю желтеющий синяк, который заметила на лице Реми. Я знала, что что-то произошло, пока я была в отключке, но всё должно было быть хуже, чем я думала, раз уж он побежал обратно на Южную сторону.

— Почему он просто не вышвырнул его задницу на улицу? — Или, что еще лучше, всадил бы пулю ему в лоб и избавил бы нас всех от мучений.

— Ты слышала Триса. Здесь идет крупная игра. Шахматные фигуры расставлены по всей доске, и они не готовы идти ни на какие жертвы. — Она садится напротив меня и стучит трубочкой по столу, снимая пластиковую упаковку. Она вонзает ее в зеленый смузи. — Киллиан пытается вести дела иначе, чем его отец. Это непросто, и это точно не будет быстро, но он хочет быть Королем на своих собственных условиях.

Я съедаю картошку фри и слизываю соль с пальцев.

— Так что, полагаю, это будет плохой идеей, если я перережу Нику горло?

— Наверное. — Она фыркает. — Если бы это был кто-то из остальных, я бы первая вручила тебе нож. — Глубоко вздохнув, она смеривает меня многозначительным взглядом. — Но Ник — Бруин, а Форсайт обожает свои кровные наследия.

Мои глаза сужаются.

— Не всегда.

Вздрогнув, она кладет руки на колени.

— Боже, прости. Ты права. Для дочерей все, должно быть, иначе.

Я думаю о сестре — вспышка воспоминания из того сна, где она на качелях, — и мне хочется сказать Стори, что не для всех нас всё иначе. В некоторых дочерях души не чают и оберегают их, в то время как другие...

Но это было бы не совсем правдой.

Летицию готовили стать наследницей, со всеми вытекающими отсюда привилегиями. Но в этом были свои подводные камни, с которыми сыну никогда бы не пришлось мириться.

— Что ж, больше всего на свете Форсайт обожает свой сексизм.

Стори кивает.

— Нет сомнений, что устранениемужского наследия нарушит экосистему. — Наступает напряженная тишина, во время которой я почти уверена, что мой аппетит пропал, но затем Стори выпрямляется. — Но это не значит, что ты обязана его прощать. — Она отпивает свой напиток, выглядя вдруг подозрительно радостной. — И уж тем более ты не обязана забывать.

— Что это значит? — вяло интересуюсь я.

Она пожимает плечами, бросив взгляд туда, где спит Сай. Хочется верить, что спит. Я понимаю этот жест. Обсуждать Ника в таком ключе в присутствии его брата — опасно для постороннего.

— Мы имеем дело не с обычными мужчинами, Лавиния. Может, они и красавчики, но их воспитывали в жестоком, ограничивающем, женоненавистническом мире. Их растят так, чтобы они были богами, а все вокруг созданы лишь для того, чтобы раздвигать перед ними ноги или исполнять их приказы. — Она подается вперед, скрестив руки на столе. — Кроме нас.

Я качаю головой.

— Возможно, так обстоят дела в доме Лордов, но не с Герцогами. Я-то уж точно знаю, что от меня ждут именно того, что я буду раздвигать ноги.

— Знаешь, я слышала, как говорят другие Королевские особы. Все эти разговоры о том, что Королевским женщинам нужна твердая рука, чтобы держать их в узде? — Она тянется, чтобы постучать по пистолету, который я положила на стол. — Это им самим нужна твердая рука. Кто-то сильный — достаточно сильный, чтобы принять их удар и ответить втройне. Тот, кто сможет терпеть их истерики и мелочные вспышки гнева. — Улыбнувшись, она подпирает подбородок рукой, выглядя странно невинной для человека, который, я точно знаю, готов спустить курок. — Иногда это означает склонить голову, но иногда это означает нанести ответный удар.

Я скептически приподнимаю бровь.

— Ты так и сделала?

— Я совершила кое-какие... весьма радикальные поступки. — Она играет с трубочкой. — Вещи, которые быстро переросли в кровавые и жестокие события. Я не говорю, что горжусь этим, но и сожалеть тоже не могу. Да, было несколько пожаров, но как только пыль улеглась, и мы все восстали из пепла, появилось новое уважение. — Она внимательно разглядывает свой смузи, задумчиво наморщив лоб. — Это их язык, Лавиния, и тебе придется заговорить на нем, прежде чем они смогут выучить твой.

— Ты другая. — Я указываю на еду, которую принес Тристиан Мерсер под предлогом лишний раз взглянуть на свою Леди. — Эта троица тебя просто, блядь, боготворит.

— Это правда. — Ее телефон вибрирует от сообщения, словно подтверждая ее слова. — Разница в том, что мои Лорды — мародеры. Они крадут, предъявляют права и владеют. Твои Герцоги... — Она переводит взгляд на Сая, все еще красивого, несмотря на распухшие синяки и порезы. — Они бойцы. Защитники. Если ты хочешь пережить всё это, тебе придется дать им шанс быть теми, кто они есть. Может быть, им нужно проиграть, прежде чем они поймут, что здесь есть ради чего побеждать. — Она встает, забирая свой смузи и сумочку.

— Ты уходишь? — Честно говоря, с самого начала мне было не по себе от того, что она здесь, но теперь я с ужасом думаю о том, чтобы остаться одной в этом месте.

Сейчас три часа ночи.

Самое тихое время в этом заведении.

Она бросает на меня извиняющийся взгляд и направляется к двери.

— У меня была не одна стычка с Красавчиком Ником Бруином, и я знаю, что в какой-то момент он зациклился на тебе. В этой ситуации у тебя больше контроля, чем ты думаешь, но чтобы овладеть им, тебе придется работать вместе с ними, а не против них.

Я встаю, бросая обертку на стол.

— Спасибо, — говорю я, мои щеки неловко горят, когда я указываю на Сая. — За помощь, и вообще за всё. И передай спасибо Огги и мисс Крейн тоже, ладно?

— Передам. — Она сдержанно улыбается мне, и мгновение спустя ее уже нет, дверь заперта. На этот раз, однако, она заперта изнутри.

Я не пленница.

От этой мысли, пожалуй, избавиться труднее всего.

Глава 8

Реми

В первый раз я оказался в «Бархатном Убежище» шесть месяцев назад. Я был с Саем. Мы пришли поговорить с Киллианом Пэйном о погашении нашего долга за то, что он спустил Нику с рук убийство Дэниела. Те переговоры в итоге вылились в три татуировки Киллиана, единственную букву на груди Тристиана Мерсера и маргаритку на запястье его Леди.

Сай тогда чувствовал себя виноватым. Он знает, как я отношусь к татуировкам на людях — это не может быть просто кто угодно или какой-то заезженный эскиз. Но цена казалась оправданной. Даже если бы я набивал какое-то дерьмо на каком-то дерьмовом человеке, это была плата за возвращение Ника, что делало эти татуировки важными, священными в таком смысле, который люди, носящие их, даже не могли начать осознавать. Для меня этого было достаточно.

Во второй раз, когда я пришел в «Бархатное Убежище», я был в хлам угашенный, вломившись в подвал, чтобы осквернить их актив.

Мне не понравилось «Убежище» ни в один из тех разов, не нравится оно мне и сейчас.

Заглушив мотор байка, я сужаю глаза, глядя на здание, и холод оседает в моих венах. Это новая постройка, сплошь чистые линии и фальшивая элегантность. По-видимому, в новых зданиях есть какая-то стерильность, от которой не избавиться, даже превратив его в бордель. Оно напоминает мне дом моего отца. Его офис. Его отели. Его инвестиционную недвижимость. Я вырос в точно таких же зданиях: бесчувственных, но при этом почему-то утомительно показушных. Наверное, поэтому мне понадобилось так много времени, чтобы уйти из церкви — эта зудящая потребность стоять где-то, где есть история, душа, мудрость. Мой отец из тех людей, кто выложит сотню кусков за первый же оттенок белого, на который упадет его взгляд. Никакой жизни, никакого тепла, никакого креатива — но эй, если ценник достаточно высок, значит, это роскошно, так ведь?

Я усмехаюсь, слезая с байка.

Поднимаясь по ступенькам, я сохраняю бдительность, моя рука не отходит далеко от пистолета. Меня не приглашали. Гнилостная пасть Южной стороны заманила бы в свою ловушку кого угодно, питаясь отчаянием, долгами, зависимостью и сексом, но за конкурирующим Королем или Наследником всегда будут следить. Трудно зайти сюда и не отправиться тут же на поиски новой дозы тех стимуляторов, которыми меня раньше накачивал Кэш. Они помогли мне пережить несколько тяжелых ночей и еще более тяжелых дней, но здесь небезопасно.

Даже когда я просто прохожу в дверь, моя кожа кажется слишком натянутой, а нервы сжаты в пружину в ожидании конфронтации. Но вместо этого я получаю высокую латиноамериканочку, крадущуюся через фойе, чтобы поприветствовать меня. На краткий миг я завороженно наблюдаю за тем, как ее черное платье сидит на ее изгибах, за его складками и покачиваниями, резко выделяющимися на фоне ее смуглой кожи.

Остановившись, она долго оглядывает меня с ног до головы, прежде чем промурлыкать:

— Ну привет, красавчик. Чем могу помочь?

Поскольку я джентльмен, я прячу пушку.

— Я ищу Августин.

Ее темные глаза мерцают вместе с ухмылкой, искривляющей губы.

— Прости, сердцеед. Августин уже целую вечность нет в меню. Но могу заверить тебя, — шагнув вперед, она прижимается ко мне, положив ладонь мне на грудь, — у нее нет ничего такого, чего бы не было у меня…

Я смотрю на нее сверху вниз с непроницаемым лицом.

— Я ищу кое-что конкретное.

Она склоняет голову набок, надув губки.

— Например?

— Парня. — Мне стоит трудов сохранить серьезное лицо, когда ее выражение лица так меняется. — Он должен быть примерно моего роста. Покрыт татуировками. Угрюмый и до тупости агрессивный. Та еще заноза в заднице, если честно. Отзывается на имя…

— Красавчик Ник. — Она делает шаг назад, закатывая глаза. Но теперь она знает, кто я такой. Я вижу это по тому, как она выпрямляется, по осознанию того, что я не Сай, а значит, я должно быть Мэддокс. Это охотно оседает в ее ауре, окрашивая ее в неприличный янтарный цвет. — Знаешь, если Герцоги собираются и дальше посягать на территорию Лордов, кто-нибудь из вас мог бы хотя бы сделать одолжение и подкинуть нам кусочек хера. Это не один из отелей твоего папочки.

Ну вот, началось.

— Тебе нужен не мой хер. — Достав бумажник, я пролистываю его в поисках трех Франклинов и протягиваю купюры одним движением пальцев.

Она щурится и тянется, чтобы выхватить их. Но затем снова прижимается ко мне, скользя пальцами в мой карман.

— Поверь мне, когда я говорю, что это так. — Когда она отстраняется, денег нет, они засунуты мне в штаны. — Или, по крайней мере, было так.

Нахмурившись, я достаю их, настаивая:

— Просто возьми. За беспокойство и за то, что укажешь мне правильное направление.

— Я свои деньги зарабатываю, и я чертовски хороша в этом, — говорит она, нацепив на лицо нарочито нейтральное выражение. — Но если ты хочешь раздавать кому-то своюмилостыню, то, уверена, на Авеню ей будут рады.

Девушка уходит, покачивая бедрами, и у меня в мозгу происходит какой-то сбой: я подумываю о том, чтобы окликнуть ее. Я представляю себе мили и мили этой гладкой золотистой кожи подо мной, и мне становится тесновато в штанах. У меня уже целую вечность не было хорошего траха. В этом году все идет совсем не так, как я думал. Во-первых, я полагал, что у меня будет Герцогиня, которая будет готова и полна желания предаваться грязным утехам. А еще я думал, что буду купаться в кисках шлюхорезок, потому что серьезно, берег ли хоть один Герцог в истории Форсайта свой член для кого-то одного?

Потому что по какой-то причине я так и делаю.

И не только это, я делаю так уже давно. С той ночи, как Винни ступила в башню, мой член был заблокирован. Я говорил себе, что это только потому, что знал — с ней будет просто охуительно хорошо. Какой смысл набивать живот арахисом, когда тебе вот-вот подадут сочный стейк портерхаус?

Но на самом деле дело не в этом.

Я понял это в ту же минуту, когда мои чернила вонзились в ее плоть, когда я пометил ее. Она стала моей.

Внезапно это стало единственным, на что хочет претендовать мой член — на те ее части, которыми я еще не завладел. Чтобы сделать это реальным. Чтобы сделать это окончательным. Брак тел. Декларация постоянства. Похоронить себя в ее киске и смотреть, как она принимает каждый отчаянный дюйм меня. Увидеть выражение ее лица, когда я покажу ей, что значит принадлежать Ремингтону Мэддоксу.

Как же бесит.

Вот что это значит.

Я молод, горяч и пиздец как богат. Я мог бы получить любую киску в этом месте, и мог бы получать ее каждый день — утром, в полдень и ночью.

Так какого же хрена я дожидаюсь ее?

— Тебе стоит это сделать. — Голос Ника вырывает меня из мыслей. Я поворачиваюсь и вижу его, прислонившегося ко входу в лаунж со скрещенными руками. Прошло четыре дня, так что его фингал стал скорее мутно-желтым, как и моя челюсть. Мышцы под моими глазами подергиваются, когда я рассматриваю футболку, в которую он одет — Американский футбол Университета Форсайта.

Футболочка Киллиана.

Я фыркаю.

— Сделатьчто?

Он дергает подбородком в сторону коридора.

— Намочить свой член. Объездить ее.

Я усмехаюсь, проследив за его взглядом.

— Не-а. Видишь ли, в отличие от некоторых людей, у меня есть базовое понятие верности. Но эй, раз уж она тебе так нравится, трахни ее сам.

— Пытался. — Он отталкивается от стены, запихивая кулаки в карманы все тех же спортивных штанов, в которых сбежал. — Никто здесь мне не даст. На мой хер наложено эмбарго в масштабах всего борделя. — Мне хочется много чего сказать на это. Но прежде чем я успеваю, он сдувается, качая головой. — Давай, чувак. Не здесь.

Холодно, я спрашиваю:

— А где? — Я понимаю, когда Ник опускает глаза, что он улавливает мой посыл. Он не вернется в башню, пока мы не разберемся с этим дерьмом.

Напрягая челюсть, он кивает в сторону задней части дома.

— Сюда.

Я следую за ним по коридору, мимо большой комнаты со шлюхами, которые выглядят достаточно скучающими, чтобы два Герцога, прогуливающиеся по их хате, привлекли их полное, неподдельное внимание.

Ник замечает это, объясняя забавным тоном:

— По утрам и дням тут не так много работы. Небольшой всплеск бывает около обеда, когда корпоративные типы заскакивают в перерыв по-быстрому. Но в основном здесь тихо до наступления ночи.

Мне в общем-то насрать, но я принимаю это к сведению, следуя за ним через дом и выходя через черный ход. Ник ведет меня в большой, индустриального вида гараж на заднем дворе. Он торчит как больной палец на фоне гладкого, бездушного богатства главного здания. Вот как я догадываюсь, что это построил Дэниел. У этого парня никогда не было вкуса к изящным деталям.

Внутри — огромное пещеристое пространство, пустое и полное эха. Несмотря на свежую осеннюю погоду, внутри жарко, металлическая крыша втягивает в себя все солнечное тепло. Середина помещения утоплена, огорожена окружающими ее перилами.

Внутри этой утопленной части стоит кровать.

— Это Яма, — говорит он. — Он заставлял нас трахать там девушек. — Глаза Ника прикованы к пустой кровати, тени заполняют его взгляд, и на секунду от этого слова «нас» мои глаза сужаются. — Киллиан прикрыл это дерьмо. — Затем он пожимает плечами. — Полагаю, тебя сюда послал Сай? Чтобы что? Разрешить всё раз и навсегда?

Когда он поворачивается и смотрит на меня, в его взгляде есть понимание. Думаю, именно это бесит меня больше всего. То, что Ник знает, что поступил неправильно. То, что он посмотрел на ситуацию, осознал, насколько она пиздецовая, взвесил всё в уме и почему-то оправдал её настолько, чтобы сделать это. Было бы проще, если бы все это оказалось большим недоразумением, но реальность такова.

Когда Ник наклоняется, чтобы затянуть шнурки, я делаю то же самое.

На самом деле это не то, чего я хочу.

То, чего я хочу — это старый Ник. Парень, на которого мы могли положиться, что бы ни случилось. Парень, который когда-то посмотрел моему отцу в глаза и сказал ему жрать дерьмо. Парень, который все равно после этого приходил ко мне домой, потому что Ник не знает смущения. Я хочу парня, который заплетал косички Тейт, а потом шел со мной мудохать старшеклассников, которые слишком много пиздели.

Я хочу своего лучшего друга.

Но вместо этого я получаю солдата Дэниела. Снова и снова. Тот ублюдок не просто залез ему под кожу; его токсичность пульсирует в его крови. Малиновый и бронзовый.

Ник стоит прямо, вздернув подбородок, глядя на меня сверху вниз, как будто у него, блядь, есть на это какое-то право. У него есть эта маска, которую он надевает, когда выходит на дело. Холодная каменная пустота. Он носит её и сейчас, глядя мне прямо в глаза, и вдруг все, о чем я могу думать, — это как он ставит те синяки на бедра Винни, трахая ее с этим блядским выражением на лице, словно он выше всего этого. Я думаю о том, как он заполнил ее, прежде чем выбросить, прямо как он поступил со мной и Саем два года назад.

А потом я отвожу кулак назад и бью его так сильно, что у меня кости трещат, от костяшек до самой грудины.

Треск его челюсти, то, как его голова отлетает в сторону, оглушенный стон, который он издает — все это приносит такое удовлетворение, что я обнаруживаю, как замахиваюсь для следующего удара, разминая кулак. Он смотрит на землю, выплевывая сгусток крови, а затем снова переводит взгляд на меня.

Но он не бьет в ответ.

Он неподвижен, как статуя — застыл — как будто просто ждет следующего удара.

У меня вырывается горькое фырканье.

— Что не так, Ники? Так долго был предателем, что забыл, как это делается? — С самого детства мы с Ником решали наши терки парой-тройкой крепких раундов, а то и пятью. Никто из нас не склонен затаивать обиды — это скорее по части Сая, — так что все, что нам когда-либо было нужно, это выпустить пар, нанести пару хуков, сделать друг другу немного больно. Так мы всегда решали вопросы.

Ник только приподнимает руки в приглашающем жесте.

— Давай еще разок, братан.

Я кривлю губы.

— Избивать до полусмерти того, кто не дает сдачи? В этом мало удовольствия. — Но я все равно делаю это, сжимая кулак, и второй удар, мерзкий хук в висок, действительно заставляет его пошатнуться. — С другой стороны, мало — это хоть что-то.

Ник тратит мгновение, чтобы отмахнуться от этого, крепко тряхнув головой, прежде чем снова принять стойку: ноги на ширине плеч, подбородок поднят.

Моя кровь закипает.

Я упираюсь ладонями ему в плечи и толкаю, рыча:

— Дай сдачи! — Ник делает шаг назад, твердо вставая на ноги, но не поднимает руки. Сверкая глазами, я толкаю его снова, и снова, его твердое тело рывками продвигается по полу душного здания. Пот стекает по моей брови, и я рявкаю: — Дерись со мной, конченая ты мразь!

Ник только сжимает челюсти, принимая мой следующий толчок с горькой усмешкой.

— Потому что Южная сторона превратила тебя в слабого, двуличного труса. — Еще один толчок.

Наконец в его глазах вспыхивает искра. Небольшая — на нем все еще эта чертова каменная маска — но его мышцы напрягаются, когда он толкает меня в ответ.

— Потому что я, блядь, заслужил это! Вот что ты хочешь услышать, Реми?

Я с силой отбиваю его руки.

— Да пошел ты! Мы все знаем, что ты это заслужил! Я хочу знать, почему!

Каменная маска вдребезги разбивается, лицо Ника искажается уродливым, порочным отчаянием.

— Потому что я, блядь, убивал ее! — взрывается он, толкая меня с такой силой, что я отлетаю назад. — Думаешь, ты понимаешь? Ты ни хера не знаешь. Ты ее не любишь! — Он наступает на меня со сжатыми кулаками и красным лицом. — Ты не знаешь, каково это — отдать кому-то всё, только ради того, чтобы тебе швырнули это обратно в лицо. Ты не знаешь, каково это — бороться с этим... этим ебаныминстинктом, каждую секунду дня — просто взять и подчинить её себе.

Я отскакиваю назад, толкая его в горло.

— Но ты не поборол его, — рычу я, оскалив зубы. — Ты поддался. Я видел эти ебаные синяки! Я знаю, что ты с ней сделал!

Я воочию наблюдаю, как его следующие слова поднимаются на поверхность, звуча настолько надрывно и безумно, как будто они прорывают себе путь через его голосовые связки.

— А я видел, как кусочек нее, блядь, умирает, пока я это делал!

Я не уверен, что когда-либо раньше слышал, чтобы Ник кричал. Не так, не от гнева. Они с братом довели самоконтроль до уровня искусства. Но это? Вздымающаяся грудь, неприкрытая истерика в глазах...

Это заставляет меня абсолютно замереть.

Ник стоит так долгую секунду, тяжело дыша, пока ярость медленно отступает. То, что остается после, — это мрачного рода истощение. Когда он оседает на пол, это изгибает его плечи в усталую, удрученную линию.

— Это должно было быть идеально. Это должно было быть... — Он роняет лоб на ладонь, качая головой. Остальное вырывается рваным тонким шепотом: — Она плакала.

Я закрываю глаза, делая долгий, успокаивающий вдох.

— О чем ты, блядь, говоришь?

Отвечая, он не смотрит на меня, устремив взгляд в какую-то неопределенную, далекую точку.

— Знаешь, иногда девчонки плачут, и это просто как... слезы и сопли, и в основном это просто раздражает, но это было... — Он облизывает губы, лицо становится пепельно-серым. — Это было так, как будто она умирала, Реми. Не в прямом смысле. А в том смысле, когда... внутри просто ничего не остается.

Мое лицо искажается в замешательстве.

— Потому что ты ее трахнул?

Наконец он поднимает взгляд, его глаза скрыты под веками и пусты.

— Потому что я сломал ее.

Я издаю недоверчивый смешок.

— Ну, если не ты, то ее отец уж точно, блядь, сделал это!

Он взрывается:

— Я не думал о... — но слова обрываются со щелчком его зубов. — Я просто знал, что если оставлю ее у себя, то сделаю это снова.

— И поэтому ей приходится жрать дерьмо, потому что у тебя нет ни капли ебаного самоконтроля?

— У меня было два года самоконтроля! — огрызается он, напрягая плечи. — Иди нахуй, ты не понимаешь.

Я усмехаюсь.

— В этом-то и проблема, не так ли? Все как всегда. У тебя возникает проблема, ты сваливаешь и решаешь ее в одиночку. Не хочу тебя огорчать, но у тебя это хреново получается. — Кипя от разочарования, я требую: — Так, блядь, расскажи мне, в чем проблема, хотя бы раз, вместо того чтобы делать только хуже.

Повисает долгая пауза, и я уже убеждаюсь, что это бесполезно. А затем он медленно выдыхает, опустив голову.

— Когда я с ней, это как... есть вещи, которые мне нужны. Именнонужны, а не просто хочется. И если они не происходят, я схожу нахуй с ума.

Я поднимаю бровь.

— Вещи, которые тебе нужны?

Кивая, он объясняет:

— Мне нужно прикасаться к ней. Мне нужно, чтобы она смотрела на меня. Мне нужно пробовать ее на вкус. Мне нужно, чтобы все знали, что она моя. Мне нужно, чтобыона знала, что она моя. Мне нужно ее внимание. Мне нужно...

— Что тебе нужно, так это масштабная терапия. Я имею в виду, Господи, Ники. — Я зарываюсь пальцами в волосы, дергая за корни. — Я не собираюсь притворяться, что сам не хочу ее до одури, но она всего лишь девчонка.

Ник бросает на меня взгляд краем глаза, и да. Справедливо.

Она не просто девчонка, и мы оба это знаем.

Вместо того чтобы озвучить это, он продолжает:

— Я знал, что бы ее отец ни приготовил для нее, это, вероятно, полный пиздец. — Он вскидывает голову, безрадостно улыбаясь. — Но больший ли пиздец, чем я сам?

Я тру виски от нарастающей боли в голове.

— Блядь.

Он кивает.

— Вот именно.

Пиздец в том, что я это понимаю. Путь из пункта А в пункт Б, вымощенный лучшими из худших побуждений. Раньше это не имело для меня никакого смысла, да и если честно, не особо имеет и сейчас. Это безумие.

Но иногда я тоже безумен.

Я издаю вздох, который, кажется, никогда не кончится, и опускаюсь рядом с ним на цементный пол.

— Ник, — начинаю я, упираясь локтями в колени. — Судя по тому, что я слышал, у Винни была довольно ебаная жизнь.

Он щурится.

— Ты не заставишь меня чувствовать себя еще хуже, чем...

— Я говорю это не для того, чтобы ты почувствовал себя хуево, — настаиваю я. — У вас с Саем реально хорошая семья. У вас три прекрасных родителя, которые вас любят. Целыхтрое. Вы оба получили хорошее воспитание. У вас были вожатые, летние лагеря и неловкие родительские разговоры, которые, вероятно, заканчивались объятиями, подарочными картами или типа того. И у вас были вы сами. Да, вы деретесь, но вы с Саем заботитесь друг о друге. Черт возьми, большинство ваших драк происходитпотому, что вам не плевать друг на друга.

Он закатывает глаза.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что у вас была, блять, мечта, и посмотри, кем вы оба стали. Невротичные, одержимые, импульсивные, неуверенные в себе психи. — Я поворачиваюсь к нему, бросая долгий многозначительный взгляд. — А теперь представь, если бы у вас не было ничего из этого. — Ник отводит взгляд. — У Винни есть проблемы, бро. Она привыкла, что с ней обращаются как с дерьмом, и она выросла среди Королевских особ, где люди ничего не отдают, не желая чего-то взамен. — Смягчать удары — не то, чем я обычно заморачиваюсь, но сейчас я делаю попытку. — Мне кажется, чем сильнее ты ее хочешь, тем больше она будет отворачиваться. И я не думаю, что она может с этим что-то поделать. Ты для нее как человеческая версия того ящика, в котором ее держал отец. Ты душишь ее, мужик.

— То есть ты говоришь, что я должен сдаться. — Каменная маска возвращается, но она уже не та. Эта высечена не из высокомерия. Она излучает горе. — Я должен смотреть, как она сосет твой член и скачет на моем брате, и просто... — Ник смотрит на углубленную часть здания — яму, как он ее назвал — и качает головой. — Я не знаю, как отпустить ее, когда она прямо передо мной.

— Я говорю, что тебе нужно дать ей немного ебаного пространства, чтобы дышать. — Я поднимаюсь на ноги, чувствуя себя болезненно и выжатым, как лимон, для того, кто даже не получил ни одного удара.

— Как? — спрашивает он.

Пожав плечами, я протягиваю ему руку, наблюдая, как он поднимает на нее взгляд.

— Ты мог бы начать с того, чтобы сказать «прости».

Он смеется. Это звучит самоуничижительно и без капли юмора, но вот до чего все дошло.

— Извинения кажутся пиздец какими слабыми, бро. В смысле, Hallmark не выпускает открыток для такого уровня проеба.

— Нет, не выпускает, но даже ты можешь проглотить гордость и просто произнести эти слова. — Но я не смог. Я закрасил ебучую расческу черным маркером, а она даже не знает, что это значит. С другой стороны, мой проеб гораздо меньший.

Он вздыхает и берет мою руку. Я отрываю его от земли.

— Думаешь, она их примет?

На этот раз смеюсь я.

— Ни единого, блять, шанса.

Он морщится.

— Тогда в чем смысл?

Я закатываю глаза, потому чтону ебать.

— Смысл в том, что ты Герцог. Брюин. Твое место в башне, и ее тоже. Она наша Герцогиня. В тот момент, когда Сай вломился в особняк Графа, это было скреплено печатью. На всю жизнь. — Его челюсть дергается. — Да, теперь твой старший брат — спаситель. Но этот маленький поступок? Он повлек за собой последствия.

Впервые с тех пор, как я здесь, его спина выпрямляется.

— Какие последствия?

— Сол был в башне, когда я уходил. Я не знаю, чего он хочет, но мы оба знаем, что это будет болезненно.

— Пиздец, — говорит он, и что-то мелькает в глазах Ники.

Цель.

И вот так просто он снова в игре.

Глава 9

Лавиния

Сай — самый худший пациент на свете.

— Сиди смирно, — рявкаю я, ловя его руками, пока он отклоняется назад.

— Воняет омерзительно, — огрызается он в ответ, хмурясь.

Его речь все еще немного невнятная, так что его общее состояние сводит на нет часть устрашающего эффекта. Здесь, весь избитый и в синяках, примостившись на краю кровати, положив локти на колени и тяжело опустив голову между широкими, сутулыми плечами, я забываю его бояться. С тех пор как он очнулся пять часов назад, он был раздражительным и недовольным, а еще тихим и угрюмым. Очевидно, что он отходит от легкого сотрясения мозга, и только бог знает, как у него должно быть горит тело от боли, но когда он вставал недавно, чтобы сходить в ванную, то даже не поморщился.

Он отказывается принимать обезболивающее.

Я осторожно промакиваю рану на его губе, покрывая ее липким медом.

— Сейчас ты уже достаточно окреп для поездки, — пробую я закинуть удочку, переходя к его скуле. — Мы, наверное, можем вернуться в...

Он дергает головой в сторону, свирепо глядя на потертое одеяло.

— Нет.

Прошло восемнадцать часов с тех пор, как на него напали. Его порезы покрываются коркой. Синяки темнеют. Он говорит, что в его моче нет крови, но я не особо верю, что он сказал бы мне, если бы она была. Я скормила ему половину бургера, который не доела сама, и напоила спортивным напитком из упаковки, которая лежала у него в багажнике.

Но я мало что могу здесь сделать.

Вздохнув, я откидываюсь на пятки, стоя на коленях на полу перед ним, чтобы осмотреть плоды своих трудов.

— Сай, послушай...

— Я не могу сейчас пойти в башню, — говорит он уже не в первый раз.

Я вскидываю руки.

— Какого хрена не можешь? Парни Сола точно не придут за тобой туда. Ты под защитой, когда находишься там. Один путь наверх, один вниз. — Указав на комнату вокруг нас, я замечаю: — А здесь мы — легкая добыча. — Если нас кто-нибудь обнаружит — мой отец или Сол — нам конец.

Он сплетает пальцы, сжимая кулаки, и я смотрю, как истерзанная кожа на его костяшках натягивается и лопается.

— В ту ночь, когда я привел тебя обратно в башню, что я, блядь, сказал?

Я перебираю свои воспоминания о той ночи, в лучшем случае туманные, и пытаюсь вспомнить. Знаю, что я так до смерти перепугалась лифта, что вырубилась по пути наверх. Но до этого, когда он настраивал меня, пытаясь убедить, что все будет хорошо, я сказала ему, что лучше умру. А он ответил...

«Видишь ту дверь, в которую ты только что вошла? Когда Герцог проигрывает бой, он ночует в другом месте, потому что неудачникам не позволено проходить через нее».

Мой стон получается резким и разочарованным.

— Ты ведь не серьезно. Это какая-то тупая хрень с эго Герцогов?

Он отвечает грубым, тихим голосом:

— Я проиграл.

— Господи, Сай, их было трое против одного. — Я наклоняюсь вперед, чтобы поймать его взгляд через заплывший глаз. — Ты не проиграл. Тебя просто... одолели числом.

Он не отвечает, заваливаясь на бок и подтягивая ноги, чтобы лечь на кровать. Он кладет голову на подушку, его язык высовывается, чтобы смочить губы. Внезапно его лицо искажается, из горла вырывается рвотный звук.

— Какого хуя? Ты сказала, что это мед.

Я поднимаю тару.

— Мед манука. Это не совсем как... обычный мед.

Он морщится.

— На вкус как говно. Где ты, блять, это достала?

Мне хватает ума мысленно подготовиться, прежде чем я говорю:

— Тристиан Мерсер принес его.

Он подскакивает, спина выпрямляется как струна, пока он пялится на меня.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной? Ты впустила сюда Лорда? Пока я был вотключке?

— Мне нужна была помощь, и я не знала, кому доверять. Реми не отвечал на телефон, и я ведь не могла довериться какому-то случайному парню из ДКС. — Я закручиваю крышку на таре с медом и ставлю ее на тумбочку. — Это Сол сделал с тобой такое, так что он, очевидно, отпадал. Кто остался? Мой отец? — Я издаю смешок, который, должно быть, звучит совершенно безумно. — Поэтому я позвонила в Убежище. Женщины там... ну, они были моей единственной поддержкой, когда меня держали взаперти. Я попросила об одолжении, и они выручили меня.

Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Я прекрасно понимаю, что его разочарование связано не только с тем, что я позвонила на Южную сторону. Оно связано с тем, что все в нашей жизни — это полная жопа, и он ничего не контролирует. Я понимаю. Я живу так уже несколько лет.

— Я сделала все возможное, чтобы обезопасить нас здесь, — говорю я ему. — И я думаю, за мотелем наблюдают солдаты Южной стороны. Но...

Но мы должны скоро вернуться домой.

Я не озвучиваю эту мысль, позволяя ей тяжело повиснуть в воздухе между нами, и не только потому, что знаю — он будет спорить. Я впервые подумала о башне как о доме и не почувствовала при этом чувства поражения.

— Ебаный ад. — Он скребет волосы. — Теперь мы будем у них в долгу. Вдвойне.

Убирая бинты, я бормочу:

— Потому что Ник там?

— Или был, — отвечает он, звуча так же несчастно при упоминании своего брата, как чувствую себя я, произнося его имя. — Надеюсь, Реми уже забрал его домой.

Вот вам и мысли о том, что слово «дом» приносит мне утешение.

— Кстати об этом, он написал. Реми, — уточняю я, пересекая комнату за телефоном, который я оставила на шатком столике. Я несу его обратно к Саю и сажусь на край кровати. — Я ответила и сказала ему, что мы в безопасности, но не стала рисковать, чтобы кто-то не обнаружил наше местоположение.

Он открывает сообщения и набирает серию слов и эмодзи, которые я не могу расшифровать. Ответ приходит почти мгновенно, такой же нечитаемый. Он бросает телефон поперек кровати, где тот отскакивает от пожелтевших простыней, бормоча:

— Нам нужно купить тебе телефон.

Я моргаю, глядя на него, не в силах осмыслить эту мысль. Мой собственный телефон? У меня не было ничего подобного уже много лет.

— Когда? — спрашиваю я, внимательно наблюдая за ним.

Его лоб морщится.

— Когда у тебя появится телефон?

— Когда мы сможем вернуться? — Я закатываю глаза. — Еще день? Два? Каковы правила этой идиотской концепции, по которой неудачники не могут войти в башню?

Сай тяжело сглатывает при этом слове. Неудачники.

— Три дня, — отвечает он, его глаза сужаются, когда он меняет позу.

Вздохнув, я уступаю в одном.

— Тебе это понадобится, чтобы подлечиться. Вернуть свои силы. — Хмурый, заторможенный взгляд, который он бросает на меня, заставляет меня улыбнуться. — Да, звучит знакомо, не так ли? Время для небольшой расплаты.

Он осторожно натягивает одеяло на голую грудь, уже выглядя наполовину спящим.

— Если ты принесешь мне суп и котенка, я свалю отсюда нахуй.

Сай — не единственный, кто вымотан, и я смотрю, как он проваливается в сон, его дыхание выравнивается, прежде чем я забираюсь под одеяло и делаю то же самое.

Я просыпаюсь в тихие утренние часы.

Должно быть, это сила привычки. В те времена, когда меня держали здесь, я спала вечером. Иначе мне приходилось слушать, как девушки в соседних номерах кричат и стонут, пока какой-нибудь дерьмовый клиент удовлетворяет с ними свою похоть. Но здесь всегда было тихо после двух ночи. Если я закрою глаза и притворюсь, что не чувствую запаха затхлых простыней, я почти могу представить, что нахожусь где-то в другом месте.

За исключением того факта, что я просыпаюсь под звук сердцебиения Сая под моим ухом.

Где-то ночью я, должно быть, перекатилась к нему в поисках тепла, потому что сейчас моя нога закинута на его бедро, рука покоится на его голом животе, пока я бессознательно зарываюсь в его грудь. Для такого накачанного парня спать, прижавшись к Саю, на удивление удобно. Не жестко, а утешительно твердо, и от него исходит жар.

Если он проснется в таком положении, он будет взбешен, но я даю себе несколько мгновений, чтобы с ужасом подумать о том, как отстранюсь, вернувшись в холодную пустоту на другой половине кровати.

Затем я приподнимаюсь вместе с его вздохом, его грудь медленно расширяется, и я понимаю, что он не спит.

Я вздрагиваю и отстраняюсь, отдергивая конечности и создавая между нами дистанцию.

— Мой косяк, — хриплю я, не в силах разобрать в темноте ничего, кроме очертаний его лица. — В этой дыре не хватает подушек, чтобы соорудить твой обычный периметр.

Его тихое «Забей» полно напряжения.

— Блин. — Я тру лицо рукой, прежде чем потянуться, чтобы включить лампу. — Я сделала тебе больно? Дай-ка я проверю твои ребра.

Когда я пытаюсь откинуть одеяло, он крепко сжимает его.

— Все нормально.

— Нет, не нормально. — Синяки ужасающие, и я все это время беспокоилась, что он сломал ребро или проткнул что-нибудь, сам того не зная. — Просто дай мне посмотреть.

Он награждает меня тяжелым взглядом, прежде чем отпустить одеяло и вжаться плечами в подушку. Я не позволяю глазам задерживаться на его теле, вместо этого сразу переходя к проблемной зоне. Осторожно дотрагиваюсь до особенно темного синяка, и он шипит.

— Блядь.

— Прости, прости!

Он держит руки на коленях, поверх одеяла, скрывая пах. Я прилагаю огромные усилия, чтобы не смотреть туда, и ищу отвлекающий маневр, пока проверяю остальные болезненные места на его торсе.

— Я тут думала...

Он с шумом втягивает воздух, когда я нажимаю ему на бок.

— Только завтра вечером.

Я бросаю на него раздраженный взгляд.

— Не о возвращении. Помнишь, как мы были в библиотеке в тот день, когда Перес зажал меня в угол? То, что ты сказал...

Над порезом на переносице у него залегает морщинка.

— Только мне позволено расстраивать тебя?

— Нет, Сай. — Я сердито смотрю на него. — Ты сказал мне, что мой удар — отстой.

Он фыркает.

— Вообще-то, если мне не изменяет память, я сказал, что ты бьешь как девчонка. Парень никогда бы не поджал большой палец.

Возможно, во время следующей проверки я нажимаю слишком сильно, заставляя его поморщиться.

— Суть в том, что я не сильна в этом. В драках.

Он кряхтит, отмахиваясь от моей руки.

— Физически, по крайней мере.

— И, — продолжаю я, удовлетворенная тем, что не навредила ему случайными объятиями, — если последние пара месяцев меня чему-то и научили, так это тому, что я прискорбно не готова защитить себя. — Я смотрю на его покрытую пятнами плоть и с горечью добавляю: — От кого бы то ни было.

Возникает долгая пауза, во время которой не слышно ничего, кроме его тяжелого дыхания. А затем он шепчет:

— Эй, — и наклоняет голову, чтобы заставить наши взгляды встретиться. — Если это из-за тех парней там, я мало чему мог бы тебя научить, чтобы ты могла от них отбиться. Я сам даже не смог от них отбиться, а я тяжелее тебя на добрую сотню фунтов.

Я сглатываю комок, образовавшийся в горле.

— Дело и в них, но также в Нике, и Пересе, и тупых приспешниках моего отца. Дело в Тристиане Мерсере и в том, что я заперта здесь наедине с тобой, — я указываю на дверь, — и между нами и тем, что находится снаружи, нет ничего, кроме дешевого замка. Мне не нужно уметь побеждать их в драке. Мне просто нужно уметь сбежать, если придется.

Его выражение лица суровое, высеченное из камня, и я знаю, что не должна была его просить. Реми, возможно, подошел бы лучше. Мне следовало подождать и попросить его. Но я никогда не видела, как Реми дерется, а Сай...

Он хорош.

Реально хорош.

Я подаюсь вперед, чтобы встать, но он хватает меня за запястье и тянет обратно вниз.

— Этонаша работа — защищать Герцогиню. То, что произошло там, не твоя вина. Это моя вина. — Его глаза бегают туда-сюда, ловя мой взгляд, сверкая обжигающим гневом. — Не ты проиграла тот бой.

— Мы оба знаем, что я не могу всегда быть с тобой и Реми. Я должна уметь делать это. Я так устала, Саймон. — Я протягиваю руку и нежно касаюсь пластыря под его глазом. Это должно было сделать его слабым или уязвимым на вид, но делает только более пугающим. И, как ни странно, красивым. — Я так заебалась от того, что мужчины Форсайта меня подавляют.

Я встаю, и на этот раз он отпускает меня, его пальцы лениво скользят по моему запястью, когда я отхожу. Я скрываюсь в ванной, закрыв за собой дверь. Игнорируя свое отражение, поворачиваю скрипучие вентили, пока не хлещет вода, опускаю руки и плескаю себе в лицо. Признание того, что мне нужна помощь, особенно ему, бьет по больному. Я проявила здесь слабость, которая превосходит мою неспособность отбиться от трех здоровенных мужчин. Тот факт, что этого оказалось недостаточно, чтобы заставить его согласиться, — это просто дополнительная доза унижения.

Если сказать, что наличие телефона полностью изменило бы мою жизнь, это прольет свет на то, в каком плачевном состоянии она находится. Сай даст мне его, и он защитит меня, обеспечит безопасность. Но я не дура. Все эти вещи — условны. Их можно отнять по его прихоти. Сейчас мы в хороших отношениях, но что будет, когда мы вернемся в башню, где, вероятно, ждет его брат?

Я сажусь на унитаз и прячу лицо в ладонях. Не то чтобы я могла прятаться здесь вечно, но кто знает? Может быть, если я подожду десять минут, он просто снова заснет, как будто ничего и не было.

Этому плану приходит конец. Когда я возвращаюсь, он даже не шелохнулся. Точнее, он приподнялся, опираясь плечами о подушки, и выглядит совершенно бодрым.

Блядь.

— Я думаю, Тристиан мог положить протеиновые батончики в ту еду, что оставил, если хочешь, — говорю я, направляясь к столу. Я чувствую его взгляд на своей спине.

— Я не голоден.

— Оу, ладно. — Комната вдруг становится слишком тесной для нас двоих. Вся эта ситуация проходит гладко, только когда один из нас или мы оба спим.

— Лавиния, — говорит он, а затем тише, словно пробуя форму этого слова на язык: — Винни.

Я оглядываюсь.

— Да?

— Полагаю... может быть, я смогу научить тебя нескольким защитным приемам. — Его усталые голубые глаза пробегают по мне. — Но если ты хочешь тренироваться, я не собираюсь давать тебе поблажек. Тебе придется набрать немного веса, прибавить немного мышечной массы и поработать над выносливостью, которая, как мы оба знаем, хуевая.

Мое сердце трепещет, и я полностью поворачиваюсь к нему, осмеливаясь почувствовать крупицу оптимизма.

— Да, знаем.

Он отводит взгляд со вздохом.

— Но ты права. Тебе нужно уметь постоять за себя, насколько это возможно. — Внезапно его губы искривляются в ухмылке, тихий смешок сотрясает его грудь. — Знаешь, для такой крошечной цыпочки у тебя чертовски много врагов.

— Говорит парень, на которого только что набросился один из его врагов. — Я беру протеиновый батончик и поворачиваюсь, бросая его ему. Однако он не смотрит — по крайней мере, не на мою голову.

Его глаза совершенно очевидно прикованы к моей заднице.

Протеиновый батончик бесцеремонно ударяется о его грудь, заставляя его вздрогнуть.

— Я сказал, что не голоден, — повторяет он, откладывая его в сторону. — Но я тоже кое о чем думал. О чем-то, что ты можешь сделать для меня взамен.

Мой желудок падает вниз.

— Что?

Он ерзает под одеялом, прочищая горло.

— На вечеринке Равноденствия ты... — Его глаз дергается. — Ты заставила меня выглядеть хорошо перед всеми теми людьми.

Мои брови ползут вверх.

— Ты хочешь, чтобы я заставила тебя выглядеть богом секса или вроде того? Типа необоснованного проявления чувств на публике? — Когда все, что он делает, это тупо пялится на меня, волоски у меня на затылке встают дыбом. Медленно я осознаю: — Нет. Ты не хочешьвыглядеть хорошо. — Это совсем не в духе Сая. Он не любит побеждать за счет видимости. Дело в демонстрации превосходного мастерства. — Ты хочешьбыть хорош.

Его щеки розовеют, и он комкает одеяло в кулаках, отводя взгляд.

— В ту ночь ты вроде как... тренировала меня.

Насколько я могу судить, у него есть только одна слабость.

«Сай Перилини никогда ничего не терял. Девственность в том числе».

Так сказал Ник перед тем, как я забралась на колени к его брату и эпично трахнула его на сухую. Тренировала, как он выразился.

— Ты хочешь, чтобы я типа... обучила тебя сексу?

Он кривится.

— Не говори так. Это звучит нелепо. — Не так нелепо, как этот генетически превосходящий, хорошо одаренный от природы мужчина, просящий меня обучать его сексу.

— Сай... — начинаю я, гадая, как к этому подступиться. Мы только что обрели некое шаткое союзничество, и я понимаю, что мне совершенно не хочется его рушить. Тем не менее: — Я не могу трахаться с тобой. — Когда его взгляд закрывается, я спешу объяснить: — Физически, я не уверена, что смогу даже выдержать это. У меня был секс несколько раз... — Трижды: один раз с застенчивым красивым парнем, с которым я училась в старшей школе, и дважды с его говнюком-братом. —...но я не то чтобы... очень опытная.

Я провожу обеими ладонями по горящим щекам, задаваясь вопросом, зачем я вообще это говорю. Я не могу трахаться с Саем, потому что не хочу трахаться с Саем. Этого должно быть достаточно.

Сначала я уверена, что мы оба просто заползем в две разные норы и умрем от стыда, но затем взгляд Сая прыгает к моему.

— Ты никогда не трахалась с Реми, — возражает он. — Но ты делала с ним достаточно, чтобы знать, что он... — Его губа кривится. — Хорош в этом.

Бесит, что теперь я ловлю себя на мысли об этом; каков Реми в постели. Без сомнения, быть с ним — это как кататься на американских горках. Бьюсь об заклад, Реми разминается перед тем, как начать, хорошенько так разминается. А еще небось заправляется чем-то — алкоголем, стимуляторами, загружается углеводами. Но нет, это тоже звучит как-то не так. Держу пари, с ним все происходит из ниоткуда, незапланированно, импульсивно, весь в чернилах и краске в четыре утра. В любом случае, уверена, после ночи с ним девушка будет хромать, спускаясь по всем этим ступенькам башни.

— Ну...

Сай издает звук отвращения.

— Видишь? В тебе даже никогда не было его члена, а ты уже потекла.

Я встряхиваюсь, отгоняя эти мысли.

— Чего именно ты тогда добиваешься?

Если бы он не был так покалечен, я почти уверена, что он превратился бы в Халка, проломил бы свой путь сквозь тонкие, как бумага, стены этого мотеля и убежал бы как можно дальше от этого разговора. Но он не может.

— Я не дурак. Я знаю, что я не... нормальный, — говорит он, откидывая одеяло. Я видела его член. Чувствовала его, пробовала на вкус. Я знаю, что там внизу он не среднестатистический. Я смотрю на твердую линию его члена на фоне ноги, замечая, что сейчас он больше, чем был за последние дни. Он возбужден. — Суки...женщины... все они говорят, что хотят парня с огромным членом, но стоит им его увидеть или почувствовать, как они тут же дают заднюю. — Он вздергивает подбородок. — И ты тоже.

Он прав. Каждый раз, когда я смотрю на него, у меня возникает странное чувство в животе. Это какая-то ужасающая смесь желания, любопытства и леденящего кровь страха.

— Да, ну, когда я увидела его в первый раз, ты им на меня нападал. Если подумать, второй и третий разы не сильно отличались.

Он пыхтит, но не возражает.

— Но ты не ходишь и не рассказываешь всем о том, как я хуев в постели. Аони рассказывают. — Что меня шокирует, так это то, что он искренне расстроен, запуская пальцы в волосы. — Обычные парни, такие как Реми и Ник... у них была возможность экспериментировать. Косячить. Обучаться.

— Но девушки никогда не позволяли тебе зайти так далеко, — говорю я с пониманием.

Теперь он по-настоящему расходится, размахивая руками в воздухе.

— И это, блядь, не должно иметь значения! Я лучший боец в Форсайте. У меня почти идеальный средний балл. Я Герцог, еб твою мать. Но все, о чем люди когда-либо говорят, это о том, насколько я плох вэтом. — Он тычет пальцем в свою промежность. — И в этом. — Он тычет пальцем вмою промежность.

— Значит, тывсе-таки хочешь выглядеть хорошо, — осторожно замечаю я, присаживаясь на край кровати. — Просто ты еще и хочешь подкрепить это делом.

Он отводит взгляд, его лицо все еще красное.

— В принципе, да.

Мягко, я пытаюсь:

— На Южной стороне полно работающих девушек, которые... — При его резком, недоверчивом взгляде я поднимаю руки. —...которые все верны конкурирующему дому. Ладно, я поняла. Так... что? Ты хочешь попрактиковаться на мне? Использовать меня как истыканную и залитую спермой подушечку для иголок?

— Господи, блять, — бормочет он. — Почему с тобой всегда так, сука, сложно? Я согласился помочь тебе, разве ты не можешь сделать то же самое для меня?

Я откидываюсь на кровать и кладу руку ему на ногу. У него перехватывает дыхание, и я смотрю, как его член увеличивается в длину и в ширину.

— Может быть... — Я облизываю губы, слишком хорошо осознавая, как его глаза метнулись к этому движению. — Может быть, мы могли бы попробовать кое-что. Поцелуй меня.

Его голова резко откидывается назад.

— Что?

— Поцелуй меня, — повторяю я. — У тебя встает, Сай. Естественное развитие событий в том, чтобы ты меня поцеловал. Давай посмотрим, с чем мы имеем дело. Соблазни меня. — Он стонет, запрокинув голову, и у меня от возмущения отвисает челюсть. — Что, ты можешь засунуть свой член мне в рот, но не хочешь меняцеловать?

Он свирепо смотрит в потолок.

— В ту ночь на вечеринке мы вдоволь нацеловались.

Я пожимаю плечами.

— Как скажешь. Реми целует меня так, словно он чертов солдат, уходящий на войну. Забудь всю эту чушь про члены. Когда дело доходит до женщин, вот что делает его лучше тебя.

Вызов вспыхивает в его глазах, и внезапно он бросается ко мне, вминая свой рот в мой.

Боже, я должна была догадаться.

Дело не в сексе.

Дело в победе.

Я хватаю его за челюсть, чтобы смягчить поцелуй, его губы резкие и слишком жесткие на моих. Он меняет позу, ни на секунду не разрывая поцелуй, перекатываясь, чтобы опереться на локоть. Я чувствую припухлость его пореза своим поцелуем, и когда мы приоткрываем губы, чтобы углубить его, я чувствую привкус этой медовой мази.

Сначала Сай целуется неуклюже, словно сдает тест или срывает пластырь, стремясь поскорее покончить с этим. Я позволяю своей руке скользнуть вниз по его шее, останавливаясь на его груди, а затем замедляю поцелуй, лениво проводя языком по его теплому языку. Постепенно он вливается в ритм, адаптируясь к погружению и отступлению, и это... хорошо.

Это так же хорошо, как было в ночь вечеринки.

Может быть, даже лучше, без тяжести всеобщих взглядов на нас. Это совершенно без притворства, и даже когда он оступается, ударяясь зубами о мои, это только усиливает ощущение, будто я вижу часть Сая, невыносимо личную.

Грубая вибрация его стона посылает ударную волну в самый низ моего живота, превращая нервы в покалывающее месиво.

— Дотронься до меня, — говорю я в его губы, тренируя его. Я чувствую движение его руки, слышу шорох поднимающегося одеяла, чувствую, как скорость его кружащегося языка нарастает, а затем...

Он хватает меня за сиську.

Я отстраняюсь, свирепо глядя на него.

— Серьезно? Сразу за дело?

Его глаза тяжелые и остекленевшие, губы мокрые и красные.

— Что?

— Прояви немного прелюдии, Сай, господи. — Я убираю его руку, демонстративно кладя ее себе на бедро. — Помни, что дело не только в тебе. Тебе нужно быть терпеливым.

Мышцы под моей ладонью напрягаются.

— Это трудно сделать, когда я все время, блядь, на взводе.

Мне даже не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что он твердый как камень.

— Разве не поэтому вы, парни, должны дрочить? Чтобы справляться с такими вещами?

Он убирает руку с моего бедра, плюхаясь обратно на матрас.

— Я стараюсь не делать этого слишком часто. — И снова сердито уставился в потолок.

Теперь я позволяю себе посмотреть, и точно, его член бушует во всю мощь, толстый и непристойный под штанами. Я прочищаю горло, ошеломленная этим зрелищем.

— Почему бы и нет? Ты же очевидно этого хочешь.

Он запускает пальцы в волосы, дергая так сильно, что костяшки белеют.

— Если я поддамся, то только это и буду делать. Проще, если я просто... сдержусь. Возьму это под контроль.

Боже, его голова и тело — это каша из перепутанного подавления и отрицания. Неудивительно, что он все время так взбешен.

Я нерешительно тянусь к поясу его спортивных штанов.

— Можно мне... э-э, посмотреть? — Честно говоря, этот вопрос больше для меня самой, чем для него.

— Зачем? — спрашивает он, настороженно наблюдая за мной.

— Просто... дай мне оценить масштаб.

Его челюсть сжимается, плечи напряжены. И это не только гнев. В тот момент, когда моя костяшка касается его кожи, а палец цепляется за пояс штанов, по нему проходит едва скрываемая дрожь, глаза крепко зажмуриваются. Медленно, я стягиваю резинку вниз, замечая проблеск его темных, жестких волос. Его бедра приподнимаются, и я сдергиваю штаны низко, его член цепляется, а затем вырывается на свободу, тяжело приземляясь на живот.

Моя киска сжимается только от одного взгляда на него.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но он обрывает меня:

— Клянусь богом, если из твоего рта вылетит какое-нибудь умничанье, я, блядь, сорвусь.

Я закатываю глаза.

— Вообще-то я собиралась сказать, что всё не так уж плохо. — Если честно, эта штука слегка пугает, но уродливой её точно не назовешь. С эстетической точки зрения это идеальный член: от порозовевшей, набухшей головки до мощного ствола. Никаких пугающих изгибов или бугристых мест. Он жилистый и темный, прямо как вся его кожа, и с ним всё в порядке. Просто его… слишком много. — Он просто, ну… немного пугает. Как и ты сам.

Его плечи расслабляются, совсем чуть-чуть, и я смотрю на него, наклонив голову, чтобы разглядеть со всех сторон. Трудно поверить, что он был у меня во рту, толкаясь в мои губы, наваливаясь на мой язык.

Я провожу языком, чтобы попробовать на вкус остатки поцелуя Сая на моих губах.

— Я сейчас дотронусь до него.

Но он перехватывает мое запястье до того, как я успеваю это сделать, его голубые глаза полыхают, вперившись в мои.

— Ты даже не представляешь, блядь, насколько я близок к... — Его зубы сжимаются, желваки пульсируют. — Если ты дотронешься до меня прямо сейчас, я не смогу себя контролировать.

Я делаю паузу.

— Что, типа, ты кончишь? Ну, может, тебе и стоит. Не может быть полезным держать все это в себе и...

— Это один из вариантов развития событий, — обрывает он меня с тлеющим взглядом. — Другой заключается в том, что я прижму тебя к этой кровати и использую как... как ты это назвала? Подушечку для иголок, покрытую спермой?

Я вырываю запястье.

— Хочешь сказать, ты не можешь контролировать себя, когда возбужден? Это бред собачий.

— Яконтролирую себя, — цедит он. — Я стараюсь вообще не возбуждаться. Что, между прочим, охуеть как сложно, когда какая-то девчонка каждый день расхаживает по твоей гостиной в спандексе.

У меня отвисает челюсть.

— Вот почему ты был со мной таким мудаком раньше? Потому что у тебя на меня вставал? — Но мои собственные слова возвращают в памяти слова Ника, сказанные в тот день, когда он выиграл меня в том бою.

«Раз он такой стервозный, значит, ты и правда заводишь его мотор. Ему не нравится, когда ему напоминают, что он не робот».

И я вспоминаю тот день в спортзале, когда он заставил меня опуститься на колени, его глаза были безумными и полными боли.

«Это ты сделала... Ты делала это несколько дней... Заставляла меня чувствовать это... Ты это устроила... Ты это и уберешь...»

Так вот почему он был так мил со мной в последнее время. Полагаю, трудно возбудиться на кого-то, кто настолько слаб и избит, что даже не может ходить самостоятельно. Но сейчас я смотрю на него — на его гигантский член — и, кажется, он понимает, что секс — это то, чего он снова хочет.

Я делаю длинный выдох, чувствуя, как горит лицо.

— Я дотронусь до тебя, — повторяю я, игнорируя то, как от этого подпрыгивает его член, — а ты будешь лежать и не делатьничего, пока я не дам приказ. — Когда он приоткрывает рот, чтобы поспорить, я говорю: — У меня под подушкой нож. Если ты попытаешься удержать меня силой или взять то, что не предлагается, я, блядь, отрежу тебе яйца.

Его челюсть со щелчком захлопывается. В его глазах бушует адское пламя, но он устремляет взгляд в потолок и сглатывает, его кадык дергается при этом движении.

Я спрашиваю:

— Как долго это длится? Когда ты в последний раз... ну, ты понял. — Он косит глаза на меня, а затем молниеносно отводит взгляд, и я таращусь на него. — Неужели с той самой ночи на вечеринке?

Тишина.

Я не лезу прямо к цели, перебирая пальцами дорожку волос под его животом, к которой я присматривалась уже несколько дней. Они такие же мягкие, как и на вид, тонкие как пух, и низ его живота впадает от моего прикосновения.

Я еще даже не дотронулась до него, а он вздрагивает всем телом, рыча: «Ох, блядь», и крепко зажмуривает глаза. Я держу свои широко открытыми, наблюдая, как набухает его член.

Мое первое прикосновение — едва заметное касание кончиком пальца вдоль ствола. Мышцы на его бедрах сжимаются прямо перед тем, как его член дергается, и длинная нить предсеменной жидкости стекает ему на бедро. Звук, который он издает, глубоко в горле, этакий урчащий скулеж, и пустота внизу моего живота внезапно вспыхивает жизнью.

Его бедра вздымаются, и я убираю руку, упрекая:

— Замри.

Его дыхание громкое, со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы.

— Не смей, блядь, дразнить меня.

— Это не дразнилка, — настаиваю я, наконец обхватывая ствол пальцами. — Это тренировка.

Я смотрю, как его пальцы скручивают простыни, но лишь отстраненно. В основном мои глаза прикованы к головке его члена, которая выдает еще один напряженный выброс жидкости. Я никогда не видела, чтобы парень так тек, и я странно очарована этим, тем, как эта мышца реагирует на малейшее прикосновение. Когда я слегка, пробуя, сжимаю его, наружу выступает еще больше липкой жидкости.

Сай тихо подвывает.

Я бросаю на него быстрый взгляд, но он зарывается головой обратно в подушку, а его глаза так крепко зажмурены, что пластырь на щеке натягивается.

— Расслабься, Сай. — Я делаю медленное движение рукой, наблюдая, как вызванная этим дрожь пробегает по его конечностям. Его мышцы сжаты так крепко, что я могу разглядеть каждое сухожилие на его шее. — Что ты сдерживаешь?

— Все, — кряхтит он, жесткий как доска. Я снова смотрю на его член, на жидкость, скопившуюся под головкой, и закусываю губу. Забавно думать, что до этого мне пришлось угрожать ему — что ему пришлось предупреждать меня о возможной потере контроля, — потому что сейчас, держа его тяжелый вес в своей руке, я понимаю, что все совсем иначе.

Прямо сейчас я имею невыразимую власть над этим мужчиной.

— Как думаешь... ты бы мог поцеловать меня? Когда ты в таком состоянии? — Он тут же мотает головой, напряженно дергаясь из стороны в сторону, и я придаю своему голосу твердость. — Попробуй. Поцелуй меня, Сай.

Он издает резкий вздох, пронизанный разочарованием, и внезапно он рывком приподнимается на локоть, хватая густую, болезненную горсть моих волос и сминая наши рты вместе.

В ту же секунду, как встречаются наши языки, он кончает, глухо рыча мне в рот.

Его член вздымается и дергается, и остальная часть тела следует за ним, содрогаясь, когда его другая рука сжимает мой кулак, заставляя мои пальцы сжаться сильнее. Сай издает звук, похожий на скуление раненого животного, а затем моя рука встречается с теплой скользкостью его разрядки.

— Тише, тише, — говорю я, подаваясь к руке, которая в данный момент выдирает волосы из моей головы.

Он не извиняется. Он просто отпускает и падает обратно, и хотя я знаю, что все кончено, его бедра все еще подергиваются, член выдает последний выброс, добавляя к немалому месиву у него на животе. Задняя часть моей шеи влажная от пота. Пульс стучит в ушах. В бедрах появилось покалывание, которое, как я слишком хорошо знаю, никуда не денется.

Я не думаю, что когда-либо в своей чертовой жизни была так возбуждена.

Я откашливаюсь, отводя руку в сторону.

— Давай, эм, уберем это.

Сай даже не утруждает себя тем, чтобы потянуться за салфетками на тумбочке, вместо этого шаря по полу в поисках одного из полотенец, которыми я обтирала его раньше. Его лицо все еще красное, но мышцы расслаблены, глаза полуприкрыты, пока он лениво вытирает живот и грудь. Нерешительно я указываю на пятнышко у него на ключице, прежде чем поднять краешек полотенца, чтобы стереть сперму.

У этого зверя какая-то безумная скорость вылета.

Когда я скрываюсь в ванной, чтобы смыть с рук его кончу, я обнаруживаю, что мое лицо пылает, и на краткий, постыдный миг я жалею о том, что я не вернулась в башню.

Реми бы хватило одного взгляда на меня, чтобы все понять.

Он бы прижался ко мне. Он бы поцеловал меня и раздул бы огонь между моих ног до бушующего пламени. Он заставил бы меня почувствовать его руки на себе, и, конечно, он бы брал свое. Но он также доставил бы мне удовольствие, хотела бы я этого или нет — а прямо сейчас я действительно, блядь, очень этого хочу.

Эта мысль пугает и оттягивает меня от края, потому что я не могу быть такой. Я не могу быть как Леди, которая с радостью раздвигала бы ноги для своих Лордов. Герцоги — не мои парни. Они просто часовые, стоящие между мной и Форсайтом. И если мне нужно натренировать Сая, чтобы он понял, каким должен быть секс, то я сделаю это, потому что знаю, что он отнесется к этому серьезно, и потому что это служит цели.

Но ничего из этого не реально.

Когда я возвращаюсь в комнату, Сай снова натянул одеяло до груди. Хмурый взгляд вернулся на его лицо.

— Ты несла сумку в правой руке.

Я моргаю, глядя на него, останавливаясь в дверях.

— Что?

— После драки, — говорит он, переводя взгляд на меня. — Урок первый: всегда оставляй доминирующую руку свободной.

— О. — Я задерживаюсь в дверях на мгновение, пытаясь сориентироваться. Я сжимаю бедра и киваю ему. — Ладно, хорошее замечание. Но это не совсем тот урок, который я имела в виду.

— И не заставлять меня кончать, — парирует он. — С этим справился бы и сильный порыв ветра.

Мои глаза сужаются.

— Оргазм не был уроком, Сай. Урок был в том, что чем больше ты подавляешь позывы своего тела, тем больше они будут управлять тобой.

— Как скажешь, — отвечает он, отводя взгляд. — Я прекрасно справлялся со всем до того, как появилась ты.

Я поправляю:

— До того, как появилсяты. Я не знаю, почему ты ведешь себя так, будто это я навязываюсь тебе. Это вы трое свалились на мою голову.

Его ноздри раздуваются.

— Ты знаешь, что я имел в виду.

— Ну, уж извини, что у меня хватило наглости, блядь, существовать, — огрызаюсь я, и каждая капля моего либидо испаряется. Повисает долгое напряженное молчание, прежде чем я решаю, что сон — единственное средство от этого. Откинув одеяло, я собираюсь засунуть подушку между нами — абсолютно никаких больше объятий, — как вдруг вижу, что происходит у него под штанами. У меня отвисает челюсть. — Серьезно? — взвизгиваю я, указывая рукой в ту сторону. — Но ты же буквальнотолько что...

Лицо Сая снова становится закрытым, зубы скрежещут.

— Я, блядь, говорил тебе, что так и бывает.

— Да, потому что у тебя, наверное, в этой штуке скопились запасы спермы за долгие годы! — Качая головой, я забираюсь в постель, держась на расстоянии. — Тебе нужно делать это каждый день. Твоя мама ведь секс-терапевт или вроде того? Тебе следует...

— Поговорить с матерью о моем члене? — спрашивает он абсолютно холодным, невозмутимым голосом.

Ой.

— Пожалуй, нет, — вздыхаю я, выключая лампу. Когда комната погружается в темноту и тишину, я ловлю себя на мыслях о завтрашнем дне. О возвращении домой. О встрече с Реми. О встрече с Ником. Я ловлю себя на вопросе: — Он сказал тебе, что он сделал? — Вместо ответа я слышу шорох простыней, когда Сай поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Ник, — уточняю я, тяжело сглотнув. Реми, должно быть, уже знает, но это не дает мне покоя. Вероятность того, что знают все. — Он сказал тебе, что он...

Еще секунда тишины, а затем:

— Что он?

Значит, он не знает.

Я почти готова просто перевернуться на другой бок и уснуть. Чем меньше людей знает, тем лучше.

— Он связал меня, — говорю я вместо этого, обращаясь скорее к темноте перед глазами, чем к мужчине рядом со мной. — Прежде чем отвезти меня к отцу после того, как ты меня высадил. Он связал меня и он... — Я на мгновение запинаюсь на словах, не в силах заставить свои губы произнести слово, которое хочу использовать.

Сай выбирает другое.

— Он трахнул тебя?

Моя улыбка получается хрупкой и пустой.

— Да. Если хочешь называть это так.

На этот раз тишина вокруг нас наполнена пугающими, ужасными вещами. В основном потому, что я знаю, что он скажет, как только с его губ сорвется вздох.

— Лавиния, он мой брат.

Меня это не должно удивлять. Кровь гуще, чем бы ни было то, что связало нас с Саем с тех пор, как он пришел за мной в ту ночь. Если дойдет до выбора между мной и Ником, я знаю, кого он выберет.

Когда я чувствую его прикосновение к моей щеке, я понимаю, что она мокрая от следа единственной слезы.

— Я никогда не даю обещаний. Ты знаешь не хуже меня, что в нашем мире обещание — это просто другое слово для обозначения долга. Но это я тебе обещаю. — Его большой палец скользит прочь, мягкий как шелк. — Я не позволю ему снова причинить тебе боль.

Спустя часы, когда Сай уже отвернулся и уснул, я понимаю, что это бесполезно. Сай думает, что его позывы — его слабость. Реми, вероятно, полагает, что его моменты нестабильности — его слабость. Ник, вероятно, думает, чтоя — его слабость.

Но я знаю правду.

Ничто не делает Королевских особ такими слабыми, как их преданность сломанной машине Форсайта.

На следующую ночь мы покидаем мотель, собрав свои вещи и заперев за собой дверь. С самого утра, как мы проснулись, все было тихо и мрачно, отчасти потому, что мы в предвкушении ждали возвращения в башню, а отчасти из-за того, что произошло в постели прошлой ночью.

Сай ходит немного легче, но все еще слегка прихрамывает, осторожно держась за бок, пока мы пересекаем парковку, направляясь к его старенькому «Транс-Аму». Когда он говорит: «Урок второй: всегда проверяй пространство за машиной и осматривай заднее сиденье перед тем, как сесть», — это первое упоминание о нашем уговоре. Я не говорю ему, что уже усвоила этот урок, вспоминая, как в первый раз попыталась сбежать из башни, только чтобы на полпути, сдавая назад на внедорожнике, понять, что на заднем сиденье ждет Ник, вооруженный и в бешенстве.

Я слишком нервничаю из-за возвращения в башню, чтобы сделать что-то большее, чем вскинуть подбородок в знак согласия, запихивая наши вещи назад.

Сай за рулем, хотя встречные фары заставляют его заметно напрягаться, он щурится, пока они не проедут мимо.

— Ты все еще можешь спать со мной, — говорит он, его голос резко нарушает тишину в машине. Беспокойно ерзая, он добавляет: — Я имею в виду, в моей постели. Или даже в постели Реми. Если ты боишься Ника.

Я неопределенно мычу, глядя на проносящийся мимо пейзаж.

Он издает долгий вздох.

— Господи, не дуйся. Он Брюин, и ты всегда знала, что это значит. Ник — Герцог, а ты — Герцогиня. — Его пальцы крепче сжимают руль. — Мы должны найти способ заставить это работать.

— А если не найдем?

Он смотрит на меня темными глазами.

— Тогда мы будем разобщены, и Сол с твоим отцом нас уничтожат.

Конечно, он прав. Но он также ебанулся, если думает, что это может сработать. Прошлой ночью, когда я выложила все, что Ник со мной сделал, я почувствовала разочарование от его реакции, и не уверена, что мне это нравится.

Думаю, это задело меня.

Мы приезжаем на пороге полуночи, луна висит высоко в небе, и я вытягиваю шею, чтобы разглядеть ее — луну и освещенные окна верхнего этажа.

— Я позвонил заранее, — говорит он, забирая свою сумку с заднего сиденья. — Они не спят.

Когда мы делаем первые шаги через двери, я вижу, как что-то похожее на дрожь пробегает по телу Сая.

«Неудачникам не позволено проходить через нее».

Это еще одна слабость: неумение принимать поражение.

Когда он поворачивается к лестнице, я начинаю:

— Разве тебе не стоит воспользоваться… — и он обрывает меня взглядом.

— Чем? Воспользоваться лифтом? Ты собираешься зайти туда вместе со мной? — Когда я качаю головой, он говорит: — Конечно, нет. Ты собираешься подниматься по этой темной, пустой лестнице в полном одиночестве, зная, что Ник здесь?

Моя челюсть сжимается, и я отвожу взгляд.

— Я так и думал. — В его голосе скользит раздражение, когда он указывает наверх. — Так что мы поднимаемся вместе. Пошли.

Подъем занимает много времени. Сай скорее волочит себя по лестнице, чем идет, подтягиваясь за перила за счет силы верхней части тела. На полпути наверх он останавливается, тяжело дыша, и когда я ныряю под его руку, чтобы взять на себя часть веса, он бросает на меня короткий раздраженный взгляд.

А затем он снова начинает подниматься.

Оставшуюся часть пути мы преодолеваем так же, я удерживаю часть его веса, пока он тяжело тащится наверх. Я вижу нерешительность в его глазах, когда мы добираемся до зала для вечеринок, как будто он подумывает о том, чтобы просто остановиться здесь, занять один из диванов и больше никогда не двигаться с места.

Но поскольку это Сай, он продолжает идти вперед, преодолевая последний лестничный пролет к главным жилым помещениям.

Сай входит первым.

Я даже не притворяюсь, что не использую его как живой щит, нависая прямо за его спиной, когда он подает голос. Сомневаюсь, что когда-нибудь буду готова снова увидеть Ника, но поскольку у меня нет роскоши выбирать дату, то вот она я.

К счастью, первым появляется Реми, выходя из-за дивана, только чтобы замереть как вкопанный при виде него.

— Какого хрена, Сай?

— Видел бы ты остальных, — бормочет Сай, бросая ключи на стол. — Практически ни царапинки.

Я свирепо смотрю ему в затылок.

— Эй!

Он оборачивается, чтобы бросить на меня раздраженный взгляд.

— Да, наша девочка нанесла хороший удар. А я, с другой стороны, умудрился отдубасить своим черепом рабочую сторону биты.

Пробежавшись по мне взглядом, Реми подходит к нему, прищурившись, берет Сая за подбородок и поворачивает его голову, осматривая повреждения на щеке. Мгновение растягивается, воздух вокруг нас становится странно наэлектризованным, и я понимаю, что никогда раньше не видела Реми по-настоящему злым. Раздосадованным — да. Раздраженным. Беспокойным. Но та спокойная глубина тьмы в его глазах, когда он отступает назад, хуже гнева. Это жажда крови, бессмысленная и безудержная, и когда он вытаскивает пистолет из-за пояса, передергивая затвор, даже Сай делает шаг назад.

— Мы нанесем ответный удар, — говорит Реми.

— Кому? Нашему собственному ебаному Дому? — Сай хватает пистолет. — Не досылай патрон в доме, идиот.

— Хочешь сказать, это сделал Сол? — Кулаки Реми сжимаются. — Наш собственный Король.

Сай извлекает заряженный патрон, его челюсть напряжена.

— Да, я узнал двоих парней. Помнишь Франклина с нашего первого курса? И этого придурка, Донахи?

— Стероидного качка? — Все три наши головы поворачиваются в одном направлении. Ник стоит в дверях своей комнаты, выглядя расслабленным, как ни в чем не бывало. — Пиздец как ненавижу этого парня. — Его грудь обнажена, и он подносит бутылку с водой к губам, глядя на меня сверху вниз по переносице.

Все нахлынуло обратно в цветах Техниколора, в высоком разрешении.

Эти глаза, смотрящие на меня сверху вниз, когда он силой втискивался в мое тело. Эти губы, безжалостные к моим, даже когда я вонзала в них зубы, пуская ему кровь. Этот металлический привкус на моем языке, то, как это заставило его застонать от удовольствия.

В основном я помню, как он выглядел на том складе, передавая меня моему отцу и Пересу.

Я помню, как умоляла.

Я помню, как он уходил.

Зарычав, Сай направляется к дивану. Путь от мотеля до машины, а затем вверх по лестнице башни — это самое длинное расстояние, которое он прошел за последние дни. Ему нужно отдохнуть. И все же я ловлю себя на том, что тянусь к безопасности его удаляющейся фигуры.

Взгляд Реми затем перескакивает на меня, скользя по моему телу, и внезапно я становлюсь той, на кого нацелены эти убийственные глаза. Он подходит ко мне, острые углы его лица более суровы, чем я привыкла.

— Дай посмотреть, — требует он низким, грубым голосом.

Инстинктивно я оттягиваю пояс штанов, показывая ему звезду. Но, несмотря на то, что он дотрагивается до нее, опуская глаза вниз, пока пересчитывает концы, он отводит мою руку, качая головой.

— Я имел в виду остальную часть твоей кожи. Они сделали тебе больно?

Но я знаю, о чем он спрашивает на самом деле.

Они оставили на тебе метки?

Не дожидаясь моего ответа, он задирает мою рубашку, чтобы обнажить живот, а затем рукава, чтобы показать руки. Его покрытые татуировками пальцы отбрасывают мои волосы назад, чтобы осмотреть шею и плечи.

— Где? — спрашивает он, на его лице нарастает нетерпение.

— Мои колени, — шепчу я, не удивляясь, когда он опускается на корточки. Прохладные пальцы задевают красную сыпь, оставленную асфальтом, а затем обхватывают заднюю часть коленей, бережно придерживая их, пока он проводит осмотр.

Его челюсть дергается.

— Где еще?

Я закатываю глаза, притворяясь, что не чувствую обжигающий взгляд Ника на нас.

— Не знаю, Реми. Может быть, спина.

Я добровольно подчиняюсь, когда он разворачивает меня, задирая мой свитер, чтобы осмотреть спину. Мне никогда не приходило в голову проверить это, чтобы узнать, не оставил ли парень, прижимавший меня к земле, каких-либо повреждений, но хриплый резкий звук, который издает Реми, — достаточная подсказка.

Когда он поворачивает меня обратно, его губы недовольно искривлены, но это смягчается, когда наши глаза встречаются.

— Ты позаботилась о нем, — говорит он, бережно обхватывая мою челюсть. На этот раз ему не нужно говорить, что он собирается поцеловать меня. Это идеально читается по наклону его подбородка и ладони, которую он запускает под мои волосы, тяжело ложась на затылок.

Реми целует меня так, словно он чертов солдат, отправляющийся на войну.

Слова, которые я сказала Саю, проносятся в голове, когда Реми делает именно это, захватывая мой рот в глубоком, сминающем губы поцелуе. У него горький привкус, как от пива и дней отчаяния, и я вплетаю пальцы в его футболку, отдаваясь этому, потому что это всё — все, чего я хотела от Сая прошлой ночью. Он бездумный и медленный, всепоглощающий — такой, от которого у женщины послабее подкосились бы ноги.

С другого конца комнаты раздается резкий, пугающий всплеск звука, и мы с Реми отшатываемся друг от друга, глядя в ту сторону.

Пластиковая бутылка с водой смята в крепко сжатом кулаке Ника, и если раньше в глазах Реми было убийство, то я даже не знаю, как назвать выражение лица Ника.

Он выглядит так, словно находится в одной секунде от того, чтобы пробить кулаком стену.

— Сядьте, — рычит Сай с дивана, — блядь, — он указывает на диван напротив, — вниз. — Когда Ник и Реми просто стоят, свирепо пялясь друг на друга, Сай рявкает: — Все вы! Нам нужно поговорить.

— И я тоже? — спрашиваю я, но слова полны презрения. Разве Герцоги разговаривают? Я думала, они все решают кулаками. Или наркотиками, алкоголем, сексом и избеганием проблем?

Реми хватает меня за руку и тянет к креслу, плюхаясь в него и утягивая меня к себе на колени. Его пальцы забираются под мой пояс, касаясь звезды, а на другом конце комнаты Ник сжимает кулаки.

Из кухни доносится крошечный писк, и Архигерцог перебегает через открытое пространство. Сай хмурится, когда котенок пробегает мимо него, а я морщусь, когда его маленькие коготки впиваются в мою кожу, цепляясь за ноги, чтобы вскарабкаться мне на колени.

Мгновенно я прижимаю его к себе, вжимая шепот в его шерстку.

— Привет, Арчи.

— Он скучал по тебе, — говорит Реми, проводя пальцем по его носу. — Плакал и искал тебя повсюду.

Арчи перебирает лапками по моему свитеру, жалобно глядя на меня, и я говорю:

— Спасибо, что присмотрели за ним.

— Эй, он же Герцог. Мы заботимся о своих. — Он бросает на Ника жесткий, многозначительный взгляд. — Ты сядешь или так и будешь стоять там, обдумывая все способы, которыми хочешь меня захуярить?

Ник выходит из безопасности своей комнаты и садится рядом с братом, скрестив руки на покрытой татуировками груди, широко расставив колени. Ник и Сай дико отличаются во многом. Ник бледный, Сай смуглый. Ник расслаблен, Сай жестко себя контролирует. Но видя их рядом друг с другом, обоих с разбитыми губами и желтеющими синяками под глазами, я действительно понимаю, насколько они похожи.

Сай открывает рот, чтобы что-то сказать, но Реми дергает подбородком, говоря:

— Ник. Пора.

— Пора для чего? — спрашивает Сай, переводя взгляд с одного на другого.

Ник наклоняет голову к плечу, поворачивая ее до тех пор, пока шея не хрустнет. Это подчеркивает напряжение сухожилий на его горле.

— Я должен перед всеми здесь извиниться. — Он жует слова, как хрящи, уставившись на стол между нами. — Я проебался.

Сай рявкает:

— Да ну нахуй? — но громкий, лишенный юмора смешок вырывается из моей собственной груди.

При этом звуке глаза Ника метнулись к моим, и он подается вперед, упираясь локтями в колени. Впервые я замечаю, что часть синяков под его глазами — это просто усталость.

— Из-за тебя я так проебался, Лавиния. Ты довела меня. Ты знаешь это.

Стиснув зубы, я собираюсь встать.

— Я не собираюсь это слушать.

Реми тянет меня обратно.

— Дай ему высказаться, — требует он предупреждающим тоном.

В очередной раз мне напоминают о реальном положении вещей. Реми и Сай — им на меня наплевать. Реми волнуют только ответы. Сая волнуют толькоони.

— Продолжай. — Я горько улыбаюсь. — Расскажи мне еще о том, как я сама напрашивалась.

Ник переплетает пальцы и сжимает их. Это настолько идеальное отражение того, как выглядел Сай, когда я штопала его после нападения — угрюмым и поверженным, — что я чуть не смеюсь снова.

Так ли Ник видит это?

Поражение?

— Это не оправдание, — говорит он. — Это объяснение. Все просто стало так… — Очередное сжатие кулаков, дернувшаяся челюсть.

— Может быть, — говорит Сай, кривя губы, — если бы ты пришел к одному из нас, ничего бы этого не случилось.

На это Ник кивает.

— Лайонел собирался прийти за ней. Мне не следовало скрывать это от вас, и мне не следовало принимать решение передать ее. Не в одиночку. — Он поднимает глаза на брата, затем на Реми. — То, что происходит между Королевствами, затрагивает всех нас. Теперь я это понимаю. — Встретив прищуренный взгляд Сая, Ник настаивает: —Правда понимаю.

Трудно молчать, когда он приносит больше извинений им, чем мне, но я молчу. Я никогда и не ожидала ничего другого.

Сай, однако, не молчит.

— Я не об этом говорю, Ник. Я говорю о том, что ты думаешь хуем, а не мозгами. Когда дело касается пизды, тебе, блять, нужен надзиратель. — Он кивает на Реми. — Мы рисковали своими шкурами, чтобы вернуть ее. Мы не позволим тебе снова поставить нас в такое положение.

Ник оборачивается, чтобы свирепо посмотреть на него.

— Что это значит?

— Это значит, что нам нужно выступать единым фронтом, но что касается всех в этой комнате, у Герцогини есть только два Герцога.

Ник вскакивает на ноги.

— Идите нахуй!

— Нет, это ты иди нахуй! — Сай встает медленнее, но выглядит не менее угрожающе. — Реми и я вложили много труда, чтобы оказаться здесь. Три года мы были сучками Сола, пока ты разгуливал на свободе по Южной стороне в своем маленьком квесте отомстить за убийство, которое даже не можешь доказать! — Он тычет пальцем в плечо Ника. — Теперь ты это заслужишь. Ты покажешь нам, что тебе можно доверять ее — инас. И начнешь ты с того, что посмотришь ей, мать твою, прямо в глаза и извинишься, потому что я не собираюсь приказывать ей тебя прощать, — Сай качает головой, раздувая ноздри. — Меня уже заебало разгребать за тобой дерьмо, Ник. В этот раз расхлебывай сам.

Следом заговаривает Реми, его голос вибрирует у самого моего уха:

— Он прав, Ники. Мы с тобой не будем в расчете до тех пор, пока ты не будешь в расчете с ней.

— Этому не бывать. — Все их взгляды обращаются к безапелляционному тону моего голоса. — Ему не жаль, — отрезаю я, указывая на него пальцем. — Чтобы раскаяться, ему пришлось бы признать то, что он натворил. Пришлось бы посмотреть правде в глаза и принять, что он — самовлюбленный, эгоистичный мудак, который никогда не думает ни о ком, кроме себя, и уж точно не видит дальше собственного члена. Впрочем, это не важно, — я усмехаюсь. — Даже если бы он выдавил из себя жалкое подобие извинений, я бы их не приняла.

Реми вздыхает.

— Винни…

Я слетаю с его колен, сбрасывая Арчи на свое место.

— Он сказал вам, что он сделал? — интересуюсь я, переводя взгляд с одного моего Герцога на другого. — Он сказал вам, что я, блядь, встала на колени? Он сказал вам, что я умоляла?

Эмоции исчезают из глаз Ника, оставляя их пустыми и жесткими.

— Лавиния…

Я обращаюсь к Саю и Реми, но смотрю на Ника, продолжая:

— Или что я плакала? Ваш драгоценный Брюин рассказал вам, что он стоял там и смотрел, как Перес ударил меня…

Ник отводит взгляд, играя желваками.

— Хватит.

— Он сказал кому-нибудь из вас, что ему так нравилось причинять мне боль, что онкончил в меня?

Ник, наконец, взрывается, ревя:

— Хватит!

Я не понимаю, почему журнальный столик вдруг становится кособоким, накренившись в один конец под печальным углом. Но затем до меня доходит, что Ник пнул его, сломав ножку. Сай хватает его за руку, оттаскивая назад, но Ник вырывается, и это похоже на удар хлыста. Теперь, когда он смотрит на меня, он просто кажется усталым. Поверженным.

— Я зашел слишком далеко, — говорит он хриплым голосом. — Я потерял контроль, и теперь ты меня ненавидишь. Это то, что ты хочешь услышать, Ласточка?

— Не смей, — предупреждаю я тихим, смертельным шипением. — Никогда, блядь, не называй меня так больше.

Я не замечаю, что Реми встал, пока его руки не обхватывают мои плечи. Это не сдерживающее движение, его предплечья свободно лежат на моих ключицах, но угроза присутствует.

— Мы не собираемся приказывать тебе прощать его, Винни. Но нам нужно прекратить огонь в этом вопросе. Сай прав, нам нужен единый фронт.

— Ничего не изменилось, — говорю я, выныривая из хватки Реми, чтобы убедиться, что Ник понимает, что я обращаюсь к нему. — Тебе не позволено прикасаться ко мне без разрешения. Тебе не позволено указывать мне, что делать. И я, блядь, уверена, что большеникогда не буду спать в твоей постели.

С крепко стиснутыми челюстями он долго смотрит на меня, и я думаю, что, возможно, он откажет моим требованиям. Он мог бы. Мы оба это знаем. Даже если Сай и Реми скажут “нет” — даже если я научусь быть мастером самообороны — мне никогда не одолеть Ника в физической схватке. Он может взять то, что хочет, когда захочет и как захочет.

Но затем из него вырывается этот горький призрак смеха.

— Ладно. У меня все равно есть дела поважнее.

Он поворачивается и пересекает комнату, направляясь прямо в свою спальню. Дверь за ним захлопывается, и я смотрю на Сая и Реми, которые кажутся такими же неуверенными, как и я, в том, что в лучшем случае является шатким перемирием.

Глава 10

Ник

Я меряю шагами свою комнату неопределенное количество времени, заведенный настолько, что почти готов сорваться и поехать в спортзал. Но если шлюхи на юге узнали о том, что я сделал, то и Мама Би со своими шлюхорезками, вне всяких сомнений, тоже в курсе. Тот прием, который мне оказали в «Убежище», и так был достаточно хуевым, а ведь они даже не преданы Герцогине. Что, блядь, скажут об этом суки из запада?

Не горю желанием это выяснять.

На мгновение я задумываюсь, понимает ли вообще Лавиния, как много людей в этом злоебучем месте на ее стороне. Или, точнее сказать, простоне на моей.

Вот почему, когда час спустя в мою комнату заходит Реми, я сжат, как пружина, настолько, что почти готов наконец дать ему тот бой, о котором он просил.

— Я же говорил тебе, — закипаю я. — Я, блядь, говорил тебе, что это бессмысленно.

Реми закрывает дверь только для того, чтобы достать из кармана маркер и снять колпачок.

— Бро, ты даже не попытался. Чего ты ожидал?

— Могу сказать, чего я не ожидал: того, что ты полезешь к ней с ласками в ту же секунду, как она переступит этот блядский порог, — шиплю я, вышагивая перед ним. — Какого хуя это было? Даже до того, как все пошло по пизде, она едва позволяла мне к себе прикоснуться. А тут пара дней с тобой, и внезапно она — образцовая Герцогиня. Блядь!

Я всаживаю кулак в ближайшую вертикальную поверхность, которой, к моему несчастью, оказывается наружная стена.

Сплошной, мать его, камень.

— Пиздец! — рычу я, тряся ноющей кистью.

Реми цокает языком, поворачиваясь, чтобы прижать маркер к двери.

— Иногда ты ведешь себя как ребенок, Ники.

— Пошел нахуй. — Он прав. Я знаю, что он прав. Просто это ебаноечувство внутри заставляет мои внутренности гореть, как лава. Я не могу подавить его. Не могу найти способ скрыть. Повернувшись к нему, я озвучиваю гнев, который сжигает меня изнутри с того самого момента, как я увидел, как его губы опускаются на ее губы. — Так значит, когда ты пришел за мной в «Убежище», ты благополучно опустил ту деталь, что вы с ней трахаетесь.

— Я с ней не трахаюсь. — Он что-то рисует на моей двери, кончик маркера скользит по поверхности. У него был настоящий бзик насчет того, чтобы ничего не рисовали на башне, но, видимо, двери слишком новые, чтобы он из-за этого парился. — Ты вообще знаешь, в каком состоянии она была, когда Сай привез ее обратно? — Он бросает на меня взгляд через плечо, не давая шанса ответить. — Она не понимала, что реально. Она даже собственное тело больше не ощущала.

Я пялюсь на него.

— Что это вообще значит?

Конечно, я помню, как она выглядела, когда Сай привез ее. Образ Лавинии на том диване, бледной и безжизненной, выжжен на задворках моего сознания последнюю неделю. Сейчас уже легче, раз она только что вошла в Башню и выглядит в миллион раз лучше. Здоровой. Отдохнувшей. Бдительной, сексуальной ипорочной.

Не бывает ни дня, ни минуты, чтобы я не думал, что моя Ласточка — самая сексуальная женщина из всех, кого я знаю.

Он делает жирную, размашистую кривую линию маркером.

— Это значит, что она была лишь наполовину человеком. Ты и Сай — вы не знаете, каково это. А я знаю. — Он склоняет голову, раздумывая, а затем начинает набрасывать контуры лица. — Мы поставили ей капельницу. Она не могла ходить самостоятельно, так что каждые несколько часов нам приходилось водить ее в туалет. Весь день она спала, но даже это давалось с боем. У нее были все эти кошмары. Сонный паралич, как говорит Сай. — Его губы сжимаются в напряженную линию. — Я много читал ей. Сидел с ней. Заботился о коте. Я все пытался заставить ее заговорить о сестре и Тейт, но каждый раз, когда я поднимал эту тему, что-то в ее глазах просто гасло, так что Сай заставил меня прекратить. — Он делает широкую дугу с каждой стороны двери. Волосы. — Но я с ней не трахался.

Какая-то глубокая часть меня расслабляется.

Пока он не добавляет:

— Но я буду. И, вероятно, скоро. Тебе придется найти способ как-то с этим смириться.

От того, что это Реми, все становится во сто крат пиздецки сложнее. Если бы любой другой парень прикоснулся к Лавинии подобным образом, я бы не раздумывая вышиб ему мозги. В его же случае мысль даже не проходит фазу обработки, потому что — что самое бесячее — я люблю и его тоже.

— А Сай? — спрашиваю я, и мой голос звучит грубо, как наждачка. — Он тоже?

Реми пожимает плечами.

— Не думаю, что они трахаются, но они стали... близки.

Я стискиваю зубы.

— Близки к тому, чтобы трахаться?

Он криво усмехается.

— Друг к другу, ебанашка. Бля, Сай был прав насчет тебя. Тебе и правда нужен надзиратель, когда дело касается ее. Посмотри на себя, какой ты, блядь, зацикленный. Тот Ник, которого я знаю, рассмотрел бы ситуацию со всех сторон, а тебя волнует только то, что проникает в ее киску. — Он закатывает глаза, заштриховывая впадины на щеках. — Как я и сказал, мы с Винни потрахаемся. У меня от нее яйца сводит с самого первого дня. Так что, если ты собираешься устроить еще один ебаный ядерный взрыв, скажи мне сейчас.

Я могу лишь надеяться, что он не слышит отчаяния в моем голосе, когда я спрашиваю:

— И это бы тебя остановило?

— Не-а. — Он говорит это прямо, раскрашивая контуры щек. — Но это дало бы мне время все продумать. — Когда я отворачиваюсь, чтобы снова начать мерить шагами комнату, он со вздохом произносит: — Слушай, дело не в тебе. Я не пытаюсь как-то тебя тут подъебать. Я уступал тебе дважды, но между мной и Винни... есть какая-то химия. Я пока точно не знаю, во что это выльется, но подозреваю, что нас ждут одни из лучших оргазмов в нашей жизни.

Я резко разворачиваюсь к нему.

— Завали ебальник, а?

Маркер замирает под носом рисунка.

— Перебор? Да, прости. Я просто хочу убедиться, что ты смиришься с...

— Я не смирюсь, — огрызаюсь я, падая на кровать. Я заставляю себя сделать вдох. Представить это. Подумать о том, как Реми и она двигаются вместе в его кровати. Задаться вопросом, как бы она при этом стонала. Я вбираю это в себя вместе со вдохом, ощущая ослепляющий, жгучий инстинкт рвануть туда и украсть ее, прежде чем он успеет это сделать.

А затем выдыхаю все это наружу.

— Но я справлюсь. — Потому что Реми прав. Мне нужно посмотреть на это со всех ракурсов, а все остальные варианты заканчиваются катастрофой. Я всегда знал, в чем заключается роль Герцогини. Я просил его подождать, пока не получу свое, и он подождал. Это больше, чем дал бы мне любой другой парень в этом городе.

Он отступает назад, и хотя рисунок на моей двери пока лишь отдаленно напоминает лицо, совсем не завершенное, он закрывает маркер и кивает.

— Просто... дай время, чувак. Сай был прав. Ты должен это заслужить.

Я не говорю ему, что уже заслужил. Может, Сай и вломился в особняк и вернул ее, но я был первым, кто ее спас. Я был тем, кто месяцами расставлял все домино. Я дал ей все, что мог. Я дал ей своего брата. Я дал ей своего лучшего друга.

Когда он направляется к выходу, я смотрю на свои сбитые костяшки и говорю:

— Только не здесь. — Подняв на него глаза, я чувствую, что мой голос звучит слишком хрипло, чтобы скрыть мольбу. — Не трахай ее там, где я могу увидеть или услышать. Я не смогу... Я не буду способен... — Мои мышцы сводит судорогой в протесте против всего того, что я хочу сказать.

Но Реми все равно слышит, кладя ладонь мне на плечо.

— Не буду.

Пару добрых часов я позволяю себе ненавидеть его. Но это не закрепляется. Так уж мы устроены. Если уж кому-то суждено это сделать, то мне повезло, что это он, потому что Реми умеет ценить особенные вещи.

Однако от этого не становится легче.

А еще есть мой брат.

Я знаю, что между ней и Реми возникла некая связь, судя по всему, более глубокая, чем я думал, учитывая все эти разговоры о том, как она отговорила его прыгать с колокольни и стала своеобразным якорем в периоды мании. Но Сай? Я почувствовал это в ту же секунду, как они вошли в Башню. Я умею читать людей — это и помогло мне выжить два года на Южной стороне — и сейчас в них безошибочно читается новаянепринужденность. Это фамильярность, которой я не ожидал: наблюдать, как они двигаются синхронно, даже не глядя друг на друга. Такое приходит только после очень, очень тесного контакта. Первые две недели здесь он провел ненавидя ее до глубины души, а теперь мой сексуально подавленный, одержимый яростью брат вдруг стал ее защищать? Что ж, спасение искалеченных отпрысков богатых и влиятельных людей — это, как бы, его фишка.

Но даже это не так паршиво, как то, что я наблюдаю последние три дня. Я немного поразнюхивал и понял, что она живет в комнате Сая. Все ее вещи там. Ее одежда. Ее обувь. Ее книги. Ее кот. И это не просто какая-то временная мера. Ее блядское нижнее белье лежит в верхнем ящике его комода. Его подушки пахнут ее, блять, шампунем.

Я долго киплю от несправедливости всего этого. Я спас ее первым. Она никогда не переезжала в мою комнату. Она никогда не прикасалась к моей спине так, как прикасалась к его. Она никогда не спала в моей постели так долго, чтобы ее запах впитался в подушки. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне нужно узнать правду. Это глупо. Это лишь посыплет соль на рану, ударит по больному месту от ее потери, но теперь, когда она наконец здесь, мне нужна хоть какая-то ее частичка.

Любая.

Я жду, пока дом не затихнет, вслушиваясь в скрипы и стоны. Музыка Реми выключается около двух. Я знаю, когда ложится Сай, потому что его дверь перекошена и с рычанием трется о пол каждый раз, когда закрывается. От него и от Лавинии я не слышал ни звука уже несколько часов.

Когда я больше не могу терпеть, я подтаскиваю свой письменный стол к старинной лестнице, которая обрывается на середине моей стены. Я забираюсь на него и подтягиваюсь по перекладинам, выбираясь на стропила. Большинство людей этого не замечают, но эта комната в Башне слишком высокая, чтобы иметь сплошные стены до самого потолка. Отсюда мне открывается вид на все. Именно поэтому я изначально выбрал эту комнату. В ней жил мой папа, когда был Герцогом. В ней жили и те Брюины, что были до нас.

И вот почему.

Я не впервые шатаюсь по стропилам ради забавы. Просто я впервые оказался здесь по необходимости. Медленно я пробираюсь по периметру Башни, минуя сначала комнату Реми. Он уже в постели, совершенно голый. Одна рука закинута за голову под подушку, а другая лежит на члене. Я нахожусь на высоте около тридцати футов, но все равно могу сказать, что он не совсем спит. Наверное, только что закончил дрочить, если судить по румянцу на его груди.

Я бесшумно крадусь дальше, присев и держась за водосточную трубу для равновесия, переползая через перегородку между комнатами Реми и Сая.

Там я ее и нахожу.

В комнате почти кромешная тьма, за исключением слабого свечения экрана ноутбука Сая. Но этого света достаточно, чтобы разглядеть ее силуэт на дальней стороне кровати.

Они даже не прикасаются друг к другу.

Часть напряжения в моем позвоночнике тает.

—...потому что ты этого не сделал, да? — Слова произнесены так тихо, что я едва могу их разобрать.

Слова Сая более отчетливы, процежены сквозь стиснутые челюсти.

— Я же говорил тебе, от этого только хуже.

Она поворачивается к нему, обнажив бедро.

— Ты должен делать это каждый день. Это называется выработкой рефлекса, идиот.

Взгляд моего старшего брата устремлен в другой конец комнаты. В складке на его лбу читается раздражение.

— Я не хочу. Забей.

Она издает такой тихий вздох, что я скорее вижу его, чем слышу.

— В чем проблема? Ты так быстро это делаешь, это займет всего минуту-две. — Он медленно поворачивает голову, бросая на нее тяжелый взгляд, и она откидывается на спину. — Я к тебе не придираюсь. Просто не вижу в этом неудобства.

Моя рука крепче сжимает трубу, и я пригибаюсь ниже, чтобы разобрать его прошипевший ответ.

— Потому что невозможно ходить весь день со стояком размером с ебучий автобус!

Любая надежда на то, что они говорят о чем-то другом, улетучивается, и я чувствую это. Лава. Желание спуститься туда, сдернуть с них эти одеяла и показать моему брату, кому она принадлежит.

— Но у тебя стоит прямо сейчас, — возражает она, и в глубине моего горла нарастает рычание от множества вариантов объяснений, откуда она вообще это знает. — Ты будешь лучше спать. А через какое-то время он начнет понимать, что у него есть выход, поэтому не будет постоянно...

— Ты этого не знаешь! — огрызается он, приподнимая голову, чтобы свирепо посмотреть на нее.

Она опирается на локти и сверлит его ответным взглядом.

— Нет, знаю! И мы не сможем двигаться дальше, если ты не возьмешь это под контроль, так что...

Не имеет значения, что он укрыт одеялом. Я прекрасно вижу контур ее руки, скользящей под ним прямо к его паху. Сай издает хриплый, потрясенный звук, а затем замирает настолько, что я уверен: он даже не дышит.

Она трогает его член.

Этот факт бушует в моем мозгу, как ураган, отметая все остальные мысли, пока не остается ничего, кроме того, каково это — смотреть, как это одеяло двигается вверх-вниз, вверх-вниз.

Сай издает протяжный, напряженный звук, а затем Лавиния наклоняется ближе, чтобы что-то прошептать, и я не могу расслышать, и от этого мне хочется кого-нибудь зарезать. Блядь, что она говорит? Что она там делает? Она намокает? Собирается ли она...

В ту же секунду я понимаю, что не смогу смотреть, как она его трахает.

Как я и сказал Реми. Я не смогу себя остановить. Я просто сойду с ума. Этого ведь и так достаточно, верно? Разве недостаточно того, что она держит его член в своей руке? Разве недостаточно того, что я слышу ее сладкий голос: «Отпусти это, Сай»? Разве недостаточно видеть, как моя Ласточка прижимается щекой к плечу моего брата, пока дрочит ему?

Но нет. Она не может трахаться с Саем. Даже если бы он смог засунуть этого монстра в девушку, он бы ни за что не продержался долго. И я убеждаюсь в своей правоте, когда он вжимает голову в подушку и цепенеет, издавая серию прерывистых стонов по мере того, как кончает. Она сделала едва ли дюжину движений до того, как он сорвался, и она тут же отодвигается, наклоняясь за край кровати, чтобы вытереть руку полотенцем.

После этого они молчат. Они не прикасаются друг к другу. Не целуются. Не шепчут друг другу спокойной ночи. Они отворачиваются в разные стороны и закрывают глаза, и только поэтому я нахожу в себе силы вернуться в свою комнату.

Я почти не сплю, но я и так не спал с тех пор...

«Ник...»

«Не заставляй меня идти с ними...»

«Я буду для тебя хорошей...»

«Я дам тебе то, что ты хочешь...»

«Я позволю тебе любить меня...»

Большую часть ночи я провожу за ноутбуком, перечитывая свои записи. Меня не удивило, что коробки со всеми вещами Летиции больше нет. Мне не составило труда понять, что это была коробка не Лавинии, а ее сестры. Исходя из этого, было легко увидеть, что на фотографии Тейт и какая-то другая девушка — скорее всего, сама Летиция, и, судя по листве, углу падения солнечных лучей и рельефу, снимок, вероятно, сделан на скалах где-то осенью.

Коробка пропала, но я провел два года под наставничеством Дэниела и усвоил пару уроков о резервных копиях. У меня есть фотографии всего.

Сказать, что меня это не гложет, было бы ложью. Я отправился на юг, чтобы найти ее убийцу, когда мне следовало искать на севере. Мертвые девушки больше в стиле Дэниела, чем кого-либо еще. Это не значит, что мое время на Авеню прошло впустую, и я все время пытаюсь себе об этом напоминать. Может, я и не нашел убийцу Тейт, но я все равно нашел многое. Информация в Форсайте может завести человека довольно далеко.

Я пролистываю фотографию камня, засохшего полевого цветка и снимок, останавливаясь на чеке. Он не дает мне покоя. Здесь что-то есть. Коробка была забита всяким хламом, который казался случайным, но Летиция сложила всё это туда не просто так. Фото, цветок, камень, окровавленная лента, пуля — всё это памятные вещи, имеющие эмоциональную ценность.

Так при чем здесь чек?

Он из старинной аптеки — самого старого из действующих заведений Восточного края. На лицевой стороне список покупок: чехол для телефона за двенадцать долларов, зарядное устройство и пачка кислых леденцов. Но на обороте набросаны какие-то цифры.

4009.

Не номер телефона. Слишком короткий для почтового индекса. Комбинация? Код доступа? Я долго размышляю над этим, роюсь в интернете, но зацепок недостаточно.

Когда наступает утро, в глазах песок и резь, а звук открывающейся двери Сая нарушает покой Башни, возвращая меня в реальность. Я жду, пока услышу, что он ушел, потому что, зная своего брата, небольшое сотрясение и куча травм не остановят его от утренней пробежки. Мой брат — человек привычки. Думаю, так он держит своих монстров в страхе. Малейший хаос отправляет его в шок.

И точно, десять минут спустя я слышу, как открывается и закрывается дверь на лестницу.

Я закрываю ноутбук и выхожу, направляясь прямо к его комнате, чтобы взглянуть на нее. По крайней мере, когда она спит, она не может просверлить меня этим злоебучимвзглядом.

Но ее там нет.

Я проверяю чердак, ванную, кухню, но Лавинии нигде нет — как и новеньких кроссовок, которые Сай купил ей несколько недель назад.

Ублюдок.

Их нет больше часа.

Я провожу это время, меряя шагами комнату и тяжело дыша, проверяя телефон на наличие сообщений. Так меня и находит Реми, когда он вываливается из своей спальни в одних свободных дизайнерских боксерах.

— Да перестанешь ли ты, блядь? — рычит он, потирая лицо ладонью. — Ты слишком громко шагаешь для семи, мать его, утра. — Я специально наступаю на очередную скрипучую половицу, и он показывает мне средний палец, исчезая в ванной.

Сай и Лавиния вваливаются пару минут спустя.

Оба раскрасневшиеся и одетые в пропитанную потом спортивную форму. При виде меня она замирает, ее глаза стекленеют, но Сай задерживается лишь на мгновение, кивая мне в знак приветствия.

— Ты рано встал, — бормочет он, вальяжно направляясь на кухню. Лавиния быстро следует за ним, держась вплотную, а я прислоняюсь к арке, чтобы посмотреть, как он протягивает ей холодную бутылку воды. Кажется, он продолжает начатый ранее разговор, говоря ей: — Верити тоже там. Если ты не сможешь дозвониться ни до кого из нас, она — твой следующий лучший вариант. Она может связаться с Мамой Би или кем-то из старших ребят ДКС, если...

Тогда-то я и замечаю, что держит в руке Лавиния.

Я выпрямляюсь.

— Ты дал ей телефон? — Линия спины Лавинии деревенеет, и она прижимает его ближе, словно я собираюсь его отобрать. — А если она...

— Сможет позвонить, если начнется какая-то хуета? — огрызается Сай, бросая на меня свирепый взгляд. — Герцогиня — мишень. Ей нужен способ поддерживать связь.

Не в том случае, если кто-то всегда с ней.

Она могла бы использовать его для побега. Могла бы позвонить Кэшу, Графам, Лордам, кому угодно. Могла бы позвать на помощь отнас. Но если бы я озвучил все это вслух, она бы лишь снова устремила на меня свой полный ненависти, яростный взгляд, поэтому я просто качаю головой. — Это рискованно.

Сай пожимает плечами, откручивая крышку бутылки с водой.

— Может, твоя Герцогиня и была пленницей, но наша — нет.

Реми выбирает именно этот момент, чтобы войти в комнату, и он кивает в ответ на эти слова.

— У нас нет ни времени, ни ресурсов держать кого-то под замком. Если она хочет сбежать и попасться папаше или Пересу, то милости просим.

Реми предлагает менее безумное объяснение. Кто бы мог подумать.

— Да брось, Ники. Сай был едва в сознании в том мотеле. У нее был его заряженный пистолет, его телефон и ключи от машины, и она все еще здесь. — Он подчеркивает это, соскользнув на стойку и затягивая ее между своих ног. Она легко поддается, и по тому быстрому, косому взгляду, который она бросает на меня, я догадываюсь, что Сай не единственный, с кем она чувствует себя под защитой. Он берет ее лицо в ладони, заставляя посмотреть ему в глаза. — Невелика птица, если не может немного полетать.

— К слову, — Сай скрещивает руки на груди, бросая на меня взгляд, который, вероятно, должен казаться авторитетным. Однако я вижу трещины. Опаску. — Мы с Реми пообщались пару дней назад. Принцесса бубнит из-за того, что Герцогиня не соответствует Королевским критериям.

— Королевскимкритериям? — переспрашивает она, поворачиваясь, чтобы снова устроиться в колыбели ног Реми. — Я кровная наследница. Какие еще критерии им нужны?

Реми смыкает руки на ее плечах, напевая.

— Институциональные.

К ней приходит понимание.

— Вы зачисляете меня.

Сай кивает.

— Подождите. — Лавиния переводит широко раскрытые глаза на меня, а затем на Сая. — Серьезно? Мне разрешат ходить в школу?

Губы Реми изгибаются в улыбке.

— Разрешат? Ты так говоришь, будто это что-то веселое.

Я пощипываю переносицу, скрипя зубами. Вот они подчеркивают, как опасно быть Герцогиней, а теперь собираются просто бросить ее в самое, блядь, пекло.

— И как вы вообще собираетесь это провернуть?

— Батя, — отвечает Сай, вытирая пот со лба. — Он воспользовался одолжением в приемной комиссии.

Моя улыбка получается натянутой.

— Он использует свое влияние Брюина ради нашей Герцогини?

— Он использует свое влияние Брюина радименя, — поправляет Сай, его глаза сужаются. — Даже если бы он стал мне помогать, а он не стал бы, Сол уже использовал свое влияние, чтобы пристроить тебя. Батя был мне должен, так что я потребовал должок.

Лавиния выглядит так, будто вот-вот выпрыгнет из собственной кожи от нетерпения.

— Когда я начинаю? Сегодня?

Сай делает паузу, выглядя застигнутым врасплох.

— Ну... нет. Может, где-то на следующей неделе. — Она немного сдувается, и если бы он додумался, блядь, спросить моего мнения, я бы сказал ему, что Лавиния была взаперти больше двух лет. Что любой шанс на свободу или нормальную жизнь приведет ее в восторг. Что ему не следует предлагать ей то, что он не может дать здесь и сейчас, потому что иначе она этому не поверит. Сай объясняет: — Нам нужно отвезти тебя туда, чтобы все оформить, но Мама Би в бешенстве из-за того, что мы пропали на неделю. Нам нужно составить расписание в спортзале и подготовить сетку боев для Пятничной Ярости. Она с меня шкуру спустит, если я не появлюсь.

Реми притягивает ее ближе к своему телу.

— А у моего класса по рисунку с натуры на этой неделе студийная работа за пределами кампуса.

— Но, — предлагает Сай, — в понедельник кто-то из нас может...

Я вмешиваюсь.

— Я могу ее отвезти. — В комнате воцаряется тишина, Лавиния напрягается, но у меня никогда не было проблем с заполнением пространства. — У меня все равно занятия.

Сай и Реми обмениваются взглядами, и повисает долгая пауза — из тех, что призваны дать мне почувствовать себя лишним. Так было с самого нашего детства — двое против одного — пока не появилась Тейт и наконец не дала мне шанс отбиться.

Лавиния, кажется, даже не дышит.

Напряжение в комнате нарастает до треска, и я тянусь потереть глаза.

— Слушайте, вы сказали, что я должен это заслужить, так что вы должны дать мне шанс. Никто не защитит ее в кампусе лучше меня. Вы знаете, что это правда. К тому же, — добавляю я, делая вид, что не замечаю, как ее челюсть каменеет, — если наша цель — демонстрировать единый фронт, то другие дома должны увидеть, что мы снова единое целое.

— Это был бы спектакль, — цедит она, но я лишь пожимаю плечами.

— Им об этом знать необязательно.

Сай вскидывает подбородок на Лавинию.

— Решать тебе. Если тебе с ним некомфортно, можешь подождать до понедельника, или, может быть, кто-то из новичков сможет...

— Ни за что, блядь! — Только через мой труп какой-то ебучийновичок будет сопровождать Герцогиню по кампусу. — У новичков даже пушек нет!

Но что-то вспыхивает в глазах Лавинии, и она делает шаг вперед, вырываясь из свободной хватки Реми. Мы все смотрим, как она подходит к Саю и тянется на носочках, чтобы что-то прошептать ему на ухо. Его рука небрежно опускается ей на бедро, придерживая ее, пока он вникает в то, что она говорит. Непрошено в памяти всплывает картина их двоих прошлой ночью, то, как она шептала ему, слишком тихо для меня, прямо перед тем, как он кончил.

Я сверлю их взглядом, скрипя зубами.

Когда она отстраняется, то смотрит на него в ожидании.

Его глаза сужаются.

— Я серьезно сомневаюсь, что это хорошая идея.

— Так я буду чувствовать себя в большей безопасности. — Повисает тишина, Сай просто смотрит на нее. А потом она говорит: — Ты обещал, — и мы с Реми обмениваемся быстрыми взглядами.

Мой брат никогда не дает обещаний.

О чем бы она ни говорила, это заставляет его сделать долгий, глубокий вдох, его ноздри широко раздуваются. Мы все видим, как он сдается, но только Лавиния знает, перед чем именно он отступает.

— Ты должна оставить это в машине, — говорит он, открывая шкафчик позади себя.

Она кивает.

— Конечно.

Он направляет на нее палец.

— И никаких убийств! — Мне не нужны его слова, чтобы подтвердить свои подозрения. Мы храним все запасные пушки в сейфе, спрятанном за шкафчиком.

Она бросает на меня свирепый взгляд, прежде чем похлопать ему ресницами.

— Простреленные коленные чашечки — это не убийство.

Реми поднимает свою чашку кофе.

— Вот это наша девочка.

Сай останавливается во время ввода кода, чтобы рявкнуть:

— Не смей простреливать коленные чашечки моему брату!

— Не буду. — Она сцепляет руки за спиной, выглядя невинной, как олененок. — До тех пор, пока он держит свои руки при себе.

— Охуенно, — бормочу я, направляясь за собственным стволом. — Будь готова через десять минут.

— Все в порядке? — спрашиваю я, когда она наконец выходит из офиса регистрации. На ней эта короткая юбочка, которая сводила меня с ума весь день. Подозреваю, она надела ее специально, просто чтобы вывести меня из себя. Наверное, надеется, что я начну распускать руки, чтобы она могла пустить в ход пушку, которую дал ей Сай. Что ж, отличная работа, Ласточка. Мой член торчит колом с самого утра. Миссия наполовину выполнена.

Она бросает на меня взгляд и хмыкает. За время этой небольшой экскурсии мы не были особо разговорчивы. Поездка сюда прошла в напряженном молчании. Она меня игнорировала, но при этом была настолько, блядь, скованной, крепко сжимая пистолет в кулаке, что от каждого движения моей руки ее мышцы каменели.

— Готова к шоу? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы убрать прядь ее бледно-голубых волос с шеи. Когда мы приехали, кампус был почти пуст, но она пробыла в офисе два часа. Теперь студенты заполняют территорию, их громкие голоса разносятся под карнизами административного здания.

Она напрягается, смерив мою руку неодобрительным взглядом, но не отталкивает ее. Лишь цедит:

— Следи за собой, — разворачивается и грациозно удаляется.

Блядь, то, как эта юбка бьет ее по бедрам, делает со мной что-то невообразимое. На мгновение я стою, остолбенев, гадая, зачем я вообще наряжал ее во все эти обтягивающие штаны. Лавиния в плиссированной юбке и тяжелых ботинках — это практически оружие массового возбуждения.

Я нагоняю ее пару секунд спустя, решив воспользоваться тем, что сейчас она не может в меня выстрелить. Обвив рукой ее талию, я небрежно опускаю ладонь на ее задницу, чувствуя, как она двигается, пока мы идем к переполненному внутреннему двору. Она напрягается, но я не убираю руку. В этом и был весь смысл нашей вылазки — показать всем, что она все еще моя Герцогиня. Мы можем разваливаться на части за закрытыми дверями, но остальному Форсайту об этом знать не нужно. Если это означает, что я наконец-то смогу прикасаться к ней так, как хочу, то это просто счастливое совпадение.

— Если ты засунешь эти пальцы мне под юбку, — шипит она голосом, пропитанным ядом, — я отрублю их один за другим. — Лицо ее остается абсолютно невозмутимым, и я нехотя впечатляюсь.

— Берешь пример с меня, а? — Это не мешает мне скользить по гладкой коже ее верхней части бедра. Я подавляю дрожь от того, насколько она мягкая. — Расслабься, Ласточка. Я не собираюсь переходить границы. Но люди бы поверили в это больше, если бы ты меня поцеловала.

— Может, и поверили бы, — соглашается она, — но, как и с твоими пальцами, если ты хочешь сохранить свой язык, я бы на твоем месте передумала.

Тихо я спрашиваю:

— Ты собираешься быть сукой из-за этого вечно?

Ее плечи напрягаются, и я понимаю, что сказал не то, хотя вопрос вполне обоснованный. У нас что-то было до того, как я все испортил. Взаимопонимание. Компромисс. Этого было недостаточно — не уверен, что чего-либо вообще могло быть достаточно, — но это заставляло меня двигаться вперед.

Пока это не закончилось.

Мой телефон вибрирует в заднем кармане, и я вытаскиваю его левой рукой, не желая отпускать ее. Проведя большим пальцем по экрану, я вижу новое сообщение от Киллиана:

«Нам нужно поговорить».

За этим единственным предложением следует ссылка на адрес, который я узнаю с первого взгляда — старый дом Дэниела Пэйна. Или был им. Полагаю, теперь, как и все остальное имущество Дэниела, он принадлежит Киллиану. Желудок сводит от кислоты, когда меня вызывают вот так. Прямо как раньше делал Дэниел. В памяти всплывают темные переулки, резкий металлический запах крови, мольбы и слезы, и девушки.

Так много плачущих девушек.

Кожа начинает чесаться от этого, как будто всего одно предложение способно вызвать из глубин памяти все то гнилое, что может предложить Южная сторона. Это моя вина. Я должен был знать, что поход в «Убежище» на днях откроет эту дверь. Лорды снова владеют частичкой меня.

— Нам пора, — говорю я, поднимая взгляд и видя, что Лавиния наклонилась, поправляя ботинок. Я даже не заметил, как она выскользнула из моих объятий. Внезапно все гнилые воспоминания рассеиваются, оставляя только вид ее кремовой кожи. Мой взгляд скользит по ее голым ногам, и я наклоняю голову, пытаясь поймать в поле зрения ее трусики.

— Бля, у этой девки классная жопа.

— Скажи? Я бы хотел увидеть ее раком на моей кровати.

Я резко поворачиваю голову и вижу двух тощих недоносков, пялящихся на Лавинию.

— Что вы, блять, сказали? — рявкаю я, делая шаг к ним. Они оба вздрагивают, отшатываясь, когда видят меня, мои габариты и татуировку на моем лице. Совершенно очевидно, что ни один из этих прыщавых засранцев еще не бывал в женщине.

— Ничего, — пищит один из них.

Другой, явно готовый расстаться с жизнью, добавляет:

— Чувак, остынь.

Мои брови взлетают вверх с той же скоростью, что и адреналин, струящийся по моим венам.

— Ты только что сказал мне остыть?

Его глаза опускаются к моему сжатому кулаку.

— Нет...сэр?

Моя рука выстреливает вперед, и я хватаю его за воротник рубашки.

— Ты знаешь, кто это? — спрашиваю я, поворачивая его голову так, чтобы он оказался лицом к Лавинии, которая застыла, наблюдая за происходящим. Он качает головой, и я скалюсь ему в лицо. — Это Герцогиня, говнюк, и никто не смотрит, не дышит и даже, блядь, не думает о том, чтобы проявить к ней неуважение. Понял? — Он кивает еще отчаяннее, и в уголке его глаза собирается крупная слеза. Какая тряпка. Должно быть, из Восточного края. — Извиняйся.

— Простите. — Другой парень тоже бормочет извинения.

Я ненавижу их еще больше за то, что они так легко произносят эти слова.

Лавиния закатывает глаза.

— Отпусти их.

Я очень, очень, очень хочу размазать его ебало, но выражение ее глаз жесткое и раздраженное. Я отпускаю парня, а затем толкаю его в грудь, отбрасывая на его друга.

— Поскольку это ваш первый день с тестостероном, я дам вам поблажку. Не смейте больше никогда смотреть на Герцогиню. Усекли?

— Д-да.

— Уебывайте отсюда. — Они спешно ретируются, а я делаю глубокий вдох, замечая, что вокруг собралась толпа, затаив дыхание наблюдающая за сценой. Я поправляю рубашку, обнимаю Лавинию за плечи и прижимаю к своему боку.

Она не сопротивляется, слишком хорошо осознавая, что за нами наблюдают. Это была именно та суматоха, которая нам нужна, чтобы привлечь к себе правильное внимание. Я замечаю по крайней мере одного Графа возле фонтана. Он побежит обратно и сообщит Лайонелу, что его девочка снова под нашей защитой.

ДКС тоже замечают.

— Герцогиня! — Один из наших новичков останавливается как вкопанный, широко открыв глаза, когда видит нас. — Вы вернулись. — Он выглядит слишком радостным, увидев ее, на его лице появляется глуповатая улыбка, и я подумываю о том, чтобы обойтись с ним так же, как с тем парнем. Но затем в глазах Лавинии мелькает узнавание, и происходит самое худшее, что только могло произойти.

— Привет! — Она улыбается. Ему. — Мошонка, да? Как дела?

Еще несколько новичков ДКС топчутся позади него с ошеломленными выражениями лиц. Герцогиня не разговаривает сновичками. Этот парень выглядит так, словно его душа только что покинула его тело нахрен.

— Хорошо! Отлично! Смотрите. — Он задирает рукав, демонстрируя татуировку медвежонка. — Довольно круто, да?

Ее глаза загораются от волнения при виде этого, и это вызывает воспоминание о том, как она набивала ее ему, устроившись между ног Реми, пока он мягко ее наставлял.

— Да, отлично зажило!

Он сияет в ответ, открывая рот, чтобы что-то добавить, но тут его взгляд падает на меня.

Мошонка выпрямляется, опуская глаза.

— Рад видеть вас в кампусе, Герцогиня. — Его почтительность по отношению ко мне длится недолго, потому что он поднимает глаза идерзко говорит ей: — Мы просто хотим, чтобы вы знали: если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, мы прикроем вашу спину. — Он кивает в сторону группы позади него, и все они торжественно кивают. Его глаза на долю секунды перебегают ко мне, и я почти срываюсь.

Они знают, что я сделал.

Они предлагают защитить Герцогиню от ее собственного, блядь, Герцога.

Лавиния краснеет.

Мои кулаки сжимаются, и я делаю длинный, глубокий вдох, чтобы напомнить себе, что потрошить новичков — это не в стиле Герцогов. Очевидно, что нам придется устроить показательное выступление иного рода позже.

Остаток пути к парковке мы проходим связанные вместе, но в молчании, мои пальцы слегка касаются ее плеча. Единственная причина, по которой я не бросаюсь в погоню за этими кандидатами в ДКС, чтобы поставить их на место, заключается в том, что, как мне кажется, этот разговор немного охладил ее пыл. Это длится недолго. В ту же секунду, как мы подходим к внедорожнику, она уворачивается от моего прикосновения, ныряя на сиденье и за своим пистолетом.

Я позволяю себе выплеснуть гнев по пути к водительской двери.

— Куда мы едем? — спрашивает она, когда я захлопываю дверь.

— По делам Герцогов, — говорю я, заводя двигатель. — Киллиан написал.

— Ты имеешь в виду по делам Лордов, — говорит она, закидывая ногу на приборную панель. Мои глаза сразу же прикованы к ее внутренней стороне бедра. Я сомневаюсь, что это движение было преднамеренным. Лавиния много кто, но соблазнительницей она никогда не была. У нее это получается естественно, она даже не планирует заставить мой член мгновенно восстать к жизни.

Мрачно я соглашаюсь:

— В последнее время мы с ними, кажется, переплелись. Что бы это ни было, я не задержусь. Отвезу тебя обратно в Башню.

Она отворачивается, ее взгляд фокусируется за окном, пока она сжимает пистолет, и я понимаю, что не могу сдержать слова, которые копились в моей груди с тех пор, как я увидел ее на диване, избитую и без сознания.

— Я рад, что ты вернулась.

Я наблюдаю за профилем ее лица, но не знаю, зачем. Она никак не реагирует, ее лицо тщательно лишено каких-либо эмоций.

— Лавиния, — пытаюсь я снова, но она не отвечает. Это странно: то притяжение и отталкивание, которые бушевали между нами долгих два года, кажутся такими недосягаемыми. Почти хочется, чтобы она плюнула мне в лицо.

Только когда я тянусь, чтобы подцепить пальцем локон ее волос и заправить его ей за ухо, она хоть как-то реагирует.

Ее большой палец взводит курок пистолета.

Я позволяю своему прикосновению задержаться лишь на секунду, думая о том, что быть застреленным было бы не так уж и ужасно, если бы на курок нажала она.

Ненависть лучше, чем ничего.

— Где мы? — спрашивает она, глядя на дом.

Он расположен на тихой улочке на краю Южной стороны. Это не особняк, в котором выросли сестры Лючия, но и не скромное бунгало, как дом моих родителей. Это большой кирпичный дом, Мак-особняк, чистый и опрятный снаружи. Идеальное прикрытие для криминального авторитета. Никто и не подозревал, что его жена была бывшей шлюхой, а внутри он прятал падчерицу, которую готовил для секс-торговли.

— Это старый дом Дэниела Пэйна. — Я глушу мотор и осматриваю улицу в поисках чего-либо подозрительного. Я доверяю Киллиану, вроде как, но после того, как на Сая напали, я не могу быть уверен ни в одном из этих ублюдков. — Полагаю, теперь он принадлежит Киллиану и его Леди, раз его отец мертв, а ее мать в тюрьме.

Ее рот недовольно кривится, впитывая все это в себя. Наверное, сюрреалистично видеть, как живут другие Королевские особы.

— Меньше, чем я ожидала.

— Не у каждого Короля есть замок, Ласточка. — Она бросает на меня мрачный взгляд. — Я бы сказал тебе остаться в машине, но знаю, что это пустая трата дыхания, — говорю я, вытаскивая пистолет и проверяя магазин. — Держись рядом. Это займет всего секунду.

Мы выходим из внедорожника и идем по дорожке. В районе тихо, газон аккуратно подстрижен. У двери я поднимаю кулак, чтобы постучать, но обнаруживаю, что она уже слегка приоткрыта. Я проверяю наши тылы, но ничего не вижу. Толкаю дверь локтем, открывая ее шире, кладу руку на рукоятку пистолета и чувствую, что Лавиния делает то же самое.

— Эй, — зову я. — Пэйн, ты здесь?

В доме тихо, только звук ботинок Лавинии по паркету, когда мы входим.

— Может, ты перепутал время, — предполагает она.

Мой телефон снова вибрирует, и я проверяю его.

К: «В гараже. Дверь из кухни».

— Твою мать, — бормочу я. Теперь я, блять, Герцог, а не один из солдат Лордов. Больше нет. Мне придется дать это ясно понять.

Лавинии, которая стоит всего в нескольких футах от меня, я приказываю:

— Жди на кухне. — Я не хочу, чтобы она в этом участвовала.

— Как скажешь, — отвечает она, прислоняясь к острову.

Я подхожу к двери, ведущей в гараж, и по коже пробегает дискомфорт, как статическое электричество. Что-то не так. Частично дело в резком вое чего-то электронного. А частично в том, что звук исходитпозади меня, а не из гаража.

Я резко разворачиваюсь, пальцы уже на пистолете, но удар происходит быстро и яростно, вонзаясь в кожу на моей шее. Я отшатываюсь назад, но второй удар следует так же быстро, как и первый, и я падаю на плиточный пол. Мое тело неконтролируемо бьется в конвульсиях, зубы впиваются в язык, и я исторгаю из себя крик, когда вкус крови наполняет рот.

— Беги! — Слова проталкиваются сквозь стиснутые зубы, обращенные к расплывчатому образу ботинок Лавинии.

Вместо этого она подходит ближе.

Уходи, хочу сказать я, но я слишком занят попытками заставить свои конечности реагировать, сердце бешено колотится. Когда она наклоняется, я думаю, что она хочет помочь мне встать, и хочу на нее наорать. Это глупо. Блядь, беги!

Она не помогает мне подняться.

Она вытаскивает мой пистолет из-за пояса.

Именно тогда я замечаю движение слева от себя. Еще один человек. Стройная, темноволосая, несомненно женственная в своем струящемся сарафане. Я щурюсь, пытаясь разглядеть что-то сквозь боль. В руке женщины искрится еще один разряд электричества.

Это что, ебаный электрошокер?

Какого хуя?

— Лавиния, — кряхчу я, пытаясь встать, но чувствую на себе тяжесть тела и вижу искры от электрошокера в ее руке.

— Угомонись, Красавчик Ник, — произносит голос, спокойный и умиротворяющий, пока я чувствую гладкий ствол пистолета — пистолетаЛавинии — прижатый к моему виску. — Пришло время тебе узнать, каково это — жить в клетке.

Глава 11

Лавиния

— Господи, какой он тяжелый, — кряхтит Стори, бросая одну из его ног. Я тоже кряхчу, потому что она права. Ник — это сплошная гора мышц, и когда он вот так обмяк, тащить его — все равно что пытаться волочить по полу очень татуированного слона. Я не была уверена, что электрошокера будет достаточно, чтобы его вырубить, но Стори заверила меня, опираясь на какие-то жуткие воспоминания, что ее мать использовала его, чтобы вырубить всех троих ее Лордов в прошлом году. Если разряда тока хватило, чтобы свалить Киллиана Пэйна, то она была уверена, что этого хватит для любого.

Она была права.

— Просто тащи его, — хриплю я, не обращая внимания на то, что его голова бьется о мой ботинок. У нас всего несколько минут до того, как Ник снова придет в сознание, так что надо поторопиться и засунуть его в клетку.

Да, вклетку.

Она стоит в центре бывшего гаража Дэниела Пэйна, размером с большую собачью переноску. Три стены из сплошного металла, кроме передней, в которую вварены прутья. Она выглядит прочной и неприступной, особенно с толстой цепью и висячим замком на открытой дверце.

— Значит, у твоего отчима была собака? — спрашиваю я напряженным голосом, распахивая дверцу ногой.

Она кряхтит, помогая мне затащить его внутрь.

— Нет.

Сделав паузу, я спрашиваю:

— Мне вообще надо знать, для чего он ее использовал? — Я осматриваю комнату. Вдоль одной из стен аккуратно развешаны инструменты, по большей части острые, с металлическими зубьями, которые выглядят так, будто могут перерезать почти что угодно. Они блестящие и чистые, но Дэниел Пэйн никогда не производил на меня впечатление любителя физического труда.

Стори сдувает прядь темных волос с раскрасневшейся щеки.

— В большинстве случаев лучше не спрашивать. Только так я и выжила в этом месте.

С этим не поспоришь, поэтому я сосредотачиваюсь на том, чтобы запихнуть Ника внутрь, его красивое, бессознательное лицо вжимается в жесткий пол клетки. Он тихо стонет, морща лоб, но глаз не открывает. Пока нет.

Стори подходит к верстаку, пока я вешаю навесной замок. Второй замок, электронный, защелкивается сам. Я смотрю в ее сторону и вижу в ее руке маленький черный пульт. Она показывает его мне.

— Красная кнопка включает замки. Зеленая пускает ток по прутьям. — Она нажимает зеленую кнопку, и от клетки начинает исходить тихое гудение.

Я не могу сдержать смеха, прекрасно осознавая, что это звучит абсолютно, блядь, безумно.

— А я-то думала, чтомой отец психопат.

Стори смотрит на меня с невозмутимым лицом.

— Лавиния, они все ебнутые. — Она снова переводит взгляд на клетку, где единственное движение — это подергивание пальцев Ника. — Никогда этого не забывай.

Я отряхиваю руки.

— Что ж, спасибо за помощь. Я бы ни за что не смогла провернуть это в одиночку. Они ни на секунду не спускают с меня глаз. — С Ником все уже не совсем так, как раньше. Сай наблюдает за мной не потому, что хочет мной владеть. Он делает это, потому что теперь я часть его мира, а это что-то значит.

Что-то, в чем я пока не до конца разобралась.

— И правильно делают, — говорит она, все еще неровно дыша. — Ты их Герцогиня, а на ваших спинах уже нарисовано немало мишеней. — Она смотрит на клетку, и ее взгляд твердеет. — Но ты не единственная, у кого есть причины отомстить этому мудаку.

Несвязное проклятие Ника разрезает тишину комнаты.

— Сукин... что за... Лавин...

Мы со Стори наблюдаем, как он пытается приподняться, но лишь снова оседает на пол клетки. Надо отдать ей должное. Этот электрошокер ударил чертовски сильно. Чем больше он борется за то, чтобы прийти в себя, тем сильнее моя кровь бурлит от возбуждения. Видеть его там, запертым в этой коробке, испытывающим боль и замешательство...

Пора людям напомнить, кто я такая.

Кто-то может сказать, что месть — это блюдо, которое подают холодным, но эти люди — не Лючия. Мы — гадюки. Мы бьем быстро и жестко. Ник Брюин вот-вот на собственном опыте узнает, что у егоЛасточки есть клыки.

— Ты ведь не брезглива, правда? — спрашиваю я, забирая у нее пульт. Она качает головой, и я подхожу к клетке, пиная ее носком ботинка. Резиновая подошва не дает мне получить удар током, но Ник от этого звука приоткрывает один глаз, его дыхание учащается. Под остекленевшим, беспомощным взглядом вспыхивает горячая ярость.

— Лавиния... — Он делает вдох, выпуская его с рычанием. — Что это за хуйня? — Его рука тянется к прутьям, и я ухмыляюсь.

Ззззз-ап!

— Ебаный в рот! — орет он, отдергиваясь. Что ж, это его разбудило. Он быстро моргает, поднимая на меня глаза. — Какого хуя происходит? — Он смотрит то на меня, то на Стори, но тут же перестает обращать на нее внимание. — Лавиния, выпусти меня отсюда.

— Выпустить тебя? Так же, как ты выпустил меня из лифта? — Я делаю вид, что задумываюсь, постукивая пальцем по подбородку. — Не-а.

Его рука снова тянется вперед, и это повторяется.

Ззззз-ап!

Я запрокидываю голову, разражаясь лающим смехом.

— Боже, какой ты тупой.

— Пиздануться! — Он пытается встать, но места недостаточно, и мне это так нравится. Мне нравится, как его ноги неловко прижаты к телу. Мне нравится, как его грудь нависает над бедрами, упакованный там, как симпатичная маленькая сардина-психопат.

Это искусство.

Реми, наверное, смог бы это оценить.

Постукивая пультом по ладони, я объясняю:

— Я просто даю тебе попробовать твои собственные пытки, Ник. Подумала, может, тебе захочется узнать, каково это — быть запертым в клетке.

Он смотрит на меня, уже не моргая, пугающе неподвижно, и я вижу момент, когда до него наконец доходит, что именно происходит.

— Ты, блядь, шутишь, — выдыхает он, сжимая кулаки на полу. Ему явно стоит огромных усилий не схватиться за прутья снова. — Я же извинился!

Мой ботинок с глухим стуком ударяется о прутья, но этот звук тонет в моем крике.

— Тынихуя не извинялся!

К его лицу начинает возвращаться цвет, кончики ушей становятся ярко-пурпурными. Но он не вздрагивает.

— Ладно, — цедит он сквозь стиснутые зубы, его губы кривятся, обнажая зубы. — Я извиняюсь. Прости, что я запихнул твою сучью, неблагодарную задницу в лифт и отправил домой к папочке. Но ты хоть на секунду задумывалась, — добавляет он, сдвигаясь, чтобы посмотреть на меня в упор, — что если бы ты сказала мне, насколько он на самом деле ужасен, я бы этого не сделал?

Я смеюсь — искренне смеюсь.

— Вау, ты и правда самый большой мудак, которого когда-либо выблевала эта жизнь, не так ли?

Его улыбка настолько острая, что держу пари, я бы порезалась, попытавшись сбить ее с его лица.

— Ты знаешь, что я прав. Если бы ты впустила меня, ничего бы этого не случилось. Но ты просто не могла этого сделать. — Теперь его очередь смеяться, тихо и горько. — Раньше я ошибался. Насчет того, почему ты остаешься. Насчет того, почему ты продолжаешь переходить из рук в руки. Ты просто слишком, блядь, гордая, чтобы позволить кому-то спасти тебя. — В его глазах вспыхивает что-то значительное. — Этим ты не отличаешься от своего отца. Этим ты на него похожа.

Ззззз-ап!

— Господи, блять! — Он трясет руками, выражение его лица становится еще более напряженным. — Лавиния, это не смешно!

Я бросаю взгляд через плечо, одаривая Стори ухмылкой.

— Ну, вообще-то, немного смешно.

— Маленькая сучка, — говорит он, направляя свой яд на Стори. — Твои Лорды знают, что ты это делаешь? Что ты держишь в заложниках союзника?

— Нет, — говорит она, небрежно подходя ближе. — И тебе чертовски повезло, что не знают, потому что если бы узнали, мне пришлось бы рассказать им, почему я на это согласилась. — Ее широко распахнутые, невинные глаза сужаются в щелочки. — Поверь мне, это секретик, о котором ты предпочел бы умолчать.

Его глаза мечутся от меня к ней и обратно.

— Что она тебе рассказала?

Она скрещивает руки на груди, демонстрируя татуировку на запястье.

— Правду о том, что ты сделал в ту ночь в подвале «Убежища». Я все знаю, Ник. — Она подходит и садится на корточки, глядя ему прямо в глаза. — Ты тот, кто вломился в эту комнату. Ты изнасиловал ее, записал это на видео, а потом заявился, притворяясь большим и крутым героем. Так что да, я могла бы рассказать Лордам. Но тогда они бы тебя убили. — Она смотрит на меня с задумчивым лицом. — Но это было бы нечестно, не так ли? Никто не заслуживает права убить тебя больше, чем Лавиния.

— Видишь? — Я всплескиваю руками. — Я же именно об этом и говорю!

Ник всегда был из тех, кто предпочитает стратегическое молчание, но я нечасто видела его в таком замешательстве, когда он не находил слов. Сейчас именно такой случай. Он пялится на Стори, которая держит его за яйца, и по его расслабленному рту видно, что он это понимает.

— Как ты посмел, — говорит она, сузив глаза в щелочки. — Мои парни были на твоей стороне. Они прикрывали тебе спину. Они дали твоей жалкой заднице убежище, когда никто другой в этом городе тебя бы не принял, и вот как ты им отплатил? Тем, что манипулировал ими, чтобы получить то, что хочешь? Тем, что сделал их соучастниками того, в чем, как ты знал, они не хотели участвовать? — Ее лицо каменеет, превращая ее из милой Леди, которую я успела узнать, в свирепую Королеву, которую будет бояться этот город. — Мои Лорды — не твои ебучие марионетки.

Очевидно, что Лорды опекают Стори. Так уж заведено у Королей. Но я впервые понимаю, что жестокость может быть обоюдной, потому что жесткость в ее глазах ни с чем не спутаешь.

Она бы убила ради них.

Ник смотрит на меня, его рот кривится в безумной ухмылке.

— Так таков план, Ласточка? Оставишь меня гнить здесь, пока Леди не позовет своих сторожевых псов и не подаст меня им на блюдечке? Чем все это закончится?

— Поверить не могу, что Дэниел хотел, чтобы я лишилась девственности с тобой. — Стори качает головой, поднимаясь. Мои брови ползут вверх, и она закатывает глаза. — Не спрашивай. Моя часть окончена. Мне просто нужно, — она пинает клетку, привлекая внимание Ника, — чтобы ты знал, почему я это сделала, и что произойдет, если ты решишь отомстить мне или Лордам.

Если бы взгляды могли убивать, она была бы трупом, учитывая, как Ник на нее свирепо смотрит.

Она поворачивается ко мне, наклоняется и быстро целует меня в щеку, а затем шепчет на ухо:

— Это только между тобой и им. Заставь его смазливую задницу поплатиться. Как бы это в итоге ни выглядело, — она отстраняется, чтобы посмотреть на меня серьезным взглядом, — я хочу, чтобы ты знала, что я буду на твоей стороне.

— Спасибо, — говорю я ей, мой голос слишком переполнен эмоциями, чтобы высказать все, что хотелось бы. Мы не особо обсуждали, чем все это закончится. Может быть, Ник умрет здесь. А может, и нет. Может быть, мы оба умрем.

В любом случае, это конец чего-то.

Она пожимает плечами, стукаясь со мной кулаком.

— Давно пора королевским женщинам начать держаться вместе.

Мы оба смотрим, как она выходит из гаража и закрывает за собой дверь. Теперь мы остались одни. Я, Ник и электрифицированная клетка.

— Твоя подружка ушла, — начинает Ник, пытаясь переменить позу в тесном пространстве. — Ты меня взъебала и все доказала. Теперь можешь выпустить.

Я скрещиваю руки на груди, вдоволь насмотревшись, пока тишина окутывает нас. На мгновение я задумываюсь о том, что он и правда красив. Даже с поблекшими синяками и яростным выражением лица Ник Брюин до смешного красив. Странно думать, что в другой жизни я могла бы запасть на кого-то вроде него.

— Помнишь, как мы встретились в первый раз?

Он мгновенно отвечает:

— Ты ударила меня ногой по лицу.

— А помнишь, почему? — спрашиваю я, наблюдая, как он силится найти удобное положение. По собственному опыту знаю — такого не существует. — Ты сказал, что Королевские суки — слабачки. Что показалось мне довольно забавным, потому что я знала нескольких королевских женщин, и всем им приходилось терпеть те или иные мучения. Я тогда подумала: Королевские мужики не справились бы и с половиной того дерьма, которое приходится терпеть нам. — Я подбрасываю пульт в воздух, ухмыляясь: — Но было бы очень забавно посмотреть, как они попытаются.

Он наконец замирает, его ноздри расширяются от шумного выдоха.

— И что дальше? Мы проведем здесь ночь?

Я изгибаю бровь, наклоняясь, чтобы поднять свою сумку.

— Не-а.

Пауза.

— Ты бросаешь меня здесь.

— От тебя ничего не скроешь, Ники. — Я беру ведро и бутылку с водой, ставя и то, и другое прямо за пределами клетки.

Он переводит на них недоверчивый взгляд.

— Это все, что ты мне оставляешь?

— Это больше, чем было у меня, — отвечаю я тоном твердым как сталь.

До него медленно доходит суть происходящего, все эмоции улетучиваются из его глаз. Остается лишь непостижимый оттенок синего.

— Да поможет мне бог, Лавиния, если ты навредишь им...

— Кому? Реми и Саю? — Я смеюсь, звук получается чуть слишком резким. — Я не хочу им вредить. Они козлы, но покладистые козлы. Это касается только нас с тобой, Ник. Или меня так долго не было, что ты забыл наш уговор? — Я сажусь на корточки, чтобы произнести слова, которые крутились в моей голове днями. Неделями. Может быть, даже месяцами. — Ты причиняешь боль мне, я причиняю боль тебе.

— Ты не можешь оставить меня здесь! — кричит он, когда я иду к кухонной двери. — Я все еще твой ебаный Герцог! Ты должна мне подчиняться!

— Подчиняйся вот этому, — говорю я, показывая ему средний палец.

Выключая свет и закрывая за собой дверь на замок, я слышу треск электричества, за которым следует очередная вспышка проклятий. Мое сердце колотится, адреналин стучит в венах от того, что я сделала нечто столь радикальное. Но только Стори знает, что я здесь. Ник прав. Он мой Герцог и, технически, я должна ему подчиняться. Но он также должен был защищать меня, а он этого не сделал.

И теперь ему предстоит узнать, каково это — быть чьей-то сучкой.

Моей.

Ник: «Сол отправил меня на дело. Может занять пару дней».

Сай: «Тебе нужно прикрытие?»

Ник: «Сиди дома. Беру с собой несколько новичков. Ласточку высажу у дверей».

Реми: «Берегись перидота».

Ник: «Понял, брат».

Никто не встречает меня, когда я возвращаюсь домой. Никто меня не запирает. Никто не требует ответа, где я была и что делала. Из комнаты Реми доносится музыка, но это какая-то странная, приглушенная, мелодичная электроника, совершенно непохожая на те громкие, безумные треки, которые он обычно ставит. Все не так, как обычно.

Но самое странное во всем этом — то, что я здесь.

Я провела три часа, разъезжая по Форсайту на внедорожнике Ника без определенной цели. Я могла бы уехать на нем хоть в самую Мексику, и никто из них не остановил бы меня. Вместо этого я здесь, прячу ключи Ника в шкафчике над холодильником. Я припарковала внедорожник в нескольких кварталах отсюда, в глубине переулка, разделяющего два обветшалых склада. Моя кровь все еще поет от триумфа; от осознания того, что Ник страдает, от понимания, что у меня есть доступ к телефону, машине и двум пистолетам: Ника и тому, что дал мне Сай.

Я верчу в руках пистолет — мой пистолет, — думая о том, как хорошо он ложится в ладонь. Его вес идеален, и он полностью заряжен — Сай сам мне показал. Все это: оружие, возможность уйти — настолько близко к свободе, насколько я когда-либо была.

Именно такой Сай находит меня несколько минут спустя: терпеливо и послушно ожидающей с пистолетом на стойке, обойма уже вынута. Я выдыхаю, отпуская напряжение, которое удерживала с тех пор, как отправила то текстовое сообщение с телефона Ника. Я потратила час, изучая их переписки, чтобы убедиться, что подобрала правильный тон.

При виде меня он останавливается и медленно кивает.

— Полагаю, все прошло нормально.

Я отодвигаюсь, чтобы он мог снова запереть его в оружейном сейфе, даже не пытаясь подглядеть код. Мне это ни к чему. В конце концов, у меня все еще есть пистолет Ника.

— Да, меня зачислили.

Он бросает на меня настороженный взгляд.

— А Ник?

Моя гримаса лишь наполовину фальшивая.

— Невыносим, как всегда, но, казалось, очень спешил от меня избавиться.

— Он сказал, что у него дело. — Сай хмурится, и от этого мой живот тревожно сжимается. Я действительно делаю ставку на определенный уровень двойственности здесь. На всякий случай я забираюсь на стойку позади него, слегка раздвинув ноги. — Надеюсь, Сол не планирует... — Слова застревают у него в горле, когда он поворачивается ко мне и его взгляд падает на мои бедра.

Мои ноги небрежно покачиваются.

— Он не казался нервным, — предлагаю я. — Просто нетерпеливым.

Наступает долгая пауза, во время которой я почти вижу, как зрачки Сая расширяются, сфокусировавшись на коже под моей юбкой. Он даже не пытается как-то сгладить ситуацию, с тяжелым вздохом отводя взгляд.

— Мне нужно сбегать в кампус на дневную лекцию, но сначала мне нужно наругать Реми, так что тебе лучше на какое-то время исчезнуть.

Мои ноги перестают покачиваться.

— Ты собираешься ругать Реми? За что?

Сай сует руку в карман, кончики его ушей краснеют, пока он не слишком незаметно поправляет свою эрекцию.

— В последнее время мне с трудом удается заставить его принимать лекарства. С тех пор, как мы выяснили, что его врач — ебаный шарлатан, он стал... — Челюсть Сая сжимается. —...сопротивляться.

Теперь уже хмурюсь я.

— Что ж, может быть, он в чем-то прав. — Именно Реми тогда объяснил мне ситуацию. Это было в те дни после моего возвращения, когда всё было как в тумане и сбивало с толку. Реми и сам не отличался особой связностью мыслей, меряя шагами спальню Сая и вываливая на меня информацию энергичными, возмущенными тирадами. С Реми всегда так. Иногда я для него не столько Герцогиня, сколько вынужденный слушатель.

Но Сай качает головой.

— Доктор куплен — это совершенно очевидно. Но я перерыл кучу информации: сам диагноз и лечение обоснованы с медицинской точки зрения. Ему нужно это дерьмо, чтобы держать себя в руках. Я уже вижу, что его снова начинает накрывать по кругу. Кстати, это напоминает мне об одном деле. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

Мой живот падает.

— Что? — Если не считать присутствия на бое несколько дней назад, ни он, ни Реми не разыгрывали передо мной свои козыри Герцогов.

Он прислоняется к противоположной стойке, наконец встретившись со мной взглядом.

— Ты знаешь того парня, которого мы видели у Феликса, да? Кэша? — На мой кивок он спрашивает: — Он из тех парней, которых бы тыне хотела видеть убитыми мной?

Я замираю от того, как он на меня смотрит. Ник убивал людей — возможно, многих. Насчет Реми я не уверена, но у него есть к этому склонность. Поживи в Форсайте достаточно долго — и начнешь чувствовать такие вещи. Но Сай, кажется, предпочитает насилие в соревновательной атмосфере. Он просто хочет побеждать — доминировать. Он никогда не производил на меня впечатления человека, способного убить без необходимости.

До этого момента.

Выдерживая его пристальный взгляд, я осторожно объясняю:

— Я иногда сидела с ним, когда он был ребенком. Он невыносимый мелкий засранец, но он не такой, как Графы. Во всё более длинном списке людей, которых я бы хотела видеть мертвыми в этом городе, Кэш Мани — один из немногих, кто туда не входит. — В горле застревает горький ком от мысли, что мне приходится просить его кого-то не убивать.

К счастью, он не заставляет меня этого делать.

— Тогда скажи ему, что Реми — табу. Мне не нравится, что у него есть свободный доступ к товару Северной стороны. Реми не наркоман. — Сай опускает подбородок, сверля меня мрачным взглядом. — Но при определенных условиях он мог бы им стать. Я не собираюсь стоять и смотреть, как это происходит. Понимаешь меня?

Тогда все обретает смысл.

Сай убил бы ради победы. Он убил бы, чтобы выжить. И он убил бы, чтобы защитить людей, которые ему небезразличны. Это ощущение покалывает на затылке, как нечто опасное и неизбежное.

В глубине души мне интересно, в сознании ли еще Ник.

Внешне же я одариваю его брата улыбкой.

— Я найду его. Кэш меня послушает. — Соскользнув со стойки, я добавляю: — И не волнуйся за Реми. Я заставлю его принять лекарства.

Сай фыркает.

— Он не хочет принимать их ради меня, но ты думаешь, что он примет их ради тебя?

— Да. — Я тянусь к органайзеру для таблеток, который всегда стоит прямо у холодильника. — У меня есть кое-что, чего нет у тебя... — Не дав ему и рта раскрыть, я проскальзываю мимо него, приподнимая юбку и демонстрируя прозрачные трусики.

Быстрый взгляд через плечо открывает мне, что его губы приоткрыты, а рука в кармане снова поправляет стояк.

Ухмыляясь, я останавливаюсь перед дверью Реми, дважды постучав. Я слышу, как Сай подходит, чтобы понаблюдать издалека, чувствуя жар его взгляда на своей спине, пока жду. Когда дверь распахивается, я провожу быструю ревизию того, с чем имею дело. Глаза Реми полуприкрыты, пока он делает то же самое: его взгляд скользит вверх и вниз по моему телу, пока я оцениваю его настроение. Его волосы с одной стороны кажутся более взъерошенными, чем с другой, как будто он лежал в постели. На нем потрепанная футболка Led Zeppelin, усеянная крошечными дырочками на воротнике, и пара джинсов, которые, вероятно, стоят восемь сотен долларов.

Его взгляд задерживается на органайзере для таблеток в моей руке, сухожилие на его горле натягивается.

— Нет.

— Ты даже не дал мне ничего сказать. — Я дуюсь, протягивая руку, чтобы потянуть его за край футболки. — Если ты их примешь, я позволю тебе на мне порисовать.

— Не сегодня.

— Реми... — Я хлопаю ресницами, пока мои пальцы скользят под его футболку, играя с волосками ниже пупка. — Что, если бы я захотела раздеться для тебя? Быть для тебя хорошей девочкой?

Я не успеваю уловить перемену в его глазах достаточно быстро, чтобы отреагировать. Внезапно его пальцы смыкаются на моем горле, хватка такая крепкая, что вспышка боли заставляет меня ахнуть.

— Не смей, — шипит он, в глазах его пляшут кинжалы. — Не смей больше никогда разыгрывать передо мной эту фальшивую херню. Я, может, и ебнутый, но не тупой.

Я смотрю на него снизу вверх, сердце стучит, как паническое бегство стада, и я пытаюсь найти в себе гнев, сталь, ненависть, которые всегда помогали мне пережить подобные моменты — моменты со слабыми, озлобленными мужчинами, которые срываются на окружающих, — но не могу их найти. Я не вижу бездушного, пустого Маньяка, которому нравится причинять боль и калечить. Я вижу только того Реми, который стоял на Колокольне несколько недель назад, такого, блядь, прекрасного и сломленного.

Я вижу только саму себя.

Тихий, обиженный звук, вырвавшийся из моего горла, вызван скорее этим осознанием, чем болью от его хватки, но я вижу, как он бьет Реми со всей силой настоящего удара.

Он мгновенно отпускает меня.

Какое-то время я растираю саднящую кожу, а он просто... смотрит на меня. Он смотрит на меня так, будто только что очнулся ото сна. Он опирается предплечьем о дверной косяк и утыкается в него лицом, со стоном произнося:

— У меня не задался день, Винни.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что Сай в какой-то момент подался вперед из проема кухни. Я чувствую исходящее от него напряжение, пока он наблюдает, выжидает. Чтобы вмешаться? Снова меня спасти?

Я качаю головой.

— Ты прав, Реми. Это была фальшь. — Я смотрю, как кулак Реми сжимается от хрипоты в моем голосе. — Так что вот тебе нечто настоящее. За каждую таблетку, которую ты примешь, с этого момента и до... когда-либо... — Я опускаю глаза на органайзер, в животе назревает буря. — Я буду рассказывать тебе что-нибудь о своей сестре.

Реми вздрагивает, его рука падает вдоль тела. Я знаю, почему он в последнее время был таким суетливым и внимательным. Он думает, что у меня есть информация о том, что случилось с Тейт. Я отдала ему ту фотографию, но видела, что она лишь породила еще больше вопросов.

Он не сводит с меня взгляда, потянувшись за органайзером, и я бы солгала, если бы сказала, что это не причинило мне боль, но не в том смысле, в каком он мог бы подумать. Это не потому, что он сделал мне больно. И даже не потому, что я на самом делехотела раздеться для него, почувствовать его прикосновения к себе, забыться на час под натиском его жажды к моей коже.

Это потому, что Летиции здесь даже нет, а она каким-то образом все равно меня затмевает.

Минуту спустя Сай наблюдает из открытой двери Реми, как тот проглатывает все три таблетки, одну за другой.

— Ты в порядке? — Сай мог спрашивать Реми, а мог и меня.

Мы оба киваем ему, но я прочищаю горло.

— Иди, мы справимся.

То, как Сай смотрит на меня в этот момент, заставляет мою грудь сжаться. В его глазах читается такая ужасная, щемящая благодарность, и до меня доходит, почему они с Реми такие хорошие друзья. Сай не притворщик. Он считает, что я сделала здесь нечто важное.

Я хочу сказать ему, что это пустяки. Я привыкла иметь дело с ебанутыми людьми. В каком-то смысле это все, что я когда-либо знала. Это не талант. Это то, кем меня сделало мое происхождение — участь Лючии, принадлежность к Королям Форсайта.

Когда Сай уходит, Реми смотрит на меня краем глаза. Я ожидаю, что он спросит о Летиции почти сразу же, поэтому когда он говорит: «Ложись на стол», я испытываю странное облегчение.

Я запрыгиваю на его тату-стол, медленно расшнуровывая ботинки. Здесь нам спокойно, в свете лампы, которую он включает, ожидая, пока я лягу.

Он дергает подбородком:

— Футболка. — Он не ждет, пока я сниму ее, запуская пальцы под подол и стягивая ее через голову. Секунду спустя я уже лежу на спине, а у него один маркер зажат между зубов, а другой прижат к моей коже. Это длится дольше, чем я ожидаю, и я позволяю себе раствориться в этом. Прохладный кончик фетра. Тепло его пальцев. То, как морщится его лоб, когда он отстраняется, лишь чтобы снова нырнуть обратно.

Во время одного из проходов по моей ключице он бормочет:

— Я не хотел причинить тебе боль.

Мое горло дергается от сглатывания, и я знаю, что он видит это, когда его рот сжимается.

— Почему ты не хочешь принимать лекарства? Сай говорит, что они помогают. Ты же знаешь, он не стал бы тебе вредить.

Он качает головой, прядь платиновых волос падает ему на глаза.

— Дело не в Сае.

— А в чем?

Пальцы Реми перемещаются к моему горлу, подушечки пальцев скользят по чему-то. Оставил ли он след? Он наклоняется, чтобы прижаться губами к коже, задерживаясь ровно настолько, чтобы я почувствовала слабый запах травки, въевшийся в его волосы. Но когда он отстраняется, он снова весь в деле. Когда мы в таком положении, я для него всего лишь холст. Податливый. Стерильный. Чистый.

— Каждый финансовый квартал я должен встречаться с отцом, чтобы обсудить его «инвестиции» в мое будущее. Это произойдет завтра.

Я заметила странную атмосферу в этой комнате с тех пор, как вернулась домой. Это не та мания, к которой я привыкла. Это нечто более медленное, кипящее под поверхностью, но не менее всепоглощающее.

— Поэтому ты такой напряженный?

— Напряженный? — Он издает насмешливый звук. — Я не напряжен. Я просто... в поиске.

— Чего?

Дерганье плечом.

— Бунтарства. Тщетности. Анархии.

Я наблюдаю, как он наклоняется, чтобы провести линию возле моей груди, его татуированные костяшки задевают мой затвердевший сосок.

— Какое это имеет отношение к приему лекарств?

— Если я приду туда весь такой напичканный таблетками и тихий, — объясняет он, высунув язык, — то он подумает, что побеждает.

Я закатываю глаза.

— У вас троих всегда все сводится к победе, не так ли?

Уголок его губ дергается.

— Победителю...

—...достаются трофеи. Да-да, я уже в курсе.

— Так вот, насчет твоей сестры... — начинает он, проводя линию по внутренней стороне моей руки.

— Не спрашивай меня, что она делала на скалах в ту ночь, — предупреждаю я, стараясь не дрожать. — Я не знаю.

Реми замирает, и в его глазах проскальзывает слабая вспышка удивления. Наверное, это первый раз, когда кто-то принял его воспоминания за чистую монету, без всяких оговорок вроде «галлюцинаций». Он так же быстро берет себя в руки, спрашивая:

— Она когда-нибудь трахалась с другими телками?

Я задавалась этим вопросом с тех пор, как поняла, что было на той фотографии. Тейт и Летиция. Эта мысль не дает мне покоя уже несколько дней. Вряд ли они бы нарушили границы между западом и севером ради простого знакомства.

— Честно говоря, понятия не имею. Если она действительно... лесбиянка, би, пан, кто угодно... она бы это скрывала. И уж точно не стала бы рассказывать мне. Мы, блядь, ненавидим друг друга.

Его глаза устремляются в мои.

— Почему?

— По той же причине, что и всегда, не так ли? — Я одариваю его пресной улыбкой. — Победителю...

—...достаются трофеи. — Он ухмыляется, заканчивая завиток над моим локтем. — Даже на севере, а? Тейт бы на это повелась. Они с Ником всегда сходили с ума по проблемным кискам. — Плавно он добавляет: — Думаю, ты знаешь об этом все. Расскажи мне что-нибудь еще.

— О Летиции? — Я вздыхаю, вспоминая прошлое. Если она это скрывала, у нее были на то веские причины. Наш отец не смирился бы с тем, что она была с другой девушкой — не потому, что его волновало ее влечение к женщинам, и даже не потому, что эта женщина была из Западной части. А потому, что это не вписывалось в его план. Влечение или нет, ей было суждено выйти замуж за Переса и продолжить род. Возможно, Летиция хотела чего-то для себя. Чего-то, что принадлежало бы только ей. Если это так, не могу сказать, что виню ее. Просто странно об этом думать, учитывая, что Тейт принадлежала не только ей. Она принадлежала и парням тоже.

Мужчинам, которые теперь мои.

— Может, я пару раз видела, как она целовалась с девчонками на вечеринках, но всегда считала, что это игра на публику. Она любит устраивать шоу. Обманывать людей. Копить их секреты. Нельзя доверять ничему, что она тебе показывает. Большая часть из этого, вероятно, фальшь. — Постепенно я понимаю: — Ты бы ее не вынес.

— Возможно.

— Это два, — предупреждаю я его. От мысли о том, чтобы пролежать здесь весь день, говоря о своей сестре, меня начинает слегка подташнивать. — Я бы сказала, что у тебя есть еще один вопрос, но ты задаешь не те вопросы, так что я дам тебе кое-что более конкретное. — Он выпрямляется, закрывая маркер колпачком и встречаясь со мной взглядом. — Мама Би сказала мне, что Летиция приходила в спортзал перед тем, как исчезнуть. Сказала, что она кого-то искала.

Реми моргает.

— Тейт?

Я пожимаю плечами, садясь, чтобы осмотреть замысловатый узор. Две звезды-близнецы, отражающие друг друга, их искры и завитки спускаются по моим рукам. У Реми всегда все сводится к этому, не так ли?

Он с силой зарывается пальцами в волосы, дергая их.

— Блядь, это было бы так в стиле Тейт. Они с Ником все еще создают проблемы вместе, даже после... — В его глазах появляется тоска, которая меня завораживает. Это длится недолго. — Вот почему мой отец ведет себя как мудак в этом году. С Саем он может справиться. Но Ник...

— Не в восторге от него? — предполагаю я, чувствуя, как по шее пробегают мурашки при упоминании о нем. Ранее я проверяла прогноз погоды на телефоне. Сегодня ночью будет довольно холодно.

Реми качает головой со сжатой челюстью.

— Он и Тейт тоже ненавидел. Когда они впервые встретились, я думал, он от меня отречется.

Я натягиваю футболку обратно, чувствуя странное разочарование от того, что все закончилось.

— Какой она была?

— Тейт? — Он откидывается на свой верстак, вращая маркер между ловкими пальцами. — Ну, она была плотью от плоти Западного края, до самых, блять, костей. Многие этого в ней не понимали, потому что она не любила торговлю оружием. Но здесь всё именно так и устроено. Мы деремся кулаками — своими телами. Тейт это нравилось.

— Спорт? — спрашиваю я, вспоминая, как Сай взял меня на пробежку сегодня утром. Даже раненый и наполовину контуженный, он наматывал круги вокруг меня.

Буквально, ему приходилось бегать кругами вокруг моей пыхтящей задницы, чтобы сохранить хоть какую-то надежду на полноценную тренировку.

Он усмехается.

— Еще как. Она могла бы дать Саю фору, когда дело доходило до выносливости. Раньше они тренировались вместе, еще до того, как мы стали называть это «тренировками». Тогда мы просто страдали херней.

Все говорят о Тейт так, словно она была идеальна во всем. Наверное, слишком хороша для Летиции.

— Но твоему отцу она не нравилась? Почему?

— Во-первых, она была олицетворением хаоса. — Его рот сжимается в мрачную линию. — Я почти уверен, что мой отец думал, будто мы все ее трахаем. Он немного остыл, когда узнал, что она лесбиянка и нет риска, что я ей заделаю ребенка или вроде того, но он все равно ее не одобрял. Семья Тейт не была из тех, кто стремится в высшее общество, если ты понимаешь, о чем я.

— Уж кто-кто, а я точно понимаю, о чем ты. — Я снова всовываю ноги в ботинки, завязывая шнурки. — То есть он не хотел, чтобы ты путался с теми, кто ниже тебя по статусу.

— Нет. На самом деле... — Реми одаривает меня долгим, задумчивым взглядом. — Я думаю, он бы хотел, чтобы я был с кем-то вроде твоей сестры.

Я поднимаю глаза, полная скептицизма.

— Даже несмотря на то, что она из севера?

Он склоняет голову.

— Почему ты так говоришь о своей сестре?

— Как?

Возникает пауза — колебание. Он преодолевает его, чтобы сказать:

— Ты говоришь о ней в настоящем времени.

Мне не нравится охвативший меня холод.

— Моя сестра, блядь, мучила меня большую часть нашего детства, — говорю я, пытаясь объяснить это себе в той же степени, что и ему. — Но я не хочу думать о том, что она мертва. Нет ни тела, — подчеркиваю я. — Ни доказательств того, что ее нет в живых.

Я не понимаю напряжения на его лице, пока он не произносит:

— Я видел, как она падала со скалы, Винни.

Он думает, что я в нем сомневаюсь.

— И ты упал вместе с ней, — говорю я, спрыгивая со стола. — Ты выжил. Может, и она тоже.

Он чешет голову, складка снова возвращается на его лоб.

— Верно. — Отмахнувшись от этих мыслей, он тянется за своим альбомом для набросков, плавно возвращаясь к теме обсуждения, прижимая маркер к странице. — В любом случае, моему отцу было бы плевать, что она из севера. Он не предан ни одному Королевству. Север, юг, восток, запад. Для него все это лишь потенциал для развития.

Моя голова идет кругом от всего этого. Хаос Тейт. Социальная значимость Летиции. На другом конце города один из моих Герцогов сидит в плену, и я не сказала ему этого, но удар током не был идеей Дэниела. И даже не моей идеей. Это было вычитано из учебника, который Реми читал мне на следующий день после моего спасения.

Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что Стори была права.

Все отцы — психопаты.

Звук рвущейся бумаги заставляет меня поднять взгляд, и я вижу, как Реми закрывает блокнот, протягивая мне вырванный лист.

Я моргаю, неохотно беря его. Он пропитан черным маркером, который все еще влажный.

— Что это? — спрашиваю я, хотя слова Сая, сказанные ранее, эхом отдаются в моем мозгу.

«Сплошной черный цвет означает, что он сожалеет о чем-то».

— Я сорвался. Нанес на тебя не тот цвет. — Реми бросает взгляд на мою шею, а затем снова отворачивается.

— Все в порядке, — говорю я ему, бережно держа листок. — Я прощаю тебя.

Должно быть больно давать прощение так легко, но этого нет. Может быть, поэтому Реми так пугает: потому что его так чертовски легко простить. Мы похожи в том, чего не поняли бы люди вроде Сая и Ника, и в такие моменты я жалею, что это так. Потому что я понимаю гнев, кипящий под его кожей, тягучее, удушающее осознание того, что своим существованием ты обязан кому-то, кто не заслуживает за это никакой благодарности.

— Итак, эти встречи с твоим отцом... — начинаю я, чувствуя, как в глазах загорается злорадный блеск. — Ты когда-нибудь приводил с собой девушку?

Взгляд Реми медленно ползет к моему и он ухмыляется.

Сай весь вечер меряет шагами комнату.

Он не делает это слишком явно, потому что его хождение маскируется под полуосмысленные задачи. Он идет помыть посуду, затем пересекает гостиную, чтобы убрать свитер, который Реми бросил на стул еще несколько дней назад. Он злобно отгоняет котенка от винтовой лестницы только для того, чтобы последовать за ним на кухню и согнать его со стола. Я замечаю все это лишь краем глаза, пока лежу на диване и читаю.

Сай поднимает свои ботинки.

Я переворачиваю страницу.

Он несет их в свою комнату.

Я переворачиваю страницу.

Он проходит мимо меня, чтобы забрать пивную бутылку с журнального столика.

Я переворачиваю страницу.

— Что, — наконец произносит он, останавливаясь передо мной, — ты вообще читаешь?

Молча я поднимаю книгу перед лицом, позволяя ему прочитать название. Я буквально слышу, как он закатывает глаза.

— Хватит читать мои учебники.

Я переворачиваю страницу.

— Не-а.

— Не можешь найти нормальное чтиво?

— Наверное. — Я переворачиваю страницу. — Но в понедельник у меня начинаются занятия, и ты, по сути, как и я, готовишься к меду, так что, может быть, кое-что из твоей психологической херни мне пригодится.

Краем глаза я вижу, как он постукивает костяшками пальцев по бедру.

— Нам стоит лечь пораньше.

Я опускаю книгу, чтобы взглянуть на него, замечая напряжение в его плечах. Слишком поспешно он добавляет:

— Нам нужно встать утром на пробежку, для твоей физической подготовки. Мы должны хорошо отдохнуть, если собираемся развивать твою выносливость.

Я многозначительно позволяю взгляду скользнуть по его телу, ничуть не удивившись, обнаружив бугорок в его штанах.

— Точно. Мою выносливость.

Так как я все еще в юбке, я приподнимаю колено, и в животе порхают бабочки, когда он мгновенно опускает взгляд на мое обнаженное бедро.

— Лавиния, — произносит он, тихо и напряженно. За отчаянием в его голосе кроется предупреждение, и я закрываю книгу.

— Ладно. Пойдем спать.

Я сплю в комнате Сая уже какое-то время, так что знаю все его ночные ритуалы. Обычно он обходит башню, выключая свет и запирая двери, целую, блять, вечность чистит зубы, тратит двадцать минут на записи в дневнике, который не дает мне читать, а затем еще двадцать минут воюет с Арчи.

Сегодня вечером я иду за ним, пока он прямиком направляется в спальню, стягивает с себя футболку, хватает Арчи за шкирку и выставляет его за дверь, прежде чем с силой захлопнуть ее. Он чуть ли не ныряет в постель, что было бы смешно, если бы не этот огненный блеск гнева в его глазах. Он сверлит взглядом потолок, пока я снимаю юбку, стягиваю топ и надеваю футболку, которую он только что снял.

Он выключает лампу еще до того, как я успеваю опереться коленом о кровать.

Я быстро моргаю, привыкая к темноте, и скольжу в постель рядом с ним.

— Ого, Сай. Чего-то хочешь?

— Не надо, — рычит он, настолько напряженный, что почти не шевелится, когда я устраиваюсь рядом. — Это из-за тебя он встал. Я был в полном порядке, пока не зашло солнце. А потом вдруг я разбиваю палатку в штанах прямо посреди своего ебучего учебного часа.

— Отлично, — говорю я без тени раскаяния. — Ты ведь продержался весь день, верно? Значит, метод работает.

— Значит, — сухо отвечает он, — это испортило мне, блять, весь вечер.

Я бью кулаком по подушке, взбивая ее.

— Ой, божечки-кошечки. Твоя тренировка заканчивается эпичным оргазмом. Моя тренировка заканчивается воспалением голени. Давай, поплачь мне тут. — Закатывая глаза, я добавляю: — И еще, перестань так говорить о своем члене.

Пауза.

— Как «так»?

— Как будто это отдельное разумное существо. Это просто член. Он есть у большинства парней.

Резко он возражает:

— Большинство парней не сталкиваются с тем, что люди постоянно приходят от него в ужас.

Я хмыкаю.

— Ты явно проецируешь на себя реакцию окружающих на твой член, создавая нездоровые отношения с собственным телом, не говоря уже о...

— Хватит читать мои учебники, — огрызается он, и затем его рука ложится на мою, резко преодолевая расстояние между нами.

Бесцеремонно он прижимает мою ладонь к своему твердому члену.

— Эй! — Я мгновенно отдергиваю руку и тянусь включить лампу. — Если цель в том, чтобы побеждать в сексе, позволь мне прояснить одну вещь! Только неудачникам нужно заставлять кого-то прикасаться к себе.

Хотя что-то в его глазах и вздрагивает при слове «неудачник», он все равно свирепо смотрит на меня.

— Ну, ты, блять, вообще не торопишься. — Раздувая ноздри, он скидывает одеяло, обнажая бугор под шортами. — Избавься от этого!

Я пялюсь на него.

— Мы не договаривались, что я стану твоей службой доставки ночных дрочек! Если хочешь стать профи в этом деле, тебе нужно думать о чем-то еще, кроме своего члена.

У него убийственный вид, зубы скрежещут.

— О чем, например?

— Например... — Я указываю на него, на мгновение растерявшись. Самое непостижимое в Сае — это то, что он реально чертовски сексуален. Если бы он просто немного подыграл и всё не портил, девчонки бы вешались на него толпами. — Во-первых, томный взгляд в спальне — это не когда ты мечешь молнии в полуголую девушку в своей постели.

Он смотрит еще свирепее.

— И что, блять, я должен делать?

На мгновение я настолько проникаюсь иронией ситуации, что мне почти хочется рассмеяться. Его брат был бы уже по яйца во мне минут пять назад. Сай, возможно, единственный мужчина, которого я встречала за последние два года, не проявляющий никакого интереса к тому, что у меня между ног.

Впрочем, я знаю кое-что, что ему нравится.

Я хватаю себя за подол футболки — его футболки — и стягиваю её через голову, освобождая грудь.

— Пососи мои сиськи.

Все резкие черты его лица на секунду обмякают, как будто его мозг ушел на перезагрузку до заводских настроек.

— Что?

— Мои сиськи. Пососи их, — четко выговариваю я. — В какой-то момент тебе придется приложить усилия, чтобы сделать женщине приятно.

Он делает этот жест: вдавливает пальцы в глаза — о да, это такое тяжкое бремя, — но в итоге приподнимается, фиксируя потемневший взгляд на моей груди. Его губы приоткрываются, словно он собирается что-то сказать, но появляется лишь розовый кончик его языка, облизывающий пересохшие губы.

Сначала он прикасается ко мне: поднимает руку, замирает лишь на долю секунды, а затем обхватывает мою грудь своей широкой ладонью. Сай, конечно, прикасался ко мне и раньше. В тот день, когда Реми вылизывал меня, а Ник смотрел, Сай прижал меня к стене и лапал. В ту самую ночь в его постели, когда он терся о мое парализованное тело. Тот раз в подвале у его родителей, неистовый и полный ярости. Но все это были неуклюжие попытки, скорее чрезмерно агрессивные, полные обиды, которую я тогда не до конца понимала, да и сейчас, наверное, не понимаю.

Но сегодня вечером он прикасается ко мне... нежно.

Он держит тяжесть моей груди в ладони и проводит большим пальцем по соску. Он наблюдает за тем, как его кожа вдавливается в мою, и в его движениях чувствуется любопытство, неуверенное, но неторопливое. Не задумываясь, я выгибаюсь навстречу этому теплу, запуская пальцы в сброшенную футболку.

Взгляд Сая метнулся к моим глазам, но снова возвращается к соску, когда он снова поглаживает его большим пальцем, доводя до твердого пика. Его лоб морщится.

— Это значит... э-э, ты... тебе...

— Да, — выдыхаю я, чувствуя себя опасно раскрепощенной. — Это приятно.

Дело не только в прикосновении его грубых подушечек пальцев. Это руки бойца. Руки, отточенные для того, чтобы причинять боль. Руки, которые знают рукоять пистолета, эфес ножа. Они искусны во многом, но не в этом.

Здесь он — в разогревочном бою.

Когда он, наконец, наклоняется, чтобы провести языком по окружности моего соска, я вздрагиваю от жара. Это дразнит, но это недостаточно искусно, чтобы быть преднамеренным. Не задумываясь, я зарываюсь пальцами в его мягкие, вьющиеся волосы, и он на мгновение запинается, прежде чем взять мой сосок в рот.

— Ах, — выдыхаю я, подаваясь навстречу. — Черт. Да, вот так.

Он издает мягкое урчание, вибрацию которого я чувствую до самых костей. Переключившись на другую грудь, он набирается немного уверенности, обхватывая ее губами, пока его рука массирует первую. Настойчивый жар между моих ног стал проблемой с той самой ночи в номере мотеля. Реми кропотливо разжигал его, делая все горячее и горячее каждым поцелуем, каждым щекотанием его маркера о мою кожу, каждым мимолетным взглядом на него, разгуливающего здесь без рубашки, играя мышцами под чернилами. Должно быть, именно поэтому эти короткие сеансы с Саем, неумелые и слишком скованные, стали по сути эквивалентом того, как если бы я сунула палец в розетку.

Стон, вырывающийся из моей груди, удивляет меня саму.

Судя по тому, как он отстраняется, чтобы посмотреть на меня с приоткрытым ртом, Сая это удивило, возможно, еще больше. Я не могу выносить этот пристальный взгляд, не тогда, когда я в таком виде: практически голая, уязвимая и до нелепости возбужденная.

— Сай, — предупреждаю я, отталкивая его обеими руками. Мне не составляет почти никакого труда скинуть трусики, слепо отбрасывая их в сторону, и лицо Сая каменеет, когда он наблюдает за мной.

— Что ты...

— Просто... просто позволь мне... — Я сажусь верхом на его бедра, и он остается неподвижным, храня молчание, пока я цепляюсь пальцами за резинку его боксеров, проверяюще потягивая. — Как в прошлый раз, — объясняю я, вспоминая ночь на вечеринке Баронов.

Его ответом становится молчание, пока он позволяет мне освободить его член, хотя его грудь и расширяется от тяжелого вдоха. Я долго смотрю на него, пытаясь вспомнить, что делало эту штуку такой отталкивающей. Прямо сейчас все, что я вижу, — это член. Красивый член. Член, который мне не терпится почувствовать на себе. Мысль о том, чтобы впустить его внутрь, кажется невозможной, но мысль о том, чтобы потереться об него верхом?

Да, пожалуйста.

Когда я бросаю на него взгляд, его зрачки расширены.

— Я не смогу сдержаться. — Эти слова произнесены с напряжением, которое видно по его телу, сухожилия на его шее выступают и напряжены.

— Постарайся, — командую я.

И затем я подаюсь вверх, опускаясь на его твердую, горячую плоть.

В ту же секунду, как моя киска соприкасается с ним, он шипит, его руки поднимаются и сжимают мои бедра.

— Ох, ебать.

Я морщусь от того, каким твердым и огромным он кажется, вжимаясь в мое естество. Его длина растягивается вдоль моей киски, и я чувствую его повсюду — от кончика до основания. На мгновение кажется, будто мы дышим вздохами друг друга, кожа к коже, между нами проступает пот. Мы замираем в подвешенном состоянии, впитывая это ощущение... эту близость.

Когда Сай поднимает на меня глаза, они настолько прикрыты тяжелыми веками, что он выглядит пьяным, а брови сходятся к переносице.

— Ты такая влажная, — шепчет он со странным благоговением в голосе. — Из-за этого? — Он выгибает бедра вверх, и я не могу сдержать тихий, жаждущий вскрик, сорвавшийся с губ.

Ухмылка, которой он меня одаривает, полная самодовольной порочности — вот что хуже всего.

Это улыбка победителя.

— Тебе это нравится, да? — говорит он, перехватывая контроль над моими движениями. Он скользит мной взад-вперед, мой вес — ничто для его сильных рук. — Тебе нравится скакать на моем члене.

Я бы сказала ему «нет», или «отвали», или «закрой свой хорошенький рот», но я слишком близка к этому... неуловимому финалу... чтобы меня это парило. Я простохочу, и кто бы, черт возьми, мог подумать, что именно этот мужчина мне это даст?

Раздраженная, я начинаю раскачиваться на нем. Жестко. Стараясь не позволить кончику проникнуть внутрь, я упираюсь ладонями в его мускулистую грудь и скачу на нем. Может, мне следовало бы быть нежнее. Может, мне следовало бы направить Сая, показать ему, что секс может быть медленным, бескорыстным, уважительным и равноправным.

Вместо этого я скачу на нем, как на лошади.

Это жадно и нетерпеливо, и мне, блять, все равно. Я использую его больше, чем обучаю, откидывая голову назад, пока мои бедра извиваются. Он издает эти тихие, короткие кряхтящие звуки, настолько мягкие, что они даже не покидают его горла, и они подгоняют меня вперед, быстрее. Прямо под головкой его члена есть бороздка, и каждый раз, когда мой клитор скользит по ней, в моем животе взрывается фейерверк. Я упрямо гонюсь за этим, слишком возбужденная, чтобы заботиться о том, как я сейчас выгляжу.

Пальцы Сая сжимаются на моих бедрах, впиваясь достаточно сильно, чтобы оставить синяки.

— Подожди, подожди, постой, — говорит он торопливо.

Я едва слышу его, теперь я так близко, что мои бедра дрожат от силы моих толчков об него.

— Твою мать! — внезапно кричит он; его тело сводит судорогой, и между нами взрывается горячая сперма. — Ебаный ху...

Я закрываю ему рот рукой, не желая, чтобы он все испортил. Да, он кончил слишком рано, слишком быстро, но его член все еще пульсирует у меня между ног, а его сперма идеально липкая и теплая. Я скольжу по нему мокрая, раскачиваясь на нем, пока он обмякает. Мне плевать. Он достаточно большой, чтобы мне былоне так уж обязательно его активное участие. Поэтому я гонюсь за этим: за желанием, жаром и ощущением его спермы; и когда мое тело взрывается волной, идущей из самой сердцевины, пульсирующей по нервам, сводящей мышцы, — это ощущается как победа.

Победителю достаются...

Я сжимаю его бедрами и содрогаюсь, проглатывая крик.

Я все еще пытаюсь отдышаться, когда он снимает меня со своего тела и встает с кровати, бросая мне футболку, которую, как я полагаю, я должна использовать, чтобы вытереться. Я стираю остывающую сперму между ног и даже в тусклом свете вижу напряжение в его плечах.

— Сай, — начинаю я, не понимая, что происходит. — Я думаю, у нас наметился некий...

— Это твоя вина, — огрызается он. — Сиськи, то, как ты залезла на меня вот так. Ты, блять, хотела, чтобы я унизился, да?

— Что? — Моя голова все еще немного в тумане, но я понимаю, что он говорит о том, что кончил слишком рано. — Нет. Сай, это просто часть процес...

— И от этого ты кайфуешь? — Он резко оборачивается, мрачный гнев застилает его лицо. — Унижая меня?

— Ты ведешь себя как псих.

— Нет, это просто ты блядь, которая кайфует от унижения мужчин.

— Эй! — рявкаю я, подскочив. — Не смей, блять, называть меня блядью.

Его лицо искажается в покрасневшем оскале.

— Ладно. Ты шлюха, которая не может держать ноги сдвинутыми. Тебе должно быть стыдно! Не мне! — Он тянется мимо меня и хватает подушку. — Я буду спать на диване.

Он открывает дверь, и Арчи, который ждал прямо снаружи, юркает внутрь до того, как Сай с силой ее захлопывает. Котенок запрыгивает на кровать и мурлычет, добравшись до меня.

— Что это, блять, было? — спрашиваю я котенка.

— Мяу.

— Вот именно, — говорю я, швыряя грязную футболку через всю комнату. — Ебанутый.

Глава 12

Ник

Дэниел пришел ко мне первым.

Многие этого не знают. Они думают, что я просто в один прекрасный день надел обувь, пошел и не останавливался, пока не дошел до Авеню. Но это херня. Дэниел пытался вербовать людей из других Королевств еще до того, как нашел меня. Естественно, я послал его нахер.

А потом убили Тейт.

Подобраться к Королю, заслужить его расположение — такая возможность выпадает немногим. Да, я Брюин, первый в очереди на титул Герцога, но я только окончил школу. Чтобы подобраться к Солу, ушли бы годы. Делать грязную работу для Дэниела было самым простым и быстрым способом попасть в ближний круг.

Когда я наконец принял его предложение, я назвал причину только одному человеку: моему бате. Он всегда понимал меня чуть лучше, чем папа. Тейт всегда находила это увлекательным — тот факт, что вся эта биологическая хрень в наших отношениях по большей части поверхностна. Папа дал мне свою ДНК и свое имя, но батя — биологический отец Сая — был тем, кто действительно научил меня драться не только кулаками. Он научил меня драться головой, смотреть и видеть, оборачивать ситуацию в свою пользу. Дэвис Брюин умеет драться на ринге, но Мэнни Перилини умеет драться на улицах. Вот почему это должен был быть он.

Естественно, ему это не понравилось. Он потратил часы, пытаясь меня отговорить. Это были хреновые выходные. Тейт только что опустили в землю. Реми заперли в больнице. Сай шатался по барам и нарывался на столько драк, сколько мог найти. Трещины между нами становились слишком глубокими, чтобы их перейти, так что я подумал — когда, если не сейчас? Все поверят, а им нужно было поверить, если я хотел, чтобы Дэниел на это купился.

Батя довольно быстро понял, что я не передумаю. «Ну, если уж собрался сделать какую-то глупость, делай это с умом».

И мы составили план.

Я должен был выходить на связь каждое воскресенье, несмотря ни на что. Я ускользал в любой темный угол, который мне позволяла Южная сторона, и сливал ему всю информацию, которую удавалось раздобыть за неделю. Он защищал ее, вел записи, а я снова полз обратно в канаву за новой порцией. Договор был таким: если наступит понедельник, а от меня не будет вестей, он придет на Авеню и найдет меня. У меня было несколько опасных моментов, но до этого так и не дошло. Но все равно. Полезно.

Проблема в том, что мы покончили с этим, когда я вернулся домой.

Я могу гнить здесь целую неделю, и это не вызовет никаких подозрений.

Клетка жесткая и холодная, и когда я просыпаюсь после очередной короткой дремы, моя шея чертовски болит. Я не уверен, как долго я здесь нахожусь, но солнце перестало светить через крошечные окошки гаражной двери еще несколько часов назад. Наверное, раннее утро, судя по октябрьской прохладе.

Здесь нечего делать, кроме как думать, и именно этим я и занимаюсь. Я пытаюсь бороться силой мысли. Смотреть и видеть. Обернуть что-нибудь в свою пользу. Из клетки нет выхода. Я потратил первые несколько часов, чтобы это понять. Прутья спереди под напряжением, и этого напряжения как раз достаточно, чтобы отбить у меня желание к ним прикасаться.

Я бы попытался закричать, но что-то в груди заставляет меня отказаться от этой идеи. Гордость, наверное. По крайней мере, есть вода. Надо отдать ей должное. Это просто охуенно. Если я хочу пить — а я откладывал это так долго, как только мог — мне нужно просунуть руку сквозь прутья и получить разряд, что делает ведро, которое она мне оставила, чтобы ссать, особенно милым штрихом.

Господи.

Моя девочка — такая, блять, садистка.

В удушающую темноту своей клетки я ухмыляюсь.

Только в предрассветные часы я хоть что-то слышу. В воздухе появляется то самое ощущение: легкая сырость, тишина, которая оседает, как пустота, подсказывая мне, что сейчас, возможно, часа три или четыре. Я свернулся в тугой клубок — и для сохранения тепла, и из-за тесноты — когда слышу шум внутри дома. Мои мышцы тревожно сжимаются, когда я прислушиваюсь, выжидая.

Если Леди рассказала своим Лордам, то я труп. Она не ошиблась. Я втянул их в это дерьмо. Если бы это Лорды разыграли Герцогов, мы бы сделали то же самое. Хуже того, это могут быть Сай или Реми. Это означало бы, что они раскусили ее. Что им придется ее наказать. Что они сейчас найдут меня здесь, поверженного и униженного, в ловушке, беспомощного. Из этого действительно нет хорошего выхода.

Не думаю, что когда-либо слышал звук громче, чем звук открывающейся двери в гараж. Он прорезает тишину, заставляя меня напрячься в предвкушении.

Но когда загорается свет, это всего лишь она.

Напряжение спадает с моих мышц, как валун.

— Утречка, Ласточка.

Она стоит в дверном проеме, и ее взгляд абсолютно пуст, когда она осматривает меня. Свитер на ней принадлежит Саю. Он такой длинный, что я не могу понять, надеты ли под ним шорты, но легкая выпуклость возле бедра служит подсказкой. Ее волосы собраны в небрежный пучок, бледно-голубые пряди выбиваются во все стороны, а глаза налиты кровью. Ее ботинки туго зашнурованы, и это единственное в ней, что кажется преднамеренным. Она потратила время, чтобы их зашнуровать. Мои ключи от машины свисают с ее правой руки, а в левой она держит бумажный пакет.

Она заходит в гараж, пряча мои ключи в карман.

— Это пистолет у тебя в шортах, — спрашиваю я голосом, охрипшим от долгого молчания, — или ты просто не рада меня видеть?

Не сказав ни слова, она бросает бумажный пакет на пол, прежде чем потянуться под свитер и достать пистолет. Она садится на пол гаража, всего в четырех футах от меня, и поэтому я вдруг понимаю, что в этом пакете.

— Блядь, — бормочу я, откидывая голову на металлическую стенку ящика. — Ты и правда дьявольская сука.

Она достает один из завернутых в фольгу тако и медленно — мучительно — разворачивает его.

— Ты когда-нибудь читал «Пари»? — удерживая мой взгляд, она откусывает большой, почти порнографический кусок тако. Ее челюсти работают несколько секунд. — Короткий рассказ. Опубликован в 1800-х. Антон Чехов?

Я пялюсь на нее.

— Нет? — Она жует, наблюдая за мной. — В сущности, это о двух парнях — банкире и юристе — которые спорят о смертной казни. Юрист говорит, что гуманнее посадить человека под замок пожизненно, чем убить его, потому что жизнь сама по себе ценна, даже при наихудших обстоятельствах. Банкир говорит, что жизнь в заключении — самое жестокое наказание из всех, и что смерть была бы милосердием. Что такое жизнь без свободы? — Она откусывает еще раз.

У меня урчит в животе.

— И вот они заключают пари, — продолжает она, выглядя чересчур расслабленной. — Банкир говорит юристу провести пять лет взаперти в комнате на его участке. Если он выдержит, то банкир заплатит ему кучу денег. — Ее ухмылка темная и хрупкая. — Здесь ведь не нужно предупреждать о спойлерах, да? Юрист сдается.

Со вздохом я спрашиваю:

— Есть ли причина, по которой ты читаешь мне школьный доклад? Потому что не я засунул тебя в тот сундук.

— Ты засунул меня в лифт.

— Да, — рявкаю я, начиная раздражаться. — Потому что ты вела себя неразумно. Это не было наказанием. — Она смотрит на меня долгое время. Разозлившись, я сдаюсь: — Ладно! Это было наказанием, но это не то же самое.

— Конечно, то же самое. — Ее лицо каменеет, но она продолжает есть. Мне интересно, голодна ли она вообще. — И даже если бы это было не так, вот в чем суть ящиков и клеток, Ник. Они не всегда буквальны.

Устало я спрашиваю:

— Что тебе от меня нужно? — Я жду, что она задумается об этом. Копнет действительно глубоко. Наверное, выдаст что-нибудь до раздражения требовательное, вроде настояния, чтобы я сел и поразмыслил над своим плохим поведением, или придумал искренние извинения, или посвятил свою жизнь спасению котят, или что-то в этом роде.

Вместо этого она отвечает мгновенно.

— О, я просто хочу, чтобы ты страдал.

Я знаю, что Реми и Сай считают меня немного поехавшим, когда дело касается ее, и, возможно, они правы, потому что да, я сейчас в полной жопе — заперт, выхода нет, полностью во власти человека, жаждущего мести.

И это требует физических усилий — сдержать улыбку.

Очевидно, я терплю неудачу.

Она замирает, скривив губы.

— Тыулыбаешься?

— Ты ненавидишь меня. — Я пожимаю плечами. — И ты собираешься меня выпустить.

Она качает головой.

— Ого. Как ты вообще можешь совмещать две эти мысли? Либо твои последние две извилины заняты борьбой за третье место, либо ты буквально совсем меня не знаешь.

— Я не знаю тебя? — Кивнув, я вдавливаю плечи в стенку ящика. — Ты рассказала не всю историю. Банкир остался на свободе, но это не принесло ему особой пользы.

Она замирает, сдвинув брови.

— Что?

— «Пари», — напоминаю я ей. — За те годы, что юрист был заперт, используя время для учебы и саморазвития, банкир потерял все свое богатство. Он просрал свою жизнь.

Медленно она опускает тако.

— Так ты читал его.

— А кто, по-твоему, приносил тебе книги, Лавиния? — Я склоняю голову, ухмыляясь шоку на ее лице. — Вот именно. Я читал всё, что читала ты, от мусорных романов Августин до того потрепанного руководства по часам, которое ты выудила из наших шкафов. Я читал учебники. Журналы. Стихи. Я читал ебучую бутылку шампуня, которую ты держишь в ванной. — Я наклоняюсь к прутьям так близко, что чувствую гудение электричества. — Каждая крупица знаний, которая попадала в твою голову эти два года, попадала и в мою. Я знаю, блять, каждый твой дюйм.

Я наблюдаю, как она приходит в себя, пряча все свое удивление и заменяя его презрением.

— Это ничего не значит. Кроме того, что, возможно, ты психопат со слишком большим количеством свободного времени.

— Да ладно. — Отводя взгляд, я вспоминаю: — Весь смысл истории в том, что свобода — это развращающая сила в руках не тех людей. В смысле, в последний день пари банкир собирался убить юриста, лишь бы не платить ему.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Это не...

— И дело даже не в том, что юрист решил, будто заточение — это чересчур. Он просто достиг предела своего просветления и захотел отправиться на небеса, чтобы открыть свою последнюю ачивку, так что, на самом деле, ты как бы немного искажаешь всю суть.

Ее глаза вспыхивают так жарко, что я почти чувствую, как они меня согревают.

— Ты просидел в этой клетке восемнадцать часов, и ты на полном серьезе говоришь мне... что? Что свобода переоценена?

— Я вообще не это говорю. — Я смещаюсь насколько могу, пронзая ее взглядом. — Те годы, что ты провела взаперти, я был заперт вместе с тобой. Ты этого не знала. Тебе было даже плевать. Но видишь ли, Ласточка, я — юрист в этой неуклюжей маленькой метафоре, с которой ты так высокомерно сюда заявилась. Я мог уйти в любой момент, но не ушел. Я остался. Я учился. Я достиг пределов своего просветления, и знаешь, что я понял? — Я стучу костяшками по прутьям клетки, вызывая скачок напряжения. — Ненависть — это сильно, детка. Сильнее любви. Люди горы сворачивают из-за ненависти. Из-за нее убивают. Из-за нее трахаются. Ее кормят, разжигают, лелеют.

Когда Сай привез ее обратно, она продолжала смотреть на меня так, будто я — пустое место. Это было чертовски невыносимо. Я не лгал в тот день, когда объяснял Реми, что мне нужны вещи, когда я рядом с ней. Ее внимание. Ее прикосновение. Хоть что-нибудь от нее.

Вся она.

Я отпускаю ухмылку на волю.

— Прямо сейчас я — самый важный человек в твоей жизни.

Свет гаснет в ее глазах, оставляя после себя девушку... женщину, которая выглядит слишком измученной для своего возраста. Внезапно я жалею о сказанном, потому что на ее глазах наворачиваются слезы.

— Для тебя это просто шутка, да? — Даже сквозь ее слезы я вижу ненависть, но под ней скрывается точно такая же боль, какую я до ужаса боялся увидеть в ту ночь, когда сбежал на Южную сторону.

Сейчас я отворачиваюсь от нее, глядя на свои костяшки и на буквы, вытатуированные на них. D-U-K-E. Кулак Форсайта, защитник Западной части.

Ебаная шутка.

Она смеется, тихо и натужно.

— Знаешь, что самое грустное? Какое-то время я действительно хотела верить, что ты любишь меня. Никто никогда не говорил мне этих слов. Очевидно, да? Кто-то наконец наблюдает за мной достаточно долго, чтобы что-то ко мне почувствовать, и это оказывается... это ебаное безумие. — Слышится призрачный всхлип, но я слишком труслив, чтобы посмотреть ей в лицо.

Я снова спрашиваю:

— Чего ты от меня хочешь?

— Я уже сказала тебе! — рявкает она. — Я хочу, чтобы ты, блядь, страдал!

Взрыв, назревающий в моей груди, резко вырывается наружу.

— Ты думаешь, тебе нужно было запирать меня, чтобы сделать это?! — Я бросаю слова в нее, и впервые чувствую, что эта клетка не может меня удержать. Она слишком мала, давит на те мои части, которые отчаянно хотят расправиться, расшириться. Я подавляю желание биться о ее твердые стенки. — Ты не позволила мне спасти тебя, а Саю позволила! Ты спишь в его постели. — Я бью кулаками по прутьям, чувствуя, как ток бьет по костяшкам. — Ты спишь в его ебаной постели!

Ее лицо искажается.

— Сай не ждет, что в благодарность за это я стану его ручной рабыней!

— И это ты так думаешь? — Мой смех граничит с неверием. — Когда ты в последний раз трогала его член, Лавиния? Разуй свои, блять, глаза.

— Это касается только нас двоих, — настаивает она, ее глаза темнеют. — Эта твоя дурацкая ревность? У тебя нет на нее никакого права. У тебя был миллион шансов действительно спасти меня, и ты этого не сделал, потому что всё, что тебя волнует, — это ты сам!

— Ты была моей, — напоминаю я ей, скрипя зубами. — Я был честен с тобой. Я отдал тебе все, что было в моих силах. Я защищал тебя, а ты плюнула мне в лицо, блять!

Ее глаза расширяются и становятся дикими.

— Ты защищал меня?! — Пронзительность ее голоса разрезает комнату, как пуля, рикошетя от стен. — Ты даже не смог защитить меня от самого себя!

— Я защищал тебя от самого себя! — реву я, и слова вырываются из такого глубокого нутра, что это похоже на экзорцизм. — Как ты, блядь, думаешь, почему я отдал тебя обратно!

Она смотрит на меня, ее глаза расширяются еще больше.

— Ты не можешь всерьез говорить мне, что отдал меня обратно моему отцу-психопату ради моего же блага. — Я знаю, что это признание было ошибкой, в ту же секунду, когда она тянется к пистолету у себя на коленях, потому что в ее глазах появляется насилие, и онокричит. Оно обещает боль, страдания... смерть, если сможет.

Но у Лавинии всегда были проблемы с гневом. Частично поэтому я знал, что она справится с ролью Герцогини, и частично поэтому она ее провалит. Потому что каждый Герцог в конце концов узнает, что это может привести к победе или к поражению, и гневу совершенно все равно, к чему именно.

И в гневе она неловко роняет пистолет.

Он отскакивает от гладкого пола, стукаясь о твердую эпоксидную смолу и скользя по полу.

Я реагирую инстинктивно, с молниеносной скоростью, просовывая руку сквозь прутья как раз в тот момент, когда она бросается за ним. Электричество обжигает, как тварь, заставляя меня стиснуть зубы, когда я хватаю холодный металл пистолета. Ее пальцы едва успевают коснуться его, прежде чем я рывком втягиваю его сквозь прутья, рыча от боли разряда.

И вот пистолет у меня.

Лавиния падает назад, скребя пятками по полу, когда я поднимаю дуло.

— Ой, — говорю я, постукивая им по металлу. — Хреново для тебя.

Кровь отливает от ее лица, и она замирает, сидя на холодном полу и не отрывая глаз от пистолета.

— Тебе придется убить меня. — Ее лицо каменеет, когда она произносит эти слова, как будто она только сейчас осознает их истинность.

Она предпочтет умереть, чем отпустить меня.

Мой мозг перебирает все пути, которые расходятся отсюда, но в основном я думаю о словах, все еще звенящих в моих ушах.

«...это ебаное безумие...»

Я верчу пистолет в руках, зная только по одному ощущению, что он мой. Этот пистолет был со мной все мои годы на юге. Это тот самый пистолет, который я наставлял на нее бесчисленное количество раз... задолго до того, как она стала Герцогиней. Будь он человеком, он бы знал ее почти так же хорошо, как я.

— Нам могло бы быть хорошо вместе, — говорю я ей, пробуя вес пистолета в ладони. — Если бы ты дала мне один единственный, блядь, шанс, мы могли бы...

Но это бесполезно.

Даже я знаю, что от некоторых вещей просто нет возврата.

Выражение ее лица, когда я бросаю пистолет обратно, было бы почти смешным, если бы я не был на грани того, чтобы разбить себе голову о стенку клетки.

Откашлявшись, я объясняю:

— Если уж собралась сделать какую-то глупость, делай это с умом. — Я прижимаю ноги к груди, вспоминая поздние ночи, проведенные в ее грязном мотельном номере. Если это лучшее, что у меня когда-либо будет, то в чем смысл? — Не выпускай меня, пока не перестанешь меня ненавидеть, — решаю я грубым голосом. — Мне уже все равно.

Глава 13

Лавиния

Мои ноги тяжело бьют по тротуару, хвост хлещет из стороны в сторону, пока я сверлю широкие, мускулистые плечи Сая. Я никогда в жизни не занималась спортом так много, как в эти последние несколько дней, и, несмотря на то, что я держусь всего на трех совокупных часах сна, в этом есть что-то странно успокаивающее. Сай снова ведет нас через Восточный край, совсем как в тот первый день, когда он взял меня на пробежку, и с каждым выдохом я выпускаю облачко в холодный, туманный воздух. Лодыжки ноют, в глазах словно песок, и каждый раз, когда подошвы касаются асфальта, меня прошибает новой вспышкой гнева.

Ник что, думает, что я тупая?

Потому что это не так.

Я знаю, что это вопрос контроля. Это продумано в его особом стиле, но это еще и манипуляция, как будто я должна воспринять это как какой-то жест.

Хрен там плавал.

Я бросила его там на холоде, в темноте. Прошло четыре часа, но мои руки все еще словно дрожат. Воспоминание о том, как я выронила тот пистолет, дав ему преимущество, до сих пор обжигает лицо краской, даже когда ледяной ветер режет мне щеки. Как тупо. Теперь я дала ему свободу. Конечно, не в прямом смысле. Но если клетка может быть состоянием разума, то свобода тоже.

Он свободен, потому что сам выбрал не быть таким.

Ублюдок.

Я сжимаю кулаки еще крепче, сокращая дистанцию между мной и Саем. Он мгновенно ускоряется: и для того, чтобы убедиться, что он побеждает, и для того, чтобы не отставать, и меня наконец прорывает — я выбрасываю руки вперед, чтобы толкнуть его.

Он едва сбивается с шага, останавливаясь, кажется, только для того, чтобы пригвоздить меня раздраженным взглядом.

— Это еще за что?

— Ты сказал, что научишь меня драться! — Слова должны были прозвучать резко, но вырываются вместе с несколькими хриплыми выдохами. — Я усилила твои тренировки прошлой ночью. Теперь твоя очередь.

Его губы сжимаются при упоминании о том, что произошло прошлой ночью.

— Это не было тренировкой, — говорит он, сузив глаза. — Ты просто хотела кончить!

Я огрызаюсь:

— Экстренные новости, мальчик-робот! Это самый важный урок, который я вообще могла тебе дать. Люди, использующие твое тело, чтобы сделать себе хорошо, — это единственный вид секса, который я, блядь, когда-либо знала, так что будь благодарен, что у тебя вообще была возможность сбросить меня, когда тебе хватило. У некоторых из нас нет такой роскоши!

Он оглядывает меня с ног до головы, скривив губы.

— Это из-за Ника. — Я открываю рот, чтобы возразить, но прежде чем хоть слово успевает сорваться с моих губ, он качает головой. — Ты не сможешь завалить Ника. Он весит на сотню фунтов больше.

Знание того, что Сай неправ, обжигает мне горло, как лава. Я уже завалила Ника. Это настолько зашоренное мышление типичного Герцога, что я едва не смеюсь ему в лицо. Сила — это не только кулаки.

Хотя кулаки тоже не помешают.

— Я хочу, чтобы ты научил меня, как правильно драться, — требую я, зная, что мое лицо, должно быть, залилось густым багровым румянцем. Скрестив руки на груди, я добавляю: — Если научишь, я научу тебя, как довести девушку до оргазма, используя только пальцы.

Его лицо искажается.

— Нахрена мне этому учиться? — Отвращение в его голосе расходится с тем, как его глаза мгновенно падают на мои сиськи, сдавленные скрещенными руками.

— Потому что, — отвечаю я, закатывая глаза. — Девушкам будет плевать, как быстро ты кончаешь, если ты сначала доведешь их. Разве не поэтому ты попросил меня об этом? Если хочешь быть хорош в сексе, это на самом деле не так уж сложно, Сай. Она просто должна уйти удовлетворенной.

Он пристально смотрит на меня, волосы на его висках потемнели от пота, и было бы так легко забыться, любуясь тем, как утреннее солнце играет на его бронзовой коже. Если отбросить его враждебность и напряженность, он кажется именно тем человеком, в объятиях которого хочется утонуть, словно эти редкие утра, когда я просыпаюсь, прижавшись к нему, имеют больше смысла, чем что-либо в прошлом или будущем. И если бы не холод в его глазах, Сай мог бы заставить кого угодно поверить в то, что он — само воплощение тепла.

А потом он открывает рот.

— Ладно. Научи меня, как ублажать сук Форсайта, и я научу тебя, как вести себя, как одна из них.

Вот как час спустя я оказываюсь стоящей перед ним в башне, пока огромный циферблат часов наверху светится утренними лучами. Мы смотрим друг на друга долгое время, хотя поначалу я не уверена почему. Из открытой двери Реми доносится музыка, но она приглушена, как что-то второстепенное на фоне того, как он там шаркает, одеваясь, собирая свои вещи. Арчи делает один извилистый круг вокруг моей лодыжки, но, должно быть, чувствует странное напряжение в воздухе, потому что в итоге ковыляет к своей миске на кухне.

Мы с Саем все еще участвуем в этой эпичной игре в гляделки, когда Реми наконец появляется, выглядя одновременно уставшим и взбудораженным. Не отрывая от меня взгляда, Сай приветствует его кивком подбородка.

— Реми. Присаживайся.

— У меня дела, — начинает он, бросая на нас лишь наэлектризованный взгляд. — И я уже принял таблетки, так что не грузи меня своим дерьмом этим утром. Мне сегодня нужно прочувствовать небо, иначе я снова начну терять цвета. — Реми кажется особенно обеспокоенным этим, он пропускает пальцы сквозь волосы, выглядя измученным. — Скоро все станет холодным. Солнце не вечно, Сай.

Сай просто кивает в ответ на этот бессвязный бред.

— Ладно. — Затем мне он говорит: — Давай, бей меня.

Реми разворачивается, бросая сумку на диван.

— Хотя, с другой стороны, у меня есть десять минут.

Нахмурившись, я переминаюсь с ноги на ногу.

— Ты меня еще ничему не научил.

— Может быть, я учу тебя, как, блядь, выполнять приказы, — говорит он, сузив глаза. — Или ты настолько расслабилась здесь, что забыла, кто твои Герцоги? Бей меня, Герцогиня.

Температура моей крови повышается, но даже когда мои руки сжимаются в крепкие кулаки, я уже могу сказать, что любой мой удар будет раздражающе несущественным. Герцогиня или нет, я все еще Лючия. Мы не деремся телами; мы деремся своим ядом.

Реми забирается на диван, пачкая подошвами обуви подушки, и усаживается на спинку. Вспышки восторга в его глазах почти достаточно, чтобы приглушить рев гнева, пульсирующего в моей голове.

— Въеби ему хорошенько, Винни. Может, по нему и не скажешь, но под всем этим эго у него стеклянная челюсть.

Когда ничего не происходит, Сай усмехается.

— Посмотри на себя, тратишь мое время. Или это была такая уловка, чтобы мои пальцы оказались в твоей киске? Бьюсь об заклад, так и было. Надо было догадаться, что такую шлюху, как ты, волнует только то, что у нее между ног.

Это больно.

Я про удар.

Я наношу его без малейшей мысли о технике или форме, мои костяшки врезаются в резкий контур его челюсти. Боль простреливает запястье, впиваясь в предплечье, и звук, который я издаю, — это наполовину вскрик, наполовину рычание.

Сай даже не вздрагивает, хотя жесткость сходит с его лица.

— Мда, это было довольно паршиво.

Я баюкаю свою руку, стиснув зубы.

— Ты не сказал мне, как...

— Я не про удар, — говорит он, хватая меня за руку. — Я про то, как легко ты позволила мне вывести тебя из себя.

Реми замечает:

— Однако ударбыл позорным.

Я бросаю на него предостерегающий взгляд.

— Поменьше комментариев с галерки, Реми!

— Тебя всегда так легко спровоцировать? — спрашивает Сай, одаривая меня кривой усмешкой. — А ведь я даже не дошел до самого интересного.

Мои ноздри раздуваются.

— Самогоинтересного?

— Я учусь на психолога, — отвечает он, проверяя, целы ли мои костяшки пальцев, — а ты — ходячая реклама детских психологических травм из-за отца. У меня столько материала, чтобы задеть такую девчонку, как ты, что это даже смешно.

— А знаешь, что смешно мне? — спрашиваю я с колкой усмешкой. — Тот факт, что мужчины проваливаются как отцы в таких катастрофических масштабах, что для этого даже придумали отдельный термин, но почему-то используют его, чтобы оскорблятьженщин.

Брови Реми выдают какую-то сложную и задумчивую фигуру.

— А она дело говорит.

Сай закатывает глаза.

— Да плевать. Попробуй еще раз. — На этот раз он сам сворачивает мне кулак, нажимая на большой палец. — Теперь держи прямую линию от локтя через запястье до костяшек. Постарайся удерживать ее во время удара. — Но прежде чем отпустить мою руку, он пронзает меня серьезным взглядом, понизив голос. — Гнев полезен, если умеешь его обуздывать. Но ты никогда, никогда не должна бить, повинуясь ему. Гнев точен так же, как сброс двух тонн воды в ванну с грузового самолета. Тебе нужно, чтобы он подпитывал тебя, а не управлял тобой. Позволишь гневу сесть за руль — и ты разобьешься.

Вернув себе кулак, я смотрю на него, на прямую линию от локтя до костяшек. Я думаю о том, как Сай выглядит в утренних лучах солнца, а затем о том, как он выглядит глубокой ночью — с ленивым взглядом и отчаянно ищущий мою кожу. Я думаю о том, как он владеет мной здесь и сейчас, но когда часы пробьют полночь, поводок будет в моих руках.

Не гнев движет моим следующим ударом.

А уверенность.

Не уверенность в том, что я смогу победить. Этого никогда не было мне суждено — не здесь, не когда дело доходит до драки телами. А уверенность в том, что победа не имеет значения. В конце концов, тело может быть такой же слабостью, как и силой — дажеего тело.

На этот раз голова Сая откидывается в сторону от силы моего удара, и это все еще больно — господи, больно пиздец — но боль переносить намного легче, когда я вижу, как он морщится от своей собственной.

— Блядь.

Реми присвистывает.

— Не такой уж плохой хук.

— Ага... — Сай потирает челюсть, и я вижу, как он явно борется с собственной вспышкой гнева. — Конечно, ты телеграфировала о нем за милю, и стойка у тебя совершенно неправильная, не говоря уже о...

— Значит ли это, что я должна попробовать еще раз? — спрашиваю я, разминая кулак.

Сай делает паузу.

— На самом деле... — Реми спрыгивает с дивана, его глаза полны жизни. — Я передумал. Ты пойдешь со мной сегодня утром.

Любое удовлетворение, которое я могла бы получить от очевидного нежелания Сая получить еще один удар, испаряется вместе с моим хмурым взглядом.

— Куда мы идем?

— На шопинг. — Реми сует руку в карман и достает черную кредитку. — Солнце вышло, и самая большая «проблема с отцом» в Форсайте собирается профинансировать новый гардероб Герцогини. Что скажешь? — Когда я бросаю на Сая настороженный взгляд, Реми добавляет: — Да ладно, мы купим тебе платье на сегодняшний вечер. Что-нибудь сексуальное. Что-нибудь бунтарское.

Криво усмехнувшись, я предполагаю:

— Что-нибудь блядское?

— Вовсе нет, — уверяет он, накидывая кожаную куртку. — Что-нибудь дорогое и стильное, слишь легким налетом блядства.

Его настроения меняются как по щелчку хлыста, но это сходится с диагнозом. В книгах Сая говорится, что шопинг может быть триггером, и человек с биполярным расстройством может легко перерасходовать средства. Взгляд, которым Сай одаривает меня, подтверждает это. Ни за что он не отпустит Реми вразнос без присмотра, и, судя по всему, этим присмотром буду я.

Я выгибаю бровь, глядя на Сая.

— Полагаю, мне не помешала бы пара вещей, которые не являются обносками шлюхорезок.

Он закатывает глаза, но ждет, пока Реми не отойдет подальше, чтобы сказать:

— Мне плевать, если он спустит до последнего цента все деньги своего папаши, но как только он перейдет эту черту, в ход пойдут наркотики, потом секс, а потом и вовсе бог знает какая херня.

Офигеть, как обнадеживает.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — я натянуто улыбаюсь Саю. — Хотя мне тут недавно напомнили, каково мое место в качестве Герцогини. В конце концов, Реми — мой Герцог.

На челюсти Сая виднеется красное пятно. Не настолько сильное, чтобы опухнуть, но и не такое пустяковое, чтобы обошлось без небольшого синяка.

— Я просто пытался тебя разозлить, — говорит он.

Я приподнимаю плечи:

— От этого оно не становится менее правдивым, верно?

Поразительно, как Сай умеет замирать. В ту секунду, когда я прижимаюсь к нему, он становится в точности как те горгульи, что охраняют четыре угла башни. Изваяние с медвежьей головой — застывшее, непреклонное, несущее свою вахту, пока его глаза лихорадочно рыщут вокруг в поисках Реми.

— Что ты делаешь? — спрашивает он сквозь плотно сжатые зубы.

Я кладу ладонь на его теплую грудь, заглядывая снизу вверх в его настороженные голубые глаза.

— Давай проясним одну вещь, раз и навсегда. На пути к тебе, Саймон Перилини, я прошла через слишком много рук. Меня запирали в ящиках, шкафах, комнатах и башнях. Я проводила дни, недели, месяцы, даже не понимая, где верх, а где низ, и я скорее забуду свое чертово имя, чем то, что важнее всего на свете, — я едва касаюсь губами красного следа на его челюсти, впечтывая слова прямо в эту ноющую ссадину: — Тебе никогда не нужно напоминать мне, кому я принадлежу.

Я отстраняюсь, намеренно позволяя своим костяшкам скользнуть по твердому бугру, отчетливо проступающему сквозь его спортивные штаны.

— Что это? — спрашиваю я, вертя предмет в руках. Реми вышел из своей комнаты с ним вскоре после того, как Сай поспешно ретировался.

Реми плавно спускается по последнему пролету лестницы.

— Это шлем, детка. Ники и Сай переебут меня, если я испорчу твое хорошенькое личико.

Он держит в руке еще один, и в тот момент, когда мы выходим за дверь, я понимаю почему.

Снаружи он подходит к черному мотоциклу.

Я несколько раз слышала его рокочущий шум снаружи, но никогда не связывала его с Реми. Он перекидывает ногу через сиденье и хлопает по месту позади себя.

— Прыгай, Вин.

На мгновение я колеблюсь. Я никогда не ездила на мотоцикле, но меня пугает не машина. А водитель. Реми — это непредсказуемая карта, подверженная внезапным прихотям и импульсам. Кто скажет, что он не направит мотоцикл со скалы? Но пока я сомневаюсь, глядя на его длинное, поджарое тело, на то, как его бедра обхватывают сиденье, бо́льшую часть моего страха составляет перспектива оказатьсянастолько близко к нему. Опираться на него. В переносном и прямом смысле.

Его бровь ползет вверх, язык высовывается, чтобы смочить нижнюю губу, и твою мать. Ладно. Я подхожу к мотоциклу, и он забирает у меня шлем, пока я останавливаюсь перед ним, шаркая ногами в нерешительности. Он привстает с сиденья, чтобы надеть шлем мне на голову, но не застегивает его. Не сразу.

Сначала он касается моего подбородка, запрокидывая мое лицо к своему. Реми ищет что-то в моих глазах, его собственные — грабительские, зеленые. Я не уверена, что именно он ищет. Может быть, он чувствует в них настороженность. Может, он видит что-то более глубокое, доказательство того, что я что-то скрываю. Может, ему просто нравится цвет. Как бы то ни было, я остаюсь совершенно неподвижной, когда он наклоняется, чтобы провести губами по моим.

Они теплые, несмотря на холод, а скользкое прикосновение его языка, пробивающегося сквозь шов моего рта, — это, по сути, огонь. Искры взрываются по моим рукам и ногам, и я позволяю себе прочувствовать это, всего на секунду. Я запускаю пальцы в его хаотичные волосы, переполненная запахом его одеколона и кожи, и мысль, которая приходит мне в голову, не сулит ничего хорошего.

Как бы я хотела спать сегодня в его постели.

— Просто держись за меня, — говорит он, отстраняясь. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. — Он застегивает свой собственный шлем, одаривая меня скользкой ухмылкой, и заводит байк рычащим звуком. Я сажусь на мотоцикл позади него, обвивая руками его живот, чувствуя твердые мышцы под тонкой футболкой, которую он носит под кожаной курткой. Я чувствую силу этого до самого мозга костей. Вибрацию напротив моих чувствительных мест. Энергию. Безрассудную, рокочущую мощь.

Мотоцикл, конечно, тоже ничего.

— Это было... — выдыхаю я, сняв шлем лишь наполовину. — О боже мой!

Реми ухмыляется.

— Я знаю.

Как бы мне ни хотелось, но я не знаю, как выразить это словами. Поездка на заднем сиденье этого байка — полная противоположность нахождению в клетке. Это было дико и свободно, быстро и захватывающе. Впервые за — возможно, за всю жизнь — я почувствовала, что наконец-то могу просто дышать. А быть прижатой к мужчине передо мной? Матерь Божья. Если работа с Саем в последние несколько дней не сделала меня чертовски возбужденной, то эта поездка точно сделала свое дело.

— Тебе нравится, когда гладко и быстро, — Голос его звучит так же прерывисто, как и мой, когда он приподнимает мой подбородок и языком раскрывает мои губы. Это кажется странно естественным продолжением того поцелуя, который он подарил мне перед тем, как я села, будто он просто подхватил нить разговора, который нас бесцеремонно прервали закончить. — Я это запомню.

Он вешает шлемы на заднюю часть мотоцикла, и я оглядываюсь, пытаясь понять, где мы. Это узкая полоска дороги с предприятиями на первом этаже и квартирами или офисами наверху. Я замечаю тату-салон, скейт-шоп, два винтажных секонд-хенда и магазин, специализирующийся на кристаллах и товарах, которые обещают «усилить ваши вибрации». Мне следовало догадаться, что Реми не станет закупаться в обычном торговом центре. Уж точно не сего гардеробом. Он переплетает свои пальцы с моими и ведет меня к ближайшей двери. Стоит нам переступить порог, как на нас обрушивается громкий, драйвовый панк-рок.

Женщина за прилавком небрежно бросает на нас взгляд, а затем смотрит еще раз, уже внимательнее.

— Ремингтон! — восторженно произносит она, выходя из-за прилавка, чтобы поприветствовать его. Она почти такая же высокая, как Реми, покрыта татуировками, в ушах — тоннели размером с четвертак, иссиня-черные волосы до плеч. Я даже не могу сосчитать все пирсинги. — Сто лет тебя не видела, ах ты говнюк!

— Джейд, — говорит он, и его пальцы сжимают мои. — Это Винни.

Но ее внимание уже приковано ко мне, она упивается моим видом глазами, которые становятся еще шире, когда опускаются на наши сцепленные руки.

— Правда? — тянет она, высоко подняв брови.

— Э-э… привет, — я оглядываюсь, смущенная ее вниманием. Магазин уникален. Запах новой кожи смешивается с тщательно подобранной коллекцией винтажной одежды. Стили плавно сливаются, элегантно, но с характером. — Классный магазин.

— Спасибо, — отвечает она. — Это труд... ну, не просто любви, но и одержимости.

Реми объясняет:

— Джейд сама создает дизайн большей части одежды. Мы вместе ходили на уроки рисования, когда были, э-э... — Он чешет затылок, глядя на Джейд в поисках помощи.

— В больнице, — говорит она. — Там мы и познакомились. В Святой Марии... — Она кривится. — Полная дыра. Видела бы ты отзыв, который я оставила им в интернете.

— О. — Я переглядываюсь с ними, внезапно понимая взгляд, которым они обменялись. В нем есть утешение, какого я не видела у него ни с кем другим — даже с Саем. Если бы у меня была хоть какая-то реальная привязанность к Реми, я могла бы даже почувствовать угрозу.

Но этого нет.

Определенно нет.

— Джейд поделилась со мной своей мечтой, — продолжает он, — и когда она вышла, она открыла это место.

Я дарю ей улыбку. Не ее вина, что их с Реми связывают какие-то узы лечебного учреждения.

— Это очень круто.

Она одаривает его теплой улыбкой.

— Ну, я бы не смогла этого сделать без стартового капитала Реми.

Он жмет плечами:

— Какой толк в деньгах, если нельзя вкладывать их в то, что тебе нравится?

— Он скромен, но говорит правду, — она приподнимает подбородок. — Так в чем дело? Ты за ботинками? Их мне только что завезли.

Он проводит пальцами по вешалкам с рубашками, и татуированные буквы на его костяшках приходят в движение.

— Винни нужна нормальная одежда. А не то простецкое дерьмо, которое ей подкинули девчонки из спортзала.

Джейд оглядывает меня, задумчиво перебирая пальцами один из пирсингов на губе:

— Полное преображение?

— Всё, что она захочет, — его рука скользит с моей поясницы ниже, на ягодицу. Он сжимает её, одновременно прижимаясь губами к моему виску. — А я пока пойду гляну те ботинки.

Он отходит с небрежным взмахом руки, оставляя меня наедине с Джейд, которая, кажется, мысленно оценивает параметры моего тела. Этот пристальный осмотр давит на меня, и я борюсь с желанием защитно скрестить руки на груди. Видит ли она, какая я худая? Заметны ли ещё синяки? Рассказал ли ей Реми, кто я такая, какими были мои последние два года? Мои последние две недели?

Словно заметив мою неловкость, она говорит:

— Мне просто нужно понять твой стиль, вот и всё.

— Стиль?

— Ну, какие цвета ты предпочитаешь, — она тянется к платью из кожзама цвета бычьей крови, но передумывает и заталкивает его обратно на вешалку. — Как насчет тканей? Винтаж или новое? Всего понемногу? — Мой рот приоткрывается, но слова не идут. Я оглядываюсь на Реми, но он зашнуровывает пару ботинок, полностью погруженный в свой собственный мир. — Винни? — спрашивает Джейд, возвращая мое внимание к себе. — Чего ты сама хочешь?

Я моргаю и возвращаюсь мыслями в то время, что было «до».

До запада, где от меня требовалось одеваться как шлюхорезка.

До юга, где я должна была носить то, что дадут, и чертовски бережно к этому относиться, потому что ничего другого мне не светило.

Но всё не так просто.

На севере я всю старшую школу ходила в униформе, а дома мне хватало джинсов и пары футболок или повседневных вещей. Наверняка ведь было время, когда я видела что-то — на вешалке, на ком-то другом, в рекламе — и думала, что хочу это. Но я не могу вспомнить. Даже если бы и могла, возможно, я уже совсем другой человек. Какая двадцатилетняя девушка всё ещё жаждет того, что ей нравилось в пятнадцать?

Я смотрю в темно-карие глаза Джейд, и в животе нарастает паника, когда я признаю правду:

— Я понятия не имею, что мне нравится. Я… я не уверена, что меня вообще кто-то об этом спрашивал.

Между нами что-то промелькнуло — не такое родственное, как то, что связывает её с Реми, но всё же что-то значимое. Связь. Она кивает, и её взгляд проясняется, словно она видит меня впервые:

— Значит, он привел тебя в правильное место. Я понимаю это лучше, чем ты думаешь

Два часа спустя мы выбрали три платья, четыре пары джинсов, бесчисленное количество топов в темных, смелых тонах, три пары обуви, две юбки и кружевной набор бюстгальтеров и трусиков.

Реми лично контролировал последнее.

Во время смены одежды, подгонки размеров и примерки обуви Джейд не спрашивает о желтеющем синяке на моем бедре или о том, почему мои ребра так заметны. Но она развлекает меня историями о себе. О том, как отец заставил ее пойти на борьбу, хотя всё, чего она хотела, — это заниматься искусством. Она свободно говорит о причине, по которой попала в больницу — пожизненная борьба с депрессией и годы гендерной дисфории. Только когда она получила помощь, она в конце концов приняла решение совершить переход, и все наладилось.

— Это все еще борьба, — признает она, посылая мне солнечную улыбку. — Но я наконец-то чувствую себя свободной.

Свободной.

Ага. А я нет. Пока еще нет.

— На самом деле у Реми тогда был жесткий маниакальный эпизод. — Она прячет бирку под ткань, посмеиваясь. — Он устроил мне вечеринку в честь дня рождения, в комплекте с одним из этих рулетов в пластиковой упаковке и зубочисткой, воткнутой в центр. Мы, конечно, не могли его поджечь, но все равно это была очень сложная затея для тусовки в 2 часа ночи в Святой Марии... — Ее улыбка смягчается. — А потом он помог мне выбрать имя.

— Правда? — спрашиваю я, оглядываясь на него. Он перебирает кучу одежды, сваленную на прилавке.

— Я годами мечтала стать какой-нибудь Мэллори или Ариэль, но он предложил Джейд (нефрит). Сказал, что это подходит к моей ауре... что это окружит меня защитой.

— Это определенно очень в его духе.

Мы переглядываемся, и она усмехается:

— Знаю. Он бывает таким пафосным пиздоболом, да?

— Практически без остановки, — и всё же я не могу не согласиться. — Но у него есть этот дар, понимаешь? Умение преподнести всё так, чтобы это звучало и ощущалось как нечто особенное.

— Вот именно это я и имею в виду. — Она заминается, и её лицо становится необычайно серьезным. — Знаешь, я рада, что рядом с ним есть кто-то, кто способен ценить это, не бросаясь в омут с головой. Я всегда за него немного переживала. Реми потрясающий парень, не пойми меня неправильно. Он уникальный — полагаю, поэтому я и захотела заполучить его в свою «коллекцию». — Она криво усмехается. — Но я всегда знала, что справиться с его вечными качелями от эйфории до дна сможет только по-настоящему особенная женщина. Ему повезло с тобой.

Я цепенею, полностью намереваясь исправить то, что явно является огромным недоразумением, но тут он вдруг подходит вразвалочку, на его пальце висят полоски черного кружева, и он вежливо оттаскивает меня от нее.

— Надень это сегодня вечером.

Мое сердце и... ну, давайте смотреть правде в глаза, киска, пульсируют от намека.

— Хорошо.

— Давай, — он падает на стул прямо в примерочной. — Примерь их для меня.

Он задергивает занавеску, отгораживаясь от остального бутика. Чувствуя жар его глаз на своей коже, я приподнимаю футболку и снимаю бюстгальтер, затем стягиваю джинсы, скидывая их вместе с обувью. Его глаза метнулись к звезде, когда я опускаю хлопковые трусики, которые сейчас на мне, затем к моим сиськам и ниже.

Я даже не задумываюсь о том, чтобы быть обнаженной перед ним. Реми видел каждый дюйм моего тела в горячем свете лампы своего тату-стола, от тонкой кожи моего горла до костлявых лодыжек.

Он встает, подавая мне бюстгальтер, и затем наблюдает за мной своими пронзительными зелеными глазами, пока я его надеваю. Его пальцы оставляют огненный след, задевая мою кожу, когда он помогает мне с застежкой. Подушечки его пальцев шершавые, они пробегают вниз по моему позвоночнику к изгибу над задницей, и я, завороженная, смотрю, как его глаза следят за ними.

— У тебя здесь две маленькие ямочки, — шепчет он, надавливая пальцами. — Ты знала об этом?

У меня перехватывает дыхание. Было бы легко списать это на мои ночи с Саем, но это было бы нечестно. По правде говоря, Реми привлек мое внимание с того самого первого раза, когда он рисовал на мне в башне. Его тело и то, как оно двигается. То, как его глаза буквально прожигают меня. Изменяющиеся чернила на его мышцах. Даже его волосы — то, как они почему-то соответствуют его настроению: то неряшливые, то зачесанные назад.

Но главное — это то, как он ко мне прикасается.

Возможно, должно иметь значение то, что это не по-настоящему. Что это только потому, что он думает, будто у меня есть какой-то ключ к тому, что случилось с ним и Тейт той странной ночью два года назад. Но в моменты вроде этого все это совершенно не важно.

Потому что Реми прикасается ко мне так, будто я драгоценность.

Важна.

Особенная.

И от этого ягорю желанием к нему.

Наши глаза встречаются в зеркале, и я вижу в них то же самое ответное стремление. Оно так же глубоко, как и моё, переплетено с чем-то тёмным и невыразимым. Когда он разворачивает меня, ощущая жар его ладоней на своих плечах, мне кажется, я чувствую, как этот импульс проходит сквозь него; его челюсти сжимаются, когда он опускается на колени.

Разорвав зрительный контакт, он проводит ладонью вниз по моему бедру, под колено, останавливаясь на незаконченной гадюке, вытатуированной на икре. На мгновение я задумываюсь, может ли он учуять запах, увидеть, почувствовать, насколько я мокрая.

— Подними ногу, — говорит он голосом настолько низким и грубым, что он отдается в самом моем нутре. Когда я выполняю просьбу, он раздвигает трусики, направляя одну ногу за другой в отверстия для ног. Он медленно скользит ими вверх по моим ногам, провожая подъем взглядом, и я теряюсь в том, насколько благоговейно это ощущается, мои легкие сжимаются вокруг нуждающегося стона.

Он останавливается за мгновение до того, как натянуть их на мои бедра, и я поддаюсь инстинкту зарыться пальцами в его волосы, сжимая в кулаках белые, светлые пряди. Он поднимает на меня глаза, ухмылка играет на его губах, когда он подается вперед, чтобы запечатлеть медленный, горячий поцелуй на звезде у меня на бедре.

Без предупреждения он просовывает пальцы мне между ног.

Мои колени почти подкашиваются, когда он скользит в мои складки, вторгаясь, предъявляя права, владея. Когда он внезапно замирает, я точно знаю почему, но выражение его лица, когда я с трудом приоткрываю глаза, заставляет меня содрогнуться.

Его рот приоткрыт, нижняя губа блестит, как будто он был на полпути к тому, чтобы ее облизать, иего глаза.

Черт возьми, его глаза расширены от шока и горячи, как лава.

— Боже, Винни. — Его лоб морщится от желания, когда он отводит палец назад, только чтобы глубже погрузиться в мою скользкую влагу. Тем временем его другая рука судорожно шарит в поисках ширинки, расстегивая пуговицу и опуская молнию.

Это нехорошее чувство — осознавать, что я бы согласилась на это. Я бы позволила ему трахнуть меня прямо здесь, в какой-то случайной примерочной, и это почти наверняка был бы лучший секс в моей жизни.

Но потом...

— Мне насрать, сколько денег ты вбухал в это место, Реми, — разносится поверх музыки голос Джейд, — если ты будешь трахаться в моей примерочной, я тебя кастрирую.

Он замирает, засунув руку в штаны, его щеки покрываются красными пятнами, и я подавляю стон, наблюдая за тем, как он осторожно отступает от опасной грани нужды в своих глазах. Он бормочет: «Обломщица хуева», и со злостью — грубо — натягивает трусики до конца. Самое большее, что я получаю, это то, что он сжимает мою задницу, когда встает, но, делая это, он тяжело, прерывисто дышит в предвкушении.

— Мы закончим с этим позже.

Он ныряет сквозь занавеску примерочной, и первое, что я делаю, — это убеждаюсь, что по моему подбородку не текут слюни. Я поспешно одеваюсь, успокаивая сердце и либидо, пока собираю свои вещи. Мое отражение в зеркале раскрасневшееся и ошарашенное, кожа покрыта испариной. Я неделями с ужасом ждала того момента, когда один из этих мужчин возьмет меня, а теперь я, очевидно, чертовски отчаянно этого жажду.

Когда я выхожу из-за занавески полностью одетой, он уже расплатился и ждет меня со свертком пакетов под мышкой, аккуратно сложенных, чтобы убрать их в сумку на хвосте мотоцикла. Момент, возможно, и был разрушен, но взгляд, который он бросает на меня при моем приближении, говорит о том, что для его восстановления не потребуется много усилий.

Мы прощаемся с Джейд, которая одаривает меня некомфортно понимающим подмигиванием, и через мгновение мы оказываемся на улице.

Прочистив горло в попытке сбросить с себя фейерверки, я говорю:

— Спасибо.

Реми не мог в полной мере понять стоящую за этим значимость. Я даже не уверена, что сама ее понимаю — пока что. Для любого другого это просто одежда, но для меня — это маленький кусочек свободы. Его пальцы убирают волосы с моей щеки, и он говорит:

— Эти старые шмотки тянули тебя вниз. Ты не шлюхорезка. И, в любом случае, ты создана для большего, чем обноски. Ты из Королевской элиты. Ты — Герцогиня. — Он притягивает меня ближе, наклоняясь, чтобы прошептать: — Моя путеводная звезда.

Этот поцелуй не глубокий и не всепоглощающий, как те, что были раньше. Этот — сплошная сладость, его губы медленно, нежно запечатывают мои.

От этого он не становится менее гипнотическим.

— Мистер Мэддокс даже не будет знать, что с тобой делать, — говорит он, предлагая мне руку, пока я перекидываю ногу через мотоцикл, — но ни на минуту не думай, что я не знаю.

Глава 14

Лавиния

На короткий миг я думаю, что, возможно, и вправду могу скучать по Нику.

Он бы ни за что не потащил меня на ужин в загородный клуб, а если бы и потащил, то приклеился бы ко мне, как щит, вырывая веки любому из этих мудаков, вздумавшему косо посмотреть на мои синие волосы.

Конечно, он бы еще и выгуливал меня, как собаку на поводке, который сам же и держит, так что — нет. Он в правильном месте. Уютно сидит в своей клетке, именно там, где ему и место.

«Не выпускай меня, пока не перестанешь меня ненавидеть».

Наслаждайся вечностью, тогда.

— Боже, как я ненавижу этих людей, — говорит Реми, агрессивно дергая свой галстук. Я видела этого мужчину во многих ипостасях. Я видела Маньяка, неистового, с диким взглядом, угрожающего спрыгнуть вниз. Я видела Герцога, дерзкого и уверенного, входящего в спортзал посмотреть на бой. Я видела его раздетым до просто «Реми», сексуального, с голым торсом, лениво валяющегося на своей кровати.

Но я не была готова к Ремингтону Мэддоксу.

Черный костюм сидит на нем как влитой, превращая хулиганистого парня, которому я принадлежу, в картину, сотканную из контрастов. Черные брюки, белая рубашка. Черный пиджак, белый нагрудный платок. Он вышел из своей спальни выглядя именно так, явно как человек, привыкший одеваться для подобных случаев. Держу пари, он мог бы завязать этот галстук с закрытыми глазами и одной рукой за спиной.

Конечно, под всем этим изяществом всё еще видны признаки художественного гения. Татуировки на костяшках пальцев. Чернила, выглядывающие из-под воротника. Серебряные кольца на пальцах. Маркер, засунутый за ухо. Его волосы, хоть и причесанные, всё равно выглядят хаотично, будто тоже решили взбунтоваться.

Но длинные линии его тела безупречно заполняют сшитый на заказ костюм, и я наконец понимаю, что породу из человека не вытравишь — даже из Реми. В нем сейчас борются две половины. Суть его духа и долг перед своим именем.

Я чувствую то же самое, будучи Лючией. Втиснуться в платье, стоимость которого я даже не знаю, лишь бы не смущать человека, который могущественнее меня?

С этим у меня есть опыт.

Кровь — не водица.

И воспитание тоже.

— Хотя, видеть тебя в этом платье почти стоит того. — Его пальцы скользят по моему плечу, пробегая по тонким бретелькам, удерживающим полупрозрачную ткань. Ткань тонкая — почти прозрачная — и лишь на тон темнее цвета моей кожи. Если бы в нее не был вшит крошечный мерцающий бисер, на первый взгляд я бы казалась голой. Это провокационно, но удивительно элегантно, и Реми то и дело бросает на меняэти взгляды.

Тем не менее, в костюме и галстуке он двигается так же плавно, как и когда ходит полураздетым по башне; он небрежно шагает по галерее, ведя меня к лестнице. Люди вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, задерживая взгляд, хотя трудно сказать, кто из нас двоих выделяется больше.

У Реми, очевидно, есть теория на этот счет: он наклоняется и протяжно шепчет мне на ухо:

— Каждый ублюдок здесь мечтает оказаться сегодня на моем месте.

Он ведет меня вверх по лестнице, через двойные двери в шикарный зал. Табличка у двери гласит: «Александровский зал». Реми кивает на нее и говорит:

— В детстве я называл это «Комнатой Санты».

Я смеюсь.

— Почему?

— Потому что каждый год здесь устраивали грандиозную рождественскую вечеринку, приходил Санта и мы фотографировались. Там были игры и печенье.

— И родители приводили тебя сюда?

— Иногда, — его взгляд бегает по комнате, — или няня.

Сегодня здесь нет никакого Санты. Только полный зал богатых мужчин и женщин, сидящих за круглыми столиками. Настолько знакомая картина, что я наполовину ожидаю увидеть здесь своего отца, но это лишь паранойя. Он не из тех, кто ходит в загородные клубы. В Форсайте полно всяких закоулков для богатой элиты, и он предпочитает темные, закрытые VIP-комнаты, о которых люди осмеливаются говорить лишь шепотом.

Официанты снуют сквозь толпу с бокалами шампанского. Реми ловко перехватывает два и один протягивает мне. Свой он выпивает одним глотком. Затем смотрит на пустой бокал, скривив губы.

— Да, мне понадобится что-то покрепче. — Он лезет в карман и достает крошечный пакетик с таблетками.

Я бы узнала наркоту Северной стороны где угодно.

На них выбит логотип гадюки.

— Где ты это достал? — шиплю я.

Он пожимает плечами.

— У того парня, Кэша Мани. Позвонил ему сегодня утром.

В ушах звенит требование Сая. Я надеялась избежать этого — разговора с Кэшем. Но теперь вижу, что опасения Сая не были беспочвенными. Для такого, как Кэш, мелкой сошки, пытающейся подняться по карьерной лестнице Северной стороны, клиент с такими глубокими карманами, как у Реми, — слишком лакомый кусок, чтобы его игнорировать, несмотря ни на какие распри. Я знаю, как это работает. Сначала он подсаживает его на стимуляторы. Ничего экстремального. Выстраивает отношения. Предлагает попробовать что-то новое, что-то посильнее, и ждет, когда тот вернется за добавкой. И так по кругу, пока Реми не подсядет на самую дорогую дрянь — «Гадючью метку», наркотик настолько мощный, что он может оборвать твою жизнь с той же легкостью, с какой разрушит ее, — и тогда он может с таким же успехом просто переписать на него свой трастовый фонд. Эту воронку опробовали и проверили в действии еще до того, как я себя помню.

Я кладу руку поверх его ладони.

— Только не вздумай обдолбаться и оставить меня разбираться со всем этим в одиночку.

Он награждает меня долгим, раздраженным взглядом, но когда я лишь свирепо смотрю в ответ, он закатывает глаза.

— Ладно, — цедит он сквозь зубы, запихивая их обратно в карман. — Но это значит, что тебе придется поддерживать во мне равновесие всю ночь. — Его взгляд падает на столик на другом конце зала. Даже с ухоженной бородой и темными волосами перепутать отца Реми невозможно. Зеленые глаза, седина на висках, дорогая мужская одежда. Гены — сильная штука.

Перед ним, разложенные на столе, лежат четыре телефона. Все они выглядят немного по-разному: один в красном чехле, другой в белом, один в серебристом, один в черном.

Мужчины Мэддокс и их цвета...

Реми прослеживает мой взгляд, презрительно фыркая.

— Да, теперь ты можешь догадаться, от кого я унаследовал свое компульсивное поведение, правда? Этому человеку нужно быть на связи двадцать четыре на семь, по нескольким линиям. Не дай бог он оставит телефон в кармане или, что еще хуже, дома. — Он бросает на меня страдальческий взгляд. — Так что не жди больше, чем половину его внимания.

Я осознаю это и киваю.

— Принято к сведению.

— Полагаю, нам нужно покончить с этим. — Сплетя наши пальцы, он ведет нас к столу, где его отец уже потягивает напиток. За столом всего один свободный стул.

— Пап, — говорит Реми, его пальцы рефлекторно сжимают мои.

При нашем приближении он сидел жестко как статуя, и когда мы останавливаемся перед ним, я могу рассмотреть его получше. Его глаза более темного зеленого оттенка, чем у Реми. Скорее карие, на самом деле. И направлены они прямо на мои сиськи.

— Ремингтон, — отвечает он, его взгляд перебегает с сына на меня, а затем вниз на телефоны. Теперь я это вижу. Компульсивность. То, как его глаза пробегают по каждому черному экрану, прежде чем вернуться к нам. — Я не знал, что ты приведешь... — Я буквально вижу, как он редактирует слова в своей голове. —...подругу.

— Ну, — Реми поглаживает мою поясницу, — ты никогда не говорил, что мне нельзя.

Его отец мгновенно подзывает официанта, и после напряженной минуты неловкого молчания и стояния мужчина возвращается с еще одним стулом, втискивая его рядом с тем, что предназначался Реми.

— Это Лавиния, — говорит Реми, удивляя меня тем, что отодвигает для меня стул. Я принимаю это, медленно садясь, борясь с желанием сбежать. — Она Герцогиня.

Если бы глаза его отца не были прикованы к одному из его телефонов — тому, что в глянцевом багрово-красном чехле — я думаю, он бы закатил их при упоминании титула.

— Разумеется. Я должен был догадаться.

Мои мышцы напрягаются от скрытого подтекста, который должен был передать этот ответ.

Реми садится рядом со мной, закидывая свою длинную руку мне на плечи. Снова его отец делает знак официанту. И как и в прошлый раз, ему требуется всего пара минут, чтобы вернуться с тремя напитками. Меня не должно удивлять отсутствие права выбора, но я всё еще под впечатлением от того похода по магазинам, и внезапно понимаю, что не желаю, чтобы мне указывали, что есть или пить. Уж точно не еще одному напыщенному мужику.

Реми же, напротив, смотрит на бокал как на воду в пустыне, сразу же поднося его ко рту. Я пронзаю его взглядом. Он морщится, но делает лишь маленький, размеренный глоток. Под столом я сжимаю его бедро.

Его отец начинает:

— Обычно я бы поприветствовал мысль о том, что ты привел девушку, но сегодня я планировал обсудить твое лечение. — Он откидывается на спинку стула. — Я не уверен, что это подходящая тема для обсуждения в присутствии твоей...подруги.

Возможно, шампанское уже ударило мне в голову, потому что слова срываются с моих губ еще до того, как я успеваю осознать это.

— ЕгоГерцогини.

Его отец бросает на меня злобный взгляд.

— Мне плевать, даже если ты хочешь называть себя королевой Англии. Это личное. — Мистер Мэддокс меньше ростом, чем его сын, но по тому, как он держится, этого не скажешь. Отчужденный, уверенный, с этим специфическим выступом подбородка, который, кажется, предпочитают все могущественные люди в этом городе.

— Всё, что ты скажешь мне, ты можешь сказать и в присутствии Винни. — Реми убирает мою руку со своего бедра и поднимает ее, целуя костяшки моих пальцев. — Вообще-то, это благодаря ей у меня случился прорыв.

— Прорыв. — Мистер Мэддокс смеется. — Это так ты называешь свою истерику в офисе доктора Уэзерби?

— Ты имеешь в виду доктора, с которой ты в сговоре? — спрашивает он, холодно улыбаясь. — Я знаю, что ты подкупил ее, чтобы манипулировать моей терапией.

— Это твоя новая фиксация, Ремингтон? — Его отец выглядит невозмутимым от обвинения, потянувшись, чтобы поправить ряд своих телефонов, прежде чем податься вперед и впиться в Реми снисходительным взглядом. — Я плачу еегонорар, причем немалый, потому что именно столько стоит привести твои мозги в порядок.

Реми качает головой.

— Брось этот спектакль, пап. Я знаю, что случилось в больнице Святой Марии.

Его брови ползут вверх.

— Да неужели? Я бы с удовольствием послушал. Никто не хотел мне ничего рассказывать. — Услышав издевательский смешок Реми, его отец откидывается назад, хмурясь. — Не знаю, какую сказку ты там себе напридумывал, но мои воспоминания предельно ясны. У моего сына были проблемы, и я хотел, чтобы он получил лучший из доступных уходов. Разве это преступление?

— Не делай этого. — Кулаки Реми сжимаются так сильно, что я еле сдерживаю гримасу боли, ведь мои пальцы всё еще переплетены с его. — Не переворачивай всё с ног на голову.

— А что я переворачиваю? — Он поднимает руки, и в его глазах читается неизбежная усталость. — Ты всегда так делаешь, Реми. Цепляешься за какое-то абсурдное подозрение и раздуваешь его в своем воображении, пока оно не сводит тебя с ума. Именно поэтому тебе нужно посещать Уэзерби.

Ноздри Реми раздуваются.

— Ты велел ей не позволять мне говорить о Тейт.

— Зачем мне это делать? — спрашивает он, удивительно убедительно изображая недоумение. Даже несмотря на то, что снова поглядывает на свои телефоны. — Какая мне могла бы быть выгода платить кому-то, чтобы тот мешал тебе говорить о проблемной, одинокой уличной оборванке, которая покончила с собой?

— Не смей так о ней говорить! — огрызается Реми.

Его отец бросает на меня взгляд, словно желая убедиться, что я наблюдаю за спектаклем.

— А теперь кто кому мешает говорить о бедной девочке? Потому что, если ты хочешь поговорить о ней, мы можем хотя бы быть честными. Смерть Татум была трагедией. Но она крутилась вокруг тебя и твоих друзей только потому, что была пиявкой, и в глубине души ты всегда это знал. — Его глаза скользят по мне, а затем сужаются, уставившись на сына. — И она больше не имеет значения, Ремингтон. Она мертва. О чем тут еще говорить?

Я жду взрыва. Что Реми вскочит со своего места и устроит скандал. Я сама готова вскочить со своего места и устроить его, но Реми наклоняется вперед и говорит низким, ровным голосом.

— Ты прав. Она мертва, но она уж точно, блять, не покончила с собой.

— Вот опять, — говорит он, потянувшись к своему бокалу, — новые иллюзии. Вот за что я плачу Уэзерби сумасшедшие деньги — чтобы положить этому конец.

— Это не ебаная иллюзия. Это воспоминание, — шипит Реми, а когда его отец снова опускает взгляд, повышает голос: — Перестань смотреть на эти проклятые телефоны! Ты знаешь, что я видел в ту ночь... что спровоцировало мой срыв... и именно поэтому ты меня запер. Ты боялся, что я буду с этим связан, и что еще хуже, это вызовет скандал. Это всё, что тебя волнует. Имидж и престиж. И похуй, что мою лучшую подругу убили на моих глазах!

Последняя фраза звучит громко, возвышаясь над гулом голосов. Зал затихает, взгляды обращаются в нашу сторону.

Глаза мистера Мэддокса вспыхивают жаром.

— Не смей, — шепчет он рубленым голосом, — устраивать здесь сцены!

Я делаю глубокий вдох и говорю:

— Мистер Мэддокс, Реми говорит правду.

— Вот как? — Мужчина смотрит на сына, разочарование ожесточает его черты. — Я знал, что позволить тебе учиться в Форсайте было ошибкой. Тебе становится только хуже, ты используешь людей вокруг себя, чтобы подтверждать свои психозы. Ты ведь понимаешь, что он именно это и делает, — спрашивает он лично меня. Мистер Мэддокс указывает на Реми. — Он использует тебя, чтобы вдохнуть жизнь в эти вымыслы. Он всегда так делал. Или, — добавляет он, поворачиваясь к Реми, — ты не рассказал ей, кем на самом деле была для тебя Тейт? Как она помогала подпитывать твои иллюзии? Как поощряла тебя выбрасывать лекарства? Поддаваться своей болезни?

Я смотрю на Реми, удивленная услышанным. По тому, как все говорят о Тейт, она кажется чуть ли не вторым пришествием. Но по тому, как темнеют глаза Реми, я чувствую, что в словах его отца есть доля правды.

— Она хотела, чтобы я был самим собой, — говорит Реми напряженным голосом.

Его отец фыркает.

— Она хотела, чтобы ты был нестабильным. Тратил деньги, тусовался, принимал наркотики...

Рука Реми с силой опускается на стол.

— Ты ее не знал!

— Я знаю достаточно, — шипит он в ответ, едва сохраняя самообладание. — Она не была для тебя хорошей компанией. Если тебе больше нравится помнить ее другой, я не против. Но я не позволю тебе превращать ее самоубийство в какой-то сложный заговор, чтобы дальше...

— Тейт была не одна в ту ночь на скалах, — вмешиваюсь я, потому что, возможно, мистер Мэддокс прав. Может быть, я не знаю всей истории. Но есть одна вещь, в которой я абсолютно уверена. — Моя сестра была с ней.

— Твоя сестра? — спрашивает он, бросая на меня жесткий взгляд.

— Летиция Лючия. — В Форсайте нет ни единой души, которая бы не знала это имя. И не только потому, что наш отец влиятелен и знаменит, но и потому, что когда она пропала, по всему сообществу был брошен клич. Если Летицию Лючию увидят, ее должны вернуть домой. Немедленно. — Мой отец...

— Не оскорбляй меня. Я знаю, кто твой отец, — говорит он с явным презрением на лице. Находиться под тяжестью его взгляда так же напряженно, как и под взглядом его сына, и поэтому, когда он наклоняет голову, оценивая меня ленивым, напыщенным, хмурым взглядом, я уже знаю, что последует дальше. — По последним слухам, он продал тебя в секс-торговлю. Я не знал, что «Бархатное Убежище» сдает в аренду на ночь. Это что-то новенькое, что тестирует сынок Дэниела? Потому что, если я спонсирую твое присутствие здесь, — он подносит бокал к губам, его глаза ползут по моему телу, — мы могли бы с таким же успехом пойти на парковку, чтобы я получил то, за что заплатил.

Реми вскакивает, ярость застилает его глаза. Его руки уже наполовину перетянуты через стол, когда его отец медленно качает головой.

— Только тронь меня, сынок, и я упеку тебя в дурдом в мгновение ока. Тебя запрут вдали от твоих друзей, твоих Герцогов и твоей драгоценной маленькой Герцогини.

Реми скалит зубы, сухожилия напрягаются.

— Продолжай испытывать мое терпение, папаша.

— Знаешь, мой сын не выносит лжецов, — говорит мистер Мэддокс, глядя на меня слишком небрежно. — Самое время прекратить этот спектакль.

Я смотрю на него.

— Какой спектакль?

Он указывает на пространство между нами — мной и мистером Мэддоксом — и ухмыляется.

— Этот спектакль, где вы притворяетесь, будто мы никогда раньше не встречались. Это знакомство, вынужденное неведение... — Он издевательски морщится. — Всё это как-то неубедительно.

Зеленые глаза Реми устремляются на меня, широкие и гневные.

У меня отвисает челюсть от такого намека.

— Я в жизни вас не видела!

Его отец лишь пристально смотрит на Реми.

— Теперь всё сходится. Мой сын спутался с одной из дочерей Лайонела. С той, что похуже, само собой. Она рассказала тебе, почему все подозревают ее в убийстве собственной сестры? — Он смотрит на меня, озаряясь безмятежной улыбкой. — О, полагаю, не рассказала. Впрочем, я слышал шепотки. Соперничество между братьями и сестрами может принимать довольно уродливые формы, не так ли, мисс Лючия?

Реми вмешивается:

— Она не убивала свою сестру.

Мистер Мэддокс пожимает плечами.

— Возможно. Но откуда тебе знать? Если мне не изменяет память, в этой твоей маленькой иллюзии никогда не фигурировало никаких реальных подозреваемых. — Он кивает подбородком в мою сторону. — Кто скажет, что это была не она? В конце концов, она Лючия. Ты не хуже меня знаешь, на что они способны. Или ты уже забыл, что спровоцировало твой первый эпизод? — Он крутит ножку бокала, его глаза полны вежливой злобы. — По правде говоря, думаю, Тейт мне нравилась больше.

Я резко вскакиваю, кладя руку на спину Реми.

— Пошли, этот кусок дерьма того не стоит.

Сдвинув руку на его бицепс, я чувствую, насколько он напряжен и сжат в пружину, каждая мышца в его теле готова к прыжку. Из всех версий Реми, которые я видела, с этой я еще не сталкивалась.

Боец.

Я понижаю голос до мягкого, уговаривающего шепота.

— Реми. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня прямо сейчас. Можешь это сделать?

Он подчиняется, его глаза скользят в сторону, встречаясь с моими сквозь пелену ярости. И тут же она начинает спадать, оставляя мужчину, который выглядит слишком обнаженным... слишком потерянным.

— Винни... — Я практически вижу, как его горло сжимается вокруг слов, которые он хочет сказать, но его глаза уже выкрикивают их.

— Уходим, — решаю я, утягивая его за собой.

Я чувствую на себе каждый взгляд, пока мы выходим из комнаты, но, честно говоря, мне похуй. Я стою рядом с ним, расправив плечи, высоко подняв подбородок. Пусть эти высокомерные мудаки думают что хотят. Может, они видят Лавинию Лючию, дочь севера. Может, они видят его отброс, усыпанную бриллиантами шлюху юга. Но я пиздец как уверена, что ухожу отсюда как Герцогиня запада, рука об руку со своим Герцогом.

Никто из нас не проронил ни слова, пока мы не оказываемся на улице у ближайшей двери, съежившись под изогнутым козырьком. Реми прижимается спиной к стене и хватает меня, дергая к себе так быстро и сильно, что мое плечо протестующе ноет от приложенной силы. Его пальцы отчаянно тянут подол моего платья, задирая его вверх, пока оно не собирается комком у меня на талии. Я знаю, что он ищет, и не буду ему отказывать. Не тогда, когда в его глазах этот взгляд — дикий и жестокий.

Его пальцы пересчитывают лучи звезды, один за другим, снова и снова. Его губы шевелятся, пока он считает, это беззвучно, но торопливо. На пятом круге он наконец с шумом втягивает в себя воздух.

— Реми... — При его прикосновении по моему телу пробегает дрожь. На этот раз оно успокаивает меня так же сильно, как и его. — Ты же знаешь, я тебе верю. Сай и Ник тебе верят.

Его глаза вскидываются, встречаясь с моими.

— Ты ебалась с моим отцом?

— Что? — вскрикиваю я, изо всех сил стараясь понизить голос. — Боже, нет!

Но я вижу сомнение в глазах Реми, клубящееся подозрение.

— Он сказал, что вы встречались.

— Он врет, — настаиваю я, вскидывая руки. — Где бы я могла с ним встретиться? Когда была ребенком? Когда сидела в мотеле под постоянным наблюдением? Или в «Убежище», куда даже Нику приходилось врываться, чтобы... — Но слово застревает у меня в горле — напоминание о том, что сделали эти трое. Как они заявили на меня свои права.

Впрочем, я вижу, как это доходит до Реми, его глаза темнеют.

— Обещай мне.

— Обещаю.

— Поклянись своей жизнью.

— Клянусь!

Его глаза закрываются, когда я беру его за щеку, наконец позволяя моему платью скользнуть обратно вниз по ногам.

— Он всегда так делает, Винни. Он всё переворачивает так, что я уже не понимаю, где верх, а где низ. Блядь, он сводит меня с ума! — Он проводит рукой по волосам, слишком сильно дергая за корни. — Достаточно того, что мой мозг сам иногда не может определиться с верхом и низом — думает, что он на американских горках, — но отец делает всё только хуже. Он делает это специально. Он знает, что я могу... — Его челюсти сжимаются на том, что он хочет сказать, и мне это не нравится. С самого нашего приезда сюда Реми замкнулся в себе, загнал всё внутрь. Это на него не похоже.

Мой большой палец гладит его скулу успокаивающим кругом.

— Отцы — отстой, Реми. Что-то в этом городе их отравляет.

Всё еще напряженный, он лезет в карман, доставая телефон. Он крепко сжимает его, и на секунду кажется, что он готов швырнуть его через всю парковку. А потом я понимаю, что это не телефон Реми.

Это телефон его отца.

Красный чехол легко узнаваем, и Реми свирепо смотрит на него. Его бунт.

— Это было неправдой, — требует он, гневно сверкая глазами. — То, что он наговорил про Тейт, — ложь. Она не знала... она не понимала моего диагноза. Не было ни единого момента, чтобы она не хотела, чтобы со мной всё было хорошо.

— Я знаю, — говорю я, хотя на самом деле не знаю. Просто я вижу, какая буря назревает в его глазах, и не думаю, что смогу справиться с ней в одиночку. — Давай поедем домой. К Саю.

Но он отстраняется, измеряя шагами тесную, неистовую траекторию туда-сюда.

— Ты не можешь мне врать, Винни. Никогда. Когда ты врешь, это позволяет ему проникнуть внутрь. Ты ведь это понимаешь? Он использует это. — Только сейчас я замечаю парковку, хлещущий по асфальту дождь, вспышки молний вдалеке. — Тебя там не было. Я знаю, что тебя там не было. Я видел тебя, но я не виделтебя. Я знаю, что не видел. Я знаю это. — Но я вижу зерно сомнения в его глазах, и неважно, что он пытается бороться с ним, пытается удержаться за то, что считает правдой.

— Я могу ему позвонить, — заикаясь произношу я, копаясь в своем крошечном клатче в поисках телефона. — Сай может приехать и забрать нас, так что тебе не придется вести мотоцикл под дождем, и тогда мы...

— Нет. — Его рука смыкается на моем запястье, и когда я поднимаю взгляд, его глаза черны. — Я был терпелив, но ты всё время увиливала от моих вопросов, Винни. Тебе нужно рассказать мне всё — всё. О твоей сестре, о той ночи, о том, что случилось после. — Я даже не замечаю резкого, обиженного чувства в его глазах, пока оно вдруг не превращается в стальную решимость. — И я знаю, где мне нужно быть, когда я это услышу.

Глава 15

Реми

Я даже не слышу раскатов грома, пока не глушу мотор мотоцикла.

Здесь темно, кромешная тьма, но вспышка далекой молнии выхватывает просеку среди деревьев. Мне это не нужно. Я мог бы пройти по этой тропе с закрытыми глазами. Так даже лучше — с ветром и дождем, с небом, обрушивающим на землю свой гнев. В этом есть смысл, всё складывается воедино предсказуемым образом. Я наблюдаю, как вселенная топает ногами, ее вой разносится ветром, ее слезы падают с небес.

Я спрыгиваю с мотоцикла без малейших колебаний, разрывая цепь ее рук на своей талии с такой силой, что она пошатывается, вскрикивая, когда пытается удержать равновесие. Впрочем, я успеваю первым, подхватывая ее лишь для того, чтобы стянуть шлем с ее головы.

Только когда я хорошенько смотрю на нее, на ее широкие, мокрые серые глаза, я останавливаюсь, задумываясь о поездке. Дождь барабанил по моему шлему, пропитывал костюм насквозь, замораживая кончики пальцев.

Но мне нужно знать.

И поэтому я поднимаю ее с сиденья и начинаю тащить к деревьям.

— Подожди! — кричит она сквозь вопли неба, капли дождя срываются с ее ресниц, как слезы. — Ты хоть скажешь мне, где мы?

— Да, — отвечаю я, но это звучит с такими противоречивыми нотками, что ее лицо кривится от ветра. Она выглядит такой несчастной. Ей холодно — она дрожит — и она промокла до черного кружевного белья, которое я выбрал для нее сегодня утром. Мне не нравится черный уголек вины, оседающий в животе — никогда не нравился, и никогда не понравится. Обычно я бы отмахнулся от этого. От черного цвета. От возмездия.

Мне нужно, блять, знать, и я протащу ее, брыкающуюся и кричащую, через всю грязь, чтобы это сделать.

Но я бы не чувствовал себя от этого хорошо.

Она моя Герцогиня.

Твою мать.

Неуклюже, я снимаю свою куртку, и это бесполезно, она насквозь пропитана водой и слишком тяжелая, в ней вообще не осталось тепла, но я всё равно накидываю ее ей на плечи.

— Я в этом не силен, — говорю я ей, смахивая мокрые волосы с глаз.

— В чем? — кричит она в ответ.

Я отвечаю разочарованным рыком. Это никогда не было проблемой, когда я тащил Сая или Ника через грязь вместе с собой. Они воины, плоть и кровь. Даже Тейт казалась высеченной из камня, до такой степени, что я часто забывал, что она вообще девочка.

Но Лавиния — женщина из Королевской семьи. Она мягкая и хрупкая, и, может быть, Сай и хочет закалить ее, превратить в тот же камень, из которого была сделана Тейт, но я — нет. Я предпочитаю ее такой, какая она есть, стоящей передо мной такой маленькой и в то же время такой большой, кончик ее носа светится ярко-розовым. Она еще этого не знает, но в ее хрупкости не меньше силы, чем в моих мускулах. В костяшках ее локтей, когда она просовывает руки в рукава моей куртки. В изгибе ее бровей, когда она плотнее кутается в нее. В наклоне ее головы, когда она ищет мои глаза.

— Тут недалеко идти.

Ее багрово-красные губы приоткрываются.

— Недалекоидти? Реми, я на каблуках!

Я смотрю вниз на ее изящные ступни, ярко-красные пальцы выглядывают из кожи. Она права. Она сломает себе шею нахрен, поднимаясь по тропе в них. С досадой я начинаю закатывать рукава.

— Я просто понесу тебя.

— Ты хочешь, чтобы я прокатилась у тебя на спине по лесу? — Над головой грохочет гром, и тишина, которая тянется вслед за ним, заставляет меня быть уверенным, что она мне откажет. — Реми, что мы здесь делаем? — Она смотрит на меня тем самым знакомым взглядом. Точно такое же выражение лица у всех, когда они гадают, не слез ли я с таблеток.

Вот только на этот раз она знает, что нет.

— Ты мне доверяешь? — кричу я сквозь бурю. Но поскольку я почти уверен, что не хочу слышать ответ на этот вопрос, я поправляюсь: — Тыхочешь мне доверять? Потому что я хочу доверять тебе! — Она кусает губу, наблюдая за мной большими, встревоженными глазами, и я борюсь с тем, чтобы не схватить ее за руку и просто потащить на вершину. — Я могу тебе приказать! — напоминаю я ей, колотя себя в грудь для убедительности. — Я твой Герцог, а это значит, что ты моя! Герцогиня служит моим прихотям. — Я уже вижу, как она закрывается в себе, становясь всей той твердостью, которую Сай пытался в нее вложить. Качая головой, я добавляю: — Но я не буду приказывать тебе делать это. Это не клетка, Винни. Не коробка. Не тюрьма. Есть вещи, которые я заставлю тебя делать, потому что я твой Герцог, и это не одна из них. Это должно быть добровольно, иначе нет никакого смысла.

Она пристально наблюдает за мной — слишком пристально — обхватив себя руками за талию. Несколько дней назад я сказал Нику, что у Винни была хреновая жизнь, и я вижу, как отголоски этого кружатся в ее глазах. Она боится меня. Она боится этого места. Она боится сдаться, показаться слабой.

А еще она храбрая.

— У тебя есть двадцать минут, — покорность опускает ее плечи, — а потом я звоню Саю.

— Хорошо. — Я поворачиваюсь, приседая. — Давай.

Она уступает, задирая юбку, закидывая одну ногу мне на талию, а затем вторую. Я обхватываю ее ноги руками, крепко держу и встаю. Она легкая — такая же невесомая, как дождь, или ветер, или мертвые листья, кружащиеся вокруг нас — но я несу ее так, словно она валун, слишком значимый, чтобы его уронить. Шею обжигает холодом, который я почти не чувствую, пока за ним не следует вспышка жара. Ее нос, ее щека. Она утыкается лицом мне в шею, и я закрываю ее от порыва ветра, сосредоточив мысли на одной-единственной цели.

Я борюсь с желанием побежать вверх по холму, выплескивая всю ту ярость и гнев, которые я не обрушил на своего ублюдка-отца. Но у меня на спине эта девушка, мой компас, и я не хочу, чтобы она упала, чтобы ускользнула, как ее сестра два года назад. Кажется правильным, что я наконец-то привел ее сюда, в место, где мы впервые встретились, хотя никто из нас этого толком не знал, и я отказываюсь отпускать ее. Поэтому я держу крепко и сильно, и практически могу ощутить вкус отметин, которые оставляю на ее бедрах, пока тащу нас всё дальше и дальше.

— В первый раз я оказался здесь, — говорю я ей, пыхтя по мере подъема, — в скаутском походе в третьем классе. Мы разбили лагерь на самой вершине, под небом, усыпанным звездами. Всё было сплошь хот-доги и жареный зефир, пока посреди ночи не налетела гроза — целых две, обе надвигались с разных сторон. Казалось, нас атакуют. Два бога, сражающихся друг с другом в небе.

— Тебе было страшно? — спрашивает она, обжигая дыханием мое ухо.

Я качаю головой.

— Нет. Было чувство, словно электричество бежит под кожей. — Я оглядываюсь назад, улавливая ее профиль во вспышке молнии. — В следующий раз я пришел сюда, когда мне было тринадцать, и я покупал травку у одного придурка из Северной стороны. Я и не знал, что он туда что-то подмешал. У меня были галлюцинации три дня, прежде чем меня отпустило.

Повисает долгая пауза, прежде чем она выдыхает:

— Три дня?

Кивая, я вспоминаю:

— Да, я пересидел это в подвале Сая и Ника. Это то, что спровоцировало мой первый эпизод.

— Вот о чем говорил твой отец. — Я слышу вину в ее голосе, сквозь стук ее зубов. — Боже, Реми. Мне так жаль.

Я качаю головой.

— Это не твоя вина, Винни.

Ее хватка на моей шее сжимается.

— Но наркотики производил мой отец, он...

— Не ты. Я хочу, чтобы ты знала, что я это понимаю. — Я откидываю голову назад, ловя ее взгляд, желая, чтобы она поняла: я говорю искренне. — После этого я приходил сюда несколько раз с Тейт. Ей нравилась тишина. Умиротворение. Ники никогда это не любил. По нему и не скажешь, потому что он всегда такой собранный, но ему нравится, когда всё громко и непредсказуемо. Это заставляет его замирать, когда он теряется в хаосе происходящего. Поэтому мы с ним всегда ладили. — Задумавшись, я добавляю: — А Сай... ну, ему нравится тишина, но не покой. Ему всегда нужно что-то делать. Беспокойный сукин сын, правда?

— Да, — отвечает она медленно, словно складывая кусочки пазла воедино. — Реми, ты... ты ведешь меня на скалы?

Но она спрашивает об этом как раз в тот момент, когда мы достигаем гребня холма.

Я выхожу из-за полосы деревьев на плоский гранитный пласт, образующий самую высокую часть. Вдали от густых ветвей вспышки в ночном небе дают достаточно света, чтобы подойти ближе к краю. На другом берегу реки сквозь деревья пробиваются желтые точки света от красивых домов, выходящих на воду.

— Вдовий камень, — говорю я сквозь шум дождя.

Винни молчит, пока я опускаю ее на землю, и я остро ощущаю ее тепло, а затем его потерю. В ту же секунду, как я поворачиваюсь к ней, она делает шаг назад, в ее глазах читается шок ужаса.

— Я не могу... — заикаясь, произносит она, дрожа. — Я не думаю, что смогу здесь находиться. — Она не смотрит на меня, когда говорит это. Она смотрит за край, краски сбежали с ее щек.

— Ты никогда не была здесь наверху, — осознаю я, и что-то внутри меня расслабляется, когда я прослеживаю ее взгляд. Река черная. Бездонная пропасть. Пространство пустоты, которое могло бы проглотить нас целиком. Я закидываю руки за голову и нежусь в лучах неба, издавая смешок. — Я знал, что он несет полную херню. Я знал это!

Когда я смотрю на нее, она сопротивляется порыву ветра, настолько напряженная, что можно подумать, она сдерживает приливную волну.

— Она не умерла. — Винни качает головой, оглядываясь. — Ее бы не сломили так легко. Только не здесь.

Но я вижу сомнение в ее глазах. Она рассказывает себе ложь, в которую ей необходимо верить. У меня возникает чувство, что это то, что заставляет ее двигаться дальше. Заставляет шестеренки ее судьбы продолжать вращаться. Удерживает ее от желтого цвета.

Я понимаю.

Правда, понимаю.

Чувствуя себя хуже, чем десять минут назад, я признаюсь:

— Я так и не смог понять, кто мог охотиться за Тейт. Мой отец прав. Она ни для кого не представляла угрозы. Она была просто случайной девчонкой из запада. С ней было весело, и она умела надрать задницу, но она была сломлена. Она держалась в стороне от дел. Она не была проблемой. — Я оглядываюсь вокруг, пытаясь увидеть ту ночь, вспомнить что-то кроме неба. — Но я начинаю думать, что, возможно, не она была мишенью.

Винни смотрит на меня, выражение ее лица меняется.

— Летиция.

Имя, и весь багаж, который оно за собой тянет, повисают в воздухе. Летиция Лючия легко могла быть мишенью, и подозреваемых бесчисленное множество.

— За голову дочери Короля с самого рождения назначена награда. — Я указываю на нее. На ее мокрые волосы. На ее напряженную фигуру. Ее розовые щеки и стучащие губы. Она выглядит как кукла, забытая в парке, грязная и рваная. — Никто не знает этого лучше, чем ты.

— Ты был не прав ранее. Я была здесь наверху. — Она сглатывает, и этот звук в ее горле звучит так громко, что я различаю его сквозь шум дождя. — Просто никогда с этой стороны.

Силуэт ее профиля тянет за собой воспоминания о той ночи. Летиция и я на краю. Звон в ушах. Тейт обмякла на земле. Падение. Ветер. Красные огни. Звезды. Всегда звезды.

— Мы были там. — Я указываю на то место, затем вверх, на небо. — Звездочки в твоих глазах.

Винни изучает местность, но ее глаза затуманены и остекленели, ее декольте вздымается от коротких панических вздохов.

— Это место, где она...

— Прямо здесь, — выпаливаю я, чувствуя странное возбуждение, смешанное с щемящей болью в груди. Я подхожу к краю, прямо к самому обрыву, и смотрю вниз. Это должно меня пугать, но нет. Я знаю, каково это — совершить прыжок. Я понимаю ветер, бьющий в лицо, знаю, где он обитает, чувствую его возраст на своих щеках. Я чувствовал воду внизу, холодную и всепоглощающую. — Ты это чувствуешь? Пыль в воздухе? Это место древнее, старше наших предков. — Какая-то часть меня нуждается в том, чтобы она это почувствовала. Чтобы поняла. — Должно быть, мы кажемся такими чертовски маленькими для ветра здесь, наверху. Тебе так не кажется? Маленькие пылинки, со своими маленькими проблемками, выдыхаемые легкими вселенной. — Я поворачиваюсь к ней, видя муку в ее глазах, и единственный известный мне способ успокоить ее — взять за руку, потянув ближе к краю. Я всматриваюсь вместе с ней в бездну, отдавая ей свой самый драгоценный секрет. — Это та часть, которую я помню яснее всего, Винни. Мысль, которая пришла ко мне, когда я прыгнул. Что мы все — просто звезды внутри могилы, в которую мы еще не легли. Что твоя сестра и я сейчас умрем. — Я касаюсь ее щеки, стирая то ли каплю дождя, то ли слезу. — И это было не так уж и плохо.

Она отшатывается, глаза широко раскрыты, лицо искажено горем.

— Зачем ты мне это говоришь?

Я смахиваю дождь с глаз, оценивая ее взглядом. Она сказала мне, что думает, будто Летиция всё еще может быть жива, но я этого не чувствую. Ни нутром, никак.

— Потому что я хотел, чтобы ты знала, как это было красиво.

Ее глаза наполняются ужасом.

— Смерть — это не красиво. Смерть — этоничто. — Это написано на всем ее лице. Беспокойство. Напряжение. Страх. Она думает, что ей нужно позвонить Саю. Что я совершаю импульсивный поступок. Что прямо сейчас я нахожусь в опасности, на скале, которая могла бы стать краем моего мира, взывая о сладком кусочке небытия.

Я вскидываю подбородок, глядя сверху вниз на эту женщину, которая так же рассеяна, как звезды, но так же остра, как молния, прорезающая пропасть между севером и западом.

— Тогда покажи мне что-то, — говорю я.

Шестеренки в ее глазах вращаются, пока она пытается понять, о чем я прошу. Это вызов или приказ?

По правде говоря, ни то, ни другое.

Я знаю, когда она тянется вверх, чтобы поцеловать меня, что она поняла: это мольба. Что я прошу о чем-то большем, чем я сам. О чем-то, что я могу держать в руках: мои ладони прижаты к ее щекам, когда я бережно держу ее голову, силой проталкивая язык в огненный жар ее рта. Что-то настолько осязаемое, что я могу скользить по ее коже, сдирая бретельки платья с ее плеч. Что-то теплое и мягкое, ее грудь поддается давлению моих рук, пока я беру, и беру, и беру.

Она сама стягивает с меня рубашку, ее ледяные руки рвут пуговицы, пока она тянет и рвет, небрежная и обезумевшая. Я почти жалею, что попросил об этом, потому что теперь я задаюсь вопросом, откуда берется эта энергия. Неужели она впивается ногтями мне в спину, потому что боится, что я прыгну? Или она оттягивает меня от края обрыва, потому что ей необходимо почувствовать мою кожу на своей?

Да и волнует ли меня это вообще?

Стрела молнии зигзагом проносится над водой, и тут же следует пробирающий до костей гром. Я хватаю ее за руку и оттаскиваю от края скалы, таща ее, спотыкающуюся и задыхающуюся, к лужайке у кромки леса. Она замирает, когда я останавливаюсь, но на мгновение задерживает на мне взгляд, слизывая каплю дождя с губы.

Я смотрю, как завороженный, как та исчезает за ее зубами.

— Скажи мне, — требую я, протягивая руку, чтобы проследить путь другой капли, холодной и скользкой, стекающей по ее виску.

— Ты можешь трахнуть меня, — говорит она, и ее голос звучит гораздо увереннее, чем она выглядит. — Ведь именно это тебе нужно, верно? Я могу стать этим для тебя. Ты можешь...

— Винни... — Я касаюсь ее горла, чувствуя биение ее сердца о мою ладонь, как удары в малый барабан. — Ясобираюсь тебя трахнуть. Я твой Герцог. А это значит, что твое тело принадлежит мне. Нежно не будет. Это не в моем стиле. И я не уверен, насколько меня хватит, потому что я готов взорваться с того самого момента, как увидел, как ты выходишь в этом платье, но я сделаю так, чтобы тебе было хорошо. — Я чувствую, как она сглатывает, прижимаясь к моей руке, и я следую за этим движением ладонью, скользя вниз к ее грудине, где сердцебиение превращается в бешеный трепет. Крылья бьются о ее грудь. — Но это не то, что мне нужно. Ты знаешь, что мне нужно услышать.

Дело не в словах или в том, что они значат. Не совсем. Они значат меньше, чем, наверное, должны бы.

Дело в том, чтобы заставить ее сдаться.

Почувствовать ее рядом со мной, когда мы прыгнем.

Знать, что она со мной, когда мы падаем.

Это приходит на волне ее дрожи, ее мокрые ресницы трепещут.

— Я хочу этого, — выдыхает она, прижимая ладонь к моей голой груди. — Пожалуйста, просто... трахни меня. Пожалуйста.

В ее тоне, в том, как она кажется в секунде от того, чтобы разрыдаться, есть что-то, что заставляет меня потянуться к ней, скрепляя наши тела вместе. Это всё, что требуется для того, чтобы она снова вцепилась в меня, нетерпеливая, ее руки скребут по моей груди. Да, страх присутствует. Сладкое отчаяние в ее глазах. Трепет ее пальцев, когда она притягивает меня ближе. Но здесь есть жар, и он обжигающий; небесные тела, падающие на землю в буре пепла. Ее рот, горячий и исступленный, на вкус такой же резкий, как озон от грозы, и когда наша кожа гудит, это та же вибрация, что и электричество в воздухе.

Молния скачет над головой, за ней следует еще один раскат грома, на этот раз настолько близко, что я чувствую, как он отскакивает между нами, эхом отражаясь от скал, сотрясая наши хрупкие кости. Я стягиваю вниз промокшее платье, срывая кружево, прилипшее к ее груди. Сжав их вместе, я беру в рот оба соска сразу, чувствуя вкус дождя и электрического тока. Они реагируют, заостряясь в твердые пики, и когда она запускает пальцы в мои волосы, толкая мое лицо между ними, я скорее чувствую ее стон, чем слышу его. Мой член набухает, твердый и яростный. То, как она прижимается ко мне, подтверждает то, что я понял, когда пощупал ее киску чуть раньше — мокрую и набухшую.

Она так возбуждена, что умоляла бы об этом, если бы я ее заставил.

Мы падаем в кучу липких листьев, соединяясь с землей, грязью, сыростью и мертвыми вещами. Я врываюсь в нее, наваливаясь своим весом, пока она не оказывается распластанной подо мной, позволяя ее глазам отражать штормовые небеса. Она здесь такая охуительно красивая, мягкая и бледная, твердая и теплая, огонь и лед. Эту девушку не спутать ни с кем, не сегодня, не подо мной.

Винни здесь.

Она настоящая.

Онамоя.

Я цепляю пальцами ее трусики и стягиваю их по ногам, нетерпеливый и ослепленный, мои глаза прикованы к ее глазам, пока она наблюдает, сияющая предвкушением. Я знаю, что она делала с Саем по ночам. Трогала его, направляла, покоряла. И я также знаю, что отчасти поэтому мои пальцы находят ее скользкой и готовой, ее бедра выгибаются навстречу мне, это инстинкт, древний как само время.

Я скольжу вниз по ее телу и раздвигаю ее бедра настолько, пока не чувствую натяжение ее мышц. Звук, который она издает, когда я наклоняюсь, проводя жесткой полосой вверх по ее щелочке, мог бы соперничать с ревом бури. Ее бедра борются с моими руками, чтобы сомкнуться вокруг моей головы, но я не позволяю ей, силой раздвигая их шире, пока языком проникаю в ее складки, заставляя почувствовать, что значит, когда я беру ее вот так.

— Ты делаешь это со мной, — говорю я, поднимаясь так, чтобы нависнуть над ней. Я направляю ее руку на свой напряженный член. Она сначала обхватывает его, сжимая через ткань, прежде чем начать возиться с моей пряжкой, ее глаза затуманены и голодны. — Ты это понимаешь?

— Да, — говорит она, не отрывая от меня взгляда, пока освобождает мой член, раздвигая для меня бедра. — Я готова, просто... просто вот так.

Я вздрагиваю от ее прикосновения, и ее глаза расширяются, когда я обвожу основание своего члена, поглаживая его по всей длине для нее, позволяя ему подпрыгивать в ее руке, кончик натягивается, источая влагу. Я хотел бы нарисовать это — то, как она смотрит на листья, звезда внутри могилы.

Я прижимаюсь к ней, ища ее тепло.

— Как только мы сделаем это, пути назад уже не будет, Винни. — Я смотрю на нее сверху вниз, пока держу себя неподвижно, кончик моего члена вставлен в ее скользкий жар. — Это сделает тебя моей. Не только твое тело. Не только потому, что ты моя Герцогиня. Ты ведь понимаешь, правда?

Я не могу произнести эти слова вслух, но знаю, что она их слышит. Я вижу это в морщинке на ее лбу, в то время как молния над головой заставляет ее глаза вспыхнуть от ужаса.

Сай может забрать ее тело.

Ник может завладеть ее разумом.

Я хочу ее душу.

— Я знаю, — говорит она, ее грудь вздымается от этих огромных, жадных вдохов. — Бери.

Это подстегивает меня, и я едва замечаю жесткое давление камня под коленями, мои глаза сосредоточены на ее теле, член нацелен на теплый, скользкий жар между ее ног. Я ловлю ее вздох поцелуем, который уже ждет, когда я врываюсь внутрь, вышибая из нее саму ее сущность в мое горло.

Ее киска идеальна.

Долгое мгновение это всё, о чем я могу думать. О том, как я вхожу в нее, растягиваю, ее киска держит меня как чертовы тиски. Это чувство не угасает, но оно расширяется — достаточно сильно, чтобы мои остальные чувства могли тоже это зафиксировать. Услышать стон ее плача. Увидеть морщинку агонии между ее бровями, когда она вжимается головой в землю. Почувствовать ее ногти, вдавливающие свои полумесяцы мне в плечи.

Я врезаюсь в нее, как бурный прилив, чувствуя вкус непосредственности чего-то определенного в задней части горла, горького как кровь и такого же сладкого.

— Смотри на меня, — рычу я, отстраняясь лишь для того, чтобы снова погрузиться в ее тело, мой член зарывается так глубоко, что я чувствую, как она вздрагивает, даже если не показывает этого.

Ее глаза, крепко зажмуренные, открываются мне, как лепестки весной, и я трахаю ее.

Я трахаю ее жестко, вколачивая во влажную землю, и я трахаю ее медленно, прижимаясь кончиком своего носа к ее носу, пока не становлюсь единственным, что она видит.

Глава 16

Лавиния

Мои пальцы продолжают соскальзывать с кожи Реми. Я впиваюсь ногтями в его спину, чтобы хоть как-то зацепиться и удержаться. С каждым толчком его бедер я слышу собственный вскрик, но не узнаю свой голос. Его мокрые волосы качаются надо мной, и при каждом столкновении его тела с моим капли падают мне на щеки, охлаждая разгоряченную кожу.

Должно быть, именно таким и должен быть секс. Никаких неловких ерзаний. Никакого злого умысла. Никакого насилия под покровом ночи.

Боль все еще есть — твердая земля под спиной, его бедра, бьющиеся о меня, его член, растягивающий меня для него. Боль есть, но нет страданий. Только гром наверху и его губы, такие красные, когда он рычит, погружаясь в меня снова и снова.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но делает это без какой-либо точности или умысла, как будто просто хочет вобрать мои выдохи в свои легкие, и я позволяю ему. Блядь, да я бы позволила ему забрать что угодно, лишь бы получить еще немного этого. Его ладонь на моей челюсти удерживает меня на месте, пока он вбивает мое тело в грязь, трахая меня так, что любому другому это показалось бы полным злобы, но я-то знаю правду. Я чувствую отчаяние, вижу мольбу в его глазах, когда он рычит в такт грохоту облаков.

Он хочет ту часть меня, которой не существует. Он хочет яркости, сути, эмоций, надежности, но внутри я чувствую лишь пустоту.

И я использую его, чтобы заполнить эту брешь.

Это так восхитительно грязно, и даже если бы у меня была власть управлять своей судьбой, выбрать другого человека, место и время, я не уверена, что захотела бы этого. Реми нависает надо мной, как прекрасный вампир, чернила на его коже сдвигаются, заставляя ее казаться живой, и я поддаюсь импульсу прижаться к ней ртом, губами впиваясь в мягкую кожу на его шее.

— Блядь, — выплевывает он, наматывая мои волосы на кулак, пока темп его бедер нарастает, и его член с силой врезается в меня. — Мне это нужно, Винни. Дай мне это, дай мне...

Оргазм накатывает, как шторм, который Реми описывал ранее. Мое тело и его, воюющие друг с другом, сражающиеся до тех пор, пока разрядка не вырывается потоком синяков от хваток и отрывистых звуков трения. На этот раз я принимаю это, позволяя ощущению пульсировать во мне, распространяясь, как удар молнии, от моей сердцевины до кончиков пальцев, разветвляясь в сладчайший запах дождя.

— Все синее, никакого желтого. — Когда я открываю глаза, он смотрит на меня сверху вниз, его голова прижата к моей, бедра бьются в хаотичном ритме. — Индиго. Ты видела их, детка? Ты видела, где мы?

Я обхватываю его щеки ладонями и притягиваю его рот к своему, мокрому от дождя, грязному от земли, и обещаю ему:

— Я видела их.

Его лоб прижимается к моему, и его дыхание обжигает, когда он выдыхает глубокий, рокочущий стон. Последний толчок — жесткий, отчетливо болезненный и настолько желанный, что мне почти кажется, будто я кончаю вместе с ним.

— Блядь, блядь, блядь, Вин, — его челюсть сжимается. — Ебаный свет.

Он падает на меня, его член все еще пульсирует внутри, и мы перекатываемся на бок, превращаясь в клубок обмякших конечностей. Его грудь тяжело вздымается, и я прижимаюсь к ней ухом, слушая стук его сердца. Только сейчас я понимаю, что дождь прекратился, а гроза ушла куда-то вдаль. Я смотрю на небо, но оно по-прежнему затянуто облаками, укрывающими нас пеленой небытия. И все же то, что я сказала, было правдой.

Я не просто видела звезды.

Я чувствовала их.

Единственный признак моего позднего прибытия — лай собаки вдалеке, предупреждающий жителей аккуратного маленького района Дэниела о том, что что-то не так. Им невдомек, что до своей смерти этим домом управлял криминальный авторитет, а теперь это место продолжающегося преступления.

Должно быть, приятно жить с шорами на глазах. Игнорировать предупреждающий лай собаки. Каждую ночь спать в собственной постели по своей собственной воле.

Я иду по дому хромающим, неторопливым шагом, мои конечности все еще подергивает от смеси усталости, опустошенности и абсолютного, блядь, удовлетворения. Я чувствую себя так, словно вешу метрическую тонну, и мое сознание отмечает, как странно открывать дверь в гараж и при этом не падать замертво.

Молча я щелкаю выключателем.

Какое-то время Ник закрывает глаза руками, и я знаю это чувство. Как ослепляет свет, когда ты слишком долго пробыл без него. Жжение, боль в висках, физическое содрогание.

К моему раздражению, ему требуется совсем немного времени, чтобы приспособиться.

— Пиздец, — говорит Ник из своей клетки, разглядывая меня в гудящем свете люминесцентных ламп над верстаком. — Ты выглядишь так, будто пережила цунами. — Его голос звучит хрипло и тихо, прорезая тишину с такой резкостью, что, кажется, он сам от этого вздрагивает.

Я вспоминаю то, что произошло всего около часа назад, и да, звучит метко.

— Что, подралась с тигром? — спрашивает он, пока я смотрю, как он притворяется. Как последствия заточения здесь берут свое. Голодный. Уставший. Одинокий. Я понимаю, что все плохо, когда у него не получается. Красавчик Ник редко позволяет своей маске соскользнуть.

— Ты вообще когда-нибудь затыкаешься? — спрашиваю я, прекрасно понимая, что выгляжу скорее как утонувшая крыса, чем что-либо еще. Отлично выебанная утонувшая крыса, конечно, но вполне понятно, почему он удивляется, увидев меня здесь поздно ночью в некогда сверкающем платье, которое теперь все в грязи. Мои локти стерты в кровь. Волосы — спутанное месиво из сухих листьев и травы. И Ник этого не видит, но сперма Реми все еще засыхает у меня на внутренней стороне бедер.

Но раз уж это Ник, я вижу тот момент, когда до него доходит. Нет, не доходит.

Врезается.

— Который из них? — спрашивает он, сжимая руки в кулаки. Всякая попытка притворства отпадает, оставляя лишь измученный, изможденный взгляд. — Который из них тебя выебал?

— Я пришла сюда не за этим.

Его верхняя губа презрительно кривится.

— О, так ты не злорадствовать пришла? Конечно. Зачем же еще ты одариваешь меня своим диким, раскованным присутствием?

Осторожно, я прячу ключи в ложбинку на груди.

— Потому что нам нужно поговорить.

— О чем?

Я беру металлический табурет от верстака и тащу его поближе к клетке. Ближе, но не вплотную. Я забираюсь на него, подтягивая изодранную юбку своего платья. Какое-то время висит тишина, пока я пытаюсь понять, как это сказать. Он проводит его, пялясь на мои голые грязные ноги.

Совершенно бесстыдно он тянется вниз, чтобы поправить член в штанах.

Господи.

Закатив глаза, я начинаю:

— Я хочу поговорить о том, почему ты на самом деле отправился на юг на два года.

— Значит, это был Реми, — говорит он, и его губы кривятся в горькой усмешке. — Так и знал. Ты выглядишь довольной. Сай бы не смог…

— Реми тут ни при чем. — Я признаюсь в этом откровенно, без утайки. Но я не отрицаю того, что именно Реми трахнул меня, и чем дольше я молчу, тем больше Ник оседает в своей клетке, а его глаза сужаются. — На самом деле, это был ты. Я не всегда знаю, что происходит в твоей тупой башке, — это ложь, и мне самой хотелось бы, чтобы это было правдой, — но за последние несколько месяцев я многое о тебе узнала. И главное — ты предан до мозга костей. До безумия предан. Только одна вещь могла заставить тебя пойти к Дэниелу Пэйну, и я почти уверена, что это месть.

Выдержав паузу, я добавляю:

— Ну и еще на твоем ноуте полно файлов об этом деле.

Он свирепо смотрит на меня:

— Там стоит пароль.

— Ой, умоляю, — фыркаю я. — Я взломала его за десять минут. — Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он выглядит смущенным. Но поскольку это Ник, он просто пялится в ответ как непокорный ублюдок, которым и является. — Лавиния Бруин? Мы что, в средней школе?

— Ну и что? — Темные синяки под его глазами натягиваются, когда он свирепо смотрит на меня, и у меня возникает ощущение, что он цепляется за что-то. За какую-то слабость. — Все, что стоит знать, заперто вот здесь. — Он стучит по виску.

Кивая, я отвечаю:

— Да. Так я и думала.

Я слезаю с табурета и подхожу к электрическому щитку на стене. Щелкаю тумблером, и тихое гудение, которое почти не замечаешь, когда привыкаешь к нему, исчезает, оставляя комнату в безмятежной тишине. Когда я снова смотрю на Ника, он пялится на прутья. Через секунду он протягивает руку и сжимает сталь.

Ничего.

Его смешок грубый, зазубренный так, что у меня по спине пробегает холодок.

— Честно говоря, я уже привык к боли. Так что если это какая-то угроза, чтобы заставить меня говорить, то…

— Реми думает, что Летиция мертва.

Ник поднимает глаза, и дни, проведенные взаперти в этой клетке, отражаются в них. Именно это он сейчас изо всех сил пытается скрыть. Ник хочет выбраться, но он никогда не попросит об этом и уж тем более не будет умолять.

— Может, да. Может, нет…

Слезы, наворачивающиеся у меня на глаза, удивляют меня саму не меньше, чем его.

— Знаешь, я ненавидела ее. — Я хожу по гаражу, этой огромной пустой пещере посреди рядов счастливых домов. — Она была папиной дочкой до мозга костей. Его драгоценная Летиция, такая безупречно жестокая. Знаешь, что она мне говорила после того, как отец выпускал меня из сундука? «Приведи себя в порядок». — Мой смех звучит жалко и убого, и я вижу, как он притягивает к себе взгляд Ника. — Реми хочет, чтобы я подтвердила, что все это правда. Что Летиция и Тейт были любовницами, и вся эта история, наверное, была романтичной, трагичной и красивой, но если честно? Я не думаю, что она была способна на сострадание или сочувствие, не говоря уже о чем-то вроде любви. — Вздернув подбородок, я вспоминаю: — Она была пуленепробиваемой. Ничто не проникало внутрь и ничто не выходило наружу. Она никогда не жаловалась. Она никогда не говорила "нет". Она уничтожала людей одним лишь блеском своей улыбки, и это было...потрясающе. Она была всем, всем, чем Форсайт хотел ее видеть. Она была холодной, элегантной и красивой, и если уж Летиция не смогла выжить в этом проклятом городе, тогда, Ник... — Я одариваю его блеклой, полными слез улыбкой. — Мне пиздец.

Остатки этой фальшивой бравады испаряются, и он вздрагивает.

— Если бы ты только позволила мне защитить тебя...

— Ты можешь защитить меня, — резко обрываю я, — если расскажешь мне всё, что знаешь. Что ты выяснил у Дэниела. Что узнал от Лордов. Что угодно.

Бесчисленное множество раз я оказывалась в положении, когда мне приходилось умолять. В тот первый раз, когда я приняла это и унизилась до просьб, я умоляла Ника.

Как выяснилось, во второй раз — тоже

— Пожалуйста, — выдыхаю я, и это слово отдает горечью во рту. — Мертвая или живая, Ник, мне нужно знать, что случилось с моей сестрой. Не думаю, что смогу двигаться дальше, пока не узнаю.

Тени вырезают впадины на его лице, но синева радужек пылает сквозь них. Он откидывается назад, впервые за эти дни вытягиваясь на прутьях.

— Я всегда знал, что Тейт убили. Ни за что бы она не покончила с собой. Я не знал насчет твоей сестры, но знал, что с ней что-то происходит. Что-то хорошее. Перед смертью она как раз внесла залог за квартиру, и у нее было это мягкое свечение, ну знаешь? Такое бывает у телок, когда их регулярно трахают. — Его взгляд скользит по мне, будто ища подтверждения. — Но в основном она просто была какая-то... счастливая. А в таком месте, как это, такое бросается в глаза.

Кивая, я спрашиваю:

— Значит, ты не думал, что она покончила с собой?

— Я знал, что нет. Я знал это в ту ночь. Знал, когда копы отказались меня слушать. Знал, когда Реми слетел с катушек, и знал, когда ушел от своей семьи и наследия, чтобы служить врагу.

— Но почему Лорды? — спрашиваю я. — Ты думал, что ее убил Дэниел?

Он откидывает голову на клетку, перекатывая ее из стороны в сторону.

— Я потратил годы, отрабатывая каждую зацепку, каждую ниточку и каждую дерьмовую темную кроличью нору, пытаясь это выяснить. Убил ли Дэниел Тейт? Я так не думаю. Она была бы для него как мошка на лобовом стекле. Но он был помешан на кисках и собственности, и тогда я думал, что смогу найти связь. Я не нашел. — Он потирает подбородок, щетина на котором стала гуще, чем я когда-либо видела. Из-за этого он выглядит разбойничьим, потрепанным и разочаровывающе красивым. — Но я могу признать, что теперь я не уверен, Ласточка. На доске был еще один игрок, о котором я не знал, и поверь мне, Лорды тоже не знали.

— Реми думает, что настоящей целью была Летиция.

— Возможно, он прав. У Членов Королевской Семьи реально стоит на девчонок Лючия. — Его ухмылка по-волчьи хищная, но полная злобы. — Что, пожалуй, является единственной вещью, которую я вполне понимаю.

— И это всё? — удивляюсь я, с трудом веря в это. — Ты провел два года на Южной стороне, будучи ценным прихвостнем Дэниела, отвернувшись от семьи, друзей, своего Королевства, делая бог знает что во имя справедливости, и тебе просто... нечего сказать?

Маска так стремительно падает на его глаза, что я едва не отступаю на шаг.

— Ты меня не знаешь. Может, я что-то нашел, может, нет. Может, у меня достаточно грязи на Королей, чтобы сжечь это проклятое место дотла. А может, — выдавливает он сквозь зубы, — мне было что сказать, но она плюнула мне прямо в ебаное лицо.

Сила его слов ошеломляет меня так, что какое-то долгое мгновение я могу лишь таращиться на него.

— Чем я была для тебя, Ник? Какой-то побочной миссией? Ты увидел грустную, загнанную в ловушку девушку и подумал: «Ну, может, эту я смогу спасти»? Или я была просто больной наградой, которой ты утешался за время, проведенное на Южной стороне? Вот кто я? Твой утешительный приз?

— Видишь ли, ты думаешь, что это либо одно, либо другое, — говорит он, хладнокровно глядя на меня снизу вверх, — но ты была всем этим. И раз уж ты так жаждешь правды сегодня, пожалуй, я выдам тебе еще немного. Я не сожалею. Ни о том, что хотел тебя, ни о том, что взял тебя, ни о том, что спас тебя. — Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, щелкая пальцем по пруту клетки. — Каждому солдату нужно то, что поможет ему двигаться дальше.

— Ты больше не солдат, — указываю я.

Он оглядывается, указывая на дверь, на ключи.

— А ты не в клетке.

Я обхватываю себя руками, борясь с дрожью.

— И где же мы теперь? — задаюсь я вопросом.

Ник издает резкий короткий смешок.

— О, это никуда не уходит. От некоторых вещей просто не избавиться, Ласточка. — Когда он смотрит на меня, я вижу то, что так искала, но чего все равно не ожидала увидеть. В его глазах — боль. Это потеря, которая древнее клетки, в которой он сидит, и когда он говорит, его голос звучит так, будто он стерт в кровь. — Я не уверен, что смогу снова стать тем человеком, которым был до встречи с тобой.

— Забавно. — Я не смеюсь. — Я как раз собиралась сказать то же самое. — Я подхожу к клетке, и Ник меняет позу. Он внимательно наблюдает за мной, словно я змея, готовая к броску, но это хитрое выражение исчезает, когда я вставляю ключ в навесной замок и открываю дверцу клетки.

Он не двигается с места.

— Я говорил не выпускать меня, пока не перестанешь меня ненавидеть.

— Ты был прав, — говорю я, делая шаг назад. — Ты самый важный человек в моей жизни. Но не потому, что я тебя ненавижу. Ты единственный, кто может помочь мне узнать правду о моей сестре. Ты — моя самая близкая надежда на то, чтобы упокоить это и двигаться дальше с той жалкой пародией на жизнь, которая ждет меня на той стороне.

Он смотрит на меня снизу вверх, выгнув бровь.

— То есть ты хочешь сказать, что я тебе нужен?

— Твою ж мать, серьезно? — Мой голос звучит пронзительно. Я ненавижу это. Ненавижу все в этом моменте. Ненавижу, что он подарил мне мгновение настоящей искренности, и ненавижу, что я это увидела. — Ладно! Ты мне нужен. Выбирайся из ебучей клетки, пока я не передумала!

— Ладно, — говорит он, резко подаваясь вперед, чтобы начать медленно, мучительно выбираться из клетки. Выглядит это больно. Жалко. Он шипит, когда у него сводит мышцы, и морщится от боли в спине. Все эти ощущения мне хорошо знакомы. Череда ругательств эхом разносится по гаражу, когда он горбится, разминая ноги.

Я не чувствую вины. Я не уверена, что вообще что-то чувствую. Посадить кого-то в клетку — не лучший момент. Освободить его — немногим лучше.

Я смотрю на дневник, лежащий на столешнице. Сай пишет в нем каждое утро и почти каждый вечер. Мне удалось лишь пару раз мельком взглянуть на страницы, но их всегда выхватывали до того, как я могла хоть что-то разобрать.

Но стоит мне открыть рот, как Сай тянет:

— Ты не будешь читать мой дневник.

Я наконец не выдерживаю:

— Всего одну страницу!

— Нет.

— Одно предложение?

— Ладно.

Я оживляюсь.

— Правда?

Он бросает на меня свирепый взгляд.

— Нет. Я же сказал. Это нужно для моего курса по поведению человека. Все, что там написано, конфиденциально.

Я провожу ладонями по лицу. Не думаю, что он понимает, как невыносимо жить рядом с книгой, которую мне нельзя прочесть.

— Он все еще там? — спрашивает Сай, стоя у плиты и готовя завтрак. Телефон Реми разрывается, и мы оба стараемся его игнорировать. Теперь в моем утре появился приятный ритм, и это на удивление успокаивает. Сай знает, что я люблю яичницу-глазунью, слегка подгоревший тост и черный кофе. Как твое сердце, Сай.

Может, жить здесь не так уж и плохо.

— С тех пор, как вернулся домой, — отвечает Реми, забрасывая в рот горсть таблеток и устраивая из их проглатывания отвратительное шоу. Это театрально и излишне, но я знаю, что и мне, и Саю становится спокойнее, когда мы видим, как он принимает свои лекарства. Прошлая ночь и так была сумасшедшей. Я даже думать не хочу о том, как бы все обернулось, если бы Реми был без таблеток. — Ну, — добавляет Реми с задумчивым лицом, — он сходил отлить около шести, а потом, по пути в свою комнату, я слышал, как он материл Архигерцога.

Я замираю, держа кофе в воздухе.

— Ты знаешь все, что происходит в башне?

— Трудно спать, когда эта штука звонит каждые двадцать минут. — Реми стучит по своему мобильнику, а затем приподнимает бровь, глядя в сторону Сая. — Но я действительно много знаю. Например, что кое-кому нужно поработать над прелюдией, если ты об этом.

— Господи, — говорит Сай, проводя рукой по лицу. — Реми....

— Слушай, я всегда готов помочь, если тебе нужны советы. Просто Герцогине нравится, когда с ней обращаются определенным образом, вот и все. Я точно знаю, с вероятностью сто процентов, что ей нравится, когда ее киску...

— Хватит! — Все мое тело приобретает неестественный розовый оттенок. — Просто замолчи.

Реми пожимает плечами, а мы с Саем целых тридцать секунд не можем посмотреть друг другу в глаза.

Вчера вечером у меня не было возможности преподать емуурок.

Остается надеяться, что он учился сам.

В миллионный раз за утро я слышу, как звонит телефон Реми. Его собственный телефон, а не тот, который он украл у отца. Но по тому, как каменно-радостное выражение скользит по лицу Реми при взгляде на экран, готова поспорить, что это его отец звонит именно по этому поводу.

Сай, должно быть, приходит к тому же выводу.

— Ты можешь просто заблокировать его.

— Мог бы. — Реми пожимает плечами, кладя телефон обратно на столешницу. — Но его страдания меня забавляют.

— В любом случае, — наконец говорит Сай, прочистив горло и пододвигая ко мне тарелку с завтраком, — Ник больше ничего не говорил о том, что Сол заставил его делать?

Он спрашивает меня, потому что официально я не спала и сидела в гостиной, когда Ник вернулся домой из своей поездки. Неофициально же мы с Ником пришли к соглашению по пути домой из дома Пэйна. Это было после того, как я остановилась у Макавто и купила ему шесть гамбургеров и молочный коктейль, которые он уничтожил меньше чем за десять минут езды до башни. Было ясно, что ни у кого из нас нет желания рассказывать Реми или Саю о том, что происходило между нами в последние несколько дней. Я объяснила отмазку, которую придумала о том, что он выполнял работу для Сола. Он казался впечатленным тем, как хорошо я замела следы, но очевидно, что он не спешит рассказывать парням, что я его обставила. И вот мы снова здесь, повязаны тайнами и ложью. Зависящие друг от друга.

Не самое мое любимое положение.

— Не-а, — отвечаю я. — Он просто сказал, что вымотан выполнением приказов Сола, и просил его не беспокоить. Все, чего он хотел, это "немного блядского спокойствия и тишины". — Я изображаю пальцами кавычки для достоверности.

Реми, все еще без рубашки, со взлохмаченными после душа волосами — он принял его сразу, как только мы вернулись домой прошлой ночью, — пожимает плечами.

— Ну, по крайней мере, в этот раз он не работал на Лордов.

— Ага, нет, — говорю я, поперхнувшись кофе. — Не в этот раз.

— Слушай, — говорит Сай, перегибаясь через стойку. Его плечи напрягаются, рубашка задирается, обнажая твердые мышцы бицепсов. Я борюсь с желанием одернуть ее обратно. — У меня сегодня насыщенный день в кампусе. Мой профессор втянул нас в исследовательский проект, и сегодня моя смена в лаборатории. Мы можем встретиться в спортзале вечером для тренировки?

— А как же семейный ужин? — спрашиваю я. Я пропустила два предыдущих, и хотя перспектива встретиться со всеми в спортзале — ДКС, Мамой Би и всеми ее шлюхорезками — звучит так же привлекательно, как сдирание кожи заживо, я знаю, что не смогу вечно этого избегать. Теперь это мои люди. Реми и Саю нужна моя поддержка, и я смирилась с тем, что мне нужно хотя бы на публике делать вид, что я прикрываю спину Ника. К тому же, мне нужно поблагодарить Мошонку и его парней за то, что они якобы были теми самыми новичками, которых Ник взял с собой надело.

Сай понижает голос.

— Да, мы можем потренироваться после ужина, когда в спортзале будет… тихо.

И хотя мысль о тренировке на полный желудок кажется не слишком привлекательной, я пожимаю плечами.

— Конечно, да. Мне это подходит.

— Отлично. Ник участвует в "Пятничной Ночной Ярости". — Он смотрит на Реми. — Думаешь, он справится после того задания, на которое его отправил Сол?

Я выпрямляюсь, только сейчас осознав, что на очереди драться Нику. Ни один из них его еще не видел, но Ник не в той форме, чтобы драться. Он не может в ней быть. Он только что провел последние три дня в клетке.

Не то чтобы они могли об этом знать.

Блядь.

— Ты же его знаешь, — говорит Реми с ироничной ноткой в голосе. — Дьявол трудится усердно, но Ники трудится еще усерднее. — Проходя мимо, Реми проводит рукой по моей спине, посылая разряд электричества вдоль позвоночника. Так происходит с тех пор, как мы переспали. Поездка домой прошла словно на острие иглы: наши тела были прижаты друг к другу на мотоцикле. Как будто в меня ударила молния, и она до сих пор не угасла. — Я поеду туда после занятий по рисованию. У меня позже запланирован ринг с Брюсом.

Он уходит, исчезая в своей комнате, но мои плечи напрягаются при упоминании этого имени. Брюс — тот самый парень, из-за которого Сай так завелся в раздевалке, что пытался задушить меня своим членом. Если Сай и замечает мой дискомфорт, то никак не реагирует. Да и что бы он сказал?«Извини за тот раз, когда я пытался продать твою киску за часы?».

Мерзость.

— Ты начинаешь занятия в понедельник, верно? — вместо этого спрашивает он.

Я выпрямляюсь.

— Да, всего через несколько дней. — В воздухе повисла неопределенность. Реми, Сай, мое шаткое перемирие с Ником, роль Герцогини по выбору, а не по принуждению. Но не могу отрицать, что я в восторге от перспективы обрести маленький уголок нормальной жизни, каким станут занятия в университете.

Сай наблюдает за мной, прищурившись.

— Чем планируешь занять себя до этого времени?

Мой взгляд смещается на циферблат. Я снова много читала, разбираясь в инструментах и механике, необходимых для того, чтобы попытаться заставить его работать.

— У меня есть пара проектов.

Сай прослеживает мой взгляд, выглядя сомневающимся.

— Тебе нормально оставаться здесь с ним наедине?

— Да, — говорю я, стараясь придать голосу уверенность, которой на самом деле не чувствую. — Думаю, мы пришли к... пониманию.

— Хорошо. У нас больше нет времени играть в миротворцев. — Он бросает сковородку в раковину и направляется в ванную.

Ворчун.

Полагаю, это отвечает на мой вопрос о том, взял ли он свои уроки в собственные руки.

Я доедаю свой завтрак как раз в тот момент, когда Реми выходит из комнаты, перекинув портфолио через плечо, а джинсы едва держатся на его узких бедрах. Я не хочу пялиться на него, просто вспоминаю прошлую ночь: наполовину гадая, так же ли у него все болит, как и у меня, а наполовину — ища того мужчину, который повалил меня в опавшие листья и сказал, что я вот-вот стану его.

Мне просто интересно, что это значит.

Ответ приходит, когда мгновение спустя он бросает портфолио и ловит меня в ловушку, прижимая к стене, пока его зеленые глаза сверлят меня взглядом.

— Будешь и дальше так пожирать меня глазами, и я вообще отсюда не уйду.

— Я не....

Он проглатывает мои возражения, наклоняясь и захватывая мой рот своим. Это сумасшедшее чувство удара молнии взрывается в моем животе, вырывая из груди тихий, жалобный стон. Реми отвечает на него собственным голодным звуком, опуская руки, чтобы сжать мою задницу. Он притягивает меня к себе, и твердая линия его члена трется о мой таз.

— Блядь. — Он отстраняется только для того, чтобы прижаться губами к моей челюсти, бормоча: — Нельзя делать это здесь. Обещал Ники.

— Что? — переспрашиваю я, слишком ошеломленная, чтобы распутать смысл слов.

Он лишь вздыхает мне в шею.

— Надень то черное платье, что дала тебе Джейд, на семейный ужин. Приказ Герцога. — Эта кожаная штука изобилует ремешками, но закрывает всё, что нужно. Сексуально, но не шлюховато. Наверное, оно идеально.

— Конечно. — Все, что угодно, лишь бы он не прекращал делать то, что делает своими зубами с мочкой моего уха.

Разумеется, затем он отстраняется. Я подавляю разочарованный стон как раз в тот момент, когда понимаю, что мои пальцы крепко вцепились в его волосы. Я быстро отпускаю его, лишь успев заметить краешек его ухмылки, когда он хватает сумку и вальяжно выходит за дверь.

Сай стоит между дверью в ванную и кухней, напряженный и неловкий, поэтому я догадываюсь, что он наблюдал за всем этим. Выражение его лица искажено так, словно он решает уравнения высшей математики. Я почти вижу, как они проносятся у него в голове: стоит ли ему поцеловать меня на прощание? Является ли это частью нашей сделки?

— Точно. Сегодня вечером. — Он проходит мимо. — До скорого.

До скорого?

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь размышлять о сочащейся сексуальной привлекательности Реми в противовес полной дисфункциональности Сая, а также о том, переживу ли я такие резкие контрасты. Ах, да, давайте не забывать о нераскаявшемся мудаке, который отсыпается после своего трехдневного "отпуска" в клетке.

Трудно представить, как нормальная женщина из Королевских семей, даже при нормальных обстоятельствах, могла бы с этим справляться. На данный момент я, по сути, имею дело с полутора Герцогами, и даже это слишком тяжело для моего мозга. Страстные поцелуи Реми, сверлящие взгляды Сая, секс на скале, ночные неуклюжие ласки.

Откуда у нормальной Герцогини вообще берутся силы на что-то еще?

Мне предстоит это выяснить.

Я отношу тарелку на кухню, наливаю свежий кофе и поднимаюсь на чердак. Мой ящик с инструментами лежит там же, где я его оставила, вместе с инструкциями. После долгой панической паузы из-за замкнутого пространства, я взбегаю по узкой лестнице в ту часть башни, где расположены внутренние механизмы часов. Что-то подсказывает мне, что эти мужчины застряли, прямо как циферблат этих часов, возвещающий всему Форсайту о хаосе Герцогов.

Возможно, я единственная, кто может это исправить.

Часы — это механизм.

Механизмы ржавеют. Они выходят из строя. Ломается одна деталь, за ней следует другая. Они хлопотны и сложны, но абсолютно рациональны.

Вот о чем я думаю, пока копаюсь в них, переходя от одной проблемы к другой. Главный вал шестерни весь забит грязью, из-за чего цепь слетела с оси, что привело к перекосу противоположного стержня. Все они — просто безмолвные кусочки пазла, и однажды эта мысль может показаться мне глубокой.

Время может сломаться, если твой мир достаточно мал.

Я иду по звеньям цепи в попытке найти начало и конец. Сначала вал шестерни. Заржавевший, неподвижный, упрямый кусок дерьма.

Пыхтя, я достаю телефон; время на экране показывает пол-одиннадцатого.

Герцогиня: «Кто-нибудь видел мою смазку?»

Герцог Сай: «Это что, прикол?»

Герцогиня: «Нет, мне нужна моя смазка, и ее нет в моем ящике».

Герцог Реми: «Я могу мигом примчать домой с полностью натуральной смазкой. Раздевайся в моей постели, и я хорошенько намочу твой ящик».

Герцог Сай: «Гспд, блядь».

Герцогиня: «Я говорю о смазке, которая мне нужна для шестеренок часов».

Герцог Реми: «Оу, не думаю, что сперма для этого подойдет, но если тебе нужен кто-то, чтобы смазать твои шестеренки, я к твоим услугам, детка».

Герцог Сай: «Не видел ее — до скорого».

До скорого. Серьезно?

Герцог Реми: «А, та маленькая канистра с маслом? Я ее позаимствовал. Для байка. Она в сумке, висящей у двери».

Герцогиня: «Спс».

Со страхом думая об очередном проходе по этой крошечной лестнице, я поднимаюсь с пола, отряхивая колени. Но не успеваю я даже направиться к двери, как она открывается.

В проеме стоит Ник, преграждая мне путь.

Первое, что я отмечаю — он еще не брился, его густая щетина на тон темнее волос на голове. Второе, что я замечаю — круги под глазами почти не исчезли. Если уж на то пошло, он выглядит даже хуже, чем вчера вечером. Большинство людей это бы, наверное, удивило, но не меня. Так вышло, что я знаю: самая жестокая часть после освобождения из ящика наступает через двенадцать часов, когда твои мышцы просто кричат от боли. Сон не приходит так легко, как хотелось бы. Ты голоден, но аппетит покинул тебя.

Ник выглядит чертовски жалко.

Отлично.

На нем старая футболка с названием какой-то группы и потрепанные джинсы; татуировки на руке размыты тенями. Солнечный свет едва проникает в эту комнату в башне, а несколько тусклых лампочек, свисающих с потолка, вероятно, достаточно стары, чтобы их повесил сам Эдисон. Я нахожусь одна в темном, тесном пространстве, и Ник Брюин блокирует единственный выход.

Не отлично.

Его рука протягивается вперед, и я вдруг понимаю, что он держит ту самую канистру с маслом.

— Я как раз спускалась за этим, — говорю я, свирепо глядя на него.

Его рука дергается так же, как и прошлой ночью — тремор от трех дней ударов током.

— Теперь не придется.

С неохотой я тянусь за канистрой, напрягаясь, чтобы преодолеть расстояние. В голове мелькает картина, как он выхватывает ее в последнюю секунду, только чтобы схватить меня за запястье и....

Но он позволяет мне ее забрать.

Наши пальцы соприкасаются, когда я отступаю, и я вздрагиваю, прижимая канистру к себе. Решив, что лучше всего будет игнорировать его — и абсолютно отказываясь благодарить, — я возвращаюсь к шестерне, усаживаясь на пол.

Я провожу около пяти минут, очищая металл проволочной щеткой, прежде чем до меня доходит, что он не ушел. Оглянувшись через плечо, я обнаруживаю, что он рассматривает один из упавших стержней.

— Что? — резко бросаю я.

Он кивает наверх, на балки.

— Если хочешь поднять эту штуку туда, тебе понадобится кто-то с силой в верхней части тела. — Плечи Ника всё еще сведены в печальном изгибе, словно ему больно даже просто держать спину прямо.

— У тебя атрофия.

Его глаза сужаются.

— Прошло всего три дня. Я смогу за себя постоять.

Я агрессивно тру шестерню.

— Это мы о стержне или о "Пятничной Ночной Ярости"?

Воцаряется долгая пауза, прежде чем Ник усмехается.

— Я дерусь с каким-то второкурсником из ЛДЗ. Я могу выиграть одной левой.

— Надеюсь на это. — Я смотрю на его руки, которые всё еще периодически подрагивают, полностью осознавая, что в моих глазах читается беспокойство. — Не думаю, что кто-то нормально воспримет, если мы проиграем Лордам.

Ник лишь одаривает меня резкой, злобной усмешкой.

— Оставь борьбу мне, Ласточка. У тебя есть свой собственный проект.

Он говорит о часах. Ну, половина деталей сломана. В каждой щели поселились пауки, а главная шестеренка настолько заржавела, что сомневаюсь, что даже галлон этого масла заставит ее двигаться. Я лью немного масла на тряпку и начинаю втирать его в пазы.

Ник, к моему раздражению, садится, прислонившись к балке футах в двадцати от меня, скрестив лодыжки в одних носках. Как бы невзначай он спрашивает:

— Ну, и как это было?

Я не поднимаю глаз.

— Как было что?

— Ебаться с Реми. — Я роняю шестеренку, и она со звоном падает мне между ног. Воздух вокруг нас вибрирует от тихого смешка Ника. — Девчонки говорят, что он хорошо вылизывает. Уж точно не лучше меня, но...

— Я не собираюсь говорить об этом, — произношу я, пресекая разговор.

— Он ебал тебя жестко и быстро, или все было медленно и нежно? — размышляет он. — С Реми никогда не угадаешь. Иногда кажется, что он хочет содрать с девчонки кожу, но порой ему нравится не спешить и делать всё как надо. — И хотя его голос звучит непринужденно, я вижу в его глазах пламя ревности — то, на что он не имеет никакого права. — Это было под дождем, да? Вполне логично. Могу представить, как его заводит вся эта драма.

Я со стуком ставлю банку с маслом и поворачиваюсь к нему.

— Ладно, так хочешь знать? Небеса разверзлись. Ангелы пели. Там были трубы и херувимы. Меня никогда так хорошо не ебали.

Ник смотрит на меня, медленно сводя руки для хлопка.

— Режешь без ножа.

Закатив глаза, я встаю, чтобы насадить шестерню на ось.

— Не понимаю, почему тебя это должно волновать. Это ты сделал меня его Герцогиней. Ты знал, что произойдет, еще до того, как это поняла я.

Он не спорит со мной. Уверена, мы оба помним ту первую ночь, сразу после того, как он выиграл меня, когда он убеждал Сая и Реми, что готов делиться. Вместо этого он говорит:

— В конце концов, они зададутся вопросом, почему мы просто не убьем твоего отца.

— Потому что Сол им не позволит. — Я поднимаю руку, взмахнув ею. — Круги на воде, — говорю я, повторяя то, что он сказал мне в самом начале.

«Убийство Короля — это как бросить камень в воду, — сказал тогда Ник. — Пойдут круги. Чем ты ближе, тем сильнее ты их чувствуешь. Ты слишком близко к этому камню, Ласточка».

Он фыркает.

— Если ты думаешь, что Сол — это те круги, о которых я говорил, то ты определенно не так умна, как я...

Моя голова резко поворачивается к нему.

— Я знаю, что это за круги, идиот. — Я встречаюсь с ним взглядом, замечая вспышку удивления. — Я прожила под его каблуком бóльшую часть своей жизни. Я знаю, в чем его настоящее наследие. Это не наркотики, и уж точно не его дети. Отдай мне должное.

Его лицо искажается.

— Если ты знала о его механизме подстраховки, тогда зачем просила меня убить его? — Но тут же его выражение лица проясняется. — Верно. Полагаю, Форсайт и Королевская система не были к тебе слишком добры. Уйдешь достаточно далеко, и эти круги тебя не коснутся. — Он жутковато ухмыляется мне. — Это очень темная поебень, Ласточка.

— Я никогда не просила тебя убивать его, — напоминаю я Нику. — Я только спросила, сделал бы ты это.

— И что? Это был тест? — Он резко вскидывает голову. — Я сдал или провалил?

— Я еще не решила.

Честно говоря, до недавней минуты я не была полностью уверена, что он знал. Есть причина, по которой мой отец так одержим тем, кому перейдет его Королевство. Это должен быть кто-то преданный. Тот, кого он сможет контролировать еще долго после своего ухода. Кем бы ни был этот человек, он будет держать весь этот город под своим каблуком.

И прямо сейчас этот человек — Перес.

— Твоя сестра… — Когда я поднимаю глаза, Ник смотрит на свою руку. Я прослеживаю его взгляд и замечаю вздрагивание — тик — прямо перед тем, как он сжимает ее в кулак. — Я не могу сказать тебе, жива ли она. Но если она мертва, а тела нет, то я знаю, где искать.

Я выпрямляюсь, отбросив все мысли о шестеренках и механизмах.

— Где?

Он склоняет голову, наблюдая за мной сквозь ресницы.

— Куда деваются тела, чтобы их не нашли?

Моргнув, я понимаю:

— К Баронам. — Но в этом плане есть одна проблема, которая вызывает у меня смех. — Ты сумасшедший. Бароны никогда не станут стучать о заказе. Вся их деятельность держится на вековой секретности.

Он медленно кивает.

— Будет цена. Возможно, ты не захочешь ее платить, так что хорошенько подумай, прежде чем я запущу это дерьмо в действие, потому что как только я это сделаю — пути назад не будет.

Его слова пробуждают воспоминание о прошлой ночи: Реми входит в меня, вжимая в землю, и так хрипло шепчет, что я стала его. Я смотрю на шестеренку у себя на коленях, тщательно всё обдумывая.

— Бароны... они захотят пролить кровь. Это единственная валюта, которую они признают.

— Вероятно. — Потрескивающее между нами напряжение достигает пика, когда он настаивает: — Остальные не должны знать. Сай и Реми тебе не позволят… — Он отводит взгляд; желвак ходит на его скуле, и мне интересно, о чем он думает.

Является ли готовность Ника позволить мне войти в Дом Ночи и, возможно, никогда оттуда не выйти, каким-то ебанутым жестом?

Над нами повисает задумчивая тишина, и я провожу эти мгновения, наблюдая за ним боковым зрением. Рука дергается, мышца спазмируется — это значит, что он чувствует последствия электричества, ударов током, которые раз за разом получал в клетке.

Полагаю, каждый в Форсайте за что-то платит свою цену.

— Организуй это, — решаю я, встречаясь с ним взглядом.

Ужас нарастает в моем животе, но он не одинок. Его сопровождает железная решимость, потому что я — Лючия, Герцогиня Западной части, и немного пролитой крови недостаточно, чтобы меня отпугнуть.

Глава 17

Сай

Ужин тянется целую вечность.

Не поймите меня неправильно. Я ценю это общество, традицию. В свой первый год в Форсайте мне этого не хватало. Выросший с Ником, тремя родителями, шестью бабушками и дедушками, приятелями отца по племени и старыми дружками бати по ДКС, я привык к полному, шумному обеденному столу, а бургер за один доллар в пустой комнате общаги наводил чертову депрессию. Безусловно, это было одной из причин вступить в ДКС, и, блядь, я обожаю эту еду, но сегодня мое терпение на пределе.

— Выдохни, бро, — говорит Реми, запихивая в рот полную вилку бананового пудинга. — И съешь вот это. Снимет напряжение.

Ему легко говорить.

Ему-то прошлой ночью перепало.

Я качаю головой. В отличие от Реми, которого влечет ко всем вызывающим зависимость веществам в мире: сахару, таблеткам, выпивке, кискам — только одна вещь может снять мое напряжение.

— Я сегодня не тренировался, — огрызаюсь я. И мне не дрочили прошлой ночью — по его вине, между прочим, потому что он привел ее домой очень поздно. Она, наверное, была так выебана им, что ей было плевать на свои обязательства передо мной. Хрустнув шеей, я ищу свой внутренний покой, пряча все свое разочарование и...

Ладно, признаю.

Ревность.

— Мне просто нужно на ринг, — бормочу я, склонившись над тарелкой. — Выпустить пар.

Реми закатывает глаза, потому что у него какое-то шестое чувство на мое дерьмо.

— Не обращай на него внимания, — произносит Ник с другой стороны стола грубым голосом. Говоря о дерьме, он и сам выглядит как кусок дерьма со своей клочковатой бородой, из-за которой он слишком сильно смахивает на батю. Меня бесит, что сегодняшняя Ярость ради него. Его руки странно дрожат все утро. Очевидно, что я подошел бы лучше. Его кожа какого-то землистого оттенка, он выглядит изможденным и осунувшимся. Единственное хорошее, что я могу сказать, — у него нет никаких травм. Когда я спросил его, что за работа заставила его выглядеть так, будто он выжил после трех дней в мексиканской тюрьме, он отшил меня, просто сказав: «Дела Бруинов».

Не буду притворяться, что это меня не задело.

Что-то подсказывает мне, что чем бы он ни занимался, это вернется и даст нам пинка под зад, но похождения Ника, как и пудинг Реми, сейчас не в центре моего внимания.

Объект моей одержимости разговаривает с Верити и убирает остатки еды, и мой взгляд притягивается к ней как магнитом. Она в черном платье, кружевной вырез которого слегка обнажает грудь, а нижняя часть мягкая и летящая, соблазнительно покачивающаяся на ее бедрах при каждом повороте или шаге. С тех пор как она стала Герцогиней, я начал замечать женские фигуры так, как раньше не привык: мой взгляд скользит по их изгибам, а разум подбрасывает мысли о том, каково было бы провести по ним руками. Платье, которое на ней надето, подчеркивает ее формы, демонстрируя то, как я ее откармливал с тех пор, как забрал от отца. Она все еще слишком худая, но ее бедра стали чуть полнее, а кости — чуть менее выпирающими. К ее коже вернулся цвет, и когда она поворачивается, я ловлю себя на том, что смотрю на ее ноги, которые выглядят гладкими и манящими.

Многие парни из ДКС тоже пялятся на нее.

Когда она наклоняется, чтобы поднять упавшую из-под шведского стола салфетку, Реми тихо ругается:

— Ееебать. Не знаю, что ты там делал с нашей девочкой, Сай, но продолжай в том же духе. Ее жопа выглядит охеренно и упруго.

Закатив глаза, я втыкаю вилку в салат.

— Вероятно, она недоедала добрых два года. Если она хочет иметь хоть какую-то надежду прийти в форму, ей нужно набрать вес. Не все вертится вокруг твоего хера.

Она еще этого не знает, но я посадил ее на диету, чтобы она немного округлилась, и наблюдал за результатами с чрезмерным рвением. Это исключительно ради здоровья. Тот факт, что ее задница становится круглее, приобретая почти идеальную форму, — просто совпадение.

В основном.

— По крайней мере, никто не язвит, — рокочет Ник, ковыряясь в десерте. — Не могу сегодня терпеть сук и их драмы.

Лавиния справилась со своим возвращением в ДКС лучше, чем ожидалось. В отличие от прошлого раза, она одета подобающе, она услужлива и дружелюбна, и я даже заметил, как Мама Би игриво улыбалась ей сегодня. Не знаю, что послужило причиной такой перемены в поведении. Хотя четыре дня, проведенные в ящике в доме ее отца, вероятно, сыграли свою роль. Фактически, с момента своего возвращения она была образцовой Герцогиней. Внимательна к Реми. Вежлива с Ником. Послушная со мной.

Проблема в том, что она самка.

Женщина.

Королевская женщина.

Делать мужчин мягкими и податливыми — вот что они делают, чтобы получить контроль.

Я все еще чувствую ее тяжесть на себе с той ночи, когда она забралась на меня, чтобы удовлетворить свои собственные потребности. Это не имело ничего общего ни со мной, ни с нашим договором, а только с тем, что она была возбуждена. Большинство парней были бы более чем счастливы, если бы их так использовали, но я был так зол из-за того, что спустил и чувствовал себя растерянным, потерянным, неопытным, что у меня даже не было шанса обдумать, что это значило.

Она была возбуждена.

Была ли она возбуждена из-за меня?

Типа, конкретно?

Я смотрю на нее, и она смотрит в эту сторону. Не на меня. Не на Ника. Ее глаза встречаются с глазами Реми, пока он обсасывает пудинг с пальца, а его язык поглаживает кольцо под татуированной Г...

Господи.

— Ты можешь еще больше позориться? — спрашиваю я. Вот за что я ненавижу секс. За показуху. За хвастовство. Как будто никто не может выебать девчонку, не распиздев об этом всем. То есть, у меня самый большой член в этом братстве, возможно, даже во всем ебаном городе, но разве вы видите, чтобы я вытаскивал его и хреначил им по столу?

— Ничего не могу с собой поделать, — говорит Реми, выглядя ничуть не раскаивающимся, когда откидывается на спинку стула, поправляя ширинку. — Я попробовал, каково это — погрузиться в нее по самые яйца, и хочу еще одну дозу. — Он поднимает руку и жестом подзывает ее подойти, даже не осознавая, как звучит. Она, наверное, держит его именно там, где ей нужно: подсадила на свою пизду.

Она отдает стопку тарелок проходящей мимо шлюхорезке и направляется к нам, останавливаясь рядом с Реми.

— Ребята, — говорит она, уперев руки в бока. — Все в порядке? Еще десерта?

Я смотрю на Ника, потом на Реми. Неужели ни один из них этого не видит?

Она определенно ведет себя слишком хорошо.

Этим утром я записал это в своем дневнике.

Л: Бдительна, но заметно недосыпает. Объект набирает вес. Подозрительно неагрессивна. Вчера побрила ноги. Демонстрирует новую готовность терпеть близость Н. Вагинальный половой акт между ней и Р прошлой ночью около 11 вечера. Полученный оргазм, после чего последовала неподвижность. Полагаю, сон. Без травм.

— Просто хотел напомнить всем присутствующим в комнате, кому ты принадлежишь, — отвечает Реми, проводя рукой по задней поверхности ее бедра. Я смотрю, как она исчезает под ее платьем, и его татуированное предплечье резко контрастирует с ее гладкими бедрами.

В ту же секунду, как она напрягается, а ее глаза расширяются, пока перекатываются сухожилия на его руках, я точно знаю, куда забрели его пальцы.

— Реми, — начинает она с предупреждением в голосе, но он лишь цокает языком.

— Сегодня я твой Герцог, Винни.

Широко распахнутые глаза расслабляются, и сначала я предполагаю, что дело в его словах, что в том, что он называет себя ее Герцогом, есть что-то, что переключает ее в этот странный режим Степфордской жены. Но затем ее взгляд затуманивается, веки тяжелеют, тело покачивается в ритме... что бы он ни делал у нее под юбкой — блядь, хотел бы я это увидеть, — и я понимаю, что ей просто это нравится.

Ей хорошо от того, что он делает.

Глаза Ника, как и всех остальных парней в комнате, отслеживают каждое движение. Реми не скрывается, как и Лавиния, которая кладет руку ему на плечо и сжимает так сильно, что ее пальцы мнут ткань его дизайнерской рубашки.

Неудивительно, когда Ник вдруг со скрежетом, бьющим по ушам, отодвигает стул и стремительно уходит. Мы втроем смотрим, как он проходит мимо столов, распахивает двери и исчезает за ними.

Н: Замкнут. Демонстрирует признаки травмы, но ожидаемо не желает об этом говорить. Подавленное настроение, раздражителен. Объект ведет себя как маленькая сучка.

— И он еще говорит, что я королева драмы, — бормочет Реми, а мышцы на его руке все еще мерно двигаются.

Р: Активен. Бдителен. Проверка состояния: 8. Принимает лекарства без затруднений. Готов принимать пищу в обществе. Хорошо отдохнул после полового акта с Л. Провел слишком много времени в душе сегодня утром. Кажется, не обеспокоен ее поведением. Отсутствие тормозов. Объект ведет себя как маленькая сучка.

— Тебе обязательно это с ним делать? — спрашиваю я, уже с ужасом ожидая возвращения домой сегодня вечером. Никто не закатывает таких истерик, как Ник — молча, напряженно, отравляя настроение всей комнаты, даже не издав ни звука. — Ты же знаешь, он терпеть этого не может.

И не только он, хочется сказать мне. Мой член тверже свинцовой трубы.

Реми лишь окидывает меня взглядом.

— Я выполнил каждую часть нашей сделки, и теперь его очередь. Мы не можем вечно с ним нянчиться. Ему нужно научиться с этим справляться.

Я хочу спросить его, как он может это делать, сидеть здесь и так небрежно разговаривать, пока его пальцы играют с ее пиздой. Было бы неплохо тоже знать, как пользоваться пальцами, только мой урок был отложен из-за того, что он трахнул моего репетитора.

— Я не могу сидеть здесь всю ночь, — огрызаюсь я, бросая салфетку. — Пойду готовиться к тренировке. — Я киваю ей. — И ты тоже. Иди переоденься. Тебе нужно обслуживать не одного Герцога.

По крайней мере, она не выглядит разочарованной. Я заметил, что, несмотря на все ее нытье и стоны при любом упоминании о тренировках, перед самым началом в ее глазах всегда загорается огонек. Я вижу это и сейчас, хотя Реми недовольно убирает руку из-под ее юбки.

Он вздыхает, долго и измученно, только чтобы потянуть ее вниз, приближая ее рот к своему. Однако прямо перед тем, как их губы встречаются, он просовывает два кончика пальцев ей в рот.

Те самые пальцы, которыми он трогал ее, понимаю я.

Она замирает, почувствовав свой собственный вкус, и я наблюдаю, загипнотизированный, как она принимает это, ее розовый язычок высовывается, чтобы скользнуть между ними. Но тут Реми целует ее, его язык встречается с ее языком, когда они слизывают влагу с его пальцев, медленно и некомфортно чувственно.

Я встаю, прочищая горло.

— Сейчас же, Лавиния.

Реми отпускает ее, ухмыляясь, когда она резко выпрямляется, ее щеки пылают красным, в то время как парни из ДКС наблюдают за этим с разной степенью интереса. Я держу бедра отвернутыми от стола, скрывая то, что скрыть никак нельзя.

Мой член выпирает в штанах, что невозможно не заметить.

Глаза Лавинии скользят по нему, а затем быстро отводятся.

— Дай мне секунду в раздевалке, — говорит она, поспешно удаляясь.

Реми выгибает бровь.

— Очень рекомендую десерт.

То, что мы втроем расходимся, кажется, срабатывает, заставляя ужин опустеть. Когда я выхожу из раздевалки, там никого нет, кроме Верити и еще нескольких шлюхорезок на кухне. Я делаю пару кругов по залу и берусь за гантели в углу, разогреваясь. Когда выходит Лавиния, одетая в легинсы и спортивный топ, а ее синие волосы собраны в высокий хвост, моя кровь уже бурлит. Я быстро запрыгиваю на ринг, пока она мнется на краю.

— Что? — раздраженно спрашиваю я.

— Я никогда раньше не была на ринге, — говорит она, теребя губу. — То есть, была как Герцогиня и ринг-девочка, но не как... боец? — Она произносит это слово с сомнением, как будто не уверена, что я позволю ей использовать его по отношению к себе.

Я пожимаю плечами, стирая пот со лба.

— В этом нет ничего особенного.

— Это имеет большое значение, — произносит она, обхватывая руками канат. — По крайней мере, для Герцогов. Бои — это ваше... ну, всё.

— Тогда ты должна отлично справиться. Ты даешь отпор сильнее, чем любой соперник, с которым я когда-либо сталкивался. — Мой взгляд скользит по ее телу. — Ты просто используешь другое оружие.

Предпочтя промолчать на этот счет, она пробирается сквозь канаты и, оказавшись на мате, уже тяжело дышит.

— Ты серьезно настолько не в форме? — Я смотрю на ее вздымающуюся грудь, плотная лайкра сжимает ее сиськи. — Как это вообще возможно?

Она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Ты пропустил ту часть, где я жила в неволе последние два года? — Я почти уверен, что в конце предложения она бормочет резкое «тупица», но решаю спустить это на тормозах. — Ладно, и какой у нас сегодня урок?

Сделав глоток из бутылки с водой, я начинаю:

— Теперь, когда ты научилась не ломать руку при ударе, я просто хочу вернуться к некоторым основам. — Я делаю жест, приглашая ее встретиться со мной в центре ринга. Она смотрит на меня снизу вверх, такая открытая и доверчивая, что мой взгляд притягивается к ее губам. Яркий оттенок. Мягкая податливость, когда она прикусывает одну из них. Слабый блеск ее слюны.

Мельком я задаюсь вопросом, все ли еще от нее исходит вкус ее киски.

— Если тебе нужно выпутаться из ситуации, лучше всего это ЧМОК.

Она хмурится, опуская взгляд на мои губы. Мои руки сжимаются в кулаки, и на долю секунды меня озаряет кристально ясная мысль, что я мог бы это сделать. Поцеловать её. Протолкнуть язык между её зубами ивзять своё. Не желая поддаваться её притяжению, я отстраняюсь и поясняю:

— «Чаще молчи, отвечай коротко». Ч-М-О-К.

Её глаза сужаются.

— Коротко.

Я приближаюсь к ней, держа ладони так близко, что чувствую тепло её тела, и демонстрирую серию приёмов.

— Горло, глаза, колено, топчущий удар и, — я вскидываю колено, — пах. Очевидно.

Она бросает на меня мрачную ухмылку:

— Очевидно.

Мы отрабатываем движения, проходясь по каждому из них. В первый раз, когда я дотрагиваюсь до нее — моя рука обхватывает ее локоть, чтобы исправить ее стойку, — она вздрагивает. Это мелочь, и если бы ее волосы не находились прямо у меня под носом, я бы, возможно, даже не заметил этого.

— Держи плечи ровно, — говорю я, ненавидя то, каким низким и придыхательным звучит мой голос.

Она делает, как велено, из-за чего просто прижимается ко мне спиной, ее задница оказывается на волосок от того, чтобы задеть мой член.

— Если это случайный парень на улице, любой из этих приемов застанет его врасплох, но если это кто-то более сильный... более подкованный...

— Типа твоего брата... — Она поворачивается, чтобы бросить на меня взгляд через плечо.

Я удерживаюсь от того, чтобы сказать ей, что Ник мог бы отмахнуться от любого из них.

— Да, или другой Член Королевской Семьи... Я хочу, чтобы ты научилась вырываться.

Она недовольно поджимает губы.

— Это невероятно отстойно и не то, о чем мы договаривались.

Мой большой палец скользит вниз по ее предплечью, когда я отпускаю ее локоть.

— Я согласился научить тебя, как защищать себя. Это часть этого.

На другой стороне спортзала Верити выключает свет на кухне и машет нам перед тем, как выйти через заднюю дверь. Теперь мы только вдвоем. Одни. Я вдыхаю, вбирая в себя смесь запахов шампуня и пота.

— Ладно, — вздыхает она, и напряжение в ее плечах немного спадает. — Учи меня, как быть отстойной.

— Дай мне свою руку.

Вот так это и начинается, с захватов: я сжимаю своей огромной ладонью ее тонкие запястья и учу ее, как управлять своим телом, как использовать свою силу против моей. Чем дальше мы продвигаемся, тем больше мне приходится к ней прикасаться. Руки на ее талии, промежность прижата к ее заду, предплечье обвивает ее грудь. Я стараюсь, чтобы прикосновения были точными и целенаправленными, но они продолжают... задерживаться. Я показываю ей, как делать захват в клинче, и нет ничего сексуального в том, что ее голова зажата у меня под мышкой, пока она вырывается, и все же...

Мой член может умереть.

Со стороны это, наверное, выглядит комично: моя фигура метр девяносто три и девяносто килограмм мышц упускает эту крошечную пушинку, но именно этому ей и нужно научиться. Лавиния никогда не победит в бою Ника или даже Переса. Но я могу помочь ей получить фору, и иногда этого бывает достаточно.

— Поняла? — спрашиваю я, когда она вырывается от меня в десятый раз.

— Да, думаю, да. — Она кивает, ее лицо полностью раскраснелось. На ее руках есть пятна в тех местах, где я удерживал ее, они растерты до красноты, и я ловлю себя на том, что смотрю на них, делая быстрый глоток воды. Они все в пятнах и раздражены, повторяя очертания моих пальцев, и я задаюсь вопросом, выглядят ли ее бедра так же. — Что дальше? — спрашивает она, отпивая из своей бутылки.

Я наблюдаю за ее горлом, когда она сглатывает.

— Удушающие приемы.

Закрыв бутылку, она отбрасывает ее в сторону, вышагивая к центру ринга со злой ухмылкой на лице. Затем она принимает позу приземистого борца, покачивая бедрами взад-вперед.

— Давай, нападай, большой медведь.

Блядь.

Не может быть, чтобы она не провоцировала меня.

Внезапно я бросаюсь на нее, хватая ее тело и прижимая плотно, до боли, к своей груди. Я плотно обхватываю ее шею рукой, напрягая бицепс, и чувствую трепетание ее пульса на своей разгоряченной коже. Быстро оправившись, она сопротивляется мне, и я усмиряю ее, говоря тихо ей на ухо.

— Оторви мою руку от своей шеи и отогни ее назад. — Я позволяю ей проделать эти движения, но не даю слишком большой слабины.

— Ты держишь меня слишком крепко! — скулит она, энергично вырываясь.

Лениво я отвечаю:

— Не думаю, что нападающий даст тебе поблажку только потому, что ты немного поскулила. Старайся лучше. — Кряхтя, она брыкается, запах ее волос забивается мне в нос, когда ее задница трется о мою промежность. Требуются все мои силы, чтобы не повалить ее на этот мат и не сорвать лайкру с ее тела. Сосредоточившись, я приказываю:

— Постарайся просунуть свою руку под мою, отодвинув ее в сторону ровно настолько, чтобы получить рычаг.

Она сопротивляется, ее бедра трутся о мой член.

— Твоя рука слишком, блядь, огромная. — Она кряхтит. — Прямо как твой хуй.

На мгновение все замирает, а затем я толкаю ее... отшвыриваю от себя. Она принимает это спокойно, отпрыгивая на несколько шагов вперед, пока я отворачиваюсь, уперев руки в бока. Я совершаю короткую, медленную прогулку по рингу, пытаясь унять то тугое, гневное, возбужденное чувство, которое сжимает мой живот. Глубокие вдохи. Спокойствие. Океанские волны. Умиротворение.

Мои яйца убивают меня.

Задыхаясь, так тихо, что я едва ее слышу, Лавиния говорит:

— Извини, я просто...

Я коротко качаю головой, поднимая с пола брошенную рубашку, чтобы вытереть лоб, стирая пот.

— Еще раз?

Когда я поворачиваюсь к ней, она кусает губу — что ни хрена не помогает — и бросает на меня этот взгляд. Если бы она не была Лючией, я бы предположил, что она чувствует себя виноватой.

— Я позволила этому добраться до меня, — объясняет она. — Мне не следовало этого говорить.

— Нет, следовало. — Пожав плечами, я возвращаюсь в центр ринга. — Зли своего противника. Целься прямо в яремную вену. Будь гадюкой. — Она морщится от этого слова, но впервые это звучит не как оскорбление. — Используй то оружие, которое ты отточила, Лавиния. То, что тебе не нравится его происхождение, не значит, что оно не полезно. А теперь. — Я окидываю ее пристальным взглядом. — Еще раз.

Дальше для меня все усложняется.

Каждое движение, каждое действие притягивает ее тело ближе к моему. Я хочу этого, но я ненавижу это. Я, блядь, ненавижу то, что нахожусь в одном шаге, одном прикосновении, одном моменте слабости от потери контроля. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, на движениях рук и на том, чтобы научить ее пользоваться мозгами, но это испытание для меня в той же мере, что и для нее.

— Ага! — вскрикивает она, наконец вырываясь из моей хватки. — Попался! Я победила!

У меня бы перехватило дыхание — от того, как загорается ее лицо, как она вскидывает руки в победном жесте, как ее губы растягиваются в ликующей улыбке — если бы не этот импульс.

Соперник, победитель внутри меня наносит удар, протягивая руку и хватая ее. Повалить ее на мягкий мат проще простого. Она падает, как перышко, приземляясь на спину с ошеломленным, растерянным выражением лица, которое могло бы показаться забавным, если бы не буря, бушующая внутри меня.

Я прыгаю на нее, усевшись коленями поверх ее напряженного маленького тела, и тянусь к ней, смыкая пальцы на хрупком изгибе ее горла.

— А как насчет этого, Лавиния? Думаешь, сможешь вырваться?

Зажмурившись, она вцепляется в мои руки, впиваясь ногтями в кожу. Не может быть, чтобы она не чувствовала твердое давление моего члена между нами, и он становится только тверже, чем больше я ее контролирую. Я трусь о нее, наконец поддаваясь тяге к горячей искре трения. Я намного больше нее. Если бы я захотел, я бы мог просто взять ее, сорвать с нее штаны, вытащить член и силой впихнуть его в ее горячую, влажную, узкую...

Она хватает мой член.

Ее хватка очень похожа на ту, которой я держу ее за шею, только ее движение не грубое. Оно крепкое. Твердое. Мои руки слабеют, бедра дергаются, и сквозь стиснутые зубы вырывается шипение.

Она тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх, ее губы сжаты в жесткую неодобрительную линию.

— Если ты хочешь, чтобы тебе подрочили, Перилини, тебе не обязательно применять ко мне грубую силу, чтобы привлечь мое внимание. Я уже согласилась.

Я борюсь с желанием свернуть ей шею, вместо этого сжимая бедра и перекатывая нас так, чтобы она оказалась сверху. Я не спрашиваю. Я не хожу вокруг да около. Я даже не даю ей возможности высказать свое мнение на этот счет.

Я тянусь к ее спортивному лифу и сдвигаю его, стягивая через ее полные, круглые сиськи. Все ее тело содрогается, пока я пытаюсь стянуть его через голову, снять с рук, отбрасывая в сторону.

— Оседлай меня, — говорю я ей, подаваясь бедрами вверх. В моем голосе звучит рвение, которое мне не удается скрыть, но я пытаюсь отвлечь ее от этого, потянувшись к ее сиськам, обхватив их ладонями, как она мне и показывала. Я чувствую прилив возбуждения, когда сосок твердеет в моей руке. — Оседлай меня, как ты это сделала той ночью. — Ее бедра раскачиваются в медленном, обдуманном движении, проводя вдоль моего достоинства. — Прыгай на мне так, будто ты меня трахаешь. — Я протягиваю руку и беру ее за подбородок, заставляя смотреть на меня. — Но в этот раз речь пойдет обо мне. Не о тебе.

Вот чего я хочу. Но я не могу этого получить. Я не могу забраться «по самые яйца», как Реми, или с силой прорваться в нее, как Ник. Но я могу лежать на ринге победителя и позволить ей доставить мне удовольствие, как и положено Герцогине.

— Мастерски ты умеешь заговаривать зубы девушкам, — бормочет она, но трется о меня, ее сиськи лениво подпрыгивают при каждом толчке. Даже сквозь слой одежды это ощущается как сладостная пытка: ее киска скользит по мне, пока она опирается ладонями о мою грудь. Я чувствую себя так, словно мы в духовке, моя кожа настолько горячая, что я чувствую, как выступает пот.

Но когда я смотрю на лицо Лавинии, ее выражение слабое. Пассивное.

Господи.

Ей скучно.

Я сжимаю руки на ее бедрах, останавливая ее.

— Какого хуя происходит?

— А? — спрашивает она, слегка подталкивая меня своей киской. — Сильнее? Быстрее? — Когда я просто смотрю на нее, она сдувается, выглядя усталой. — Я тебя больше не понимаю, Сай. Скажи мне, что не взбесит тебя, когда я заставлю тебя кончить.

И тут до меня доходит. Сила этого удара сравнима с правым хуком, который батя отвесил мне в пятнадцать лет, когда я думал, что смогу уложить его на ринге. Хуяк! Прямо в челюсть.

Я сталкиваю ее, роняя на мат с глухим стуком. Она тянется за своим топом, прикрывая им грудь.

— Какого хера, Перилини?

Я сгибаю колени и упираюсь в них локтями, мой член в ярости на меня за то, что я остановился.

— Что-то мне подсказывает, что с Реми ты так не выглядела. — Я сплетаю пальцы, сжимая кулаки так сильно, что они дрожат. — Я, блядь, отстоен в этом.

— Я знаю. — Она бросает на меня взгляд в духе «это же очевидно». — В этом весь смысл нашего маленького урока, верно? Ты отстоен в сексе. Я отстойна в самозащите.

Я фыркаю.

— Да, ну, по крайней мере, ты делаешь успехи. А я просто... — Я морщусь, не в силах произнести это.

— Ты не неудачник, Сай, — говорит она, сутулясь рядом со мной, и я бросаю на нее взгляд. Какого хуя. Я вовсене это собирался сказать. — Ты зажатый, сексуально неразвитый женоненавистник с членом-монстром. Ничто из этого не сочетается друг с другом. — Она кладет руку мне на плечо. — Мне кажется... где-то по пути вы с братом решили, что способ достичь оргазма — это забить партнершу до покорности. В смысле, некоторых девчонок это заводит. Иногда я даже... — Если она и не покраснела до этого, то сейчас ее щеки заливает густой багровый румянец. — Я пытаюсь сказать, что тебе нужно заботиться о другом человеке. Я не говорю о любви или даже... о симпатии. Тебе просто нужно хотеть, чтобы ей было так же хорошо, как и тебе. А если ты этого не делаешь? Если ты не можешь чувствовать этого ко мне или к любой другой девушке, то ты никогда не будешь хорош в сексе.

Я знаю, что то, что она говорит, — правда. Я почувствовал это в ту ночь, когда она скакала на мне, не заботясь о том, что я чувствую или что делаю. Но это все равно задевает что-то глубоко внутри. Чувство гордости? Какую-то давно забытую рану? Как бы то ни было, от одной этой мысли мои челюсти сжимаются.

— Я не знаю, что тебе нравится.

Она наклоняет голову, пытаясь поймать мой взгляд.

— Нет, знаешь. Я говорила тебе... показывала. Все это время я говорила тебе.

Вздохнув, я смотрю на нее. Мы сидим рядом на мате, ее рука прижата к моей. Я протягиваю руку и мягко вытягиваю топ из ее рук, заставляя ее уронить белье. Она не сопротивляется мне. Какой смысл? Как только оно исчезает, я кладу ладонь ей на грудь, потому что знаю, что ей это нравится. Реми сказал, что ей также нравится, когда что-то делают с ее киской, но, зная его, это предполагает вылизывание, а этому ни хрена не бывать. Ни единого, блядь, шанса.

Поэтому я снова сосредотачиваюсь на ее сиськах, потягивая за сосок, пока ее спина не выгибается, а с полуоткрытых губ не срывается тихий выдох. Какое-то время я пристально смотрю на них, вспоминая ту первую ночь в мотеле, когда она попросила меня поцеловать ее.

Поцелуи — это не то, что я обычно люблю делать. Это сплошные слюни и зубы, и есть большая вероятность, что я просто плох в этом. Но по какой-то причине я думал об этом всю ночь, и в конце концов поддаюсь импульсу, наклоняясь, чтобы коснуться ее рта своим.

В ту секунду, когда наши губы соприкасаются, возникает тихая, гудящая жара.

Она подается навстречу, открывая рот для моего языка, пока ее рука скользит вниз по моей обнаженной груди. Ее пальцы играют с волосками внизу живота, совершая медленный, нарочитый спуск, пока я врываюсь в нее языком, и в моей груди нарастает стон.

Она медлит, достигнув моего члена, кончик ее пальца прослеживает длину моего ствола поверх ткани спортивных штанов до болезненной, набухшей головки, упирающейся в пояс. Мягко она сжимает его.

Я шиплю ей в рот.

— Ты знаешь, что я кончу, если ты это сделаешь.

— Сделай глубокий вдох, большой медведь, — говорит она, касаясь моих губ своими. — Это не борьба. Работай со мной, а не против меня.

Я погружаю язык ей в рот, главным образом для того, чтобы заставить ее замолчать, но отчасти потому, что сосредоточение на чем-то другом, на ком-то другом дает мне хоть каплю отвлечения.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашиваю я в перерывах между глубокими, проникающими поцелуями.

— Можешь поцеловать мою шею, — говорит она, запрокидывая голову набок. — Или сиськи.

Я смыкаю губы на мягкой коже ее шеи, прямо под челюстью, и чувствую биение ее сердца языком, когда начинаю сосать. Услышав ее тихий вздох, я сосу сильнее, прекрасно понимая, что оставляю след, который позже увидят все.

Из-за этого ее дыхание углубляется, и когда она запускает пальцы в мои волосы, я спускаюсь языком по ее ключицам, отталкивая ее назад, пока мой рот не находит ее грудь.

Особенность Лавинии в том, что у нее чертовски фантастическое тело. Я обхватываю ладонью ее грудь, пока вылизываю и сосу ее, понимая, что у нее идеальные женские формы. У нас с Ником всегда был одинаковый вкус. В юности меня это раздражало, потому что я никогда не позволял себе смотреть на девушек так, пока Ник не приводил их и не совал мне под нос. Реми назвал бы это соперничеством между братьями, как будто я хотел чего-то только тогда, когда это было у Ника. Но это было не совсем так.

Просто у Ника отличный вкус.

Она откидывается на один локоть, растянувшись на мате, ее мышцы расслабляются, пока я увлажняю ее соски плоскостью языка. Я настолько предан этой задаче, настолько поглощен ее легкими вздохами, что почти пропускаю момент, когда она лезет мне в штаны.

Мой живот делает резкий кульбит при первом же касании ее пальцев к моей коже. Она не обращается со мной так, как раньше. Больше нет того брезгливого пощипывания моего члена между указательным и большим пальцами, чтобы избежать мало-мальски значимого контакта. Никаких гримас или содроганий.

Она просто обхватывает меня, вытягивая из штанов длинным поглаживанием всей ладонью.

— Приятно, — шепчет она.

Она могла говорить о моем члене.

Она могла говорить о моем рте на ее груди.

Она могла бы говорить о квадратном корне из числа пи, мне похуй.

Медленно, она двигается от основания к головке, играя большим пальцем на кончике. Меня пронизывает желание, неконтролируемая потребность толкаться, кончить.

Я накрываю ее руку на своем члене, уже тяжело дыша, как собака.

— Я не могу...

— Глубокие вдохи, — повторяет она, и ее голос гладкий, как шелк, когда она направляет мою руку к своей талии. — Просто продолжай глубоко дышать.

Я делаю вдох, а затем целую округлый изгиб ее плеча. Вдыхаю и целую центр ее грудины. Вдыхаю и зарываюсь носом между ее грудей, заставляя свой член продержаться еще хотя бы минуту.

— Ты говорила, что научишь меня, — рокочу я, мои мышцы сводит судорогой от того, как она гладит меня. — Мои пальцы... — Скользнув рукой вниз по ее животу, я останавливаюсь у пояса, а затем просовываю пальцы под тугие легинсы.

Без слов она раздвигает бедра, и какая-то часть меня тупеет от ошеломления ее легкой готовностью впустить меня в это мягкое, теплое, уединенное место. Сначала я дотрагиваюсь до ее лобка, находя его гладким, лишенным волос. Мне нужно записать это в свой дневник, но прямо сейчас я просто потерян. Я тыкаю и ощупываю, пока она не хватает меня за запястье, ведя меня в мягкое тепло.

— Вот здесь. — Она вдавливает мой палец в скользкие складки.

— Блядь. — Я чувствую себя так, словно мне только что как-то выпотрошили внутренности, и когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть в ее затуманенные глаза, мне неловко от удивления в собственном голосе. — Ты мокрая.

Ее губы приоткрываются с долгим выдохом, и она кивает.

— В этом вроде как и суть, не так ли?

Я сделал тебя мокрой, думаю я, скользя кончиками пальцев вверх и вниз по ее щелочке, наблюдая, как ее тело расслабляется все больше и больше. Ее бедра расходятся шире, но когда я опускаюсь ниже, она направляет мое запястье обратно вверх.

— Больше никуда, — настаивает она, прижимая кончики моих пальцев сквозь ткань штанов. — Прямо. Здесь.

— Да, — соглашаюсь я, нащупывая маленький бугорок. Ее клитор.

Понимание того, что я делаю ее мокрой, продолжает посылать разряды желания в мои яйца. Есть что-то волнующе первобытное в том, что ее тело готовится ко мне, хочет меня, даже не зная, кто или что я такое. Я вдыхаю и выдыхаю, понимая, что она делает то же самое. Однако ее вздохи другие, их ритм синхронизирован с тем, как я прикасаюсь к ней, короткие резкие движения бьются в такт покачиваниям ее бедер. Ее рука сжимает мой член, и хотя углы все какие-то неловкие и неестественные, она держит темп, подергивая мой член в том же ритме, в котором я потираю ее клитор. Наши тела ведут этот диалог, устанавливают связь, и я наконец позволяю себе погрузиться в это чувство. Ощущение ее женственности, ее кожи, ее влаги, ее дыхания. Я смотрю на нее так напряженно, что даже не думаю о том, где мы это делаем. Как я мог бы, когда она упирается пятками в мат, подаваясь навстречу моим пальцам?

Ее лицо заливается еще более густым румянцем, и она издает звук, мягкий и жаждущий, который приводит мои нервы в победоносное неистовство. Она близко. Я чувствую это по растущей скользкости на моих пальцах, вижу это по выражению ее лица. Между ее бровями появляется эта отчаянная морщинка, и я задаюсь вопросом, не притворяется ли она, не симулирует ли все это, но затем она ахает, за чем следует глубокий вдох, ее рука сжимается вокруг моего члена, пока она содрогается на моем боку.

Я бы никогда не признался в этом, но именно удовлетворение от того, что я заставляю ее так выглядеть, такзвучать, заставляет меня кончить, жестко и быстро — слишком быстро — проливаясь прямо ей на руку. Это должно казаться разочаровывающим — наблюдать, как она достигает этого глубокого, сотрясающего все тело, всепоглощающего пика, в то время как мой член просто жалко извергает абсурдное количество спермы, но это не так.

Это ощущается как победа, и нет ничего лучше этого.

— Блядь, — бормочу я, не понимая, относится ли это к оргазму, к грязи или к тому, что мне снесло крышу.

Она смотрит на меня, верхний свет в спортзале ярко освещает меня, и я не уверен, что это вообще имеет значение.

Глава 18

Лавиния

Прошло примерно двадцать четыре часа с тех пор, как я была в спортзале на Семейном Ужине, или, как я теперь буду его называть — тот вечер, когда Сай понял, как довести девушку до оргазма. Я могу сказать, что он думает об этом, когда мы заходим на Пятничную Ярость, потому что украдкой наблюдаю, как его взгляд метнулся прямо к рингу. Его спина напрягается, и у него появляется эта странная, дерганая походка, которая означает, что у него встает член.

Я сдерживаю усмешку, потому что вид этого красивого, неповоротливого зверя, краснеющего от смущения из-за всего, что хоть отдаленно связано с сексом, не перестает быть забавным. Более мрачная правда заключается в том, что в ту самую минуту, когда мой отец передал меня Дэниелу Пэйну, я знала, что большой частью цели моей жизни будет ублажение мужчин. С годами у меня было много свободного времени, чтобы обдумать, что это может за собой повлечь. При каждом стуке в дверь мотеля, при каждом шаге по ступенькам в подвал я морально готовилась к этому, уверенная, что настало время оправдать свою «ценность». Я представляла себе наихудшие из возможных сценариев. Старые, богатые, чудовищные мужчины, заставляющие меня встать на колени. Боль. Деградация. Насилие. Унижение.

Я не ожидала того, что произойдет между мной и Герцогами. Ну, по крайней мере, с двумя из них, потому что Ник, безусловно, оправдал все худшие ожидания. Но Реми и даже Сай?

Все не так уж плохо.

Новое крошечное, но назойливое беспокойство на задворках сознания вспыхивает с новой силой: а вдруг Сай все это время был прав на мой счет? Меня забрали и присвоили, и я нашла удовольствие в тех же самых руках, что оставляли на мне синяки, так что, возможно, я действительно просто шлюха.

Потому что уже несколько дней я пиздец как возбуждена.

— Я пойду проверю Маму Би и удостоверюсь, что все готово для предварительного боя, — говорит Сай, теребя подол своей рубашки. Сай обычно очень опрятный засранец, поэтому я интуитивно поняла: когда он носит рубашку навыпуск, это попытка скрыть монстра в штанах. Прежде чем раствориться в растущей толпе, он встречается взглядом с Реми, и они оба приподнимают подбородки — между ними происходит безмолвный разговор. Я умею его читать, и он означает: «Следи за ней».

Не могу понять, волнуются ли ониза меня илииз-за меня.

Чего они не понимают, так это того, что впервые в жизни я не чувствую желания сбежать. Я еще не решила, кем это меня делает. Слабой, потому что легла на спину и приняла дерьмовые карты, которые сдала мне судьба? Или это сила — копаться и находить те стороны роли Герцогини, которые могут сработать мне на пользу?

Я не знаю.

Когда я вернулась домой после урока прошлой ночью, я пошла в комнату Реми и смотрела, как он рисует. Это был небольшой холст, но по нему этого нельзя было сказать — он был неистовым, покрытым черным и красным пигментом, и его глаза едва следили за мной, пока я забиралась под его простыни и клала голову на его подушку. Я смотрела, как он двигается, и позволяла его энергии питать меня, строить меня, формировать меня.

По большей части, я просто чувствую себя готовой.

Реми смотрит на меня и делает двойной моргающий взгляд, его брови сходятся на переносице.

— Ты стала темно-фиолетовой. — Его пальцы призрачно касаются моего лица. — К чему весь этот аметист, красавица?

В последние пару ночей в нем кипит энергия, которая мне не нравится. Зрачки большие и черные, он слишком дерганый, отвлекается легче обычного. Даже сейчас он держит маркер в зубах, рассеянно покусывая колпачок, его челюсть сжимается и напрягается.

Он под кайфом.

— Я не фиолетовая, — говорю я ему, не совсем понимая, что это значит, но ненавидя то, как тонко он стал чувствовать смену моих эмоций. Мне нужно многое скрывать, и чем больше Реми концентрируется на мне, тем сложнее это становится. Поэтому я плавно лгу: — Просто там шумно, а я не привыкла ко всему этому хаосу. — Я тереблю оборки на своей рубашке. — Или ко всему этому вниманию.

— Сай бы назвал это классическим синдромом второго ребенка или типа того, — говорит он, выгибая бровь. Если не считать рваных джинсов, которые идеально сидят на каждой части его нижней половины тела, на нем черная рубашка на пуговицах с закатанными рукавами и ботинки, которые он получил от Джейд.

— В моей домашней жизни не было ничего «классического», — возражаю я, но, вероятно, он не так уж и неправ. Меня учили быть невидимой, тихой, незаметной и неслышной — чтобы дать Летиции место для сияния. Это не то, что подготовило бы меня к роли Герцогини.

Он кладет руку чуть выше V-образного выреза моего декольте, плотно прижимая ладонь к коже.

— Ты нервничаешь.

— Я не нервничаю.

Я абсолютно точно нервничаю.

Прямо сейчас я должна быть с Ником, готовить его к бою, играть роль внимательной ринг-девочки. Мы не оставались наедине с тех пор, как вместе чинили часы и он предложил пойти к Баронам вместе со мной. У нас с Ником появилась еще одна общая тайна, и из-за нее я чувствую себя как на иголках — видимо, аметистово-фиолетовой — как будто что-то не так. Это немного похоже на то щекотание в горле перед тем, как заболеть. Как раз та самая вещь, которая заставит его думать больше, чем следует.

Ладонь Реми все еще плотно прижата к моей груди, но он вынимает маркер изо рта и обводит мои ключицы колпачком.

— Здесь бы сексуально смотрелась татуировка, — говорит он, склонив голову, будто уже видит ее. — Я просто жду правильного шепота. Ты ведь позволишь мне, да? Когда придет время? — Его зеленые глаза давят на меня, как широкая темная бездна, и я почти готова сказать ему правду. Что я хотела бы, чтобы мы сейчас были в его комнате. Я бы позволила ему рисовать на мне, набивать татуировки, трахать меня. Все, что он захочет.

— Ты мой Герцог, — отвечаю я, и мои ресницы трепещут, когда его рука скользит вверх по груди, обхватывая горло. — Мое тело принадлежит тебе.

Слова не кажутся такими горькими, как должны бы, и хотя отчасти причина в том, что я смирилась с этим как со средством для достижения цели, остальное — куда сложнее.

Когда дело касается Реми, мое тело в надежных руках.

Удерживая меня за затылок, он притягивает мое лицо к своему, прижимается лбом к моему и тихо говорит:

— Иди, будь хорошей Герцогиней и подготовь Ники к матчу. Он не укусит.

Иногда мне кажется, что Реми умеет читать мысли.

— Я не уверена, что он хочет меня там видеть.

Его губы изгибаются.

— Мы оба знаем, что это неправда.

Проклятье. Он прав. Снова.

— Ладно. Но если я не вернусь через пятнадцать минут, иди ищи меня.

Я чувствую его взгляд на своей спине, когда пробираюсь сквозь пьяных парней из братства и подвыпивших девушек из сестринства к раздевалке, исчезая в толпе. Но я останавливаюсь, когда замечаю знакомое лицо. Сначала я уверена, что мне это мерещится. Не может быть, чтобы он пришел сюда толкать свою дурь.

Но, конечно же, между туалетами, прислонившись к стене, стоит Кэш Мани.

Он передает пакетик свежему, как огурчик, члену ЛДЗ, даже не пытаясь делать это незаметно. Это часть работы — знать, когда дать понять, кто ты такой и что у тебя есть. Реклама в самом отвратительном ее проявлении.

Вспомнив слова Сая, сказанные пару дней назад, я меняю курс и решительно направляюсь к нему, хватая за руку.

— Ты блядь спятил? — шиплю я, оттаскивая его в сторону.

Рот Кэша расплывается в ухмылке.

— Лавиния! Я так и думал, что ты будешь здесь. Еба, твоя задница выглядит шикарно.

— Во-первых, фу. Во-вторых, — я даю ему подзатыльник, — ты пытаешься добиться, чтобы тебя убили?

Он трет голову, у него отвисает челюсть от возмущения.

— Что?! Я просто делаю дела!

— Только не здесь! — Я тычу пальцем в сторону двери. — Ты сейчас же выйдешь отсюда и никогда больше не вернешься, ты меня слышишь?

Кэш хмурится, все еще потирая голову.

— Пятничная Ярость открыта для всех братств.

— Ты не в братстве!

Он возражает:

— Подумай еще раз. Пару месяцев назад я вступил в Каппу.

— Прекрасно, — бормочу я, стискивая зубы. — Кэш, тебе нужно убираться отсюда. Если Сай увидит, что ты продаешь дерьмо Северной стороны на его территории, он тебя убьет. И есть очень большая вероятность, что я говорю буквально.

Кэш хмурится, все еще потирая голову. Придурок.

— Да брось, Лавви. У нас был целый момент с тем парнем, Феликсом. Это было прекрасно. Настоящий момент междоусобного сотрудничества. Я строю мосты.

— С которых тебя и столкнут. — Я толкаю его к дверям. — Я серьезно, Кэш. Держись подальше от запада и — не могу не подчеркнуть это особо — от Реми.

Глаза Кэша загораются.

— Бля, Лав, этот парень Реми — Мэддокс. Ты знала? Он блядь сказочно богат!

О нет.

Звезды в его глазах безошибочно узнаваемы — это блеск и восторг наркоторговца, который только что заарканил себе жирную дойную корову.

Я бью его еще раз, а потом еще раз, и когда он поднимает руку, чтобы защитить голову, я бью и по ней тоже.

— Ты, — шлеп, — меня, — шлеп, — не, —шлеп, — слушаешь!

Он отбивает мои руки:

— Потому что от тебя, женщина, у меня уши кровоточат!

— Я пытаюсь спасти твою жизнь, — шиплю я, и, должно быть, в моих глазах есть что-то пугающее, потому что он наконец замирает и смотрит на меня. — Сай пощадил тебя как одолжение мне, если я смогу удержать тебя подальше от Реми. Так что ты возвращаешься на Авеню и занимаешься своими делами там, как хороший маленький барыга. Ты меня понял?

Он смотрит на меня так, будто пытается рассмотреть настоящую меня — ту, которая больше не часть мира Графов, а Герцогиня, и именно на них я работаю, и именно их я защищаю.

— Да пофиг, — говорит он, расслабив плечи, но я вижу ложь в его глазах, когда он направляется к черному ходу. Может, в жилах Кэша и нет королевской крови, но он гадюка до мозга костей, он просто заляжет на дно и будет ждать.

Где-то в глубине зала звенит гонг — начинается первый бой. Черт. Я отвлекаюсь и спешу по коридору, и именно тогда натыкаюсь прямо на нее: Верити.

— Привет, — говорю я, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что Кэш действительно ушел. Когда я поворачиваюсь обратно, ее взгляд скользит по моему наряду. В прошлый раз мне понадобилась ее помощь, чтобы выглядеть как настоящая Герцогиня, но этот наряд я выбрала сама, под чутким присмотром Джейд.

— Неплохо, Лавиния, — одобрительно говорит она, хотя сама тоже выглядит довольно нарядно в рваных джинсовых шортах и блестящем топе на завязках.

— Друг Реми помог мне, — говорю я, снова украдкой оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что Кэша нет.

Она смеется.

— А, деньги Мэддокса. Ну, куда бы он тебя ни повел, они точно уловили твой вайб.

— Спасибо. — По какой-то причине ее одобрение много для меня значит. Я киваю в сторону раздевалки. — Ник там?

— Да. — Она хмурится, незаметно поправляя грудь. — Кстати, один. Мы слышали, что он с тобой сделал. Это нарушает все принципы системы Герцогов. Они должны защищать нас, а не... — Она сглатывает, возможно, заметив, как на моих глазах закипают горячие слезы. — Извини. Прости. Я просто хочу, чтобы ты знала, что мы все поговорили об этом — даже Хейли — и договорились, что ни одна из шлюхорезок не выйдет сегодня вечером, чтобы быть его ринг-девочкой. Мы бы не винили тебя, если бы ты тоже забила на него.

Дело не в том, что я расстроена из-за Ника, потому что с этими счетами мы расквитались настолько, насколько это вообще возможно. Меня ошеломляет девушка, стоящая передо мной. Сначала Стори, а теперь Верити? Женская солидарность в Королевской системе — это не то, как принято на севере. Это противоречит всем моим воинственным отношениям с Летицией и тому, что я годами наблюдала за Графинями, которые всегда были стервозными и жестокими, злобными и параноидальными. Но добрыми? Поддерживающими?

Я этого не предвидела.

Глубоко вздохнув, я говорю:

— Хоть я и хотела бы его послать, я не стану этого делать. Теперь я Герцогиня, и я серьезно отношусь к этим обязанностям. Я не хочу, чтобы перед внешним миром Герцоги выглядели иначе, чем единым целым. Внутри у нас может быть полный пиздец, но что касается остальных, мы — скала.

Она смотрит на меня долгим взглядом, и на ее лице появляется решительное выражение.

— У тебя это действительно хорошо получается, Лавиния.

Мои щеки горят.

— Эм, я работаю над этим.

— Нет, серьезно, — настаивает она, мягко улыбаясь. — Сначала я не была уверена, потому что ты из севера и к тому же дочь Короля. И ладно, хорошо, я ревновала — может, даже немного обиделась, — что выбрали не меня. — Она задумчиво смотрит на меня. — Но чем больше я узнаю тебя, тем больше убеждаюсь, что они выбрали правильную девушку для этой работы.

Я не уверена, что слово «выбрали» здесь уместно. Все больше кажется, будто какая-то дерьмовая космическая судьба швырнула нас друг к другу, как сталкивающиеся звезды.

Боже, я слишком много времени провожу с Реми.

Я кладу руку на дверь раздевалки.

— Спасибо, Верити. И скажи остальным девочкам, что я ценю их поддержку.

Она слегка улыбается мне и уходит в зал. Я толкаю дверь и пробираюсь между рядами, слыша его еще до того, как замечаю. Сначала я вижу его открытый шкафчик, последний в среднем ряду. Он стоит чуть в стороне, за углом, но имяБруин написано маркером на внутренней стороне шкафчика позади него. Прежде чем обнаружить себя, я позволяю себе рассмотреть приклеенные там фотографии.

Одна старая — винтажная. Мужчина, поразительно похожий на Ника, стоит со сжатыми кулаками, потный и с безумными глазами. Должно быть, это его отец, Дэвис Бруин, человек, который уступил свое Королевство Солу.

На другой фотографии — трое парней и девушка на баскетбольной площадке. Они долговязые, как это бывает с детьми, когда те еще не доросли до своих длинных конечностей, парни позируют без рубашек на солнце. Они стоят близко, но не касаются друг друга, подбородки вздернуты, взгляды жесткие. Никаких татуировок, никаких пистолетов, никаких шрамов, но я все равно мгновенно узнаю их.

Реми, Сай и Ник.

Реми — самый худой из троих, и, несмотря на легкую, неопределенную усмешку на лице, в его глазах отчетливо видна мрачность. У него короткие волосы, почти под ежик, и меня поражает видеть его таким — с розовыми щеками, мягким, и таким... чистым. Не испорченным чернилами, избавленным от хаоса своих непокорных платиновых волос. Он выглядит совершенно неправильно, как мальчик, которому еще не даровано провидение свободы. Пустой холст, — подсказывает мне разум, и именно это отражается в его глазах, смотрящих на меня. Пустота и нетерпеливое желание ее заполнить.

Между тем, Сай — его полная противоположность. Мне требуется больше всего времени, чтобы узнать его: его черные волосы здесь длинные, спадают чуть ниже плеч и вьются меньше, чем сейчас. Я долго разглядываю его, поражаясь тому, как сильно он изменился с детства, но в то же время — как мало. Даже тогда он выглядел как боец, и в его глазах читалась та самая искра гордости. Его кожа теплого коричневого оттенка, темнее, чем я привыкла видеть. Свидетельство лета, проведенного на солнце? Странно, но мне кажется, что я бы очень хотела знать его тогда. Здесь он выглядит более расслабленным, прекрасно беззаботным и — если бы я когда-нибудь сказала это вслух, он бы меня убил — абсолютно, черт возьми, очаровательным.

Ник почему-то все равно отличается больше всех. Да, татуировок нет, и странно видеть его кожу такой чистой и гладкой, но дело не в этом. Волосы у него почти такие же, как сейчас. То эго, с которым он держится, скрестив руки на груди, тоже не сильно изменилось.

Просто он выглядит таким...

Я пытаюсь подобрать слово, потому что видела это выражение много раз, но никогда — на Нике.

Счастливым.

Вот именно.

Его голубые глаза яркие и полны жизни. Он ухмыляется во многом так же, как Реми, но ему это идет больше. Язык чуть высунут, подпирая край улыбки, и у меня нет никаких сомнений. Если бы я встретила эту версию Ника, когда была ребенком, я бы влюбилась по уши. Даже на статичной фотографии он излучает эту... харизму: длинные расслабленные конечности, баскетбольный мяч, зажатый в ладонях. Он выглядит веселым и хитрым, ничуть не похожим на того высокомерного солдата с каменным лицом, к которому я привыкла.

Полагаю, это Ник, который еще не узнал о темных углах Форсайта. Ник, который еще не оказался за спусковым крючком. Ник, который еще не потерял самых близких людей; мальчик, чьими самыми большими заботами, вероятно, были школьные потасовки и кокетливые девчонки.

Кем бы он мог стать, если бы девушка рядом с ним никогда не умерла?

Потому что я сразу понимаю, что это Тейт.

Она такая же высокая, как Реми, выглядит такой же беззаботной, как Сай, и такой же притягательной, как Ник. У нее волосы теплого каштанового оттенка, такие длинные, что достают до бедер. Миндалевидные глаза над широким носом и тонкие губы на круглом лице. Кожа почти такая же смуглая, как у Сая. Она совсем не похожа на то, что я ожидала увидеть, и в то же время — абсолютно правильная. Она отставила бедро и поджала губы, явно сдерживая улыбку.

Так вот та самая девушка, с которой Летиция была... близка.

Я чувствую грусть при взгляде на нее, понимая, что свет в ее глазах давно погас. Какой она была, раз тусила с такими парнями? Крепкой, без сомнения. Не желающей терпеть их дерьмо. Достаточно жесткой, чтобы сбивать с них спесь, но достаточно мягкой, чтобы быть тихой гаванью, если они все же снизойдут до того, чтобы попросить о ней.

Это не Тейт, — шепчет мой разум. — Это ты.

Эта мысль стирается внезапным шоком, который я испытываю при виде последней фотографии в его шкафчике.

На ней две блондинки в школьной форме. Одна сияет, мило улыбаясь в камеру, а другая мрачно хмурится, глядя чуть левее кадра. У сияющей девушки безупречно завиты волосы, руки сцеплены за спиной, плечи расправлены. Другая сутулится, ее тело слегка сжато, как будто она хочет спрятаться. Но не может. Никто не знает этого лучше, чем я.

Это фотография меня и Летиции.

Я протягиваю руку, срываю ее и заворачиваю за угол со словами:

— Где ты это взял?

Он сидит на скамейке, моток ленты болтается в зубах. Звук моего голоса не пугает его, как и вид фотографии, которой я машу у него перед лицом.

— В твоей спальне, — невозмутимо отвечает он.

Хотя за время сидения в клетке он похудел, это лишь сделало его мышцы более рельефными и жилистыми — вся лишняя плоть сошла на нет. Татуировка на его плече напрягается, когда я засовываю фотографию в карман, но он не поднимает глаз, а просто продолжает бинтовать костяшки. Или, по крайней мере, пытается. Кусок, с которым он возится, прилипает сам к себе, и он сминает его в комок, бросая в кучу таких же на полу.

Тяжело вздохнув, я скрещиваю руки на груди.

— Помощь нужна?

Он кряхтит, отрывая новую полоску ленты.

— Сам справлюсь.

Я позволяю ему помучиться, наблюдая за тем, как его челюсти плотно сжимаются, а на лбу появляется складка, когда он портит еще один кусок.

— Ебаный в рот!

Он встает, но прежде чем я успеваю его предупредить, он бьется головой об угол открытой дверцы шкафчика над ним — судя по всему, шкафчика Реми. Он проглатывает еще одно ругательство и решает закрыть дверцу кулаком, с силой обрушив на нее удар. Она с шумом захлопывается, оставляя вмятину на металле, но, видимо, этого оказывается недостаточно, потому что он бьет еще раз, а потом еще.

Я не моргая смотрю на него.

— Ты закончил?

Он прижимает обе ладони к металлическим дверцам и замирает, опустив голову между плечами. Это не тот яркий, счастливый мальчик с фотографии в его шкафчике, и не тот стоический солдат Южной стороны, которого я успела узнать. Это человек на грани срыва, покрытый шрамами и чернилами, измученный боями и источающий усталость.

Сухожилие на его горле резко выделяется, и, несмотря на то, что его глаза закрыты, его тело вибрирует от напряжения. Когда он заговаривает, его голос звучит низко и пугающе.

— Клянусь богом, Лавиния, ты не хочешь сейчас здесь находиться.

Я прислоняюсь к ряду шкафчиков, не двигаясь с места.

— Отменяй бой.

Он бросает на меня из-под нахмуренных бровей злой взгляд поверх своего худощавого бицепса.

— Еще чего блять.

Закатив глаза — чего я и ожидала — я указываю на скамейку.

— Тогда сядь и дай мне помочь тебе с бинтами.

Его плечи опускаются, он тяжело вздыхает носом и, резко опустившись, садится верхом на скамью. Я беру ленту и сажусь на скамью напротив него, отрывая длинную полоску. Его костяшки и так были красными и содранными после сидения в клетке, но теперь на них появилась свежая царапина от вентиляционной решетки шкафчика.

— Идиот, — бормочу я, беря его руку в свою. Его пальцы дергаются в моей ладони, мозолистые, толстые и тяжелые. С тех пор как я посадила его в клетку, я стала воспринимать Ника в новом свете. Долгие годы я думала о нем как об этой внушительной фигуре, непобедимой и непоколебимой. Но Ник не непобедим. Он — плоть и кровь, мили вен, сеть сухожилий и тугой комок мышц. Однажды я его победила и смогла бы сделать это снова.

Так что тогда сделают ЛДЗ?

— Тебе нужна двойная фиксация большого пальца? — спрашиваю я, сосредоточившись на задаче. — Сай всегда заставляет меня обматывать его дважды, но он постоянно жалуется на свой старый перелом.

— Зачем ты мне помогаешь? — Когда я поднимаю взгляд, Ник пристально смотрит на меня, наморщив лоб. Его глаза медленно скользят по моему лицу, дюйм за дюймом изучая каждую деталь. — Я тебе даже не нравлюсь.

Дело не в том, чтобы быть правильной маленькой ринг-девочкой. И не в том, что я переспала с Реми и была внимательна к Саю, и была бы плохой Герцогиней, если бы игнорировала третьего Герцога. И дело даже не в том, что я смотрю на Ника — такого измотанного и истощенного — и чувствую молчаливую, тайную скорбь по тому сияющему, выразительному мальчику с фотографии.

Я говорю правду:

— Ради блага нашего дома. — Глядя на его кулак, я проверяю суставы, прежде чем взяться за другую руку. — Мне нравится это место. Мне нравится учиться драться. Мне нравятся шлюхорезки. Мне нравятся новички и то, как они относятся ко мне как к человеку, даже если вы трое велите им этого не делать. Я лучше буду Герцогиней запада, чем дочерью севера, и если ваш дом развалится из-за того, что я с тобой сделала... — Взглянув на него, я заканчиваю: — Может, ты и не заслуживаешь лучшего, но они — да.

Он смотрит на меня, и в его голубых глазах, устремленных на меня, читается что-то сродни благоговению.

— Ты действительно идеальная Герцогиня.

У меня сводит челюсть, и я резко дергаю ленту, чтобы оторвать ее, тряхнув его руку.

— Это легче, когда у тебя на самом деле есть выбор в этом вопросе.

Через несколько минут мы выходим вместе — боец и его ринг-девочка — и пусть это показуха, но она убедительна. И я почти горжусь этим фактом вплоть до того момента, как он останавливается в углу ринга, готовясь выйти на него.

Странная тишина повисает над половиной зала, занятой Герцогами, и мне требуется слишком много времени, чтобы понять почему. Поцелуй. Они ждут, поцелую ли я его — подтвердятся ли слухи о том, что Ник меня предал.

Я не думаю об этом иначе как о необходимости.

Поднявшись на цыпочки, я быстро и твердо целую его в пульсирующую точку на шее, изо всех сил стараясь не отстраниться сразу же, как только это сделано. Отпечаток моей помады резко выделяется на его коже, и я подавляю желание стереть его, поворачиваясь в поисках Реми и Сая.

Все, что я сказала Нику о причинах, по которым помогаю ему, — правда, за исключением одного упущения. Если этот дом рухнет, у меня ничего не останется: ни дома, ни друзей, ни защиты, и, как бы больно ни было это признавать, ни семьи.

Реми набрасывается на меня в ту же секунду, как я сажусь.

— Это был Кэш?

— Кто? — Я оглядываюсь по сторонам, делая вид, что не понимаю, о чем он говорит, и как раз в этот момент ловлю взгляд Сая. Он не выглядит довольным.

— Парень, с которым ты разговаривала до этого. — Реми хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Это был Кэш Мани?

— А, этот. — Я издаю небрежный, пренебрежительный звук, беря руку Реми в свою. — Нет, просто какой-то новичок спрашивал, где здесь туалет.

Реми смотрит на меня пристально — слишком пристально. Я Лючия. Умение лгать у меня практически в ДНК. Но каким-то образом, находясь рядом с Реми, я забываю обо всех своих уловках, и его зеленые глаза пронзают меня насквозь. Я понимаю, что облажалась, когда его рука ускользает. Его лицо становится непроницаемым, отгораживаясь от меня, и даже когда он поворачивается, чтобы посмотреть, как Ник сходится с парнем из ЛДЗ, в его глазах появляется такой холод, что я с тревогой смотрю на Сая.

Вот почему я пропускаю первый удар.

Но я вижу это по лицу Сая, по тому, как его брови опускаются, когда он вздрагивает. Я слышу это сквозь рев толпы — наполовину взволнованной, наполовину взбешенной. Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, Ник пошатывается, но явно изо всех сил старается стряхнуть с себя оцепенение. Когда я впервые увидела, как Ник дерется здесь, это было похоже на то, как наблюдать за художником. Удары, насмешки, высокомерие. Ник контролировал ход боя, всегда заставляя Переса быть там, где он хотел. Он планировал, он рассчитывал, он выстраивал стратегию.

Сегодня вечером Нику едва удается следить за движением ног второкурсника из ЛДЗ.

Он получает удар в челюсть, один по ребрам, другой в подбородок. Он всегда отступает и перегруппировывается, и я вижу раздражение, кипящее в его голубых глазах, но огня — огня там нет.

Похоже, его сердце не лежит к этому.

Реми наклоняется вперед, опершись локтями на прыгающие колени, и он тоже это видит.

— Где, блядь, Ник сегодня? — рычит он, хмурясь, когда Ник пропускает подлый хук справа. Я слышу шлепок кожи о кожу на самом верху трибун.

— Сукин... соберись, Ники! — кричит Сай рядом со мной. — Ты може...

Ник пропускает еще один удар, на этот раз ногой прямо в бедро. Он качается и не падает, но он близок к этому, и, когда я смотрю, как он пытается удержать равновесие, у меня зубы сводит от напряжения.

Это будет кровавая баня.

— Ну нахуй, я иду туда, — говорит Сай, протискиваясь мимо нас. Он движется, как товарный поезд: секунду назад был на трибунах, а в следующую уже на ринге, крича: — Время! Мне нужен ебаный тайм-аут!

Судья одобряет это, и второкурсник из ЛДЗ, которого, как думал Ник, он так легко одолеет, гордо вышагивает в свой угол.

Ник хромает в свой.

— Все плохо? — спрашиваю я, хотя и так это знаю. Все очень плохо. Ник проигрывает, и причина в этом — я. Он измотан, истощен, его тело разрушено днями, проведенными в клетке.

Его руки все еще дергаются.

Реми качает головой, даже не глядя на меня.

— Бруины не проигрывают. Только не на нашей территории.

Шум толпы меняется во время тайм-аута: меньше криков, больше болтовни, и именно тогда я начинаю слышать разговоры с душком дерьма.

— Я знал, что пускать этого никчемного предателя в ДКС было ошибкой. Наследник он или нет, он более лоялен Лордам, чем нам. — Я поворачиваюсь, задевая плечом Реми, чтобы посмотреть, кто это сказал, но нас окружают с десяток парней из братства, и у всех на лицах одинаково отвращенное, раздраженное выражение.

— Думаешь, он сливает бой? — слышу я.

— Я слышал, что он провел неделю в Убежище. Наверное, договорился о бесплатной киске, — говорит кто-то еще. — За меньшее он бы бой сливать не стал.

Рядом со мной Реми напрягается. Он тоже слышит сплетни.

— Кроме того, — добавляет другой, — он выбрал Лючию своей Герцогиней. Просто знайте, что эта сука что-то замышляет. Спорим, он трахает баб из всех остальных домов.

— Чувак, это пиздец, — бормочет глубокий голос, на этот раз ближе. — Столько времени ждали, чтобы стать частью ДКС, и кого мы получаем в качестве Герцога? Ебаного предателя.

Я поворачиваюсь к Реми.

— Ты же не веришь в это, правда?

— Ники не предатель, — отвечает он, скользя взглядом по сцене. Сай обхватил лицо Ника руками, читая ему строгую нотацию. По виску Ника течет кровь, и я должна быть там, подавать ему воду, выполнять свою работу, но вместо этого я сижу здесь, маринуясь в уверенности, что победной вечеринки сегодня не будет. — Мне нужно...

Реми вскакивает на ноги.

— Ты должна пойти за мной, — приказывает он, беря меня за руку. Он стягивает меня с трибун, по переполненной дорожке между рингом и сиденьями. Он тащит меня прямо мимо того места, где Ник разговаривает с Саем; эти холодные голубые глаза наблюдают, как мы проходим.

— Куда... — спрашиваю я, но он уже протискивается в дверь и идет по коридору. Он смутно знаком, но как-то туманно, отстраненно. И только когда мы доходим до ступенек, я резко останавливаюсь. — Здесь меня держали в ту ночь, когда Ник дрался за меня.

— На балкон, — говорит он, не останавливаясь. — Шевелись. Как только этот тайм-аут закончится, с Ники тоже будет покончено, если мы, блядь, ничего не сделаем.

— Что не сделаем? — спрашиваю я, но он уже поднимается по лестнице, его пальцы слишком крепко сжимают мои, чтобы я могла сделать что-то, кроме как тащиться следом. На этот раз ощущения совсем другие, когда мы оказываемся наверху: весь спортзал расстилается под нами. На другой стороне я вижу ложу с букмекерами и Мамой Би, Сол стоит у перил, выглядя абсолютно взбешенным.

Прямо под ними сидят Лорды.

Они на тех же местах, где сидели в первую ночь, наблюдая, как их парень дерется с Ником Бруином. Стори сидит на коленях у Киллиана, закинув руку ему на плечо, и все они выглядят счастливыми.

— Так, и что мы здесь делаем? — спрашиваю я, пытаясь разобраться в психическом состоянии Реми.

Его челюсть ходит ходуном, зубы сжимаются и разжимаются, когда он смотрит вниз.

— У Ники нет цвета. Ни красного, ни синего, ни желтого. — Он бросает на меня косой взгляд. — Ему не за что драться.

Мгновенно мне вспоминается то, что Ник сказал мне на днях.

«Каждому солдату нужно то, что поможет ему двигаться дальше».

— Есть только одна вещь, которая разбудит зверя в Нике Бруине сегодня. — Он разворачивает меня и прижимает к перилам, его грудь твердо упирается мне в спину. — Помнишь ту ночь, когда я нашел тебя здесь совсем одну?

Я сглатываю и киваю.

— Да.

Он прикасается к моему бедру, подныривая большим пальцем под мою рубашку.

— Я так сильно хотел трахнуть тебя, Винни. Заявить на тебя права прямо на глазах у всех, показать им, что мы уже пометили тебя как свою. Но тогда я не мог. Ты все еще принадлежала Королям. Лордам, Графам — кому угодно. — Он грубо и быстро задирает мне юбку, и я подаюсь вперед от силы этого рывка. Он наклоняется, чтобы прошептать мне в шею хриплым голосом: — Но сегодня ты наша, и я могу показать это кому угодно.

Энергия в ее чистейшем виде вибрирует в Реми. Кажется, что помимо наркотиков, под которыми он находится, он поймал настроение толпы, разочарование своего лучшего друга, желание трахаться и драться. То, как это смешивается с его резкими, короткими толчками в мои бедра, руками, стягивающими трусики вниз по моим ногам, посылает сквозь меня волну беспокойства — того, чего я не чувствовала уже давно.

— Реми, — начинаю я, крепко хватаясь за металлические прутья, когда слышу, как расстегивается пряжка его ремня. — Реми, подожди.

Он откидывается назад, раздвигая мои лодыжки.

— Зачем? Ничего из того, что говорили те парни, неправда, так ведь? Ты не лояльна северу.

Я резко поднимаю голову, у меня отвисает челюсть.

— Конечно, нет!

Он вцепляется в мои волосы, откидывая мою голову назад.

— Тогда в чем проблема? — В его голосе слишком много жесткости — он все еще злится из-за ситуации с Кэшем — и я не уверена, как это исправить. — Разве ты не хочешь помочь своему дому, Герцогиня?

Внизу звонит гонг, сигнализируя о возобновлении боя. Ник отвлечен, впрочем, его взгляд что-то ищет. Он ищет меня, и до меня доходит. Реми хочет, чтобы он нас нашел.

— Думаешь, он взбесится или типа того, если увидит нас. — Я оглядываюсь через плечо, но Реми слишком занят тем, что вытаскивает свой член из штанов. Твердый, жесткий и красный. — Но я не думаю...

— Тебе не нужно думать, — говорит он, опускаясь, чтобы протолкнуть два пальца в мою щель. — Тебе просто нужно быть громкой и выглядеть хорошо. Думаешь, справишься с этим?

Эти слова жалят не меньше, чем его пальцы, когда он проталкивает их внутрь, грубо и навязчиво. Ко мне приходит осознание, что эту хватку можно разорвать. Сай научил меня, как. Я могу от него вырваться.

Но я этого не делаю.

— Я могу это сделать, — решаю я, наблюдая за рингом. Внизу противник Ника кружит вокруг него, но Ник лишь наполовину сосредоточен на другом парне, продолжая сканировать толпу.

— А что, если мы только отвлекаем его? — беспокоюсь я, но мой живот ухает вниз, когда Реми начинает тереться твердой головкой своего члена о мои складки. Я подозреваю, что в этом будет очень мало моего удовольствия и больше того, что Реми просто доказывает свою правоту, но мое тело, кажется, не получило записку о том, что это делается для высшей цели.

— Вот так. Будь моей хорошей девочкой. — Реми издает низкий, рокочущий звук, чувствуя, как я становлюсь влажной. — Не беспокойся о Ники. Я знаю, как устроен мой мальчик.

Мои руки впиваются в перила, когда головка его члена упирается в мой клитор.

— Ох, блядь.

— У тебя когда-нибудь было так? — спрашивает он, раздвигая мои ягодицы ладонью. На секунду я думаю, что он собирается войти в мою задницу, но его пальцы опускаются ниже, распределяя обжигающее тепло. — Под открытым небом, где нас может увидеть кто угодно?

— Неа, — я не знаю, понимает ли Реми, насколько ограничен мой сексуальный опыт. Я благодарна за его собственный, однако, потому что он знает, как сделать так приятно, что у меня подкашиваются колени, когда головка его члена проникает внутрь, растягивая меня под другим, новым углом.

— Давай, Ники, — выдыхает он. — Посмотри на меня и нашу девочку.

Я не знаю, их ли это экстрасенсорная связь, или он каким-то образом услышал, как он зовет его по имени, но глаза Ника устремляются к нам ровно в тот момент, когда Реми решает ворваться внутрь. Мой стон вовсе не тихий, он вырывается из моего рта потрясенным вскриком. Я благодарна прутьям передо мной: они не дают мне упасть, удерживая мой вес, пока Реми прокладывает себе путь внутрь. Это происходит слишком быстро, слишком рано, и мое тело разрывается между желанием отстраниться и желанием прижаться ближе.

— Хватит меня выталкивать, — ворчит он, раздвигая мои лодыжки шире ногой. Такая стойка позволяет ему проникнуть глубже, и жесткая, оставляющая синяки хватка его пальцев на моих бедрах дергает меня обратно на него, полностью насаживая на его член.

— О, боже… ох, блядь … — Я не собиралась смотреть прямо в глаза Ника, произнося эти слова. Просто мое тело настолько ошеломлено, что я вряд ли могу обращать внимание на что-либо, кроме жидкого обжигающего огня между моих ног.

Я вижу, как дергается челюсть Ника, когда Реми нависает надо мной, обхватывает меня, впиваясь зубами в боковую часть моей шеи, пока он делает резкие толчки, впечатывая меня в прутья.

— Вот так, — тяжело дышит Реми, и я понимаю, что, когда взгляд Ника смещается чуть правее меня, они встречаются глазами. — Смотри на это, брат. — Реми отводит бедра назад и яростно толкается вперед, его предплечье ложится, как стальная перекладина, поперек моей груди.

Ник получает удар в лицо, отбрасывающий его назад с такой силой, что он падает прямо на спину.

— Ох, черт! — шиплю я, наполовину из-за удара, наполовину из-за того, как Реми трахает меня — эти короткие, болезненные, жестокие удары его бедер о мою задницу.

— Не беспокойся о нем, — говорит он, и трудно думать, пока Реми так безумно трахает меня взад-вперед, не давая свести ноги, но я не свожу глаз с ринга, с избитого и поверженного мужчины, который изо всех сил старался меня уничтожить.

Это может уничтожитьего.

Я смотрю, как Ник поднимается, выплевывая кровь на мат. Он секунду смотрит на нее, на брызги ярко-красного, а затем медленно поднимает взгляд на лорда ЛДЗ.

— Вот оно, — кряхтит Реми, прижимая меня к себе еще сильнее.

В глазах Ника разгорается огонь, руки сжимаются в тугие кулаки. То, что вырывается на свободу, — не ярость человека, это сила Бруина — медведя. Дикая, животная, звериная.

Первый удар — ногой, жестко по ребрам. Следующий — кулаком, тяжело в челюсть. Удары приходятся так же жестко, как толчки Реми, и если этого недостаточно, весь спортзал взрывается от его возвращения, крики рикошетят от металлического потолка, заглушая звуки моих и Реми сдавленных стонов.

— Кончи для меня, Винни, — говорит он, но я слишком поглощена матчем, абсолютной силой Ника Бруина, чтобы быть чем-то большим, чем то, о чем он просил меня. Хорошей девочкой. Хорошей Герцогиней. Теплой, податливой дыркой.

Внизу Ник добивает ЛДЗ быстрым, решительным техническим нокаутом. Я смотрю, как он стоит над побежденным противником, грудь тяжело вздымается, блестит от пота. Он снова выглядит как солдат — с ничего не выражающим лицом, высокомерно вздернутым подбородком. Но он не смотрит на человека, которого только что уничтожил в лучшем камбэке десятилетия.

Его глаза прикованы к моим.

Лишь тогда дрожь зарождается в самом моем нутре, распространяясь наружу, когда Реми входит в мои сжимающиеся мышцы, удерживая меня так крепко, что мне некуда деваться, кроме как прижаться к твердой поверхности его груди. Мой рот открывается в безмолвном крике, когда я кончаю, едва замечая теплую волну разрядки Реми, которую он вбивает в меня своими пульсирующими бедрами.

К тому времени, как я прихожу в себя, Ник уже исчез, скрывшись за дверями раздевалки.

Реми приваливается ко мне, дыша теплыми, влажными выдохами в изгиб моей челюсти. Он поднимает ладонь, чтобы убрать мои волосы, его губы мягко касаются моей щеки, когда он произносит, тихо и угрожающе.

— Никогда, блядь, больше мне не ври.

Вечеринка в честь вечера безумная.

Все пьяны. Все, включая меня.

Сквозь музыку и шум веселья я слышу глубокое вибрирующее гудение тату-машинки. На другом конце комнаты Ник сидит в кресле Реми, склонив голову набок, и получает свою татуировку победителя.

За победителя, поднимаю я свой пластиковый стаканчик, прежде чем опрокинуть его, находя лишь тепловатые остатки.

Реми ни разу на меня не взглянул — с тех пор, как слетел по лестнице с балкона, злобно застегивая ширинку. Ник тоже, но это скорее облегчение, чем что-либо еще. Понимание того, сколько места я занимаю в его голове, не дает мне покоя. Я знаю, что Ник чувствует ко мне. Он доказывал это снова и снова, но все равно шокирует, когда вся глубина этих чувств выставляется напоказ.

— Держи, — говорит Сай, меняя мой пустой стаканчик на другой. Жидкость внутри фруктовая, специально созданная для того, чтобы напоить девушек в хлам и сделать их раскрепощенными.

Я смотрю на него, задаваясь вопросом, не в этом ли его цель.

— Что ты делаешь?

— Исполняю роль хорошего хозяина, — отвечает он, откидываясь локтем на барную стойку. — Разве это так уж невозможно?

— Да. — Но это вечеринка, и притом вечеринка по случаю победы. Сай обожает побеждать, даже если это происходит опосредованно, через его брата. Любое достижение Герцога — это, по-видимому, и его собственное. Громкий голос Реми разносится по комнате, отвлекая меня от мыслей. Я хмурюсь, видя, как он меняет иглу в своей машинке, ухмыляясь Хейли, когда она подает ему инструменты. — Значит, он злится на меня.

— Ну, да. — Он наблюдает за своим лучшим другом и братом; непослушный локон падает ему на глаза, как это часто бывает, когда он вот такой — расслабленный и спокойный. — Ты солгала ему прямо в лицо, а Реми не терпит лжецов.

— Я не...

Взгляд Сая тяжелеет, его темные брови взлетают ко лбу.

— Я делала то, что ты мне велел! — взрываюсь я. — Держала Кэша подальше от него. А что ты хотел, чтобы я сделала? Сказала ему правду? Потому что тогда он бы разозлился на тебя. — Может, я и способна иногда уговорить Реми принять таблетки, но я не дура. Сай гораздо важнее, когда дело доходит до того, чтобы держать его в равновесии и порядке.

Сначала раздается долгий вздох, а затем он смотрит на своего друга.

— Это сложная ситуация, Лавиния. Реми проводит всю свою жизнь, гоняясь за одним драконом до следующего. Погоня за этим кайфом означает, что иногда мне приходится вешать ему лапшу на уши, просто чтобы обезопасить его. Проблема в том, что его семья лгала ему годами, и мы говорим о большой лжи. О той лжи, которая заставляет тебя сомневаться в собственной реальности, а когда у тебя такой диагноз, как у него? Им не раз помыкали. — Он переминается с ноги на ногу, и я чувствую, как его бедро трется о мое. — Он тебе нравится. Я это вижу. Всем нравится. Но то, что удерживает его от преследования каждой женщины, которая к нему добра, — это тонко отточенное чувство недоверия. Разница с тобой в том, что онхочет тебе доверять.

— Но ты хочешь, чтобы я лгала ему. — Боже, как у меня болит голова.

— Если придется. — Он кивает, как будто эта логика имеет смысл. — Но тебе нужно делать это лучше. Намного лучше. У Реми высокий уровень эмоционального интеллекта. Иногда дело не в том, что ты лжешь, а в том, как ты это делаешь. — Он наклоняет горлышко своей бутылки в мою сторону. — Ты смотрела ему в глаза и несла совершенно неправдоподобную чушь. Это неприемлемо.

Ирония здесь в том, что я лгала этим парням уже много дней — недель. Я лгала о том, что мой отец придет за мной. Я лгала о том, что держала Ника в клетке. Я лгу о нашем плане пойти к Баронам за информацией.

Но каким-то образом я оказалась под прицелом Реми за ложь о Кэше?

— Неважно, — говорю я ему, готовая уйти от барной стойки. Честно говоря, я готова уйти вообще со всей вечеринки. Но когда я прохожу мимо, Сай хватает меня за запястье, притягивая обратно. Я осматриваю его с головы до ног. — Что?

Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, его взгляд падает на мою грудь. Наконец он произносит:

— Может, мы поднимемся наверх, пока там тихо.

Мои глаза метнулись с его лица на его член, твердый и прижатый к моему бедру.

— Тебе нужен урок? Прямо сейчас?

На мгновение он мешкает, его глаза следят за моими, прежде чем он снова напускает на себя уверенный вид.

— Это же то, что мы делаем, разве нет?

— Сай... — начинаю я, подавляя вспышку недоверия. — Посмотри на меня. — Я указываю на свое лицо, зная, что оно пошло пятнами, а глаза, вероятно, опухли. У меня случилась небольшая истерика по дороге домой, пока Реми сидел рядом со мной, напряженный и молчаливый. — Я похожа на человека, который в настроении трогать твой член?

Его глаза сужаются, и он бросает мое запястье — точнее сказать, отшвыривает его.

— Не будь одной из тех сук, которые ждут, что парень будет читать их мысли. Если тебе есть что сказать, так и скажи.

Я смеюсь, этот звук лишен юмора и слишком тих.

— Вау, для парня, который умеет считывать чужой эмоциональный интеллект, тебе бы не мешало обзавестись своим собственным. — Заметив вспышку ярости в его глазах, я развожу руками. — Я из кожи вон лезла, чтобы помочь тому, кто мне нравится, и в итоге меня же за это и наказали. Я крайне хуево себя чувствую!

Он скрещивает руки на груди, плотно сжимая губы.

— Ты позволила Реми трахнуть тебя на балконе, чтобы заставить моего брата ревновать, а теперь вдруг стала слишком хороша, чтобы помочь мне разрядиться, как обещала?

Эти слова не должны причинять боль, но они все равно бьют, как пощечина. Напоминание о том, что мое присутствие здесь терпят лишь ради того, как меня можно использовать: защитить Реми от Кэша, помочь Нику выиграть бой, передернуть возбужденному, отчаявшемуся студенту из братства...

В конечном счете, я Герцогиня, в их полной власти.

Я вздергиваю подбородок, огрызаясь в ответ:

— Я просто не в настроении, так что ты можешь либо заставить меня подрочить тебе, как это сделал бы твой брат, либо взять свою пятипалую лучшую подружку и обрушить всю эту романтику на нее!

Его глаза закрываются, выражение лица становится ледяным.

— Ну вот, настоящая гадюка во всей красе. Ядовитая маленькая блядь, которой плевать на свои обязательства, пока удовлетворяются ее собственные потребности.

Я едва осознаю, как он выхватывает у меня пластиковый стаканчик и швыряет его через всю комнату — брызги пунша летят во все стороны — потому что именно в этот момент Ник вразвалочку подходит к бару. Без рубашки, избитый до полусмерти. Он перегибается через стойку и требует пива, и тут я наконец вижу его победную татуировку.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что это такое — навсегда въевшееся в его кожу — потому что я пялилась на него весь вечер.

Идеальный контур моего отпечатка красной помады, вытатуированный на его шее.

Он переводит взгляд на меня сквозь заплывший глаз, забирая напиток у ДКС-ника, стоящего за барной стойкой. Он лениво поднимает его:

— За победителя...

Я не слышу, что он говорит дальше, не хочу слышать, и мне все равно. С меня хватит Герцогов на сегодня, и я оставляю их и остальных идиотов в башне праздновать без меня.

Глава 19

Ник

Я видел себя во многих ипостасях. Сын, брат, друг, предатель, шпион, солдат, боец и Герцог. Единственная роль, которая никак не сидит на мне естественно, — это студент. Это особенно бросается в глаза, когда я сижу за столом в студенческом центре вместе с десятками других студентов Форсайта.

Отчасти это потому, что раньше я бродил по кампусу под фальшивым предлогом, притворяясь частью сообщества, чтобы получать доступ для Дэниела. Я шпионил за его сыном, вел переговоры с другими братствами, торговал сексом, наркотиками, оружием — любым товаром, который мне поручали проталкивать. Но таскать рюкзак, сидеть на занятиях, переписывать конспекты и зубрить перед тестами...

Я чувствую себя самозванцем.

И не потому, что я не справляюсь с учебой. Я могу, и я делаю это. На самом деле, учеба для меня — не проблема. Она просто скучная, настолько, блядь, утомительная, что от сидения на одном месте у меня начинаются душевные страдания. Я бы предпочел занять свои руки чем-то другим. Бить, резать, держать палец на спусковом крючке пистолета, раздвигать бедра моей Ласточки и вдыхать ее сладкий, горячий запах.

Господи, думаю я, глядя, как Лавиния стоит в очереди за кофе на другой стороне этого открытого пространства, как же я скучаю по кискам.

— Бро.

Было бы так охуенно просто втиснуться туда, почувствовать тесные объятия ее пизды и показать ей, что Реми и близко не стоит с тем, как я могу заставить ее чувство...

— Ник!

Я отрываю от нее взгляд и перевожу его на Сая, который с трудом сдерживает закатывание глаз.

Мы встречаемся взглядами поверх груды еды на столе.

— Хватит зацикливаться.

— Я не зацикливаюсь, — говорю я, возвращаясь к своему буррито. — И это звучит довольно лицемерно, кстати, от чувака, который последние два дня дуется из-за потери своей партнерши по дрочке.

— Я не дуюсь, — отвечает он, выпрямив спину. Его взгляд метнулся туда, где она продвинулась в очереди, наклоняясь к баристе, чтобы сделать заказ. Сай сутулится в кресле. — И она не моя «партнерша по дрочке». — Он хмурится и отодвигает свой салат, теребя запакованное печенье, которое шло в комплекте. — Однако она на меня порядком зла.

— С каких это пор тебя волнует, злятся ли на тебя люди? — спрашиваю я, по большей части в надежде выудить информацию о том, почему Лавиния зла на него.

Сай поднимает на меня свой хмурый взгляд.

— Это просто комментарий. Я не говорил, что меня ебет, злится ли кто-то...

Реми фыркает, втыкая вилку в какой-то разобранный ролл, который он взял в суши-баре.

— Он начал волноваться, когда она перестала приходить по ночам к нему в комнату и укрощать этого монстра в его штанах.

Я знаю, что она ходила к нему в комнату по ночам, и я знаю, что она регулярно дрочила ему. Я знаю, что там есть какая-то договоренность, суть которой я не могу точно уловить. Я вижу всё это со своего места на стропилах. Но я также знаю, что последние две ночи она спала наверху, на чердаке, одна.

Она определенно злится на него.

— Это не я ее динамлю из-за того, что она пыталась обеспечить твою безопасность, — огрызается Сай.

— Она солгала. — Реми хмуро смотрит на кусок сырого мяса, затем подносит его к носу, чтобы понюхать. — Ярко-оранжевым, без стыда. Я такую хуйню не терплю.

Сай бросает на него нетерпеливый взгляд.

— Ради всего святого, Рем, вот в чем проблема. Ты думаешь, что тот, кто пытается помочь тебе, ведет себя скрытно, но это нормально. Нормальные люди делают все возможное, чтобы защитить того, кто им дорог. Это ты виноват, что людям приходится врать тебе, чтобы помочь.

— «Это было ради твоего же блага, сынок», — передразнивает Реми, фыркая. — Я уже слышал подобную хуйню раньше. Нет, спасибо.

Сай тяжело вздыхает.

— Нельзя позволять своей травме стоять на пути к формированию значимых связей.

Губа Реми дергается в ухмылке.

— Ты вычитал это в книжке по психологии или в одном из тех сектантских подкастов по самопомощи?

Лицо Сая искажается, и он бьет кулаком по столу.

— Эти подкасты не сектантские...

— Вы оба, заткнитесь нахуй! — Мой рык звучит достаточно громко, чтобы привлечь внимание за соседними столиками. Я сверлю взглядом парня рядом со мной, пока он не хватает свою еду и не сбегает. Это еще одна бесячая вещь в статусе студента здесь. Невозможно скрыть, кто я такой. Даже если бы я хотел слиться с толпой, я бы не смог — не с таким количеством татуировок. Я снова сосредотачиваюсь на моих братьях. — Сай, все, что ты делаешь, — это бесишь людей. Все за этим столом знают, что ты тратишь столько энергии на чтение нам нотаций о наших проблемах, чтобы избежать решения своих собственных. Ты запал на Лавинию и не вывозишь это, поэтому сам все саботируешь, как конченый псих, включи уже мозги.

Я перевожу взгляд на то место, где бариста передает ей что-то, что выглядит не столько как кофе, сколько как молочный коктейль.

— И Реми, серьезно? Ты думаешь, что только тебе позволено иметь проблемы с доверием? Она выросла с отцом, чьи психологические манипуляции могут соперничать с Таносом, а он, блять, суперзлодей. Если ее главный недостаток в том, что она пытается отвадить какого-то мелкого торчка от продажи тебе этой дури — гадючьего дерьма, то поплачь об этом, блядь. — Я злобно смотрю на них, поднимая буррито. — Я доверил ее вам в руки, так что прекратите ебать ей мозги. Я имею в виду, да бля... По крайней мере, она не хочет содрать с вас заживо кожу, потому что я точно знаю: именно об этом она мечтает по ночам, когда дело касается меня.

Я с силой откусываю буррито.

— Она оттает, Ники, — говорит Реми, выглядя слишком небрежно. — Она не направляла на тебя пистолет уже несколько дней.

Я бормочу:

— Сомневаюсь.

Сай указывает на меня вилкой.

— Я думаю, он прав. Она провернула этот трюк с Реми на днях, когда ты проигрывал. Она дала ему сделать это.

— Ага, конечно, онадала ему.

Я не злюсь на Реми за то, что он выебал ее на том балконе. Он знал, что мне нужно, чтобы вернуть мозги обратно на ринг и вырубить того говнюка из ЛДЗ. Но я видел, как Реми затащил ее туда и перегнул через эти перила — я видел, как ее лоб наморщился, а в глазах появилась паника — и я точно знаю, что это была не ее идея. Может, она и не отбивалась от него, но он превосходил ее в габаритах.

— Нет, серьезно, — отвечает Сай, понизив голос, потому что она уже на полпути сюда. — Я занимаюсь с ней приемами самообороны. Она могла бы ускользнуть от него, если бы захотела.

Я не злюсь из-за этого, и, ладно, может быть, я передернул разок или шесть, вспоминая, как они выглядели, но это не значит, что мне понравилось смотреть, как Реми вдалбливается в нее, пока она задыхалась и принимала его. Я бросаю на него жесткий взгляд.

— Если это правда, значит, она простохотела его член.

— Наверное, — говорит Реми, отпихивая ногой лишний стул, когда подходит Лавиния в своих рваных джинсах и укороченной футболке. Эта футболка открывает полоску живота, и под столом мой член дергается, желая вкусить этой гладкой, мягкой плоти. — Но больше она хотела, чтобы ты победил.

Я хочу рассказать им то, что она сказала мне в раздевалке перед боем. Что моя победа не была ради нее или меня, она была ради нашего дома. Нашей территории. Наших людей. Я хочу рассказать им, какой хорошей Герцогиней она становится — лучше, чем я когда-либо ожидал от нее, — но я не делаю этого.

Жадно, я держу это все только для себя.

Все наши взгляды обращаются на Лавинию, когда она подходит, выглядя как идеальная студентка. Сегодня она особенно хороша. Я уже видел, как на нее пялятся новички по всему кампусу, и для меня это настоящая внутренняя борьба — не заявить на нее права прямо здесь, не показать всем, что эта девчонка с острым взглядом и раздвоенным змеиным языком — моя.

— Что? — говорит она, глядя на каждого из нас, как будто знает, что мы говорили о ней.

Видите? Вот почему вся эта сцена такая странная. Студенческий центр, еда в окружении других людей, рюкзаки и домашние задания. Нормальность. Никто из нас четверых не является нормальным — ни по отдельности, ни уж тем более вместе.

Никто больше не пытается ничего сказать, поэтому я прочищаю горло.

— Как, эм, прошло твое первое занятие?

Она смотрит на меня долгое мгновение, а затем садится на стул напротив моего.

— Нормально, наверное. Я уже прочитала все учебники, так что, хотя я и чувствую, что сильно отстаю от всех остальных, думаю, я лучше понимаю суть. К тому же, профессор дал мне кое-какие материалы, чтобы я могла наверстать упущенное. — Несмотря на то, что она, вероятно, действительно чудовищноотстает, и я бы об этом знал — в ее глазах горит огонек, которого я раньше не видел. Она заправляет прядь волос за ухо, бросая на Реми быстрый, полный надежды взгляд. Он получает такие взгляды все утро, но ведет себя как ебучая кирпичная стена. — Может быть, Реми отведет меня в здание истории искусств попозже? Мой куратор сказал, что мне следует взять этот предмет в следующем семестре в качестве требования по гуманитарным наукам.

Она взволнована.

Школой.

Я бросаю взгляд на Реми.

Исправь все, мудила.

Он демонстративно вынимает маркер из-за уха, молча откидывается назад, открывая альбом для набросков с наполовину прорисованной обнаженной девушкой. Хотя лицо прорисовано недостаточно четко, чтобы разобрать черты, грудь явно слишком мала, чтобы это была Лавиния, которая довольно неплохо скрывает свое разочарование за раздражением, поджимая губы и осматривая комнату.

Я вмешиваюсь:

— Я могу тебя отвести. Может, я тоже возьму этот предмет в следующем семестре.

Она пожимает плечами, то вставляя, то вынимая трубочку из своего напитка.

— Как хочешь.

Боже, дорогуша, только не прыгай от радости.

Через ее плечо я вижу, как сквозь зал проходит темная тень моего связного из Баронов, Уилла Рейно. Кажется, от Баронов всегда исходит эта ебнутая энергетика, будто они всасывают в себя свет вокруг, растворяясь в толпе. Я какое-то время наблюдал за ними, когда работал на Дэниела, пытаясь понять, как стать таким же неподвижным, как они — таким же невидимым.

Уилл ни разу не смотрит на меня, пока приближается, выглядя как очередной студент, идущий за дерьмовым бургером, и это действительно впечатляет, что я даже не чувствую, как клочок бумаги, который он бросает мне на колени, опускается туда, когда он проходит мимо.

Я смахиваю крошку от буррито с колен, плавно сжимая бумажку в руке.

Одним взглядом я читаю имя.

Картер Ходж.

Сообщение принято.

Сай вскакивает, его стул со скрипом отъезжает по полу, когда он хватает остатки своего салата.

— Мне нужно сдать работу до часу, — объясняет он, на его лице все еще сохраняется хмурое выражение. Сначала я беспокоюсь, что он заметил обмен между мной и Бароном, но тут он бросает упрямый взгляд в сторону Лавинии, и я понимаю, что она применяет к нему "метод Реми".

Видит бог, всем этим сучкам нужен сектантский подкаст по саморазвитию.

Он берет свою сумку и молча — так быстро и незаметно, что мог бы сойти за Барона — пододвигает печенье Лавинии перед тем, как с тяжелым шагом уйти.

Она смотрит на печенье долгое мгновение, прищурив глаза. Я почти ожидаю, что она предложит его Реми, превратив это в бесконечный круг жалкой передачи печенья, но она кладет на него ладонь и защитным жестом придвигает к своему животу.

Я поднимаюсь следующим.

— Мне пора. Все хорошо?

Они оба кивают, не глядя друг на друга.

Внутренности стягивает, как от ножевого ранения, от осознания того, что Лавинии Реми нравится больше, чем я. Что она хочет, чтобы он трахнул ее. Что, будь обстоятельства немного иными, она, вероятно, забралась бы к нему в постель сегодня вечером и дала бы ему всё то, что я так чертовски сильно пытался получить от нее. Но если бы я мог, я бы остался и попытался помочь им сгладить углы. Это пиздецовая позиция — смотреть, как девушка, которую я люблю, влюбляется в мужчин, которых я люблю; конфликт между желанием, чтобы они получили то, что хотят, и моим собственным инстинктом забрать ее и оставить себе.

Но, может быть, так и должно быть. Может быть, я не могу получить ее. Не в одиночку. Не без того, чтобы Реми не сделал из нее искусство, а Сай — бойца.

А может, и вовсе не могу.

Дело в том, что я бы остался и что-то сделал, если бы у меня было время.

Но у меня есть работа.

Я получаю сообщение в десять.

Сай как раз начинает издавать свои невротические звуки «подготовки ко сну», и, как и каждую ночь в последнее время, эта рутина включает в себя проход мимо Лавинии каждые десять минут. Она развалилась на диване, поглощенная какой-то книгой, которую ее профессор написал десять лет назад. Она читает как чертов компьютер, сканируя страницы так быстро, что я задаюсь вопросом, усваивает ли она вообще написанное. Но я знаю, что усваивает.

Многие думают, раз она Королевская женщина — и дочь Короля в придачу, — значит, она не умна, но они ошибаются. Даже проведя два года в плену, она находила способы поддерживать гибкость ума, поглощая все, в чем есть слова. Но хотя она просила еду, сладости, напитки, она никогда не просила книги. Мне потребовалось много времени, чтобы понять почему, учитывая, что она явно хотела их.

Это было проявлением слабости. Позволить нам заглянуть в ее мозг, даже в такую малость, как понимание того, что она интеллектуально прожорлива, для нее было неприемлемо.

Я наблюдаю, как Сай делает очередной заход в ванную, и иногда задаюсь вопросом, как мы вообще можем быть родственниками. Он раздражающе очевиден, бросая на нее короткие взгляды, проходя мимо.

Лавиния переворачивает еще одну страницу.

Не сегодня, брат.

— У меня ломка, — говорю я, засовывая телефон в карман. Я сижу на другом диване, лицом к ней, и смотрю на нее, ссутулившись на подушках. Я понял: если делать это тихо и незаметно, она позволяет мне наблюдать за собой. Поскольку мой голос нарушил это негласное правило, глаза Лавинии вскидываются, сверкая раздражением. — По мороженому с брауни.

Ее глаз дергается.

Бинго.

Встав, я потягиваюсь, не упуская из виду, как ее взгляд скользит к тому дюйму открытого пресса, который я милостиво ей демонстрирую. Вот так, детка. Ненавидишь ты меня или нет, я все еще красавчик. Сначала я иду на кухню, чтобы забрать то, что мне нужно, из сейфа, а затем возвращаюсь и спрашиваю:

— Хочешь поехать со мной?

Она выглядит так, будто собирается сказать "нет", что означает, что мне нужно будет найти способ дать ей понять, что дело пахнет жареным. Но тут мой незадачливый, озабоченный брат проходит мимо, и она соскакивает с дивана, убирая свою книгу.

— Поехали.

Сай останавливается, его густые брови хмурятся.

— Вы куда-то собираетесь?

— За мороженым, — объясняю я, зашнуровывая ботинки. — Тебе что-нибудь взять?

Время — начало одиннадцатого. Сай скорее отрубит себе ухо, чем съест углеводы после десяти. Как и ожидалось, его ноздри широко раздуваются.

— Уже больше десяти!

Я пожимаю плечами.

— Твоя потеря.

— Но, — возражает он, и в его глазах появляется жесткость, которая говорит о том, что он сдерживает приступ гнева. — Ужебольше десяти. Завтра у нас у всех занятия. Ты не можешь просто...

Что ж, с этим дерьмом пора покончить.

— Я поспал, когда вернулся домой. Все равно буду бодрствовать всю ночь. Иди спи. Мы будем тихо, когда вернемся.

Лавиния возвращается с обувью, агрессивно наступая в ботинки и бросая на Сая сдержанный убийственный взгляд.

— Тебя это устраивает, Герцог?

У Сая есть такая особенность: его мускулы перекатываются под кожей, когда ему хочется что-нибудь ударить. Это ужасно его выдает, и я сотни раз пытался отучить его от этого, но вот он опять угрожающе поигрывает мускулами, глядя на нее.

— Делайте, что, блядь, хотите, — шипит он и уходит прочь.

Звук хлопающей двери заставляет ее подпрыгнуть, и, хотя она смотрит в его сторону со злостью, я вижу беспокойство в уголках ее губ.

— Тебе не стоит этого делать, — говорю я ей, надевая куртку. — Если ты продолжишь на него давить, он будет давить в ответ. Сай не проигрывает.

Она душит свои ноги шнурками, завязывая их.

— Иногда он бывает таким мудаком.

— Да, иногда. Чаще всего. Но иногда он может быть... — «Милым» не совсем подходящее слово, но, может, и оно. Он спас ее. Он выхаживал ее, пока она болела. Да, его рептильный мозг хочет вытрахать искру жизни из ее глаз, но он сдерживает себя лучше, чем это сделало бы большинство мужчин.

Лучше, чем сделал я.

— Я знаю, — говорит она, и ее рот разочарованно кривится. — Просто мне бы хотелось... — Она замолкает, но я знаю, о чем она думает.

— Тебе бы хотелось, чтобы, хоть раз, парень, которому ты нравишься, не был немного ебнутым? — Встретившись с ней взглядом, я ухмыляюсь. — Срочная новость, Ласточка. Мы все немного ебнутые. Отличие нас от остального мира в том, что мы этого от тебя не скрываем.

Она мрачно обдумывает это, пока мы спускаемся по лестнице к выходу из башни. Лавиния, очевидно, согласилась на эту вылазку только для того, чтобы увеличить дистанцию между собой и Саем перед сном, но теперь, когда мы одни, я поворачиваюсь, останавливая ее.

— Только не пугайся, но у моей машины ждут два Барона.

Она застывает на полпути, ее глаза метнулись к моим.

— Это значит...

Я киваю, вытаскивая из-за пояса пистолет — тот самый, что дал ей Сай.

— Мы едем на встречу с их Королем.

Она берет пистолет широко раскрытыми глазами.

— Их Королем?! — Она наконец опускается на следующую ступеньку, ее лицо покрывается морщинами тревоги. — Ник, аудиенция с Королем Баронов — это не то, что устраивают в десять часов вечера, с бухты-барахты!

— Я знаю. — Я поворачиваюсь и продолжаю спускаться. — Я планировал это весь день.

Мы спускаемся еще на два пролета, прежде чем ее кулак врезается мне в спину.

— Спасибо, что сказал!

— Пожалуйста. — В ответ на ее агрессивное молчание за моей спиной, я сдаюсь. — Так тебе не пришлось врать о том, куда мы направляемся. Реми и Сай меня простят. Они привыкли к моим фокусам. Но если бы они узнали, что ты весь день морочила им голову, чтобы сделать это...

Они бы простили меня, но ее?

Я не особо уверен.

Кажется, она обдумывает это, когда мы добираемся до основания башни, и к тому времени, когда я поворачиваюсь к ней, она кусает губу, бросая на меня медленные, растерянные взгляды.

— Понятно, — это все, что она говорит.

Снова я произношу:

— Пожалуйста, — и толкаю дверь.

Западный край прекрасен ночью. В нем полно пустых закоулков и щелей, где можно спрятаться. Переулки. Пустые склады. Заброшенные здания. Думаю, другие люди смотрят на это место и видят полуразрушенную тень его былого величия, но я вижу убежище — каждый угол словно окоп.

И в одном из них нас ждут два Барона.

Они прячутся в тенях, но я чувствую их присутствие еще до того, как черные носки их ботинок ступают из темноты. Девушки здесь мечтают принадлежать Принцам больше, чем любому другому дому — эта тупая иллюзия поклонения их Принцессе создает такую репутацию, — но текут они от Баронов.

Они оба в черном с ног до головы, то, что Дэниел выбил бы из своих солдат. Слишком очевидно, слишком театрально. Но Бароны носят это так естественно — их темные волосы, татуировки, надежно спрятанные под рукавами, челками и мудацкими водолазками. Для них это всегда своего рода маска.

— Бруин, — приветствует один из них.

Я киваю, убедившись, что Лавиния достаточно близко, чтобы коснуться ее.

— Уилл.

— Ваши телефоны, — говорит он, протягивая ладонь.

Лавиния бросает на меня темный взгляд, и, подумав мгновение, я киваю. Мы достаем телефоны и кладем ему в руки. Он передает их второму Барону — Лиаму — прежде чем снова протянуть руку.

— Оружие.

Я предвидел это.

Я тянусь назад, чтобы вытащить пистолет из-за пояса, вынимаю обойму и кладу его в протянутую ладонь. Приди мы без оружия, это выглядело бы подозрительно. Прежде чем Лавиния успевает что-то предпринять, я плавным движением выхватываю пистолет, спрятанный у нее на пояснице, и проделываю то же самое.

— Может, мне еще и трусы снять?

— Возможно. — Уилл не улыбается. — Проверь машину, — говорит он Лиаму, который включает фонарик на телефоне и начинает осматривать днище.

Всё это время мы с Лавинией стоим бок о бок, терпеливо ожидая. Я не настолько глуп, чтобы пытаться пронести оружие или GPS-маячок в машину, поэтому меня не беспокоит, когда Лиам начинает обыскивать салон. Но я вижу, как нарастает тревога моей Ласточки, ее руки нервно сжимаются на животе.

— Что теперь? — спрашивает она, когда Лиам кивает Уиллу, что машина чиста.

Уилл указывает на внедорожник.

— Теперь вы кладете руки на это окно, чтобы мы могли вас обыскать.

Напрягшись, я тут же тянусь к ней, хватая за запястье и пряча за свою спину.

— Если хоть один из вас притронется к ней, мне не понадобится пистолет, чтобы вас уделать.

Его глаза темнеют.

— Я везу тебя к своему Королю, Бруин, — напоминает мне Уилл. — Думаешь, мы просто поверим, что у тебя нет еще одной пушки?

Я развожу руки в стороны.

— Обыскивай меня, сколько влезет. Никто, блядь, не тронет ее и пальцем.

Уилл пожимает плечами.

— Тогда сделка отменяется.

— Подождите! — Лавиния выскальзывает из-за моей спины, вздрагивая, когда я пытаюсь оттащить ее назад. — Ваша Баронесса — Реджина, да? Она может меня обыскать. — Она смотрит на меня снизу вверх, приподняв брови. — Это справедливо для всех.

Уилл и Лиам обмениваются взглядами, после чего второй начинает стучать по экрану телефона. Через мгновение раздается звуковой сигнал.

— Она встретит нас там, — говорит Лиам Уиллу.

Они переводят взгляд на меня.

Сжав кулаки, я сдаюсь, поворачиваюсь и прижимаю ладони к стеклу. Обыскивать меня берется Уилл: он проводит руками по бокам, бедрам, ногам...

Я выгибаю бровь.

— Значит, трусы мои ты все-таки хочешь. Сначала хоть ужином угостишь, чемпион?

Уилл не смеется.

— Стой смирно, — говорит он, приседая, чтобы проверить мои лодыжки, и засовывает по два пальца с каждой стороны ботинок. — У тебя есть то, что мы просили?

Я смотрю в стекло, отвечая взглядом своему пустому отражению.

— Оно на пассажирском сиденье. Спроси Лиама.

Лиам кивает в подтверждение, и Уилл отходит.

— Бери и езжай за нами, — говорит он, бросая мне ключи, которые вытащил из моего кармана.

Я сначала усаживаю Лавинию в машину, ставя коробку ей на колени.

— Держи это.

— Что это? — спрашивает она, когда я сажусь рядом, заводя мотор. — Оружие или типа того?

Я поджимаю губы, выруливая вслед за элегантным черным Лексусом Баронов.

— Или типа того.

Выезд за пределы запада никогда не кажется правильным, но еще хуже становится, когда мы начинаем двигаться на север, следуя за зловещим красным светом их фар. В машине тихо: ни музыки, ни кондиционера, ни печки — только Лавиния, молчаливая и неподвижная рядом со мной.

— Просто следи за моими сигналами, — говорю я, бросая на нее взгляд. — Я знаю, ты любишь бросаться словами, но...

— Я знаю, что значит оскорбить Короля, — резко обрывает она, и в том, как она на меня смотрит, сквозит горечь. — Я могу держать себя в руках, когда нужно.

Но вскоре она начинает сдавать.

— Куда мы едем? — спрашивает она в третий раз. Она грызет ноготь на пассажирском сиденье, ее серые глаза сканируют каждый участок дороги. — Мы вообще еще в Форсайте?

— Возможно, — отвечаю я. — У них не особо развито чувство территории. — У Герцогов — запад, у Лордов — юг, у Принцев — восток, а у Графов — север.

Но Бароны везде и нигде.

Мы едем сорок минут, прежде чем темная машина перед нами сбавляет скорость, сворачивая на проселочную дорогу, освещенную так слабо, что можно подумать, будто этот ублюдок растворился в воздухе. Я вхожу в поворот осторожно, слегка раздражаясь. Я не был готов оказаться так далеко от дома.

— Это же безумие, да? — У Лавинии есть такая привычка — болтать, когда она нервничает. — Я имею в виду, если они уберут тебя и меня, это победа над тремя домами. Герцоги, Графы, Лорды...

Я смотрю на нее, слегка впечатленный.

— Ты мыслишь как настоящая Герцогиня, Ласточка.

Она игнорирует меня, продолжая:

— Никто не знает, где мы, и это очень далеко от Западной части. Так что, даже если нам понадобится помощь, мы не сможем ее вызвать: у нас нет телефонов, и мы даже не знаем, куда им сказать приехать.

— Успокойся, — обрываю я, вглядываясь в темную тропу среди деревьев. — Если парни захотят тебя найти, они найдут.

— Как?

Я бросаю на нее долгий взгляд, мои глаза опускаются к ее шее.

— Тем же способом, каким они нашли тебя, когда Лайонел тебя забрал.

Она замирает, ее рука поднимается к крошечному шраму на шее.

— Трекер, — выдыхает она, широко раскрыв глаза. — Я вообще забыла, что он там есть. — Кажется, ее обеспокоило осознание того, что она могла так легко забыть, что я вживил ей под кожу трекер.

Я возвращаю взгляд на дорогу.

— Если не считать той ночи, сомневаюсь, что Реми и Сай вообще пытались им воспользоваться, — говорю я обыденным тоном. — Тебе повезло.

— Они могли бы выследить меня, — осознает она, и краска сбегает с ее лица. — Когда я держала тебя в клетке у Дэниела, если бы они только посмотрели...

— Как я и сказал, — я въезжаю на внедорожнике на поляну, резко тормозя позади седана, — повезло.

Там ждет еще одна машина — полагаю, третий Барон со своей девушкой. И все же я дожидаюсь, пока все четверо выйдут из машин, прежде чем заглушить двигатель и открыть дверь. Лавиния улавливает мои сигналы: держится рядом, когда мы подходим.

Их Баронесса держится еще более отстраненно, чем Лавиния, старательно избегая смотреть в мою сторону, когда указывает на нее рукой.

— Герцогиня. Разрешите?

Кожа кажется слишком натянутой, когда я забираю коробку из ее рук, наблюдая, как Баронесса в длинном черном платье ведет Лавинию к капоту Лексуса, терпеливо ожидая, пока та примет нужное положение. Господи, что это за положение. Руки на капоте, ноги раздвинуты, корпус согнут в талии — идеально для того, чтобы схватить ее за эти бедра и впечатать свой твердый, дергающийся член в...

Я перевожу взгляд на Баронов и замечаю, что все они пялятся, с отяжелевшими глазами и явным одобрением.

Я щелкаю пальцами, чтобы привлечь их внимание.

— Эй! Хэллоуинские энтузиасты Форсайта могут держать глаза прямо или лишиться их. — Все трое поворачиваются ко мне, не впечатленные, но, по-видимому, готовые снизойти до соблюдения базовых, блядь, правил Королевского приличия.

— Чисто, — говорит Баронесса, тепло улыбаясь Лавинии.

Третий Барон, Билли, остается с Баронессой, пока Лиам и Уилл ведут нас к древнему, поросшему мхом зданию. Мраморный мавзолей, вероятно, когда-то выглядел блестящим и ярким, но сейчас он выцвел, испачкался и покрылся лианами, которые задевают наши головы, когда мы ныряем в дверь.

Внутри пахнет сырой землей и хвоей. В кромешной темноте Лавиния хватает меня за руку, когда дверь за нами закрывается. Со щелчком зажигалки появляется пламя, тускло освещая пространство и обнажая еще одну дверь — тяжелую, кованую, с громким скрипом поддающуюся Уиллу.

Мы попадаем в каменный коридор, ведущий под землю. На лестнице холодно и сыро, но в этой части гробницы теплое освещение: вдоль стен стоят свечи, указывающие путь по явно давно обжитому туннелю. Идущая рядом Лавиния слегка вздрагивает. Я смотрю на нее и вижу, как она крепко скрестила руки на груди, сжав челюсти.

Без слов я обнимаю ее за плечи, прижимая к своему боку.

Она позволяет это, потому что ей холодно: живот все еще наполовину открыт из-за укороченного топа, который она выбрала для своего первого учебного дня. Она маленькая, но крепко прижимается ко мне, и каждый раз, когда она вздрагивает, я слегка потираю ее руку.

Зал, в который мы выходим, — это верх комизма.

Высокий потолок украшен затейливой позолоченной люстрой. Здесь нет никаких современных удобств, комната пуста, углы тонут в темноте, каменные полы покрыты богато украшенными коврами — потертыми и, вероятно, заплесневелыми.

Здесь Бароны не живут.

А значит, мы в их склепе.

Посреди комнаты стоит большой круглый стол. Тяжелый старинный предмет мебели, который, вероятно, стоял здесь еще до того, как они превратили эту яму в сегодняшний мавзолей. Люстра освещает в основном центр стола, и вокруг него стоят только два стула.

Один из них занят человеком в маске.

Королем.

Я ожидал маску — толстую бронзовую конструкцию дьявольского лица без рта, передаваемую из поколения в поколение, — но я не ожидал увидеть его за столом, протягивающим руку с приглашающим жестом. Волосы на затылке встают дыбом, потому что Лавиния была права. Это масштабно. Слишком масштабно, я понимаю это сейчас. Это не просто короткий и дружелюбный разговор. Это Король Баронов на своем троне, чья рука в перчатке покоится на черепе рядом с ним так же буднично, как на рычаге переключения передач, пока он приглашает меня заключить сделку.

Проклятье.

Я делаю шаг вперед, но Король цокает языком, указывая пальцем на Лавинию.

— Не оскорбляй меня, мальчик. Я знаю, кто на самом деле хотел этой встречи, — произносит он, его голос звучит старо и низко.

Уилл и Лиам обходят нас, чтобы встать по обе стороны от своего Короля, и я неохотно сдаюсь, следуя за Лавинией к стулу, который, как предполагается, предназначен для нее. Я нависаю позади нее, положив руки на спинку стула, зависая достаточно близко, чтобы оттащить ее назад в случае необходимости.

Заметив ее нервный взгляд на череп, Король говорит:

— Это Роланд. Самый первый Барон. А вы?

Она сглатывает.

— Я Лавиния. Лавиния Лючия.

— И Николас Бруин. Кулак Форсайта. — Король слегка поглаживает череп. — Но ведь это неправда, не так ли? Вы не наш кулак, вы наша пуля. — Его голова слегка наклоняется. — Как поживает торговля оружием на западе?

Невозмутимо, я отвечаю:

— Нормально, — и тянусь через Лавинию, чтобы поставить коробку на стол и толкнуть ее по столешнице.

Король одаривает коробку задумчивым взглядом, прежде чем открыть ее; его длинные, тонкие пальцы в перчатке вздрагивают, прежде чем он тянется внутрь, чтобы извлечь содержимое.

Лавиния отшатывается назад, ударяясь спиной о стул.

— О боже блядь... — Она выворачивается, чтобы посмотреть на меня снизу вверх, шипя: — Я держала это на коленях последний ебаный час?!

Я кладу ладонь ей на макушку, поворачивая обратно.

— Остальную часть найдешь по координатам, которые я дам, когда мы благополучно уйдем отсюда.

Король осматривает отрубленную руку, которую я выбрал из-за маленькой татуировки в виде бриллианта на среднем пальце.

— Как ты его убил? — спрашивает он.

— Он мертв. Какая разница? — Когда Король просто поднимает глаза и ждет, я подавляю вздох. — Пуля. В стиле казни.

Король издает тихое гудение, кладя руку обратно в коробку.

— Что ж, полагаю, это подойдет. — Он манит пальцем Лиама. — Отнеси это Баронессе. Покажи своей зловещей сестре, что случается, когда она позволяет чужим рукам блуждать в ее порочном саду.

Наверное, мне следовало догадаться, что это будет наказанием для Баронессы. Заявление. В этом есть смысл. Тем не менее, я вместе с Лавинией наблюдаю, как Лиам уносит руку, и чувствую, как внутри меня зарождается осознание.

Это не завоюет любовь Баронессы.

Это завоюет только ее страх.

Лавиния поворачивается и смотрит на меня.

— Кто…?

Я пожимаю плечами.

— Я не задаю вопросов.

Король откидывается на спинку стула, наблюдая за нашим обменом взглядами.

— Вот что мне в тебе нравится, Николас. Добро или зло — для тебя любая смерть одинакова. В наши дни такое редко встретишь в убийце.

Я перехожу прямо к делу.

— Я здесь ради информации.

Король качает головой.

— Нет, не ты. Она.

Наступает тишина, в течение которой Лавиния понимает, что это ее шанс. Я смотрю, как она выпрямляется, заламывая руки на коленях.

— Моя сестра, Летиция... — начинает она. — Сэр, ваши Бароны когда-нибудь забирали ее тело?

Я крепче сжимаю спинку стула, раздраженный тем, что не могу видеть выражения его лица. То место, где должен быть рот, гладкое и впалое, скрывающее все, что можно было бы идентифицировать, только две темные дыры, из которых его глаза смотрят на нас.

— Забирали мы или нет, думаете, мы бы вам так просто сказали? — Он прикасается к лежащему рядом черепу, с любовью поглаживая его большим пальцем. — Весь наш дом построен на алтаре тайны. Если мы начнем рассказывать людям, что похоронено в наших склепах, это уже не будет особой тайной, не так ли?

Лавиния пытается возразить:

— Я надеялась...

— Что вы станете исключением из столетнего правила. — Король фыркает, выглядя невыносимо величественно на своем троне. — Ты и правда дочь своего отца, не так ли?

— Мы заплатили вашу цену, — напоминаю я ему.

— Цену за аудиенцию со мной, — отвечает он, пожимая плечами. — Если бы мертвого тела было достаточно, чтобы разграбить наши тайники, Форсайт превратился бы в реку трупов...

— Так чего вы хотите? — Ее голос звучит жестко и резко, терпение истончается. — Если есть другая цена, я ее заплачу.

Свет свечей мерцает, отражения пляшут в старой бронзе его маски. Я не уверен, что ожидаю увидеть, когда он лезет в карман своего изысканного черного пиджака, но я знаю еще до того, как это увижу, что ничего хорошего там нет.

Он протягивает руку и показывает серебряный револьвер.

Одним сильным рывком я затаскиваю Лавинию за свою спину; стул с грохотом отъезжает по каменному полу.

Но Король поднимает руку, откидывая барабан, чтобы показать отсутствие пуль. Он отклоняется в сторону, чтобы встретиться взглядом с Лавинией за моей спиной, и произносит ироничным тоном:

— Немного драматизирует, этот парень.

— Вы даже не представляете. — Слова звучат легко, но ее голос такой же напряженный, как и мои мышцы. Стул теперь прямо за мной, мои ноги прижаты к ее коленям, и когда я чувствую ее руки на своих бедрах, отодвигающие меня в сторону, я иду против каждого своего инстинкта следовать за ней.

— Какого хера это значит? — спрашиваю я.

— Этот пистолет когда-то принадлежал одному Герцогу. Он пытался убедить нас в его преимуществах. Легче, говорил он. Быстрее. — Король осматривает револьвер, поворачивая его так, чтобы свет свечей играл на его гранях. — Но Бароны никогда не любили пистолеты. Стрелять в кого-то — это так обезличенно, вам не кажется? Просто поднять дуло и нажать на курок, и на этом все. Если предположить, что вы хороший стрелок. — Он поднимает на меня взгляд. — Полагаю, что вы — хороший.

Я сжимаю зубы.

— Да.

Звуча скучающе, Король заявляет:

— Просто в убийстве кого-то из пистолета нет никакой романтики.

Я развожу руками.

— Что я могу сказать? Некрофилия просто не в моем вкусе.

Пальцем в перчатке он крутит барабан револьвера.

— Видите ли, моя философия заключается в том, что нужно запачкать руки, чтобы отнять жизнь. Вы должны почувствовать их последний вдох. Вы должны быть вынуждены оценить тяжесть покидающей их души. Если вы не можете посмотреть смерти в глаза и пожать ей руку, значит, вы не заслуживаете этой чести. Речь идет о понимании серьезности убийства. Речь идет об уважении. — Король опускает подбородок, пристально глядя на меня сквозь тени маски. — Я не думаю, что Герцоги уважают смерть, Ник Бруин.

Лавиния говорит прежде, чем успеваю я.

— Возможно, Герцоги уважают жизнь.

— А уважают ли они вашу? — спрашивает он.

Она делает паузу.

— Честно говоря, зависит от того, кого спросить.

Король издает тихий злобный смешок.

— Я был там в ту ночь, когда этот парень выиграл вас. Это была поэзия, то, как он двигался. Было видно, как сильно он хотел вас на той колокольне. Это был настоящий бой Бруина. — Он снова переводит свой пугающий взгляд на меня и поднимает палец. — Вот сражаться на кулаках — это значит запачкать руки. А вы знали, что раньше Бароны и Герцоги водили знакомства? Примерно так же, как вы сейчас делаете это с Лордами. — Его голос приобретает тоску старика, вспоминающего дни своей славы. — Мы были единственными двумя домами с благодарностью занастоящее насилие. Конечно, не за эти спектакли для крутых парней, которые мы все устраиваем сегодня. Я говорю об искусстве смерти. Сейчас оно утрачено, но мне иногда нравится слушать, как об этом говорят старые Короли. Хотите узнать, что они говорят? — Король склоняется к черепу, словно тот что-то нашептывает ему. Через мгновение он хмыкает и поднимает на нас взгляд. — Они говорят... убить кого-то голыми руками — это акт любви.

Я вздыхаю, задирая подбородок.

— Да, круто. Убийство вызывает у вас стояк. Мы поняли. Скажите, чего вы хотите.

— Дело не в том, чего я хочу. — Он снова лезет в свой пиджак, и я знаю, как только слышу лязг металла, что именно он собирается сделать. Я застываю, как вкопанный, когда он вытаскивает три пули, но в ту секунду, когда он аккуратно вставляет одну в барабан, я выдергиваю Лавинию из кресла.

Уилл хватает меня за горло еще до того, как я успеваю перепрыгнуть через стол.

Блядь.

Я почти забыл, что он все еще здесь.

— Ох, успокойся, мальчик, — говорит Король, помещая остальные два патрона в барабан — три пули через одну камору. — Только смерть может выдать свои секреты. Вы должны спросить у нее то, что хотите узнать.

Лавиния сглатывает, и этот звук громко отдается в темной тишине склепа.

— Не думаю, что у смерти есть бесплатный номер, по которому я могу позвонить.

— В некотором роде. — Король кладет пистолет на середину стола, поднимая ладони вверх, и отступает. — Давай, Уильям. Это не дело — так обращаться с нашими гостями. — Я без труда стряхиваю Уилла. Бароны, может, и хитрые, юркие засранцы, но со мной им не сравниться в габаритах. Уилл ускользает обратно в тень, а Король фиксирует свой взгляд на Лавинии. — Этот выбор предстоит сделать вам. Вы можете принять его или уйти невредимой.

— Принять что? — спрашивает она, и в ее голосе звучит страх. Инстинкт — вытащить ее отсюда, защитить, спасти — укоренился во мне так глубоко, так, блять, въелся в мои мускулы и психику, что мне требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы понять суть.

— В пизду это, — огрызаюсь я, когда до меня наконец доходит, что он хочет, чтобы она сделала. — Ни за что, блядь. Об этом не может быть и речи.

Король постукивает кончиками пальцев по лбу черепа.

— Я вижу, ваш Герцог уже уловил суть, поэтому поймите следующее. Мои Бароны, может, и не вооружены пистолетами, но они могут убивать так же быстро. — Он удостаивает меня лишь коротким взглядом, прежде чем снова сосредоточиться на Лавинии. — Я даю вам привилегию использовать ваше предпочтительное оружие. Это любезность, которую я не обязан оказывать, но если смерть озарит вас своей благосклонностью, то я отвечу на ваш вопрос.

Она смотрит на меня, потом на него, а затем на пистолет.

— Вы хотите, чтобы я... застрелила кого-то?

— У вас есть один выстрел. — Я краем глаза замечаю, как она вздрагивает, а затем Король наконец озвучивает свое требование. — Приставьте пистолет к своему виску и нажмите на спусковой крючок.

Ее глаза широко распахиваются.

— Что?

Я не могу видеть улыбку под маской, но я могу ее слышать. Зловещую радость в его голосе. То, как он опирается локтем на стол, взволнованно подергивая пальцами.

— Знаете, как в былые времена называли Герцогиню? Ярость Форсайта. — Он указывает на нас — меня и Лавинию. — Да, кулаки и их ярость. Знаете ли, именно так они получили это название. Пятничная Ярость. — Его голос понижается до жутковатого тембра. — Я вижу в вас такую прекрасную ярость, Лавиния Лючия. Я не делаю ставок в этой гонке, но мне интересно, увидит ли ее и смерть. Найдет ли она вашей ярости лучшее применение на своей стороне или здесь, сним?

Впервые с тех пор, как появился пистолет, я отвожу взгляд от него, чтобы посмотреть на ее лицо. Чтобы сказать ей, что все это полная херня. Есть другой путь. Бароны изначально не собирались делать ничего, кроме как водить нас за нос, заставлять нас умолять и унижаться ради крох ничего не стоящей информации.

Вот только она смотрит на пистолет, кусая губу.

Она обдумывает это.

Онарассматривает это.

Я не слишком много думал о том, что случилось с ее сестрой. Вероятно, она была стервой, которая в итоге стала бы еще одним бременем Форсайта, и, судя по тому, как Лавиния говорит о ней, между ними точно не было никакой любви.

Но на каком-то глубоком, фундаментальном уровне я понимаю это.

Я — брат.

Внезапно я с полной ясностью понимаю, что не смогу вынести ее ответа.

— Хорошо. — Я хватаюсь за куртку, сбрасывая ее. — Я сделаю это.

Глава 21

Лавиния

Мой судорожный вдох берется откуда-то из таких глубин моего естества, что я сгибаюсь пополам, вырываясь от Барона. Мое тело не справляется с силой этого порыва, инстинкта, который тянет меня прочь от этого зрелища, от его фигуры, и я валюсь на пол, больно приземляясь на задницу.

В ушах звенит, и на мгновение все кажется странно медленным. Пламя свечей колышется, а не мерцает, и это в точности как в ту ночь у Феликса, когда Ник выстрелил ему в голову. Вот откуда я знаю, что он мертв. Искаженный шум в ушах, запинки моего сердца, эта замедленность всего вокруг.

Мои расширенные глаза прикованы к синему брезенту подо мной в ожидании тепла, потока крови.

Но этого не происходит.

Сначала раздается звук металла по дереву, а затем отчужденный голос Ника:

— Я выиграл. — Чувства возвращаются ко мне так стремительно, что начинает кружиться голова, когда я поднимаю взгляд и вижу его — расслабленного и целого. Его профиль пугающе безмятежен, когда он смотрит на Короля в ожидании. — Вы знаете, как это бывает. Победителю достается всё, ну и так далее.

— Что ж, это разочаровывает, — говорит он, сидя более скованно, чем раньше. — Ты бы стал таким отличным дополнением к моей коллекции. — Король поворачивается, всматриваясь в тени, и тяжело щелкает пальцами. — Уильям. Ты знаешь, что делать.

Уилл выступает вперед, его лицо скривилось от возмущения.

— Но мы не можем просто...

— Договор был скреплен кровью, — рявкает Король. Тише он добавляет: — Нам нужно поддерживать репутацию, и не одну. — Недовольство явно слышится в его голосе. — Дай им то, за чем они пришли.

Уилл стремительно уходит, а я с трудом поднимаюсь на ноги, голова кружится, и мне так холодно, что конечности онемели. Ник на меня не смотрит. Он просто откидывает барабан и высыпает пули. Они падают на стол — одна, две, три — с громким звоном разлетаясь в стороны, а затем Ник швыряет револьвер через весь стол.

Тот останавливается прямо у рук Короля.

— Оставь себе. — Его рука в перчатке швыряет его обратно, толкая с такой силой, что он угодил бы Нику прямо в грудь, если бы тот не выбросил руку, чтобы перехватить его. Король откидывается на спинку стула, добавляя: — Он принадлежал твоему отцу.

Если для Ника это и сюрприз, то он этого не показывает, плавно пряча оружие в карман.

— Что именно сейчас делает Уилл?

— Увидишь, — это все, что говорит Король.

Ник постукивает пальцами по столу, выглядя скучающим, а я топчусь рядом с ним, пытаясь собрать воедино осколки себя, растерянные на полу в ожидании, что меня зальет его кровью.

Я все еще дрожу.

Уилл возвращается через несколько минут, неся в руках сверток. Когда он приближается, Ник встает со стула, и даже сейчас — даже после того, как чуть не размазал свои мозги в этой больной яме мрака — он все равно встает так, чтобы заслонить меня собой.

Уилл протягивает сверток.

Мне.

Мы смотрим на него, пока у Ника не вырывается тихое:

— Пиздец.

В замешательстве я перевожу взгляд с него на этот комок старой ткани, но он не реагирует, когда я протягиваю руку, чтобы забрать его.

— Лавиния... — начинает он со странным предостережением в голосе.

Я осторожно приподнимаю ткань, открывая то, что под ней.

Летиция.

Осознание того, что я держу в руках череп, должно было бы повергнуть меня в ужас, но этого не происходит. Я смотрю на него, пытаясь осознать, что это она — моя сестра, Летиция Лючия, жемчужина Северной стороны с ее блестящими волосами и острой, как бритва, улыбкой.

Череп светлее, опрятнее того, что стоит рядом с Королем Баронов, но мне не нужно много времени, чтобы понять, что он настоящий.

Возможно, какая-то часть меня всегда это знала.

Мир казался слишком маленьким с тех пор, как она ушла, словно ее отсутствие вырезало какую-то вечную пустоту. Улыбка Летиции сверкала, когда она смеялась, — на одном из задних коренных зубов стояла золотая коронка.

У этого черепа такая же.

Я узнала бы ее где угодно.

— Это она. — Слова вырываются дрожащими из-за стука моих зубов.

Я не могу оторвать от него глаз.

Это девушка, которая больше никогда не рассмеется мне в лицо с издевкой. Она больше никогда не протанцует по мраморным полам моего отца, чтобы посмотреть, как меня запирают. Она никогда не станет той, кто держит Форсайт на мушке своего нервного пальца. И если в какой-то момент она влюбилась в крутого, харизматичного бойца из Западного края, то Летиция уже никогда не узнает, каково это — чувствовать, как любовь Тейт превращает ее в кого-то менее уродливого.

Моя сестра мертва.

Я поднимаю взгляд, глядя прямо в теневые глаза Короля.

— Кто поручил вам забрать ее?

Король смотрит в ответ, склонив голову.

— Вы действительно хотите попросить у смерти еще об одном одолжении?

В то же мгновение я понимаю, что не выдержу еще одного броска их костей. Ни своей жизнью, ни жизнью Ника. В этом склепе спрятано достаточно тел Форсайта, и я отказываюсь добавлять еще одно.

Это все, что мы получим от Баронов.

— Нет, — решаю я, накрывая череп.

Не уверена, сама ли я начала двигаться к двери или просто слепо пошла за Ником, но прежде чем мы покидаем склеп, раздается голос Короля.

— Девочка, — окликает он.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

Он поднимает голову, кончики его рогов поблескивают в свете свечей.

— Я показал тебе это, чтобы вы поняли, что бьетесь не в своей весовой категории. Вы оба. Вы можете быть отродьями Королевских семей, но вы мало знаете о том, как устроен наш мир. Примите знание, которое я вам дал, и не возвращайтесь.

— Это предупреждение? — спрашиваю я, но он машет рукой, окончательно отсылая нас, и Уилл с Лиамом появляются из теней, чтобы сопроводить нас во тьму.

Я пришла в склеп Барона с отрубленной рукой на коленях, а ухожу с черепом на ее месте.

Ник сидит молча на водительском сиденье, положив руку на руль, пока мы едем домой. В груди ноет. Эта боль тяжела, как валун, и такая же огромная; я изо всех сил стараюсь удержать ее внутри, среди обломков того, что сломалось во мне, пока мы были в том склепе. В салоне внедорожника темно, но изредка мимо проезжают машины, и их фары скользят по резким чертам лица Ника. В такие моменты мой взгляд притягивает татуировка на его виске. 237. Я вижу ее лишь мгновение, прежде чем она исчезает.

Я заговариваю первой, мой голос звучит хрипло и дрожит:

— Тебе не обязательно было это делать. — Он бросает на меня быстрый взгляд и пожимает плечами. — Я не хотела, чтобы ты это делал, — добавляю я, внимательно изучая его бесстрастное выражение.

Эта жесткая маска солдата никуда не делась, и он носит ее комфортно, расслабленно, тем особым, искусственным образом, к которому я уже привыкла. Слова, которые я хочу сказать, кажутся пустыми и бесполезными.

Спасибо.

Поэтому я роюсь среди обломков в своей груди, чтобы найти что-то еще, чем можно заполнить эту густую, удушающую тишину.

— Летиция не была хорошей сестрой.

Он не отрывает взгляда от дороги и тянется, чтобы включить печку. Только сейчас я понимаю, что все еще дрожу: мое тело напряжено от попыток сдержать эту дрожь.

— Я так и подумал, — говорит он.

— Она не была хорошей сестрой, — повторяю я, крепче сжимая ее череп. — Но она была хорошей Лючией. Думаю, в каком-то смысле она — часть меня. Нравится мне это или нет, но она... онабыла... Валун бьется о мои ребра, и я прочищаю горло, пытаясь затолкнуть его обратно, чтобы он плотно и аккуратно лежал вместе с моей дрожью.

Краем глаза я замечаю, как Ник поворачивается ко мне.

— Ты собираешься плакать?

Резкость его вопроса заставляет меня замолчать.

— Нет, — отвечаю я. А затем: — Это делает меня плохим человеком?

Его брови сходятся к центру лба.

— Откуда мне знать, каково это — быть хорошим человеком? Я только что казнил какого-то бедолагу за то, что он облапал подружку семейки Аддамс.

Медленно я перевожу взгляд на дорогу; деревья проносятся мимо размытыми тенями, в которых может прятаться что угодно.

— Точно.

Остаток пути проходит в молчании и кажется сюрреалистичным, а я никак не могу согреться. Кости словно превратились в лед. Я все думаю о том, что у меня на коленях лежит голова Летиции. Какая-то больная часть меня относится к этому беспечно, и какое-то время я поддаюсь этой части. Она бы сделала для меня то же самое, я уверена. Мы были созданы соперницами, воспитаны человеком, который больше всего любил стравливать нас друг с другом, и Летиция всегда побеждала. Она сияла в свете моего поражения, но сегодня она не сияет. Она мертва. Я жива.

Сегодня выиграла я.

«Вы знаете, как это бывает. Победителю достается всё, ну и так далее».

Мы возвращаемся домой в полночь. Мы выходим из машины, и я на секунду задерживаюсь, глядя вверх, на невероятно живое небо. Где-то в груди отзывается болью вид тех же самых звезд, на которые смотрели она и Реми в ту ночь, когда спрыгнули со скалы.

Ник меня не ждет.

Он захлопывает дверь и шагает сквозь тени к башне. Я изо всех сил перебираю ногами, чтобы догнать его и войти в эти двери как пара победителей — кулак и его ярость.

Лестница башни никогда еще не казалась такой холодной. На мне все еще куртка Ника, но она не дает мне ни капли тепла. Разве что шок. Подъем наверх проходит в наблюдении за ним, за тем, как перекатываются мышцы спины под его простой белой футболкой. Он ведет себя не как обычно, он слишком тихий и неподвижный, но я не знаю, как это исправить, как вытащить его обратно.

Я крепко прижимаю Летицию к себе, когда мы входим в комнату для вечеринок, но стоит нам переступить порог, Ник поворачивает вправо, направляясь прямо к бару. Я смотрю, как он тянется через барную стойку и вытаскивает оттуда наполовину пустую бутылку с чем-то янтарным. Он отвинчивает крышку и подносит ее ко рту; его кадык двигается вверх и вниз от долгих, тяжелых глотков, а глаза устремлены в потолок.

— Ник?

Глоток.

— Ник.

Глоток.

Аккуратно, я кладу череп на барную стойку, а затем поворачиваюсь к нему и обхватываю пальцами горлышко бутылки.

Он резко выдыхает, когда я забираю ее у него, утирая рот тыльной стороной запястья.

— Господи, блять.

Он кашляет, его глаза слезятся, и я понимаю почему, когда сама делаю глоток из бутылки. Жидкость обжигает весь пищевод до самого низа, заставляя внутренности сжиматься.

Когда он снова переводит на меня взгляд, он выглядит измотанным, уставшим и бледным, и что-то в моем животе наконец-то расслабляется.

Солдат исчез.

Я закрываю бутылку и ставлю ее рядом с Летицией.

— Ты в порядке?

— Ну, — он выхватывает бутылку обратно, прежде чем я успеваю остановить его; мои рефлексы ни к черту, — мои мозги не размазаны по строительному брезенту Баронов, так что я бы сказал, что чувствую себя просто охуенно. А ты?

Поначалу это похоже на злость, и я бы поняла его. Это моя вина. Ни в одной из вселенных Ник не позволил бы мне сделать это. Так что да, я бы поняла злость. Но затем его свободная рука тянется к моей — подталкивающее ласковое прикосновение — и я понимаю, что это вовсе не злость.

Это облегчение.

— Мы не можем им рассказать, — говорит он сорванным голосом, опускаясь на табурет. — Про встречу с Баронами. Саю сорвет крышу, а Реми... — Ник бросает на меня долгий, многозначительный взгляд. — Реми захочет задать вопросы. Понимаешь?

Но я уже киваю.

— Они заставят его заплатить цену. — Он был готов спрыгнуть с этой башни, лишь бы вернуть Тейт. А чтобы найти ее убийцу? Он нажмет на курок.

Ник опускает взгляд на бутылку, и его плечи вдруг кажутся слишком тяжелыми.

— Тебя все еще трясет.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Я чуть не увидела, как ты убил себя.

— Не хотела видеть меня мертвым, Ласточка? — он одаривает меня озорной усмешкой. Сказано шутливо, он оставляет мне путь к отступлению.

— Нет, не хотела.

Улыбка дрожит, а затем исчезает. Он не отрывает от меня взгляда, отставляя бутылку.

— Ты больше не ненавидишь меня?

Я отвечаю честно.

— Я не знаю.

Я делаю шаг ближе, наши уровни выравниваются из-за того, что он сутулится на барном стуле, и протягиваю руку, чтобы обхватить его челюсть; густая щетина мягко щекочет мою ладонь.

Ник пугливо замирает на месте, когда я наклоняюсь вперед, и наши носы соприкасаются.

Его ресницы дрожат, но глаза не закрываются, когда я провожу своими губами по его. Наверное, это я запомню больше всего: интенсивность его взгляда, когда он тянется к моему горлу и приоткрывает рот, впуская меня внутрь.

Я целую его так, как он всегда хотел — слизывая вкус с его шершавого языка, вдавливая большой палец в угол его челюсти, углубляя поцелуй. Он издает тихий, хриплый звук мне в рот, и хотя я чувствую его руку на своем бедре, он не использует ее ни для чего, кроме легкого поглаживания большим пальцем по моей коже. Будет ложью сказать, что это не раздувает тлеющие угли в моем животе. Ник целует так, словно хочет насладиться этим моментом — мягко, неторопливо и в какой-то неизбежно первобытной сексуальной манере. Эти руки делали мне больно. Они запирали меня. Они бросили меня змеям. Они тянули, царапали и оставляли синяки.

Но сегодня они такие же нежные, как и его поцелуй.

Когда я отстраняюсь, он не тянется следом.

— Спасибо, — говорю я, слизывая его вкус со своих губ.

Его глаза кажутся тяжелыми и затуманенными — от алкоголя или поцелуя, я точно не знаю. Как бы то ни было, рука падает с моего бедра, и он вздыхает; остатки напряжения покидают его тело.

— Ты меня точно прикончишь, девочка.

Несмотря на слова, усмешка, которую он мне дарит, ослепительна.

На долю секунды он становится так похож на того очаровательного мальчишку с фотографии.

Это заставляет меня сделать шаг назад и прочистить горло.

— Мне нужно найти место, где ее спрятать.

Часть веселья улетучивается, но не до конца. Он смотрит на череп и кивает.

— Снаружи, на лестнице, есть несколько шатающихся камней. Я спрячу его. Сохраню в безопасности.

Я киваю в ответ.

— Я знаю, что сохранишь.

Он не идет за мной к лестнице. Поднявшись наполовину, я оглядываюсь через плечо и вижу, как он сидит на табурете, вцепившись в бутылку из-под бурбона, и тупо смотрит на стойку бара. Интересно, ему так же холодно, как и мне, и обжигает ли алкоголь так же, как и не приносит успокоения.

Наверху темно и тихо.

Сай и Реми уже в постели, в полном неведении о том, что их лучший друг сегодня чуть не погиб. Валун в моей груди снова бьется, настойчиво и не желая быть проигнорированным, но я изо всех сил стараюсь отмахнуться от него, пока брожу в поисках места, где можно было бы дать ему волю. Места, где можно согреть эти стучащие кости.

Я иду к самому большому источнику тепла, который знаю.

Он спит на левой стороне кровати, когда я протискиваюсь через его приоткрытую дверь. С тех пор, как он впервые вытащил меня из тьмы, он всегда оставляет ее приоткрытой для меня. Я стою перед его кроватью, стуча зубами, легкие дрожат, руки обхватили живот, словно я все еще баюкаю череп Летиции, не в силах расстаться с ее тяжестью. Полоска света из окна показывает, что Арчи спит на моем обычном месте, свернувшись плотным белым пушистым комочком на моей подушке.

— Уже за полночь, — раздается глубокий, рокочущий голос Сая. Когда я ничего не отвечаю, он садится, и его рука резко тянется, чтобы включить лампу. — Где, блядь, вас носи... — слова обрываются, когда его взгляд падает на меня, а его рука застывает на полпути к телу. С тревогой он спрашивает: — Что случилось?

Но я слишком занята тем, что пялюсь на его обнаженную грудь, чтобы ответить — да и не смогла бы, тепло его бронзовой кожи манит меня подойти ближе. Я упираюсь коленями в кровать и ползу по ней. Это эгоистично, я знаю, что это так: искать его тепла, забраться к нему на колени, оседлать его бедра и вцепиться в шею жалкими, жадными объятиями.

Он ощущается как яркий, ревущий костер; жар — долгожданный шок для моей ледяной, съежившейся кожи. И хотя он напряжен и настороже, расставив руки в стороны, его тело настолько мягкое, что я буквально утопаю в нем. Валун бьется и рушится, и даже если бы я хотела его сдержать, я бы не смогла.

Я утыкаюсь лицом в его теплую шею с рыданием, плечи вздымаются от его силы. Мои крики вырываются наружу, как волна, прорвавшая плотину — утробные, сотрясающие все тело.

Резкий и опасный голос Сая разносится по комнате.

— Ник что-то сделал?

Я качаю головой, из горла вырывается жалобный звук, пока я рыдаю, прижимаясь к нему еще сильнее. Правда только запутала бы его, потому что я даже не знаю, по ком плачу. По Летиции, потому что она мертва? По Нику, потому что он жив? По себе, потому что несу в себе их горе, хотя даже не имею на него права?

Я чувствую выдох Сая у своего виска, медленный и размеренный, а затем его руки медленно смыкаются вокруг меня. Сначала ложатся на куртку Ника, а затем, более неуверенно, скользят под нее, чтобы обхватить меня за талию.

Он горячо произносит, и его голос все еще хрипит ото сна:

— Боже, Лавиния. Ты пиздец какая ледяная.

Его пальцы дергают куртку, чтобы снять ее, но это будет означать отпустить его, отказаться от всего этого тепла и мягкости, поэтому я сопротивляюсь.

Естественно, он мне не позволяет.

Он отрывает мои руки от своей шеи, не тронутый жалобным звуком протеста, который я издаю.

— Давай же. Просто сними это...

Я однажды отдалась ему, в ту ночь в моей старой спальне. Я позволила ему двигать и обнимать меня, подарив ему веру, которой сама не чувствовала, и он сделал меня лучше, если не целостной. Я делаю это снова: позволяю ему стянуть куртку с моих плеч; его ладони втирают тепло в мои предплечья. Я стараюсь избегать его взгляда, скрывая свои рыдания за завесой волос.

Он отводит их назад и наклоняется, чтобы попасть в поле моего зрения, открывая вид на свои нахмуренные брови.

— Расскажи мне, что случилось.

Я качаю головой, но как только пытаюсь сказать ему хоть что-то... все что угодно, ничего... очередной несчастный звук вырывается наружу. Лицо Сая искажается, и он снова притягивает меня к себе, позволяя вновь обвить руками его шею.

Он шепчет:

— Я не знаю, что делать.

Но он старается, зарываясь пальцами в мои волосы. Сай прижимает мою голову к своей шее, позволяя мне плакать и цепляться за него; я не знаю, как долго это длится, но достаточно долго, чтобы он понял, что здесь нужно нечто большее, чем неловкие, напряженные объятия посреди его скомканных простыней.

— Идем, — говорит он твердо и решительно, поднимая меня с кровати. Я иду следом, потому что не могу иначе, прижимаясь к его теплу, пока он ведет меня к своей двери. Я держусь за его руку, как за единственный спасательный трос, и хотя рыдания утихают, мои глаза все еще плавают в их остатках. Мы проходим через гостиную, затем толкаем другую дверь, я не понимаю, да и мне все равно, куда он меня ведет, пока он не тянется, чтобы включить свет.

Реми издает тихий, недовольный звук в подушку, а затем переворачивается и окидывает нас рассерженным, прищуренным взглядом.

— Не громко же! — огрызается он. Только сейчас я понимаю, что играет его музыка — тихая, тоскливая мелодия, которая бередит рану в моей груди.

Раздражение мгновенно слетает с его лица, когда он видит нас. Возникает пауза: он смотрит на нас, шестеренки крутятся.

— Ники?

Сай пожимает плечами, отвечая:

— Нет. — Тише, с ноткой нервозности, которую я от него не привыкла слышать, он говорит Реми: — Я не знаю, что делать.

Реми жадно окидывает меня взглядом, от макушки до подошв ботинок, а затем садится. Простыни спадают, открывая, что он голый. Он зарывается пальцами в свои взъерошенные волосы и поднимает руку, подзывая нас ближе. Без единого слова Сай подводит меня к нему.

Испачканные чернилами пальцы тянутся ко мне: касаются талии, ребер, бедер, ощупывают поверхность моей плоти с нахмуренными бровями. Ищет что-то, доходит до меня.

— Она не ранена?

— Нет, — отвечает Сай, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Но затем Реми заглядывает мне в глаза, удерживая их так же крепко, как его руки держат мои бедра, и морщины на его лбу разглаживаются.

— Ранена.

— Что? — глаза Сая сканируют меня. — Где?

— Она, блять, кричит желтым. — Рот Реми сжимается в мрачную линию. — Это не та рана, которую можно увидеть, Сай. Я сниму это. — Последнюю фразу он говорит мне, мягко как перышко, стягивая с меня футболку через голову. Я не удивляюсь, когда его покрытые татуировками пальцы ныряют за пояс моих джинсов, расстегивая молнию. Если на то пошло, я только рада избавиться от них, когда он стягивает их вниз; словно часть склепа могла прицепиться к моей одежде, как дурной запах, и последовать за мной домой. Реми оставляет на мне бра и трусики, вглядываясь в мои глаза и подаваясь вперед, чтобы поцеловать татуировку возле моего бедра. — Иди сюда.

Он уводит меня в свою кровать. У Реми хороший матрас, наверняка купленный на деньги отца, и когда я устраиваюсь посередине, он все еще хранит тепло его тела. Опираясь на локоть, он натягивает на меня одеяло, его пальцы касаются моей челюсти, поворачивая меня так, чтобы я смотрела в его зеленые глаза. Некомфортно осознавать, что я слишком обнажена, чтобы прятаться от него, что я принесла всю эту гниль в место, ставшее для меня безопасным, что я бы рассказала ему обо всем, что рвет мои внутренности на ленты, если бы только мои голосовые связки работали.

Вместо этого я поворачиваюсь к нему, ища его тепло.

— Она хочет меня, — говорит он, проводя большим пальцем по влажной коже под моим глазом, — но нуждается в тебе. — Он переводит взгляд на Сая, кивком приглашая его.

Какое это облегчение — почувствовать, как комната снова погружается в темноту, почувствовать вес Сая позади себя; он скользит под одеяло, его горячая кожа касается моей спины. Намного лучше быть зажатой между ними, пока они устраиваются: рука Реми не отрывается от моей щеки, ловя мои слезы, как капли дождя, прежде чем они успеют намочить его дизайнерскую подушку.

Сай нависает позади меня, достаточно близко, чтобы я чувствовала его плоть, но достаточно далеко, чтобы это не приносило удовлетворения. Его шепот, адресованный Реми, почти не слышен из-за шума в моих ушах.

— Вот так?

Рука Реми покидает мою щеку и тянется за мою спину. Он берет запястье Сая и перекидывает его через мою талию.

— Вот так.

Пальцы Сая вздрагивают, прежде чем скользнуть ниже, плотно прижимая меня к его груди.

Да.

Именно так.

Впервые с тех пор, как я шагнула в склеп, мои мышцы сдаются, обрушиваясь в расслабленное состояние со всей грацией слона на роликах. В самом эпицентре этого я понимаю, что могу произнести лишь два слова.

— Простите меня.

Я чувствую губы Реми на своих в темноте: она слишком густая, слишком непроглядная.

— Я прощаю тебя.

Он думает, что я извиняюсь за ложь. Я бы никогда этого не сделала. Будь у меня шанс, я бы сделала все то же самое, учитывая, как мало у меня было вариантов. Эта ложь — ничто по сравнению с тем, за что я извиняюсь сейчас. Было время, когда их было четверо, и кто-то забрал у них Тейт — так же, как кто-то забрал у меня Летицию, и как кто-то чуть не забрал Реми.

Ник мог погибнуть сегодня.

Именно об этом я думаю, когда позволяю сну затянуть меня на дно. Я так долго жила без какого-либо права выбора, что забыла, какие разрушения он приносит. Выбирать — это свобода.

Свобода выигрывать.

Свобода проигрывать.

Несмотря на то, что мы вышли из склепа с нужной нам информацией, с бьющимися сердцами и работающими легкими, не похоже, что здесь есть победители.

Только не сегодня.

Глава 22

Реми

Любуясь её кожей, я задерживаю взгляд на синяках. Они уже желтеют, достаточно старые, чтобы я не мог разобрать очертания собственных кончиков пальцев. Я всё равно знаю, откуда они взялись: мои пальцы впивались в плоть и кости, когда я с силой вколачивался в неё сзади. Я знаю, что они не должны меня возбуждать, но они возбуждают. Всё дело в этом пурпурном оттенке, в ощущении нежности. Я постоянно оставляю метки на чужой коже, но совсем другое дело, когда эта метка находится под ней.

Её живот вздрагивает, втягиваясь, когда кончики моих пальцев скользят от бедра к бедру. Сай хорошо её кормил, и часть меня хочет сказать ей: «Видишь?» Раньше она его боялась, но он о ней позаботится, сделает её сильной, превратит в ту самую Герцогиню, которой ей всегда суждено было стать. Ник сохранит её в целости и сохранности, ведь он никогда не бывает тем, кем кажется, но всегда именно тот, кто нам нужен.

Но я...

Кем буду я?

Обычно я о таком не задумываюсь, предпочитая «здесь и сейчас», потому что завтрашний день я предсказать не могу. Я долго думаю об этом, пока она спит рядом со мной, а Сай уже оторвался от её обнажённой кожи и отправился на утреннюю пробежку. Мои занятия начинаются через час, но пока что я позволяю себе насладиться видом того, как она лежит в моей постели — такая мягкая и тёплая.

Когда её глаза распахиваются, я всё ещё зациклен на синяках, в раздумьях. Вечно думаю. Вот чего они с Саем не понимают в наркотиках. Они позволяют мне поглотить это всё. Когда я под кайфом, мысли становятся больше похожи на библиотеку и меньше — на торнадо. Я могу позволить каждой идее прийти и уйти, бережно пряча её, как только появляется следующая. Я знаю, что это нехорошо и вредно для здоровья, но, чёрт возьми. Разве это справедливо — пичкать меня тремя таблетками каждый божий день, но при этом заявлять, что мне нельзя ту единственную, которую я хочу?

— Который час? — хрипит она, поворачивая голову в поисках часов.

— У меня здесь нет часов, — говорю я ей. — Время — это просто обратный отсчёт до дел, которыми я не хочу заниматься. — Всё самое весёлое происходит спонтанно, без нужды в измерениях или приборах. Подперев кулаком висок, я вдавливаю большой палец в желтеющую кожу. — Было больно? — Её глаза всё ещё опухшие и красные после вчерашней истерики, и она смотрит на меня мутным взглядом, растерянно моргая. — Я сделал тебе больно? — уточняю я, переводя взгляд на синяк на её бедре. Он находится почти прямо над татуировкой, которую я там набил — семь лучей и их галактика разлагающейся крови.

Её взгляд следует за моим, и она сглатывает.

— Не в том смысле.

Я не прошу прощения, потому что не уверен, что сожалею.

Вместо этого я наклоняюсь, чтобы прижаться губами к желтеющим пятнам, и объясняю:

— Ты мне солгала. Я должен был показать тебе, что теперь ты слишком близко, чтобы так делать. Я предупреждал тебя в ту ночь на скалах, что это сделает тебя моей. — Когда я поднимаю взгляд, она смотрит на меня, широко распахнув глаза, настороженно. — Не просто моей Герцогиней или постоянным трахом. Я впустил тебя. Ты ведь это понимаешь? Я открыл тебе душу, Винни. Знаю, она уродлива... может, для тебя это вообще ничего не значит, но...

— Значит, — возражает она, нахмурившись. Её пальцы неуверенно зарываются в мои волосы, и мои глаза закрываются от этого ощущения. — Я просто пытаюсь позаботиться об этом, — шепчет она, и её голос хриплый, как гравий.

Я подаюсь навстречу её руке, наслаждаясь прикосновением её пальцев к коже головы.

— Я хочу сделать тебе татуировку на этой неделе.

Именно об этом я думал всё утро, ещё до того, как проснулся Сай. Я смотрел на всю эту кожу и аж весь чесался нахрен от желания покрыть каждый дюйм. Я не чувствовал ничего подобного с тех пор, как Ники сделал свою первую татуху, и никогда в жизни не испытывал этого с девушкой. Даже с Тейт.

Её пальцы замирают в своём ленивом почёсывании, но лишь на секунду. Она знает, что я не прошу разрешения, но всё равно даёт его.

— Хорошо.

Распирающее чувство в груди становится почти невыносимым. Это слишком сложно назвать волнением, хотя это близко к истине. Этот зудящий, беспокойный, нетерпеливый порыв начать настолько силён, что я не могу удержаться и начинаю ерзать, перебирая резинку её трусиков. Чёрное кружево.

— Что ты хочешь?

Её брови сходятся на переносице.

— В каком смысле?

— Для своей татуировки. — Мой член стоял с тех самых пор, как она скользнула под моё одеяло, и я не раздумывая нависаю над ней. — Что ты хочешь?

Её бёдра раздвигаются, позволяя мне потереться о её кружевные трусики.

— Я не знаю, — нахмурившись, говорит она. — Я никогда не знаю.

В её глазах мелькает жёлтая охра, которая заставляет мои бёдра замереть, это та пустая глубина холода, которую я видел в ней прошлой ночью и которая всё ещё не исчезла до конца. Я пытаюсь прогнать её своими губами, наклоняясь, чтобы поцеловать её. Её руки скользят вверх по моим рёбрам, так нежно, что становится щекотно, но даже несмотря на то, что она открывает мне своё тело — раздвигая бёдра для моих бёдер, приоткрывая губы для моего языка — этого недостаточно.

— Что случилось прошлой ночью, Винни?

Искра вожделения в её глазах угасает. Я смахиваю волосы с её щеки и смотрю, как она делает выбор. Сказать мне или нет?

— Ты был прав, — произносит она, её шёпот тёплый и влажный на моих губах. — Летиция мертва.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на неё. Странно. Я так сильно хотел, чтобы Винни приняла это, но теперь, когда я это вижу, мне хочется просто стереть безысходность из её глаз.

— Мы не знаем наверняка. Она всё ещё могла бы...

Она отталкивает меня.

На полном серьезе.

Она сжимает бёдра и делает это резкое, выворачивающее движение тазом, и вот, я уже неожиданно лежу на спине и смотрю, как она вылезает из постели.

Какого хрена?

— Можно я тебе кое-что покажу? — спрашивает она, втискивая ноги в штанины джинсов.

Я смотрю на неё, разинув рот, пока она натягивает мою рубашку через голову, всё ещё выбитый из колеи. Может, я и не такой здоровяк, как Сай или вроде того, но твою мать. Она только что, блядь, швыранула меня как пушинку. Мой член в замешательстве слегка дергается.

— Э-э, ладно.

Она ждет, наблюдая за тем, как я влезаю в боксеры, грустно сжав свой член, прежде чем запереть его в джинсах. Я не уверен, чего ожидать, когда она вытаскивает меня из моей комнаты к двери, вниз по лестнице, ведущей в комнату для вечеринок, но наблюдать за тем, как она ощупывает каменную стену прямо внутри главной лестничной клетки — это точно не входило в мои предположения.

— Что ты ищешь? — спрашиваю я, дрожа, сожалея, что тоже не накинул рубашку.

Её взгляд отстраненный, но сосредоточенный, кончики пальцев ощупывают всю стену.

— Он сказал, что это будет здесь, — бормочет она, поворачиваясь к противоположной стене и пробуя там. Вскоре её пальцы за что-то цепляются, её тело приходит в движение, она вытаскивает камень, а затем и соседний. Должно быть, это какая-то щель, которую нашёл Ник, вероятно, о ней ему рассказали за пивом в подвале родителей его папа или батя, травя байки о днях своей славы.

Она вытаскивает комок потертой ткани и поворачивается ко мне.

— Это Летиция, — говорит она, откидывая ткань, чтобы открыть череп.

В прошлом году у моего класса по анатомическому рисунку был договор с научным факультетом, по которому мы могли изучать их новые партии образцов. Это был мой любимый предмет — единственный, который я посещал без прогулов. Черепа, да, а ещё бедренные кости и лопатки, пястные кости, которые ещё не были собраны в форму кисти, органы в формальдегиде, зародыши животных и уродства. Один из тех рисунков стал источником вдохновения для татуировки на моём предплечье: двуглавый медвежонок. Сай и Ник. Мои, блядь, идеальные маленькие уродства.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы рассмотреть поближе, приоткрыв рот от восхищения.

— Откуда ты знаешь?

Лавиния просто отвечает: «Я знаю», и я её понимаю. Снимите кожу и плоть, мышцы и вены, и, держу пари, я бы смог узнать Ники и Сая.

Я протягиваю руку, ладонь зависает над скулой, но не касается её.

— Она прекрасна, — выдыхаю я, мои глаза скользят по изгибам и впадинам, углам и линиям. Мне хочется её нарисовать, сопоставить с тем видением, которое было у меня в голове всё это время. Прекрасная мёртвая девушка.

Когда я поднимаю взгляд на холодные, серые глаза Винни, я вижу в них боль.

«Это не та рана, которую можно увидеть...»

Поэтому я просто прикасаюсь к ней, моя ладонь скользит вверх по задней поверхности её бедра.

— Почти такая же прекрасная, как и ты, — добавляю я, потому что это правда.

Я не хочу рисовать Винни. Я хочу рисовать на ней... в ней. Я хочу превратить её в частичку самого себя. Выражение её лица дрогнуло, что-то отпало. Я не уверен, что именно, но это оставило её без этой стальной брони, придало её взгляду уязвимость. Интересно, понимает ли это Ник.

Выбери Винни вместо кого-то другого, и она у тебя в кулаке.

— Где ты её нашла? — спрашиваю я. Если тело Летиции было найдено, возможно, есть улики, способ выследить того, кто был с нами на скалах в ту ночь.

Но лицо Винни вытягивается.

— Реми... — Она качает головой, губы складываются для слов, которые так и не слетают с них. — Пожалуйста, не заставляй меня снова лгать тебе.

Я чувствую, как моё собственное лицо вытягивается.

— Ты не можешь мне сказать.

Она тянется, чтобы положить череп обратно в стену.

— Дело не в том, что я не хочу или не доверяю тебе. Я просто... — Вздохнув, она прислоняется к стене, скрестив руки, её плечи сгорбились, чтобы защититься от боли, которую, как она ожидает, я ей причиню. Она выглядит намного меньше, чем буквально секунды назад. — Я просто не могу...

Интуитивно я понимаю почему. Какой бы ни была эта информация, она опасна. Она меня защищает. Я встаю, пронзая её жёстким взглядом.

— Ник знает?

Она кивает, прикусывая губу.

— Да.

— И он тебя прикрывает? Защищает тебя?

Эти слова заставляют её вздрогнуть так, что я не совсем понимаю почему, но она отвечает: «Да», с интенсивностью, которой я не ожидал.

— Ник пойдёт на всё, чтобы защитить меня. — Тише она повторяет: —На всё.

— Тогда ладно, — решаю я, прижимая её к стене и нежно обхватывая её челюсть. — Я тебе доверяю.

Поцелуй медленный и сладкий, и даже при том, что температура в башне примерно как в морозильнике морга, он согревает меня изнутри, пробуждая мою кровь к жизни, пока я погружаюсь языком в её рот. Сай скоро прибежит сюда и скажет, чтобы мы собирались, что мы опоздаем на занятия, но я не тороплюсь, а Винни...

Она раскрывается мне навстречу, расцепляя руки, чтобы обвить их вокруг моей талии, притягивая меня к себе.

— Татуировка... — шепчет она, касаясь своими губами моих. — Я знаю, чего хочу.

— Что угодно, — говорю я, и это запутанное возбуждение снова пробуждается к жизни.

Её глаза трепещут, открываясь и встречаясь с моими. Вновь я вижу эту вспышку уязвимости, её шёпот звучит слишком кротко.

— Подаришь мне крылья?

Я обдумываю это, глядя в её затуманенные глаза. Ник называет её своей Ласточкой — Ласточкой Башни, но это не совсем подходит. Винни не сделана из перьев и маленьких, хрупких костей. Она нечто более эфемерное. Тень, которая расширяется и сжимается.

Я касаюсь её губы.

— Только если пообещаешь не улетать.

Она улыбается, касаясь моего пальца, так открыто и мило, что у меня всё сжимается внутри.

— Клянусь сердцем.

Неделя становится такой напряженной и забитой обязанностями, что не остается места ни для чего, кроме рутины. Сай всегда просыпается первым. Винни выходит с ним на пробежку, и я не знаю, о чем они говорят — если вообще говорят — но после той ночи, когда она пришла к нам, изливая душу слезами на своих холодных щеках, их с Саем отношения вернулись в норму. Препирательства по утрам. Игнорирование друг друга днем. А по ночам...

А по ночам она исчезает в его комнате вместе с ним.

Чем бы они ни занимались, вряд ли это что-то слишком замысловатое. По утрам она всегда дерганая и нетерпеливая, а мы с Ники каждый раз обмениваемся трагичными взглядами. Сай, очевидно, знает, как возбудить девушку, но не слишком преуспевает в том, чтобы с этим что-то сделать.

Утром в пятницу мы наблюдаем всё ту же песню с танцами — Винни выходит из его спальни вспыльчивая и раздражительная, в то время как Сай вышагивает абсолютно довольный, а Ники бормочет:

— Какая же блядская растрата ресурса.

Я торжественно киваю в знак согласия. Единственный из нас троих, у кого есть беспрепятственный ночной доступ к ее мокрой киске, — это парень, который даже не знает, что с ней делать.

Чем бы они там не занимались, Сай — просто пиздец какой зверь на Пятничной Ночной Ярости, он абсолютно размазывает этого бедного сосунка из Пси Ню на ринге. Ники, Винни и я наблюдаем со стороны, как он уклоняется и финтит, выбивая ноги из-под парня. Они немного борются, но в третьем раунде Сай наносит жесткий апперкот, который просто сбивает парня из Пси Ню с ног — чистый технический нокаут.

Позже, на вечеринке, после того как Сай набил свою победную татуировку, я наблюдаю с дивана, как они с Винни пересекаются у бара. Сегодня вечером тут довольно тесно, так что они протискиваются мимо друг друга, соприкасаясь всем телом, и он протягивает руку, чтобы придержать ее за бедро. Не уверен, что кто-то ожидал этого, но он наклоняется, чтобы запечатлеть быстрый, но от этого не менее чувственный поцелуй на ее губах, высовывая язык навстречу ее языку, прежде чем плавно отстраниться. Винни краснеет и оборачивается, чтобы посмотреть, как он отходит, слизывая его вкус со своих губ.

Да, она ебать как возбуждена.

Но я горжусь своим мальчиком.

Люди перешептываются об этом, и после этого как парни из ДКС, так и шлюхорезки наблюдают за ними — за Саем и Винни — и я знаю, о чем они все думают. Трахнул ли он ее уже этим пожарным шлангом, который прячет в шортах?

Мы с Ником обмениваемся долгим, понимающим взглядом, потому что оба знаем — еще нет.

У меня не было реального шанса отдать дань уважения своей идее вплоть до воскресенья.

Она никогда не приходит в идеальном виде. Все начинается скорее как пазл. Десятки кусочков, разбросанных по столу, мешанина форм и цветов. Я знаю, что бы ни таил в себе этот хаос, он создаст рисунок, но только когда я переверну их все и рассортирую на маленькие кучки, это начинает обретать смысл.

Я меряю шагами коридор возле ванной, прислушиваясь к звукам от нее внутри. Кран включается и выключается. Шуршание шторки для душа. Я кручу маркер в пальцах, снова и снова, пока это набухающее в груди чувство не вырывается наружу, толкая мой кулак к деревянной двери.

Бам, бам, бам.

— Ты скоро? — кричу я слишком громким и отрывистым голосом. Я дергаю ручку, и дверь действительно поддается. На Винни темно-фиолетовые шортики, одна рука продета сквозь бретельку лифчика.

— Реми, какого хрена? — Она прикрывает грудь, от возмущения у нее отвисает челюсть. — Закрой дверь!

Я врываюсь в полную пара ванную и хватаю ее за бедра, впечатывая в стену. Затем я выхватываю кружевной бюстгальтер со сгиба ее руки и отбрасываю в сторону, не обращая внимания на яростный взгляд, которым она меня сверлит. Ее руки все еще сжаты на сиськах, делая их полными и круглыми, но нет — не сейчас. Используя маркер — смываемый, а не мой обычный перманентный, — я начинаю рисовать эскиз на плоской поверхности ее грудной клетки.

— Это какой-то срыв? — спрашивает она совершенно серьезным тоном. — Мания? Депрессия? С чем мы имеем дело?

— Не срыв, — говорю я, поднимая глаза и встречаясь с ней взглядом. — Прорыв.

Я выталкиваю ее из ванной, через гостиную — в свою спальню.

— Забирайся на стол, — требую я, понимая, что мой тон слишком резкий. Это не злость. Это страсть. Вдохновение. Художнику нужна его муза.

Она пытается посмотреть вниз на рисунок у себя на груди, но он вне поля ее зрения.

— Только после того, как ты скажешь мне, что происходит!

— Твоя татуировка, — объясняю я, поворачиваясь к столу. — Я наконец-то ее вижу. Кристально ясно, как звезды во время затмения.

Перебирая листы бумаги, наброски, рисунки — некоторые цветные, другие черно-белые, — я нахожу сырой концепт, который начал несколько дней назад. С тех пор он не давал мне покоя, но мне нужно было сдать эту блядскую курсовую, и если я собираюсь доказать своему отцу, что он не прав, и остаться Герцогом, то мне нужно уделять больше внимания тому, чтобы действительно сдавать экзамены.

В конце концов, я встаю перед ней и провожу руками вниз по ее рукам, минуя сгибы локтей до того места, где она поддерживает свои сиськи. Мягко я разжимаю ее пальцы, один за другим, и потираю большими пальцами ее соски, осторожно доводя их до твердых бугорков. Это не то чтобы необходимо для искусства или типа того. Мне просто нравится видеть ее возбужденной.

— Оно приходило ко мне по частям. Небольшими вспышками. Иногда так бывает. Марафон, а не спринт, все такое. — Я делаю паузу, переводя взгляд на ее глаза. — Ты позволишь мне, да? Позволишь мне подарить тебе твои крылья сейчас?

Ее зрачки расширяются, она сглатывает, одобрительно кивая.

— Я готова.

Она откидывается назад, а я собираю свои принадлежности, вытаскивая стерильные иглы из автоклава в углу, перебирая бутылочки с чернилами.

— На это потребуется несколько сеансов, — предупреждаю я ее. — И место такое, что больно будет пиздец. Просто скажи мне, если станет слишком невыносимо.

Она склоняет голову набок, наблюдая за мной.

— У меня довольно высокий болевой порог.

Я усмехаюсь ей.

— Ты Герцогиня. Еще бы.

Когда всё собрано, я сажусь на свой стул, натягиваю латексные перчатки и подкатываюсь к ней. Приятно снова оказаться в кресле. Если не считать победных татух Сая и Ники, у меня давно не было хорошего, плотного сеанса. Мы смотрим глаза в глаза, и я хватаю ее за подбородок. Проведя губами по ее губам, я чувствую вкус мятной зубной пасты и запах ее мыльной кожи, и жалею, что не трахнул ее сначала — жестко и медленно, расслабляя ее. Но этот образ выжжен в моей голове, как чертовым клеймом. Он не даст мне покоя, пока я его не перенесу.

Я провожу рукой по ее шее и начинаю подготовку: стираю маркер и дезинфицирую кожу. Она вздрагивает от прохладной жидкости, кожа покрывается мурашками, соски твердеют, но она лежит неподвижно. Это было первое, что я в ней полюбил — ее готовность лечь на мой стол и отдать мне свою кожу. Затем идет шаблон, и я притираю его, размещая ровно там, где хочу.

Когда всё идеально, в точности так, как надо — линии совпадают с видением в моей голове, — я беру машинку и пару раз проверяю ее жужжание.

— Готова? — спрашиваю я, положив одну руку ей на живот.

— Да. — Ее глаза широко открыты и полны доверия.

Вибрация наполняет комнату, бежит по моим венам и гудит в ушах, и я отбрасываю все остальное, начиная медленный, утомительный цикл: вбивание краски, затем стирание излишков чернил и крови. Я вижу, что ей больно, когда ее тело напрягается, пальцы скручиваются, а дыхание перехватывает.

— Слишком? — спрашиваю я, делая паузу.

У нее сводит челюсти, но она выдавливает:

— Нет. Это странно, правда? Больно, но при этом... завораживает?

— Да, это правильная боль, правда? Заставляет чувствовать себя живым. — Я позволяю своему взгляду скользнуть вниз по ее телу. — Ты мокрая?

Ее щеки заливаются розовым румянцем.

— Эм. Немного.

Я ей об этом не говорю, но мой член стоял с тех пор, как я уложил ее на стол. Откинув волосы назад рывком шеи, я возвращаюсь к контуру, игнорируя капельки пота на шее.

— Сосредоточься на том, как я позабочусь об этом для тебя, как только закончу. Идет?

Она кивает, ее губы подрагивают, когда она смотрит в потолок.

— Идет.

Я теряю счет времени, когда поглощен своим искусством. Вот почему я обычно не делаю масштабные работы никому, кроме Ники, который может часами сидеть в моем кресле без единой жалобы. С остальными... Я настолько увлекаюсь, что забываю о том, что им нужны перерывы, отдых, возможность почувствовать что-то помимо ноющей боли. Это раздражает, это шок для моего мозга, когда меня так внезапно выдергивают из процесса. Но эскиз Винни вырезан в моем сознании разными фазами, поэтому я работаю медленнее, чем обычно. Каждая его часть должна быть идеальной. Не уверен, сколько времени проходит, но знаю, что к тому моменту, когда я поднимаю голову, переключая внимание на что-то, кроме ее кожи, свет в окне уже изменился.

— Вот так, — говорю я, выключая машинку. Я осматриваю контур, вздувшуюся и покрасневшую кожу. — Думаю, на сегодня достаточно.

Я кладу инструменты и просовываю руки под ее тело, снимая ее со стола. Без вопросов я несу ее прямо к своей кровати и усаживаю на край. Взяв тюбик с мазью, я осторожно наношу слой густого блестящего крема поверх воспаленных линий. Она откидывает голову назад, на ее лице читается явное облегчение по мере расслабления, а я долго смотрю на длинный, мягкий изгиб ее горла.

Не успев даже закрыть мазь колпачком, я прижимаюсь к нему языком, медленно прокладывая дорожку к ее подбородку. Ее глаза распахиваются за миллисекунду до того, как я захватываю ее рот, целуя ее так, как мечтал об этом несколько часов.

— Это сексуальнее, чем я даже мог подумать.

— Татуировка? — Она делает еще одну безуспешную попытку посмотреть на собственную грудь.

— Видеть тебя помеченной. — Я провожу рукой вниз по ее телу, по ее сиськам и вниз по животу. Блядь. Это всё мое. Мое, чтобы метить. Мое, чтобы играть. Мое, чтобы погружаться внутрь.

Ее грудь вздымается и опускается, и кажется, что при каждом вдохе и выдохе крылья на татуировке приходят в движение.

— Это не первая татуировка, которую ты мне сделал.

— Верно, но единственная, которую тыхотела.

Думаю, может быть, в этом всё дело. Я сделал ее Винни не для того, чтобы доказать, что владею ею. Я сделал ее, потому что она моя. В этом есть разница, и меня осенило с полной силой в ту ночь на скале, когда я впервые похоронил себя внутри нее. Я ведь ее предупреждал. Есть причина, по которой я не бью тату другим девушкам. Быть настолько близким к кому-то — опасно. Желать их ради чего-то большего, чем просто их тело, хотеть видеть себя впечатанным в них чернилами — это приглашение к страданиям, потому что у нас с Ники и Саем есть нечто общее.

Мы не делаем ничего наполовину.

Мы трахаемся так же, как деремся, и любим так, словно умираем.

Винни — это опасность. Потенциальное страдание. Нормальные женщины уходят, или изменяют, или лгут, или просто, блядь, умирают, но Королевские женщины? Они делают всё это с интенсивностью, соперничающей с солнцем. Может, я и не согласен с его методами, но я понимаю опасения Сая по поводу появления Герцогини.

Но что-то внутри меня зацепилось за что-то внутри нее, и я смирился с этим.

Поэтому я просовываю руку под ее обтягивающие шорты и чувствую липкий жар ее возбуждения. Мой член набухает в ответ, и я нависаю над ней, цепляя пальцами края ее трусиков и стягивая их с бедер.

Я точно знаю, чего хочу.

Я швыряю трусики на пол и раздвигаю ее бедра, утыкаясь носом в ее влажный жар.

— Ты так вкусно пахнешь, детка.

— Реми, фу, — она ерзает, но я сжимаю ее бедра руками, чтобы усмирить ее.

— Нет, это пахнет по-другому, — возражаю я и высовываю язык, чтобы попробовать ее на вкус. — Остро, как сталь. Как адреналин. Ты часами сидела на лезвии ножа, просто позволяя своему телу бурлить и накапливать напряжение. — Я расплющиваю язык по ее киске, пробуя, забирая и чувствуя, как ее тело содрогается от этого.

— Ох, — выдыхает она, откидываясь на кровать. — Ох, блядь.

Мыча от удовольствия, я опускаю руку к своему члену, сжимая яйца.

И тут по моей двери стучит тяжелый кулак.

— Заходи, — отзываюсь я, подмигивая Винни, прежде чем снова нырнуть туда.

Дверь открывается, и я слышу:

— Эй, чувак, у тебя есть та... — Сай резко замолкает в дверях. А затем: — Блядь. Э-э, извините.

Я поднимаю глаза и вижу, что он морщит нос от отвращения.

Я затяжно целую клитор Винни, прежде чем переключить всё свое внимание на Сая.

— Почему бы тебе не подменить меня?

Сай хмурится.

— Подменить где?

— В пизде. Вылизать нашу Герцогиню.

Ее колени судорожно сжимаются.

— Реми!

— Я пас, жесткий пас, — говорит Сай, стиснув челюсти. Он смотрит на Винни и добавляет: — Без обид, я просто не стануэтого делать, никогда.

Я снова раздвигаю ее ноги и вдыхаю ее запах. Он немного изменился. Остыл. Мудак. Я целую ее внутреннюю поверхность бедер, снова настраивая ее на процесс. Между поцелуями я говорю:

— Многое теряешь, бро. — Я добираюсь до ее киски и целую ее клитор. — Она ерзает, протягивает руку, пальцы впиваются в мои волосы. — Она так хороша в такие моменты. Как пластилин в моих руках. — Я ухмыляюсь, глядя на нее снизу вверх, между ее ног. — Интересно, может, поэтому он не может этого сделать. Недостаточно сопротивления? — Я провожу костяшкой пальца по ее входу. — Или, может быть, потому что в его ебанутом мозгу победителем оказалась бы ты.

— Ничего из этого, придурок, — говорит он, опуская руку, чтобы не слишком-то незаметно поправить стояк. — Я просто не собираюсь совать туда свое лицо. Или свой рот.

Пока он говорит, я даю своей девочке то, что ей нужно, и ее глубокий, воздушный стон заполняет комнату. Она дергает меня за волосы, крепко сжимая их, пока я трусь о ее ступню, умирая от жажды трения. Но я не могу не заметить, что дверь так и не закрылась. Сай не уходит, и, медленно скосив глаза, я обнаруживаю, что он все еще стоит в дверях. Для чувака, который не любит вылизывать киски, ему, кажется, очень нравится смотреть, как это делаю я.

Что, как по мне, пиздец какой бред.

Я смотрю на него.

— Хочешь шоу — иди включи порнуху. Только для участников, чувак.

Он мнется, но потом спрашивает:

— Какая она на вкус?

Я бросаю на него взгляд. Не может быть, чтобы он раньше не слизывал ее вкус со своих пальцев.

— Пытаться выразить это словами — все равно что объяснять теорию струн. Киска на вкус охуительна, и она никогда не бывает одинаковой дважды.

Я жестом зову его подойти ближе. Винни вздыхает, в отчаянии уставившись в потолок, и я слегка ласкаю ее клитор подушечкой большого пальца.

— Потерпи, Вин. Моему мальчику нужно научиться правильно доводить женщину ртом. Ты получишь свой оргазм. Обещаю.

Я делаю это скорее для тебя, чем для себя.

— Занимай мое место, — говорю я ему, приподнимаясь на кровати, устраиваясь позади Винни и прижимая ее к своей груди. — Раздвинь для него ноги, — приказываю я, обхватывая ее сиськи и массируя их, стараясь не задеть свежую татуировку.

Сай шагает вперед с видом человека, медленно идущего в бой. Расправленные плечи, жесткое лицо, легкий проблеск неуверенности в глазах. Он смотрит на ее пизду как на демона, но в конце концов опускается перед ней на колени.

Глаза Лавинии широко раскрыты и насторожены, и прямо перед тем, как Сай собирается нырнуть в ее киску, я понимаю, что сейчас произойдет. Всё, что могу сделать я, он должен сделать лучше. Он выглядит так, словно собирается сожрать нашу девочку заживо.

Я останавливаю его.

— Эй, помедленнее. Полегче. Там куча нервных окончаний, и они не настроены выдерживать восемь раундов с твоим языком. Я ее для тебя разогрел, просто... спаррингуй. Игриво.

Так как она постепенно сводила колени вместе, я провожу руками вниз по ее телу и, используя свои длинные руки, хватаю ее за бедра, широко раздвигая их для него. Я держу ее открытой, а он смотрит на ее киску.

Его лицо всё еще перекошено.

— Господи, ты привьешь ей комплекс. Киска Винни потрясающая. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше у тебя получится с ней управляться.

Одной рукой я тянусь между ее ног и перекатываю пальцы по ее горячему маленькому бугорку. Она выдыхает и пытается сдвинуть ноги, но рука Сая резко выкидывается вперед и удерживает их раздвинутыми.

— Это то самое место, — говорю я ему. — Нежно.

Проходит еще одно долгое мгновение, прежде чем он высовывает язык, плоский и неуклюжий. Винни напрягается, прижатая ко мне, но я целую ее в шею сбоку, проходясь языком, отвлекая ее, пока он не вступает в контакт.

Он лижет ее киску.

По ее позвоночнику пробегает дрожь.

— Ах! — Стонет она, выгибая спину.

Он поднимает глаза, брови взлетели до линии роста волос.

— Так правильно?

Винни кивает, ее бедра приподнимаются, и она вздыхает:

— М-м-м-гм.

Он ухмыляется.

— Пососи ее клитор, — говорю я Саю. — Ей это нравится. Правда, Винни?

Она кивает, ее пальцы впиваются в покрывало, и Сай — впервые в своей ебаной жизни — следует инструкциям.

— Трахай ее языком. Она такая хорошенькая и мокрая, да? Это твоих рук дело, знаешь ли. Ты делал это всю ебучую неделю — натянул ее туже, чем струну на рояле, блять.

Услышав это, Сай по-настоящему заводится, широко открывая рот, чтобы ласкать ее языком, что неудивительно. По какой-то причине у него всегда был этот бзик, что девушки его не хотят. Конечно, его член пугает, но если бы он хоть раз дал кому-нибудь шанс свыкнуться с этой мыслью, он был бы ебучим богом секса. Вместо этого он сбегает при малейшем признаке нерешительности. Закомплексованный уебок.

Но сейчас он никуда не сбегает. Его брови слегка нахмурены, но складка между ними выражает не отвращение. Он нащупывает свой путь, пробуя, пока его язык описывает плотную, широкую дугу вокруг ее клитора. Женщина подо мной корчится от этого внимания, ее тело извивается от наслаждения, пока мы оба осыпаем ее ласками. Наконец она запускает одну руку в волосы Сая, а другой вцепляется в мое предплечье так сильно, что ногти болезненно впиваются в кожу. Мой член как стальной стержень, и буравит ее спину. От каждого ее движения он становится все тверже.

Я поворачиваюсь, чтобы прошептать ей в висок:

— Как думаешь, сможешь кончить для него, красавица? Чувствуешь?

Она кивает, уткнувшись перекошенным лицом мне в руку. Ее быстрое, прерывистое дыхание обжигает мою кожу. Я вижу, как ее пальцы на ногах начинают поджиматься, когда Сай подвигается на коленях ближе, его язык теперь работает жестче, решительно и целенаправленно. Ее бедра поднимаются и опускаются, ноги дрожат, и я наматываю ее волосы на кулак, чтобы удержать ее близко, урча Саю:

— Дай ей кончить на твой язык, чувак.

Язык Сая твердеет, превращаясь в точку над ее клитором, и я вообще не понимаю, о чем этот ублюдок беспокоился, потому что он доводит ее до состояния полного хаоса из несвязных звуков и дергающихся бедер, ее рот широко открыт в пронзительном крике. Комната наполняется цветом, ослепляюще горячим, когда она сильно кончает прямо ему в рот, все ее тело содрогается от этой силы. Сай издает глубокий гортанный звук и упирается обеими ладонями в матрас для равновесия, заставляя ее принять всё это. Ее руки зарыты в его волосы, бедра зажаты вокруг его ушей, и...Господи. Она практически трахает его лицо, ее бедра тянутся за кончиком его языка.

Она переходит на эти тихие, сбивчивые стоны-вскрики, ее мышцы спазмируются при каждом движении его языка.

Я провожу большим пальцем по ее губам и говорю:

— Держи себя открытой для своего Герцога, Винни.

Я осторожно укладываю ее обратно на подушку, ее тело обмякло и растеклось. К ее лицу прилипла прядь волос, и я нежно убираю ее, говоря Саю:

— Давай, брат. Теперь ее очередь попробовать тебя на вкус.

Он вскакивает, пальцы вцепляются в ширинку, и не уверен, что мне нравится выражение его глаз. Оно дикое и едва контролируемое, отравленное оттенком угрозы. Как раз то, чему Винни станет сопротивляться.

— Остынь, — шепчу я, надеясь, что она не услышит из-за шума пульса в ушах. — Она готова. Просто возьми ее.

Он понимает, что я имею в виду — я вижу это по тому, как он делает глубокий, размеренный вдох. Для него — в данный момент — отдавать лучше, чем брать. Когда я выскальзываю из-под нее, я делаю это, потому что знаю, что Сай будет с ней нежен. Поддаться импульсам легко, а он никогда не ищет легких путей. Мы меняемся местами, расходясь на углу моей кровати, и я уже стягиваю футболку и достаю член еще до того, как опускаюсь на колени на матрас между ее ног. Сай заведен ничуть не меньше, поэтому неудивительно, что он так же быстро вытаскивает своего монстра, стоя у края кровати возле ее головы.

Она уже выглядит измотанной, и именно такой она мне и нужна, когда я раздвигаю ее бедра, прижимаю головку члена к ее скользкому входу и вхожу внутрь. Это происходит медленно, совсем не так, как в последние два раза, когда мы трахались. Этот раз делается ради Сая не меньше, чем ради нас, и я чувствую его широко распахнутые глаза в той точке, где мы сливаемся, — как мой член исчезает в ее мокрой дырочке.

Винни выгибает спину, ее рука выстреливает вперед, чтобы схватиться за что-нибудь, за что угодно, и находит руку Сая.

— Реми, — тяжело дышит она, вжимаясь головой в подушку. — Ох, блядь... ох, боже...

Сай сжимает ее ладонь и завороженно наблюдает, приоткрыв рот.

— Она... узкая?

— Да, блядь, — кряхчу я, мои яйца уже подтянулись высоко. Я до смерти хотел оказаться внутри нее всю неделю, и едва позволяю своим бедрам отступить, прежде чем снова вколотить член в нее.

Глаза Сая тяжелеют, сужаются в щелочки, он наклоняется вперед и кладет ладонь ей на бедро, раздвигая ногу, чтобы лучше видеть.

— Она пиздец какая мокрая.

— Это ты сделал. — Наверное, ему немного обидно осознавать, что мой член пожинает плоды его трудов, но Сай этого не показывает. Он просто обхватывает свой член и оттягивает головку, выпрямляясь и нависая над ней.

— Посмотри на меня, — говорит он сорванным голосом, надрачивая член.

Глаза Винни распахиваются, но первым делом она видит его член, его руку, скользящую вверх и вниз по стволу. Не дав ей возможности возразить, я опускаюсь всем весом, втираясь в ее клитор, войдя по самые яйца. Затуманенный экстаз возвращается в ее глаза, и она тянется вверх — совсем чуть-чуть, — чтобы высунуть язык, облизывая то, что, как я знаю по опыту, является самой чувствительной частью мужского члена.

Сай не кончает.

Мои толчки сбиваются, но я продолжаю, проталкиваясь в нее, пока Сай держится, пристально глядя на ее пухлые губы. Без единой секунды колебаний он опускается ниже, чтобы потереться головкой члена о ложбинку ее губ, и это пиздец как горячо.

Она мгновенно обхватывает его губами.

— Вот так, — хриплю я, вколачивая в нее бедра. — Ты заставишь нас кончить, Винни. Думаешь, потянешь нас обоих, детка?

Она так пьяна от своего оргазма, что, наверное, согласилась бы на что угодно, но то, как впадают ее щеки от жесткого, намеренного сосания, заставляет меня думать, что она делает это просто потому, что сама этого хочет.

Сай рычит — рваный, первобытный звук вырывается из его груди, — и когда его бедра напрягаются, а мышцы каменеют, я понимаю, что он вот-вот изольется ей на язык. Поэтому я хватаю ее за бедра, приподнимаю их и впечатываюсь в нее в последний раз, позволяя пульсации жидкого горячего удовольствия пронестись по моему телу.

Перед тем как Сай ахает, его рука протискивается ей под голову, удерживая ее на месте горстью волос, пока его член начинает пульсировать, дико дергаясь между ее губами. Мой собственный член дергается в такт, словно мы синхронизированы, опустошаясь в нее длинными, неистовыми толчками, от которых за моими закрытыми веками взрываются звезды.

Ее горло дергается от тяжелого сглатывания, принимая каждую каплю, которую Сай мог ей дать, и я слышу рокот в его груди, когда он отстраняется, и головка его члена выпадает из ее рта.

— Такая хорошая, терпеливая, покорная девочка, — говорю я ей, склоняясь над ней, чтобы запечатлеть поцелуй на ее покрасневшей щеке. Когда я выхожу из нее, чтобы упасть рядом, я оставляю в кровати достаточно места для Сая. К моему удивлению, он занимает его, плюхнувшись на спину и закинув предплечье на глаза. Ее глаза трепещут и закрываются, и вскоре она засыпает между нами.

Через несколько минут Сай наконец приходит в себя, его взгляд опускается на ее тело. Его пальцы тянутся к татуировке, невесомо проходя по контуру.

— Бабочка? — тихо спрашивает он.

— Не совсем, — отвечаю я, хотя Винни могла бы носить бабочку. Метаморфозы, изменения, перерождение и все такое дерьмо. Но эта была вдохновлена видом того, как она держала череп Летиции. Винни хочет крылья, но она не птица. Она ночная, небесная, предвестник смерти для некоторых. Я объясняю: — Это мотылек «Мертвая голова», — и, хотя он вопросительно вскидывает бровь, я больше ничего не добавляю.

Никто лучше Сая не знает, что победные татуировки — это нечто личное, отражение того, кто мы есть на разных этапах нашей жизни. Лавиния может думать, что она готова к крыльям, готова к перерождению, но прежде чем она сможет полностью преобразиться, ей придется сначала пройти через кое-что еще.

Скорбь.

Глава 23

Лавиния

Ник проходит мимо меня, пока я сижу за кухонным столом и читаю эссе о дисморфофобии. Это не домашнее задание — по крайней мере, не то, за которое я получу какие-либо академические баллы. Я всегда отдавала себе отчёт в том, что большая часть роли Герцогини — это зализывание ран, сшивание Герцогов по кусочкам. Так было всегда: кто-то из студентов-медиков сидел в башне, чтобы обрабатывать травмы после боёв. Женщина, которая будет выхаживать и исцелять.

Но так вышло, что самые большие раны моих Герцогов — это не те раны, которые я могу зашить.

Я поглощена материалом, пока не замечаю обнажённую грудь Ника на периферии своего зрения.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он входит в ванную.

Жить с Ником в эти дни — какая-то дикость. Я привыкла быть пленницей, за которой он присматривал, а потом — пленницей, которой он владел. Я только начала свыкаться с мыслью о жизни с кем-то, кого я ненавижу, всегда настороже, прислушиваясь и наблюдая за его движениями.

С той самой ночи в склепе всё изменилось.

Я знаю, что дело не только во мне. Он перестал сверлить остальных взглядом, когда они упоминают, что хотят меня куда-то взять. Он не ходит за мной на занятия. Он наблюдает за мной, когда мы дома, но уже не с той удушающей, маниакальной интенсивностью, из-за которой мне всегда смутно казалось, что я так и не покинула мотель "Крейн". Мы вращаемся друг вокруг друга по орбите, и если нужно поговорить, мы говорим. Без неприязни. Без злости. Без горечи.

Чего-то не хватает, и я почти уверена, что мы оставили это на ступенях склепа Баронов. Он был готов умереть за меня. Я была готова спасти его. Нравится мне это или нет, но это что-то значит.

Соглашение, скреплённое кровью.

Я не могу перестать смотреть на него, отслеживать его движения, шпионить за ним через крошечную щелку в двери ванной, которую он оставил приоткрытой. Откинувшись назад, я вижу, что он стоит у раковины — широкая, покрытая чернилами спина без рубашки — и вглядывается в зеркало. Когда он рядом, в моей груди возникает особое чувство. Оно сложное и запутанное, но в нём сквозит странный трепет, будто я встретила кого-то нового.

И я его не ненавижу.

Но всё это не отменяет того факта, что Ник — невыносимый мудак. Горячий мудак, но всё же мудак. Я не забыла, кем он был, но не могу отрицать и того, кем он стал.

Закрыв учебник, я вдруг слышу шум льющейся воды. Не душ. Определённо раковина. Я медленно сползаю с барного стула и подхожу к двери ванной. Он разглядывает своё лицо в зеркале, крутит и вертит шеей, рассматривая бороду.

— Что ты делаешь? — выпаливаю я.

Он снова проверяет своё отражение и дёргает за густые волосы.

— Сбриваю это.

— Зачем?

— Ну, — его глаза метнулись к моим. — Я не отращивал её специально.

Точно. Он отрастил её, потому что был заперт в клетке.

— Так что это не совсем в моём стиле, — продолжает он, подставляя пальцы под струю воды. Раковина уже почти полная. — Это просто побочный продукт ситуации, которую я позволил вывести из-под контроля. — И снова наши глаза встречаются в зеркале. — Очевидно, всё вышло из-под контроля ещё до ситуации в доме Дэниела, но... ты понимаешь, о чём я.

Понимаю, если не считать...

— Хм.

Он поворачивается.

— Что?

Пожав плечами, я отвечаю:

— Не знаю. Звучит так, будто вместе с волосами на лице у тебя произошёл небольшой эмоциональный рост.

Он стонет, и это меня пугает.

— Тебе реально нужно завязывать с книжками Сая по психологии.

Я пялюсь на него, но не ухожу. Не думаю, что когда-либо слышала, чтобы Ник так стонал. Вне секса. Просто потому, что его что-то раздражает. Это так... по-человечески. Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Я думала, ты её оставишь.

— Какая тебе разница? — Он поглаживает подбородок. Борода отросла до такой степени, что стала мягкой. Я отчётливо помню это с той ночи в комнате для вечеринок, когда целовала его. Вдруг его глаза метнулись к моим. — Тебе нравится?

Я закатываю глаза.

— Это довольно известный факт, что борода делает мужчину в геометрической прогрессии привлекательнее.

Его ответной ухмылки почти достаточно, чтобы застонала уже я.

— Тогда мне точно нужно её сбрить. Ник Брюин не может стать ещё красивее. Мужчины и женщины просто начнут кончать при одном только взгляде на меня.

Я фыркаю.

Он пожимает плечами.

— Просто констатирую факты, Ласточка. Не я сам дал себе это прозвище.

— Нет, я уверена, ты бы выбрал что-нибудь куда более скромное.

Я наблюдаю, как он выдавливает на ладонь густой слой крема для бритья, а затем окунает бритву в воду. Его бровь приподнимается, и наши взгляды встречаются в зеркале.

— Погоди. — Он замирает, пена в считанных сантиметрах от его лица. — Так тебе нравится?

Как олень в свете фар, я застываю, совершенно не в силах ответить. До этого я не лгала. Бороды на мужчинах — это повсеместно сексуально, и ему она делает большое одолжение. С ней он выглядит суровым и мужественным, слегка измождённым, как человек, который через многое прошёл. В этом есть честность и подлинность, которые Реми научил меня ценить в людях.

И меня это в какой-то мере бесит.

Отчасти это напоминание о том, как она появилась. Я не жалею о том, что заперла Ника в той клетке, но это не значит, что я этим горжусь. Мне показали часть самой себя — ту самую сущность гадюки, — и теперь я учусь быть с ней поосторожнее. Это было лишь средством достижения цели. Око за око.

Но другая часть меня просто скучает по его лицу.

Не то чтобы я провела рядом с этим мужчиной два года и ни разу не заметила, насколько он привлекателен. В некоторые ночи это было единственным светлым пятном в моей жизни. Смотреть на него, оценивать линии его лица и то, как оно меняется при его ухмылках. В мире, таком же уродливом, как наш, приятно видеть что-то красивое. Ник Брюин, без сомнения, — произведение искусства. Он уже покрыл его чернилами Реми и всем этим стоицизмом Южной стороны. Борода — это просто ещё один слой, за которым он может спрятаться.

Мои щёки вспыхивают, и я отвожу взгляд, не в силах вынести его реакцию.

— Без неё лучше.

Возникает долгий момент тишины, а затем — плеск воды.

— Ладно.

Когда я снова поднимаю глаза, Ник намыливает лицо. Его взгляд пристально прикован к процессу в зеркале, но я вижу удовлетворённый блеск в его глазах, от которого мои внутренности сжимаются от смущения. Я не знаю, почему остаюсь, мои ноги словно приросли к полу, пока я наблюдаю за ним, но, возможно, это потому, что мне хочется увидеть, как этот слой исчезнет, обнажив настоящего Ника Брюина под ним.

Когда он поднимает бритву, его запястье дёргается. Он встряхивает рукой, но это заставляет меня выпрямиться, плотно сжав губы в мрачную линию.

— Это всё ещё из-за ударов током?

— Ерунда, — отвечает он, разминая кулак. — Это почти прошло.

Внезапно я понимаю, почему он всё это время не сбривал бороду.

Я тяжело, всем телом вздыхаю и подхожу, чтобы выхватить бритву.

— Повернись и держи рот закрытым.

Я уже жалею об этом, когда он подчиняется, откидываясь на край раковины; его торс — длинная, мускулистая, покрытая татуировками дуга, пока он смотрит на меня сверху вниз.

— Решила привести меня в порядок, Ласточка?

Я хмурюсь, хватая его за подбородок, чтобы повернуть в сторону.

— Перестань меня так называть. — Я делаю первый штрих бритвой вниз по его щеке, а затем тянусь мимо него, чтобы окунуть её в воду.

— Мотылек звучит уже не так, — отвечает он, его взгляд опускается на мою грудь. — Хотя, думаю, я понимаю. Хрупкие крылья. Тянется к яркому пламени. Ночная. — Его глаза вспыхивают, и он улыбается той половиной рта, которая не натянет щёку, которую я брею. — Помнишь, как ты не спала всю ночь? Ещё тогда, в мотеле? — Я неопределённо мычу, ведя бритвой по его челюсти. — Мне стоило чертовских усилий находить места, где можно было достать тебе еду. Всё приличное закрывалось в одиннадцать, поэтому мне приходилось уезжать всё дальше и дальше, чтобы найти для тебя что-то новенькое.

Я хмурюсь — наполовину от сосредоточенности, наполовину от воспоминаний. Микроволновка и холодильник были в числе первого, что они вынесли из моей комнаты.

— Как это предусмотрительно с твоей стороны. Хватит пялиться на мои сиськи. — Я щелкаю его по подбородку, и он наконец-то поднимает его.

— Конфеты и газировку достать было легко, — бормочет он, кадык дёргается под бритвой. — Полно круглосуточных заправок.

Сделав паузу, я окунаю бритву и говорю:

— Я знаю, что ты делаешь, Ник.

Я, вероятно, была первым человеком, о котором ему когда-либо приходилось по-настоящему заботиться. Первым человеком, которого ему нужно было кормить. Первой женщиной, которой ему пришлось покупать тампоны. Первой жертвой, выживание которой зависело от него.

— Тогда ты старался для меня как мог. В большинстве случаев. — Я многозначительно смотрю на него, вспоминая прошлое Рождество. — Я всё понимаю. Но это не делает тебя героем.

Он моргает, его голубые глаза темнеют в тусклом свете ванной.

— Я знаю это.

— Но, — добавляю я, наклоняясь, чтобы подобраться под подбородок, — спасибо.

У меня начинает получаться лучше.

Благодарить его.

Я стряхиваю это с себя, как что-то грустное и колючее, окуная бритву, чтобы начать с другой стороны. Когда его рука ложится мне на бедро, я даже не вздрагиваю; это движение кажется таким непринужденным и сдержанным, что в нём нет никакой настойчивости.

А затем он произносит:

— Что бы ты ответила, если бы я сказал, что хочу тебя поцеловать?

Я тяну бритву вниз, чувствуя текстуру волос, когда срезаю их.

— Я бы ответила, что у меня в руках бритвенное лезвие у твоего горла, — бормочу я, сосредоточенная на задаче. — Так что будь осторожен.

— Я бы позволил тебе порезать меня, — говорит Ник. Резко сменив тему, он добавляет: — Тебе не следовало показывать Реми череп.

Я поднимаю глаза на него, пытаясь найти в этом связь. Был момент, когда я думала уклониться от ответа с Реми, но он длился недолго.

— Мне нужно быть с ним честной. Настолько честной, насколько я могу. Он понимает.

Ник хмыкает, поворачиваясь так, чтобы я могла добраться до его второй щеки.

— Ему нечего было сказать по этому поводу? Какие-нибудь воспоминания?

— Ничего. — С горечью я вспоминаю слова, слетевшие с его губ, когда он увидел череп Летиции. — Он сказал, что она прекрасна.

Ник смотрит на меня, эти голубые глаза ищут, вторгаются в душу, вычисляют. В конце концов, он фыркает.

— Ты ревнуешь? К черепу.

— Ничего подобного.

— Мне ты можешь не пиздеть, Ласточка. Я тоже младший ребёнок в семье. — Его большой палец поглаживает моё бедро, нежный, успокаивающий жест, и когда он говорит, его голос звучит тихо. — На твоем фоне она была просто тусклой свечой.

Бритва замирает, и я стараюсь — правда, изо всех сил стараюсь — не смотреть ему в глаза. Но у меня не выходит. Это мало что значит. Ник не знал её при жизни и не из тех парней, кто оценил бы её после смерти. Тем не менее, что-то успокаивается у меня внутри, когда я это слышу. Ещё никогда прежде никто не предпочитал меня Летиции Лючии.

Откашлявшись, я возвращаюсь к делу, пытаясь выбросить это из головы.

— Свеча никогда не была тем огнем, о котором я беспокоилась.

Большой палец Ника продолжает двигаться, медленно очерчивая круг на моём бедре.

— Значит, ты знала? Об арсенале Лайонела.

— Конечно, я знала. — Я снова окунаю бритву, возвращаясь к его бакенбардам. — И Летиция знала. — Вдруг я задаюсь вопросом: — А откуда знаешьты? Сомневаюсь, что даже Графы в курсе. Может быть, Перес.

Он глубоко хмыкает в горле.

— У меня свои методы. Но это заставляет меня задуматься, а не она ли...

Я понимаю, когда слова обрываются, а большой палец Ника замирает, что он что-то недоговаривает ради меня. С раздражением я говорю ему:

— Можешь сказать.

Я всё равно уже знаю.

— Летиция, вероятно, и была целью, — говорит он, его взгляд ускользает, когда я поворачиваю его голову. — Тейт была слишком чистой, слишком незначительной фигурой, и если то, что сказал нам Король Баронов, правда... если мы бьемся не в своей весовой категории...

— Тогда это королевское дерьмо. — Я киваю, уже осознав это. — А Тейт и Реми, вероятно, были просто сопутствующими потерями.

— Именно так.

Я вижу, что его мозг работает на пределе, когда он даже не пытается украдкой взглянуть на мои сиськи, пока я снова окунаю бритву.

— Хочешь знать, кто был её врагами, так ведь?

Его большой палец снова начинает поглаживать меня.

— Самый очевидный враг это ты.

— Я не...

Ник закатывает глаза.

— Я знаю. Я просто к слову. Кто мог ненавидеть Летицию так же сильно, как ты?

— Никто. — Я фыркаю, продвигаясь к его рту. — Это невозможно.

Осторожным шёпотом, поджав губы, чтобы мне было удобнее, он спрашивает:

— А твой отец мог это сделать?

Летиции нет уже больше двух лет. Разумеется, я думала об этом.

— Что тебе нужно понять о моём отце, так это то, что он дорожит своими инвестициями. Летиция была его крупнейшим вложением. Он лепил её, создавал из неё ту, кем она должна была для него стать... — Вздохнув, я наклоняюсь ближе, осторожно обходя ложбинку над верхней губой. — Вот почему Перес всё ещё в очереди на Королевский титул. Не потому, что он лучший, самый умный или самый сильный. А потому, что мой отец уже вложился в него.

— А Пересу нужна была она, — он многозначительно смотрит на меня, — илиты, чтобы укрепить свои позиции, так что это, вероятно, был не он.

Я соглашаюсь.

— Перес недостаточно умён, чтобы всё это скрыть. Он хорош в том, чтобы забирать людей. Похищать их. Прятать их. Но замести следы двойного убийства? — Покачав головой, я медленно прохожусь лезвием по уголку его рта.

— Реми сбежал, — говорит он, его взгляд затуманивается. — Он бы не стал убегать от какой-то пешки вроде Переса.

— Тем более после того, как на его глазах убили подругу, — предполагаю я.

Ник замолкает, пока я заканчиваю, сканируя каждый дюйм его лица на предмет пропущенных участков. Когда я беру полотенце, чтобы вытереть крем для бритья, обнажая кожу под ним, то отступаю на шаг и указываю на зеркало.

— Ну?

Кажется, он выныривает из какой-то глубокой, тёмной дыры в своём сознании, поворачиваясь, чтобы взглянуть на своё отражение. Подняв руку, он проводит по углу челюсти.

— Сама скажи, — говорит он, встречаясь со мной взглядом через зеркало. — Тебе так нравится?

Я неловко переминаюсь.

— Не вижу причин, почему моё мнение должно иметь значение.

Он опускает подбородок, впиваясь в меня тёмным взглядом.

— Ласточка, твоё мнение — единственное, которое имеет значение.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу, не понимая, как он может вот так просто говорить подобные вещи. Я знаю, что он хочет меня. Ник — самый прямолинейный человек из всех, кого я знаю, когда дело касается попыток завладеть моим вниманием. Всё дело в этой его прямоте. В отсутствии страха. В полном отсутствии стыда.

— Моё мнение? — Я кидаю в него полотенце, пытаясь снять напряжение. — Твоё лицо — единственное, что в тебе есть хорошего.

Он ловит полотенце, его глаза вспыхивают от восторга. Указав на меня пальцем, он говорит:

— Видишь ли, я знаю, что ты убеждаешь себя, будто это оскорбление, но мы оба знаем, что это комплимент.

Круто развернувшись, я выхожу из ванной с пылающими щеками.

Я усвоила, что если использовать достаточно смазки, их легко снять. Иногда это тяжёлый труд, и к моменту, когда всё заканчивается, руки просто отваливаются, но не буду отрицать, что испытываешь странное удовлетворение, когда оно наконец-то освобождается — податливое и скользкое.

— Попались, — говорю я, с ухмылкой глядя на коллекцию деталей часов. У меня ушло несколько дней, но я наконец-то разобрала весь этот блок на части. Мне нужно только отшлифовать, очистить и смазать его, а затем собрать обратно.

Я собираю латунные детали в руки и несу их вниз, на свой ярус, где оставила чистящие средства.

— Выкуси, уебок. — Из гостиной доносится голос Ника. — Двадцать. Разъебал.

— Единственное, что ты разъебываешь это свой хер, — отзывается Реми, — о свою руку, по ночам, в своей комнате, в одиночестве.

До меня доносится тихий смешок Сая:

— Разъебал, Рем.

Звук хлопающих друг о друга ладоней эхом разносится под высокими потолками. Я закатываю глаза, твёрдо решив игнорировать это.

— Хули ржешь? — спрашивает Ник запыхавшимся голосом. — Ты дотянул до семнадцати.

— Во мне на двадцать фунтов больше мышечной массы, чем в тебе, братишка, — отвечает Сай. — Что просто означает, что мне и поднимать нужно больше.

Я заканчиваю сортировать фурнитуру и в качестве награды позволяю себе заглянуть вниз. Они стоят вокруг турника, установленного между двумя балками, который я периодически использовала как импровизированную бельевую верёвку. Все трое в разной степени раздетости. Ник и Реми, как всегда, без рубашек. На Сае футболка с оторванными рукавами и вырезанным воротом. Я уже поняла, что соревнования по подтягиваниям, а также отжимания, пресс и бег на милю на скорость — обычное дело у этих парней. Я знала, что у них дух соперничества в крови, в этом вся их суть, но теперь, когда они стали лучше ладить, это вышло на новый уровень. Я никогда не знаю, когда произойдет очередное спонтанное состязание, но до сих пор это случалось в спортзале, проходя мимо пустой детской площадки и однажды — на парковке в кампусе.

Сегодня утром они соревновались, кто первым закончит завтракать.

Мальчишки.

— Тут он тебя уделал. Сай — тот ещё раскачанный ублюдок. — Волосы Реми убраны с лица одной из моих резинок, и, кажется, мне это нравится — беспрепятственный вид на его зелёные глаза, когда он расплывается в ухмылке. — Хотя, если бы мне приходилось сжигать столько сексуального напряжения, я бы, наверное, тоже был рельефным.

Беззаботная ухмылка Сая мгновенно исчезает, сменяясь хмурым взглядом.

— Заткнись.

— Не-а, — говорит Ник, хмуро глядя на непристойные мышцы брата, — я достаточно мужик, чтобы признать: единственный дополнительный вес, который в тебе есть по сравнению со мной — это твой член.

— Я сказал, заткнись, — повторяет Сай, врезав кулаком по бицепсу Ника. Если Нику и больно, он этого не показывает, лишь одаривает брата насмешливой ухмылкой.

— Хм. — Лоб Реми задумчиво морщится. — Как думаете, член весит больше, когда он стоит, или столько же, когда он вялый?

— О чём ты, блядь, вообще? — спрашивает Ник, пытаясь ударить Сая, но промахивается, когда тот уворачивается.

— О членах, — подчёркивает Реми, вздёрнув брови. — Разве мы только что не о них говорили?

— Мой член весит одинаково всё время, — говорит Сай, скрестив руки на груди.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Ник, выходя из боевой стойки. — Ты его взвешивал?

Сай отшатывается.

— Чего? Нет.

— Боже мой, — добавляет Реми со смехом. — Ты это делал. Эй, я не осуждаю. Вы бы все охуели, какие эксперименты я ставил бы над своим членом, если бы он выглядел как твой.

Кончики ушей Сая внезапно загораются красным.

— Нет, я его, блядь, не взвешивал! Я просто знаю.

— Знаете, есть способ это проверить, — предлагает Реми, кивая в сторону кухни. — У нас есть кухонные весы.

— Ебануться, нет! — возмущается Сай. — Мыне будем взвешивать хуи.

— Почему? Ссышь, что не оправдаешь ожиданий? — Боже, Ник великолепен в перепалках, но ещё лучше у него получается провоцировать брата. — А может, ты просто боишься сравнить и понять, что твой хер — не такая уж, блядь, огромная проблема, как ты думаешь.

— Господи, я не собираюсь...

В моей голове что-то щёлкает.

— Стойте! — кричу я, вскакивая. Это тот самый шанс, которого я ждала. — Я думаю, Ник прав.

Три пары глаз поворачиваются ко мне.

— Ещё бы ты так не думала, Ласточка. Я всегда прав. — Ник самодовольно ухмыляется, когда я спускаюсь по лестнице, а Арчи крутится у моих ног. — А в чём именно я прав на этот раз?

— В том, что член Сая — это не такая уж огромная проблема. — Я подхожу к ним, и меня окатывает их тёплым запахом пота. — И ему не стоит стесняться того, что он отличается, потому что все мы разные.

Сай оборачивается и сверлит меня тяжёлым взглядом.

— Ты серьёзно предлагаешь мне вытащить хуй и взвесить его на кухонных весах, чтобы доказать какую-то хрень про позитивное отношение к своему телу?

— Боже, нет. — Я поднимаю руки. — Пожалуйста, не кладите свои члены на кухонные весы. Я использую их, чтобы взвешивать порошок для смузи. — Осторожно я предлагаю: — Но, может, пришло время перестать стигматизировать особенность Сая.

— Ты снова читала мои книги по психологии? — спрашивает он, надвигаясь на меня со сжатыми кулаками. — Я же велел тебе, блядь, прекратить!

Это опасная территория. Во-первых, я вообще-то не учусь на психолога, а даже если бы и училась, у меня нет квалификации ставить какие-либо диагнозы. Но каждую ночь я ложусь спать с Саем. Каждую ночь скольжу под его простыни. Каждую ночь я прикасаюсь к нему, моя рука скользит под его одеялом, пока он зарывается головой обратно в подушку. Он стал лучше целовать меня — до и во время — даже если обычно поцелуи случаются внезапно, словно он вдруг вспоминает о чём-то забытом. И эти поцелуи — они наэлектризованные, полные энергии, заряженные тем же напряжением, которое я чувствую под своей ладонью, когда довожу его ласками до дрожи.

Но мы упёрлись в стену.

Он почти никогда не позволяет мне смотреть на свой член в процессе.

Медленно я начинаю:

— Пенильное дисморфическое расстройство — это...

Реми и Ник взрываются смехом, как бы они ни старались его сдержать, а Сай громко рявкает:

— ИДИ НАХЕР!

Раздражённая, я скрещиваю руки на груди.

— У тебя, блять, проблемы, Сай!

— А ты, блять, никак не перестанешь читать мои учебники! — Сай круто разворачивается и решительно шагает к своей комнате.

Я поднимаю руку, приказывая Реми и Нику подождать секунду, и иду за ним. Когда я захожу к нему в комнату, он срывает с себя футболку; мускулы перекатываются под его тёплой, смуглой кожей.

Я стараюсь говорить тихо, мягко:

— Сай...

— Я не буду этого делать. — Он роется в ящике комода в поисках чистой футболки. Мышцы на его спине перекатываются, заставляя племенную татуировку двигаться в такт. — Я не собираюсь выставлять себя напоказ перед этими придурками только ради того, чтобы они могли надо мной поржать.

— Никто над тобой не смеётся. — Он одаривает меня тяжёлым взглядом. — Ладно, ну, они всегда будут тебя подкалывать, такие уж вы, когда собираетесь вместе, но я правда думаю, что они хотели бы помочь, если бы знали как.

— Разговоры о моём уродливом члене тут не помогут. — Он с грохотом захлопывает ящик комода. — Как думаешь, откуда всё это взялось, Лавиния? Думаешь, оно возникло из ниоткуда? Меня тошнит от того, что люди это обсуждают!

— Они его уже видели.

— Не так... — Он понижает голос, шипя: — Не втаком виде.

Размеренно выдохнув, я говорю:

— Твои комплексы по этому поводу тормозят тебя, и ты знаешь это не хуже меня. Я не говорю, что ты должен постоянно им размахивать. Я лишь говорю, что тебе не следует его ненавидеть, и это может быть способом дать тебе понять, что всё не так уж плохо. — Когда он лишь упирается ладонями в комод, кипя от злости, я решаю сменить тактику. — Пожалуйста? — Я встаю позади него и кладу руку ему на бедро, наблюдая, как прикосновение волной отзывается в его мышцах. — Я в долгу не останусь, — добавляю я, дыша прямо на его татуировку. Грязная тактика, без сомнения. — И ты не будешь выглядеть глупо. Я об этом позабочусь.

Он поворачивается, вскинув бровь.

— Серьёзно?

Скептицизм в его голосе граничит с насмешкой, но я всё равно отвечаю:

— Обещаю.

У Сая есть пунктик по поводу имиджа, который раздражает, но он вполне нормален. Он хочет, чтобы все знали, что он лучший. В учёбе, в драках.

В сексе.

Я понимаю, что он сдаётся, когда он шумно выдыхает — от этого глубокого вздоха его плечи сжимаются.

— Чтоб вас всех.

Я хватаю его за руку, таща очень сопротивляющегося Герцога обратно в общую комнату. Ник сидит на одном конце дивана, а Реми опирается на другой, дразня Арчи верёвочкой.

— Садись, — говорю я Саю, указывая на место посередине. Он втискивается между ними, и я поворачиваюсь к ним лицом с противоположной стороны журнального столика.

— Какой план, Ласточка? — Ник сжимает ладонью свою промежность. — Нужно показать Саю, как уверенный в себе мужчина относится к своему члену?

Ну и гондон.

Но...

— Честно говоря, именно этого я от тебя и хочу...

Не успеваю я договорить фразу, как Ник встаёт, стягивая с бёдер шорты, а затем и боксеры.

— Вот так?

Я слишком долго пялюсь на это, разглядывая дорожку волос, вялый член, покрытые татуировками костяшки пальцев, скрывающие его яйца, когда он берёт их в ладонь.

— Да. — Я сглатываю, отрывая взгляд от его тела. — Именно так.

Я уже какое-то время живу с тремя парнями, и достаточно часто бывала в спортзале, так что у меня за плечами немало случаев демонстрации членов. Иногда я задаюсь вопросом: это просто жизнь с парнями такая, или это чисто фишка запада?

Ник скидывает шорты, а Реми, очевидно, не готовый оставаться в стороне, поднимается.

— Винни, твой парень — художник. Парочка занятий по пластической анатомии, и ты привыкаешь к тому, что члены часами маячат у тебя перед лицом.

— А как насчёт сисек? — спрашивает Ник совершенно серьёзным голосом. — И кисок?

Реми шмыгает носом.

— Не-а. В смысле, мы все притворяемся, что относимся к этому спокойно, но у меня всегда был полустояк. — Он одаривает меня дерзкой ухмылкой и проводит большим пальцем по пуговице на своих джинсах. — Слава богу, что ты не модель в моём классе, Вин. Я бы не выдержал.

— Спасибо? — говорю я, глядя на золотистые волоски и татуировки, которые тянутся под его пупком к более тёмной поросли над членом. Он небрежно покачивается между его ног, когда он высвобождается из штанин.

Они оба стоят, и их члены находятся на уровне глаз Сая. Он выглядит так, будто сейчас взорвётся, но я ловлю его взгляд и слегка киваю.

— Твоя очередь.

— Я знаю.

Он не двигается.

— Не стыдись.

— Я и не стыжусь!

И всё же никакого движения. Ни на дюйм. Я вскидываю бровь, и наконец он кряхтит, быстро встаёт и стягивает с себя джоггеры. Его член вырывается наружу, и да, ладно. Видеть его вот так, рядом с остальными — разница заметна. Даже в невозбуждённом состоянии он на несколько дюймов длиннее остальных и толще в придачу.

— Хватит пялиться, — шипит он на всю комнату и снова садится. Реми и Ник делают то же самое.

— Итак, я думаю, лучший способ разобраться с этим, — начинаю я, обходя стол. Арчи бросается мне под ноги, и я опускаю глаза, стараясь не споткнуться. Когда я снова поднимаю взгляд, они втроём пристально смотрят на меня. Мои глаза опускаются вниз, и я замираю. — Какого хрена? — Я отвела взгляд на пять секунд, а они все трое выросли как минимум вдвое. Я смотрю на члены, нацеленные на меня, словно три ракеты, приведенные в полную боевую готовность.

— Перестань делать вид, что удивлена тому, что у нас на тебя стоит, — говорит Ник, заложив пальцы за голову и выставляя всё напоказ. — И если уж мы тут сравниваем, Сай, может, и самый большой, но, думаю, у меня тверже всех.

— А у меня этот офигенный изгиб, — произносит Реми, проводя своими тонкими пальцами по всей длине. — Попадает во все нужные точки, правда, Винни?

— Я, э-э... — Пиздец. Это может оказаться тверже...сложнее, чем я думала. — Вся суть в том, что мыне сравниваем. — Моё лицо, кажется, пылает так же сильно, как уши Сая. — Вы должны сказать что-нибудь хорошее о члене Сая.

Реми с лёгкостью принимает это как должное.

— Ну, он, блядь, огромный.

Сай закрывает глаза руками.

— Господи.

— Ладно. — Я указываю на Реми. — Но это не совсем комплимент. Это констатация факта.

Реми хмурится.

— Для парня это комплимент.

Вздохнув, я спрашиваю:

— Что-нибудь ещё?

Кажется, Реми действительно задумывается над этим, бросив взгляд на пах Сая.

— В смысле... послушайте, это великолепный член. Я не знаю, почему он так из-за него загоняется. Будь у меня такой хер, я бы двадцать четыре на семь ходил голым и хвастался им.

Ник фыркает.

— Ты и так это делаешь.

Реми продолжает разглядывать, склонив голову в раздумьях.

— У твоего отца тоже такой агрегат? Потому что, ебать, твоей маме должно...

— Вообще-то, — резко вмешивается Ник, нахмурившись, — это у него по линии моей мамы. Что, как по мне, немного несправедливо. — Обращаясь ко мне, он добавляет: — Не то чтобы мой член тоже не былвеликолепным.

Я игнорирую его подмигивание.

— Вот, видишь? Это комплимент. Держу пари, множество парней хотели бы иметь такой член. Тебе стоит им гордиться.

Сай цедит сквозь зубы:

— Ага, прямо сейчас пойду маршировать с ним на параде.

— Ник, — подсказываю я, бросив на него взгляд. — Скажи ему. Всё ведь не такплохо, верно?

Ник откидывается на спинку дивана, раскинув колени, его тяжёлые яйца свисают между бёдер.

— Зря стараешься. Наша мать — буквально, блядь, профи в том, как заставить мужчин гордиться своими членами, а этот — как кирпичная стена.

Одарив меня прямым взглядом, Реми кладёт руку на свой член и добавляет:

— Знаешь, если уж на то пошло, это нас с Ником ты должна заставить чувствовать себя лучше по поводу наших мясных мечей. Ты касаешься причиндалов Сая каждую ночь. А мы с Ником довольствуемся объедками.

Ник отводит взгляд и очень демонстративно молчит. И правильно делает. Я никогда не прикасалась к его члену иначе как по принуждению, подкупу, шантажу или откровенной силе.

Сжимая свой ствол, Реми продолжает:

— Сай вечно ноет, что девчонки не горят желанием насаживаться на эту штуку, но вот в чём правда. Из нас троих он единственный, чья мужественность никогда не ставилась под сомнение из-за размера члена. Это, типа, своего рода привилегия, если подумать об...ай, ты, говнюк! Не бей меня, когда у меня вытащен член!

Сай, который выглядит так, будто ему нужен всего один неуместный комментарий, чтобы дать Реми по голове второй раз, спрашивает меня:

— Мы уже закончили?

Но Ник перебивает его.

— Все и так знают, что не размер определяет твою мужественность. — В ту же секунду, как я вижу резкий блеск в его глазах, я понимаю, что следующие слова выбесят меня нахер. И я не ошибаюсь. — Главное — то, как долго ты можешь продержаться. И я определённо могу продержаться дольше, чем вы двое.

— Размечтался, — выпаливает Реми, явно возмущённый. — Прелюдия — это мой конек. Погнали.

Я смотрю на Сая, а он пристально рассматривает свои руки. Руки, которые прикрывают его член — или хотя бы его часть. Его руки огромные, но... ну, его член больше.

Теперь, когда я думаю об этом, Ник, возможно, гений. Сай стал действительно хорош в сдерживании своего оргазма — не то чтобы они об этом знали, — и это может быть как раз тем, что придаст ему немного уверенности. Продержаться дольше них.

Победа.

— Ты в деле, чувак? — спрашивает Ник у Сая. — Или боишься...

— Я не боюсь, — огрызается тот. — Это просто самое тупое, блядь, испытание с тех пор, как Реми взял нас на слабо висеть под железнодорожной эстакадой, пока проходил поезд.

— Погодите, что? — Я поднимаю руки. — Хотя нет, я даже знать не хочу. — Выдохнув, я опускаюсь на диван напротив них, склонив голову и наблюдая за Саем. — Думаю, тебе стоит это сделать.

Его губа ползёт вверх в замешательстве.

— Ты хочешь, чтобы мы дрочили вместе?

— «Хочешь» — это слишком сильное слово, — говорю я; сложно смотреть им в глаза, а не пялиться на их пах, но думаю, я справляюсь сносно. — Просто... воспринимайте это как урок. Или тест.

— Тест. — Глаза Сая загораются. Тест — это, конечно же, очередная вариация испытания на слабо. Боже. Эти Герцоги.

— Тест, в котором, независимо от того, насколько хорошо вы справитесь, в конце вы получите оргазм. — Поскольку все они выглядят согласными, но не особо воодушевлёнными, я добавляю: — А в духе соперничества, почему бы мне не подсластить пилюлю? — В ту же секунду все их глаза устремляются на меня, интерес подогрет. — Я буду ложиться спать каждую ночь на этой неделе с тем, кто продержится дольше всех.

Мышца на челюсти Сая пульсирует, и я боюсь, что захожу слишком далеко. Сай убьёт себя нахрен, пытаясь пересидеть остальных двоих, но это то, что ему нужно. Что-то, в чём он может выиграть. Я просто знаю это.

Глаза Сая сужаются.

— И как это будет происходить? Ты будешь работать рукой, или...

— Нет! — выпаливаю я, прищурившись. — Вы будете использовать свои собственные руки!

— Правила должны быть предельно ясными, — говорит Ник, его член уже взволнованно дёрнулся. — А то будет как попало.

Реми кивает.

— Никто не хочет, чтобы конча куда-то не туда попала, Винни.

— Правила такие: вы дрочите, — говорю я, устраиваясь поудобнее. Поскольку они медведи, а я гадюка, я очень чётко вижу все способы, с помощью которых этим можно манипулировать. — И вы обязаны дрочить. Никаких задержек. Ваши руки должны двигаться быстрее, чем вы моргаете. Если свободная рука не на члене, она должна быть по швам. Не щипать себя, чтобы отвлечься.

— Ладно. — Ник широко раздвигает ноги, обхватывая член медленно и плавно, поворачивая запястье у самой головки. Реми повторяет за ним, выглядя таким же расслабленным: он откидывает голову назад, глядя на меня сквозь светлый веер ресниц. Сай же, зажатый между ними с угрюмым выражением лица, делает медленное, короткое движение по своему члену.

Проблема здесь не в том, чтобы сбалансировать моего скорострела с остальными двумя.

Проблема — Ник.

Ни в одной из вселенных я не готова спать в его постели, не говоря уже о том, чтобы делать там что-то ещё. Возможно, мы достигли того этапа в наших отношениях, когда я не желаю ему смерти, но это вряд ли территория голых обнимашек; а по тому тёмному взгляду из-под полуприкрытых век, которым он смотрит на меня, лениво сжимая член, — именно этого он и добивается.

Так что, полагаю, мне придётся сыграть в пользу Сая.

Я ведь обещала, не так ли?

Я расстёгиваю молнию на своей толстовке, открывая облегающую, тонкую майку, в которой спала прошлой ночью. Прохладный воздух касается моей кожи, вызывая дрожь. Я игнорирую это, отбрасывая толстовку в сторону, и скрещиваю руки, сдвигая груди вместе.

Глаза Ника прыгают прямо на мою грудь, кулак замирает.

— На тебе нет лифчика.

— Ага.

— Это нечестно.

Я пожимаю плечами.

— Ты моргаешь. Лучше пошевеливай рукой.

Реми откидывается в угол дивана и приподнимает подбородок.

— Давай-ка посмотрим на эту татуировку.

Медленно, я провожу кончиками пальцев по мотыльку, прямо над грудью. Вчера вечером у нас был второй сеанс, и она всё ещё чувствительная, поэтому я осторожно оттягиваю ворот майки вниз, ровно настолько, чтобы обнажить татуировку, а заодно и верхнюю выпуклость моей груди.

Реми ухмыляется и ускоряет темп, скользя рукой по всей длине. Я смотрю, как он увеличивается, утолщаясь в его ладони, и чувствую, как между моих ног разгорается жар. Реми раньше не шутил. Его член действительно попадает по всем нужным точкам, и невозможно смотреть на него — на километры татуированной, жилистой плоти — и не представлять, каково было бы почувствовать его подо собой, если бы я прямо сейчас оседлала его.

— Она с тобой играет, — говорит Ник, казалось бы, равнодушный к моему декольте.

Если не считать того факта, что его член выдает внезапную порцию предэякулята.

Я стягиваю топ чуть ниже, и Ник заметно прикусывает губу, чтобы сдержать дрожь, его голубые глаза прикованы к коже. Рядом с ним его брат делает то же самое. Пялится. Язык проводит влажный круг по нижней губе. Член плачет тонкой, липкой жидкостью.

— Играй со мной сколько влезет, Вин. Мне насрать. — Реми, с другой стороны, даже не пытается скрыть своё возбуждение. — И с собой тоже поиграй. Не знаю насчёт этих двоих, но я это выдержу.

Ник бросает на него внезапный, свирепый взгляд.

— Завали ебальник!

Реми ухмыляется, широко и расслабленно.

— Вот это моя девочка.

Майка легко снимается, соскальзывая с моей тяжёлой груди, и я заворожённо смотрю, как грудная клетка Ника впадает с выдохом, который, кажется, никогда не закончится.

Он проводит зубами по губе, со стоном:

— Блядь, это так грязно, Ласточка.

Было бы ложью сказать, что часть покалывания между моими ногами не была вызвана властью над ними. Тем, как Реми начинает потеть, бёдра напрягаются, поддаваясь вверх к его кулаку, когда я провожу кончиками пальцев по изгибу своей груди. Тем, как Ник напряжён настолько, что сухожилия на его руке едва сдвигаются, пока его руки массируют член, а глаза следят за тем, как я сжимаю сосок. Тем, что Сай — этот накачанный медведь-боец — может выглядеть таким потерянным и отчаянным, когда мои бёдра медленно раздвигаются.

Их взгляды на мне — обширная панорама зелёного и голубого — настолько осязаемы, что, клянусь, я чувствую, как они ласкают меня своими мыслями.

Я откидываю голову назад, приоткрыв рот, массируя свою грудь.

— Давай, Ник...

Его челюсть сжимается, яблочки щёк покрываются красными пятнами.

— Не… не… не разговаривай со мной, блять. — Тлеющий уголёк в моём животе мгновенно вспыхивает адским пламенем, потому что он так и не сказал «пожалуйста», но это?

Это — мольба.

Я облизываю губы, раздвигаю бёдра и приподнимаю таз.

— Разве ты не хочешь кончить ради меня, Ник? Прямо сюда? — Я провожу ногтем по ложбинке между грудей, извиваясь, и лицо Ника озаряется чем-то сродни экстазу. — Разве ты не хочешь покрыть меня? Не хочешь дать мне попробовать...

— Сука! — рычит он, резко выпрямляясь как раз в тот момент, когда его член начинает пульсировать, густые струи спермы переливаются через его кулак. — Блять!

Реми фыркает от смеха.

— Бля, чувак, у тебя не было ни единого шанса. У тебя застой неделями копился. Даже не пытайся врать.

Ник откидывается на диван, задыхаясь, и хмуро смотрит на меня.

— Похуй. Однажды ты придёшь ко мне в постель, и это будет не потому, что я обыграл этих двух уёбков в какой-то дурацкой игре.

Я одариваю его пресной улыбкой без тени веселья.

— Мечтай дальше. — Затем я перевожу взгляд на Реми, который всё ещё выглядит таким расслабленным и пылким. Это будет проблемой. Сомневаюсь, что в жизни Реми вообще бывала быстрая дрочка. Он из тех парней, кто будет наслаждаться этим. Не торопиться. Растягивать удовольствие.

Откинувшись назад, я засовываю пальцы в рот, обводя их языком, и вытаскиваю обратно — скользкие и мокрые.

— И что ты собираешься с ними делать, Вин? — спрашивает Реми, облизывая губы.

— Ты сам сказал, что я должна с собой поиграть, — говорю я ему, раздвигая ноги и сдвигая в сторону трусики. — Просто даю тебе то, о чём ты просил.

Моё первое прикосновение поражает, словно зажжённое пламя. В тех крошечных гостиничных номерах я довольно неплохо научилась удовлетворять свои потребности, и, в отличие от этих парней, я думала, что обладаю определённым уровнем контроля над своим телом. Пока не увидела их троих: грудь Ника вздымается, его руки липкие от собственной кончи. Взгляд Реми сфокусирован, как лазер, метаясь между моими сиськами и киской. А Сай... что ж, на этот раз он не выглядит напряжённым и злым, но я узнаю это выражение. Оно у него всегда перед любым соревнованием. Он здесь, чтобы победить.

Это мой Герцог.

Всегда победитель.

Потирая пальцами свои складочки, я поднимаю взгляд на Реми:

— Помнишь первый раз, когда ты использовал меня как холст?

Его глаза блуждают по моей коже.

— Никогда не забуду.

— Ты меня тогда тоже довёл до оргазма.

— Ты сделалчто? — кричит Ник. — Когда это произошло?

Губы Реми дёргаются, а я проталкиваю внутрь один палец, затем второй. Мои пальцы маленькие, совсем не такие, как их члены, и на секунду я почти сдаюсь, подумывая сказать Реми уложить меня на стол и покончить с этим.

— Я трахнул её своим маркером. Самым толстым. — Он пожимает плечами. — Мне просто нужно было посмотреть, сколько наша девочка сможет выдержать.

Ник подаётся вперёд, опершись локтями о колени.

— Ей понравилось, да?

— Он сделал мне приятно, — признаюсь я. Реми всегда делает мне приятно. Вот как сейчас, наши взгляды встречаются, и я смотрю, как кадык дёргается у него в горле. По тому, как напрягается его предплечье, и по дрожи в прессе, я вижу, что он намного ближе, чем показывает.

Он поворачивает голову к Саю, изучает его мгновение, а затем спрашивает:

— Сдаёшься?

— Не-а, — отвечает Сай, напряжённо качая головой.

— Окей. — Он вздёргивает подбородок, глядя на меня. — Дай мне попробовать эти хорошенькие пальчики, и я с этим покончу.

Я смотрю на Сая, чтобы узнать, что он думает. Это не то чтобы нарушение правил. Он чуть заметно кивает, и я вытаскиваю пальцы из своей пульсирующей киски и подаюсь вперёд. Реми делает шаг навстречу; его рука яростно дёргает член, головка которого налилась жгуче-красным. Он хватает мою протянутую руку и засовывает мои пальцы себе в рот, постанывая, пока высасывает с них мой вкус.

Это длится всего несколько секунд, после чего он резко отшатывается назад, опускаясь на диван с глубоким сдавленным скулением. Его брови сходятся на переносице, когда его член пульсирует с первой волной кончи, стекающей по его костяшкам.

— Бля, Винни. — Задыхаясь, он выдавливает остатки оргазма из своего ствола, сжимая его. — Нектар, сука, богов...

Комнату разрывает рык, за которым следует разрядка Сая. Его бёдра напрягаются, вдавливая таз в кулак, когда он извергается; его глаза прикованы к головке члена, который выплёскивает сперму на его кулак, бёдра, живот.

— Ебать, — бормочет он, оценивая устроенный бардак. Он переводит взгляд с одного друга на другого. — Я выиграл, да? — Он еле продержался, но злобная ухмылка на его губах говорит мне, что этого достаточно.

Ник закатывает глаза.

— Видимо, да.

— Отличная работа, бро, — говорит Реми, поднимая руку для «дай пять».

Сай уклоняется, злобно глядя на сперму, капающую с руки Реми.

— Ах да, — произносит Реми, хмуро глядя на свою ладонь. — Не хочу выебываться, но есть ли приз за второе место?

— Ты сосал её пальцы! — кричит Ник, широко раскинув руки. — Вот твой утешительный приз.

— Это были переговоры.

Я чувствую, как спор набирает обороты, что вряд ли кажется справедливым. Они все трое получили оргазм, а я сижу здесь, блядь, сгорая от потребности, с пульсирующим клитором.

— Хватит! — рявкаю я, и эти слова слетают с моих губ до того, как я успеваю их обдумать. — Все получат приз.

Получат?

Я получу.

— За честную игру, — уточняю я, не отрывая взгляда от их членов. Я не уверена, когда вид члена стал для меня привлекательным. В прошлом месяце я думала о том, какие они странные, а сейчас меня буквально трясёт от желания почувствовать один из них.

— Да? — спрашивает Реми. — И какой?

— Вот такой.

Сай — первый, к кому я иду; обогнув журнальный столик, я опускаюсь на колени между его ног. Я поднимаю взгляд на ошеломлённые голубые глаза, его рот приоткрыт от удивления, когда я тянусь к нему. Он всё ещё толстый и горячий, не совсем вялый, сперма стекает по стволу.

Наверное, мне стоило бы смотреть ему в глаза, пока я направляю его себе в рот. Парням такое нравится. Сексуально. Горячо. Но вместо этого я теряюсь в любопытстве, скользя губами по набухшей головке и пробуя на вкус эту гладкость. Это не первый и даже не второй раз, когда он у меня во рту, но первый раз, когда я смакую это, сжимая бёдра вместе, пока мой язык ласкает его головку. Сай шипит, его рука ложится мне на затылок — не давит, просто прикасается, — и когда его бёдра дёргаются вверх, у меня возникает ощущение, что это непроизвольно.

— Боже, Винни, — выдыхает Реми, его голос падает на октаву. — Ты так охренительно выглядишь, когда эта штука у тебя во рту.

Но это не минет. Это просто проба на вкус, и когда я отстраняюсь, Сай откровенно пялится на меня.

— Молодец, большой медведь, — говорю я, чувствуя, как пылают мои щёки, когда я поворачиваюсь к парню рядом с ним.

Реми развалился в углу дивана, член покоится в лужице спермы на внутренней стороне его бедра. Когда я встаю между его ног, он раздвигает их, откинув голову на подушки; его глаза возбуждённо вспыхивают. Он сам хватает свой член — нетерпеливо, жадно — и проводит им по лужице спермы на бедре, прежде чем направить его мне в рот, его тёплая ладонь ложится мне на шею.

— Это наша хорошая девочка, — урчит он, когда я опускаюсь, беря его в рот. Он дергается у меня во рту, его член делает попытку снова вернуться к жизни. У меня возникает почти непреодолимый соблазн вывести его из себя, завести его снова, чтобы почувствовать его твёрдость.

Почти, но суть не в этом.

Я слизываю с Реми всё начисто, задерживаясь на головке, и он вздрагивает, его ноги сводит судорогой, как будто его ударило током. Сверхчувствительный, наверное.

С неохотой я отпускаю его.

Остался один приз.

Тот, которого я боюсь.

Ник пристально наблюдает за мной, когда я прохожу мимо его брата, чтобы приблизиться к нему; мой живот делает сальто. Я могла бы отказать ему, отвернуться и позволить им троим препираться о том, как обстоят дела — двое из них мои Герцоги, а третий — просто прославленная сторожевая собака.

Но я этого не делаю.

Я опускаюсь на колени перед ним — настороженная, но решительная, — глядя в его пылающие голубые глаза. Его член, мгновение назад вялый, уже толстый и готовый. Он этого хочет. Он хочет меня. Это никогда не ставилось под сомнение. Может, в этом кроется часть проблемы. Это одновременно самая привлекательная и самая отталкивающая вещь в нём, и я совершенно не понимаю, как это в себе примирить. Волнительно, когда тебя желают так всецело, но и опасно — совсем как в тот день в склепе. Ник — это человеческий эквивалент частично заряженного револьвера, приставленного к моему виску, и каждый отказ — это нажатие на курок. Если я не создана для того, чтобы меня любили, то уж точно не создана для того, чтобы отдавать эту любовь взамен.

Он так сильно любит меня — как я когда-нибудь смогу ответить на такую привязанность?

Возможно, по одному поцелую за раз.

— Он не кусается, Ласточка, — тихо говорит он, и я понимаю, что, погрузившись в свои мысли, всё это время пялилась на его член.

Его слова звучат легко, шутливо, но сквозь его мышцы проходит тугая спираль напряжения. Всё твёрдое. Его пресс, его бицепсы, его плечи, его челюсть...

Всё, кроме его глаз.

В них есть мягкость, которую я не привыкла видеть, что-то осторожное и уже побеждённое, словно он ждёт, что я отвернусь.

Я удерживаю его взгляд, когда тянусь к нему, так что вижу, как рушится выражение его лица, когда я обхватываю его член пальцами. Его лоб морщится от экстаза, челюсть отвисает, когда он следит за тем, как я подаюсь вперёд, поднося его к своему рту.

Я целую его.

Мокро и медленно, мои губы прижимаются к мягкой плоти, будто это ещё один рот, язык скользит наружу, чтобы поймать влажность его разрядки — она солёная и всё ещё тёплая.

— Ох блять, Ласточка, — выдыхает он, его голос полон трепета, когда он тянется рукой, проводя подушечкой большого пальца по уголку моего рта. Его глаза сфокусированы на том месте, где мы соприкасаемся, на головке его члена, уютно устроившейся между моими губами; и мне кажется, я вижу, как в нём что-то ломается от того, что он получает это: меня, трогающую его член без всяких махинаций, без манипуляций.

Просто потому, что я этого хочу.

Сильный выброс предэякулята встречается с моим языком, и я слизываю его, вбирая в себя. Это нежно, искренне, и я вижу: он понимает, что это лучшее, что я могу ему дать. По крайней мере, сейчас.

Я отстраняюсь, и кончики его пальцев скользят по моему лицу, проходясь по своей липкости на моих губах. В его глазах читается что-то твёрдое и уверенное, и когда он отпускает меня, не требуя большего, я понимаю, что это значит.

Это обещание.

Глава 24

Лавиния

Студенты колледжа никого не ненавидят так сильно, как человека, который задает миллион вопросов и заставляет профессора задерживать пару.

Оказывается, этот человек — я.

— Мисс Лючия, — говорит профессор, собирая свои вещи. — К сожалению, через десять минут у меня встреча на другом конце кампуса, но если вам нужна дополнительная помощь, вам стоит подумать о присоединении к учебной группе.

— Да, конечно. У меня нет никаких трудностей или вроде того. — Я мнусь и избегаю свирепых взглядов однокурсников, покидающих аудиторию. — Мне просто интересен этот предмет, и я хотела узнать, не могли бы вы посоветовать что-нибудь для дополнительного чтения?

Он останавливается, бросая на меня удивленный взгляд.

— Что ж, хотел бы я, чтобы остальная часть группы разделяла ваш энтузиазм, — говорит он, прежде чем выдать список книг и эссе.

Большую часть я уже читала, но некоторые из них новые и звучат интригующе, так что я снова благодарю его, закидываю сумку на плечо и выхожу в коридор. Трудно сформулировать, что именно я ищу. Сомневаюсь, что кто-то сможет понять, каково это — быть в одиночестве все эти годы с ограниченной умственной стимуляцией.

Теперь, когда я могу общаться с людьми, читать все, что захочу, или искать информацию в интернете?

Это потрясающе.

И иногда даже слишком.

Дело не в информации. С ней все отлично. Дело в людях. Их так много. Шумные девчонки из сестринств и физически неугомонные парни. Они толкаются, шутят и шумят, и было время, когда меня бы это не волновало, но я едва могу его вспомнить. Мне потребовалось несколько недель, чтобы понять, почему я чувствую себя так неуютно, находясь вот так на виду. Меня постоянно преследует это фоновое, ноющее чувство тревоги, будто я нахожусь не там, где должна быть. Будто я должна от чего-то убегать. Что мне не суждено здесь быть, в физическом смысле. Я просто не привыкла к свободе.

От этой мысли я провожу пальцем за ухом, там, где, как я знаю, вшит трекер. Ладно, возможно, «свобода» — не совсем правильное слово.

Но парни теперь мне доверяют. Возможно, даже слишком, учитывая то, что я сделала с Ником — не то чтобы они знали, — но они позволяют мне вот так разгуливать по кампусу. Одной. Чего не скажешь о нынешней Принцессе, у которой с таким же успехом мог бы быть поводок на шее.

Проходя мимо, я пялюсь на Принцев. Каким-то образом каждый из них держит на ней руку: один обнимает за плечо, другой засунул руку в задний карман ее джинсов, а третий идет впереди, таща ее за запястье. Должно быть, она уже беременна. Нет никого более властного и нуждающегося, чем Принц, который ждет маленького ублюдка.

— Блядь! — Парень передо мной роняет рюкзак. Ручки и карандаши выпадают из кармана и с шумом рассыпаются по полу.

Я отступаю в сторону, стараясь не наткнуться на них, но всеобщее внимание уже привлечено к шуму, люди оглядываются через плечо, чтобы посмотреть, что случилось. Вероятно, это хорошо бы смотрелось для Герцогини, если бы я просто...

— Давай помогу, — вздыхаю я.

Судя по тому, что я видела, основная масса студентов университета не очень высокого мнения о Королевской знати. Конечно, они нас боятся. Они скорее подчинятся, чем дадут отпор. Они жаждут занять наши места. Но управление через страх имеет свои пределы, и никто не знает этого лучше меня. Если уж мне суждено быть Герцогиней, то я хочу, чтобы люди знали: запад — это не север.

Поэтому я опускаюсь на колени, чтобы поднять ручку, закатившуюся за колонну, и одариваю парня натянутой улыбкой. Я тянусь за ней, согнувшись и напрягшись, и в этот момент в поле моего зрения появляется пара обуви.

Ботинки из змеиной кожи.

У меня обрывается сердце.

Я все еще на коленях, но отшатываюсь назад, торопясь вернуться в главный коридор. Но мне удается лишь неуклюже врезаться в твердое тело, и чьи-то руки болезненно смыкаются на моих предплечьях.

— Эй! — Ладонь зажимает мне рот на полуслове, обрывая крик и запирая его в горле.

Но это не значит, что я не сопротивляюсь, инстинктивно отбиваясь ногами. На самом деле даже стыдно, как все то, чему меня учил Сай, вылетает в трубу, уступая место старым привычкам. Брыкаться, кричать, вырываться, кусаться, царапаться. Это дикие конвульсии паники. Игнева.

В голове звенят слова Сая.

«Позволишь гневу сесть за руль — и ты разобьешься».

Я заставляю свои барахтающиеся конечности замереть как раз в тот момент, когда открывается дверь, и мужчина позади втаскивает меня внутрь. Это кладовка, свет тусклый, а запах дезинфицирующего средства чуть ли не сбивает меня с ног. Четыре стены, смыкающиеся вокруг, замкнутое пространство.

Но я стараюсь подавить панику. Чувство удушья. Бешеное биение сердца. Инстинкт брыкаться, кричать и бросаться на ближайший неподвижный объект.

Я дышу.

Прямо как учил Сай.

Держащий меня мужчина отталкивает меня, и я с размаху врезаюсь прямо в другое тело.

В тело Переса.

— О, бля, нет. — Я разворачиваюсь, пытаясь проскочить мимо Графа, преграждающего мне путь — Ларса, — но уже знаю, что это бессмысленно. Перес — тот еще мягкотелый говнюк, но другие его Графы — атлеты, накачанные и жестокие.

Тем не менее, я уже собираюсь нацелиться в самое уязвимое место между его ног, как показывал Сай, но Перес рывком притягивает меня обратно и усмехается:

— Остынь, блядь. Нам нужно немного поболтать, Герцогиня.

— Вы что, блядь, издеваетесь надо мной? — спрашиваю я, метаясь взглядом между ними, обостренно воспринимая каждое их движение, мои суставы ноют от усилий удержаться и не начать драку.

Перес кивает Ларсу, чтобы тот вышел из кладовки.

— Охраняй дверь.

В ту же секунду, как Ларс уходит, я резко поворачиваюсь к Пересу, огрызаясь:

— Если ты хотел встретиться, мог бы просто прислать мне смс, как нормальный человек. Мы могли бы выпить кофе и поболтать.

Моя язвительность, вероятно, звучит не так уж убедительно, учитывая, что произносится это прерывистым голосом, а мои широко раскрытые глаза сканируют стены.

Перес, который подкидывает и ловит навесной замок, ухмыляется.

— О, они теперь разрешают тебе пользоваться телефоном?

Я дюйм за дюймом продвигаюсь к двери, мышцы напряжены как пружины.

— Да, но я уверена, что в нем есть GPS-трекер, так что часики тикают. — Я скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть жесткой, а не напуганной, потому что не доставлю Пересу удовольствия думать, что трекер ради него. — Ты передаешь послание от моего отца? Если так, можешь передать ему, чтобы шел нахуй.

— Твой отец меня не посылал, — говорит он, разглядывая меня своими темными, бусинками змеиных глаз. — Почти уверен, что он вообще списал тебя со счетов как безнадежный случай. Давно пора. Меня уже тошнило от необходимости притворяться, что ты стоишь таких усилий. Видишь ли... — Он резко дергает запястьем, перебрасывая навесной замок из одной руки в другую. В приступе паники мне требуется мгновение, чтобы осознать, что это такое.

Замок от кедрового сундука в доме моего отца.

Перес ухмыляется, когда мой взгляд цепляется за него.

— Твоя сестра — это приз. Сексуальная, умная, властная. Я бывало раскладывал некоторых своих шлюх-наркоманок и представлял, что они — Летиция, пока трахал их. Но ты?

Его глаза ползут вниз по моему телу, губа кривится.

— Тело у тебя есть, но давай смотреть правде в глаза. Ты всегда лишь на втором месте, а Бруно Перес не соглашается на меньшее.

— Что ж, удачи в получении твоего приза, — выдавливаю я сквозь зубы, раздраженная тем, что его слова достигли цели, жаля глубокую внутреннюю рану. — Учитывая, что она вообще-то мертва.

Он выхватывает замок из воздуха и замирает с прищуренными глазами.

— Так ты наконец-то это признаешь. Ты ее убила.

Я качаю головой.

— Не я.

— Держу пари, это ты, — усмехается он, сжимая замок в кулаке. — Ты всегда завидовала ей, бесилась, что все внимание достается ей.

Я фыркаю, пятясь назад.

— Ты так сильно хочешь быть сыном моего отца, что внушил себе, будто знаешь все о нашей семье. Ты видел ровно то, что он хотел тебе показать, и ничего больше.

Ничуть не смутившись, Перес пожимает плечами.

— Я скажу тебе, о чем я точно знаю. О его бизнесе. Онашем бизнесе.

Мое плечо задевает полку, и я подавляю вздох, стены кажутся слишком близкими.

— Господи, может, перейдешь уже к делу?

— До меня дошли слухи, что ты вмешиваешься в сделки между моими дилерами и их клиентами. — Он опускает взгляд на свою руку — ту самую, на которой не хватает пальца, отрезанного Ником, — и его лицо каменеет. — Я могу мириться с кучей дерьма, Лавиния, но только не с этим.

— О чем ты говори... — Но потом до меня доходит. Кэш. Я дважды сказала ему оставить Реми в покое.

Глаза Переса вспыхивают едва сдерживаемым гневом.

— Видишь ли… одно дело, когда ты велела ему перестать продавать Мэддоксу, но совсем другое, когда ты выгнала его нахер с того боя. Хочешь сбежать с севера и быть Герцогиней на западной помойке? Прекрасно. Но тынебудешь урезать нашу прибыль, Лавиния.

Я вздергиваю подбородок, пронзая его яростным взглядом.

— Я выполняла приказымоих Герцогов касательноих территории. Западу не нужно то дерьмо, которое вы толкаете.

— Запад, Восток, Юг... — Он швыряет замок в сторону, из-за чего бутылка с растворителем со звоном разбивается об пол. — Форсайт покупал наше дерьмо еще до того, как "Гадючья метка" стала блеском в глазах твоего папочки, и ты не встанешь на пути у империи, которую я планирую унаследовать!

Я вздрагиваю от его вспышки, но стараюсь это скрыть. Так трудно соображать, когда я нахожусь здесь: на затылке выступает пот, сердце бьется, как у колибри.

— Мы оба знаем, что "Гадючья метка" — это не просто обычная дурь. Эта дрянь — низкосортный мусор. Ошибешься с дозировкой, и одной таблеткой можно завалить слона.

— Мне поебать! — Он бросается вперед, тыча пальцем мне в лицо. — Это не были какие-то, блять, переговоры между Королями, а значит, у тебя нет никакой власти над моими дилерами! Тебе нужно помнить свое блядское место!

Мой телефон вибрирует, звук разносится слишком громко в маленьком тесном пространстве. Я не отвечаю, но мы оба знаем, кто это. Один из моих Герцогов ищет меня. Я уже опаздывала еще до того, как эта похищающая людей змеюка загнала меня в угол.

Перес кивает на телефон в моем кармане, все еще заметно кипя от злости.

— Держат твою киску на поводке, а? Узнаёшь, что Медведи ничем не отличаются от Гадюк? Они могут быть мягкими и пушистыми, но у нас у всех есть клыки.

Он подходит ближе, не обращая внимания на то, что я вжимаюсь в стену.

— Ну и как им нравится, Лавиния? Они трахают тебя как животные? Они ставят тебя раком и дерут как последнюю паршивую суку?

Я остаюсь неподвижной, чтобы он не заметил моей дрожи. Она не из-за него. Единственное, что меня здесь пугает — это четыре стены, смыкающиеся вокруг меня.

— Должно быть, это тебя просто убивает. — Вздернув подбородок, я встречаю его яростный взгляд медленной, острой усмешкой. — Как бы ты ни старался, ты никогда не станешь настоящим ребенком Северной стороны. Я могу быть паршивой сукой, но у меня есть имя. Кровь. Родословная. Знаешь настоящую причину, почему мой отец держит при себе твою безымянную, девятипалую задницу? — Я понижаю голос до шепота, словно открываю ему секрет. — Вы — расходный материал.

Это происходит быстрее, чем я ожидала.

«Зли своего противника. Целься прямо в яремную вену. Будь гадюкой».

Он бьет быстро, удар обрушивается мне в висок прежде, чем я успеваю заметить его движение. Моя шея дергается в сторону, голова ударяется о дверь. Слава Богу, иначе я бы рухнула на пол. Вместо этого я получаю необходимое пространство, чтобы нанести удар коленом снизу вверх, с силой вбивая его в пах Переса.

Он с шумом втягивает воздух и сгибается пополам, одной рукой хватаясь за меня, пока я с силой распахиваю дверь. Ларс находится по ту сторону, но он не ждет моего появления, и его реакция оказывается достаточно медленной, так что я почти успеваю выскользнуть за пределы досягаемости. Его пальцы цепляются за низ моей футболки, но, собрав все силы, я вырываюсь, и моя футболка рвется по шву сбоку.

Этого достаточно, чтобы сделать то, чему учил меня Сай.

Я бегу.

Толпа в коридоре поредела, так как следующая пара уже началась. Я бегу к дверям, ноги с силой бьют по полу. Я отталкиваюсь ногами снова и снова, и было время, когда это бы меня полностью вымотало, но утренние пробежки с Саем подарили мне выносливость, достаточную для того, чтобы добраться до выхода прежде, чем любой из них сможет меня догнать.

Но Ник уже там.

Я замечаю его прежде, чем он видит меня: суровое выражение лица, нахмуренные брови, пока он смотрит в свой телефон, вероятно, ожидая моего ответа. Он всегда так контрастирует на фоне кампуса. Дело не только в его татуировках, хотя они играют большую роль. Дело в том, как он держится — расслабленно, но как-то слишком нарочито, будто пытается одурачить кого-то, заставив поверить, что он здесь свой. Снизить скорость шага — это физическая битва, битва за то, чтобы не уткнуться ему в грудь и не вцепиться руками в его футболку. Он все равно улавливает звук моих торопливых шагов, его голубые глаза поднимаются и встречаются с моими.

Сначала выражение его лица разглаживается.

— Где, блят... — А потом он видит мое лицо. Его рука замирает на полпути, не успев сунуть телефон в карман, каждая клеточка его тела становится пугающе неподвижной. — Ты ранена.

Я пытаюсь это скрыть, бросая обеспокоенный взгляд назад и надеясь, что волосы спрячут след.

— Я-я была неуклюжей и я...

Его голос звучит убийственно тихим тембром.

— Если собираешься врать, тебе придется постараться получше. Рассказывай. Сейчас же.

— Ничего страшного, — настаиваю я, шмыгая носом. — Я сама со всем разобралась. Иногда я умею это делать, знаешь ли.

Моя игра в отчужденную злость его даже не смущает.

— Я знаю, как выглядят следы от костяшек на коже, — говорит он все тем же низким, смертоносным голосом. Но когда он бросается вперед, чтобы схватить меня, я вздрагиваю — чистый инстинкт. Он замирает как вкопанный, его зрачки темнеют. — Кто тебя, блядь, ударил?

Причина, по которой я не отвечаю, заключается не в защите Переса. А в защите Ника. После склепа я полностью, до ужаса осознаю, на что он готов пойти. Как далеко он зайдет ради меня.

Я не могу рисковать потерять его.

Его ноздри раздуваются.

— Лавиния!

— Я не могу! — Мое тело сникает, и я делаю то, в чем клялась себе никогда больше не делать в его присутствии. — Пожалуйста, Ник. — Эти слова кислят в горле. Но дела между нами четверыми только-только начали налаживаться. Знаю, жалко даже думать об этом, но последняя неделя, возможно, была лучшей в моей жизни. И поэтому я делаю это. Я умоляю. — Пожалуйста, просто забудь об этом?

Голубые глаза Ника сверлят мои, и краем глаза я вижу, как сжимаются его кулаки. Он хочет прикоснуться ко мне, но не станет...

— Поцелуй меня, — говорит он, его лицо ничего не выражает. — Поцелуй меня, и я закрою на это глаза.

Мое лицо вытягивается прежде, чем я успеваю это скрыть. Ник не заставлял меня целовать его с той ужасной ночи, когда швырнул меня обратно отцу. У него было полно возможностей, ситуаций, в которых я могла бы уступить, но он ими не воспользовался. Ни разу.

Вплоть до этого момента.

Горечь всё еще при мне, когда я приближаюсь к нему, не сводя глаз с его рта в ожидании. Дело даже не только в обстоятельствах. Дело в выражении его лица — жестком, резком и закрытом. Сейчас, когда я тянусь на цыпочках, чтобы прижаться своими губами к его, я целую не Ника Брюина, Герцога Западной части. Я целую солдата Южной стороны, холодного и нечитаемого, когда его язык высовывается, чтобы попробовать мой.

Если я думала, что смогу прогнать этот холод поцелуем, то я ошиблась, потому что он замирает на мгновение, широко раздувая ноздри, а затем резко отстраняется, доставая телефон.

— Вообще-то я пришел сказать, что не смогу отвезти тебя домой, — говорит он, быстро печатая по экрану. — У меня пересдача экзамена, который я пропустил за те четыре дня, что отсутствовал. Мне нужно получить проходной балл к завтрашнему дню, так что я проведу вторую половину дня в корпусе естественных наук.

Я пытаюсь заглянуть в экран его телефона, но вижу только три цифры: 237.

Я перевожу взгляд на татуировку.

— Кому ты это отправил?

Он хватает меня за руку и выводит на улицу. Не успеваем мы дойти до нижней ступеньки, как я получаю ответ. По тротуару бегут двое новичков.

— Получили твое сообщение, — говорит один из них, и я мгновенно его узнаю.

— Мошонка, мне нужно, чтобы ты в целости и сохранности доставил Герцогиню домой. — Он протягивает Мошонке ключи от внедорожника. — Никаких остановок. Никакой хуйни.

— Да, сэр, — говорит он.

Ник смотрит на другого пацана... хотя "пацан" кажется неподходящим словом. Он массивный, с выпуклыми мускулами на руках и широкой грудью.

— Хорек, ты со мной.

— Хорек? — переспрашиваю я, пытаясь понять смысл прозвища, хотя ясно, что это неважно. — Ник, в этом нет необходимости. Я сама могу доехать до дома. Тут по прямой до...

Ник притягивает меня к себе, но продолжает говорить с Мошонкой.

— Если с ней что-нибудь случится, и я имею в видучто угодно — если она потеряет хоть одну, блять, ресничку по дороге домой — я буду считать тебя лично ответственным. Понял?

— Понял. — Надо отдать ему должное. Ему удается не обосраться, когда Ник отдает приказ.

Мошонка настаивает на том, чтобы зайти со мной в башню.

— В этом правда нет необходимости, — говорю я у дверей, пытаясь потянуть время. — Я скажу Нику, что ты доставил меня в целости и сохранности.

— Извини, Герцогиня, — говорит он, прищуриваясь на синяк на моей щеке. Я видела его в зеркале по дороге домой: зловеще-красный, уже переходящий в жестокий фиолетовый. — Его указания были очень конкретными.

— Как скажешь, — бормочу я, направляясь к лестнице. — К слову, я не пользуюсь лифтом, так что будь готов идти пешком.

Он разводит рукой, указывая на лестницу.

— После вас.

Подъем проходит в тишине, хотя по его коротким, прерывистым вздохам я понимаю, что Мошонка в секунде от того, чтобы что-то сказать. Лишь когда мы добираемся до зала для вечеринок, он наконец находит…

Ну.

Яйца.

— Тебя кто-то ударил? — выпаливает он, выглядя неловко, когда я поворачиваюсь к нему. Неловко, но в то же время как-то очаровательно расстроенно. — Потому что, знаешь, новички и я... да и парни из ДКС тоже... мы заставим их заплатить. Кто бы это ни был. — Он замолкает, его щеки заливаются милым румянцем.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Спасибо, Мошоночка. Но я в полном порядке.

Его глаза взлетают к моим, светлея от нового прозвища, и это напоминание о том, что мне нужно быть осторожной. Ник — не единственный медведь-охранник в этих краях, готовый вляпаться в неприятности ради моей защиты.

Наверху я быстро ввожу код от жилых помещений, и первое, что бьет мне в нос, когда я открываю дверь — это запах лимона и сливочного масла. Сай стоит у кухонной столешницы, подвигая миску к Арчи, который стоитпрямо на столешнице.

Мы с Мошонкой переглядываемся, и я принюхиваюсь.

— Ты кормишь моего кота домашним лососем?

Сай напрягается, даже не поворачиваясь, чтобы это отрицать, а затем сталкивает Арчи со столешницы.

— У меня осталось лишнее. — Он сдвигает миску на пол. — Не то чтобы я готовил специально для него. — Он вытирает руки о тряпку, его взгляд метнулся к Мошонке. — А ты что здесь делаешь?

Мошонка собирается ответить, но я его перебиваю.

— Он просто подвез меня до дома. У Ника пересдача экзамена. — Мне повезло, что Сай не повернулся достаточно, чтобы заметить мою щеку, а Мошонка бросает на меня нервный взгляд из-за происходящего сейчас вранья. Я выдавливаю из себя натянутую улыбку. — Теперь ты можешь идти. Спасибо, что подвез!

Он не выглядит убежденным, но неуверенно переминается с ноги на ногу, прежде чем направиться к двери.

— Помни, что я сказал, — добавляет он перед уходом.

Избежать Сая оказывается легко: он слишком поглощен смущением из-за того, что баловал своего заклятого врага, чтобы утруждать себя разглядыванием меня под микроскопом.

Но Реми?

Не тут-то было.

Он выпархивает из своей комнаты, вытирая испачканные краской руки о полотенце.

— Я слышал, кто-то сказал, что Ники все еще в кампусе? Он должен был...

Не то чтобы я не пыталась это скрыть — я пытаюсь, распуская волосы на щеку. И не то чтобы я не знала, что это бесполезно. Я живу с ними двумя. Я не могу прятаться до тех пор, пока все не заживет. В любом случае, Реми едва успевает сделать пять шагов в мою сторону, как замечает, что что-то не так.

Дыра на моей футболке.

Блядь.

Должно быть, он замечает, как я стараюсь держаться к нему спиной, потому что внезапно он требует:

— Посмотри на меня.

Вздохнув, я бросаю сумку, мысленно подготавливая себя.

А затем смотрю на него.

Реми оказывается рядом в мгновение ока, игнорируя то, как я вздрагиваю, когда его рука хватает меня за подбородок, поворачивая мое лицо к нему. Его зеленые глаза вспыхивают мрачной, смертоносной яростью.

— Это сделал Ники? — спрашивает он жестким голосом.

— Нет! — Я тороплюсь ответить, моя рука поднимается и обхватывает его запястье. — Ник бы не... — Только вот это не совсем правда. Ник и раньше поднимал на меня руку. Но все равно... — Честно, Ник здесь ни при чем, — настаиваю я.

Позади Реми появляется Сай, замирая при виде моего лица и лучше разглядев след, оставленный Пересом.

Он смотрит.

Молча.

Реми ничуть не расслабляется от осознания того, что это был не Ник.

— Тогда кто?

Я тревожно ерзаю, бросая на Сая отчаянный взгляд. Ник и Реми — они взрывоопасны. Они не умеют контролировать свои импульсы так, как Сай. Если бы это спросил Сай, я бы рассказала ему без вопросов. С Реми же нужно обращаться немного осторожнее.

— Я расскажу тебе, правда. Но просто... дай мне немного времени прийти в себя? Я в порядке. Ничего страшного...

— Не говори мне, блядь, что это ничего страшного, — огрызается Реми, впиваясь большим пальцем мне в подбородок. — Скажи мне, кто! — Слезы выступают сами собой, обжигая глаза, как лава. Влага превращает Реми в большое расплывчатое черно-белое пятно, но каким-то образом я все равно вижу, как смягчаются его глаза. — Твою мать, — бормочет он, внезапно притягивая меня к своей груди.

Меня бесит снова плакать перед ними. Позволять себе быть слабой. Падать в объятия Реми и позволять ему в очередной раз успокаивать мою боль. На меня кричали миллион раз десятки разных людей. Я нарастила кожу, твердую, как броня, от которой слова должны были отскакивать, словно от эмоционального кевлара.

Но каким-то образом с ним он просто перестает существовать.

Его широкая ладонь придерживает мой затылок, и он шепчет:

— Кто-то оставил на тебе свою ебаную метку, Винни. Мы не можем спустить это на тормозах. — И затем, более неуверенно: — Это как-то связано с твоим отцом?

Я отстраняюсь от него, и Реми позволяет мне это, нависая надо мной с нахмуренными бровями и недовольно искривленным ртом.

— Просто дайте мне немного времени, — прошу я, вытирая слезы под глазами. — У меня был хреновый день, понимаете?

Реми наблюдает, как я подхожу к морозильнику и достаю пакет со льдом. Бонус совместной жизни с бойцами — лед есть всегда. К тому времени, как я возвращаюсь, жесткая, гневная и обеспокоенная складка так и не исчезла с его лба. Наблюдая, как я прижимаю пакет со льдом к пульсирующей щеке, он резко вздыхает, отбрасывая в сторону испачканное краской полотенце.

— Ну нахуй. Пойдем со мной.

Пару минут спустя мы уже стоим на колокольне, Сай молча последовал за нами. Реми достает из кармана помятый пакетик с зип-локом, в котором лежат три идеально скрученных косяка.

— Это не продукт Графов, — бормочет он, доставая один и протягивая его мне. — Закуривайся.

С неохотой я беру косяк, все еще шмыгая носом. Сай встает позади меня, щелкая зажигалкой, пока не появляется яркое пламя. Я беру косяк в рот и подношу другой конец к пламени Сая, затягиваясь, чтобы разжечь уголек.

Я до сих пор с идеальной ясностью помню последний раз, когда накуривалась. Кэш Мани, на заднем дворе моего отца, на нашей ежегодной рождественской вечеринке, передает косяк через забор. Таким парням, как Кэш — дилерам низшего звена — на самом деле запрещалось показываться на территории, поэтому они околачивались у задних ворот, охраняя собственность для моего отца. Оказаться в их рядах было для меня в порядке вещей: меня всегда отшвыривали в сторону и прятали, прямо как бездомных собак, выпрашивающих объедки.

Я выдыхаю клуб дыма в небо над Форсайтом, позволяя ему успокоить мои нервы. Я и не подозревала, что быть под защитой... окруженной заботой... — это такая большая ответственность. Я перегибаюсь через открытую арку — то самое место, где стоял Реми, когда порезал себе руку. Если присмотреться, я все еще могу разглядеть капли крови, въевшиеся в камень под нашими ногами.

— Кто бы это ни сделал, — начинает Реми, забирая косяк из моих пальцев. — Ты заставила их заплатить?

— О, да. — Улыбка, скривившая мои губы, даже не кажется вымученной. — У меня был хороший учитель. Я вырвалась, используя один из твоих приемов.

Но когда я оглядываюсь через плечо на Сая, он просто стоит там и смотрит вдаль. Мне не нравится тьма в его голубых глазах, то, как плотно сжаты его челюсти, и то, как напрягаются мышцы предплечья, когда он щелкает зажигалкой, снова и снова, не находя покоя.

Грубо, Сай спрашивает:

— Ник знает? — И я вспоминаю поцелуй.

— Не кто именно, — отвечаю я, опуская глаза, когда Реми передает мне косяк обратно. — Вот почему он велел Мошонке отвезти меня домой.

После этого надолго воцаряется тишина, и меня поражает осознание того, что солнце вот-вот сядет, зависнув где-то за горизонтом запада. Это особенное зрелище, которое многим не дано увидеть, и я позволяю себе отвлечься на цвета — оранжевый, розовый, пурпурный. Рядом со мной Реми передает косяк туда-сюда, и если бы не то, с чего все началось, это, вероятно, показалось бы мне романтичным.

Сай первым нарушает молчание.

— Мы должны его убить.

Я в замешательстве смотрю на него сквозь умирающие лучи света.

— Кого?

Он хмуро смотрит на горизонт, дергая подбородком в сторону севера.

— Твоего отца.

Я следую за его взглядом, внутри все сжимается.

— Это был не мой отец. А даже если бы это был он, мы не можем его убить.

Горячий взгляд Сая перекидывается на меня.

— Что, так ты вдруг стала предана этому подонку?

— Нет! — настаиваю я, совершенно забыв про косяк. — Есть вещи о нем, которых ты не понимаешь. У него есть защита... системы безопасности, которые сотрут с лица земли весь этот ебаный город. — Качая головой, я смотрю на север. Странно видеть его отсюда, такой маленький, такой далекий. Я наклоняюсь вбок, прислоняясь больным виском к плечу Реми. — Я не позволю ему стать смертью Форсайта. Он не заслуживает такого масштабного наследия.

Дверь скрипит этажом ниже, за этим следуют тяжелые шаги, привлекая наше внимание к люку. Сначала появляется голова Ника, и мы все снова смотрим на горизонт, ожидая, пока он к нам присоединится. Кажется правильным, чтобы он был здесь, когда я наконец скажу правду. Я чувствую, как он подходит сзади, тихо, пока мы все наблюдаем, как свет становится все тусклее и тусклее, а над востоком повисает слабый полумесяц.

— Это был Перес. — Мои губы сжимаются, пока я осматриваю линию горизонта. Дома, здания, деревья и жизнь. — Он взбешен из-за того, что я прогнала Кэша на "Пятничной Ярости". Но все в порядке.

— Да, теперь все в порядке, — раздается голос Ника. Я поворачиваюсь, потому что в его тембре есть что-то такое, от чего в животе шевелится грызущее беспокойство. Первое, что я вижу — это его сумку, ту самую, что была у него в универе. Затем я вижу его руки, покрытые кровью.

Тревожно развернувшись к нему, я начинаю:

— Что...

Внезапно Ник переворачивает сумку, и ее содержимое падает на камень с тяжелым влажным шлепком.

То, что я кричу — это почти облегчение, понимание, что во мне все еще жив этот рефлекс: столкнуться с чем-то настолько ужасным и отреагировать так, как отреагировал бы любой нормальный, здравомыслящий человек.

Реми и Сай не кричат.

Они смотрят на отрубленную голову, лежащую сейчас у наших ног, на пустое лицо Переса, уставившееся на нас снизу вверх, а затем на Ника, и только сейчас я понимаю, что значительная часть этого человека размазана по нему.

Перес.

Тутповсюду, блядь, кровь.

И Ник стоит здесь, высоко подняв голову, предлагая мне это, как какой-то ужасныйподарок.

Я не могу сказать, от травки ли мир слегка накренился, или от того, что я смотрю на жертву убийства Ника. Это не было казнью одной пулей, раз и готово, как с Феликсом. Это была грязная жестокость. Я хватаюсь за Сая, чтобы удержаться на ногах, желудок яростно скручивает.

— О, боже мой.

— Мне показалось, от тебя странно пахнет. — Голос Ника звучит отстраненно, когда его голубые глаза пронзают меня насквозь. Вот в чем было дело. Механический подход. Солдат. — Поэтому я заставил тебя поцеловать меня. Промышленное дезинфицирующее средство. Кладовка была самым очевидным вариантом. — Ник достает что-то из кармана, и я уже не знаю, чего ожидать. Член Переса, возможно. Но вместо этого я вижу блеск тусклого металла, который со звоном брякает.

Навесной замок от моего сундука.

Ник протягивает его мне на вытянутой руке, и я беру его на автомате, мой мозг слишком измотан, чтобы анализировать, что я чувствую в своей руке.

— Боже, Ники, — стонет Реми, запуская пальцы в волосы. — Какого хуя ты натворил?

Но Ник обращается ко мне.

— Это было ошибкой, — говорит он, — спустить ему с рук то, что он ударил тебя в первый раз.

Внезапно я вспоминаю ту ночь на складе, когда Ник передал меня моему отцу. Жгучую боль от ладони Переса, когда он ударил меня по лицу.

Мой рот открывается и закрывается, но мне требуется долгое мгновение, чтобы подобрать слова.

— Ты... и я, как следствие... только что втянул запад в войну.

— Хорошо.

Я резко оборачиваюсь и таращусь на Сая, который смотрит на голову Переса с мрачно-удовлетворенным выражением лица.

— Что?

— Да пошел он нахуй. — Сай делает выпад ногой, и носок его ботинка с громким хрустом бьет по черепу Переса. — Меня заебали Графы и их дерьмо. Киллиан должен был что-то сделать с ним, когда он похитил Леди, но они слишком боятся раскачать систему. — Он смотрит на нас, переводя взгляд с одного Герцога на другого, а затем на меня. — Эта хуйня закончится сегодня. Мне похуй, какими будут последствия. Форсайт скоро узнает, что запад не принадлежит Солу. Он принадлежитнам. — Он протягивает руку, и я совершенно не ожидаю той нежности в его прикосновении, когда он сгибает палец, проводя костяшкой по синяку на моей щеке. — Прямо как ты.

Глава 25

Ник

Лавиния берет мою руку в свои, ее пальцы мягко прикасаются к моей ладони, пока она осматривает мои костяшки. Свет в ванной не очень яркий, но я все равно могу сосчитать каждую ее ресничку, когда она моргает, поворачивая мою руку, чтобы взглянуть на ладонь. Парни снаружи, в гостиной, их голоса сливаются в знакомое бормотание за дверью ванной, а я наблюдаю за ней. Блядь, теперь я все время наблюдаю за ней.

В памяти всплывает мимолетное воспоминание. На днях, когда она брила мне лицо, стоя ровно на этом же месте, ее пальцы нежно касались моей челюсти. Если когда-то и были какие-то сомнения, тот опыт с ней окончательно все решил. Мне нужно, чтобы Лавиния была моей, так же сильно, как мне нужно дышать, и я сделаю все, что потребуется, чтобы у меня было больше таких мягких, сладких моментов.

Даже если это означает потерю частички себя.

Отвоевать ее у Лордов, силой уложить на лопатки — это были короткие пути. Легкий способ. Трусливая тактика, которая никогда бы не принесла мне ничего настоящего. Теперь я это понимаю. Обретение подлинных вещей — преданности, улыбок, нежности, уважения — требует такой работы, которую нельзя торопить или добиться через причинение боли.

Сейчас она делает то же самое: наклоняет мое лицо, выискивая повреждения. Я знаю, что они там есть. Он зацепил меня хуком по челюсти и расцарапал предплечье, как маленькая сучка. Впрочем, ничего серьезного. Я даже не чувствую, как щиплет.

На самом деле, я вообще ничего не чувствую.

— Он сопротивлялся, — говорит она, ее рот кривится в недовольную линию.

Я смотрю на нее. Конечно, он сопротивлялся. Перес был представителем Королевской знати. Мы всегда даем отпор. В этом нет ничего плохого. Я бы не получил такого удовольствия, если бы он этого не сделал. Все должно было произойти именно так. Схватка насмерть.

Она выглядит испуганной, когда я поднимаю руку, скользя пальцами по изгибу ее скулы. Кровь Переса, все еще липкая и влажная на моих руках, оставляет след на ее коже, и я слишком долго пялюсь на это: его кровь поверх ее крови.

Неправильно.

Я пытаюсь большим пальцем стереть кровавое пятно с ее щеки, но оно лишь размазывается все больше и больше, и это неправильно. Его не должно быть на ней в таком виде. От мысли о том, что она покрыта зловонием его смерти, мне вдруг становится тесно в груди, и я скребу по коже, чтобы стереть это, освободить ее от этого. Схватив ее за плечо, я с силой оттягиваю ворот ее футболки вверх, едва слыша растерянный звук, который она издает, когда я тру тканью по пятну, отчаянно желая, чтобы оно исчезло.

— Эй, — говорит она, ее рука обхватывает мое запястье. — Эй, все хорошо, давай просто...

Я замираю от того, как она звучит — тихо и успокаивающе, словно разговаривает с бешеным животным.

Полагаю, я им и являюсь.

Механически, я роняю футболку, отпуская ее, но от этого не становится лучше. Она по-прежнему смотрит на меня широко раскрытыми, встревоженными глазами, показывая мне тряпку, которой очищала мои костяшки. Без слов она подносит ее к своей щеке, стирая кровавый след, легко и просто.

Что-то внутри меня расслабляется, когда кровь исчезает.

Она опускает взгляд на губку, а затем на мои руки. Они все еще багрово-коричневые, кровь уже засыхает на моей коже. Я хочу рассказать ей, каково это было — повалить Переса на землю в борьбе. Как его шея из напряженной стала безвольной в одно мгновение. Я хочу сказать ей, что это было нелегко, но это было первое убийство в моей жизни, которое ощущалось как настоящая победа. Я хочу сказать ей, что Король Баронов был прав с самого начала.

Но у меня никак не получается вытащить это наружу. Все кажется странно холодным и онемевшим, и я не уверен почему. Я убивал десятки людей. Пули в черепах, распиливание костей, кровь и мясо — ничто из этого не в новинку для меня.

Так почему же я не могу, блять, расслабить свои мышцы?

Должно быть, дело в этом — в напряжении моего тела, натянутом как струна, готовая лопнуть. Оно нахлынуло на меня, когда я бил его, прижав Переса к земле за зданием спортивной кафедры. Было небрежно делать это там, не имея плана, но я не мог остановиться и не хотел. Снова и снова я вбивал костяшки ему в лицо. Я думал о щеке Лавинии, о следе, который он оставил, и тут на меня нахлынуло воспоминание. Лавиния падает на пол в моей спальне, ладонь прикрывает лицо, а мокрые глаза с ненавистью смотрят на меня снизу вверх. Внезапно Перес перестал быть просто Пересом.

Он стал мной.

Секундой позже я свернул ему шею — чистый, резкий хруст.

— Ладно, — говорит она, размеренно выдыхая. — Давай снимем это.

Она стягивает с меня футболку через голову, и я пытаюсь сотрудничать, поднимая заржавевшие, негнущиеся руки. Затем она принимается за джинсы: ее пальцы ныряют за пояс и расстегивают ширинку. Ее горло дергается от сглатывания, прежде чем она наклоняется, чтобы стянуть их вниз, вместе с боксерами. Мой член приветствует ее с энтузиазмом, подпрыгивая, когда его освобождают. Я не уверен, кто из нас больше шокирован его твердостью. Я не испытываю никаких чувств по этому поводу. Он пульсирует, но не жаждет. Желание, к которому не привязан мужчина.

Лавиния резко выпрямляется, отводя взгляд.

— Я сейчас вернусь.

Я стою, голый и возбужденный, пока она распахивает дверь ванной и подзывает Сая.

— Избавься от этого, — говорит она тихо, но все же слышимо. — Сожги их или еще что-нибудь?

Он отвечает:

— Твоя футболка, — и я бросаю взгляд в их сторону, замечая грязно-коричневый след в форме отпечатка моей руки, размазанный по ее плечу.

Она смотрит на него, а затем хватается за подол — порванный и растянутый после какой-то стычки в той кладовке — и стягивает футболку через голову.

— Это тоже.

Меня сбивает с толку осознание того, что они, вероятно, избавляются от головы. Разве они не понимают, что я принес ее сюда для нее? Хотя, полагаю, это не имеет значения. Весь смысл этого был потерян в ту же секунду, как она раскрыла рот и взвизгнула от ужаса при виде этого. Но я потратил дополнительное время, чтобы отпилить ее, и был так взволнован, когда вез ее сюда, чтобы показать ей, хотя теперь, когда я всерьез об этом задумываюсь, я не знаю, почему.

Широкие жесты никогда не были моим коньком.

Должно быть, Сай забирает у нее вещи, потому что мгновение спустя она закрывает дверь. Я молча наблюдаю, как она отодвигает занавеску в душе, наклоняясь, чтобы открыть кран. Ее рука тянется, чтобы проверить температуру воды, а затем она подкручивает вентиль.

Думаю, я хочу убить кого-нибудь еще.

Эта мысль резко оседает во мне, пальцы подергиваются от чего-то настолько глубокого и инстинктивного, что мне даже в голову не приходит это оспаривать. Переса было недостаточно, зияющая пасть внутри меня требовала большего. Следующим будет ее отец. Может быть, после этого — другие Графы. Сколько мужчин прикасалось к ней, не имея на то права? Смогу ли я убить их всех?

Да.

— Лезь в душ, ладно? — Она стоит передо мной, переминаясь с ноги на ногу, ее серые глаза изучают мои. — Хорошо, Ник? — Я перевожу взгляд на брызги воды, но когда я не делаю ни малейшей попытки шагнуть внутрь, она обхватывает себя руками. — Ты меня реально пугаешь.

Мой взгляд метнулся к ее глазам, и я вижу это. Искру неуверенности. Я подмечаю:

— Ты боишься. — И, если так подумать... — Ты всегда меня боишься.

Я бы извинился, но не уверен, за что мне следует извиняться. За свое существование, наверное.

Просто я такой, какой есть.

Часть сомнений улетучивается, уступая место проницательному взгляду и изогнутой брови.

— Умоляю. Тебе бы хотелось быть пугающим. — Я смотрю на ее грудь, на выпуклости поверх лифчика, на наполовину законченного мотылька, чьи крылья раскинуты так же широко, как пара покорных бедер. — Как ты его убил?

«Он мертв. Какая разница?»

Не всегда.

Но для нее это имеет значение.

Я отвечаю, поднимая руки, показывая ей свои пустые, испачканные кровью ладони.

Она смотрит на них, и вся броня, в которую она куталась весь день, внезапно спадает.

— Господи, Ник, тебе не обязательно было...

— Обязательно. — Что бы ни прозвучало в моем голосе, это заставляет ее взглянуть на меня, ее глаза смягчаются, когда мы оба вспоминаем одни и те же слова.

«...убить кого-то голыми руками — это акт любви».

Вот так просто, оно того стоило.

Секундой позже она заводит руки за спину, расстегивая лифчик. Но она прижимает его к груди, не давая ему упасть.

— Я-я пойду с тобой, хорошо? Нам нужно смыть всю эту кровь. — Она нервно кусает губу, спрашивая: — Ты пойдешь туда со мной?

Я безучастно киваю.

— Хотелось бы, чтобы ты хоть что-нибудь сказал.

Когда я этого не делаю, ее лицо поникает, превращая онемение в моей груди в еще большую пустоту. Она раздевается, обнажаясь передо мной. Вид ее тела — это первое, что почти ломает лед, наросший вокруг моих легких.

Почти.

Взяв меня за руку, она заводит меня в душ, перекидывает одну ногу через бортик ванны, затем вторую, пристально наблюдая, как я повторяю за ней. Думаю, я бы, наверное, размозжил себе голову о стену, если бы она попросила меня об этом прямо сейчас, но ведь со мной всегда так было, не так ли? Я не создан для того, чтобы самому управлять собой. Я создан, чтобы выполнять приказы. Быть орудием хаоса. Солдатом. Остро заточенным инструментом.

Мягко она командует:

— Опрокинешь для меня голову назад?

Я подчиняюсь.

Если мне и суждено быть чьим-то оружием, то я буду ее.

Вода бьет по голове, щекотно стекая по шее, плечам, спине. Мне не хорошо и не плохо, и я до сих пор не уверен, куда подевались все чувства. Поскольку этот набор движений я заучил наизусть, я мочу волосы, позволяя ручейкамничего стекать по моему лицу.

— Хорошо, вот так хорошо, — говорит она, и от этой похвалы что-то внутри меня вырывается на свободу, содрогаясь от удовольствия. Я смотрю, как она делает паузу, внимательно изучая меня. — Сможешь сам помыть голову, пока я буду отмывать с тебя все это? — В ответ на мой кивок она тянется за моей спиной, чтобы намочить новую, чистую губку, шепча: — Хорошо.

Мой желудок сжимается.

Я едва успеваю выдавить каплю шампуня на ладонь, как замираю без движения, оцепенев от прикосновения ее рук, скребущих намыленной мочалкой по моим мускулам. Она принимает это как должное, используя мою рассеянность, чтобы смыть кровь с кожи на моем предплечье, пока я так и стою, наполовину зависнув с пригоршней шампуня.

— Я не знаю, что произошло, или каково это — сделать такое с кем-то. — Она смотрит мне прямо в глаза, произнося эти слова, ее губы плотно сжаты. — Но мне нужно, чтобы ты сейчас вернулся к нам, хорошо?

Я рычу, когда она опускает мочалку ниже, случайно задев мой член рукой.

Она опускает на него взгляд, а затем переводит на мою грудь, покрытую пеной, которая стала розовой.

— Это то, что тебе нужно? — спрашивает она, делая паузу, чтобы уловить мою реакцию, когда снова касается его.

Мои глаза закрываются, губы приоткрываются, пропуская вздох.

Медленно, ее пальцы смыкаются вокруг ствола, ее ладонь, горячая и мягкая, совершает скользящее, гладкое движение вверх-вниз. Я скорее слышу, как она приближается, чем чувствую, мягкость ее шепота касается моего уха, когда она приказывает:

— Вернись ко мне, Ник.

Одна моя рука резко выбрасывается вперед, с силой ударяясь о стенку душа, в то время как другая хватает пригоршню ее волос. Каким-то образом, сквозь ослепляющую потребность повернуть мое лицо к ее, я нахожу в себе силы ненавредить. Не дергать ее за волосы. Не принуждать ее к еще одному поцелую. Я просто удерживаю ее, достаточно близко, чтобы чувствовать ее дыхание на своем подбородке. Если бы она стала сопротивляться, я бы отпустил ее, но она этого не делает.

И именно тогда это вырывается наружу, небрежное, как открытая рана.

— Мне жаль. — Она замолкает, и я качаю головой. — Не из-за Переса. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что я так долго тянул. — Вода хлещет на нас, ее рука все еще на моем члене. — Мне жаль, что я вернул тебя обратно, и за все, что было раньше. Я не понимал этого, пока не стало слишком поздно, и это, наверное, нихуя не стоит, но на случай, если тебе нужно это услышать, я скажу. — Наши лбы соприкасаются. — Прости меня.

Она поднимает лицо ко мне, ее рука сжимает мой член, а губы скользят по моим.

Я приоткрываю губы, замерев так неподвижно, что когда она проводит языком по контуру моего рта, я даже не подаюсь к ней навстречу. Я лишь высовываю свой язык, встречая ее глубоким, отчаянным рокотом, вырывающимся из груди. Лавиния целует меня осторожно, как будто я динамитная шашка, готовая взорваться.

Возможно, она знает меня лучше всех, живых или мертвых.

Всё это время ее рука скользит вверх и вниз, посылая каскад искр по моим нервам. Я всплываю на поверхность так постепенно, что даже не осознаю, как толкаюсь бедрами в ее кулак, пока она не начинает раскачиваться вместе со мной, ее ресницы, мокрые от воды, лежат на ее ушибленной щеке.

— Так хорошо? — спрашивает она в мои губы, ее ладонь скручивается на самой головке. Это заученное, выверенное движение выбивает рык из моего горла, и она проглатывает его вместе с очередным поцелуем, вытягивая из меня эту болезнь. Теперь я понимаю, что это такое. Шип, застрявший под кожей, гноящийся, переходящий в сепсис.

И она вытаскивает его, выглядя так охуительно красиво, пока дрочит мне, ее отяжелевшие глаза моргают и открываются, чтобы посмотреть, как я задыхаюсь от этого, гоняясь за ее вишнево-красным ртом, словно за маяком во тьме. Затем ко мне возвращаются руки. Кисти. Плечи. Я использую их, чтобы прикасаться к ней, кончиками пальцев задевая упругие бока ее грудей. Она вздрагивает, но подается ко мне, ни приглашение, ни протест. Просто осознание.

Мои яйца сжимаются в тугой комок еще до того, как я готов дать всему волю. Дело не только в самом предвкушении оргазма, а в затяжном онемении, которое сдерживает его на расстоянии. Я не готов ощутить всё это — злость, горечь, укол боли, которую почувствую, когда она выйдет отсюда, чтобы вернуться в постель моего брата. Здесь — в тишине, в тайне, во тьме — Лавиния принадлежит мне.

Там, на свету, она принадлежит им.

Это вздымается внутри меня, как бурная волна, натягивая нить все тоньше, пока она не рвется, и блядь. Блядь, я надеюсь, она сможет меня простить. Я хватаю ее за бедра и толкаю назад, слишком сильно, слишком быстро, ее спина ударяется о стену. В ее глазах вспыхивает паника, которую я не хочу там видеть, поэтому я зарываюсь лицом в ее шею, начиная резко и сильно биться бедрами в кольцо ее руки, кончик моего члена втыкается ей в бедро. Я опускаю руку, чтобы схватить ее за задницу, как будто прижимая ее ближе к себе, я не рушу свое же собственное, блять, трение. Я трахаю ее руку, как будто этого когда-либо может быть достаточно, хрипя ей в шею с каждым ударом моего тела о ее.

Ее свободная рука находит путь к моим волосам, поглаживая более нежно, чем того требует момент.

— Вот так, — шепчет она, слова получаются рваными из-за того, что мои бедра с силой врезаются в нее. И хотя я весь — сплошные натянутые сухожилия и дикие толчки, она — само воплощение нежности и мягкости. — Ты так хорошо справился, Ник. Кончи для меня сейчас, хорошо?

Я бы не смог сдержаться, даже если бы захотел.

Я резко бросаюсь вперед, мои пальцы сжимаются на ее шее достаточно сильно, чтобы оставить синяки, когда оргазм прорывается сквозь меня. Он изливается на ее бедра неистовыми толчками, и я даже не узнаю тот звук, который я вжимаю в ее плечо, тихий, но исступленный.

Ее руки обвивают мою талию, и она прижимает нас друг к другу, наши тела, мокрые и голые, сливаются воедино. Я чувствую не только разрядку, но и подъем и спад своего дыхания, стук своего сердца и всю ее кожу, живую, прижатую к моей.

Тьма манит меня. Я чувствую ее в нескольких дюймах, но эта девушка... эта женщина... вытащила меня обратно, и я буду цепляться за нее, как за спасательный круг, так долго, как она мне позволит.

Чего я не знаю, так это того, к чему приведет мой акт мести, но жители Форсайта должны уяснить одну вещь: никто не смеет трогать Герцогиню, кроме ее Герцогов, и оставаться в живых.

Даже если это означает начало войны.

Глава 26

Реми

Одна из самых бесячих вещей в том, чтобы быть лучшим другом Сая и Ника — это то, что они оба яростные индивидуалисты, но иногда настолько похожи, что я невольно чувствую себя приблудной дворнягой. Как, например, прямо сейчас: они оба сидят тихо, собранно и выглядят абсолютно спокойными, пока все пять Королей входят в комнату.

Тем временем мне хочется отгрызть себе, нахрен, пальцы.

В детстве у меня всегда были проблемы с авторитетами, так что оказаться перед могущественными людьми, которые хотят выбить из меня всю дурь — для меня не в новинку. Но ставки, мать вашу, определенно возросли.

Посмотрев сначала на Ники, а потом на Сая, этого и не скажешь. У обоих идеальные покерфейсы, подбородки вздернуты, они готовы встретить это лицом к лицу. У Ника на губах играет эта дерзкая ухмылка, которая всегда заставляет людей нервничать и испытывать желание поставить его на место, а Сай…

Сай выглядит как Брюин.

В пизду эту чушь про биологическую родословную. Я сам никогда не придавал этому особого значения. Сай такой же Брюин, как и Перилини; просто иногда влияние одного отца проявляется сильнее, чем другого. Здесь он весь в Дэвиса Брюина: руки скрещены, чтобы продемонстрировать бугры рельефных мышц. Не выебывайся на меня. Он так и излучает это.

Изо всех сил стараясь скопировать его, я еще сильнее сползаю на стуле.

Блядь, как бы мне хотелось сейчас быть под кайфом.

Мы втроем молчим, пока Короли заходят в зал. Сначала Эшби, Король Принцев, в своем безупречно сшитом белом костюме, а затем Король Баронов в черном костюме и богато украшенной бронзовой маске. Интересный контраст: свет и тьма, день и ночь, стерильный, яркий свет и зловещая тень.

Затем входит наш собственный Король, Сол Картрайт; с каменным лицом, он даже не удостаивает нас взглядом. За ним идет Киллиан Пэйн, Король Лордов, и хотя на его лице написано то же безразличие, что и у Ника, я все равно замечаю явное раздражение. Держу пари, у него есть дела поважнее, и я подозреваю, что все они находятся между упругих бедер его Леди.

Бля.

Мне знакомо это чувство.

Лайонел входит последним, и я изо всех сил стараюсь не закатить глаза. Как по мне, это уже чересчур театрально. Мы встречаемся в одном из немногих нейтральных мест в Форсайте, слишком близко к кампусу для каких-либо серьезных стычек. В этом здании я был лишь однажды — на следующий день после того, как мы с Саем получили титулы Герцогов. И даже тогда мы пробыли там всего минут десять, кивая в ответ на указания Сола, делая вид, что нам не похуй и мы не готовы перейти к настоящему делу — масштабной вечеринке, ожидавшей нас в башне.

Это старое здание суда Форсайта, построенное где-то в 1900-х годах. Оно перестало использоваться примерно в то время, когда к власти пришла Королевская знать. Слишком мало помпезности для элиты Форсайта с его облезающими стенами и приземистыми коридорами. Но по правде говоря, мне здесь очень нравится. Мой взгляд притягивает сложная гипсовая лепнина, и я представляю, сколько мыслей, заботы и творчества какой-то старый мертвый хрен вложил в то, чтобы это выглядело по-королевски. Это чем-то напоминает мне часовую башню, богатую историей, где воздух густ от запаха пыли и старых кровавых конфликтов.

Если бы эти стены могли кричать…

Здание внесено в исторический реестр, поэтому за ним следят, но используют только для подобного дерьма: межкоролевских встреч, посвящений и, как в нашем случае сегодня, карательных трибуналов.

Прямо как возвращение в католическую школу: я смотрю снизу вверх на серьезных мужчин в их нелепых нарядах в ожидании пиздюлей.

Один за другим они рассаживаются за судейским столом, и пространство заполняет лишь пыхтение древнего бойлера.

Пока не заговаривает Эшби.

— Что ж, вы все знаете, зачем вы здесь.

Лайонел Лючия, никогда не упускающий возможности выступить, мгновенно вскакивает, его лицо пылает от ярости, когда он тычет в нашу сторону пальцем.

— Вы, конченые выродки!

Киллиан вталкивает его обратно на стул, одаривая мужчину свирепым взглядом.

— Им дано право доказать свою невиновность, Лайонел. Побереги слова.

— Да я не собираюсь этого делать, — совершенно ясно говорит Ник. — Я убил Бруно Переса.

Лайонел смотрит на остальных, указывая на Ники, как бы говоря: Видите? Лицо Эшби каменеет от недовольства. Киллиан вздыхает, и разница между ним и Ником внезапно становится предельно ясной. Сол, с другой стороны, выглядит так, будто готов перепрыгнуть через этот стол и задушить Ника собственными руками.

Скучающим тоном Ник продолжает:

— Но эти двое не имеют к этому никакого отношения. Я действовал самостоятельно, независимо от системы. — И вот она — острая, режущая ухмылка. — Это было весело.

Лайонел снова вскакивает с места и тянется за пистолетом под пиджак, который даже не потрудился спрятать получше. Сай напрягается, увидев пушку. Ни у кого из нас нет с собой оружия — таковы правила трибунала. Очевидно, Лайонел выше и этого тоже.

Король Баронов реагирует первым, отбивая руку Лайонела.

— Да сядь ты уже, Лючия. Ты здесь не единственный судья. Дай парню высказаться.

Барон вталкивает Лайонела обратно на стул, а затем поворачивает свой нос в маске к Нику.

— Он напал на нашу Герцогиню, — объясняет Ник.

Эшби обводит комнату взглядом, словно в замешательстве ища кульминацию шутки.

— И?

— И он поплатился за это. — Ник заявляет это, рассматривая свои ногти. Господи. Быть таким спокойным и собранным вместо того, чтобы превратиться в комок неистовой энергии.

— Это просто смешно, — вмешивается Сай, не желая позволять Ники идти ко дну в одиночку. — Давайте будем честны. Лайонел и его Графы плевали на Королевские правила с тех самых пор, как я себя помню. Может, я и не сворачивал ему шею, но я поддерживаю своего брата в том, что он это сделал. Бля, хотел бы я оказаться там и сделать это сам. Давно пора было кому-то нанести ответный удар по вашему скользкому, змеиному дерьму.

— Дела так не делаются, — настаивает Эшби.

Король Баронов, наконец, заговаривает в знак согласия:

— Не просто так члены наших королевских семей обладают неприкосновенностью во всех королевствах. Если я не ошибаюсь, это единственное, что стоит между вами троими и травлей со стороны сразу нескольких Домов. — Он делает неопределенный жест в сторону Лайонела и Эшби. Затем более равнодушно добавляет: — А девчонки Лючия — такие проблемные создания. Спроси себя, действительно ли она стоит этих хлопот, Николас. Когда я видел тебя в прошлый раз, она, казалось, была с легкостью готова променять твою жизнь на такую мелочь, не так ли?

Я в замешательстве смотрю на Ника, но Ник лишь холодно смотрит на Барона в ответ.

— Это касается только меня и ее.

Эшби перебивает:

— Королевские женщины всегда были уязвимым местом для своих мужчин, но никто не заставлял вас делать своей наследницу из конкурирующего Дома!

— Я вообще не хотел никакую женщину. — Сай подается вперед, окидывая их суровым взглядом. — Более того, я помню, как именно в этой комнате мне прямо сказали, что наличие Герцогини не подлежит обсуждению. И почему же? Что сказал мне Сол? — Он выглядит так, будто вспоминает то, что, я точно знаю, и так вертится у него на языке. — Ах да. Потому что они дают нам то, за что стоит сражаться. И тем не менее, когда мы сражаемся за нее, вы притаскиваете нас в этот ваш фарс под названием зал суда, чтобы устроить нам разъеб. Где здесь смысл?

— Следи, — рычит Сол, — за своим тоном.

— Он прав. — Все взгляды обращаются к Киллиану, который кивает Саю. — Я не знаю, как это было в ваше время, Эшби, но, говоря из болеенедавнего опыта, — колкость в адрес возраста мужчины достигает цели, заставляя глаза Эшби вспыхнуть, — вы заставляете нас формировать привязанности, а затем наказываете за их защиту. Это пиздец как тупо. — Игнорируя испепеляющие взгляды других Королей, Киллиан небрежно продолжает: — Факт в том, что мы даем Северной стороне слишком много свободы действий внутри системы. Какое там слово вы использовали? Иммунитет. Так было всегда. И мы все знаем, почему.

— Продолжай испытывать мое терпение, Пэйн. — цедит сквозь зубы Лайонел, натянутый как струна. — И ты узнаешь, почему именно.

Киллиан поднимает ладонь, невесело смеясь.

— Видите? Какого хрена мы это терпим?

Эшби поворачивается, чтобы сказать Киллиану:

— Ничто не мешает вам вооружить свой собственный Дом.

Киллиан выпрямляется, его глаза горят, как лазеры.

— Давайте проясним одну вещь. Мой Дом вооружен до усрачки. Лючия нарушает территориальные соглашения, вооружая свой. Это он должен сидеть перед нами.

Лайонел фыркает.

— Не я устраиваю засады на Королевскую знать.

— Твои Графы устроили засаду на мою Королеву. Они похитили ее и пытались изнасиловать. Я позволил Пересу выжить тогда только потому, что был под командованием своего отца. — Киллиан крупнее каждого мужчины за этим столом на пять дюймов и пятьдесят фунтов. А еще он по меньшей мере на двадцать пять лет моложе. Короли могут быть сколько угодно языкастыми, но к Лорду они относятся с уважением из-за одних лишь его габаритов. — Не строй из себя жертву, Лайонел. Никто из нас на это не купится.

Взгляд Ника перебегает с Киллиана на остальных мужчин.

— Эй, я не устраивал засаду на Переса. Он напал на мою Герцогиню на территории школы, и я его догнал. Наш бой был честным. Я просто победил его. Снова.

— И теперь он мертв, — говорит Эшби. — Мы так не поступаем.

— Западный край забрал троих моих наследников, — говорит Лайонел тихим голосом, полным контролируемой ярости. — У меня не осталось никого, кто мог бы стать моим преемником, ни по крови, ни по титулу. Это акт объявления войны!

Ник пожимает плечами.

— Не моя вина, что ты сделал ставку на трусливую сучку.

Но тут вмешивается Сол, его лицо искажено неверием.

— И это говоришь ты, Лайонел? Человек, который заминировал этот город так, чтобы он взлетел на воздух и провалился в ад, если он не получит своего. Ты даже собственных дочерей не мог держать под контролем. — Он многозначительно смотрит на Лайонела. — Женщины в твоем Доме, кажется, вечно находят проблемы под твоим правлением, не так ли? Это тоже вина Герцогов?

— Довольно! — кричит Эшби, хлопнув ладонями по столу. Он смотрит на Ника сверху вниз. — Мы точно знаем, что вам было приказано оставить Графов в покое, потому что это было решено в этой самой комнате, несколько недель назад, после того как вы украли его дочь из ее собственного дома. — Он берет себя в руки, выглядя помпезно в своем белоснежном костюме. — В то время мы рассматривали это как внутридомовой конфликт. Спор по контракту, если угодно, за право владения Лавинией Лючией. Это была локальная ситуация. Никого из нас не волнует, в чьей постели окажется северная шлюха. Но грязные дела Герцогов продолжают заражать остальные Дома. Вдобавок к мертвому Графу пропал мой племянник Феликс. Учитывая, что его последней встречей была сделка по передаче оружия вам троим, — он многозначительно смотрит на каждого из нас, — я просто сложу два и два и скажу, что мы имеем дело с Домом, вышедшим из-под контроля. Ваш собственный Король не может с вами справиться. Вы взбесились.

Сол бьет кулаком по столу, его глаза полны жажды убийства.

— Вы ставите под сомнение мои способности?

— Именно это я и делаю! — Эшби свирепо смотрит в ответ, и внезапно картина разворачивается перед моими глазами. Это не просто спор стариков. Это десятилетия подобных перепалок. Королевские члены ссорятся из-за территорий. Из-за солдат. Из-за женщин. Это простирается передо мной как неизбежный пейзаж. — И это вызывает беспокойство, потому что у вас даже нет законных прав на это ебаное место! — Сол вскакивает, и Киллиан встает между ними. Эшби продолжает, указывая на Ника: — Если этот Брюин займет ваше Королевство, этому институту конец.

Ник заявляет как ни в чем не бывало:

— Я не хочу быть Королем.

— Еще бы ты хотел. Ты слишком занят тем, что сеешь хаос своей неверностью, чтобы возглавить Дом! — усмехается Лайонел. — Твое слово стоит меньше, чем грязь на подошве моего ботинка, мальчишка.

Это заявление повисает в комнате так, как может повиснуть только правда. Лайонел прав. Частично. Преданность Ника принадлежит только ему самому: Саю, его родителям, мне и Герцогине. Он слишком дикий, чтобы всю оставшуюся жизнь довольствоваться одной ролью. К несчастью для него, когда он вернулся на ринг и одержал победу, он приковал себя к этой судьбе.

Глаза Эшби скользят ко мне.

— А что скажешь ты, Ремингтон? Каково это — знать, что твой товарищ Герцог убил члена Королевской семьи, втягивая тебя в войну?

— Честно? — Я пожимаю плечами, не утруждая себя ложью. — Я думаю, что это пиздец как смешно. Этот жалкий уебок сам напросился.

Киллиан предупреждающе говорит:

— Реми, следи за языком.

— Не смей ему указывать, — бросает Сай, свирепо глядя на Киллиана. — Если бы ты свел счеты год назад, когда Перес напал на твою Леди, ничего бы этого не случилось. Раз уж никто из вас не мог, блядь, взять яйца в кулак, это бремя пало на нас. И мы не собираемся за это извиняться. И раз уж вы все здесь, вам стоит это услышать. Герцоги больше не собираются отсиживаться в стороне. Если кто-то пойдет против нас, противлюбого из нас, мы ударим в ответ.

Сол рявкает:

— Ты не Король этого чертова Дома! Ты даже не Брюин. Не тебе принимать такие решения, Перилини!

Сай, кипя от злости, сдерживает замечание, которое ему явно хочется сделать, и благоразумно остается молчать.

— Довольно, — говорит Эшби с раздраженным видом. — Мы можем спорить об этом весь день. Это будет не первый раз, но последствий за ваши действия вам не избежать. — Он смотрит вдоль стола. — У кого-нибудь есть предложения?

— Лишить этих дворняг их титулов! — взрывается Лайонел, обрушивая кулак на стол. — И обеспечить возвращение моей дочери в ее дом.

Я вскакиваю со стула.

— Абсо-блядь-лютно исключено! — Лайонел открывает рот, без сомнения, чтобы возразить. Я перекрываю его голос своим — низким и смертельно опасным. — Ты никогда не получишь ее обратно. Тебе повезло, что меня не было с Саем в ту ночь, когда он нашел ее. Я бы перерезал тебе глотку нахуй в твоей собственной постели.

Лайонел смотрит на остальных, на его лице ясно читается неверие.

— Вы позволите одному из тех, кто стоитниже нас, угрожать мне вот так?

— Технически, — вставляет Ник, — это была не угроза. Это была гипотетическая ситуация.

Эшби не разделяет веселья.

— Мистер Мэддокс, еще одна подобная выходка, и вы будете удалены с оставшейся части трибунала. — Сай хватает меня за предплечье и усаживает обратно на стул.

Когда Король Баронов встает, чтобы высказаться, сомневаюсь, что кто-то этого ожидает.

— Я предлагаю не назначать никакого наказания. Змееныш Лайонела сам виноват. Мальчишка Брюин заслужил его смерть. Если бы не Герцоги, то другой Дом устранил бы его. Встать и встретиться с врагом лицом к лицу — сражаться за свою жизнь, а не увидеть, как она обрывается из-за свинцовой пули? Смерть змееныша была честью. — Барон в маске переводит взгляд на Лайонела, игнорируя всеобщее возмущение. — Ты много болтаешь о том, что Герцоги вышли из-под контроля, но Перес был... — Он замолкает, раскинув руки в перчатках. — Что ж, назвать его кровожадным маньяком было бы оскорблением для моего Дома, так что давайте просто скажем, что он не годился в члены Королевской семьи. Если он действовал сам по себе, то он заслужил смерть. А если он действовал по твоему приказу... — Лайонел открывает рот, чтобы заговорить, но Барон поднимает палец в перчатке в знак предупреждения. — Я бы тщательно обдумывал свои следующие слова, Лючия, потому что если ты стоишь за какими-либо из этих действий, то сегодня именно ты окажешься в центре нашего внимания.

— Я согласен с Бароном, — произносит Киллиан, скрестив руки на груди. — Никакого наказания.

Эшби открывает рот, чтобы проголосовать, но Сол его перебивает.

— У меня есть альтернатива. — Ник внимательно наблюдает за нашим Королем, слегка приподняв бровь. — Королевский испытательный срок. Один месяц. «Пятничная ярость» может продолжаться, потому что у всех нас есть инвестиции в эти бои, но они пропускают одну неделю, и доступ в спортзал для тренировок отменяется.

— Что?! — взрывается Сай, и Сол бросает на него испепеляющий взгляд. — Как вы ожидаете, что мы будем побеждать, если не сможем тренироваться?

— Никаких мероприятий братства, — продолжает он сквозь стиснутые зубы, игнорируя его. — Никаких других публичных появлений. Никаких проблем вообще, точка. — Сол вздергивает подбородок. — И мальчики выполнят по одному поручению для каждого из вас. Все, что вам будет нужно, они к вашим услугам.

Сол ерзает на стуле взад-вперед, и это заставляет меня нервничать. Я не видел его таким взвинченным с тех пор, как Винни переехала в башню. Уж Сол найдет способ сделать так, чтобы проигрыш в бою стал вполне реальной перспективой.

— Это пиздец, — бормочет Ник себе под нос, а затем говорит громче: — Это сделал я. Не Сай и не Реми. Это моя вина, и я должен понести наказание.

Эшби усмехается.

— В этом-то и часть проблемы, мальчик. Ты не понимаешь, что каждый твой шаг отражается на всем твоем братстве. Каждый из них подвергается риску из-за твоего поведения. Тебе нужно взять время, чтобы действительно осознать, что значит быть лидером. — Он смотрит вдоль стола. — Все ли согласны с условиями испытательного срока?

— Да, — говорит Лайонел, словно капризный ребенок.

— Да, — произносит Киллиан.

— Да, — голосует Барон.

А затем Сол:

— Да.

— Я тоже за, — говорит Эшби, ударяя судейским молотком по деревянному подиуму. — Но это последняя поблажка, которую я намерен вам дать.

Вечер в башне выдается напряженным.

Пару часов Ники и Сай сидят сгорбившись в маленькой нише под чердаком, уставившись в окна обсерватории, и разговаривают тихими, напряженными голосами. Я наблюдаю за ними из дверного проема своей спальни, испытывая эти невыносимо-оранжевые уколы подозрения, что они знают больше меня.

Винни тоже.

Она порхает по комнате, словно мотылек на ее груди, трепещущая слишком сильно, чтобы ее игнорировать, но слишком неуловимая, чтобы поймать. Однако она волнуется. Это совершенно очевидно. Когда Сай ложится спать, закрыв за собой дверь, она топчется у винтовой лестницы, ведущей на ее чердак, ожидая, что ее позовут внутрь. У нее какая-то аура с оттенком красного дерева. Возможно, тревожная. Взбешенная.

— Он не злится, — говорю я ей, когда она забредает в мою комнату, ее серые глаза впитывают мою новейшую серию холстов. — Во всяком случае, не на тебя.

Она протягивает руку, чтобы провести кончиками пальцев по пятну оранжевого неба, чувствуя рельефную, неряшливую текстуру засохшего акрила.

— Я знаю. Сай не такой, как ты и Ник. Когда он злится на меня, он мне об этом скажет. В деталях. Агрессивно. — Она бросает на меня быстрый взгляд, и я ухмыляюсь, коротко и коварно.

— Он не из тех, кто ходит вокруг да около, — соглашаюсь я, постукивая маркером по верстаку, пока наблюдаю за ней.

Каждый раз, когда она заходит сюда в последнее время, она осматривается, копаясь в моих холстах. Я вижу, что она предпочитает более мрачные. Работы, исполосованные красным и черным. Она всегда рассматривает их дольше, замирая, пока ее мозг впитывает этот пафос. Прямо сейчас она зациклилась на демоне: ее ониксовая кожа опалена огнем, челюсть широко распахнута. Мне эта картина не по душе. Выглядит как дешевая штамповка, которую можно запустить в массовое производство.

— Ранее, — говорю я, стуча маркером быстрее и сильнее по столешнице, — на трибунале Король Баронов кое-что сказал.

Она дотрагивается до лица демона. Вот еще одна ее привычка. Она всегда щупает фактуру краски. Будь она кем-то другим, мои глаза бы задергались от раздражения, но ей я всегда разрешаю, чувствуя, как дрожь пронзает меня от чувственности ее прикосновений.

— Да? — спрашивает она.

Мой маркер продолжает выстукивать ритм.

— Что-то о последней встрече с Ником. Что ты была готова обменять его жизнь на какую-то мелочь. — Нетерпеливо я спрашиваю: — О чем это он?

Она пожимает плечами, бросая на меня смущенный взгляд.

— Ну, он ведь был там в ту ночь, не так ли? Когда Ник дрался за меня с Пересом?

Я пристально смотрю на нее, размышляя. Такое могло быть, но...

— Он вел себя так, будто...

— Можно мне это забрать? — Она поворачивается, держа в руках угольный набросок Сая — я сделал его сразу после того, как мы переехали в башню. Это было частью исследования цвета кожи, поэтому он темный, уголь растушеван от теней. Его глаза не закончены, отчего он кажется призрачным, но я был так доволен тем, как передал его волосы — темную, кудрявую массу энергии после боя, — что так и не удосужился его завершить. — Это очень хорошо, — говорит она с широко распахнутыми, полными надежды глазами.

Не говоря ни слова, я забираю у нее рисунок, подхожу к полке и беру баллончик с фиксативом. Винни идет следом, увлеченно наблюдая за мной, сцепив руки перед собой. Она внимательно смотрит, как я кладу бумагу ровно, распыляя тонкий слой над разводами и завитками.

— Может, понадобится пара слоев, — объясняю я, кладя рисунок рядом с серией набросков, которые я закончил для класса рисования с натуры.

— Спасибо, — говорит она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать меня.

У меня есть еще вопросы, но ее язык такой горячий и отвлекающий, и когда она опускает руку, чтобы обхватить мой член, предохранители в моем мозгу вспыхивают. Включается инстинкт, потому что да, блять. То, к чему все это ведет, гораздо интереснее и приятнее, чем анализировать слова Королей.

Я тянусь к ее футболке, задираю ее, отрываясь лишь для того, чтобы стянуть через голову. Череп в центре мотылька смотрит на меня в ответ, уже почти законченный, с широко расправленными крыльями. Я дотрагиваюсь до него точно так же, как она трогала мои холсты — медленно и благоговейно.

После этого все рушится. Губы и зубы, ногти, впивающиеся в плоть, влага, жар и звездный свет. Все это настолько насыщено пурпуром, что я вхожу в нее еще до того, как успеваю полностью снять штаны.

Я никогда не трахал девушку так, как трахаю ее в этот момент — разложив на своей кровати, упиваясь видом своих чернил, покрывающих ее грудь. Я трахаю ее нежно и жестко, раздвигая ее бедра шире, вколачивая свои бедра в нее, пока мои губы занимаются любовью с рисунком на ее груди. Она вскрикивает, ее пальцы сжимаются и оставляют синяки, и это самая лучшая музыка.

После она засыпает в моей постели.

А я нет.

В ту полосу тишины между ее прерывистыми, блаженными вздохами после оргазма и ровным ритмом ее спящего дыхания, я думаю о змеях и рогах. Отворачиваясь от нее и натягивая штаны, я наблюдаю за ней краем глаза. Она ворочается; шелковистая гладь ее бедра закинута поверх моего смятого одеяла, словно она ищет, к чему бы прижаться. Но она не просыпается.

Минуту спустя я вдавливаю лезвие ножа в маленькую таблетку со штампом гадюки, измельчая ее в мелкий порошок. Белый пигмент, чистый и новый, а черный корпус от старой ручки помогает пустить это по ноздре.

Черный означает сожаление.

Во рту остается горечь, но я к этому привык, быстро убирая улики, прежде чем собрать свои маркеры. Бросаю последний взгляд на ее спящую фигуру, свернувшуюся кольцом, словно змейка, прежде чем выскользнуть за дверь.

Через башню комната Ника погружена во тьму.

Я не против. Так даже лучше — щуриться в тумане теней, чтобы различить контур, который я оставил на внутренней стороне его двери несколько дней назад.

Лицо Винни.

Я провожу перед ним следующие пять часов, в неистовстве воплощая в жизнь то видение, что пульсирует на задворках моего сознания. Если Ник и шевелится во сне, просыпаясь и видя меня перед своей дверью, я этого не замечаю, слишком поглощенный отчаянной потребностью изгнать эту картину из своего мозга.

Когда следующим утром я добираюсь до кампуса, моя голова все еще прочно застряла в комнате Ника, переваривая образ, который я там нарисовал, так что я уже раздражен. Самое дерьмовое в работе в студии — это то, что преподаватели ждут от тебя разнообразия. Слишком долго работать над одним произведением — одним стилем, одним цветом, одним субъектом — это академический смертный приговор, но именно так устроен механизм внутри меня. Мой мозг не может просто скользнуть взглядом по вдохновению. Ему нужно прижать его, посмотреть ему в глаза, изучить его суть и цель. На это уходят недели, месяцы, а иногда и годы.

Совсем не помогает делу то, что мой отец поджидает у входа в здание факультета изящных искусств.

У него в каждой руке по стакану, он кутается в длинное шерстяное пальто в ожидании. Его борода, как всегда, аккуратно подстрижена, а карие глаза пронзают меня насквозь, как лазеры. Когда я замираю, слишком крепко сжав ручку своего портфолио, он делает мне жест кофе.

— Я пришел с миром.

Я протискиваюсь мимо него, прикладывая студенческий к считывателю карт.

— Отъебись. Слишком рано для этой хуйни. — Сюрприз оказался моей оплошностью. Он перестал беспрерывно звонить мне три дня назад. Это был верный знак готовящейся засады. Саю было бы стыдно за то, как плохо я контролирую обстановку.

— Для тебя, возможно, — говорит он, следуя за мной в здание. — Или мне следует сказать "слишком поздно"? Выглядишь так, будто глаз не сомкнул. Как предсказуемо. Ты никогда не умел заботиться о себе.

Игнорируя его, я поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Я делю студию с тремя другими студентами, но никого из них еще нет, поэтому я включаю свет, бросаю свои вещи в угол и стягиваю куртку.

— Если ты пришел за телефоном, можешь забыть об этом. Я уже сбросил его с часовой башни.

Я скорее чувствую его паузу, чем вижу ее, занятый приготовлением чистого, нового холста перед собой.

— Что ж, очень жаль, — говорит он, ставя кофе на стол рядом со мной. — Но как пришло, так и ушло. — Помолчав, он добавляет: — Он уничтожен?

Я бросаю на него испепеляющий взгляд.

— Я именно это только что и сказал, разве нет?

Вздыхая, он подносит свой кофе к губам.

— Не понимаю, почему ты так бесишься, Реми. Все, что я когда-либо делал...

— Это манипулировал, контролировал...

Он смотрит на меня суровым взглядом.

—...делал то, чтолучше для тебя.

— Ага, — говорю я, усмехаясь, — ты просто настоящий альтруист.

— Довольно. — Его рот сжимается, когда он ставит стакан. — Мне это не нравится. Ты не заботишься о себе. Саймон больше не докладывает мне о твоем состоянии день за днем. И в довершение всего теперь ходят слухи, что ты замешан в убийстве.

— Это не твое дело, — настаиваю я, чувствуя тревогу и взбудораженность. Я занюхал еще одну таблетку перед уходом из башни, и теперь она бьется в мою грудь.

— Репутация моего собственного сына — это абсолютно мое дело, — возражает он, повышая голос. — Ты становишься слишком заметным здесь, Реми. Позволить тебе стать Герцогом, очевидно, было ошибкой.

Я разворачиваюсь к нему, взбешенный равнодушным недовольством в его тоне.

— Ты непозволял мне ни хрена. Я боролся за это. Я работал ради этого. Я взял это сам. Ничто из этого не твоя заслуга! — Я впиваюсь в него взглядом. Вот почему он ненавидит мою специализацию. В ней нет ничего, на что он мог бы указать и сказать: Это благодаря мне. Она недостаточно масштабна — недостаточно пафосна. — В этом настоящая причина того, что ты ненавидишь мое нахождение здесь, да? Ты не можешь владеть даже частью этого, и это сводит тебя с ума.

— О, Реми. Ты же не можешь быть настолько слепцом? — Отец наклоняет голову, и грустная улыбка смягчает его черты. — Я владею гораздо большим, чем ты думаешь. Твое обучение, твой диплом, твой транспорт, твои взносы Солу. — Пожав плечами, он замечает: — Единственная причина, по которой ты им вообще нужен, это мои деньги.

Я издаю невеселый смешок.

— Это то, что ты сам себе говоришь?

— Я говорю это только для того, чтобы ты увидел этих людей такими, какие они есть на самом деле. — Его лицо становится суровым, глаза каменеют. — Они не заботятся о тебе. Не так, как семья. Не так, как я.

Я качаю головой еще до того, как он заканчивает.

— Это ложь. Ты их не знаешь.

Мягко он отвечает:

— Это правда, и где-то в глубине души ты это знаешь.

— Сай…

— Считает тебя своей лабораторной крысой. Ты — его курсовая работа, сынок. Твой диагноз, твое поведение — это его промежуточный проект. — Он поднимает руку, активно жестикулируя. — А Ник? Ему нужны твои связи в правоохранительных органах. Это единственный способ для него выпутаться из всех тех неприятностей, в которые он влипает.

— Да откуда ты вообще это берешь? — спрашиваю я, вытаращившись на него. — Ник никогда не просил, ни разу...

— Но ты просил. — Отец вздергивает подбородок, бросая мне вызов отрицать это. — Сколько раз ты звонил дяде только за этот год? Сколько раз ты использовал свои связи в полиции, чтобы вытащить Ника сухим из воды? Немного сокрытия здесь, немного вымогательства там. — Он смотрит на меня с грустью, полной сожаления. — Ты делаешь это, потому что ты хороший человек. Я это знаю. Ты хочешь заботиться о тех, кого любишь. Но иногда люди видят только то, что ты можешь сделать для них.

— Хватит. — Я вдавливаю пальцы в зудящие глаза, виски пульсируют. — Ты все перекручиваешь.

Но он прет напролом.

— Они всадят тебе нож в спину. Они используют тебя. Они подыгрывают твоим иллюзиям, чтобы ты чувствовал себя принятым.

— Заткнись, — качаю головой я, пальцы подергиваются от импульса, которому я даже не могу поддаться. Винни здесь нет, чтобы показать мне свою звезду, но я все равно пытаюсь их сосчитать, живо вызывая в памяти, представляя себе ее лучи.

Раз, два, три, четыре, пять...

— И даже не заставляй меня начинать разговор о девчонке Лючия, — продолжает отец легкомысленным тоном. — Разве это не слишком удобно, что дочь Короля оказалась в твоей постели?

Сбившись со счета, я огрызаюсь:

— Ты ничего о ней не знаешь.

Его ухмылка не сходит с лица, многозначительная и холодная.

— В моей постели побывало столько женщин вроде нее, что тебе и не снилось. Онаиспользует тебя, Ремингтон. Ради твоих денег, твоих связей и твоей власти. Ставь на нее свои метки — своих медведей и глупые звезды — но ни на секунду не думай, что она тебе верна.

Моя голова резко вскидывается, слова вонзаются в мои мысли, как кинжалы.

«...твои медведи и глупые звезды...»

Откуда, мать его, мой отец знает о ее татуировках?

— Отъебись! — кричу я ему, зажимая уши руками. — Ты врешь! Заткнись нахуй!

Я поворачиваюсь лицом к своему рабочему столу, делая глубокий вдох. Несколько вдохов, наполняя легкие воздухом, пытаясь успокоить разум. Вот что он делает, напоминаю я себе. Он колет, тычет и провоцирует, пока меня не перекрутит так, что я не смогу найти дорогу назад.

Но не теперь. Не с Винни.

Мои руки падают, с силой ударившись о металлический стол.

— Я не позволю тебе залезть мне в голову и играть с моим разумом. Люди могут проложить себе путь в твою жизнь и в твою постель обманом, но это не моя жизнь. У меня есть настоящие друзья, семья и девушка, которой я могу доверять.

Я произношу это вслух, стоя лицом к краскам, ручкам и кистям, расставленным на полке передо мной. Это адресовано не столько ему, сколько мне самому. Мантра. Но я должен посмотреть ему в лицо. Я знаю это. Сжав руки в тугие кулаки, я разворачиваюсь, готовый показать ему настоящую силу.

Но его там нет. Он больше не стоит в дверном проеме. Больше не высасывает мой воздух. Больше не существует. Я выбегаю в коридор и обнаруживаю, что он пуст.

Я моргаю, наполненный ослепляющей, разгоняющей кровь тревогой от того, что его здесь вообще никогда не было. Паника нарастает, смешиваясь с непреходящей горечью гадючьего дерьма глубоко в ноздрях. Господи. Был он здесь или нет, я позволил ему добраться до меня, но есть одна вещь, которую я ему не позволю.

Добраться до нее.

Глава 27

Сай

— Ты брала мою книгу по сексуальности человека? — спрашиваю я, нетерпеливо перебирая стопку учебников на столе.

— Не думаю, — говорит она. Но поскольку она покровительственно кладет руку на рюкзак, лежащий рядом с ней на полу, я знаю, что она пиздит. Она любит применять этот трюк, закусывая губу, а ее ресницы слегка трепещут каждый раз, когда она хочет отвлечь кого-то из нас. На Реми такая очевидная уловка никогда бы не сработала, а Ник слишком хорошо умеет создавать свою собственную маску, чтобы купиться на чужую.

А вот я ведусь.

Каждый раз.

— Я не буду злиться. — Я протягиваю руку. — Она просто мне нужна. Мне нужно сделать пометки для этой богом забытой курсовой.

Мы с Лавинией делим учебный стол в библиотеке, сидя друг напротив друга. Под столом она скинула туфли, и ее ноги лежат у меня на коленях. Это один из ее маленьких вызовов, направленный на снижение чувствительности моего постоянного и несчастного стояка, но, возможно, это еще и своего рода проверка.

Прошлой ночью я не позвал ее в свою постель. Это была явная аномалия. Обычно я сам с нетерпением жду, когда мы окажемся там, и я почувствую ее руки на себе. Я даже стал в этом неплох... я так думаю.

Мой дневник становится все более эротичным. Я ревностно обхватываю его предплечьем, глядя на страницу, которую написал несколько дней назад.

Л: Ей нравится, когда прикасаются к ее соскам. Не щипают, не дергают, а просто трогают. Наслаждается поцелуями, особенно в шею и грудь. Не любит стимуляцию клитора после оргазма. Не пытался вводить пальцы вагинально, но объект не выглядит такой же несклонной к этому, как в прошлом, и мне любопытно посмотреть, как она отреагирует. Грудь становится ярко-красной при возбуждении. Заметное отсутствие лобковых волос, но неясно, продиктован ли этот выбор гигиеническими или сексуальными соображениями.

В некоторые ночи, когда я чувствую себя амбициозным, я даже догадываюсь ответить взаимностью: просовываю пальцы в ее трусики и потираю ее клитор, пока она раздвигает бедра, давая мне доступ. Я знаю, как она нежно прикусывает губу, выгибаясь навстречу, а ее пальцы сильнее сжимают мой член. Но я не всегда довожу ее до оргазма. Иногда я кончаю первым, и мы вытираем руки, прежде чем перевернуться и уснуть.

Иногда я притворяюсь спящим, пока она заканчивает начатое сама.

Но прошлой ночью ничего этого не было. Я лежал в постели и смотрел в потолок, тихо кипятясь от злости. Впрочем, не на нее. В основном на Сола за то, что он знает, как так чертовски эффективно меня наказать. Если я не тренируюсь — если я не могу бить и побеждать, — тогда я потеряю нити, которые удерживают меня в равновесии.

Так что эти легкие прикосновения — это то, как она прощупывает почву в той же мере, как и мой контроль. А я уже привык к тому, что она берет мои книги. Для нее это что-то вроде навязчивой идеи, но ненавижу, что она использует их, чтобы психоанализировать меня. Как тогда, когда она прочитала о дисморфофобии и использовала эту информацию, чтобы втянуть меня в то соревнование с Ником и Реми. Соревнование, в котором япобедил, но все же. Я вырос с матерью, которая анализировала все, от моих поллюций до отсутствия девушки или парня, и мне совсем не нравится, что Герцогиня копается в моей чертовой психике.

Я бросаю еще один взгляд на свой дневник и замираю.

Я вполне могу быть лицемером.

Она щурит глаза, словно не до конца верит, что я не разозлюсь, но в конце концов сдается. Она открывает рюкзак и наклоняется, открывая мне потрясающий вид в вырез своей футболки, и достает искомую книгу. Она вздыхает.

— Эта?

Она чертовски хорошо знает, что это она. Я беру ее и бурчу:

— Спасибо.

Видите? Я могу быть ебать каким лучиком солнца.

Просто я этого не чувствую. Я не чувствую почти ничего, кроме этого нарастающего раздражения по поводу нашего испытательного срока. Тяжесть этого решения тянет меня на дно. Должен ли я был держать своего брата в более ежовых рукавицах? Изменило бы это что-нибудь? Или это потому, что я был рассеян? Поглощен этой синеволосой лисицей, которая спит в моей постели и каждую ночь кладет на меня руки, доводя до клубка гормонального отчаяния?

Блядь. Все это просто один сплошной ебаный пиздец.

Прошло двадцать четыре часа после трибунала, и я изо всех сил пытаюсь переварить результат. Испытательный срок. Никаких боев. Быть на побегушках у других. Я не дурак. Я знаю, что я — голос разума всей этой операции. Если бы Ник или Реми знали, как сильно я на самом деле хочу нанести удар, они бы, возможно, меня поддержали.

Поэтому я это скрываю.

Именно Сол предложил наказание — скорее всего потому, что знает, как сделать больно. Если бы нас вышвырнули из Герцогов? Это сделало бы нас легендами. Нет, это просто мелочная херня, чтобы держать нас на своих местах. Я уже чувствую, как мой внутренний океан становится бурным, мышцы беспокойны, меня трясет, и я на взводе. Реми на очереди в «Пятничной ярости», и теперь даже это перенесено на неделю, вместо него заявлен кто-то другой. Пройдет, блядь, вечность, прежде чем я выйду на ринг.

Было бы намного проще соображать, если бы я мог просто нанести пару хороших ударов. Если бы я мог провести пару часов, избивая грушу, спаррингуя с Брюсом, тягая железо, пока эта гудящая энергия под кожей не рассеется.

А главное, было бы намного проще, если бы я мог думать о чем-то другом, кроме киски Лавинии.

Я должен был позволить ей подрочить мне прошлой ночью, но правда в том, что этого уже недостаточно. Это едва ли даже снимает напряжение. Чем больше я получаю от нее, тем больше хочу. Внезапно мысль о ее руке на мне кажется пресной. Мне нужно больше. С тех пор как я смотрел, как Реми погружает в нее свой член, я только об этом и думаю. Я почти жалею, что смотрел так пристально, мой взгляд был прикован к головке его набухшего члена, когда он пристроил ее к ее входу, проникая внутрь. Я знаю, что он тоже это делал — показывал мне. Выставлял напоказ. Позволял мне увидеть, каково это — наблюдать, как ее пизда растягивается вокруг твердого члена. Как она намокает для него. Как выгибается ее спина, когда он вдалбливал его в нее и выходил обратно.

Он не пытался ткнуть меня в это носом или что-то в этом роде.

Но вообще-то, блядь, именно это он и сделал.

И вообще, я думаю, что становится только хуже. Этим утром она прошла мимо меня, потная после нашей слишком короткой пробежки, и запах ее тела, спелый и первозданный, заставил меня принять долгий холодный душ. И вот теперь, под тяжестью ее ног на моих коленях, таких небрежных и расслабленных, я смотрю на нее и в миллионный раз представляю себе это: она подо мной, бедра широко раздвинуты. Я думаю о звуке, который она издаст, когда я потрусь головкой своего члена о ее щелочку. Я думаю о сопротивлении, которое я почувствую, продвигаясь внутрь. Она ахнет. Она, вероятно, скажет мне, что это слишком, но она примет его. Она будет хорошей девочкой для меня. Она будет смотреть в мои глаза, пока я буду входить в нее.

Это один сценарий. У меня их около дюжины. В некоторых все тихо и нежно, и я целую ее, пока уговариваю принять меня целиком. В других она сопротивляется, и ее злые, полные слез глаза блестят, глядя на меня снизу вверх, пока я трахаю ее, грубо и быстро. В некоторых это делает она, садясь на мои бедра и опускаясь вниз — такая сладкая, даже не пискнув.

Я, честно говоря, не могу сказать, от какого из них у меня встает сильнее. Но у них у всех есть одна общая черта: я кончаю в нее, заполняя ее, извергая каждую, блять, каплю в ее скользкую, тугую пизду.

Теперь я только об этом и думаю.

Я делаю глубокий вдох и прибегаю к тому, что работает лучше всего. Отвлечение. От наказания, от поражения, от моих ебучих синих яиц. Меня кое-что беспокоило. Кое-что, о чем Лавиния упомянула в колокольне до того, как появился Ник со своей безумной версией широкого жеста, и это снова всплыло на трибунале.

— Эй, — я оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни. — Не хочешь поделиться еще чем-нибудь о том, что значит, что твой отец... «вооружен до усрачки»? — Это были слова Киллиана с трибунала. На колокольне она упоминала систему безопасности. На трибунале было ясно, что Ник все об этом знает, что неудивительно. Я давно знаю, что знания Ника о других территориях Форсайта были обширными, но я все больше и больше чувствую себя в неведении. Особенно если он собирается продолжать действовать без нас. — Потому что я бы очень хотел знать, что именно это означает.

Ее бровь ползет вверх поверх книги, которую она читает, маркер зажат в зубах.

— Прямо сейчас?

— Когда я слышу постоянные угрозы о том, что у него есть что-то, что может «сровнять с землей» целый город, я предпочел бы не ждать.

Выражение ее лица меняется, голос становится тише.

— Я знаю, это трудно представить, но помимо того, что мой отец абсолютно хуевый родитель, он не просто жаждет власти. Он еще и ужасно параноидален.

Вздыхая, я вспоминаю Реми.

— Плохое сочетание.

— Ага. — Она наклоняется вперед, вдавливая пятки в мои яйца. Я морщусь и отодвигаюсь, отчего становится только хуже. — Долгое время я думала, что это просто какая-то сказка Северной стороны, знаешь, не отцензурированная версия Диснея, а ужасающие оригиналы. Братья Гримм, где дочерей продают, или люди отрубают себе руки и ноги, чтобы задобрить темные силы и получить золото или тысячу тюков сена. — Она закатывает глаза, понимая, что отходит от темы. — Я всегда предполагала, что мой отец сочинил эти мифы, чтобы держать солдат в узде, но когда он начал всерьез готовить Летицию к браку с Пересом, она была посвящена в большее количество дел Графов. — Волосы Лавинии собраны в небрежный хвост, но несколько прядей обрамляют ее лицо. Она сдувает одну с носа. — А поскольку Летиция ни за что не смогла бы узнать что-то столь масштабное и не ткнуть меня в это носом, мы обе узнали, что это правда.

Я пристально смотрю на нее, моргая.

— Так... в чем же конкретно правда?

Она смотрит налево, потом направо и говорит еще тише:

— Мой отец годами — может быть, десятилетиями — минировал Форсайт взрывчаткой. Если он окажется под угрозой, всё мало-мальски ценное пойдет на дно вместе с ним.

Я вскидываю голову.

— Всё?

— Всё. — Она выгибает бровь. — Университет, Убежище, Склеп Баронов и Дворец Принцев...

— Все, что связано с Королевствами. — Пораженный, я догадываюсь: — Башня.

Кивнув, она добавляет:

— И, вероятно, спортзал тоже.

— Ебаный ад. — Я качаю головой от масштабов происходящего. — Ты уверена? Как это вообще возможно?

Она откидывается назад с раздраженным лицом.

— Я не знаю, Сай. А как возможно все остальное? Покупать и продавать женщин, убивать невинных девушек, толкать дерьмовую наркоту на улицах. Это место — врата ада, только демоны здесь — люди.

Я зарываюсь обеими руками в волосы, пытаясь осознать это.

— Полагаю, это объясняет, почему Лорды не уничтожили Графов после того, как те похитили их Леди.

— И почему мой отец получает так много поблажек от Королей. — Она прижимается пальцами ног к моему внутреннему бедру. — Все здесь всегда играли по правилам. В смысле, кроме твоего брата. — Я замечаю легкую, кривую улыбку на ее губах. То, как опускаются ее глаза. Легкий румянец на ее щеках.

Господи.

Наша Герцогиня выросла с психопатом, и теперь, когда они не воюют, ненормальное поведение Ника, возможно, все-таки ставит галочку в одном из ее пунктиков. Я, блядь, так и знал, что у нее проблемы с папочкой.

Качая головой, она встречается со мной взглядом, склонив голову набок.

— Есть идеи, что с этим делать?

Удивленный тем, что меня вообще об этом спрашивают, я беру секунду на раздумье.

— Ни малейшего, блять, понятия. Но Лайонел не единственный влиятельный игрок в городе. Мне интересно, какие ответные системы безопасности установили другие Короли.

— Взаимное гарантированное уничтожение, — говорит она, недовольно скривив рот. — Это вполне в духе этих мудаков.

Идея о том, что у Королей достаточно огневой мощи, чтобы уничтожить друг друга, должна быть довольно тревожной, чтобы убить мой стояк, но Лавиния вытягивает ноги, и ее пальцы скользят по длине моего члена, заставляя мои бедра сжаться. Я кладу руку поверх ее ноги, блокируя ее прикосновение, игнорируя ее дразнящий взгляд.

— Можешь ты просто, — рычу я, хватая ее за ногу, — блядь, прекратить?

Она приподнимает бровь, выразительно шевеля пальцами.

— Слушай, если мы все умрем в какой-нибудь королевской разборке, то я собираюсь напоследок поиграть с тобой ножками под столом.

Я пытаюсь убрать ее ногу, но она успевает втереться пяткой мне в яйца, отправляя еще один прилив крови к моему члену.

— Лавиния... — В моем голосе звучит предупреждение, когда я крепко удерживаю ее ступню. — У меня куча работы, и я не в настроении.

Она смотрит на меня.

— Не в настроении? Ты?

Не для этого, хочется мне сказать. Не для игр под столом. Не для быстрых, формальных дрочек в темноте.

— Да, — говорю я вместо этого, звуча до смешного неубедительно.

Наши взгляды встречаются, и в ее глазах застыл отблеск чего-то дерзкого. Нет, не дерзкого. Высокомерия? Самоуверенности? Она знает, что я лгу. Твердости под ее ногой достаточно, чтобы сказать ей об этом.

Она проводит пяткой вниз по моей длине.

— Почему ты сдерживаешься, Перилини?

— Я сказал — не сейчас. — Я спихиваю ее ногу на пол, толчок настолько сильный, что она вздрагивает от приложенной силы. Чувствуя вину, но будучи слишком упрямым, чтобы показать это, я усмехаюсь: — Господи, что случилось с «нет значит нет»?

Ее лицо вытягивается, и я не ожидаю этого. Разочарования. Обиды? Словно она надеялась, что что-то может произойти.

Нет.

Не может быть. Она получает удовольствие от этой маленькой игры — дразнить и издеваться надо мной. Если бы она хоть как-то подозревала, насколько я вишу на волоске, она бы бежала в другую сторону. Я уже чувствую, как желания всплывают из моего внутреннего океана спокойствия. Было время, когда это грозило только тем, что я начну драку. А сейчас больше всего на свете я хочу увидеть, как мой член погружается в ее пизду, пульсируя моей разрядкой.

— Отстой, — говорит она, подтягивая ногу на свои колени. — Держу пари, Ник и Реми были бы в экстазе, если бы я подрочила им в библиотеке.

Взгляд, который она бросает на меня, небрежный и пренебрежительный. Умышленный, зная, что одного маленького укола достаточно, чтобы втянуть меня в ее игру. Но не сегодня.

Возможно, Лайонел не единственный, у кого под поверхностью заложена бомба.

Просто моя обладает более личным разрушительным действием.

Я протискиваюсь мимо Лавинии и бегу по лестнице в башню. Сама мысль об этом саднит, как предательство, но, возможно, на этих выходных я подыщу себе абонемент в другой спортзал. Пока что бег — единственная тренировка, которую я собираюсь получить, так что я пользуюсь этим, воспринимая подъем по ступенькам на самый верх как соревнование.

Естественно, я побеждаю.

Полученные эндорфины, однако, слабоваты; никакой радости от победы над Лавинией, которая всё еще набирает мышечную массу и выносливость, и которая отстала от меня еще до того, как мы преодолели половину пути. Я уже успел бросить сумку на кровать и направляюсь на кухню, когда она добирается до двери с тяжело вздымающейся от напряжения грудью.

— Кажется, у меня сердечный приступ, — говорит она, прикрывая рукой вздымающуюся грудь. — Я знаю, что нам нельзя в зал, но заставлять меня гнаться за тобой по лестнице — это неоправданная жестокость.

— Я не заставлял тебя гнаться за мной, — отвечаю я, открывая холодильник, чтобы взять бутылку воды. Как по команде, из своего укрытия выбегает кот и начинает тереться о мои лодыжки. — Не сейчас. — Он настаивает, прыгая на мою ногу и цепляясь за штаны. — Блять...

Я стряхиваю его — не сильно, — но он скользит по паркету.

— Боже, Сай, — кричит Лавиния, подхватывая его на руки. — Я знаю, что ты злишься на меня, но не вымещай это на Архигерцоге.

Я поднимаю руку в его сторону, раскрыв рот от возмущения.

— Этот кот пустил мне столько крови, что я сбился со счета.

Котенок извивается в её руках, выпрыгивает и убегает в комнату Ника.

— Слушай. Если тебе так сильно нужны тренировки, не можем ли мы просто позаниматься здесь? — Растерянно она смотрит в сторону гостиной. — Места на полу полно. К тому же, ты обещал показать мне тот прием с захватом.

Я выпиваю половину бутылки, прежде чем ответить.

— На двери шкафа висит список кардио-упражнений, если тебе нужно чем-то заняться. — Я направляюсь в свою комнату, но она преграждает мне путь, скользя вперед с каменным лицом.

— Ладно, в чем твоя проблема? Злишься на меня из-за Переса? Потому что я не просила, чтобы меня...

— Я не злюсь, — говорю я, что прозвучало бы весьма убедительно, если бы не мои руки, сжатые в крепкие кулаки.

Она бросает на них выразительный взгляд, сутулясь и скрещивая руки на груди.

— Угу. Тогда это из-за библиотеки? Потому что у меня сложилось впечатление, что тебе нравится, когда я трогаю твой член, а тут вдруг ты меня отшиваешь.

— Может быть, — цежу я сквозь зубы, — я просто не в настроении весь день носиться с твоими слабостями. Делать вид, что ты делаешь успехи, пиздец как утомительно.

Я пытаюсь задеть её оскорблением, но она — Лючия. Гадюки бьют в ответ, когда их провоцируешь. Выпятив подбородок, она шагает ближе, чтобы огрызнуться:

— Думаешь, я не могу за себя постоять? Потому что я могу уделать тебя, и ты это знаешь.

Я фыркаю. Опять эта неуместная самоуверенность. Интересно, понимает ли она, насколько они с Ником могут быть похожи. Скрестив руки на груди, я дергаю подбородком.

— Ты уже постояла за себя, и посмотри, чем всё закончилось. Один грязный труп и три Королевских испытательных срока.

Что-то в её глазах потухает, и я понимаю, что нашел брешь в её броне. Она винит себя. Хоть немного.

— Я сбежала.

— Ладно. Значит, ты убежала. Браво, Лавиния. — Я медленно хлопаю в ладоши, и этот звук эхом разносится под стропилами. — Ты всегда умела убегать, как маленькая сучка. Не жди от меня золотой медали.

Жаркая воинственность вспыхивает в её глазах, заставляя губы сжаться в тонкую линию.

— Думаешь, я не могу защитить себя? Попробуй, — бросает она вызов, упираясь ладонями мне в грудь и толкая. — Давай. Ты же такой крутой мужик. Чего ты боишься? Проиграть? Девчонке?

Мое терпение лопается, как пузырь, и я бросаюсь на неё.

Она реагирует быстрее, чем я ожидал, отпрыгивая за пределы досягаемости, и это сбивает меня с толку. Я привык тренироваться с другими мужчинами. Здоровыми парнями. Медленными парнями. Лавиния же миниатюрная и проворная. Вдобавок к оскорблению, она наносит мне два четких удара по ребрам, её кулаки врезаются в мои мышцы. Я поворачиваюсь к ней, кипя от гнева. Обычно мы не спаррингуем вот так, голыми кулаками и пульсирующей злостью, и на то есть причина. Я могу сорваться на каком-нибудь ублюдке вроде Брюса, вбивая в него костяшки снова и снова.

А её я бы просто разорвал к хуям.

— Давай, Лючия, — дразню я, расставив руки в стороны. От этого имени её глаза загораются огнем, и мне это нравится. Мне нравится, как она встает в стойку, жесткое выражение её губ. Мне нравится, когда я говорю ей: — Если собираешься бить меня, так бей наверняка, — и она мгновенно реагирует.

Она бьет меня в челюсть.

Я даже не вздрагиваю.

— Ты сдерживаешься, — замечаю я с издевкой. — Как ты собираешься со мной тренироваться, если у тебя даже не хватает яиц сделать кому-то больно?

— Я причиняла боль многим людям. — Она поправляет хвост, а затем снова расправляет плечи. — Насколько сильно ты этого хочешь?

Я вскидываю подбородок, требуя:

— Так сильно, как только сможешь. — Внутри на меня надвигается разрушительная волна, но внешне я неподвижен как камень, ожидая. — Хочешь доказать, что можешь меня уделать? Хватит бить как девчонка, просто ударь!

Лавиния строит из себя крутую. Я понимаю. Жизнь, которую она вела, вероятно, состояла на шестьдесят-сорок из позерства и высокомерия. Она в этом хороша. Возможно, она убедительна для тех, кто не знает её так, как я.

Я замечаю, как она морщится, за секунду до того, как её костяшки достигают цели.

— Ещё, — рычу я, едва почувствовав толчок. Мне нужно больше. Я не знаю почему, но я знаю, что боль, какой бы незначительной она ни была, приглушает рев волны. — Блять, врежь мне как следует! — В этот раз она даже не готовится, просто наносит удар. — Ещё! — Следующий удар едва задевает мою щеку — плохой прицел. Она теряет контроль. Это видно по всему её лицу: красные пятна, сердито сдвинутые брови. — Ещё!

После пятого удара её глаза начинают блестеть тем самым специфическим образом. Многие не понимают этого в драке — что ты черпаешь силы из той части себя, которая дика и необузданна, и ей всё равно, если тебе нужны только определенные её грани, она вырвется наружу целиком.

— Только не вздумай, блять, реветь! — рявкаю я до того, как прольются слезы. — Тебе это нужно. Тебе нужно, чтобы было больно. Это то, что я вижу в большинстве парней из ДКС, так или иначе. Я вижу это в Нике и Реми. И больше всего в себе. Но ты... — Я смотрю, как она изо всех сил пытается собрать все эти эмоции обратно, заталкивая их вглубь себя. — Твой случай другой, Лавиния. Тебе это нужно не потому, что это весело. И дело даже не в том, что ты хочешь победить. На самом деле, я уверен, ты была бы согласна на проигрыш, если бы смогла нанести хотя бы один хороший удар. Так сделай же это, блять!

Это лишь наполовину притворство. Ей действительно это нужно. Ник забрал у неё право на убийство. Я вижу это в ней каждый день — потребность дать сдачи этому миру. Это единственное в ней, что я могу понять — единственное, за что я действительно могу ухватиться.

Но по большей части, этомне оно необходимо.

Мне нужна боль, чтобы заземлиться. Мне нужен удар, чтобы напомнить себе, что я всё еще стою на ногах. Мне нужен адреналин, осязание, доказательство того, что я больше, чем просто тикающий механизм. Драка — единственное место, где я обретаю смысл.

Постепенно она берет себя в руки, смаргивая поток собственного внутреннего океана. Я ощущал притяжение этого прилива, я знаю его нескончаемую силу, поэтому, когда она снова встает в стойку, чтобы попытаться еще раз, наши взгляды встречаются на расстоянии, и я чувствую гордость. Гордость, и на долю секунды — блядский ужас. В мгновение ока она делает замах с идеальной порцией гнева — не слишком сильно — рука летит ко мне прямо.

Кажется, я люблю её.

Эта мысль бьет меня по голове изнутри, в то время как кулак Лавинии берет на себя заботу о наружной части.

Прекрасный удар. Искусство. Действительно достаточно сильный, чтобы у меня лязгнули зубы. За звоном в собственных ушах я едва слышу её звериный рык — она, блять, кричит. Возможно, я даже слегка пошатнулся, но это теряется в моем порыве схватить её за волосы и смять наши губы в поцелуе.

Теперь она застигнута врасплох, её рот приоткрывается от удивления, когда мой язык проникает между её губ. Я слишком сильно тяну её за волосы, и она шипит, болезненно впиваясь пальцами в мои бока, когда мы с грохотом падаем на пол в потной, запыхавшейся куче.

Это не то же самое, что драка. Я прижимаю её руки, припечатывая запястья к полу, пока целую её, и это ужасная замена. Здесь нет крови или жжения, нет ощущения ставок, никто не смотрит, чтобы увидеть, когда я выиграю.

Но, черт возьми, это почти то же самое.

Она издает кряхтящий звук, сопротивляясь моей хватке.

— Боже, от избиения у тебя встает член, да? Ну еще бы. — Несмотря на рычащие нотки в её словах, её лицо залито ярким розовым румянцем, а глаза потяжелели от похоти.

Я смотрю на нее сверху вниз, втираясь членом в её бедро.

— Думала, сможешь меня уделать?

— Только не когда ты сидишь на мне, придурок. — Она высвобождает одну руку и болезненно выкручивает мой сосок.

— Сук... — Я прихожу в движение, садясь верхом на её торс. Я зажимаю одну её руку между своей ногой и её боком, затем перехватываю другую и делаю то же самое, эффективно обездвиживая её. Мне это нравится даже слишком сильно — смотреть, как она брыкается и извивается. — Хочешь со мной драться? Давай. Освободись.

Она абсолютно неподвижна, если не считать извиваний нижней части её тела, которые то и дело задевают мои яйца.

Она облизывает губы, глядя на меня снизу вверх темными глазами.

— Если ты станешь еще тверже, — она медленно моргает, её взгляд опускается на мою промежность, — эта штука меня задушит.

Бессознательно я следую за её взглядом к бугру в своих штанах. Это чистый инстинкт — качнуться навстречу ей, и в голове возникает картина — этот абсолютно сводящий с ума образ того, как бы мы выглядели, если бы были голыми, и мой член оказался между её грудей.

Уверен, раньше у меня была более крепкая сила воли. Было время, когда я видел её задницу в узких штанах и просто отворачивался, подавляя свои чувства. А сейчас я обнаруживаю, что задираю её топ вверх, тряся нас обоих от приложенного усилия. Я натягиваю его ей на грудь, обнажая лифчик. Кружевной. Черный. Какая-то дорогая штуковина с застежкой спереди, которую Реми купил для неё.

Одно движение моих пальцев — и он расстегивается, падая в сторону.

— Что ты делаешь? — спрашивает она тихим голосом.

Я смотрю на её сиськи. Такие идеальные. Круглые и упругие.

— Знаешь, как сильно я постоянно сдерживаюсь? — спрашиваю я рваным голосом, накрывая ладонями её груди. — Когда мы деремся? Когда возимся в моей постели по ночам? Всё, что я делаю — это сдерживаюсь, Лавиния. — Я сжимаю их в руках, сдвигая вместе. Её соски твердеют под моими большими пальцами, и я наклоняюсь, чтобы взять один в рот, прежде чем проложить языком путь к другому. Она хороша на вкус. Как пот и мыло, как сладость и конфликт — как всё то, что мне нельзя получить.

Я приподнимаюсь, проложив горячую дорожку языком между её грудей, и сажусь обратно, тяжело дыша. Я посмотрел много порно за последние несколько недель. Если бы я хотел соврать самому себе, я бы сказал, что это просто часть мужской природы. Но правда в том, что это из-за неё. Быть с ней. Предвкушать, как она придет в мою постель ночью, и желать не опозориться. Эта мысль о том, чтобы подарить ей что-то, через что ей не придется проводить меня за ручку. Удивить её. Доставить ей удовольствие.

Я запускаю руку в свои шорты и достаю член, поглаживая его по всей длине.

— Что ты собираешься делать? — Она настороженно разглядывает его, оценивая знакомую длину.

— Что захочу.

Я плюю на руку, размазывая слюну по длине члена, затем снова сжимаю её груди вместе и вставляю головку в ложбинку между ними. Первое погружение ощущается как откровение: я проталкиваю член между её сиськами и смотрю, как она откидывает голову назад, чтобы наблюдать за этим.

Её губы приоткрываются, словно под гипнозом.

— Тебе... нравится?

Не отвечая, я оттягиваю бедра назад, проводя членом по её плоти, прежде чем протолкнуть его обратно.

— Тебя когда-нибудь раньше трахали в сиськи? — спрашиваю я, наваливаясь на неё.

Её голова откидывается назад, она слепо смотрит на меня.

— Нет.

Это прошибает меня, как удар тока. Я никогда не буду первым членом, который она примет в свою пизду, рот или задницу. Осознание того, что я первый, кто трахает её так, действует на меня мощнее, чем я ожидал. Мне нравится думать, что я выше этого — потребности вот так покорять женщину.

Может, и нет.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, заставляя себя не кончать. Не сейчас. Ебаный в рот, только не сейчас.

Мысленно я следую нашим урокам: нахожу ритм, не тороплюсь, и чем дольше я двигаюсь по ней, тем больше её тело движется вместе со мной. Бедра извиваются в такт толчкам моих бедер. С каждым моим нажимом её грудь поднимается и опускается от прерывистого дыхания. Из моего члена течет, как из шланга, липкая смазка прокладывает мне путь, пока мои пальцы впиваются в неё, а большие пальцы время от времени ласкают её соски.

Именно ощущение её вокруг меня, упругая плоть её грудей и короткие, отрывистые вскрики заставляют меня входить до самого основания. Её сиськи достаточно велики, чтобы вместить всю мою толщину, но кончик упирается прямо во впадинку у неё на горле, врезаясь в мягкую кожу под подбородком. Мои яйца трутся об её ребра, а её ногти впиваются во внешнюю сторону моих бедер.

Горячо и скользко, мы вдвоем смотрим друг на друга, пока я трахаю её грудь. Это происходит быстро и жестко, и даже если я причиняю ей боль, похоже, она не против: её язык высовывается, чтобы смочить губы, словно для нее это тоже что-то значит. Это настолько близко к тому, чтобы выебать девушку, насколько я когда-либо заходил, и я чувствую покалывание, мои яйца сжимаются по мере приближения разрядки.

И этого всё равно недостаточно.

Разочарование нарастает во мне, горячее и злое, и я отстраняюсь, мой член выскальзывает прочь.

— Сай... — говорит она, когда я цепляюсь пальцами за пояс её штанов и стягиваю их вниз. Её бедра судорожно сжимаются, когда я срываю одежду с её ног, через лодыжки, и отбрасываю в сторону. — Сай, — повторяет она, и в её голосе звучит явная тревога, когда я хватаю её за колени, раздвигая их в стороны. — Эй, подожди!

Она приподнимается на локтях, слабо пытаясь отползти назад, но я дергаю её обратно, вклиниваясь между её ног. Я чувствую её жар еще до того, как прикасаюсь к ней. Реми был прав. Её пизда пахнет просто охуительно, и я знаю, что она мокрая, еще до того, как дотрагиваюсь.

— Не дергайся, — рявкаю я, обхватывая член одной рукой и раздвигая её бедро другой. Когда я наклоняюсь вперед, потираясь головкой члена о её складки, её тело цепенеет, напряженное и жесткое, и я знаю, что это страх.

Один беглый взгляд подтверждает это — её глаза широко раскрыты и полны мольбы.

— Сай, не надо...

Я бы мог.

Я опускаю взгляд. Её киска такая розовая и раскрытая, и я чувствую её на своем члене, горячую и скользкую. Мне требуется секунда, чтобы сориентироваться, здесь всё сплошь складки, тайны и чувствительные места. Она пиздец мокрая для меня — из-за меня, и это после простого, неловкого сиськотраха, — и я использую эту влагу, чтобы скользнуть головкой члена к её входу, прижимаясь прямо к нему, стараясь не протолкнуться внутрь.

— Не дергайся, — снова повторяю я, делая несколько быстрых движений по стволу. По правде говоря, мне это даже не нужно. Одного вида моего члена напротив её дырочки достаточно, чтобы яйца свело — это доказательство того, что мы подходим друг другу так, как и должны мужчина и женщина. Хватило бы всего одного толчка.

Оргазм обрушивается на меня со всей силой потока, который сдерживали слишком долго. Я рычу, когда накатывает первая волна, мой член дергается, изливаясь в нее.

— Ох, блять, — выдыхаю я, впиваясь пальцами в её мягкое бедро, пока опустошаюсь в её дырочку.

Ну, или настолько близко к этому, насколько я могу.

Сперма растекается по её складкам, грязно и неточно, и в порыве раздражения я убираю член, чтобы заменить его пальцами, злобно и с обидой втирая кончу внутрь нее.

— Сай... — выдыхает она, приподнимая бедра навстречу моей руке, насаживаясь на мои пальцы. — Не останавливайся, не... — Её голова откинута назад, пальцы скребут по твердому полу. Сухожилия на её шее четко проступают, а сиськи покраснели и воспалились от моих рук и члена.

Не задумываясь об этом, я наклоняюсь, чтобы ткнуться языком в её клитор, и у меня чуть снова не встает от звука, который она издает — громкого и испуганного, когда её пальцы зарываются в мои волосы.

Я всегда думал, что мне будет противно вылизывать пизду, но теперь понимаю, что имел в виду Реми. Власть этого пьянит и обостряет чувства. Я ощущаю это сейчас, скользя взглядом вверх по её телу, пока мои пальцы вбивают мою кончу в нее, а язык дразнит её, доводя до дрожи. Она больше не напряжена, страх сменился острой потребностью, что ясно читается в движениях её бедер, в том, как её пальцы сжимают мои волосы, в мягких, отчаянных криках, срывающихся с её красных губ. Это неряшливо — резкий вкус моего собственного извержения смешивается со сладостью её возбуждения, но она прижимает меня к себе, направляя и жадно используя мое лицо так же, как я использовал её грудь.

Может, она и не хочет мой член.

Но она хочет, чтобы я владел её киской.

Она кончает с надрывным криком, её пятки вжимаются в пол, когда она выгибается навстречу моему рту. Я тоже издаю звук, низкий, рокочущий и победный, вылизывая её до конца. Мои пальцы, всё еще погруженные в нее, чувствуют, как сжимаются её мышцы от спазмов — и мой мозг ухватывает эту мысль и сохраняет её на потом. Боже, почувствовать бы это вокруг своего члена, хотя бы разок...

Я подползаю к ней и ложусь на спину, мы оба пялимся в потолок, переводя дыхание. Я чувствую себя липким и выжатым, мой член безвольно прижат к бедру, но всё еще готов зашевелиться при виде её обнаженного тела и редкой дрожи, пробегающей по её мышцам на моих глазах.

Она сдвигает колени, потирая бедра друг о друга, и в её глазах появляется блеск, который мне не часто доводится видеть. Словно она пьяна. На верху блаженства. Удовлетворена.

— Это было...

— Ты моя девушка?

Она поворачивается и смотрит на меня. Её лицо расслаблено, но в глазах читается явное недоумение.

— Эм. Что?

Я отворачиваюсь, снова переведя взгляд на стропила.

— Мы дурачимся. Мы живем вместе. Мы иногда целуемся, даже когда не кончаем. Мы деремся, а потом миримся. Разве не так бывает, когда у тебя есть девушка?

Наступает долгая минута молчания, во время которой я задаюсь вопросом, зачем вообще спросил. Вот почему мне нельзя заниматься всей этой херней днем. Ночью я кончаю, отворачиваюсь и вырубаюсь. А сейчас я, блять, без всяких фильтров и абсолютно выбит из колеи.

Наконец она отвечает:

— Наверное... ну, я принадлежу тебе. И Реми. — Понизив голос, чуть более недовольно: — И иногда Нику.

— Но ты наша девушка? — настаиваю я, зарываясь рукой в волосы.

— А ты хочешь, чтобы я ей была? — спрашивает она, звуча как-то воинственно.

Я тут же говорю:

— Да. — А затем: — Нет. — И затем: — Блять, я не знаю. У меня никогда не было девушки.

Может быть, когда Реми и Ник называют её своей Герцогиней, для них это ставит красивую точку, но я никогда не планировал заводить её в сексуальном смысле. И вот теперь эта девушка в моей постели, в моих штанах, в моих мыслях, и я просто знаю, что оначто-то значит, и статус «Герцогиня» этого не охватывает. Я изо всех сил пытаюсь облечь это в слова. — Мне нужны какие-то, блять, параметры.

— Я не уверена, как быть девушкой, Сай. — Она прижимается щекой к моему плечу. — Я была дочерью, куском собственности для торговли, а теперь вот это — Герцогиня. Я с этим-то едва разобралась.

Я стараюсь не воспринимать это как отказ. Не думаю, что это так. Из-за того, что она такая сильная, такая властная и решительная, я забываю, что Лавиния иногда тоже может чувствовать себя потерянной, как и все мы. Я сглатываю.

— Неважно. Мне просто было интересно.

Она поворачивается ко мне лицом, ловя мой взгляд.

— Есть вещи и похуже, чем быть девушкой Саймона Перилини.

— Да?

Она кивает и целует меня, легко и нежно в губы. Контраст с той жестокостью, что была раньше. Лишь позже до меня доходит, что хотя она и не сказала «да» на вопрос о том, моя ли она девушка, она также не сказала «нет».

Глава 28

Лавиния

Если я когда-либо думала, что Герцоги невыносимы после победы, то я понятия не имела, какими они становятся после поражения.

Это не было настоящим поражением или чем-то в этом роде. На ринге не было момента, когда бы подняли чужую перчатку. Другая сторона не устраивала вечеринку в честь победы. Не было ни трофея, ни пояса, ни девчонок, украденных из-под их носа.

Это тот вид поражения, который эхом отдается в ушах посторонних.

Королевский испытательный срок.

Энергия, гудящая между ними, колеблется где-то между яростью и жаждой мести, сопровождаемая тяжелой дозой депрессии. Я знаю их всех достаточно хорошо, чтобы понимать, как они обычно реагируют на подобные вещи. Сай тренировался бы до такого изнеможения, чтобы больше ничего не чувствовать. Ник суетился бы и выкручивался, чтобы вернуть все в их пользу. Реми либо перестал бы принимать свои лекарства, либо начал бы глотать не те в пугающих количествах.

Но теперь все это у них отняли.

Сплетни в кампусе только ухудшают ситуацию; каждый член ДКС оказывается в центре внимания, когда они идут по двору или сидят в студенческом центре. Каждый их шаг напоминает один сплошной путь позора. Единственное облегчение наступает, когда мои Герцоги возвращаются в башню, но даже тогда это похоже на трех крыс, мечущихся в клетке.

Им нужно чем-то заняться.

Сай маниакально тренируется прямо в гостиной. Реми с головой ушел в искусство, плотно натянув наушники, и работает над портретом Короля Баронов. У нас было еще два сеанса работы над моим мотыльком, но он должен зажить, прежде чем Реми сможет добавить что-то еще. А Ник?

Ну, Ник таскается за мной из комнаты в комнату, обычно молча, обдумывая что-то, чем пока не готов поделиться.

— Знаешь, о чем я все время думаю?

До этого момента, по-видимому.

Ник прислонился к холодным кирпичам, вытянув ноги. Мы находимся в той части башни с часами, где расположен часовой механизм. Я почти закончила перебирать детали часов, и это была кропотливая, утомительная работа, и я даже не уверена, что всё сделала «правильно». В руке у Ника его кольцо — то самое, с медным Медведем, — и он то и дело подбрасывает его в воздух, а затем ловит ладонью, теребя его.

Дзинь.

— О чем? — спрашиваю я, с усилием затягивая один из болтов.

Кольцо крутится и падает, его рука вытягивается, чтобы поймать его.

— Нам нужен рычаг давления на твоего старика.

Я одариваю его сухим взглядом.

— Хочешь сказать, у тебя его нет? Ты же был в окопах последние два года.

Его глаза сужаются, следя за кольцом.

— Ничего достаточно важного. Ну, если не считать...тебя.

Я с силой тяну гаечный ключ.

— Сомневаюсь, что его это волнует.

Ник протягивает кольцо, хмурясь, пока рассматривает его.

— Он хотел, чтобы мы вернули тебя. На трибунале это было одним из его требований. Но ты права. — Он зажимает кольцо в ладони и откидывает голову на стену. — Ему плевать на твое возвращение. Он не предпринимал никаких шагов уже несколько недель. Он просто хочет...

— Забрать твою новую блестящую игрушку, — ворчу я, морщась от борьбы с ключом.

Ник молча наблюдает, и в его глазах залегает тень.

— Нам нужно что-то сделать с запасным планом твоего отца.

Я издаю невеселый смешок.

— О, ты имеешь в виду четыре квадратные мили взрывчатки, которые сейчас находятся прямо под нашими ногами?

— Да. — Он снова подбрасывает кольцо.

Дзинь.

— Не думаешь ли ты, что если бы кто-то мог с этим что-то сделать, то уже давно бы сделал? Остальные четыре Короля не в восторге от этого, но и они не всесильны.

Дзинь.

— У меня такое чувство, что эти старые пердуны настолько зациклились на своих порядках, что даже не понимают, как всё испортилось, — говорит он, ловя кольцо и натягивая его на палец. Он наклоняется и протягивает руку, демонстрируя универсальный жест «дай сюда». Сдавшись, я вкладываю ключ ему в ладонь и смотрю, как он поднимается на ноги, чтобы добраться до болта. Он с легкостью затягивает его, длинные мышцы его предплечья напрягаются при каждом движении вверх и вниз. — Но мы не старые, и мне не нравится мысль о жизни на пороховой бочке.

Я откидываюсь назад, пока он проверяет остальные болты, затягивая их там, где чувствует слабину. Что-то подобное взбесило бы меня еще пару недель назад: кто-то стоит за моей спиной, проверяет мою работу, находит в ней недостатки и переделывает по-своему.

Но сейчас я просто сижу, обхватив колени руками, и наблюдаю за игрой его мышц и сухожилий. Медвежья сила Ника — это действительно нечто: его спина напрягается с каждым оборотом ключа. Если бы было лето, бьюсь об заклад, ему пришлось бы снять рубашку.

Прочистив горло, я вытряхиваю из головы эти коварные, ползучие фантазии.

— Вы на испытательном сроке. Сейчас ты не можешь ничего сделать без риска потерять титул.

— Мой титул. — Он фыркает. — Я не врал, когда сказал им, что мне он не нужен, Ласточка. — Он смотрит на меня из-под руки, сухожилия под запястьем перекатываются. — Мне насрать на все эти титулы. Я вернулся в стаю только по одной причине. — Он указывает на меня гаечным ключом. — Чтобы завоевать тебя.

Он мог бы повторить это хоть миллион раз раньше, и я бы назвала это чушью. Но не теперь. Я стала понимать его лучше. Я ему верю. Ник жертвует собой ради тех, кого любит, и я не сомневаюсь, что меня он любит больше всех.

Это по-прежнему неудобное осознание, о котором я стараюсь поменьше думать. Смириться с тем, что у меня появился боевой Медведь, — это одно. Сталкиваться с другими аспектами этого факта и так достаточно тяжело, даже когда онне стоит прямо передо мной, весь такой мускулистый, рельефный и... красивый.

Уф.

Он заканчивает затягивать последний болт и бросает ключ в ящик для инструментов.

— Моя сестра обожала секреты, — говорю я, пытаясь вернуть мозги на место. — Думаю, Тейт была ее самым большим секретом — тем, за который она бы сражалась зубами и когтями.

Он садится напротив меня, делая круговое движение рукой.

— Поясни.

— Чтобы уйти с Тейт, — объясняю я, изогнув бровь, — чтобы по-настоящему сбежать от моего отца? Ей нужно было сделать нечто большее, чем просто сбежать. Ей нужно было что-то еще.

— Рычаг давления. — Его лицо разглаживается. — Вроде того, что нужен нам.

Я киваю.

— У Летиции были доступ, знания и ресурсы, которых у меня никогда не было. К тому же, она была в этом хороша. Интриганка, понимаешь? — Прямо как ты, шепчет мой разум, думая о Нике. Мой живот сворачивается узлом от мысли, что у него и моей сестры есть что-то общее, и я вскакиваю на ноги, протягивая ему руку. — Так что, возможно, она уже проделала всю работу.

Ник быстро бросает взгляд на мою руку, прежде чем схватиться за нее, поднимаясь ко мне.

— Думаешь, она что-то нашла, — предполагает он. — Что-то полезное.

Я смотрю в его голубые глаза, мой голос звучит твердо и уверенно.

— О, я в этом абсолютно уверена. — Летиция не ушла бы ради меньшего.

Ник вглядывается в мое лицо.

— Как нам узнать, что это было? — А затем он стонет, проводя рукой по волосам. — Ты собираешься заставить меня снова вламываться в этот дом? Той псине я не очень понравился.

— Нет, — говорю я, чувствуя гудение энергии в груди. Я беру его за руку. — Потому что, возможно, ты уже украл то, что мы ищем.

Он смотрит на меня мгновение, на его лице медленно проступает понимание.

— Коробка.

Я ухмыляюсь и тащу его вниз по лестнице.

Ник паркует внедорожник позади ничем не примечательного бежевого офисного здания. На стене нет ничего, кроме номера улицы, и мне это не нравится. Улица темная и выглядит слишком обычной. Тихая. Безмолвная. Восточный край всегда такой чистый и опрятный; он напоминает мне север. Деньги и притворство.

Моя кожа покрывается мурашками от тревоги.

Ник глушит двигатель и кладет запястье на руль — расслабленный в той самой точной манере, которая говорит мне, что он тоже на взводе, просто лучше это скрывает.

— У нас есть еще около десяти минут. — Когда я киваю, его большой палец начинает постукивать по рулю, а глаза сканируют улицу перед нами. — Мы могли бы пососаться.

Я смотрю в окно и закатываю глаза.

— Отличный способ нарваться на засаду.

Ник знает, что я права, поэтому его предложение трудно воспринимать всерьез. Однако его следующий вопрос отнюдь не шутка.

— Ты трахаешь Сая?

Я поворачиваюсь к нему, не зная, что удивляет меня больше: сам вопрос или та мягкость, с которой он задан. Привычная резкость вертится на кончике языка. Не твое дело. Но он смотрит на меня с таким отстраненным выражением лица, что желание защищаться так и не приходит.

— Нет, — отвечаю я, нервно потирая колени. — Мы просто... ну, знаешь. Дурачимся. Иногда.

Несмотря на эти слова, я вспоминаю вопрос Сая, заданный вчера, и мне приходится сдерживать улыбку.

«Ты моя девушка?»

Сай — такой огромный парень, такой сильный и властный, но иногда я улавливаю проблески мальчика, скрытого в мужчине, у которого совершенно нет опыта общения с девушками — краснеющего до кончиков ушей, зажатого, неуклюжего влюбленного Саймона Перилини.

Каждый день я ловлю себя на надежде увидеть это снова.

— Понятно. — Ник опирается локтем на дверь, рассматривая свои ногти. — Просто он в последнее время какой-то слишком дерганый.

Я стону и откидываю голову назад.

— Боже, и не говори. В смысле, он напряженный даже в хорошие дни, но с момента трибунала...

Ник встречается со мной взглядом, его рот сжимается в мрачную линию.

— Просто будь с ним осторожна, ладно?

Я моргаю.

— Что это значит?

— Сай может быть... — Ник пожимает плечами и отводит взгляд. — Взрывоопасным. Как неисправный запал. Я не говорю, что он сорвется на тебя или что-то в этом роде, просто... иногда мне кажется, что его тяга к дракам и сексу растут из одного и того же корня.

Медленно я произношу:

— Ладно.

После минутного молчания Ник вздыхает.

— Этим утром он ввязался в драку. — Я поворачиваюсь, чтобы расшифровать то, что слышу в его голосе. Разочарование? Страх? Он смотрит на меня и объясняет: — Раньше он часто так делал, еще до того, как нашел ДКС. Ввязывался в драки, искал кого бы избить до полусмерти, попадал в неприятности. Он не дрался за пределами ринга уже несколько лет.

— О, — говорю я, пытаясь понять, что это значит. — У него... будут проблемы?

Ник качает головой.

— Это был какой-то случайный парень из ЛДЗ на парковке у кампуса. Киллер спустил это на тормозах. Пока что. — Последние два слова звучат зловеще, обозначая тяжесть, которую, как я не осознавала, чувствует Ник. У меня складывается впечатление, что каким бы ни был Сай раньше, Нику, вероятно, приходилось сглаживать последствия за него.

Странная перемена ролей.

Должно быть, Ник чувствует мое благоговение, потому что он бросает на меня взгляд и фыркает.

— Я понимаю, в это трудно поверить, но было время, когда Сай был трудным ребенком, а я — хорошим.

— Ты прав, — говорю я. — В этодействительно трудно поверить.

Когда истекают десять минут, он шевелится.

— Передай мне кейс, — говорит он, доставая из-под переднего сиденья свой пистолет. Плавным движением он заводит руку за спину, затыкая оружие за пояс, а затем протягивает мне второй пистолет.

Я меняю его на металлический чемоданчик, лежавший на полу под моими ногами. Ник клянется всеми святыми, что внутри нет отрубленной части тела, но я все равно морщусь, передавая его.

— Ты действительно думаешь, что у них есть то, что нам нужно?

Всё, что у нас есть, — это старый чек, который мы нашли в коробке Летиции. Я думала, что это бесполезная бумажка: на обороте нацарапаны четыре случайные цифры, и нет никакого способа понять, к чему они относятся. Но Ник сказал мне, что обдумывал это уже какое-то время, делал звонки, собирал информацию об аптеке.

И вот мы здесь, у какой-то странной подпольной компании.

Ник объясняет:

— «Бастион» принадлежит Эшби. Он знает всё, что происходит с бизнесом на его территории. Говорят, они ведут строгий учет всех своих клиентов. — Он бросает на меня взгляд. — Вымогательство, грабежи, шантаж — всё это легко делать, если ты знаешь всё о том, как работает место. — Кивком подбородка он указывает на здание. — Через одного из моих старых контактов на юге я подтвердил, что аптека Килпатрика — один из их старейших клиентов. Мы по крайней мере сможем проверить, есть ли видео того дня, когда она покупала те вещи.

Ладно, это всё еще призрачный шанс. Единственное, что заставляет меня двигаться вперед, — это тот факт, что она сохранила этот чек. Она бы не стала хранить случайный кусок мусора в этой коробке. Моя сестра была кем угодно, но только не неряхой. Она должна была знать, что есть только один человек, который найдет этот тайник с подсказками: я.

Мы выходим из машины, но как только я огибаю капот, Ник останавливает меня.

— Есть еще кое-что.

Я смотрю на его руку на моей руке — он не сжимает, просто держит — а затем ему в глаза.

— Что?

Он открывает рот и снова закрывает его. Тусклый свет переулка подчеркивает глубокую посадку его глаз, высекая в них тени.

— Дело в том... этот парень, с которым мы встречаемся... — он запинается, хмурясь по какой-то причине, которую я не могу понять.

— Да? — Тревога в моем животе растет. — Выкладывай.

Ник делает вдох.

— Этот парень, он думает, что мы с тобой вместе, типа, настоящая пара. — Ник смотрит на здание, сжав челюсти. — И мне нужно, чтобы он продолжал так думать.

Я морщу нос.

— Что? Почему?

Он резко поворачивается ко мне, шипя:

— Потому что это просто одна из тех вещей, которые мы должны сделать, чтобы получить информацию. Не задавай вопросов! — Я вскидываю голову от возмущения, но прежде чем я успеваю накричать на него, он мягко тычет пальцем мне в плечо. — Знаешь, я два года управлял югом, притворяясь преданным Дэниелу Пэйну. Уж пару часов в роли моей девушки ты как-нибудь переживешь.

— Ладно! — рявкаю я, стараясь говорить тихо. — Но ты должен был предупредить меня до того, как мы сюда приехали!

Он переплетает наши пальцы и тащит меня через переулок, игнорируя кинжалы, которые я мечу ему в затылок. По пути к двери я достаю чек, ища хоть что-то, что имеет смысл. На бумажке указаны дата и время, а ниже я с трудом разбираю три купленные ею вещи. Чехол для телефона, портативное зарядное устройство и пачка кислых мармеладок.

Именно последняя позиция не дает мне покоя.

— Тиша ненавидела кислые конфеты. — Я вспоминаю, как в детстве она выбрасывала их, если ей попадались: на Хэллоуин, на церковных мероприятиях, в подарочных пакетах с вечеринок друзей, в праздничных корзинах.

— Да, — говорит Ник, нажимая кнопку у стеклянной двери. — А вот Тейт их обожала.

Я смотрю на него краем глаза, чувствуя нервозность и смятение. Как только Ник упомянул о проверке видео, я задалась вопросом: не хочет ли он просто проверить, была ли с ней Тейт? Кажется маловероятным, что мы найдем что-то полезное на видео более чем двухлетней давности. Если оно вообще существует.

Через стекло я замечаю движение в конце коридора. В нашу сторону идет тощий парень. У него лохматые каштановые волосы, доходящие до плеч, и тонкие, жалкие на вид усики, на отращивание которых, должно быть, ушли годы. Его кричащая гавайская рубашка — самое яркое пятно в этом моменте, и он приближается к нам без малейших признаков тревоги, босиком.

Я вскидываю брови, глядя на Ника.

— Это тот самый большой и страшный парень, которого мы должны убедить, что мы встречаемся?

Что за хуйня.

Я пытаюсь вырвать свою руку, но Ник сжимает ее крепче, слишком сосредоточенный на открывающейся двери, чтобы заметить мой яростный взгляд.

— Красавчик Ник, — приветствует парень, облизывая губы. — Красиво зашел и просто охуенно красив. — Он ухмыляется, и его взгляд скользит по телу Ника. Я знаю, как выглядит раздевающий взгляд, и этот парень уже мысленно залез в его штаны. Он вскидывает подбородок. — Готов расплатиться за услуги?

— Чарли. — Ник притягивает меня к своему боку. — Это моя девушка.

Рот Чарли опускается, когда он смотрит на меня.

— Ох, не знаю, Ник. — Он чешет затылок, скривившись. — Я не участвую в тройничках. Не с телками. В смысле, без обид. Буфера у нее что надо, но это не мое. Мне больше по кайфу вот это. — Он делает длинный змеиный жест, имитируя тело Ника.

— Офигеть, — шепчу я. — Боже мой. — Я поворачиваюсь, чтобы уставиться на Ника. — Ты что, торгуешь жопой ради этого?

— Еще как блять, — выпаливает Чарли.

Ник бросает на Чарли резкий взгляд.

— Нет. Я принес альтернативную оплату. Ту, которую мы обсуждали. Подробно. — Судя по многострадальному выражению лица Ника, он явно не хочет возвращаться к этому разговору.

Лицо Чарли вытягивается, когда он видит кейс в руке Ника.

— Блин. — Явно разочарованный, Чарли впускает нас, запирает за нами дверь и вводит код. — Можно мне просто... — Повернувшись к Нику, он сводит указательный и большой пальцы вместе в щипковом движении. — На полшишечки?

— Нет, — отвечает Ник безапелляционно. Он вручает кейс Чарли, который забирает его с обреченным видом.

— Ненавижу этот ебучий город. Везде горячие парни, и ни один из них не продаст тебе свою жопу, — ворчит он, махая нам следовать за ним. — Третья дверь направо.

Мы идем по коридору, и короткий взгляд через плечо подтверждает, что глаза Чарли всю дорогу следят за задницей Ника. Комната, в которую мы входим, заполнена компьютерным оборудованием, воздух гудит от вибрации вентиляторов. На рабочем столе стоит огромный стакан газировки и валяется куча оберток от снеков. В комнате стоит запах. И он не из приятных.

— Извините, — говорит Чарли, входя, словно впервые замечая свое маленькое депрессивное гнездышко. Суетясь вокруг нас, он смахивает мусор в урну на полу и прочищает горло. Он садится на стул и жестом предлагает нам взять два других. Я делаю шаг, чтобы взять один, но Ник внезапно хватает меня за бедра, утягивая за собой на другой стул и усаживая к себе на колени.

Я изо всех сил стараюсь не напрячься, когда он обвивает меня руками, его дыхание шевелит мои волосы.

Чарли начинает:

— Поскольку ты дал мне примерную дату и ту фотку своего пресса... я уже нашел файл. — Он открывает вкладку, и экран делится на четыре черно-белые секции. Требуется мгновение, чтобы это осознать, но это четыре разные камеры видеонаблюдения: у кассы, на парковке, у аптечного прилавка и у окошка для автомобилей.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Ника, беззвучно произнося: твоего пресса?

Ник демонстративно не замечает этого.

— Это лучшее разрешение?

— Сжато по размеру кадра, — говорит Чарли, оглядываясь через плечо. Его глаза останавливаются на руках Ника, обнимающих меня за талию. — У вас было точное время?

— Да, — говорю я, снова доставая чек. — Десять сорок семь. Утра.

Чарли щурится, поворачивается к экрану и нажимает несколько клавиш.

— Смотрите внимательно, и скажите, когда остановить.

Видео начинают воспроизводиться на высокой скорости, все четыре одновременно, и я подаюсь вперед, чтобы уследить. Мои глаза и мозг пытаются успевать за изображениями: люди входят и выходят, кассир и фармацевт разговаривают с клиентами, расставляют товар, отвечают на телефонные звонки.

Ник прижимается ко мне сзади, его рука скользит на мое бедро, когда он наклоняется.

— Раз она платила на кассе, но не покупала лекарства, нам нужно сосредоточиться на фасаде, — говорит он мне, и его глаза, очевидно, так же напряжены, как и мои. — Я буду смотреть на парковку.

— Назад, — говорю я, понимая, что мы ушли слишком далеко.

Чарли перематывает и замедляет запись. Кто-то входит в парадную дверь в толстовке с натянутым капюшоном, и я вздрагиваю, указывая пальцем.

— Вот, — говорю я.

— Это мужик, — отвечает Ник, и его большой палец начинает вырисовывать успокаивающие круги на моем бедре.

Раздосадованная, я спорю:

— Нет. Видишь вспышку света на руке? Это отражение. Это кольца. Летиция всегда носила три штуки на этой руке.

Ник делает паузу и просит Чарли:

— Можешь увеличить?

— Да, без проблем. — Чарли щелкает мышкой, разворачивая кадр на весь экран.

Изображение по-прежнему зернистое, и трудно разглядеть ее лицо, но я узнаю ее фигуру, стройную и изящную, и то, как она ходит — плавно и грациозно, словно танцовщица.

— Это она.

— Ты уверена? — спрашивает Ник.

— Абсолютно.

Он сдувается. Я чувствую это всем телом — подо мной, прижатым ко мне.

— Понятно. Ладно. — Разочарование слышится даже в его голосе. Никакой Тейт.

— Вот она заходит, — говорю я, наблюдая за движениями сестры. Странно видеть ее такой, в неохраняемый, неизвестный момент, особенно теперь, когда я знаю, что больше никогда ее не увижу. — Берет чехол и зарядку.

Она подходит к прилавку, кладет на него вещи, смотрит вниз, бросает взгляд на дверь, а затем...

Летиция берет кислые конфеты и кладет их рядом с чехлом и зарядкой.

Мы с Ником переглядываемся.

— Разверни парковку, — говорит он, наклоняясь так сильно, что свалил бы меня с колен, если бы не прижимал к себе так крепко. Чарли нажимает две клавиши, и экран меняется. На стоянке несколько машин, но одна стоит у обочины с работающим двигателем, именно туда, куда поглядывала Летиция. Но это не легковушка. Это джип. Крыша поднята, разумеется, поэтому трудно разглядеть, что внутри, но когда Летиция расплачивается, она выходит и направляется прямо к нему, запрыгивая внутрь. На видео хорошо видно, как она бросает что-то на заднее сиденье темному силуэту.

— Тейт, — шепчу я, касаясь предплечья Ника, которое обхватывает меня. — Она на заднем сиденье.

— Кто за рулем? — щурится Ник. — Ты узнаешь этот джип?

Я качаю головой.

— Нет...

А затем водитель трогается с места, круто разворачивая машину, и мы получаем отличный вид на его светлые волосы и резкий профиль.

Ник откидывается на спинку стула.

— Сукин...

Мы смотрим друг на друга. Я достаю телефон.

— Похоже, моя очередь делать звонки.

Мы долго сидим в машине, глядя через лобовое стекло на здание перед нами. Что-то тяжелое поднимается к горлу, кулак сжимает легкие, и на секунду мне кажется, что меня сейчас стошнит. Возможно, все было бы иначе, если бы мы это спланировали. Возможно. Но мы покинули «Бастион» всего пятнадцать минут назад. Все происходит слишком быстро.

— Я не знаю, смогу ли войти туда. — Слова срываются в тонкий хрип, как будто я просто проверяю их, определяя их истинность.

Ник опирает кольцо Бруинов о согнутый указательный палец, большим пальцем снова подбрасывая его в воздух.

Дзинь.

— Ладно.

— Я была в мотеле, — говорю я, чувствуя странную необходимость оправдаться. — Я спала там с Саем три ночи.

Дзинь.

— Я знаю.

Я продолжаю:

— Я не трусиха. Просто здесь все по-другому. — И затем: — Ты не поймешь.

Дзинь.

Наконец Ник смотрит на меня, его голубые глаза твердеют.

— Я не пойму? — Сдвинув кольцо на средний палец, он спрашивает: — Знаешь, почему я попросил тебя притвориться, что мы вместе?

Я фыркаю.

— Потому что Чарли хочет твой член, и тебе нужен был способ мягко его отшить? — Резко, я добавляю: — И потому что ты хотел заставить меня сидеть на твоем члене.

Ник огрызается:

— Дело было вовсе не в этом. — Резкость его слов заставляет меня вздрогнуть. — Я никого не отшиваю мягко, Ласточка. И я просил тебя не потому, что не доверяю Чарли. Я попросил тебя, потому что не доверяю самому себе.

Я кривлюсь.

— С… Чарли?

— Нет, я имею в виду... — Смутившись, он смотрит вперед, через лобовое стекло, указывая на здание. «Бархатное Убежище». — Ты знаешь, что там сзади? Позади здания? Яма. Ты ведь слышала о ней, верно?

Я подавляю дрожь, обхватив себя руками.

— Конечно, я слышала о ней. Она была моим дамокловым мечом на протяжении нескольких месяцев.

Ник дергает подбородком в ее сторону.

— Тогда спроси себя, какого парня Дэниел захотел бы там видеть, на камеру, трахающим его лучших девочек. — Повернувшись ко мне, он приподнимает бровь. — Кого-то привлекательного, да? Кого-то с хорошим членом. Того, кто мог бы выглядеть пугающе.

Я замираю, мои глаза расширяются.

— Ты хочешь сказать, ты... делал это для него? С девочками из «Убежища»?

Его брови низко опускаются, придавая ему угрожающий вид.

— Я не тупой, Лавиния. Я знаю, как я выгляжу, и знаю, когда это полезно. Я могу успокоить людей улыбкой, а могу заставить их нервничать. Мое лицо — моетело — это оружие. — Он качает головой, откидываясь на спинку сиденья. — Ты хоть представляешь, как легко это могло бы быть для меня там, с Чарли? Вся операция Бастиона могла бы лежать передо мной как на ладони, стоило бы мне только... — Он осекается, лицо каменеет, когда он смотрит на меня. — Но я покончил с ролью такого оружия. Понимаешь?

Я не уверена, что понимаю.

— Ты не доверял самому себе?

Он цокает языком, постукивая по рулю.

— Иногда, когда я здесь, на улицах, занимаюсь подобным дерьмом, я... теряю перспективу. Иногда миссия — это все, что я могу видеть. — Он поднимает руку, убирая прядь волос мне за ухо. Его глаза следят за ней, выжигая след на моей щеке, виске. — Миссия, и ты.

В салоне тихо и темно, а Ник близко — так близко, что я вдыхаю его запах, пряный и уличный. Я думаю о возвращении в это место, в «Убежище», и вспоминаю, кто мы такие. Пленница и ее страж. Жертва и ее мучитель. Герцог и его пешка.

Сглотнув, я спрашиваю:

— Можем мы притворяться еще немного?

Голубые глаза Ника вспыхивают, впиваясь в мои, и на мгновение я пугаюсь, что он поймет меня неправильно. Но он просто берет мою руку, подносит ее к губам и легко касается костяшек.

— Так долго, как захочешь.

Я никогда не планировала возвращаться в «Убежище», но вот я здесь, иду рука об руку с Красавчиком Ником Бруином через парковку. Стори встречает нас у боковой двери — отдельного входа в офис — и лишь мельком бросает взгляд на наши сцепленные руки, прежде чем жестом пригласить нас войти.

— Привет, — говорит она. — Заходите скорее, пока вас никто не увидел.

Впрочем, мы здесь не ради Стори. И не ради Киллиана. Лорд, которого мы ищем, сидит за своим столом, нахмурив лоб, когда мы входим. Тристиан Мерсер пристально наблюдает за мной и Ником, пока за нами закрывается дверь.

Он выглядит недовольным.

— Кто-нибудь хочет объяснить, зачем вы притащили меня сюда в четверг вечером? Потому что Киллер уже сказал вам, что Саю ничего не будет за ту стычку с Такером сегодня. Чего еще вы хотите?

Я не говорила Стори, зачем нам нужен Тристиан — только то, что это важно.

— Дело не в этом. — Ник достает планшет, включает видео и двигает его по столу. Тристиан берет его и дважды просматривает запись, подперев подбородок рукой, явно скучая.

— На что я смотрю?

— На себя, — отвечает Ник. — Разве это не ты за рулем джипа?

Тристиан снова опускает взгляд, к нему приходит узнавание.

— Эм, ну да... может быть? — Он проигрывает видео еще раз и медленно кивает. — Рэт разбил этот джип о мусорный бак за винным магазином на первом курсе во время посвящения в ЛДЗ. — Он указывает на что-то на экране. — Вот тут видно погнутое крыло. Так что да, определенно, это я. — Он поднимает на нас взгляд. — А что?

Ник закатывает глаза.

— Посмотри еще раз — ты помнишь, с кем был в тот день?

Тристиан цокает языком.

— Чувак, это было года два или три назад. Как я должен это помнить?

Стори смотрит то на меня, то на Ника.

— О чем речь?

— Это моя сестра, — наконец говорю я им. — Та, что на пассажирском сиденье, в толстовке. На заднем сиденье был кто-то еще.

Он сужает глаза.

— Серьезно? — Понимание обрушивается на его лицо, и он отшатывается. — Воу, яне убивал твою сестру, если вы об этом. Я даже не знал, что это она!

— Кончай заливать, Мерсер, — говорит Ник. — Ты знал.

Тристиан поднимает ладони.

— Нет. В то время люди просто рекомендовали меня для дел, которые требовали моих специфических навыков.

По тому, как кривятся его губы, ясно, что Ник ему не верит.

Но я продолжаю давить.

— Что конкретно ты для нее сделал?

— Кажется... — Тристиан снова изучает видео. — Да, если это то, о чем я думаю, ей нужна была помощь с дистанционным детонатором. Не самый мой любимый способ поджигать всякое дерьмо. Лично мне нравится запах бензина на коже в течение нескольких дней, но, эй. Каждому свое.

— Значит, ты встретился с Летицией Лючией и помог ей с детонатором? — спрашивает Ник, нависая над столом. — Детонатором для чего? Где? Будь конкретнее.

Тристиан вздыхает, двигая планшет обратно к Нику.

— Да, я запрограммировал для нее телефон, но это была просто грубая механика. Она никогда не говорила, к чему подключена взрывчатка. Я не часто этим занимаюсь, и это было довольно сложно, так что у меня ушло какое-то время. — С лукавым и довольным видом он поворачивается к своей Леди, объясняя: — Я оставил на нем группу контактов. Все, что ей нужно было сделать, — это позвонить по выбранному контакту, и запал бы сработал.

Челюсть Ника напрягается.

— И ты не догадался спросить, что она собиралась взорвать?

Тристиан бросает свирепый взгляд на Ника.

— Нет, не догадался. Я не задаю вопросов. — Он вызывающе вскидывает подбородок. — А ты?

Ник даже не моргает.

Я показываю чек, указывая на цифры, нацарапанные на обороте.

— Знаешь, что это? Должно быть, она записала это, пока была с тобой в джипе.

— Ну да. — Он откидывается на спинку стула, обнимая Стори за талию и притягивая ее ближе. — Скорее всего, это пароль для разблокировки телефона.

— Телефона, — медленно говорит Ник. — Того, что ты дал наследнице Лайонела. Чтобы дистанционно подрывать взрывчатку.

Я вижу, как все складывается воедино на лице Тристиана, когда пазл сходится. Наверняка Киллиан ввел своих людей в курс дела после трибунала и разговора о тайнике моего отца со взрывчаткой. Он касается своей губы.

— А, пиздец.

— Ага, пиздец, — говорит Ник, поворачиваясь и удивленно приподнимая брови, глядя на меня.

— Слушай, чувак, я понятия не имел, — настаивает Тристиан. — Я никогда раньше не видел эту девчонку. Я не знал, кто ее отец и всю эту херню. Я знал только, что они вдвоем... — Он многозначительно смотрит на Ника. — Они были горячими, братан — типа, серьезно, не отлипали друг от друга. Там были поцелуи, лапанья, дразнилки. Я надеялся, что они позволят мне присоединиться, если ты понимаешь, о чем...ай! — Стори хмуро смотрит на него, ничуть не сожалея о подзатыльнике, которым она только что его наградила. Он закатывает глаза. — Прости, милая, но это правда. Я был просто тупым парнем из братства, ищущим киску и дерьмо, которое можно поджечь.

Я верю ему, и, судя по хмурому выражению лица Ника, он тоже.

— Спасибо за помощь, Мерсер. Убедись, чтобы никто не узнал, что мы здесь были, а мы позаботимся, чтобы никто не узнал, что ты создал ключ к полному уничтожению Форсайта.

Значит, у моей сестры не только были средства уничтожить отца, если бы он за ней пришел. У нее были средства уничтожить кого угодно. Что означает только одно. Летицию убили не потому, что она сбежала.

Она умерла, потому что убежала недостаточно далеко.

Улица возле Башни тихая, что типично для позднего вечера четверга. Сай и Реми, вероятно, наверху, и я задаюсь вопросом, как мы расскажем им все, что только что узнали.

Ник паркует машину и выдыхает, откидываясь на спинку сиденья. Мне кажется, будто я провела всю ночь, наблюдая за ним вот так: очерчивая линии его лица в тенях, ожидая, когда его голубые глаза найдут в них мои.

Медленно, он это делает.

— Так каким был запасной план твоей сестры? Взорвать папочку, если он попытается помешать ей сбежать с Тейт? Или взорвать нас всех?

Я отвечаю честно:

— Я не знаю. — Летиция была холодной и расчетливой, но план разрушения и смерти в таком масштабе был бы абсолютным, блять, безумием. — Сомневаюсь, что это было что-то из этого, — признаюсь я, вспоминая сестру, думая о ее черепе, спрятанном в камне, там, в башне. — Тиша была хороша в том, что делала, Ник. Она бы не держала нечто подобное в руках просто так. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что это была просто... страховка. Способ создать реальную угрозу.

— Ты понимаешь, что это значит, — говорит он, заглядывая мне в глаза.

Кивая, я соглашаюсь:

— Кто бы ни убил ее и Тейт — вот их мотив.

— И он мог быть у кого угодно, — заканчивает он, не выглядя радостным от этого осознания.

Два шага вперед, один шаг назад.

Глаза Ника не отрываются от моего лица, опускаясь к моим щекам, носу, губам. Его рука все еще сжимает руль, и я слышу слабый скрип, когда его пальцы сжимаются крепче.

— Думаю, теперь нам не нужно притворяться, — говорит он, его глаза темнеют.

— Не нужно, — отвечаю я, обнаружив, что мой взгляд прикован к его губам.

Позже я буду клясться и божиться, что Ник был тем, кто бросился вперед первым. Однако это было бы ложью. Именно я прижимаюсь губами к его губам, вызывая каскад фейерверков, которые я чувствую глубоко внизу живота.

Ник отвечает мне мгновенно: его рука зарывается в мои волосы, жестко вжимая меня в себя, пока он с рычанием выдыхает прямо мне в приоткрытые губы. Наши языки притягиваются, как магниты, и у него резкий вкус — отчаяния, жара и жажды. Впервые я позволяю себе признать, что изнывала по этому весь ебаный день, наблюдая за игрой его мускулов и непоколебимым взглядом. Быть той, кто заставляет его стонать — низко и натужно, когда он грубо вклинивает руку между моими коленями. Сжать кулак на его рубашке и перетащить через центральную консоль в таком исступлении, что я даже теряю равновесие в спешке броситься ему навстречу. Я не даю себе времени на раздумья, не позволяю чувствовать ничего, кроме этого тлеющего уголька в животе, который вспыхивает жизнью — голодный и требовательный.

Это власть, о желании которой я даже не подозревала, — знание того, что кто-то может быть моим, в любое время и в любом виде. Ник бы убил за меня — умер за меня — и я чувствую его жажду ко мне, как нечто дикое и свирепое. Впервые я позволяю себе насладиться складкой на его лбу, когда он целует меня, небрежно и слишком жестко, слишком быстро, как будто знает, что все это в волоске от того, чтобы быть отнятым.

Целовать Ника — все равно что пытаться обуздать молнию.

Только когда он просовывает ладонь под мою юбку, грубо проводя по внутренней стороне бедра, большим пальцем задевая мой центр, я замираю, и рассудок возвращается ко мне, как удар кувалды. Я ахаю, отрываясь от него, тяжело дыша, мой рот так горит, что я клянусь, он мог бы светиться в темноте.

Ник отскакивает на свою половину машины, как резинка.

Мы оба откидываемся на сиденья, салон наполняется шумом нашего тяжелого дыхания.

Неловко одернув юбку, я шепчу:

— Думаю, теперь нам пора перестать притворяться.

В этом-то и проблема с Ником. Он бы умер и убил за меня, но его любовь слишком жестока и извращена, чтобы вынести ее без боли. Сегодня вечером перспектива этого сексуальна — мучительно соблазнительна. Но как это будет выглядеть завтра, когда он снова захочет прижать меня к кровати?

Как будет выглядеть любовь Ника, когда я не смогу или не захочу ответить взаимностью?

Он прочищает горло, опуская руку, чтобы не особо утонченно поправить штаны.

— Да, хорошо.

Мы открываем двери одновременно, и я жадно глотаю холодный воздух, выбираясь наружу, стремясь прийти в себя. Именно тогда я слышу музыку — те самые быстрые аккорды, которые часто доносятся из комнаты Реми поздно ночью. Она эхом разносится по улице, далекая и в то же время близкая, и когда я выгибаю шею, чтобы посмотреть на башню, я вижу, что окна этажа с гостиной ярко освещены.

Мы с Ником обмениваемся мрачными взглядами, прежде чем войти в башню.

Подъем медленный и тихий, и хотя он не оглядывается на меня, я все равно чувствую его присутствие, как статическое электричество на коже. Возможно, самое трудное сегодня — это то, что мы вовсе не притворялись. Ник хочет меня, и на каком-то глубоком, первобытном уровне я тоже его хочу.

Наверху Ник рывком распахивает дверь, и Мошонка, должно быть, дежурит на входе, потому что он расплывается в улыбке, когда видит нас.

— Эй! — кричит он, его глаза затуманены от опьянения. — Герцог! Герцогиня! С возвращением домой!

— Разве это не то самое, что категорическине должно происходить? — спрашиваю я, указывая на толпу людей позади него. — Или испытательный срок отменили?

Мошонка фыркает.

— О, бля, нет. Это то, что мы называем неофициальным мероприятием, — объясняет он, махая другому парню, который спешит к нам с двумя напитками. — Эти ублюдки отменили Семейный Ужин, но даже если Герцоги завтра не заявлены в программе, собираться перед боем — это традиция. Мы не позволим этим сморщенным старым хренам вмешиваться в важнейшие ритуалы ДКС. — Шмыгнув носом, он расправляет плечи. — Мы все обсудили и решили, что младшекурсники готовы взять вину на себя. К тому же, — добавляет он, изворачиваясь, чтобы указать на группу у стереосистемы, — мы пригласили парней из ЛДЗ, чтобы загладить ту небольшую перепалку. Взаимно гарантированное уничтожение.

Это удивительно мило, но я не думаю, что смогу расслабиться настолько, чтобы веселиться. Я оглядываюсь на Ника, предполагая, что он чувствует то же самое, но он берет один из красных стаканчиков и опрокидывает его в себя, выпивая залпом.

— Отличное решение, Мошонка. — Ник отдает пустой стакан с ничего не выражающим лицом. — Налей еще.

— Серьезно? — спрашиваю я его, понизив голос. — После всего, что мы узнали сегодня, ты собираешься просто... нажраться и тусить?

Ник смотрит на меня.

— А что еще мне делать? Если бы я все время беспокоился о петле, которая постоянно затягивается на моей шее, я бы больше ничем не занимался. — Я смотрю на него с открытым ртом, и татуировка на его виске сдвигается, когда он щурится. — Может, эта последняя неделя сбила тебя с толку, но я не герой, Ласточка. Я тот самый кусок дерьма, которому звонят герои, когда им нужно выполнить грязную работу. Найдешь такого — набери меня. А пока... — Он пододвигает стакан ко мне. — Бери, пока дают.

Сдавшись, я делаю неохотный глоток. Напиток фруктовый, но с примесью чего-то крепкого, что обжигает горло, и я понимаю, что Ник прав. Страдания из-за этой новой информации ничего не изменят. По крайней мере, не сегодня. Мы все годами живем на вершине хитроумной смертельной ловушки моего отца. Одна ночь разврата не приведет ее в действие.

А если приведет?

Тогда, полагаю, мы умрем веселясь.

Я делаю еще один глоток, чувствуя тепло вместо жжения. Место забито битком, от каждого зеленоротого новобранца до более зрелых лиц старшекурсников. Кажется, пришли все члены ДКС, вместе со всеми шлюхорезками. Верити разговаривает с несколькими людьми у дартса, а Хейли сидит с какими-то незнакомыми мне девушками, наблюдая, как Реми делает татуировку одному из братьев.

— Привет, Ник. — Я оглядываюсь и вижу белокурые локоны и глубокое декольте.

— Бриттани, — говорит Ник, а затем кивает на меня. — Ты знакома с Герцогиней.

— Да, привет, — говорит она, ее глаза скользят по моему не слишком подходящему для вечеринки наряду: юбке и безразмерной толстовке. Ее рука ложится на предплечье Ника. — Могу я вам что-нибудь принести? Выпить? Косяк? Или... — Невысказанное предложение, повисшее в воздухе, очевидно и без того, как она закусывает губу.

Это, плюс то, что другие девушки, похоже, больше не бросают на него ледяных взглядов, говорит мне о том, что шлюхорезки сняли мораторий на развлечение Ника. Я не злюсь из-за этого. Я вообще удивлена, что они оказали мне такую любезность, а ядействительно старалась не выглядеть кровожадной рядом с ним. Они, наверное, думают, что мы зарыли топор войны.

И, возможно, они не так уж ошибаются.

Проблема в том, что взгляд Ника опускается на руку, которую она все еще держит на его предплечье, и на секунду я чувствую обжигающий, до бела раскаленный укол злобы. Этот момент заставляет мою грудь сжаться, тупая боль вынуждает меня вспомнить о том, что нужно дышать. Ник имел бы полное право взять любую женщину в этой комнате. Тем более, я только что так завела его в машине. Почему бы и нет? Ведь я же не даю ему.

Я подношу стаканчик к губам и начинаю отворачиваться, испытывая странное нежелание смотреть, как он принимает ее предложение.

Это самое «лючиевское» чувство, которое я испытывала за долгое время.

Но тут он мягко убирает ее руку, говоря:

— Не, я в порядке. — Он вздергивает подбородок. — Однако тебе стоит проверить Хорька. Кажется, ему не помешала бы компания.

Что-то в ее взгляде дрогнуло, но она все равно улыбается в ответ.

— Конечно, хорошо.

Она не успевает отойти и на два шага, как он наклоняется и проводит большим пальцем по моей щеке, притягивая мой взгляд к своему.

— Ревнуешь, Ласточка?

Я тут же фыркаю.

— Еще чего.

Он не выглядит убежденным, его взгляд опускается к моим губам.

— Я вижу, как обстоят дела. Я не могу получить тебя, но не могу и никого другого. Так ведь?

Этотак. Я не могу это рационализировать и не пытаюсь. Это жадно и бессмысленно, и я не позволю Нику заполучить меня, но мысль о том, что он выберет кого-то другого, вызывает у меня желаниекричать.

Отстранившись, я говорю:

— Бери кого хочешь, — и чувствую, как от этих слов сводит живот. — Я тебя не держу.

Ник смотрит на меня, эти голубые глаза слишком внимательно изучают мои.

— Ты права. Ямогу взять любую киску в этом месте. Но на случай, если я неясно выразился, — он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо, — только ты или никто другой. Никогда не сомневайся в этом.

В мгновение ока его жар исчезает. Я завороженно наблюдаю, как он берет еще один напиток и растворяется в толпе, весь состоящий из самоуверенных ухмылок и ударов кулак об кулак. Самое странное во всем этом дне — это то, что я знаю: он говорит правду. После всего, через что мы прошли — после всей боли, которую причинили друг другу — Ник по-прежнему хочет меня больше, чем кого-либо другого.

Напряжение в груди рассеивается, и я покидаю давку у бара. Ник пробрался к дартсу, его подколки звучат достаточно громко, чтобы перекрыть музыку. Мои глаза ищут Реми, который, должно быть, чувствует, что я наблюдаю за ним, потому что прерывает свое занятие, чтобы дотянуться до бутылки пива. Тот долгий, жадный взгляд, которым он одаривает меня, делая глоток, оседает в моих костях подобно лаве. Его зрачки широкие и черные, и меня бросает в дрожь под призрачной тяжестью его внимания.

Прежде чем я успеваю сделать следующий вдох, он снова возвращается к работе, гудение тату-машинки посылает холодок по моему позвоночнику. Я пристрастилась к ощущению иглы на своей коже, а к тому, как его руки и губы касаются меня, когда он заканчивает?

Это тоже не так уж плохо.

Поскольку он явно слишком занят, чтобы позаботиться об острой проблеме между моими ногами, я отступаю, в поисках чего-нибудь — чего угодно — что могло бы меня остудить. Я протискиваюсь между двумя целующимися парочками и врезаюсь прямо в твердую стену мускулов.

Большие руки удерживают меня, и я смотрю в ленивые голубые глаза.

— Привет, — говорю я, с облегчением обнаружив Сая. И тут же: — Господи, Сай, твое лицо!

Прямо под его глазом уродливая ссадина, уже покрывающаяся коркой, кожа вокруг нее красная и припухшая. В ответ он наклоняется и целует меня — жестко и медленно, а раздавшийся поблизости свист одного из парней ДКС заставляет его прижать меня к себе еще крепче.

— Привет, — произносит он, хрипло и глубоко, а судя по бугорку, упирающемуся мне в бедро — он уже возбужден. — Я искал тебя. Где вы двое пропадали всю ночь?

— Долгая история. — Я кладу руку ему на грудь, наслаждаясь ощущением его тела, всегда такого теплого и твердого. Полагаю, я нашла преимущество в том, чтобы иметь трех Герцогов. Если я не могу позволить себе Ника, а Реми слишком занят, чтобы уделить мне внимание, всегда есть Сай. — Можем мы поговорить об этом завтра?

— Да. Конечно. — Его голос густой, хриплый. Я поднимаю глаза и вижу, что он возбужден. Я понимаю это по тому, как он откидывает назад копну своих кудрей, не отрывая взгляда от моего рта. И еще кое-что...

Я сужаю глаза, отмечая, что его мышцы расслаблены, хотя взгляд быстрый и острый. О, а еще его большой палец продолжает выписывать маленькие круги на коже чуть ниже края моей юбки.

— Ты пьян?

Он небрежно пожимает плечами.

— Если меня заставляют провести следующий месяц в роли неудачника, мне нужно заниматься самолечением.

— Ты не неудачник, — говорю я ему, приподнимаясь на цыпочки, чтобы успокоить его поцелуем.

Его рука обвивается вокруг моей спины, прижимая меня к себе, углубляя поцелуй. Я прекрасно понимаю, что здесь больше публичного проявления чувств, чем то, с чем Сай обычно чувствует себя комфортно. Мы только-только дошли до коротких поцелуев на глазах у братства, а теперь его руки блуждают по всему моему телу, сжимая, поглаживая.

Будь он трезв, он бы никогда не поцеловал меня так на глазах у всех этих людей — глубоко и неистово, как он делает это в темноте, поздно ночью, когда мы сплетаемся в его постели. К своему стыду, я отвечаю на его напор своим собственным, не в силах сдерживать всплеск желания, который накапливался во мне весь день.

Иногда, когда Сай смотрит на меня, я вижу в нем черты, которые есть и в Нике.

И прямо сейчас я хочу их.

Глава 29

Сай

Драка с этим ничтожеством из ЛДЗ продлилась едва ли три минуты.

Не то чтобы он этого не заслужил — задел меня плечом по пути к машине и резко пробормотал:

—...не собираюсь кланяться дому, которым управляет какой-то ущербный девственник.

— Что ты там спизданул? — спросил я, разворачиваясь на пятках, чтобы толкнуть его. Я знаю, что думают Ник и Реми: что я просто на взводе, возвращаюсь к старым привычкам, теряю контроль. Но правда не в этом. Я мог бы быть на вершине ебаного мира, и все равно не спустил бы с рук нечто подобное. Ни один из них тоже не спустил бы. Но Нику и Реми не приходится таскать на себе эту раздражающую, блядь, репутацию. Им дозволено ввязываться в стычки на задней парковке, их костяшки могут крушить челюсти ЛДЗ, как кувалда. Им позволено выпускать пар, подкреплять свои угрозы насилием.

Схуяли мне нельзя?

Парень, с которым я сцепился — Такер, — стоит у стереосистемы со своими тремя дружками из ЛДЗ, смеясь, пока пьет нашу выпивку. И это половина причины, по которой я чувствую себя таким взвинченным сегодня. Это аналог синих яиц у воинов — нанести всего четыре удара, прежде чем Ник и Реми оттащили меня от этого парня.

Но Лавиния...

Она на вкус сладкая и горькая, как коктейли, которые парни раздают девчонкам, надеясь сделать их расслабленными и податливыми. И это работает. Всю ночь, повсюду вокруг меня, люди зажимаются. В углу у лестницы, едва скрытый в тени, старшекурсник из ДКС держит шлюхорезку за волосы, пока трахает ее в рот. Было время, когда я бы пресек подобное, но сегодня я пустил все на самотек, и люди это заметили, воспользовавшись ситуацией. Каждая горизонтальная поверхность занята парочкой, и если присмотреться, бьюсь об заклад, некоторые из них трахаются по-настоящему, пытаясь делать это незаметно, пока парни вбиваются членами в девушек, скрытых под юбками, очень похожими на ту, что сейчас на Лавинии.

Наконец-то я это понимаю.

Потребность в плоти, жар ее языка против моего, неистовую пульсацию крови и жизни, инстинкт зарыться глубоко в ее пизду...

Сегодня я не победитель.

Я не возглавляю дом.

Я просто мужчина.

Лавиния издает тихий, испуганный звук, когда я тянусь вниз, чтобы сжать ее задницу, поднимая юбку для максимального контакта. Но когда я тащу ее к дивану в глубине комнаты, она следует за мной, не отрывая губ от моих, так что она не против. Я искал ее всю ночь, сгорая от желания прижать ее к себе, как вчера, и я не разочарован. Она спотыкается, идя за мной, ее руки сжимают мою рубашку, и это только усиливает мое неистовство, мои пальцы глубоко впиваются в ее ягодицы.

Трое новичков выстроились в ряд на подушках, затягиваясь из бонга в форме медвежьей головы. Я отрываюсь от Лавинии, чтобы кивнуть им.

— Съебались.

Они поспешно убираются с дороги, один роняет зажигалку. Она со звоном падает на пол, он тянется, чтобы поднять ее, но моего взгляда достаточно, чтобы он забыл об этом и медленно попятился назад.

Садясь, я собираюсь усадить Лавинию к себе на колени, но она опережает меня, оседлав меня с нетерпением, которое неожиданно, но более чем приятно. Я хватаю ее за бедра и резко притягиваю к себе, напрягая пах, чтобы упереться в нее.

— Эй, — выдыхает она, прикусывая нижнюю губу. — Что здесь случилось? — Ее пальцы нежно касаются царапины на моей щеке.

Я зарываю руку в волосы на ее затылке и говорю:

— Не бери в голову, — а затем снова притягиваю ее рот к своему.

Это.

Это то, что мне было нужно весь чертов день.

Ее вес на моих коленях, тихий вздох, который она издает мне в рот, то, как она прижимается ближе, как ее пизда трется о мой член. Кажется, моя кровь до краев наполнена этим, словно ее заменили на что-то атомное и бешеное, и я пульсирую от потребности сделать что-нибудь. Мой внутренний океан спокойствия превратился в высохшее русло пруда, и мне уже плевать.

Никакая практика, дрочка и сиськотрах в мире не могут удержать меня под контролем сегодня. Особенно когда она прижимается ко мне, упираясь сиськами в мою грудь, и шепчет:

— Хочешь пойти наверх?

Я бросаю взгляд в угол, пока она сосет кожу под моим ухом, наблюдая за парнями из ЛДЗ.

— Я не смогу ждать так долго. — Просунув руку между нами, я грубо сдвигаю ее трусики в сторону и погружаю пальцы во влажный жар. Как только я чувствую, насколько она мокрая, скользкая и горячая, из моей груди вырывается хриплый рык. — И ты тоже.

Она ахает, приподнимаясь, чтобы дать мне место, но я также замечаю, как она оглядывается через плечо на комнату, полную новичков, братьев, ЛДЗ и шлюхорезок. Когда она поворачивается обратно, я вижу сомнение, содрогающее ее губы.

— Эй, просто... сделай глубокий вдох, — говорит она, улыбаясь своими вишнево-красными губами, — а потом мы пойдем наверх, и я о тебе позабочусь.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и смотрю ей в глаза.

— Ты моя девушка, так? — тихо спрашиваю я. Она кивает. — Тогда это часть сделки. Быть на виду. Быть... вместе.

Ее глаза опускаются к моему рту, и она почти не медлит.

— Ладно. — Она выдыхает, ее бедра двигаются против моих. — Как ты хочешь...

— Прыгай на мне, как на вечеринке у Баронов, — требую я, откидывая ее волосы назад, чтобы видеть ее лицо. — Я хочу чувствовать тебя.

Взгляд, который она мне бросает — из-под полуприкрытых век, но обжигающе горячий, — говорит мне, что она чувствует то же, что и я. Темная, неловкая возня — это не то, чего хочет любой из нас. Мы уже переросли это. Я понял это еще вчера, когда кончил в ее складки, пока она дрожала напротив моего языка.

Горячая, заряженная энергией часть меня не хочет ничего, кроме как отвести ее наверх, раздеть нас обоих и выяснить, что всё это вообще значит. Но взвинченная, пьяная часть меня смотрит на этого придурка Такера — на всех в этой ебаной комнате — и просто хочет, чтобы они увидели то же, что вижу я.

Что Лавиния Лючия хочет мой член.

Музыке и теням угла легко поглотить нас. Лавиния отстраняется, дыша так же жадно, как и я, и целует меня, одновременно тянясь к моей ширинке. Ее лицо заливается яркими розовыми пятнами, за которыми я следую своим ртом: к ее челюсти, вниз к шее. Я вздрагиваю, когда она, наконец, проникает в мои штаны, чтобы высвободить мой член, ее мягкая, прохладная кожа против моей твердой, обжигающей плоти. Я даже не должен был стать еще тверже, но ощущение ее ладони, обхватившей меня, делает это реальностью. Легкое щекотание у основания члена, прилив крови, делающий меня длиннее и тверже.

Мы оба смотрим вниз одновременно, наши лбы соприкасаются, когда мы наблюдаем, как прозрачная капля предэякулята выступает на кончике моего члена. Протянув руку, она растирает ее большим пальцем, а затем подносит к своим губам.

Она удерживает мой взгляд, пока пробует это на вкус.

Моя челюсть отвисает.

Ухмыляясь, она приподнимается и направляет меня под свои трусики, вздыхая, когда головка скользит по ее киске. Ей нравится, какой я длинный, что я покрываю ее всю, от кончика до основания, упираясь в щель между ягодицами, нажимая на ее клитор. В основном я пытаюсь держать себя в руках, когда чувствую ее смазку на себе, мои руки впиваются в ее бедра, чтобы удержать ее равновесие.

Интересно, кто возбудил ее сильнее.

Я или Ник?

— Тебе это нравится? — спрашиваю я, направляя ее бедра, заставляя ее пизду скользить по мне. Когда ее глаза закрываются с тихим стоном, я оглядываюсь через ее плечо, отмечая всех, кто смотрит. Новички, курившие бонг до этого, все трое, приклеили взгляды к ее заднице, все еще скрытой под юбкой. Этого я и ожидал. Хейли, шлюхорезка, находится на другом конце комнаты, но и она смотрит.

И один из парней ЛДЗ тоже.

Не Такер, который назвал меня девственником, а его дружок с зависшим на полпути ко рту пивом откровенно пялится на нас.

Приятно осознавать, что они все видят меня таким — заявляющим права на свою девушку.

Приятно, но недостаточно.

Я скольжу руками вверх по ее бедрам, под юбку, вокруг задницы, и мы начинаем двигаться. Ритм, в который мы попадаем, естественен, ее глаза так темны, когда она скачет на мне, мягкие голубые волосы падают вокруг наших лиц, словно вуаль. Было бы легко потеряться в этом, кончить прямо здесь и сейчас, и мне жарко — так чертовски жарко от выпивки, от инстинктов или отнее, но я сдерживаюсь, чтобы убрать ее волосы и бросить взгляд на смотрящие на нас глаза. Мужчина и его женщина.

Ее бедра вращаются напротив моих, пока мы обмениваемся неистовыми, непристойными поцелуями. Она знает, что нужно оставаться на коленях, давая мне место, и я массирую ее задницу, держа ее широко открытой для меня. Напрягая бедра, я провожу кончиком пальца по ее заднему проходу, чувствуя сморщенную складку. Она издает этот короткий сдавленный крик, который заставляет меня тяжело дышать, как собаку, в лихорадке от осознания, что ей нравится что-то настолько грязное.

— Не останавливайся. — Ее ногти впиваются в мои бицепсы, а бедра раскачиваются с новой целью. — Не останавливайся. — Она сводит нас вместе, пытаясь создать этот финальный виток трения. Она близка, ее рот открыт напротив моего, она жадно хватает мой воздух, и именно поэтому она, вероятно, не слышит, когда Мошонка кричит.

— Блядь, да, Перилини, давай!

Слышится шокированный смех, а затем хор приветствий, но когда я поднимаю глаза, первая пара глаз, с которыми я встречаюсь на другой стороне комнаты — глаза Ника.

Он смотрит на нас мгновение, а затем подчеркнуто отворачивается, желваки напряженно ходят на его челюсти.

А вот этот придурок из ЛДЗ продолжает смотреть. Прищурившись, Такер тычет локтем в бок своего друга и говорит ему что-то, что, я знаю, должно быть таким же язвительным, как изгиб его верхней губы.

Скрипнув зубами, я хватаю Лавинию за бедра и резко приподнимаю ее немного вверх, ровно настолько, чтобы схватить свой член и упереть его головку в ее вход.

Она замирает, ее грудь тяжело вздымается, пока она облизывает губы.

— Что ты...

Я крепко сжимаю ее задницу.

— Только кончик, ладно?

Ее глаза расширяются, метнувшись из стороны в сторону.

— Здесь? Сейчас? — Она пытается вырваться, и я наслаждаюсь этим ощущением. — Сай, я уже говорила тебе, что не могу...

Я рывком притягиваю ее обратно, шипя:

— Я ни разу ни о чем тебя не просил, Лавиния. Никогда.

Она замолкает, на ее лицо ложится тень беспокойства. Это потому, что она знает, что я говорю правду. Все те ночи, когда ее руки ласкали меня, я никогда не просил ее об этом. Я никогда не приказывал ей лечь в мою постель. Сколько дней я провел на занятиях, мечтая о ее рте на мне? И я ни разу не попросил об этом.

В тщетной попытке скрыть ту часть себя, которая отчаянно хочет порвать ее, я обхватываю ее за шею, притягивая ближе, пока между нашими губами не остается лишь миллиметр.

— Ты же можешь принять хоть немного, верно? — Я двигаю рукой, потирая головку члена о нее. — Просто пусти меня вот на столько. Пожалуйста?

Мольба кислым ожогом отзывается в горле, но я отдаю ее свободно, наблюдая, как она краснеет еще гуще и шепчет:

— Только кончик? — На ее лице борются противоречивые эмоции. Страх, желание, вина. Я играю на них всех, пока она не уступает. — Ладно, но...

Я обхватываю свой член.

— Готова?

Прежде чем она успевает ответить, я уже поднимаюсь, обхватывая ее за шею рукой, чтобы прижать вниз.

Она издает громкий, шокированный вздох, когда головка моего члена прорывается внутрь нее.

Ее губы двигаются, но я не слышу, что она говорит, мои уши так полны шумом ее тела, обволакивающего мой член. Это оказалось гораздо горячее, чем я себе представлял, итесно. Блядь, она как тиски вокруг меня, и впервые я понимаю это. Бархатное Убежище. Вот чем является ее пизда — гладкой, как бархат, когда я проталкиваюсь в нее.

Я чувствую сопротивление, когда она напрягается.

— Э-это всё, что я могу принять.

Мои бедра сжимаются и расслабляются в ритме, который старше меня — первобытном, инстинктивном. Я не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Это так же необходимо, как дыхание, — бездумно вдалбливать головку члена в ее тесноту, отвоевывая еще один медленный дюйм.

— Ты можешь принять еще немного, — шепчу я, едва узнавая звук собственного голоса. — Давай, детка. Ты такая чертовски мокрая, я могу просто...

Ее брови сдвигаются, и она морщится, качая головой.

— Это слишком… ах! — Ее вскрик такой же острый, как удар моего члена, проталкивающегося еще на дюйм внутрь нее.

Она пытается приподняться, отодвинуться от моего члена, но моя рука — как непреодолимая стальная преграда на ее плечах. Это просто дает мне пространство, необходимое, чтобы выскользнуть и снова протолкнуться внутрь, и даже сквозь почти невыносимую тесноту, когда ее пизда сжимает кончик моего члена, до меня доходит. Я смотрю на нее, затаив дыхание, охваченный благоговением, пока мои бедра двигаются.

— Я трахаю тебя.

Ее рука впивается когтями в мою рубашку, зубы сжаты.

— Мне больно.

— Ты принимаешь, — спорю я, бездумно, безрассудно входя и выходя из нее. Он даже не вошел наполовину, но это секс. Он мокрый, горячий и намного медленнее, чем мне хотелось бы, но я трахаю ее, и одного этого факта, крутящегося в моей голове, почти достаточно, чтобы заставить меня извергнуться.

Она качает головой, с щек сходит краска.

— Я не могу, пожалуйста, давай я… я закончу рукой.

Я бы узнал сопротивление где угодно, и прямо сейчас бедра Лавинии приподнимают ее, в то время как моя рука прижимает ее вниз. Я даже не задумываюсь об этом. Я сопротивляюсь в ответ, и это похоже на секс, которым мы занимаемся. Инстинктивно, фундаментально, сила столь же жизненно важная, как кровь, гудящая в моих венах. Я крепко хватаю ее и толкаюсь вверх, пробивая себе путь внутрь.

Крик вырывается из её горла, и она падает на меня. Сначала я не понимаю, что это за острая вспышка — её зубы впиваются в моё плечо, — но эта боль мне знакома, она заставляет меня двигаться ещё яростнее и глубже, как и всегда. Возможно, позже я посчитаю себя слабым за то, что поддался этому призыву к бою — этому желанию трахаться, — но прямо сейчас я крепко прижимаю её к себе и позволяю этому чувству поглотить меня. Я слишком сосредоточен на том, чтобы войти внутрь, чувствовать её вокруг себя и делать её своей.

— Сай! — выдавливает она, пытаясь отстраниться. Я удерживаю ее на месте.

— Я близок... просто, — рычу я, прижимая ее вниз, — блядь, расслабься.

Она так занята тем, что терпит это, что, вероятно, даже не замечает воздуха, коснувшегося ее задницы, когда я задираю ее юбку вверх, широко раздвигая ее.

— Охуеть можно! — восклицает кто-то. — Чувак, он ее жарит!

Мне не нужно видеть устремленные на нас взгляды — я и так чувствую всю их тяжесть, которая лишь усиливается от резкой боли: её зубы глубоко и карающе впиваются в моё плечо, точь-в-точь как я причиняю боль ей. Я не знаю, что именно из этого поджигает моё тело изнутри, но я хрипло рычу и крепко прижимаю её к себе, чувствуя, как этот огонь разносится по моим венам подобно взрыву.

Мое тело сводит судорогой, и она напрягается на мне, готовясь к удару. Я кончаю так сильно, что в глазах белеет. Где-то на задворках сознания я понимаю, что все это видят — как пульсирует мой член, накачивая ее моей спермой. В долине между осознанностью и полным ебаным хаосом, которым является оргазм внутри девушки, я прощаю их. Всех. Ника — за то, что он так отчаянно гонялся за киской. Реми — за то, что он влюбился в искусство секса. Парней в братстве — за то, что они редко думают о чем-то другом.

Теперь мне всё понятно.

Киска — это простонеописуемо, блять.

Я не так глубоко, как мне хотелось бы, вошел лишь наполовину, и там всё ещё так тесно, что чудо, как у меня вообще сохранилось кровообращение, но это настоящий религиозный опыт. Мои бедра дрожат от силы извержения, челюсти сжаты на шипении, пока мой член не истощает себя полностью.

— Блядь, — выдыхаю я, откидываясь на спинку дивана, мышцы обмякают.

Я победил.

— Я просила тебя остановиться, — выплевывает она. Неудивительно, что она отталкивается от меня, мой обмякший член выскальзывает из нее, пока она пятится назад на ватных ногах.

— Стой, — говорю я ленивым, заплетающимся языком, но когда я тянусь к ней, она резко бьет меня по руке.

Ее бегство не стало сюрпризом.

А вот выражение лица — стало.

— Тебе так сильно хотелось стать нормальным парнем? — Ее глаза расширены и полны слез, нижняя губа дрожит. — Что ж, поздравляю. Ты такой же, как все остальные, Саймон.

Даже в тени я вижу влажный блеск спермы, стекающей по ее внутренней поверхности бедра.

Я отказываюсь смотреть на нее, вместо этого заправляясь обратно в джинсы.

На моей руке остается мазок крови.

Тупо глядя на него, я возражаю:

— Ты же всегда говорила, что сможешь меня выдержать, — но это бессмысленно.

Она уже растворяется в толпе людей, у большинства из которых хватило ума отвернуться, словно они только что не наблюдали за тем, как ее трахали.

Убольшинства хватило ума.

Но не у Такера.

Он приподнимает плечо в пожимании, а затем салютует своим напитком — жест ясный и легко читаемый.

Моя ошибка.

Это должно было раздуть то чувство в моей груди — чувство, в любви к которому мне не стыдно признаться: Триумф. Не то чтобы его там нет, оно есть.

Просто гордость потерялась внутри этой странной пустоты.

Я лучше других знаю, что иногда ты уходишь после победы сломленным и побитым. Истекающим кровью или хромающим. Лучшая победа приходит после тяжелого боя, и мы с Лавинией дрались на ринге неделями. Она не могла не почувствовать немного боли, но она сильная. Вот почему это должна была быть она. Она доказывала мне это снова и снова. Нет, она бросила мневызов. Она знала, на что идет, когда согласилась, и онасогласилась.

Мне не из-за чего чувствовать себя виноватым.

Абсолютно.

Поднявшись, я застегиваю молнию, не обращая внимания на пару шлюхорезок, которые бросают на меня любопытные взгляды. Достаточно много людей видело, как я трахал свою девушку — по-настоящему трахал ее, — так что сплетни начнут просачиваться сквозь толпу, и все слухи и шепотки о моей способности удовлетворить женщину, о том, мужчина ли я, будут похоронены навсегда.

Я как раз делаю знак новичку принести мне пива, когда мой брат расступается сквозь людей, словно Моисей, раздвигающий воды Красного моря. Я нацепляю на лицо пьяную — пустую — ухмылку, зная, что если кто и понимает, насколько знаменателен этот момент, так это он. Ник потерял девственность, когда ему было пятнадцать, на заднем сиденье машины какой-то шалавы. Той ночью он часами рассказывал об этом, лежа на своей кровати, подкидывая бейсбольный мяч, пока у нас обоих стояло, когда он передавал всё в мельчайших подробностях. Всё это время я думал, что это неправильно. Я на год старше. Я должен былего этому учить.

Сгорая от ревности, я всё равно дал ему пять.

Сегодня никаких «дай пять» не будет.

Он подлетает ко мне и бьет руками мне в грудь, яростно отталкивая меня назад.

— Что ты, блядь, наделал? — кричит он достаточно громко, чтобы привлечь к нам еще больше внимания.

— Не мог бы ты быть чуть более конкретным? — спрашиваю я, не желая позволять ему отнимать тот кайф, который я должен испытывать. — Это была длинная неделя.

Появляется новичок с моим пивом, и я тянусь за ним. Ник выхватывает бутылку, жидкость расплескивается на пол.

— Герцогиня только что убежала наверх. — Его голос понижается, капая ядом. — С кровью, текущей по ее ногам. Повторяю: что ты, блядь, наделал?

Я вижу темный блеск в его глазах. Он точно знает, что я сделал, и вместо того, чтобы подойти ко мне с праздничным напитком, который мне причитается, он ведет себя как мелочный, ревнивый засранец. Как всегда.

— Ничего такого, чего бы не делал ты, — отвечаю я, протискиваясь мимо него, — но я, по крайней мере, сначала получил разрешение.

Он хватает меня за плечо и разворачивает к себе лицом. Желвак на его челюсти дергается, и мой тоже. Здесь мы братья до мозга костей, каждый оценивает другого, и я точно понимаю, что это такое. Мы в одной секунде от срыва Ника Брюина из-за того, что я засунул свой член в его драгоценную киску до того, как он смог всунуть свой обратно.

Я жду, что он нанесет первый удар, предвкушение искрит на моей коже, как статическое электричество, но даже Ник знает, что мы не можем выяснять отношения на глазах у гостей.

— Выведите чужих отсюда, — рявкает он новичку, который так и не сдвинулся с места. Эта команда заставляет его действовать, и трое ДКС собирают гостей, включая Такера, и направляют их к двери. Братья из ЛДЗ не сопротивляются и не спорят. Они понимают так же хорошо, как и мы, что семейные дела — деладома — это личное.

Когда они уходят, Ник наклоняется, чтобы затянуть шнурки на ботинках, его мышцы напряжены и сжаты, словно пружина, и я смеюсь — звук такой же пустой, как и дыра в моей груди.

— Ну, ладно, — говорю я, демонстративно закатывая рукава. Похоже, я заканчиваю эту ночь двумя победами. Одна — за потерю девственности, вторая — за то, что выбью дерьмо из своего брата.

Ник готовится, сканируя толпу вокруг нас, и его взгляд останавливается на ком-то у бара.

— Верити, — говорит он отрывисто, дернув подбородком. — Поднимись наверх и проверь Лавинию.

Ее глаза прыгают с него на меня, но она не задает вопросов, просто кивает и исчезает на лестнице.

Гул тату-машинки Реми стихает, и секунду спустя он подходит к нам, переводя взгляд с одного на другого, его брови плотно сдвинуты.

— Да ладно вам, не разводите здесь кровавое месиво. Не сегодня. У меня нет на это сил. — Но затем он оглядывается. — А где Винни?

— Наверху, — отвечает Ник, не сводя с меня глаз.

Реми смотрит в потолок.

— Какого хуя происходит?

Я вскидываю подбородок, одаривая его холодной ухмылкой.

— Понимаешь, Ники здесь думает, что собирается надрать мне задницу за то, что я был немного грубоват с Герцогиней. Видимо, он единственный, кому это позволено.

— Грубоват? — Реми смотрит на меня, страх наполняет его глаза. — Что ты сделал?

— Я выебал ее, — говорю я, но даже чувствуя тот шепот гордости, пустота преобладает. — Она сама напросилась — я ее не принуждал. — Даже произнося это, я понимаю, что хожу по краю, но они бы не поняли. Было горячо, она была мокрой, и онапустила меня, а дальше мое тело взяло верх. Смутившись, я добавляю: — Ничего такого, с чем бы не справились таблетка адвила и пакет со льдом...

Хуяк!

Кулак Ника врезается мне в челюсть. Толпа за ним смыкается плотнее, шокированные голоса сливаются с музыкой. Я чувствую вкус крови и выплевываю ее на пол, поворачиваясь, чтобы устремить на него медленный, убийственный взгляд.

— Младший братец, — предупреждаю я, — подумай, что ты делаешь.

Перилини против Брюина — это поединок века. Тот вид боя, за просмотр которого люди платили бы большие деньги — не из-за спортивного мастерства, а потому, что на этот раз был бы объявлен истинный победитель. Законный лидер этой кучки отбросов.

— Я говорил ей, что так и будет, — цедит он сквозь зубы, его кулаки все еще сжаты по бокам. Громче он лает: — Я, блядь, знал, что ты это сделаешь! Я отдал ее тебе — вам обоим — а вы сидели там и кормили меня дерьмом о том, что будете лучше заботиться о ней. — Он качает головой, мрачно смеясь. — Тебе почти двадцать два года, а ты до сих пор не знаешь, как отделить свой стояк от кулаков.

— Кто бы говорил, — отвечаю я, чувствуя, как нарастает волна. — Мы бы не оказались в этой заднице, если бы ты не провел последние два года, срываясь с цепи, продавая свою душу и навыки Южной стороне. Если бы ты не выкрал дочь Короля прямо у него из-под носа и не убивал, не калечил и не отрубал головы, чтобы пролезть ей под кожу. — Я делаю шаг ближе, чувствуя, как все эмоции последних нескольких дней — а может, и дольше — вырываются на поверхность. — Если бы не ты и твои собственные ебаные проблемы с контролем импульсов, мы бы не были на испытательном сроке — тем более под угрозой потери всего братства!

— Не пытайся перевести стрелки на меня, — говорит он, сверкая глазами. — Я сделал то, на что ни у кого другого не хватило смелости.

Я дико жестикулирую в сторону толпы.

— Ты сам это признал! Тебе насрать на ДКС.Всё, чего ты хочешь, это ее пизду, а теперь ты устраиваешь истерику, потому что она отдала ее мне. — Отлив внутри меня ощущается так, словно меня потрясло землетрясение, морское дно сдвигается под ногами. Все эти месяцы, когда я пытался удержать нас вместе — клуб, Герцогов, Лавинию, — затащили меня еще глубже в водоворот. — Без меня у тебя не было бы дома, семьи, защиты — и у тебя уж точно, блядь, не было бы ее. Не забывай, — шиплю я, тыча пальцем ему в грудь, — Я тот, кто ее спас.

Огненный взгляд Ника следует за моим пальцем, и я знаю, о чем он думает. Будь я кем-то другим, он бы отрезал его и подарил ей в качестве подарка. Вместо этого он одаривает меня темной, пустой усмешкой.

— Так ты думаешь, что ты здесь герой? После того, что ты только что сделал? — Качая головой, он оглядывает меня с головы до ног, скривив губы. — Да, я трахал ее, но, по крайней мере, я видел это таким, какое оно есть. Посмотри на себя, выебываешься, как будто стоит гордиться тем, что ты засунул эту хуевину в кого-то, кто даже не может от тебя отбиться. Ты не герой, старший брат. — Он смотрит мне в глаза, обнажая зубы. — Ты конченый неудачник.

Цунами вырывается на свободу, дикое и неуправляемое. Я бросаюсь на него, но стена жилистых, покрытых чернилами мышц вклинивается между нами, отбрасывая меня назад.

— Довольно! — кричит Реми, и сквозь бело-горячую ярость я чувствую руки братьев по братству, сжимающие мои плечи. — Вы этого, блядь, не сделаете. Это именно то, чего он добивается — вы же понимаете, да? — Реми отталкивает меня от Ника, прижимая два пальца к своему виску. — Он проникает в ваши головы и ебет мозги! Желтый и красный дают бронзу. Откройте свои глаза, сука!

Сбрасывая его руки, я смотрю на своего друга, его зрачки расширены и безумны.

— О, это просто охуительно. Вы две ходячие катастрофы. Реми ни на секунду не прекращает нюхать дурь Гадюк, чтобы хотя бы понять, что происходит, а ты, — говорю я Нику, все еще жаждая почувствовать, как хрустят его кости под моими костяшками, — все так же шныряешь у нас за спиной — не отрицай этого. Думаешь, мы не заметили все эти экскурсии, в которые ты ее таскал? Признайте уже, — рявкаю я. — Вы оба не можете функционировать без надзирателя!

— О, и это ты, так? — спрашивает Ник с враждебным взглядом. — Может, спустишься со своего креста на секунду, чтобы осознать, что никто не хочет, чтобы ты за ними надзирал!

Я чувствую, куда должен прийтись удар — прямо сюда. Я бы врезал ему. Реми вмешался бы, может, некоторые из братьев тоже, может, даже кто-то из шлюхорезок. Это было бы мерзко, кроваво и прекрасно, и я даже не чувствую желания начинать это. Я смотрю на них, на этих мужчин, которые должны быть моими братьями, моей семьей, по крови и по духу, и ничего не чувствую. Нити, которые раньше удерживали нас вместе, больше не существуют.

И меня заебало притворяться, что это не так.

— Что ж, я ухожу, — говорю я, поворачиваясь к лестнице. — С меня хватит.

Нахуй все это.

Нет, нахуйих.

Я стряхиваю с себя новичков и протискиваюсь мимо Реми и своего брата, оставляя их обоих позади. Дойдя до лестничной клетки, я взбегаю на третий этаж, толкаю дверь и вхожу в темную тишину. Мы с Реми начали вечеринку еще до того, как село солнце, поэтому здесь не горит свет, и пещерообразное пространство залито лишь жутким свечением горизонта, проникающим сквозь циферблат часов.

Я даю себе секунду подышать — подумать.

И тогда я слышу голоса.

Глядя в сторону ванной, я вижу полоску света. Дверь приоткрыта едва ли на дюйм. Шепот тихий и слабый, и чем ближе я подхожу к двери, тем больше понимаю, что это Верити.

Приложив ухо к щели, я слышу, как она говорит:

—...не нужно накладывать швы, но мы должны тут промыть. — Голос мягкий, нерешительный и настолько осторожный, что у меня сжимаются кулаки.

Слышится долгий шмыгающий звук, а затем искаженный ответ Лавинии:

— Я сама.

Не задумываясь, я толкаю дверь. Лавиния сидит на унитазе, раздвинув колени, а Верити вытирает кровь с мягкой кожи ее внутренних поверхностей бедер. Я замираю, наблюдая, как Лавиния берет тряпку, ее лицо залито слезами. Без единого слова она собирает свои голубые волосы, скручивает их и придерживает одной рукой, пока опускает голову, протискивая тряпку под юбку.

Когда она вытаскивает ее обратно, тряпка красная.

Мой рот приоткрывается вместе со сдавленным выдохом, и Верити резко оборачивается, замечая меня.

Ее лицо искажается во что-то, чего я никогда на ней не видел: перекошенное и свирепое — лицо женщины, которая могла бы стать Герцогиней, но не стала.

— Убирайся, — рявкает она, бросаясь к двери. — Убирайся нахуй отсюда!

Она бьет основанием ладони в дверь, захлопывая ее прямо перед моим носом.

После этого становится тихо. Никаких голосов. Я даже не слышу вечеринку, которая идет внизу. Может быть, они все разошлись. Может быть, я просто оглох и не слышу ничего, кроме шума в собственной голове, где прокручивается слайд-шоу бедер Лавинии.

Я бреду в свою спальню; тот проблеск гордости, который я чувствовал раньше, испарился, превратившись во что-то едкое и острое. Когда я включаю свет, комок пуха на моей кровати извивается, потягиваясь, и Арчи открывает глаза, чтобы посмотреть на меня в дверном проеме. Проведя ладонью по лицу, я ощущаю обжигающее желание повернуть время вспять. Начать эту ночь заново. Оказаться в том месте, где я буду знать, что сегодня она залезет в эту постель ко мне. Знать, что когда я проснусь, я найду ее, свернувшуюся калачиком рядом со мной, кожа к коже.

Но ничего этого не случится.

Мне требуется всего несколько минут, чтобы свалить всю свою одежду в ту же спортивную сумку, в которой я ее принес. Ноутбук, телефон, обувь, книги.

Перед уходом я наклоняюсь, чтобы коснуться Арчи, и его голова утыкается мне в ладонь с мурлыканьем. А затем я кладу дневник на подушку — ее подушку — и выхожу за дверь, оставляя за собой шлейф разрушений.

Глава 30

Лавиния

Не хочу звучать как мученица, но получать травмы — это часть жизни Лучии. Физические, эмоциональные, духовные — никаких ограничений. Нас испытывали, ломали, собирали заново и снова разбирали на части.

Я пережила отца.

Я пережила Ника Брюина.

Я переживу и боль, причиненную Саймоном Перилини, но это не значит, что мне не больно. Отчасти в этом была и моя вина. В учебниках Сая этому есть точное определение. Трансфер: перенос романтических чувств на человека, выступающего в роли защитника.

Сай спас меня из ящика. Защитил от отца. Вполне естественно, что у меня возникли к нему какие-то чувства, пусть даже нелогичные. Трансфер. Это единственное, чем я могу объяснить свою реакцию после того, как он причинил мне боль. То, как я плакала, растерзанная и окровавленная, в ванной, пока Верити помогала мне. То, что япозволила ей помочь мне. Вот насколько все было плохо.

Ник ждет снаружи, когда Верити подъезжает к бордюру.

Часы на приборной панели показывают начало четвертого утра, и я крепче сжимаю пакет в руке, прежде чем повернуться и поблагодарить ее.

Но не успеваю я ничего сказать, как она качает головой.

— Не стоит благодарности. — Ее взгляд падает на пакет. — Ты будешь в порядке?

— Да. — Круглосуточная клиника, в которую она меня отвезла, была из тех, где не задают лишних вопросов, но я сказала им правду: мой партнер очень щедро одарен природой, и я с этим не справилась. Доктор отпустил меня с пакетиком английской соли, инструкциями принимать теплые ванны, использовать пакеты со льдом и с пробником лубриканта. «Это ваш лучший друг, — сказала она, вкладывая его мне в руку. — Не жалейте его».

— Нет, я имею в виду... это хорошо, но как насчет... — Верити кивает в сторону Ника, приближающегося к машине. Я написала ему десять минут назад, чтобы предупредить, что мы едем.

Я выдавливаю из себя улыбку, которая кажется уставшей и вымученной.

— С Ником все нормально. Мы вроде как... уладили наши разногласия.

Она выглядит так, словно у нее гора с плеч свалилась, но тут он уже открывает мою дверь. Наклонившись, он переводит взгляд с меня на нее и спрашивает:

— Все в порядке?

Мы с Верити быстро переглядываемся, отметив, как неестественно и неловко прозвучал этот вопрос.

— Звони, если что-нибудь понадобится, — говорит она, когда я выхожу.

Ник подходит к дверям башни и придерживает их для меня. Игнорируя мой взгляд, он спрашивает:

— Ты сможешь... подняться по лестнице?

Я закатываю глаза.

— Моя киска может быть немного травмирована, но ноги работают отлично.

У него хватает такта не произносить «я же говорил», когда я медленно поднимаюсь, морщась от трения между ног. К тому моменту, как мы добираемся до самого верха, я начинаю задумываться, не лучше ли было просто поехать на лифте. Конечно, у меня случилась бы паническая атака, и я, вероятно, потеряла бы сознание, но все же.

Ай.

В ванной я бросаю пакет в ящик под тампонами и плойкой и машинально готовлюсь ко сну. Глядя в зеркало, я натягиваю на лицо смелую маску, словно мне не стыдно, не больно, и я не унижена. И все же подозрения остаются.

Что, если Сай не урод? Что, если дело во мне? Смогла бы такая девушка, как Хейли, выдержать его? Или одна из других шлюхорезок братства? Стали бы они после этого плакать в ванной, как большие малыши?

Когда я выхожу из ванной, Ник ждет меня. Он уже скинул обувь и снял рубашку.

— Сай ушел, — говорит он. Одной рукой опираясь на дверной косяк, он загораживает проход. — Можешь лечь со мной.

Его обнаженная грудь возвышается передо мной, мускулистая и покрытая татуировками. Я завороженно смотрю на нее.

—...Спать? — уточняю я.

Он отстраняется, хмуря брови.

— Господи, да я не собираюсь приставать. — Засунув кулаки в карманы, он отворачивается. — Забудь. Просто не ходи к Реми. Он сегодня накачан этой дрянью под завязку.

Я могла бы спать в кровати Сая. Не то чтобы я его боялась, просто...

Наверное, я разочарована.

Разочарована и потеряна, потому что у меня появилась привычка. Когда нам больно, мы с Саем идем друг к другу. Он не всегда облегчает боль. Иногда ему вообще плевать. Но именно так я понимаю, что все в порядке. В какой-то момент я смирилась с тем, что мы с Саем — медики друг для друга, и не могу избавиться от фантомного желания пойти к нему, потому что я привыкла к боли. Это правда. Но Сай научил меня, что боль переносится легче — хоть на капельку, — когда ты не одна.

Прежде чем Ник успевает уйти слишком далеко, я сдаюсь.

— Стой. — Он останавливается, мышцы на его спине напрягаются, когда он оборачивается и вопросительно поднимает бровь. — Ладно, — решаю я, выключая свет в ванной и следуя за ним в его спальню.

Я неуверенно переступаю порог — я не была здесь с того дня, как забрала старую коробку из-под сигар Летиции. Здесь больший беспорядок, чем я когда-либо видела: повсюду разбросана одежда и книги, но здесь не грязно. Просто обжито. Воздух пропитан запахом Ника, и я вдыхаю его, гадая, какие чувства он у меня вызовет.

Ужас? Страх? Комфорт?

Ответом становится странное, закипающее нетерпение, которое ничуть не утихает, когда он расстегивает ширинку и стягивает джинсы с бедер. Я отворачиваюсь, чувствуя, как внутри все трепещет, когда вхожу.

— У тебя есть фут...

Молча Ник тянется к кровати, берет футболку и протягивает ее мне.

Я узнаю ее — ту самую, что была на нем сегодня.

Я переодеваюсь отвернувшись, оставив бюстгальтер, пока натягиваю его футболку через голову. Она большая и мягкая, пропитанная тем же запахом, что и его комната, но более чистая, более успокаивающая. Стянув юбку, я поворачиваюсь, нервно ломая руки, и смотрю, как Ник закрывает дверь.

— Оставишь щелочку? — спрашиваю я, оттягивая подол ниже. — Для Арчи? — Но тут мой взгляд падает на дверь — на ее обратную сторону — и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. — Какого хрена?

На внутренней стороне двери Ника нарисована девушка. Синие волосы. Черные глаза. В ее волосах змеи, как у Медузы, но они скручены по бокам головы, словно демонические рога.

Она держит череп.

Нет.

Этоя держу череп.

Ник фыркает, запуская пальцы в волосы.

— Я не знаю. Он работал над этой херней несколько дней. Не пугайся, если проснешься в пять утра и увидишь, как он стоит здесь.

Это сбивает с толку, но я не могу точно сказать почему. Реми уже рисовал меня раньше, и некоторые из рисунков были кровавыми, пугающими, но по какой-то причине от этого меня пробирает дрожь. Появляется импульсивное желание спросить Ника, так ли я выгляжу, хотя это было бы глупо. Это стилизация, а не суперреализм.

Но меня это тревожит.

Когда я оборачиваюсь, Ник уже забирается в кровать, оставив для меня свободное место с краю. Бросив на демоническую девушку-змею последний взгляд, я выключаю свет и присоединяюсь к нему, осторожно опускаясь на матрас и забираясь под простыни.

Мы долго лежим на спине в тишине. Трудно не вспоминать прошлый раз, когда я была в этой кровати: привязанная, выплакивающая душу на эти простыни. Это заставляет меня напрягаться, сохранять чрезмерную бдительность, вздрагивая от малейшего шороха на другой стороне кровати.

Наконец Ник вздыхает.

— Ты не обязана спать здесь.

— Я знаю.

Снова шорох, затем он замирает, его голос звучит тихо и подавленно.

— Ты никогда меня не простишь, правда?

Повернувшись, я пытаюсь разглядеть его выражение лица в темноте. Рука, ближайшая ко мне, заложена за голову, он неотрывно смотрит в потолок. Я спала с Ником всего несколько раз — достаточно, чтобы понять, что эта скованность для него неестественна.

Я отвечаю честно.

— Я не знаю. — Половина меня чувствует, что могла бы, но другая половина все еще до ужаса боится ему доверять. Сохранится ли его новое отношение навсегда? Или тот человек, который так безжалостно, так эгоистично причинил мне боль, все еще там? — Я знаю, что ты стараешься, — предлагаю я, чтобы он хотя бы это знал.

Между мной и Ником всегда существовал баланс, и он вращается так же, как шестеренки в часах наверху — непрерывно.

Ты делаешь мне больно, я делаю больно тебе.

Но, возможно, это может распространиться за пределы тех страданий, которые мы передаем друг другу взад-вперед, словно долги и выплаты.

Может быть, я тоже могу немного постараться.

На этот раз вздрагивает Ник — его тело дергается от удивления, когда я прижимаюсь к нему, положив щеку ему на грудь. Он теплый, твердый и крепкий — такой же надежный, как его брат. Мои колени ударяются о его ногу, и я нерешительно переплетаю свою ногу с его, чувствуя, как жесткие волосы на его голенях царапают мою икру.

Мышцы под моей щекой приходят в движение, когда он меняет положение руки, вытаскивая ее из-под головы, чтобы обнять меня за плечи. Это медленное, пробное прикосновение, словно он ждет, что я отреагирую плохо. Когда я этого не делаю, а наоборот, прижимаюсь к его боку, он обхватывает пальцами мою руку выше локтя, нежно поглаживая ладонью кожу.

Я не вижу, как он поворачивается, чтобы поцеловать меня в макушку, но чувствую это — давление, тепло, то, как расширяется его грудь, когда он задерживается, вдыхая запах моих волос.

Когда он вздыхает, его тело расслабляется, отпуская напряжение.

Сон приходит легче, чем я ожидала.

Я нахожу дневник только после того, как мы возвращаемся с занятий, вымотанные из-за нехватки сна. Ник говорит мне, что его отец звонил сказать, что Сай временно вернулся домой, чтобы «привести мысли в порядок». Я не знаю точно, что это значит, но я рада небольшой передышке. Я не уверена, что чувствую к Саю сейчас, или что почувствую, когда он вернется. Я слишком занята тем, что пытаюсь исцелить свое тело после того, как по мне словно проехался товарный поезд.

Но когда я захожу в его комнату, чтобы взять вещи для душа, я нахожу его. Он лежит на моей подушке.

Запретный плод.

Я долго смотрю на него, грызя ноготь на большом пальце, обдумывая. Неделями я наблюдала, как Сай пишет в нем, отчаянно желая хоть одним глазком заглянуть внутрь, и теперь он просто... здесь.

Подношение.

Сев на край кровати, я кладу его на колени, проводя большим пальцем по потертой коже. Открывать обложку кажется неправильным, словно это насилие.

«Саймон Перилини, — гласит надпись. — Исследование человеческого поведения».

Перевернув страницу, я вижу грубо нарисованное цветовое колесо. Зеленый, красный, синий, оранжевый, желтый, черный. В каждом секторе колеса — слова. Красный — насилие, энергия, хаос, перегрузка. Желтый — горе, грусть, боль (эмоциональная), смерть. Синий — спокойствие, комфорт, доверие, доброта. Оранжевый — предательство, ложь, обман. Фиолетовый — похоть, но рядом есть приписка: Боль (физическая)? Зеленый — болезнь, белый — здоровье, обновление, ясность. И черный...

Сожаление, возмездие.

Черный означает «прости».

Это Реми — его шифр, его цвета. Выпрямившись, я перелистываю на следующую страницу, озаглавленную «Проверка связи», где представлена шкала от одного до десяти, о которой Реми рассказывал мне в первую ночь после моего возвращения. Пролистывая страницы, я понимаю, что здесьвсе о Реми. Ближе к концу, на странице, датированной тремя месяцами ранее, есть такая запись:

Р: Цикличность со среды. Отказывается от лекарств. Сильное отторжение желтого сегодня. Сенсорная проблема? Субъект не идет на контакт.

Они все такие.

По крайней мере, были.

До 27 сентября.

Л: Обезвожена после длительного заточения. Демонстрирует диссоциацию. Субъект приходит в сознание лишь периодически. Травмы включают...

Я переворачиваю страницу и вижу запись, сделанную двумя днями позже.

Л: Сегодня субъект более активен. Сон улучшается. Я переворачивал ее на бок по ночам, так как положение на спине, по-видимому, делает ее наиболее уязвимой к сонной параличу. Аппетита не высказывает, но ест, когда ей предлагают. Выражает глубокую обеспокоенность своим тупым злоебучим котом, которого я ПОКОРМИЛ.

Смех вырывается неожиданно, и я поджимаю под себя ноги, жадно поглощая каждое слово. Дневник толстый, записи ведутся на два года назад, но мне хватило бы и одной ночи, чтобы проглотить его, пролетая по страницам, впитывая каждый штрих ручки в свой разум.

Закрыв дневник, я прячу его под подушку.

Это не то, что хочется вдохнуть за один раз. Я хочу насладиться им, уделить каждой странице то внимание, которого она заслуживает. И все же трудно просто взять вещи и уйти, оставив здесь эту сокровищницу знаний не только о Реми, но и о самом Сае.

Завтра.

Завтра я прочитаю еще одну страницу.

Испытательный срок заставляет нас остаться дома во время Пятничной Ярости, но, судя по тому, что рассказывает Верити по телефону, это к лучшему.

Брюс проиграл Ларсу, одному из двух оставшихся Графов. Братство, вероятно, сходит с ума. Сегодня не будет вечеринки победителей. Не будет празднования. Никакого победителя. Никаких трофеев. Это первый бой в учебном году, в котором ДКС не выиграли главный матч вечера, и, если я должна угадать, мой отец безумно доволен.

Раздраженная этой мыслью, я провожу пару часов на часовой башне, пытаясь понять, что я упускаю, почему я не могу заставить этого ебаного доисторического зверя работать. Я переделывала и переделывала все заново, но механизм никак не зацепляется, и это совершенно не улучшает мое настроение.

Единственное, что помогает — это прочитать еще одну страницу.

Эта — годовой давности.

Р: Плохой аппетит. Не выспался. Сегодня субъект легко выходит из себя, но я не согласен с диагнозом расстройства настроения. Рисовал много оранжевого после сеанса с врачом. Подозреваю, что ему кто-то солгал, но он об этом не говорит. Вероятно, его отец. Р всегда проявлял глубокую неприязнь к нечестности. Он классифицирует это как нелояльность, но, по моим собственным наблюдениям, это скорее фобия абдуктивных рассуждений. Р склонен к катастрофизации и заблуждениям. Не имея всех фактов, его разум пытается заполнить пробелы, которые часто оказываются негативными и грандиозными. Сегодня буду следить за ним повнимательнее.

Запись, которую я читаю в субботу, свернувшись калачиком на кровати Сая после одиночной пробежки по востоку, сделана девять месяцев назад:

Р: Лишен сна. Без аппетита, но активен. Субъект снова ищет стимуляторы. Половой акт с несколькими женщинами в течение недели и возросшее желание тренироваться со мной. Подозреваю, что он гонится за эндорфинами, что объясняет татуировку, которую он начал бить у себя на ребрах. Выбранный дизайн (клоун, курящий косяк) не имеет ни эмоциональной, ни творческой значимости.

Одно предложение зачеркнуто, а затем:

Субъект трахнул бы все, что движется. Напоминание: купить ему еще презервативов.

Запись в понедельник, сделанная через месяц после предыдущей, почему-то еще более мрачная:

Р: Субъект находится в депрессивном состоянии и не посещает занятия. Игнорирует мои сообщения и запер дверь, что привело к визиту куратора около полудня. Р начал дурно пахнуть и не принимал душ несколько дней. В его студии нет свежих холстов. Если он будет следовать своему обычному паттерну, я ожидаю ухудшения состояния в ближайшие несколько дней. Буду наблюдать за ним на предмет более явных проявлений самоповреждения.

Торжественно убрав дневник, я поддаюсь импульсу пойти его искать.

Мы сидим вместе на колокольне в тот вечер, как раз когда солнце клонится к горизонту.

Он оживляется, когда указывает на каждый район Форсайта, будучи не в силах усидеть на месте.

— Я знаю, что Сай вон там. — Он указывает на место, которое должно быть рядом с районом его родителей.

— Откуда?

— Он окутан черным.

Я смотрю на город, гадая, сможет ли когда-нибудь это стать так же просто.

Во вторник запись чуть более позитивная, и я читаю ее у себя на чердаке, потратив день на то, чтобы превратить его в более уютный уголок для чтения:

Р: Субъект в хорошем расположении духа после приема нового лекарства. Отдохнул. Кажется, хорошо питается. Активен. Мы вместе тягали железо в спортзале. Не похоже, что он "в погоне". Конкурентоспособен, но не агрессивен (не больше, чем обычно). У нас состоялся разговор о его отце, который пытается активнее вмешиваться в его медицинское и академическое обслуживание. Такое всегда случается в это время года.

В среду я перелистываю в конец дневника в надежде найти что-то более свежее и останавливаюсь на этом:

Р: Эмоции субъекта скачут как на американских горках, но на этот раз это не связано с его химическим дисбалансом. Н вернулся домой. Удивил нас обоих. И не просто в гости. Он хочет вернуться насовсем, вернуть свой титул и присоединиться к нам с Р в башне в следующем году. Я и без того опасался долгосрочных последствий этих перемен для Р. Это повлечет за собой переезд, повышение статуса и внимание — все это может спровоцировать манию величия. Появление Н, у которого наблюдается неустойчивое, обманчивое и агрессивное поведение, может вызвать еще более сильный конфликт. Но Н также понимает Р. Он позволил субъекту полностью забить предплечье черным цветом — в знак доверия и извинения. Буду пристально следить за динамикой.

Я перечитываю это дважды, понимая, что следующие страницы неизбежно будут касаться меня. Узнать, что думает Сай — это то, чего я хотела уже некоторое время, но сама мысль о том, чтобыдействительно узнать, заставляет мое сердце тревожно биться. Я прячу тетрадь под матрас, который Мошонка и его ребята подняли на лифте для моего чердака.

Я держусь, сколько могу, но в четверг я взбегаю на свой чердак, выкапываю дневник из-под матраса и переворачиваю страницу, затаив дыхание.

На этой странице три записи.

Р: Как и предсказывалось, прибытие Н повергло дом в полный хаос, а вместе с ним и стабильность субъекта. Разговоры о цветах. Резкие перепады настроения. Гиперсексуальность. "Погоня". Одержимое рисование, все сосредоточено вокруг одного образа: девушки. После прошлой ночи я не вижу позитивного исхода. Ни для кого из нас.

Н: Уже конфликтует с авторитетами. Ему не нравится отношение Сола. Необъяснимо сильно жаждет своего инициационного боя. Переехал в свою комнату лишь с мусорным мешком, наполовину набитым одеждой. Скрытен.

Л: Она оставалась такой неподвижной в конце. Не уверен почему.

Реми был замкнутым и бесцельным всю неделю, начиная и бросая проекты. Он все время слушает то, что я теперь воспринимаю как его неустойчивую музыку, и я начинаю понимать, как хорошо Сай справлялся с перепадами его настроения, потому что я в растерянности. Дать ему личное пространство, или занудством заставить его прийти в норму?

В четверг я планирую спросить совета у Ника, но останавливаюсь, обнаружив, что он раскладывает оружие на кухонном столе.

— Я что-то пропустила? — спрашиваю я, разглядывая пистолеты и ножи, разложенные ровными рядами. — Ты же больше никого не убил, да?

Я шучу лишь наполовину.

— Просто провожу инвентаризацию, — говорит он, хватая тряпку и протирая детали. На нем простая белая майка, плотно облегающая плечи; под тканью перекатываются мускулы, пока он скребет металл. — Чищу то, что нужно. Смотрю, что Сай прихватил с собой. — Ник впервые упоминает Сая с тех пор, как его брат ушел, и я внимательно наблюдаю за ним, пытаясь разгадать пустоту в его лице. Но в ответ он лишь оборачивается и кричит: — Реми, тащи сюда свою пушку!

Сначала я абсолютно уверена, что Реми проигнорирует просьбу — он не открыл мне, когда я стучала сегодня днем, — но, конечно же, он появляется, держа в руках нож в ножнах и два пистолета. Он аккуратно кладет их рядом с остальными, потирая нос.

— Это все?

Я пялюсь на него.

Он выглядит так, словно не спал несколько дней. Вокруг его радужек полопались мелкие капилляры, и от этого кажется, будто он плакал.

Но я знаю лучше.

Ник мычит, кивком указывая на меня.

— Неси свое — и нож тоже. — Не успеваю я сделать и трех шагов, как он добавляет: — И принеси тот револьвер. Ты знаешь, где он.

У меня сводит живот при мысли об этом, и становится еще хуже, когда я действительно достаю его из верхнего ящика комода Ника. Я держу его в руке, только сейчас замечая затейливо выгравированную букву «Б» на стволе.

Я возвращаюсь со своим пистолетом, револьвером и ножом, который украла из-под подушки Ника несколько недель назад, и кладу их на стол к остальным.

— Я знаю, что вы Герцоги и все такое, и это вроде как вашафишка, — говорю я, запрыгивая на столешницу. — Но это выглядит как перебор.

Здесь одиннадцать пистолетов и пять ножей разного калибра и длины, но один из них выделяется среди гладких современных Глоков.

— Что это? — Реми тянется к револьверу, и мы с Ником переглядываемся. Мы обходили стороной торнадо по имени Ремингтон Мэддокс уже несколько дней, и я не уверена, как долго мы еще сможем избегать ветра.

Я знаю, что он собирается солгать, еще до того, как Ник откроет рот.

— Это штука, которую я достал у...

Я перебиваю:

— Он достал его у Короля Баронов. — Ник бросает на меня тяжелый, резкий взгляд, но я лишь качаю головой. Прочитав записи в дневнике о Реми, думаю, я начинаю понимать чуть лучше. — Так мы получили череп Летиции. Мы не сказали тебе, потому что знали, что больше не сможем выудить у них никакой информации, не подвергая одного или всех нас риску.

Реми смотрит на меня, его зрачки расширены и потемнели, пока он держит револьвер.

— Вы ходили к Баронам? — Потерев нос еще раз, он поворачивается к Нику. — Одни? Только вы двое?

Ник вздыхает, оседлав стул и взяв в руки пистолет.

— Нам просто нужно было точно узнать, мертва Летиция или нет. Бароны были очевидным вариантом, где можно было поискать.

— Каким образом? — спрашивает он, дико переводя взгляд с одного на другого. — Бароны не разбрасываются такой информацией. Ни для вас. Ни для кого. Помните, как три года назад? Пропал Принц? Даже Эшби ничего не смог из них вытянуть, а он Король.

— Реми, — вздыхаю я, протягивая руку, чтобы схватить его за рубашку. Я притягиваю его между своих ног, обхватывая его лицо ладонями. Даже так — достаточно близко, чтобы смотреть мне в глаза — его взгляд все равно скачет: на мой нос, мои волосы, мою щеку, мой рот. — Это неважно.

Он резко отстраняется, его лицо искажается.

— Не смей указывать мне, что важно, а что нет. У нас тут и так дерьма по горло, чтобы еще и какой-то ебучий долг перед Баронами над нами висел.

— Нет никакого долга, — говорит Ник, поднимаясь, чтобы посмотреть на Реми тяжелым взглядом. — Герцоги и Бароны в расчете, но так не будет, если ты начнешь совать нос куда не следует и задавать вопросы. Вот почему мы держим это в тайне. В этом нет ничего плохого.

Я знаю, что последние слова — ложь, но Ник верит в это, поэтому они звучат искренне — лишь с легким оттенком раздражения.

Помедлив, Реми опускает взгляд и проводит пальцами по гравировке на стволе. Даже в хороший день невозможно угадать, что происходит в голове Реми.

Сегодня — не хороший день.

Молчание затягивается, его зеленые глаза прикованы к стволу.

— Хорошая штука. Сколько? Лет двадцать? Тридцать? По дизайну рукоятки видно. — Он внимательно изучает его, его взгляд приобретает то самое обеспокоенное, отстраненное выражение, которое я слишком часто видела на прошлой неделе. — Зачем ему давать тебе такую вещь?

Я знаю, что мне не следует этого делать, но я смотрю на Ника. Его лицо, как обычно, ничего не выдает, но он поднимает бровь и говорит:

— Простой ответ заключается в том, что Барон ебнутый, и никто не знает, какого хрена он вообще что-либо делает, но настоящий ответ в том, что, по-видимому, эта пушка принадлежала Герцогам. А конкретнее — моему отцу. Наверное, на него нашел приступ щедрости.

Реми делает глубокий вдох, ноздри раздуваются, когда он поднимает на нас взгляд.

— Дай-ка мне разобраться. Вы получили эту пушку, — он поднимает ее, взводя курок большим пальцем, — и череп Летиции отКороля Баронов за некую неразглашенную цену?

— Не забивай себе свои ебливые яйца этой ерундой, — рявкает Ник, его плечи напрягаются. — Ты прыгаешь тут, как кенгуру под метом. Если бы ты мог оставаться трезвым хотя бы пару недель, то, возможно, мы были бы чуть более откровенны.

Прежде чем закипающая в его глазах ярость сможет разгореться достаточно сильно, чтобы перейти в физическую, я притягиваю его к себе, целуя в уголок рта.

— Реми, пожалуйста. Доверься нам, хорошо? Это ничего не значит. — Понизив голос, я подчеркиваю: —Ничего.

Медленно он кладет револьвер обратно на стол, его челюсть внезапно сжимается. В его глазах появляется холодность, которую я всегда не любила видеть, и когда Ник спрашивает: «Чувак, что?», он просто пожимает плечами.

— Ничего.

Пока он стремительно уходит, Ник сильно толкает меня в плечо, шипя:

— Отличная, блять, работа!

Я толкаю его в ответ в два раза сильнее.

— Его швыряет во все стороны! Ты реально хочешь рискнуть и еще больше добить его психику?

Оставшись невозмутимым, Ник смотрит через прицел револьвера, его глаз на одной линии с пустым стволом.

— Завтра его Пятничная Ярость, и он наконец-то сбросит немного этой ебаной энергии. Он просто нервничает из-за того, что Сай так долго отсутствует.

Сникнув, я спрашиваю:

— А ты?

Ник крутит барабан, со щелчком захлопывает его и переводит взгляд на меня.

— Я думаю, что место моего брата в башне, если ты об этом спрашиваешь. — Он вытирает руки тряпкой. — Но я также думаю, что ему нужно было время, чтобы остыть. Он вернется, когда будет готов разобраться со своим дерьмом.

— Откуда ты знаешь?

Он обходит стол и останавливается прямо передо мной, прожигая меня долгим, жгучим взглядом. Когда его рука ложится мне на затылок, притягивая мое лицо к своему, я не сопротивляюсь, раздвигая бедра, чтобы впустить его ближе.

— Потому что он так же подсел на тебя, как и мы, Ласточка. Он проебался, и, может в это трудно поверить, но иногда мужчинам Перилини-Брюин требуется какое-то время, чтобы это осознать. — Глаза Ника падают на мои губы. Он наклоняет голову, прежде чем податься вперед, и замирает прямо перед тем, как наши губы соприкоснутся, ловя мой взгляд. Это что-то новенькое с его стороны — появилось с той ночи, когда мы спали вместе в его кровати. Если он хочет поцеловать меня, он будет действовать, но он всегда дает мне возможность отстраниться или податься навстречу.

Сейчас я подаюсь навстречу, закрывая глаза.

Я не жалею об этом.

Поцелуй скользкий и медленный, его язык раздвигает мои губы, пока я держусь за его бока, чувствуя его тепло и силу.

Поскольку трех ночей сна рядом с ним оказалось достаточно, чтобы испытать мою решимость, я не приходила в его постель с субботы, нервничая по поводу того, как это будет работать, когда я «исцелюсь». Потребует ли он большего? Станет ли бугор, тычущийся мне в спину, когда я просыпаюсь, моей обязанностью?

Он отпускает меня, медленно и нежно, тянется, чтобы дотронуться до моей нижней губы. Я логически понимаю, что все это — один большой ебаный хаос, но глядя сейчас на Ника, этого не скажешь. На его лице блуждает ленивая, потакающая улыбка, настолько похожая на ту молодую версию его самого, которую я видела на фотографии, что что-то внутри меня плавится, превращаясь в жидкий жар.

— Иди проверь Реми, пока я чищу все эти пушки, — говорит он со вздохом. — Будет лучше, если он не начнет гонять всякие мысли.

Я нахожу его через двадцать минут.

Он сидит, прислонившись спиной к камню, одна нога вытянута в сторону выступа, а другая согнута, штанина джинсов задрана, открывая бледное колено. Мне требуется долгое время, чтобы понять, что он делает, его позвоночник изогнут, пока он смотрит на свое колено, его рука движется в странном ритме.

Затем я вижу иглу.

— Что ты делаешь?

Его ритм ни на секунду не сбивается, длинная прямая игла снова и снова входит в его плоть.

— Паутину.

Глядя на него, я уточняю:

— Что это?

Он делает паузу, чтобы обмакнуть ее в крошечный пузырек с чернилами возле своего бедра.

— Игла.

— Я знаю, что... — Собравшись с мыслями, я пробую другой вопрос: — Почему ты используешь ее вместо своей машинки?

Это выглядит жутко и грубо, и, судя по историям, которые он мне рассказывал, очень похоже на то, как я представляла себе его работу с татуировками в старшей школе. Медленно. Болезненно.

Его голос звучит более хрипло, чем обычно, когда он смахивает волосы с лица, возвращаясь к паутине.

— Здесь нужна более тонкая работа.

Я задаюсь вопросом, действительно ли он в это верит, или это ложь. В любом случае, я уверена, что знаю правду. Погоня, как назвал это Сай. Эндорфины.

Осторожно я сажусь рядом с ним, вздрагивая при виде иглы, входящей в его кожу.

— Эй, посмотри на меня. Пожалуйста? — Когда он это делает, раздраженно выдыхая и поднимая глаза, я спрашиваю: — Проверка связи?

— Ты не Сай. — Он фыркает, переключая внимание обратно на паутину. — Я говорю свои цифры только Саю.

Я хмурюсь.

— Я сказала тебе свою. Раньше. Когда я была...

Он вскидывает голову.

— Я говорил тебе не позволять ему залезать тебе в голову.

— Саю?

Разговаривать с Реми, не успевая следить за ходом его мыслей, не редкость, но это звучит более конкретно, чем обычно.

— НеСаю. — Его глаза вспыхивают. — Моему отцу.

Я хмурюсь.

— Я не видела твоего отца. — Я пытаюсь вспомнить. — То есть, с тех пор, как мы ходили с ним на ужин. Это единственный раз, когда я вообще видела этого человека.

Он смотрит вниз, явно кипя от ярости.

— Да, ну, он говорит другое. — Следующий укол иглы проникает глубже, чем я ожидаю, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.

Не раздумывая, я выхватываю ее, действуя молниеносно, и швыряю через край колокольни.

— Хватит блядь себя протыкать!

Реми реагирует мгновенно, его глаза широко распахиваются, когда его ладонь ложится мне на горло. Но он не сжимает его — не в этот раз. Он одаривает меня долгим, кипящим взглядом, а затем рычит, отдергивая руку.

— Как, сука, такие люди, как ты, справляются с этим? — Засунув руку в волосы, дергая за корни, он буйствует: — Цвета, числа и буквы... они просто вползают и дергают меня за ниточки, а ты... ты просто блядь отмахиваешься от них. Красный, желтый, двойки, тройки и семерки. Он вкладывает их сюда! — Реми тычет кончиком указательного пальца себе в висок. — И затем он просто уходит!

Глубоко вздохнув, я спрашиваю:

— Ты говоришь о своем отце?

Разочарование взрывается на его лице, но так же быстро сменяется усталостью.

— Блять, вот что он делает, понимаешь? — Он проводит ладонями по лицу, и когда он их убирает, я вижу в его глазах мрачный конфликт — затуманенное смятение, а также темные круги под ними. Слишком мало сна. Слишком много стимуляторов. Чем больше я читаю, тем больше понимаю, что у него проблемы с дофамином, и нехватка режима и солнечного света только усугубляет его нестабильное поведение. Я чувствую, как нарастает его паранойя, и без Сая боюсь, что станет только хуже.

Испугавшись, я спрашиваю:

— Я не знаю, Реми, расскажи мне. Что он делает?

Он смотрит на Форсайт, небо отражается в его глазах.

— Он лжет, Винни. Все время, каждый день. Даже когда он говорит правду, он говорит только те ее части, которые помогают ему скрыть нечто худшее. — Напряженно он шепчет: — Его кожа ненастоящая. Он надевает ее каждый день, но она всегда оранжевая и красная. Иногда я задаюсь вопросом, существует ли он вообще. Иногда я задаюсь вопросом, существую ли вообщея. Может быть, это он сделал меня таким. — Его брови плотно сдвигаются, лицо искажается. — Или, может быть, я умер в ту ночь на скале, и все это — просто нейроны, вспыхивающие в черепе, чей мозг гниет.

— Эй, — говорю я, чувствуя, как обрывается живот, поднимаясь на колени перед ним и втискиваясь между его. — Не говори так. Это реальность. Помнишь? — Я оттягиваю пояс легинсов, показывая ему звезду.

Он прикасается к ней без колебаний и раздумий, словно это происходит на автомате — вдавливает подушечку пальца в лучи, считая. Опустив брови, он дергает меня за футболку, и я не протестую, когда он стягивает ее через голову. Я знаю, что он ищет. Его прикосновение легкое как перышко, когда он проводит по линии мотылька.

Он медленно моргает, глядя на меня тяжелым взглядом, его глаза настолько налиты кровью, что мне самой становится больно в них смотреть.

— Ты не должна его впускать, Винни. Он думает, что ты плохо на меня влияешь, и он пойдет на все, чтобы отравить нас.

— Я никуда не уйду, — уверяю я его, обвивая руки вокруг его шеи. — Я твоя Герцогиня.

Его глаза закрываются, руки скользят вокруг моей талии к спине, вниз по изгибу ягодиц.

— Даже несмотря на то, что Сай причинил тебе боль?

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в челюсть.

— Я пережила вещи и похуже Саймона Перилини.

Он проводит носом по моему уху, его дыхание горячее и громкое. И затем он притягивает меня ближе одной рукой, в то время как другая внезапно начинает возиться с его ремнем.

— Давай потрахаемся.

Я замираю, желая этого, но боясь. Каждая клеточка моего тела жаждет его так же сильно, как пульсирует ради Ника и скучает по Саю. Но боль между ног все еще осталась, и как бы сильно я ни доверяла Реми — а я доверяю, — сейчас он слишком нестабилен. Я боюсь, что он может потерять контроль над собой в своих ощущениях.

Положив свою руку поверх его, я признаюсь:

— Мне нужно больше времени.

Он застывает, губы замирают на моей щеке.

— Больше времени?

— Чтобы зажило. — Я нервно ерзаю. — Ну знаешь, после... эм, той ночи.

— Твоя прекрасная киска. — По его телу пробегает дрожь. Я ожидаю поцелуя, но не ожидаю всплеска энергии за ним. Его пальцы больно впиваются мне в задницу, когда он вжимается в меня. — Держу пари, она выглядела так же, как и в первый раз, не так ли? Кровь и синева. Цианиновый синий.

После того, как я изучила цветовую таблицу Сая, я поискала информацию. Синий означает надежность, спокойствие. Цианин — это особый вид цветового пигмента, используемый в живописи. Его большой палец поглаживает мою звезду, и я воспринимаю это как хороший знак. Реми хочет быть заземленным, верить в меня, доверять мне, и я могу быть его спокойствием, если он позволит мне. Если он не может рассчитывать на своего отца или даже на Сая прямо сейчас, он может рассчитывать на меня.

Реми нужны эндорфины.

Их я могу ему дать.

Я опускаю руку, чтобы втиснуть ее между нами, сжимая его длину.

— Я все еще могу сделать тебе хорошо. Я все еще могу быть... синей?

Он смотрит на меня сквозь темные, затуманенные глаза, тяжело дыша.

— Да. Я думал о твоих губах, Винни. — Когда он прижимает два пальца к моим губам, он почти не дает мне возможности впустить их, проскальзывая мимо зубов, давя на мой язык. — Ты так хорошо сосала мой член ранее. Так сладко и фиолетово.

Не успеваю я даже осмыслить это, как он поднимает меня, вскакивая на ноги. Жаждущие пальцы снова тянутся к его ремню, но я прижимаюсь к нему и сначала приподнимаю его футболку. Я задираю подол, пока мои руки не встречаются с его, и он стягивает ее через голову. Мои губы прижимаются к твердым мышцам его груди, вдоль татуировок и гладкой кожи. Я сосу его сосок, затем дую на него, чтобы посмотреть, как он твердеет.

Его руки лихорадочно блуждают по моей коже, бегая вверх и вниз по рукам, спине, под футболкой. Опускаясь, я покрываю поцелуями его поджарый живот, пропуская пальцы сквозь мягкие волосы, исчезающие под поясом брюк. Я пробую его кожу на вкус, татуированную плоть, чувствительную и теплую. Его живот втягивается, и я быстро справляюсь с его ремнем — металл со звоном ударяется о каменную стену, прежде чем я расстегиваю ширинку.

Неудивительно, что на Реми нет шорт: его член выскакивает наружу в тот же миг, как я спускаю штаны. Я тянусь к нему, проводя рукой по всей длине, нащупывая изгиб, который отдается пульсирующим удовольствием в самом центре. Его рука ложится мне на затылок, длинные пальцы зарываются в мои волосы. Его хватка крепкая, уверенная, и я позволяю ему притянуть мой рот ближе, запрокинув лицо, чтобы смотреть на него.

— Соси, Вин, — говорит он, поглаживая большим пальцем мою нижнюю губу, пока направляет головку внутрь.

Первый вкус — острый и соленый, тепло удивляет контрастом с жаром моего рта. Я не торопясь вылизываю ствол. Это не дразнение. Это похоже на поцелуй, который я подарила Нику ранее. Медленный. Чувственный. Пропитанный тем, что я не готова сказать вслух.

Рыча от нетерпения, Реми дергает меня за волосы и направляет меня к головке, прежде чем протолкнуть ее между моих губ, проникая так глубоко, что я едва не давлюсь. Заметив мою реакцию, он усиливает хватку.

— Не можешь выдержать? Ты выдержала Сая, и теперь он внутри тебя. Выдержала же? Он кончил в твою киску?

Я пытаюсь кивнуть, сжимая его член во рту, и он издает звук — низкий и голодный в глубине горла. Его темп меняется, как и мой, бедра Реми дергаются — он трахает мое лицо. Лишь мельком я успеваю уловить выражение его лица, но каждый раз оно каменное и напряженное, искаженное какой-то невыразимой мукой.

Его руки сжимают мою голову, как баскетбольный мяч, пальцы впутаны в мои волосы, пока он двигает членом туда-сюда. Я хотела бы сказать, что это не очень приятное чувство — осознание того, что меня бездумно используют, но это было бы ложью.

Жар скапливается между моих ног, и я ерзаю.

— Ты не позволишь мне вытрахать красный обратно в тебя, — тяжело дышит он, оттягивая меня от своего члена ровно настолько, чтобы я могла посмотреть ему в глаза. — Но ты можешь трогать себя. Я знаю, что можешь.

Я качаю головой, рот все еще полон члена. Это для него, не для меня, но он проводит большими пальцами по моим щекам, нежно и мягко, говоря:

— Сделай это, Вин. Не заставляй меня падать без тебя, детка.

С горящим лицом я скольжу рукой по легинсам к влажному жару, скопившемуся между ног. Я неуверенно провожу по клитору — впервые за неделю — и резко выдыхаю, почувствовав искру возбуждения, с облегчением осознавая, что это приятно.

Что я не совсем сломана.

— Вот так, — говорит он, когда я нахожу свой ритм, нежно, но уверенно касаясь пальцами. Он позволяет мне взять инициативу, откидываясь назад и наблюдая с тяжелым взглядом и расслабленной челюстью. Вечернее солнце играет на его белых волосах, поджигая их в сумерках, и он выглядит как прекрасный вампир, бледный и покрытый чернилами, которые могут сойти за клубы дыма, ползущие по его груди.

Мое сердце сжимается при виде его в таком состоянии — мука, вырезанная в линиях его лица, как если бы он был трагической мраморной статуей какой-то рушащейся цивилизации.

Это не занимает много времени, но я и не ожидала.

Оргазм накатывает волной, и он притягивает меня ближе, толкаясь в корень языка, пока я содрогаюсь и плачу, гонясь за удовольствием так же сильно, как и он. Я чувствую, как его член утолщается, затем слышу его сбитый вздох, его руки ложатся мне на щеки, чтобы удержать меня на месте. Наши глаза встречаются, когда он держит меня, чтобы принять свое извержение, его член сильно пульсирует.

Теплая соленая сперма заливает мне язык, и я подвигаюсь ближе на коленях, жадно глотая все — каждую каплю, словно могу вытянуть из него болезнь и нейтрализовать ее своим синим.

Он стягивает меня со своего излившегося члена, но не отпускает мое лицо — не до тех пор, пока я не сглатываю, и мой кадык дергается под его взглядом. Когда два его пальца тычутся мне в рот, я открываю его для него, и это так похоже на те утра, когда я смотрю, как он принимает таблетки.

— Моя девочка, — говорит он, его глаза отстраненные и затуманенные, когда он надавливает пальцами на мой язык. — Моя хорошая девочка...

Я бы очень хотела сказать, что это сняло с него напряжение, но лихорадочная вибрация все еще гудит под поверхностью. Если я чему-то и научилась, читая дневники Сая, так это тому, что это ненадолго. Вопрос в том, какими будут последствия, когда это наконец произойдет.

Я знаю, как это выяснить.

Глава 31

Реми

Все точно так же, как я помню.

В этом месте ничего не меняется. Даже в три часа ночи, когда я топаю через фойе в главную столовую, кажется, будто ничто не сдвинулось с места. За этим столом я делал уроки — или притворялся, что делаю. По этим полам я катался в носках, когда энергии было слишком много, чтобы ее можно было просто потратить. Французские двери я захлопывал после ссор с отцом так, что стекла дребезжали, как зубы. Из ящика этого стола я тырил кредитки, в этом кресле трахнул кузину Тейт, в этой туалетной комнате снюхал свою первую дорожку, а эти панели покрыл маниакальными каракулями.

Последнее, конечно же, закрасили.

Единственной комнатой в этом доме, которая постоянно менялась, была моя. Я даже не знаю, сколько мне было лет — слишком мал, чтобы помнить, может, шесть, — когда отец окончательно сдался в попытках отучить меня рисовать на стенах.

— Здесь, — сказал он, указывая на стены моей спальни. — Больше нигде в доме. Толькоздесь.

Сделка.

Все остальное в доме было безупречно чистым. Если я оставлял свитер на диване, к утру его уже убирали. Если бы Сай был здесь — а его здесь нет, — он бы наверняка выдал какую-нибудь очень глубокомысленную фразу по этому поводу, вроде:

«Лишение возможности оставить свой след в мире порождает сильное навязчивое желание портить все, что попадается на глаза».

Вероятно, он был бы прав. Это важная часть того, почему я люблю татуировки — я заставляю вселенную помнить о моем присутствии, частицы моих мыслей продолжают жить в людях, которые разлетаются во все стороны, как конфетти.

В доме темно, но я передвигаюсь по памяти, как профессионал. Проходя мимо шкафчика со спиртным, я тянусь и плавным движением хватаю хрустальный графин. Нюхаю — джин — и отпиваю, поворачиваясь к лестнице, даже не пытаясь вести себя тихо, когда топаю на второй этаж.

Одну за другой я постукиваю по фотографиям на стене, ведущей в кабинет — ужасные, чопорные, постановочные снимки. Я не смотрю на них, потому что и так знаю, что увижу. Семь лет, девять, одиннадцать, пятнадцать — весь при параде в галстуке, пустые глаза и натянутая улыбка. Единственное, что здесь не отдает отвратительным оранжевым — это табличка с поздравлением Ремингтона У. Мэддокса III с творческими успехами на двадцать пятой ежегодной выставке учеников подготовительной школы Святого Сердца.

Я салютую ей графином.

Нужная мне дверь находится в конце коридора. Она не заперта, и я прохожу внутрь без колебаний, щелкнув выключателем.

В детстве я любил отцовский кабинет, хотя сейчас уже не помню почему. Здесь не то чтобы тепло или уютно, хотя, оглядывая полки и шкафы, должен признать, что это единственная комната (кроме моей), которая выглядит обжитой.

— Какого черта ты делаешь?

Я не вздрагиваю от удивления. Я слышал шаги.

— Просто зашел в гости, — говорю я, рассеянно разглядывая полки. — Мне нравится, что тыне сделал с этим местом.

Мой отец, постукивая по телефону, выглядит откровенно не впечатленным.

— Ты понимаешь, что включил сигнализацию, подняв на уши охрану, полицию, пожарных...

— Ага. — Мой взгляд падает на грубый старинный кинжал, выставленный в стеклянной витрине. Я указываю на него. — Это что-то новенькое.

Отец хмурится и прижимает телефон к уху.

— Ложная тревога, — говорит он какому-то бедняге на другом конце провода. — Да, извините за беспокойство. Тебе сюда нельзя. — Последнее он говорит мне, но я слишком занят, разглядывая кинжал.

— Раньше его здесь не было. — Я бы заметил. Он уродлив как смертный грех, но интересный.

Отец фыркает.

— Это подарок на день рождения от твоей тети. Чего тебе надо?

Я поворачиваюсь к нему, ставя джин на его стол. Мой отец дюйма на три ниже меня. Он держит себя в форме, но он не внушает страха — по крайней мере, физически. Задрав подбородок, я спрашиваю:

— Хочешь подраться?

Он закатывает глаза.

— Ради всего святого, Реми. Сейчас три часа ночи, а ты приперся сюда, чтобы... что? Снова пережить ночь выпускного?

В ночь моего окончания школы мы сцепились, быстро и грязно. Ему нравится вести себя так, будто это было какое-то грандиозное, масштабное выяснение отношений, но реальность куда проще. Я надрал ему задницу. Вошел и вышел. Раз и навсегда. Выбил ему правый клык.

— Я пришел сюда сказать тебе, чтобы ты держался подальше, — поясняю я, смахивая со стола перьевую ручку. Я постукиваю ею по ладони, склонив голову. — Но я подумал, что вырубить тебя к херам было бы приятным бонусом.

Мой отец выглядит уставшим — истощенным так, будто дело далеко не в обычном недосыпе.

— Я не боюсь тебя, Рэми. И я буду держаться подальше, как только ты докажешь мне, что больше не окружаешь себя человеческим подобием той дряни, которую ты, должно быть, снюхал час назад. — У меня молниеносная реакция, поэтому, когда он резко подается вперед и одним точным движением выхватывает у меня ручку, я застываю в шоке от его скорости. Так и стою, сжав пальцы вокруг призрачной ручки. — Так что если это все, что ты пришел сказать... — Он указывает на дверь.

Мои зубы скрипят.

— Есть кое-что еще.

Он пожимает плечами.

— Ну?

Я пришел сюда по определенной причине — чтобы раз и навсегда доказать себе, что реально, а что нет. Но теперь, когда я смотрю на стену, на кинжал, на расположение вещей, все встает на свои места.

Я — единственное, что не вписывается в дом моего отца.

Я мог бы спросить его прямо. Может быть, к этому все и велось: хлебные крошки привели меня обратно сюда, к нему. Может быть, он хочет, чтобы я спросил, чтобы я соединил точки, которых на самом деле не существует?

— Знаешь что? Забей, — говорю я, отмахиваясь от него. — Все равно ты бы не сказал мне правду.

Я внимательно слежу за ним, пока он опускает руку, двигая блокнот к краю стола пальцем.

— Она хороша в сделках, эта ваша Герцогиня. — Он прижимает кончик ручки к небольшому квадратному листу бумаги, его запястье ходит туда-сюда. — Такая хорошенькая, когда напугана. Эти ее огромные глазищи, смотрящие на тебя в темноте. Я хотел, чтобы ты знал: я понимаю, в чем ее привлекательность. — Он открывает ручку, отрывает бумагу от блокнота и протягивает мне.

Это сплошные каракули черными чернилами.

Он поднимает брови.

— Черный означает «извини». Разве не так? Прошло много времени с тех пор, как мне было за что перед тобой извиняться, но, полагаю, игра с твоей маленькой игрушкой попадает под эту категорию.

Мне бы хотелось сказать, что это приятное чувство — когда все разложено по полочкам, когда кусочки головоломки идеально подходят друг к другу. Ясность есть, но она разрезает меня, словно зазубренное лезвие, и желудок ухает вниз.

Я смотрю отцу в глаза и думаю о том, чтобы убить его. Я мог бы использовать тот уродливый кинжал, вонзить его ему в горло. Мог бы заколоть его той самой ручкой, которой он делает жалкие попытки извиниться. Да бля, я мог бы использовать пистолет, засунутый за пояс на пояснице, и пустить ему пулю в лоб.

Но он не заслуживает всей этой красоты.

Вместо этого я ухожу, зная наверняка лишь одно.

Там, где лежал этот кинжал, раньше было что-то другое.

— Чувствуешь запах? — Я делаю глубокий вдох с закрытыми глазами, ощущая вибрацию людей вокруг меня. Пятничная Ярость. Спортзал набит до отказа ДКС, Бета Ню, игроками, шулерами и обычными, среднестатистическими студентами. Это единственное, что заставляет голоса в моей голове замолчать. Мои легкие наполняются запахом двухсот человек: пот, парфюм, адреналин, похоть. Это заряжает меня, как батарейку, заставляя кулаки сжиматься и расслабляться. Это полная противоположность тому месту, куда я ходил прошлой ночью. Никаких четких линий. Никакой стерильности. Никакого оранжевого. Это блядская анархия. Я бы ел это чувство половником, если бы мог, подпитывая себя перед боем.

— Эм, запах чего именно?

Я смотрю вниз на Хейли, ее глаза блестят и лучатся счастьем. Она чуть не споткнулась, когда я помахал ей, подозвав от группы шлюхорезок братства, встречающих гостей.

— Обещание победы.

Она кивает, соглашаясь, и вот почему она мне всегда нравилась. Несмотря на желтизну, которая ее окружает, она здесь ради кайфа. Ради веселья. Ради азарта. В ней нет никакого самокопания или навязчивости, никаких постоянных «проверок связи» или секретов. В этой девчонке нет никакой глубины, и меня это полностью устраивает. Не повредит и то, что она всегда доступна, всегда готова ухватиться за малейшую кроху внимания. Это делает все легким, ни к чему не обязывающим — именно то, что я ищу перед боем.

— Мэддокс! — Я поворачиваю голову и вижу, как Кэш Мани проталкивается через очередь за пивом. Он подходит, лыбясь во все тридцать два. — Бешеный пес, здорова, чувак!

Мне нравится Кэш, потому что даже когда он лицемерит, это выглядит естественно. Ему нужны деньги — он хочет подняться по иерархии Северной стороны — и я — жирный улов. Он никогда не пытался этого скрывать. Остальные думают, что я не знаю его методов, но я знаю.

Мне просто похуй.

Его ладонь ударяется о мою в знак приветствия, и я спрашиваю:

— Разве тебя не вышвырнули с этих мероприятий?

— Да. — Он смеется. — Но это было до того, как Короли собрали все ваши задницы для этой показательной порки. Лайонел поговорил с Солом, и они пришли к соглашению. У меня официальный зеленый свет на торговлю здесь. Дичь полная, бро.

Я пожимаю плечами, сканируя взглядом места у ринга, но два Короля еще не прибыли.

— Удачи тогда, сегодня вечером полно парней и девчонок, ищущих веселья.

— Эй, слушай, — говорит он, хватая меня за плечо, чтобы отвести от Хейли. — Я знаю, что у тебя были проблемы из-за употребления, но ты был верным клиентом. — Его рука смещается, и он что-то вкладывает мне в ладонь. Пацан ухмыляется. — После боя, а? Отпраздновать победу. И тыобязательно выиграешь. Бароны — сучки.

Я смотрю на пакетик со змеиным принтом и три таблетки внутри.

Они синие.

Не в моих привычках отказываться от бесплатных подарков, так что я сжимаю пальцы, говоря:

— Спасибо.

Внутренне я задаюсь вопросом, как скоро я смогу их принять.

Звенит гонг, сигнализируя о скором начале первого боя. Мне нужно подготовиться. Кэш исчезает в толпе, а я кладу наркотики в карман, делая знак Хейли следовать за мной в раздевалку.

У Сая есть целый предматчевый ритуал, который включает в себя много молчания, раздумий и визуализации. Ник никогда не был приверженцем ритуалов, но даже у него есть свои небольшие привычки. Лично я стараюсь делать каждый бой другим, отказываясь входить в колею, позволять ей брать надо мной власть. Чем более спонтаннымощущается бой, тем лучше я выступаю. Ничто так не разъебывает меня, как наличиеплана.

Я расстегиваю рубашку, когда дверь открывается, и это хорошо.

В прошлый раз этого не было.

— Вот ты где, — говорит Винни, врываясь в комнату. Ее волосы сегодня собраны наверх, синева спрятана, а брови нахмурены, пока она оглядывает помещение. Обычно я бы засмотрелся на глубокий вырез ее футболки, но оранжево-золотистая аура, следующая за ней, отвлекает меня. Ее глаза скользят по Хейли, сидящей на скамейке, и возвращаются ко мне. — Ты ушел еще до того, как мы проснулись сегодня утром. Мы волновались. Я думала, мы все вместе поедем сюда.

Я скидываю рубашку и вешаю ее на крючок в шкафчике.

— У меня были дела. Я решил, что вы с Ники справитесь и без меня.

Она смотрит на меня — одним из тех долгих взглядов, когда я знаю, что она пытается меня разгадать, вычислить, где я нахожусь по шкале Сая.

Спойлер: Я на ебаной единице.

Никто меня не остановит. Ни мой отец, ни Ники или Винни, и уж точно не та Баронская сука, с которой я дерусь.

Сегодня я покажу им всем, кто здесь главный.

— Дело не в том, чтобы справиться, — говорит она, понизив голос. — Дело в том, что ты был... нестабилен, и к тому же мы договорились выступать единым фронтом. Особенно после последних нескольких недель.

— Единый фронт? — Моя улыбка выглядит острой. Я почти вижу, как она прорезает беспокойство в ее глазах. — Я думал, этот поезд ушел, когда Сай сбежал.

Она сужает глаза.

— Ты винишь в этом меня?

— Нет. — Хотя мог бы. Она поощряла Сая. Я слышал их каждую ночь в его комнате: она доводила его все ближе и ближе к грани. Любой, у кого есть глаза, мог бы сказать, что он вот-вот сорвется. — Дело не в тебе, Герцогиня, а во мне. — Я бросаю взгляд на Хейли, и она отвечает мне легкой улыбкой. — Сегодня на ринг выхожу я, и мне нахуй не сдалась эта отвлекающая херня с ДКС за спиной.

— Эй, — говорит она, хватая меня за руку. Ее глаза метнулись к Хейли. — Можешь дать нам минутку?

— Конечно, — говорит она, медленно вставая. В Хейли есть такая особенность: она очень хорошо чувствует свое тело. Ее соски полностью видны через белый топ-трубу, а юбка настолько короткая, что ничего не стоит разглядеть под ней розовые стринги. Винни смотрит, как задняя часть ее юбки покачивается из стороны в сторону, когда она сворачивает за угол, уходя вглубь раздевалки. Видите? Легко.

— Ты злишься или что? — Ее глаза ищут мои.

Я наконец обращаю на нее все свое внимание, прислонившись плечом к шкафчику.

— На что мне злиться?

Она одета в майку, и ей холодно — по рукам бегут мурашки.

— Не знаю. Вот почему я спрашиваю. — Рассеянно она обнимает себя за плечи, энергично их растирая. — Ты... под кайфом?

— Нет.

Она хмурится.

— Это из-за Сая? Потому что я никогда не просила его уходить.

Моя челюсть сжимается.

— А я и не говорил, что просила.

— Тогда что? — вспыхивает она, и в ее глазах загорается раздражение. — Ты можешь просто поговорить со мной?

— Хочешь поговорить? — спрашиваю я. Гнев поднимается на поверхность так внезапно, что мое тело содрогается от его силы. — Давай поговорим о том, как ты общалась с моим отцом, хотя я ясно, блядь, сказал тебе никогда его не впускать! — Мои кулаки врезаются в шкафчик, и она отшатывается, открыв рот.

— Ты все еще об этом? Я же говорила тебе, Реми. Я не общаюсь с твоим отцом. — Раздражение обостряет черты ее лица, когда она перечисляет: — Я не говорила с ним до ужина; я не говорила с ним после ужина, и я едва ли сказала ему пару словза ужином! — Когда я ничего не делаю, лишь смотрю на нее, она сдувается и спрашивает: — В чем дело? Потому что я не стала бы тебе врать. Не после прошлого раза.

Она могла бы врать прямо сейчас — зашла слишком далеко, чтобы признаться.

Но она смотрит на меня этими глазами...

«Эти ее огромные глазищи, смотрящие на тебя в темноте».

...и там оранжевый, но есть и синий, и на мгновение уверенность, которая тянула меня за кишки, как ржавый рыболовный крючок, дает слабину.

Дело в ней или в нем?

Или в них обоих?

— Хватит! — Я запускаю пальцы в волосы, голова раскалывается. — Я не могу, блядь, думать, когда ты на меня так смотришь.

— Эй. — Ее прикосновение такое же мягкое, как и ее голос: пальцы обхватывают мое запястье, оттягивая руку от волос. — Это помогает, да? — Она тянет мою руку к своему бедру, оттягивая пояс шорт, чтобы показать мне звезду.

«Глупые звезды».

Я долго смотрю на нее, задаваясь вопросом, видел ли он ее такой. Мягкая кожа, чернила, резко контрастирующие с ее цветом лица. Мысль об этом заставляет мои внутренности сжаться, но тут она появляется рядом, целуя меня в челюсть.

— Мы можем отменить бой, если тебе нужно...

— Нет.

Она наблюдает за мной, беспокойство все еще глубоко вырезано на ее лице.

— Ты уверен? — Получив мой жесткий кивок, она говорит: — Это наш первый совместный бой. Как я могу помочь тебе подготовиться?

Внутри меня есть голос, который говорит: остынь, блять. Позволь своей девочке помочь тебе, иди туда и надери кому-нибудь задницу. Но он заглушается чем-то громким и требовательным. Ревом человека, угрожающего вырваться на свободу. Я готов к этому — к нему — и говорю:

— Я в порядке. Хейли справится.

— Хейли.

Я спускаю спортивные штаны, оставаясь в шортах, в которых буду драться.

— Ник там совсем один. Как ты и сказала, единый фронт. Хейли была моей ринг-девочкой до того, как появилась ты. Нет причин, по которым она не может быть ею сегодня.

В отличие от моих братьев, я никогда не бил Герцогиню, но, судя по выражению ее лица, можно подумать, что я дал ей пощечину.

— Ты серьезно, — говорит она, и ее щеки розовеют.

Чувствуя необходимость отвернуться от ее пустого, закрытого выражения лица, я поворачиваюсь, чтобы позвать Хейли. Убедившись, что она слушает из-за угла, она появляется и спрашивает:

— Я тебе нужна?

Я держу рулон тейпа, поворачиваясь к ней.

— Можешь забинтовать мне костяшки? Знаешь, у меня никогда не получается затянуть достаточно туго.

— Ты и правда в этом отстой. — Она смеется, садясь верхом на скамейку. Ее взгляд скользит через мое плечо на Лавинию и обратно на меня. — Не волнуйся, я позабочусь о нем. У нас есть система.

Я скорее слышу, как уходит Винни, чем вижу: звук ее медленных, волочащихся шагов удаляется, и дверь за ней захлопывается.

Хейли бинтует мне костяшки, стараясь сделать все именно так, как я хочу. Я не обращаю на это особого внимания, сжимая свободную руку в кулак и стуча им себя по голове. Хейли не тревожится. Все как она сказала. У нас есть система.

— Следующая, — командует она, беря мою другую руку, пока я бью себя по голове свежезабинтованными костяшками.

Потом, когда я проверяю натяжение ленты, она кладет руки мне на бедра, глядя на меня снизу вверх глазами, подведенными слишком большим количеством косметики. Она желтая, но с ней это всегда счастливые оттенки — громкие и несчастные.

— Тебе нужночто-нибудь еще? — спрашивает она, прикусывая нижнюю губу.

Верно.

Система.

Хейли привыкла к быстрому траху со мной перед матчем, но в прошлый раз мне этого не хотелось, и сейчас тоже. Однако она сделает все, что я захочу. Я мог бы нагнуть ее над стойкой, поставить раком на скамейке, позволить ей отсосать мне...

Но это не те глаза, которые я хочу видеть на себе. Мне это не нужно. Что мне нужно, так это показать Баронам, кто здесь заправляет всем этим дерьмом.

— Спасибо, — говорю я ей, убирая волосы с ее лица, — но все, что мне нужно — это пять минут одиночества.

Ее улыбка меркнет.

— О, ладно. Я просто подожду снаружи.

Я жду, пока дверь закроется, чтобы достать пакетик с таблетками, садясь на скамейку и высыпая их на ладонь.

Что-то взятое взаймы, что-то синее1.

Ну, за здоровье.

Следующие несколько минут проходят как в тумане: я иду из раздевалки к рингу, шум толпы с каждой секундой становится все громче. Если бы ябыл приверженцем рутины, то мне был бы пиздец, потому что Сая здесь нет. У меня никогда не было боя в этом зале без Сая в моем углу, кричащего мне, чтобы я следил за ногами, и сегодня это кажется неправильным.

Бой на разогреве, должно быть, был жестоким — на мате размазана кровь, и судьи суетятся, чтобы все это убрать. Рядом Хейли, что дает мне минутку осмотреть толпу, прежде чем лезть на ринг. Ники и Винни сидят впереди, его рука закинута ей на плечи. Они достаточно близко, чтобы я мог видеть, как его большой палец медленно поглаживает кожу под бретелькой ее майки, пока он наклоняется, чтобы сказать что-то ей на ухо. Она смотрит прямо на меня, слушая, и дарит мне напряженную, хрупкую улыбку, которая исчезает в ту же секунду, как ее взгляд переходит на Хейли.

Позади них — парни из ДКС, а за ними — кандидаты, но места слева зарезервированы для Королевской семьи.

Присутствие Сола не сюрприз. Он должен был прийти и осмотреть свое Королевство, посмотреть, как нас поставят на место назначенным им испытательным сроком. Для меня это не имеет значения. Я никогда не тренируюсь перед боем. Тренировка — это просто другое слово для планирования.

Я немного удивлен, увидев Лордов: Пэйн, Рэтбоун и Мерсер вместе со своей Леди. Они смеются и пьют, хорошо проводя время, сплошные улыбки и прикосновения, даже несмотря на то, что Сол продолжает бросать на них негодующие взгляды. Без сомнения, Тристиан поставил деньги на этот бой.

Но стул рядом с Солом пустует.

Король Баронов, должно быть, пропускает этот бой.

В этом нет ничего необычного. Скорее, все были бы шокированы, если бы он вообще появился. Бой-инициация был исключением, зрелищем. Увидеть, как дочь соперничающего Короля достается другому дому? Ни один Король не пропустил бы такое действо.

Полагаю, я не дотягиваю до этого уровня.

К тому времени, как я поднимаюсь на ринг, меня так штырит, что челюсть болит от постоянного напряжения. Толпа подобна живому, дышащему, единому организму. Их одеяло энергии разворачивается, чтобы укрыть меня, и я принимаю его с распростертыми объятиями, перегибаясь через канаты, чтобы помочь Хейли подняться ко мне.

Здесь она светится — такая желтая, что больно смотреть, и на секунду я обо всем жалею. Это Винни должна была поднимать мой кулак в воздух, показывая меня Форсайту, провожать меня в мой угол, целовать меня в щеку.

Барон — коренастый ублюдок... кажется, его зовут Лиам. Вы бы не подумали этого, глядя на них при свете дня, но тела Баронов хорошо отточены, украшены татуировками, которые, впрочем, и близко не так хороши как мои.

Я завожу толпу, как обычно: встаю на нижний канат и приказываю им быть громче, безумнее. Кто-то бросает в меня выпивку, и я ловлю банку, выпивая остатки, которые не выплеснулись на пол, прежде чем швырнуть ее обратно туда, откуда она прилетела. ДКС ревет, и я показываю им средний палец — всем им, — просто чтобы услышать одобрение в их криках.

Спрыгнув вниз, я встречаюсь с Бароном в центре ринга, одаривая его злобной ухмылкой.

К моменту начала боя таблетки, которые дал мне Кэш, уже вовсю гуляют по моим венам, управляя каждым взмахом кулака, каждым выпадом ног, каждой насмешкой, когда я подзываю его ближе.

Он наносит один удар.

Один.

У меня клацают зубы, и я чувствую вкус крови, но даже не замечаю этого. Все кажется одновременно невероятно медленным и абсурдно быстрым. До конца раунда я ловлю Барона тошнотворным ударом головой прямо в переносицу. Движение быстрое, но последствия тянутся медленно: Барон закрывает лицо обеими ладонями.

Бароны берут тайм-аут.

Когда я возвращаюсь в свой угол, Ники уже ждет, его глаза острые и живые. Я смотрю на него и чувствую горечь. Я так долго хотел, чтобы Ник был здесь, рядом со мной. Годы. Без него здесь никогда не было так, как надо, а теперь, когда он наконец-то со мной, мне не хватает Сая. Как будто вселенная уверена в какой-то невыразимой судьбе, которая гласит: никто не может иметь обоих братьев одновременно.

— Не дай ему повалить тебя на мат! — кричит он сквозь шум толпы, просунув голову сквозь канаты. — В партере он лучше, чем в стойке.

Я выплевываю на мат полный рот крови, беря воду у Хейли.

— Я разберусь с этим дерьмом, Ники. Даже не смей, блядь... — Бросив взгляд туда, где сидит Винни, я давлюсь собственными словами.

Король Баронов сидит рядом с ней, на пустом месте Ника.

Он в полном облачении: сшитый на заказ черный костюм, перчатки и маска. Она не смотрит на него, но ее лицо бледно и напряжено, и — хотя не видно, у маски нет рта — я знаю, что он с ней разговаривает. Он поворачивается к ней и поднимает руку, бронзовые рога ловят свет, и медленно, нежно прикасается к ее груди, его затянутые в перчатку кончики пальцев обводят край мотылька.

Судья проходит мимо, перекрывая мне обзор, а когда я снова могу ее видеть, он исчез, и место Ника снова пустует.

Как будто ничего и не было: Винни хлопает в ладоши, когда диктор сигнализирует об окончании тайм-аута. Рядом со мной Ники говорит:

—...а его левая лодыжка слабая, так что вытягивай его. Понял?

Я не слышу ничего, кроме шума крови в ушах; таблетки пульсируют в моих венах, осознание того, что этомой дом. Мои правила. Моя победа.

Я делаю шаг вперед и заявляю свои права.

Проверки состояния придумал Сай, и никто толком этого не знает, но он начал это делать задолго до того, как мы попали в Форсайт. Я согласился в основном потому, что меня это забавляло, но какая-то часть меня — маленькая, тайная часть — надеялась, что он сможет взломать код.

Проблема в том, что это не код.

Числа слишком точны для того, что происходит в моей голове. Цвета подходят лучше; оттенок, тон, тональность и тень для каждого чувства. Иногда вещи темнее или светлее, краснее или зеленее, серее или ярче, тусклее или смелее. Это не наука; это искусство.

Прямо сейчас мой разум — это Джексон Поллок2 на стероидах.

Я откидываю голову на стену, раздувая ноздри, пытаясь выбросить это из головы, пытаясь насладиться своей победой. Это бесполезно, даже с адреналином, бегущим по моему организму. Я снова вижу это, проигрывающееся в извращенном, сводящем с ума цикле. Это не всегда одно и то же. Иногда она сидит на коленях у Короля, обняв его за шею, и ухмыляется. В других случаях он держит ее силой, заставляя кричать, звать меня — нас.

Но цвет всегда один и тот же.

Бронзовый.

Когда дверь в раздевалку открывается, издавая отдаленныйглухой стук, я одновременно ожидаю этого и нет. Я спрятался в душевой кабинке в самом конце, свет тусклый, пока я делаю еще один глоток пива. Пахнет сыростью и мылом, но здесь никто не мешает.

В основном.

Ее шаги приближаются с нарастающим эхом, пока она ищет меня, но я не окликаю ее. Я позволяю ей медленно брести вглубь помещения, ее голос звучит осторожно, когда она зовет меня по имени.

Мои пальцы сжимаются в тиски, челюсть напрягается. Я тихо рычу, откидываясь назад. В этот же момент я вижу ее серые глаза, выглядывающие из-за стенки кабинки. Думаю, именно это мне больше всего в них нравится — серый цвет. Они перенимают цвет того, что ее окружает. Синева ее волос, зелень моих глаз, розовый оттенок заката, коричневый цвет башни.

Бронза дьявольской маски.

— Реми? Вот ты гд... — Она замирает, и мне кажется, что я это вижу — как ее душа-хамелеон втягивает в себя насыщенный бордовый цвет момента.

В течение секунды возникает замешательство, когда ее взгляд опускается ниже, и молния в моих нервах выбирает этот момент для извержения. Это так резко, что ощущается скорее как боль, а не удовольствие, мои зубы стискиваются, сдерживая стон, когда волна проносится сквозь меня. Я никогда не признаюсь в этом, но именно ее кожа заводит меня, вид мотылька, впечатанного в ее грудь, осознание того, что я оставил след во вселенной: нестираемый, вечный.

Раньше Винни выглядела так, словно ей дали пощечину.

Теперь она выглядит так, словно ее ударили кулаком.

Она физически отшатывается, мягкий, сдавленный звук срывается с ее губ, когда она пригвождает меня своим широким, потрясенным взглядом.

Я вытаскиваю свой излившийся член изо рта Хейли и похлопываю ее по голове.

— Спасибо, детка.

Она вытирает большим пальцем уголок рта, но не выглядит счастливой. Если уж на то пошло, она выглядит смущенной, быстро вскакивая на ноги и бросая на Винни нервный взгляд. По моему кивку Хейли протискивается мимо своей Герцогини, убегая из здания, наэлектризованная и пылающая бронзой.

Умница.

Я поднимаю горлышко пивной бутылки, глядя на Винни, и холодно предлагаю:

— Победителю достаются трофеи.

Она долго стоит, просто глядя на выложенную плиткой стену, обхватив себя руками за талию.

— Вау. — Ее голос звучит слабо и тихо, но она качает головой, повторяя: — Вау, — и я отдаю ей должное.

У нее неплохо получается выглядеть обиженной.

Ее глаза блестят в этом пограничном состоянии — в паре шагов от того, чтобы облиться слезами, но когда она переводит их на меня, они полны огня.

— Полагаю, верность работает для тебя только в одну сторону.

Мы находимся в душевой, и звук ее выплюнутых слов эхом разносится вокруг, ударяя мне по ушам, словно резиновый мячик.

Было бы легко объяснить ей, чем являются отношения между Герцогом и Герцогиней, а чем — нет. Шлюхорезки братства существуют не просто так. Любая стоящая Герцогиня знает, что не стоит ожидать от нас чего-то столь прозаичного, какверность.

Но этому здесь не место.

Я точно знаю, что делаю.

— Верность? — переспрашиваю я. Убаюкивающая волна оргазма уже рассеивается, оставляя меня раздраженным и переполненным красным. — Какая верность? Когда ты разговариваешь с вражеским Королем на моей, сука, территории? Позволяешь ему, блять, прикасаться к тебе? — Когда ее рот открывается, я предупреждаю: — Не смей отрицать.

— Я и не собиралась! — вспыхивает она, пряча то нежное, сломленное, что я вижу в ее глазах. — Он просто вел себя как жуткий мерзкий тип. Что я должна была сделать, Реми? Ударить Короля по яйцам? — Она разводит руками, выглядя жалкой и отчаявшейся — такой я ее еще не видел. — Разве ты не понимаешь? Вероятно, он надеялся, что ты увидишь. Вы оба!

— О, он именно на это и рассчитывал. — Мое дыхание вырывается короткими, тяжелыми толчками, которые не насыщают легкие, но странно, я чувствую себя абсолютно спокойным. — Дело в пистолете, понимаешь? Ошибка. Спорю, ты думала, что я не вспомню. — Мой мозг гудит в такт пульсу, и я принимаю это, делая бросок вперед и с силой ударяя ладонью по плитке рядом с ней. — Такие люди, как ты и он... вы думаете, что раз у меня беды с башкой, то я конченый идиот. Но я все понял, Винни.

Её взгляд буквально обыскивает меня, лихорадочно метаясь от одного моего глаза к другому в попытке разгадать, что у меня на уме.

— Понялчто?

— Что Король Баронов, — я прижимаю палец к черепу в центре ее татуировки мотылька, — мой отец.

Глава 32

Лавиния

Я смотрю на него, такого прекрасного, дикого и уверенного в своей правоте, и часть меня ломается от этого зрелища. Большая же часть парализована неверием.

— Ты совсем ебанулся.

Мне бы хотелось думать, что в такой момент с языка сорвется что-то более красноречивое, но нет, очевидно, нет. Я приветствую гнев, шок, волну абсолютного недоверия, потому что это лучше, чем боль. Это не значит, что боли нет. Она теребит рану, такую старую, что та давным-давно стала частью меня, и теперь я цепляюсь за нее, судорожно пытаясь удержать свои внутренности, чтобы они не вывалились наружу.

Гнев переносить легче.

Потому что я пиздец как уверена, что Реми только что объявил своего отца Королем Баронов только для того, чтобы оправдать то, что ему отсосала шлюхорезка.

— Это то, что вы все хотите заставить меня думать, — говорит он, снова тыча в меня пальцем — жестко, как ножом. — Но ты заключила сделку с моим отцом, и это ебаный факт.

Я действую на инстинктах, отбивая его палец и поднимая колено, тараня им его мягкие, незащищенные яйца. Бутылка вылетает из его руки, разбиваясь о твердую плитку, и он мгновенно сгибается пополам, втягивая воздух с тяжелым, шокированным вздохом.

Возникает мгновение тишины, а затем его сдавленное:

— Ебаный, нахуй, в рот!

— Клайв Кейс — Король Баронов. Все это знают! — Я не съеживаюсь при виде его горящих глаз, когда он поднимает их. Было время, когда эта смертоносная ярость напугала бы меня. Но не сейчас. Я наступаю на него, рыча: — Если хочешь трахать других девок, то имей хотя бы яйца признать это, конченый ты трус!

— Я трус? — шипит он, прижимая ладонь к паху. — Это не я пытаюсь скрыть содеянное!

Прижав пальцы к вискам, я кричу:

— Ты не соображаешь, Реми! — Но глаза, смотрящие на меня в ответ, совершенно безумны, зрачок расширен так, что почти не видно радужки, и от этого в животе сворачивается тугой комок тревоги. — Ты в хлам обдолбанный. На чем ты, блять, сидишь?

Его лицо искажено судорогой, пока он убирает свой член и застегивает ширинку.

— Не переводи стрелки на меня. Я не тот, кто заключал сделку.

Внутри все обрывается, потому что внезапно ответ оказывается прямо передо мной, подсказанный мне Саем.

«Р. склонен к катастрофизации и бреду. Не располагая всеми фактами, его разум пытается восполнить детали, которые часто принимают негативный и грандиозный масштаб».

Он так и не принял душ после своего боя. Его волосы отяжелели от пота, придавая Реми странный, изможденный вид, а впадины на щеках кажутся еще глубже в тусклом свете.

От безысходности на глаза наворачиваются слезы. Я яростно моргаю, чтобы сдержать их, не желая доставлять ему удовольствие видеть, как я плачу из-за всего этого. Когда я беру себя в руки настолько, чтобы говорить ровным голосом, я спрашиваю:

— Хочешь знать, о чем попросил Король Баронов? Хочешь знать, что мы с Ником сделали, чтобы получить этот череп? Оружие?

— Я уже знаю, — шипит он, играя желваками так же сильно, как скрежещет стекло под подошвой его ботинка. — Ты позволила ему наполнить тебя своей гнилью. Он смеялся надо мной из-за этого несколько недель!

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что вообще значат эти слова, но одно из них вызывает воспоминание. В ту ночь, когда Ник выиграл меня в бою против Переса, когда Реми зажал меня в угол на балконе.

«Такая классная киска, как твоя, и вся будет пущена в расход на старческие члены этих Королей? Какая растрата. Они набьют тебя пятью оттенками гнили».

Я с отвращением отшатываюсь.

— Ты думаешь, я продалась Королю за информацию? — Мое сердце бешено бьется, и все, чего мне хочется, — это закричать ему в лицо, разодрать когтями это красивое лицо, которое затянуло меня, и обнажить демона, скрывающегося под ним. — Я бы никогда, — произношу я тихим голосом, — никогда не стала бы трахаться с кем-то ради информации о моей сестре. — Он все еще переносит вес на одну сторону, баюкая ладонью промежность. Как учил меня Сай, я пользуюсь его слабостью и обеими руками толкаю его в грудь. — Как ты смеешь обвинять меня в подобном!

Он оступается, но тут же возвращается в исходное положение с безумными глазами.

— Вот кем они тебя сделали, Винни. Теперь я это вижу. — Окинув взглядом мое тело, он усмехается: — Я знаю этот револьвер, Винни. Впервые я увидел его, когда мне было восемь, он висел на стене за столом моего отца. Я видел гравировку, букву «Б» на стволе. Я неделями был одержим им, таким охуительно блестящим и гладким. Это первое, из-за чего я захотел стать Герцогом! — Качая головой, он выглядит таким же возмущенным, как и я, его губы кривятся в злобной гримасе. — Бароны никогда бы не отдали тело просто так, а мой отец? Он коллекционер, и он не расстается со своими трофеями без умысла. И тем не менее, он отдал тебе и то, и другое!

— Ты себя вообще слышишь! — Я делаю глубокий вдох, мне уже плевать, сделаю ли я ему больно. — Представь себе это, Реми. Подумай о том, как мы с Ником приходим туда, вообрази, как я предлагаю свою пизду за информацию, и спроси себя вот о чем, — я развожу руки в стороны, пожимая плечами. — В какой, блядь, вселенной Ник — наш Ник, мой Ник — позволил бы этому случиться?

Реми смотрит на меня, тяжело дыша, но молчит.

На другом конце душевой вода капает из крана на плитку.

— Последние двое мужчин, которые дотронулись до меня без разрешения Ника, — говорю я низким голосом, полным яда, — мертвы, блять.

Реми начинает:

— Это не значит... — но его зубы клацают, челюсти сжимаются. — Он мог позволить...

— Он хотел, чтобы я сыграла в русскую рулетку с тем револьвером, — признаюсь я, и мои руки безвольно падают вдоль тела. Мой голос звучит глухо и безжизненно, когда я объясняю: — Король. Это была его просьба. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Для него это была какая-то больная, извращенная игра.

Глубокая складка залегает между бровями Реми.

— Что?

Кивнув, я продолжаю:

— Ник, конечно же, не позволил мне. Он занял мое место и нажал на курок, приставив ствол к себе, прежде чем я нашла в себе силы остановить его. — Я тяжело взмахиваю рукой в сторону Реми, который стоит как вкопанный, опустив взгляд на мою грудь. — Когда я пришла к вам с Саем — когда я доверилась вам, чтобы вы увидели меня на самом ебаном дне, — я не рассказала вам, потому что мне было стыдно, что я позволила зайти всему так далеко. Стыдно, что я чуть не убила твоего лучшего друга ради своего драгоценного желания расставить все точки над «i». Но в основном, — добавляю я, издавая пустой, горький смешок, — мы с Ником ничего тебе не рассказали, потому что ты достаточно ебанутый на всю голову, чтобы вернуться и сыграть в его психологические игры, — потому что мы не хотели видеть, как ты умираешь, — потому что мы... — Мой голос срывается, и я подавляю набегающие слезы. — Потому что мы любим тебя. — Пожав плечами, я отворачиваюсь от зрелища его бледнеющего лица. — Полагаю, идиотка здесь я.

Вечеринка в честь победы внизу — полная противоположность циферблату, на который я пялюсь.

Она идет своим ходом без какого-либо обслуживания или присмотра, люди уже прибыли, чтобы затарить бар выпивкой. Я слышу, как все они внизу празднуют, и мне это кажется странным. Герцоги не очень хорошие лидеры, и видит бог, я никчемная Герцогиня для них. Какое-то долгое мгновение, находясь здесь, в темноте главной жилой зоны башни, я задаюсь вопросом, зачем мы вообще здесь. Чтобы сражаться? Чтобы исправлять? Чтобы посеять достаточно хаоса, дабы цикл начался заново?

Я поднимаюсь по винтовой лестнице на свой чердак. Он больше не выглядит так, как раньше — пустым, плоским и холодным. Там лежит двуспальный матрас, придвинутый к циферблату часов, застеленный одеялами и подушками, большинство из которых принесла Верити. Стори прислала гирлянды и пушистый коврик, на котором Арчи любит дремать в лучах утреннего солнца. Ник притащил книжный шкаф из гостиной внизу, заявив, что большинство книг на нем теперь все равно мои.

Теперь это скорее уголок для чтения, а не то жалкое маленькое гнездышко, которым он был изначально, но я не уверена, почему меня поначалу так тянуло сюда. Чтобы смотреть сквозь мутное стекло циферблата, обозревая Западный край и все, что за его пределами? Чтобы повернуться и вглядеться в облик этой внутренней башни — того, что было мне ближе всего к дому из всего, что у меня когда-либо было? Чтобы сунуть руку под матрас и вытащить дневник Сая? Я устраиваюсь на подушках, пролистывая страницы, останавливаясь на более свежих записях — желая увидеть себя сквозь его призму.

Заметка в дневнике: Договорились вместе работать над нашими общими слабостями. Ее — недостаток физических способностей. Моя — сексуальная некомпетентность. Это странная договоренность, напряженная. Унизительная. Поучительная. Я продолжу документировать наши успехи и неудачи по мере продвижения.

Затем…

Л.: Объект набирает выносливость. Способна на более длительные пробежки и овладела простыми приемами самообороны. Не могу сказать того же о себе. Преждевременная эякуляция, кажется, стала нормой. По крайней мере, Л. успевает сделать несколько движений, прежде чем я кончаю. Наверное, это прогресс. Л. кажется разочарованной во время уроков. Все более взвинченной и настойчивой. Ее нетерпение заставляет меня терять терпение, и все летит к чертям.

Я подтягиваю колено к груди и перехожу к следующей записи.

Л.: «Сорвалась» — единственное слово, чтобы описать это. Оказывала на меня давление, чтобы я доставил ей удовольствие. Указывала мне трогать ее грудь, требовала и заставляла меня орально стимулировать ее соски. Ее кожа приобрела розовый оттенок, и в результате влажный жар распространился в ее вагинальной области. Ее реакция вызвала у меня собственное, беспрецедентное желание. Плюс: довел Л. до оргазма. Минус: Очередная ранняя эякуляция.

Пока не дохожу до последней страницы, которую Сай написал перед уходом.

Я долго смотрю на нее, чернила потемнели во впадинках бумаги, как будто были вдавлены с уверенностью и убежденностью — вытатуированы. Я смотрю на нее так долго и так напряженно, что даже не слышу шагов на лестнице. Однако я чувствую его: матрас прогибается под его весом, когда он садится рядом со мной. Я также чувствую его взгляд, когда он наклоняется вбок, чтобы одним глазком взглянуть на то, что я читаю.

Ник замирает, прижавшись спиной к подушкам позади нас, опираясь локтями о согнутые колени, пока наконец не произносит:

— Сай?

Кивнув, я провожу пальцами по чернилам. На странице всего два слова.

Мне жаль.

— Ты... — Когда Ник замолкает, я поворачиваюсь и ловлю осторожное, задумчивое выражение его лица. Он встречается со мной взглядом. — Ты скучаешь по нему.

Я возвращаю взгляд к словам. Мне жаль. Сай пишет буквы «ж» очень своеобразно, и я всегда ловлю себя на том, что зацикливаюсь на них.

— Да. — В этом легко признаться. Нику. Самой себе. Гораздо труднее нацепить улыбку — какую-то искаженную складку губ, которая ощущается странно надломленной. — Странно, да? Мы ведем себя как такие придурки по отношению друг к другу. Но...

Но это Сай.

Он единственный человек, который когда-либо посмотрел мне в глаза, сказал быть лучше, а затем научил меня, как это сделать. Я ловлю себя на том, что скучаю по самым неожиданным вещам — например, по тому, как он накладывает мне еду по утрам, как будто кормит нападающего, а не миниатюрную Герцогиню. Я скучаю по тому, как он вышагивал здесь по ночам, беспокоясь о том, чтобы лечь спать. Я скучаю по тому, каким он ощущался рядом со мной, когда я спала. По теплу его кожи, когда я просыпалась по утрам, свернувшись калачиком у него под боком. По мягкости в его глазах до того, как он просыпался окончательно, осознавая, что обнимает меня.

Я не уверена, что сейчас выражает мое лицо, но это побуждает Ника потянуться, забрать дневник и закрыть его. Положив его на кровать, он произносит: «Эй», — и дотрагивается до моего подбородка, поворачивая меня к неподвижной, темной глубине своего взгляда.

— Он на самом деле не хотел делать тебе больно.

Я смотрю в его глаза, такие же голубые, как у его брата, и задаюсь вопросом, о ком из них мы сейчас говорим. Мой ответ одинаков для обоих.

— Я знаю.

Ник вглядывается в мои глаза, и на секунду я вижу ее — ту самую невыносимую мягкость, которой мне не хватало по утрам.

— Ты простишь его?

То, как Ник смотрит на меня, затягивает, словно морская волна. В этом всегда одна и та же тоска. Иногда агрессивная и слишком сильная, но в другое время... В другое время хочется отвернуться, потому что от этого физически больно.

— Я Герцогиня. — Мои глаза изучают тени, вырезавшие рельеф его лица. Татуировку на виске. Гладкость подбородка, который он теперь старательно бреет каждый день. Его губы — те самые губы, которые однажды целовали меня на этом самом чердаке в обмен на роскошь получить книгу. — Начинает казаться, что это и есть главная часть работы.

— И бороться, — говорит он, проводя большим пальцем по моему подбородку. — У тебя это хорошо получается.

Я поднимаю глаза на него, утопая в этой мягкой голубизне.

— А если я больше не хочу бороться?

Его рот сжимается в мрачную линию, но это длится недолго.

Я поворачиваюсь, чтобы прижаться губами к его губам, но замираю — так же, как он это делает для меня, — чтобы посмотреть ему в глаза, чтобы дать ему шанс... Ник мгновенно преодолевает разделяющее нас расстояние, захватывая мои губы в медленном, осторожном поцелуе. Кончики его пальцев щекочут кожу за ухом, пока он нежно придерживает мою щеку, и это побуждает меня двигаться вперед; я поворачиваюсь, забираюсь к нему на колени и седлаю его бедра.

Выражение его лица, когда я отклоняюсь назад, представляет собой некую смесь шока и ужаса.

— Не дразни меня, Ласточка, — шепчет он голосом, жестким как гравий.

Завороженная отражением гирлянд в его глазах, я дотрагиваюсь до его челюсти, и слова срываются с моих губ дрожащим выдохом:

— Скажи мне это еще раз.

Его руки ложатся мне на бедра. Если бы я хоть на секунду подумала, что мне придется объяснять, чего я хочу, я бы ошиблась, потому что он смотрит на меня не моргая, не вздрагивая, так же агрессивно, как человек, смотрящий через прицел пистолета.

— Я люблю тебя.

Я слышу это не в первый раз, но впервые позволяю себе почувствовать всю тяжесть этих слов. Впервые принимаю их в себя. Впервые, посмотрев в глаза Нику, я вижу перед собой мужчину с сердцем.

Когда я ныряю вперед, чтобы захватить его рот, он отвечает мне с таким пылом, что я ахаю, а его руки рывком прижимают мои бедра к изгибу своего тела. Я прекрасно понимаю, с чем имею дело. Заряженное оружие, зажженный фитиль, педаль газа без тормозов. Я прижимаюсь бедрами к его твердости, вздрагивая от резкого рычания, которое он издает мне в язык.

Ник отрывается от моих губ, чтобы осыпать мою челюсть жесткими, влажными, засасывающими поцелуями. Каждый нерв в моем теле вспыхивает от этих ощущений; я запрокидываю голову, открывая ему доступ, и зарываюсь пальцами в его волосы, просто чтобы прижать его к себе, но это бесполезно. Он повсюду.

Руки на моих бедрах, потом на заднице, потом под рубашкой, поглаживают спину.

Губы на моей шее, потом на груди, потом на челюсти.

Пальцы на моей коже, потом на губах, а потом путаются в моих волосах.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он хриплым голосом, в котором сквозит отчаяние.

Меня парализует от одной мысли о том, чтобы облечь это в слова. Часть этого — некий новый эгоизм, но другая часть была там с того самого дня, как я впервые увидела его на той парковке два года назад.

Я хочу сорвать с него эту маску и увидеть мужчину под броней. Я хочу узнать Ника именно таким: мягким, полным надежды и страстного желания. Я хочу провести хотя бы одно искреннее мгновение страсти с тем, кто в ответ хочет меня. Я хочу сохранить эти последние две недели щемящего желания к Нику Брюину и отбросить стыд за них. Я хочу, чтобы мне доказали, что то, как он смотрит на меня прямо сейчас, затмевает память о той боли, которую он причинил. Я хочу целовать кого-то и знать, до самого мозга костей, что он никогда не захочет целовать кого-либо больше, чем меня.

Но больше всего я хочу именно этого:

— Покажи мне, — умоляю я в уголок его губ, протягивая руки между нами, чтобы стянуть с него рубашку. — Займись со мной любовью.

Ник делает глубокий, укрепляющий вздох, хватая меня за плечи, чтобы отстранить от своего рта.

— Помнишь, что я сказал тебе в ту ночь, когда ты выпустила меня из клетки? — Его взгляд, тяжелый и затуманенный, сверлит мой, и несмотря на то, что именно он прервал поцелуй, он же первый снова подается ко мне. — Я сказал, что не уверен, смогу ли вернуться к тому человеку, которым был до встречи с тобой. — Когда я киваю, он пристально смотрит на меня, и его слова звучат глубоко и весомо: — Если мы сделаем это, я не смогу вернуться к тому человеку, которым являюсь прямо сейчас.

Еще совсем недавно я восприняла бы эти слова как угрозу. Как предупреждение. Как обещание. Но теперь я вижу все в истинном свете. Он уже мой. Он всегда был моим. Просто я была настолько поглощена травмами и болью своего прошлого, бесконечной борьбой за выживание, что не могла осознать всю серьезность происходящего. Ю

— Я готова. — Я глажу его по волосам, убирая их со лба, и моя рука дрожит от волнения из-за того, что я отдаю ему это. — Я готова быть твоей.

Ник всегда превосходно умел держать себя в руках, сохранять маску, скрывать свои эмоции. Но прямо сейчас миллион чувств мелькает в его глазах, слишком быстро, чтобы я успела их разобрать, когда он обхватывает меня рукой за спину, делает рывок и переворачивается, роняя меня на матрас.

— Блядь, — шепчет он, нависая надо мной и оглядывая с ног до головы. Его брови опускаются, очерчивая тени во впадинах глаз. Кому-то другому он показался бы злым, но я-то знаю лучше. Я чувствую благоговение в его прикосновении, когда он кладет ладонь на внешнюю сторону моего бедра, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.

Поцелуй сокрушительный, обжигающий, а его вес между моими ногами ощущается твердым и надежным. На этот раз, когда я задираю его рубашку, он отстраняется ровно настолько, чтобы я смогла стянуть ее через голову. Я много смотрела на Ника в последние годы, а за последние пару месяцев у меня была не одна возможность почувствовать его кожу.

Впервые я делаю это так — медленно, сладко, с признательностью — ощущая кубики его пресса под кончиками пальцев. Ник наблюдает за мной с расслабленной челюстью, что мне не доводилось видеть раньше, но я слишком занята любованием его телом, чтобы задумываться об этом. Я задерживаюсь на тонком и бледном шраме у него на боку и вспоминаю ночь, когда он там появился, — прошлое Рождество. Он пришел в мой номер в мотеле, чтобы отсидеться пару часов, с каменным лицом и ранениями — поверхностными.

— Помнишь ту ночь? — Сейчас его челюсть кажется почти такой же каменной, когда он кладет свою руку поверх моей, прижимая мою ладонь к своему боку.

Сглотнув, я киваю, раздвигая бедра для него.

— Ты кого-то убил.

Он толкается в меня, и даже сквозь слои нашей одежды это ощущается как удар током.

— Каждый раз, когда я оставлял тебя в том номере мотеля, я ждал снаружи в машине, — говорит он, наклоняясь, чтобы оставить мягкий, засасывающий поцелуй у меня на шее. — Я дрочил, думая об этом. Мечтал о том, какая ты на вкус. — Его рука скользит под подол моей майки, задирая ее. — Иногда, когда Дэниел был занят, я смотрел на тебя через его монитор. — Он стягивает майку через округлости моей груди; я поднимаю руки, и он снимает ее окончательно. Затем он скользит ниже, чтобы поцеловать кожу, а его язык высовывается навстречу моему отвердевшему соску.

Я выгибаюсь навстречу его губам, признаваясь в том, что, возможно, является моим самым мрачным секретом.

— Иногда я тоже думала о тебе.

Ник замирает, его губа цепляется за мою грудь, когда он встречается со мной взглядом.

— Да? — Я знаю, какой вопрос крутится у него в голове. Почему тогда? Почему я так яростно с ним боролась? Если я хотела его, почему просто не отдалась? Но по тому, как он дышит, глубоко и напряженно, по тому, как кончик его носа скользит по ложбинке между моими грудями, пока он сжимает их ладонями, превращая в холмики, я понимаю, что он уже знает ответ.

Тогда он не былНиком. Он был продолжением Дэниела. Моего отца. Форсайта. Он был еще одним мужчиной с ключами, который запирал меня. Он был сексуальным, великолепным и жестоким, и — возможно, именно это мой самый мрачный секрет:

— Ты был ужаснопугающим.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику от темноты в его глазах, потому что это не изменилось.

Я чувствую его сдержанность, когда он сжимает мою грудь, но он все равно действует всепоглощающе, его рот оставляет горячие засасывающие поцелуи повсюду.

— Мне не обязательно быть таким, Ласточка. — Его голубые глаза полыхают, когда он расстегивает мои шорты. — Я знаю, что это наша фишка. Притягивать и отталкивать. Мы оба любим хорошую борьбу — вот почему наше место здесь. — Я приподнимаю бедра еще до того, как он расстегивает молнию, позволяя ему стянуть шорты вместе с трусиками. Его голос рокочет, когда он опускается ниже, обжигая ладонями дорожку вниз по моим бедрам. — Но я могу сделать тебе хорошо. — Он останавливается прямо между моих ног, раздвигая бедра руками, и скользит взглядом вверх по моему телу. — Я мог бы, блядь, поклоняться тебе.

Он прокладывает горячую, агрессивную дорожку языком вверх по моей щелочке.

Я не уверена, что возбуждает больше: скользкое давление его языка или тот факт, что он ни на секунду не отрывает от меня взгляда, его голубые глаза пронзают меня насквозь, пока я тихонько стону, поджимая пальцы на ногах. Его руки раздвигают мои бедра, но это до смешного не нужно. Я сама раздвигаю их широко, зарываясь пальцами в его волосы и подаваясь бедрами навстречу его рту.

Он обхватывает губами мой клитор, и, несмотря на все разговоры о поклонении, выражение его глаз граничит с угрожающим, как будто он ожидает сопротивления тому, что заставляет меня почувствовать всю полноту движений его языка.

Ник вылизывает мою киску так, словно орудует пистолетом: мой клитор — курок, его язык — пуля, а мои глаза — умоляющая жертва.

И его меткость безупречна.

Я изо всех сил стараюсь не извиваться под ним, пока пламя в моем центре разгорается в адское пекло под напором его языка. Даже если бы я захотела отвести взгляд, я бы не смогла. Он удерживает меня, пришпиленную, как насекомое, с раздвинутыми ногами, пока ведет свое наступление.

Но когда я чувствую предательский спазм в животе, предвещающий приближающуюся волну, я выдыхаю:

— Стой, стой, стой. — Он резко отстраняется, его взгляд тяжелый и жесткий, и я спешу объяснить: — Я хочу, чтобы ты был внутри, когда я...

Это пустое, злобное выражение лица мгновенно исчезает, и вот он уже рвет пряжку своего ремня, мышцы искусно перекатываются под татуированной кожей. Его голос звучит хрипло и сбивчиво, когда его пальцы находят меня, влажную и ожидающую.

— Прошло достаточно времени? Тебе... — он делает паузу, бросая взгляд на мою киску, — лучше?

— Да, — заверяю я, стараясь не рассмеяться над неловкостью этих слов. На секунду он кажется таким похожим на своего брата, что у меня сжимается живот.

Но затем Ник спускает джинсы, пряжка с шумом звякает, когда его член высвобождается, и все, о чем я могу думать, глядя, как он стоит — это его тело, такое рельефное и очерченное, словно дикое произведение искусства. В мягком свете гирлянд татуировки, набитые Реми на его теле, выглядят причудливо и зловеще, и меня поражает мысль, что все трое переплетены, как плющ, со своими спутанными корнями и ползучими лозами.

Никто не смог бы полюбить только одного из них.

Эта мысль нисходит на меня, словно просвет в облаках, пока он скидывает джинсы. Без слов я становлюсь на колени, глядя, как он замирает, и напряжение в его мышцах очевидно, когда я приподнимаюсь, чтобы оставить поцелуй в самом центре его груди.

Может быть, дело не в том, что я так сильно боялась Ника раньше. Может быть, даже не в том, что я не знала, как принимать любовь, хотя и то, и другое — абсолютная правда. Может быть, я не могла принять Ника, потому что видела лишь увядшие листья, настолько оторванные от других частей его самого, что какая-то часть меня понимала: он не был целым.

Прямо как я.

Я целую его живот, рельеф его твердого пресса, а затем опускаюсь к этой напряженной V-образной линии возле его бедер. Но когда мои губы следуют за тонкой светлой дорожкой волос, стрелой спускающейся к его члену, его руки ложатся мне на голову, останавливая меня.

— Лавиния. — Когда я поднимаю глаза, взгляд Ника затуманенный и дикий, во многом похожий на взгляд Реми ранее. Он нежно поглаживает меня по щекам большим пальцем, произнося: — Ты не обязана.

И я дарю ему самое драгоценное, что могу предложить.

— Я знаю.

Глава 33

Ник

Я с благоговением смотрю вниз, как приоткрываются ее губы в одном дыхании от головки моего члена, набухшего и уже сочащегося влагой. На каком-то уровне я уже списал все это со счетов. Мысль о том, что Лавиния позволит мне прикасаться к ней вот так. Будет смотреть на меня снизу вверх, на коленях, такая мягкая, открытая и манящая. Это все, чего я когда-либо хотел. Я мечтал об этом — блядь, до одержимости — годами, но уже начал свыкаться с мыслью, что все, что я могу получить — это грубые, жестокие моменты, когда я брал ее силой, и они того не стоили. Теперь я это понимаю. Я испробовал все способы, которые знал. Путем переговоров в глубоких недрах «Убежища» или за столиком за завтраком. Силой, когда она, привязанная к кровати, сопротивлялась мне в каждом движении. Я спас ее. Использовал ее. Жестоко обращался с ней. Бросил ее.

Боже, так намного лучше.

Тем не менее, приходится физически сдерживать себя, чтобы не податься вперед, глядя, как она не отрывает от меня глаз, высовывая язычок, чтобы смочить пухлую нижнюю губу.

Первое прикосновение ее языка выбивает весь воздух из моих легких. И дело не только в ощущениях — скользких и нежных, когда ее язык размазывает предсеменную жидкость. Дело в том, как опускаются ее веки, словно она пьяна от этого.

— Охуеть, — рычу я, когда она подается вперед, опускаясь ниже, плотно обхватывая губами мой ствол, — ебануться.

Матерь божья.

Ее рот горячий и мокрый, но больше всего сводит с ума само зрелище: ее губы обхватывают меня, пока она тянется, чтобы ухватиться за основание и тихо стонет. Сосет. Дрочит. Двигается вверх-вниз. Моим легким с трудом удается выполнять простейшие функции, и это неправильно. Моя Ласточка стоящая вот так на коленях. Это я должен поклоняться ей.

Отстранять ее от себя больно, и удивленное, ошеломленное выражение ее лица, когда я делаю это, ничуть не помогает. Я сглаживаю момент, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, и это до безумия эротично — то, что мы чувствуем вкус нас самих на языках друг друга.

Она легко поддается, когда я укладываю ее на матрас, и это странно. Я должен бы нервничать, укладывая ее, когда ее обнаженное тело предстает передо мной как на ладони, потому что эти слова…

Займись со мной любовью.

Я хочу этого. Я хочу быть для нее таким мужчиной, который обращается с ней лучше, чем с герцогиней — как с королевой.

Но слова, их подтекст — это как проходить собеседование на должность чьей-то родственной души.

Это просто слишком сильное давление.

Буквально.

Я никогда раньше не занимался любовью с женщиной. Я трахал многих, но это всегда было жестко и быстро, даже когда это была Лавиния — но это последнее, о чем я хочу думать. Если бы я мог, я бы стер это воспоминание нахуй, перекрыл бы его зрелищем того, как она смотрит на меня сейчас снизу вверх, с покрасневшей грудью, прикусывая зубами губу.

Но я не нервничаю.

Я точно знаю, что делать.

Я убираю волосы с ее щеки, опираясь на предплечье, и целую разгоряченную кожу. Ее теплые бедра прижимаются к моим, и не думаю, что когда-нибудь смогу к этому привыкнуть — к тому факту, что она раздвигает их для меня, впуская меня внутрь. Я принимаю это жадно — потому что это мое место, я всегда это знал, — потираясь членом о ее складочки и спускаясь поцелуями к ее шее. Я засасываю кожу там до синяка, и мой член дергается от звука ее тихого стона. Это так же необходимо, как и звезда на ее бедре, — доказательство для завтрашнего дня, что это было по-настоящему, что это произошло. Возможно, я даже поймаю себя на том, что считаю лопнувшие капилляры, как напрочь ебнутый.

Она откидывает голову, кончиками пальцев находя мои плечи, и когда она сглатывает так тяжело, что я слышу щелчок в ее горле, у меня возникает ощущение, что вся эта штука с «занятием любовью» для нее так же в новинку, как и для меня.

Оторвавшись от ее шеи, я беру ее за подбородок, чтобы поймать ее взгляд.

— Слишком?

Ее брови сходятся в замешательстве, но так же быстро разглаживаются. Я не идиот. Я знаю, что то, что я к ней чувствую, заставляет ее юлить и уворачиваться. Но она качает головой, настаивая:

— Это то, чего я хочу.

Я долго смотрю на нее, вглядываясь. В ее глазах затаилась боль, но я знаю, что не я ее причина. Сай? Реми?

Я не спрашиваю.

Вместо этого я крепче сжимаю ее лицо и прижимаюсь своими губами к ее, отпуская ее лишь для того, чтобы скользнуть кончиками пальцев по ее груди, сжимая ее в ладони, чтобы почувствовать, как выгибается ее спина. Снизу доносится буйный шум, а где-то на кухне Архигерцог гремит своей миской с едой, но мы с Лавинией растворяемся в моменте, когда я просовываю руку между нами, хватаю основание своего члена и провожу им по ее складочкам.

Головка моего члена скользит по ее влаге, опускаясь и упираясь во вход, и я отрываюсь от поцелуя, чтобы понаблюдать за ее трепещущими ресницами, пока медленно — чертовски мучительно — проталкиваюсь внутрь.

Ее рот приоткрывается со вздохом, ногти на моей спине впиваются в кожу.

— О боже, — выдыхает она с широко раскрытыми глазами.

Я замираю, стиснув зубы, чтобы побороть инстинкт всадить в нее.

— Больно?

Но она качает головой, потираясь ступней о мою подколенную ямку.

— Просто... помедленнее?

Зафиксировав взгляд на морщинке между ее бровями, я погружаюсь в нее еще на один отчаянный дюйм, кряхтя от этого тугого, влажного тепла. Я тихо выплевываю:

— Ебать, — мои яйца ноют от желания с силой ворваться в нее. Но я не мой брат. Я сдерживаюсь, очарованный тем, как ее тело принимает меня, как вздымается ее грудь, когда она смотрит на меня в ответ.

Когда она приподнимает бедра, подаваясь мне навстречу, я запускаю пальцы руки, что над ее головой, в волосы на макушке, удерживая ее на месте, пока погружаюсь до самого основания.

Она шипит, и я думаю, что она хочет сказать: «Блядь», но у нее вырывается только звук «б», зубы впиваются в губу, а голова откидывается назад. Я пользуюсь возможностью, чтобы наклониться и проложить горячую влажную дорожку от ее горла к подбородку, начиная раскачивать бедрами.

И вот кое-что о Лавинии, чего я никогда не знал.

Когда я трахаю ее, и она на самом деле этого хочет, она закидывает руку мне на шею и притягивает к себе для долгого, непристойного, обжигающего поцелуя. Я теряюсь в нем, почти забывая обо всем на свете, отводя бедра назад и вонзаясь вперед, глубоко и жестко. Звук, который она издает, грубый и первобытный, ее зубы впиваются в мою губу, но я вижу, что ей это нравится.

Она поднимает колени, обхватывая ногами мои бедра.

Ощущение того, что я зажат между ее бедрами, запускает прилив жидко-горячего блаженства вниз по моему позвоночнику, а ее пятки упираются мне в ягодицы, подстегивая меня. Когда я отрываюсь от ее поцелуя, она смотрит вниз, между нашими телами, ее лицо одновременно расслаблено и напряжено, пока она наблюдает, как я трахаю ее.

— Видишь это, Ласточка? — Я крепче сжимаю пальцы в ее волосах, заставляя ее снова посмотреть мне в глаза. — Мы подходим друг другу.

Она кивает, но ее глаза темные и потерянные, ногти впиваются в мою кожу. И тогда я говорю ей это на всех языках: наклоняюсь, чтобы пососать ее грудь, рукой обхватываю ее бедро. Я прижимаю ее к себе, пока мои бедра размеренно двигаются, член трется и толкается, пока я ищу это место, меняя угол, до тех пор, пока...

— Ник, — выдыхает она, и ее руки скользят вниз, чтобы впиться ногтями мне в задницу.

— Вот так. — Я хриплю слова ей в губы, глядя в ее глаза, когда они расширяются, а затем жмурятся. — Никто не знает тебя так, как я, — шепчу я голосом, настолько сорванным, что едва узнаю его. — Никто не сможет сделать тебе так хорошо, как я. — Мои бедра раскачиваются, член давит прямо на ее точку G. — Никто не сможет любить тебя так, как я. Ты же знаешь это, правда? — Она кивает, ее тело напрягается, издавая серию тихих, прерывистых стонов, и я киваю в ответ, продолжая двигать бедрами. — Кончи для меня, детка. Покажи мне.

Ее лицо искажается, щеки приобретают такой прекрасный, яростный оттенок красного, когда она впивается пальцами в твердые мышцы моей задницы, задавая темп, заставляя меня двигаться быстрее, глубже. Я целую ее по мере того, как возбуждение нарастает — ее рот, ее подбородок, ее горячие щеки, маленький участок кожи за ухом, след, который я оставил ранее.

Прямо в тот момент, когда ее накрывает спазм, она распахивает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— Ник...

Я чувствую, как она кончает вокруг меня, киска сжимается, пока она содрогается. Длинная линия ее шеи натягивается, когда она вскрикивает, выгибаясь спиной мне навстречу. Я продолжаю бить в эту точку, упрямо, безжалостно протягивая член по ней. Хорошо, что я готов поклоняться ей, потому что смотреть, как она распадается на куски на моем члене, — это, блядь, религиозный опыт.

Лишь после того, как напряжение в ее бедрах спадает, а мышцы расслабляются, я начинаю думать о своем члене как о чем-то ином, нежели о ее собственности; об инструменте для извлечения этих звонких тихих вскриков, об оружии, вызывающем это мучительное искажение ее лица.

Когда я наконец могу это сделать, я приподнимаюсь, чтобы совершить полный толчок, глядя, как ее киска заглатывает меня до самого основания, обхватывая меня, когда я отвожу бедра назад, чтобы повторить это снова.

Но именно вид ее подо мной заставляет мои яйца ныть.

Она обессилена, смотрит на меня снизу вверх с остекленевшим, блаженным выражением. Когда она отпускает мою задницу, то лишь для того, чтобы провести рукой вверх по моей груди, закинув ее мне на шею.

— Скажи мне, — требую я, настолько чертовски желая заполнить ее, что даже не думаю растягивать удовольствие.

Я вижу, как у нее в голове прокручивается мысль, вопрос о том, что я хочу услышать. Я не хочу говорить ей об этом. Я хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза, совершенно выебанная и готовая для меня, и произнесла слова, которые я ждал два года.

И она это делает.

— Я твоя.

Кончая, я утыкаюсь лицом ей в шею, с силой вбиваясь в лоно ее бедер, как будто могу прокопать путь еще глубже внутрь нее. Я издаю какую-то безумную комбинацию хрипа и рыка, когда разрядка прошибает меня насквозь, мой член пульсирует в ее жаре. Кажется, это длится вечно, ее пальцы перебирают мои волосы, пока мой член дергается, наполняя ее.

Она мычит, укачивая мой затылок, и это так чертовски мило и идеально, что на секунду я убеждаю себя: это не может быть правдой. Вот почему я остаюсь в ней так долго, позволяя ей выдоить каждую последнюю каплю. Вот почему, когда я наконец перекатываюсь на спину, я обхватываю ее руками за талию и тяну за собой, не позволяя члену выскользнуть. Я удерживаю ее там, на своей груди, член мягчеет в ее тепле, но я не желаю отпускать ее.

Когда она пытается приподняться, я крепче сжимаю объятия, укладывая ее обратно.

— Останься, — требую я срывающимся и жестким голосом. — В ответ она напрягается в моей хватке, сопротивляясь ей, и я вспоминаю, в кого я здесь влюбился. В бойца. Я ослабляю хватку, прикасаясь губами к ее лбу. — Пожалуйста?

На мгновение я уверен, что она проявит свою обычную непокорность, и это бы разозлило меня до чертиков, но я бы понял. Я бы отпустил ее. Вместо этого она обмякает, со вздохом утыкаясь в ямочку у меня на шее и замирая.

— Липко, — бормочет она, шевеля бедрами.

Мой член слабо дергается, потому что она права. Я чувствую свою сперму внутри нее, но осознание того, что она так полна мной, лишь усиливает тепло в груди. Поэтому я упрямо — чертовски цепко — двигаюсь вместе с ней, чтобы убедиться, что он не выскользнет наружу.

Пока она со мной прямо здесь, прямо сейчас — это реальность.

Она моя.

Я ее.

И больше ничего не имеет значения.

В башне темно, если не считать полоски света, падающей от циферблата часов. Наши обнаженные тела лишь наполовину укрыты тонким забавным пледом, и так близко к стеклу исходит холод, щекочущий каждый открытый участок кожи. Но она горячая, прижавшись ко мне, все еще оседлав мои бедра — мой член все еще внутри нее — и ее вес на моей груди — единственное одеяло, которое мне нужно. И все же я укрываю ее, мои руки гладят ее спину под пледом, пока она зарывается в мою грудь, чтобы украсть мое тепло.

Мы то засыпали, то просыпались какое-то время, но каждый громкий звук с вечеринки внизу вырывает меня из дремы. Голова Лавинии покоится у меня под подбородком, ее волосы источают сладкий аромат, и каждый раз, когда я снова прихожу в сознание, я в шоке — до одури — от того, что она все еще здесь. Я крепко прижимаю ее к себе, то и дело зарываясь носом в ее волосы, вдыхая запах меда и секса, а Лавиния...

Лавиния изучает меня.

Ее пальцы находят рельеф мышц, задерживаясь на них, и уже не в первый раз за эту ночь меня накрывает пьянящее осознание того, что она тащится от моего тела. Обычно я не отличаюсь скромностью, поэтому мне хочется податься навстречу ее прикосновениям — показать ей все то, что делает мое тело мощным и сильным. Это точно так же, как в тот день, когда она сказала, что предпочитает меня без бороды: маленький уголек удовлетворения вспыхивает, оживая.

Когда она дотрагивается до моего кольца, я начинаю теребить его — это стало невыносимой привычкой. Оно тяжелое, неудобное и страшное как смертный грех, но оно мое. Когда я тянусь за ее спину, чтобы стянуть его, я переворачиваю его на ладони снова и снова, чувствуя потертую гладкость головы Брюиновского медведя.

Ее пальцы обводят каждую татуировку, до которой она может дотянуться, как будто видит их впервые. Ее спина мягкая и теплая, и время от времени я позволяю кончикам пальцев блуждать по ее позвоночнику, обводя позвонки, пока она дышит мне в кожу, переходя к другому участку чернил на моей груди, шее, руке. Иногда она делает вдох, приоткрывая рот, как будто хочет спросить о карманных часах на моей руке, или об ангеле, плачущем кровью, или о глазах на тыльной стороне ладони, или о четках на запястье.

Когда она наконец находит ту, о которой хочет спросить, и ее голос прорезает тишину, мой член оживает внутри нее — утолщаясь, удлиняясь, намертво скрепляя нас вместе.

Если она и замечает, то ничего не говорит.

— А это что такое? — спрашивает она, потянув меня за руку. Ее пальцы вдавливаются в кожу над моим запястьем, зататуированную сплошным черным цветом, и я кручу кольцо большим пальцем, наблюдая за движением сухожилий.

— Извинение, — рокочу я, настолько растворившись в ощущении того, как она обращается со мной, прикасается ко мне, что с таким же успехом мог бы быть в стельку пьян. Она замирает, когда я беру ее за запястье, плавно надевая кольцо на ее маленький большой палец. Сначала я боюсь, что она скажет «нет», снимет его и бросит мне в лицо. Вместо этого она хмурится, разглядывая его, теребя на пальце почти так же, как это делаю я. Я раздвигаю пальцы, чтобы ее собственные поместились между ними. — Раньше это был череп ЛДЗ. Помнишь?

Уголки ее губ опускаются, пока она осматривает его, пытаясь найти скрытый под краской рисунок.

— Хм, возможно.

Я не удивлен, что она не помнит. Опустив подбородок, чтобы поцеловать ее в волосы, я объясняю:

— Когда я вернулся на запад, Реми был очень расстроен некоторыми моими татуировками. Иногда мне приходилось делать рисунки, которые были более... в стиле Южной стороны.

Ее пальцы блуждают по заглавной «Ю» и строчной «с» над моей ключицей. Реми понял, почему я не мог отказаться от этой. Хорошо это или плохо, полезно или нет, но Южная сторона — это большая часть того, кем я стал. Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с этим, а он справился с этим почти сразу.

— И вот, — продолжаю я, делая осторожное, пробное движение бедрами, — я позволил ему забить череп. Он сплошной черный, потому что...

— Черный означает «прости», — шепчет она, ресницы веером опускаются на щеки, когда она закрывает глаза.

Кажется, она не особо сопротивляется, поэтому я удерживаю ее на месте, покачивая бедрами для толчка.

— Да. Это был мой способ извиниться. На языке Реми.

Я никогда раньше ни с кем так не трахался: возбуждаясь до предела, когда уже нахожусь внутри, и это безумно эротично — чувствовать, как ее влага бросается мне навстречу. В то же время это неспешно и лениво, мои ладони движутся по ее спине, пока я вхожу в нее так же непринужденно, как поглаживаю ее кожу.

— Сегодня вечером я рассказала ему про русскую рулетку, — говорит она, наклоняя таз, чтобы обеспечить мне лучший угол. Это сводит меня с ума так сильно, что я почти пропускаю мимо ушей ее слова, слишком одержимый трением от проникновения в нее, чтобы обращать внимание.

Когда до меня наконец доходит, я продолжаю двигаться.

— О. Понятно. — Прямо сейчас она могла бы сказать мне, что подожгла башню, и я бы, наверное, глупо закивал в ответ. Я все же спрашиваю: — Почему? — но это произносится на выдохе между мягкими толчками, мои руки находят округлости ее задницы. — Я думал, мы договорились, что он...

Она издает крошечный мяукающий звук, подаваясь мне навстречу, и всякая связность мыслей летит в пизду.

Пока она не объясняет:

— Он обвинил меня в том, что я продала свое тело Баронам за череп Летиции.

То, что мои бедра едва запинаются — это свидетельство силы момента, хотя я приподнимаю ее, чтобы посмотреть ей в глаза. Жестко я требую:

— А ну-ка повтори, блять?

Она качает головой и упирается руками мне в грудь, синие волосы касаются ее грудей.

— Очевидно, что это чушь, но ему нужно было оправдание для... — ее дыхание перехватывает, она покачивает бедрами, взгляд стекленеет. — Блядь, — выдыхает она, насаживаясь на мой толчок.

— Для чего? — спрашиваю я, дотягиваясь, чтобы провести кончиками пальцев вниз по ее груди, цепляя затвердевший сосок по пути вниз. Ее клитор уже набух, когда я просовываю руку между нами, потирая его большим пальцем. — Что он сделал?

У Реми есть свои привычки.

Я видел, как он прыгал здесь, словно обнюхавшийся кокса гоблин, всю прошлую неделю, но даже несмотря на то, что я делал все возможное, чтобы заставить его принимать лекарства, ходить на занятия, уберечь его от неприятностей, я знал, что срыв неизбежен.

У Лавинии отвисает челюсть, глаза резко закрываются, когда я растираю ее клитор, толкаясь в ее влажный жар. Не думаю, что кто-то из нас ожидает этого, когда я кончаю первым; бедра напрягаются, когда я делаю рывок тазом, изливаясь внутри нее во второй раз за эту ночь.

Она реагирует, с силой подаваясь назад и сжимаясь вокруг меня в своей собственной разрядке. Это менее интенсивно, чем в предыдущий раз, она бессильно падает обратно на мою вздымающуюся грудь.

Как будто этого почти и не было.

Сквозь стекло циферблата просачивается холод, и она вздыхает, зарываясь поближе ко мне, пока я поглаживаю обнаженные просторы ее спины.

Я почти забываю о нашем разговоре, отвлекаясь на то, какой влажной она ощущается вокруг моего члена.

— Я застукала их, — говорит она голосом, хриплым как гравий. — Его и... Хейли. Она отсасывала ему после боя. — Я замираю, опуская голову, чтобы попытаться встретиться с ней взглядом. В ее голосе слышится дрожь, и я знаю, что она пытается сдержаться, поэтому я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.

— Еблан. — Несколько фрагментов пазла сегодняшней ночи встают на свои места. Боль, которую я видел в ее глазах, ее потребность в утешении по причинам, отличным от Сая и ее заживающей киски.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, она продолжает:

— Он вел себя как настоящий мудак по отношению ко мне перед матчем, и это было похоже на... Я чувствовала, как он изо всех сил пытается оттолкнуть меня. Понимаешь?

Я зарываюсь пальцами в ее волосы, потирая кожу головы.

— Да. Понимаю.

Она касается этой татуировки на моем запястье — извинения.

— Он нес какой-то бред о том, что у меня какие-то отношения с его отцом, хотя я неоднократно говорила ему, что не видела его с той самой ночи, когда он нас познакомил.

Мои губы сжимаются в мрачную линию.

— Он тебе не поверил.

Она кивает, безликим тоном добавляя:

— Он был обдолбан в хлам.

— Лавиния... — Ничто не сводит Реми с ума так сильно, как его отец. Это одна из причин, почему я, блядь, на дух его не переношу. С самого детства Тимоти Мэддокс использовал проблемы Реми против него самого. — Иногда Реми так делает. Я не говорю, что этому есть оправдание, но секс? Для него это мощный триггер мании. Не думаю, что он способен мыслить здраво.

Она приподнимается, чтобы посмотреть мне в глаза, ее обнаженная грудь прижимается к моей. Я провожу рукой вверх-вниз по ее спине.

— Дело не только в сексе. Он былжесток. Словно в полном бреду, бросаясь всеми этими безумными обвинениями. Я не только якобы продавала свое тело Барону. — Несмотря на то, что она закатывает глаза, я все еще вижу в них влагу — боль. — Очевидно, он пришел к безумному выводу, что его отец — иесть Король Баронов.

Я смотрю на нее, моя рука резко замирает на ее бедре.

— Что?

Несмотря на свой вопрос, я почти не слышу ее ответа, настолько поглощенный этой мыслью, что мой мозг не может тратить энергию ни на что другое.

— Его главное «доказательство», — она изображает пальцами кавычки, — заключается в том, что он клянется, будто револьвер, который дал нам Король Баронов, принадлежал его отцу. Следовательно, его отец — Король Баронов, и поскольку он знает, что мы заключили с ним сделку, но не знает, вчем именно она заключалась, он сделал этот нелепый, сука, скачок в логике: раз уж я теперь шлюха, то, очевидно, я продала за это свою задницу. — Она улыбается, но улыбка хрупкая и горькая. — Ты можешь в это поверить, блять?

— Да, — говорю я без пауз и оговорок. Заметив, как ее взгляд закрывается, я приподнимаюсь навстречу ей, настаивая: — Не в ту тупую хуйню о том, что ты продаешь свою задницу. Я имею в виду то, что его отец — Король. Блядь. — Я смотрю на жилую зону внизу, и все встает на свои места. — Как я не замечал этого раньше? Тимоти Мэддокс обладает огромным влиянием, но он не сохраняет верность ни одному из четырех углов Форсайта.

Она ахает, когда я перекатываю нас и встаю, мой член выскальзывает из ее жара, и взгляд, которым она меня одаривает, мог бы расплавить сталь.

— Ты же не можешь на полном серьезе вестись на этот бредовый пиздец, Ник.

— Эй, — говорю я, опускаясь на колени, чтобы коснуться ее щеки. — Послушай меня. Реми — конченый говнюк за то, что так поступил с тобой, и я надеру ему задницу при следующей встрече. И не думай, что я не способен оценить тот факт, что ты только что обратилась ко мне с просьбой заняться с тобой любовью, потому что я просто... надежный вариант.

Она резко откидывает голову, нахмурив лоб.

— Ник, все было не так.

Мягко я возражаю:

— На каком-то уровне — именно так. И я рад, потому что это значит, что ты это понимаешь. Я твой, а теперь ты моя, так что мне похуй. Но Реми... — Качая головой, я пытаюсь подобрать слова. — Он не сумасшедший. Он замечает больше, чем думают люди, а это значит, что в этой истории с его отцом что-то есть. — Я беру ее лицо в свои руки, наклоняясь, чтобы сорвать нежный поцелуй с ее губ. — И это значит, что я должен это проверить.

Хотя это будет нелегко.

Она наблюдает за мной с матраса, пока я натягиваю джинсы, и смотреть на нее, такую мягкую, обнаженную и впервыемою, — это чертовски мучительно. Есть только одна вещь, которой я хочу больше, чем забраться обратно под это одеяло и почувствовать ее прижатой ко мне.

Правду.

Глава 34

Сай

Глухой стук моего кулака по тяжелой боксерской груше — единственное, что я нашел, чтобы снять напряжение. Она старая. Мой отец купил ее нам, когда нам было по двенадцать, ее кожаные бока истерлись и стали гладкими от тысячи ударов.

Наши родители не хотели, чтобы мы были бойцами. Они перепробовали все остальное: бейсбол, футбол, боевые искусства и даже борьбу. Но драки все равно случались, дикие и животные, после школы с другими детьми, которые осмелились посмотреть на нас не так, или с голым торсом друг против друга в подвале, чтобы узнать, кто ударит сильнее и оставит самый темный синяк. Ничто нас не останавливало. Ни наказания, ни нотации.

В конце концов, папа и батя согласились тренировать нас как следует.

Это у нас в крови, никто не может этого изменить.

Когда я приехал неделю назад, мои родители не казались слишком удивленными. Они слышали о трибунале и испытательном сроке. Не подробности, по крайней мере, не мама. Даже если Ник держит папу в курсе всего, моя мама предпочитает оставаться в стороне от грязных деталей жизни Королевских особ. Она оставила это позади, или так она говорит, хотя я знаю, что именно она принесла то платье Лавинии на праздник Равноденствия у Баронов. Я не могу ее винить. Когда два сына втянуты в самую гущу событий, толика намеренного невежества, вероятно, очень помогает.

— Оставайся столько, сколько нужно, — сказал батя в ту ночь, сжав мое плечо. — Башня — это скороварка. Ты не первый Герцог, которому понадобилась передышка.

Общий взгляд, которым обменялись папа и батя, ударил меня прямо в грудь. Они ожидали чего-то подобного, когда мы выдвинули свои кандидатуры на роль Герцогов. Ники и я в одном доме? Гарантированный конфликт. Пока я стоял на их кухне с уязвленным эго, было проще позволить им думать, что это что-то столь же поверхностное, как глупая ссора братьев и сестер, чем сказать им правду. Я не думал, что смогу вынести их разочарованные взгляды.

Но моя мама знала настоящую причину, почему я дома. Конечно. Ее шпионское чутье терапевта нацелилось на меня в ту же минуту, как я вошел в дверь.

— Что Лавиния думает о том, что ты покинул башню? — спросила она в тот вечер, когда принесла стопку чистых полотенец в мою комнату. Небольшое пространство выглядит так же, как когда я уехал. Постеры ММА на стенах. Парочка трофеев и научно-популярная литература на книжных полках.

— Я почти уверен, что Герцогиня сейчас совершенно счастлива отдохнуть от меня. — Я бросил свою спортивную сумку на край кровати, избегая зрительного контакта, но увидел ее отражение в зеркале над комодом.

Она изо всех сил старалась сохранить невозмутимое лицо, но я уловил неодобрительный изгиб ее нахмуренных бровей.

— Между вами что-то произошло?

— Ничего такого, чем я хотел бы поделиться.

Она покрутилась рядом еще несколько минут, принеся мне свежую наволочку и напомнив, где найти мыло и запасную туалетную бумагу — как будто я не жил в этом доме восемнадцать лет.

— Она сильная женщина, — сказала мама, задержавшись у двери. — Судя по тому, что я слышала, она весьма впечатляющая.

— Может быть, не такая сильная, как я думал. — Я закатил глаза. — И прекрати сплетничать о нас с Мамой Би.

После этого она снова пыталась загнать меня в угол, но мне не нужно профессиональное мнение моей матери, чтобы понять, как и почему я проебался. Я причинил Лавинии боль. Ранил ее. Я причинил ей физическую боль, а это не входило в уговор. Я ясно дал понять, что буду защищать ее — научу ее защищать себя — и я перечеркнул все это одним отчаянным, ебаным толчком.

Я бью грушу в ярости гневных ударов, надеясь, что один из них наконец заставит меня почувствовать себя лучше. Это не дает ничего, кроме боли в костяшках и бицепсах, и вообще, это зависит не от меня. Я оставил ей дневник. Лавиния в своей жизни не оставила ни одной книги непрочитанной — что означает, чтокогда она его прочтет, а неесли, она все узнает. Я проебался, и я это знаю.

Что будет дальше, зависит от нее.

— Будешь продолжать в том же духе, и ты либо порвешь грушу, либо сломаешь руки. — Вытирая пот со лба, я оборачиваюсь и вижу папу, держащего в руке мой телефон. — Кажется, кто-то очень хочет с тобой связаться.

Пожав плечами, я отворачиваюсь.

— Уверен, это просто чтобы сообщить мне, кто победил в бою.

Это первая Ярость, которую я пропустил с первого курса — первый раз, когда меня не было рядом, чтобы прикрыть Реми.

— Реми победил, — говорит он.

— Конечно, победил. — Я делаю паузу, оборачиваясь, чтобы прищуриться на него. — Откуда ты знаешь?

— Потому что вчера вечером ты получил шесть сообщений, за несколько часов до того, как начались звонки.

Я хриплю и поворачиваюсь обратно к груше, выравнивая кулаки.

— Я уверен, там нет ничего такого, что не могло бы подождать.

Я откидываюсь назад, чтобы начать снова, но рука папы вытягивается, блокируя мой удар. Я поднимаю брови.

— Ты, может, и ушел из той башни, но ты оставил там своего брата, лучшего друга и Герцогиню собирать осколки от вашей ссоры, какой бы она ни была. — Он смотрит на меня серьезно, протягивая телефон. — У тебя есть обязательства, сынок. Выполняй их.

Телефон снова жужжит, и на экране вспыхивает имя. Это Мошонка.

Скрипнув зубами, я отвечаю на звонок.

— Привет, — говорю я, переводя дыхание. — Что стряслось?

— Господи, я весь день пытался дозвониться хоть до кого-то из вас. — Его голос звучит глухо, намекая, что он в спортзале. — Кое-что случилось, — говорит он. — Тут ходит слушок.

— Ты звонишь мне из-за слуха? — Я знал, что херня с вечеринки расползется. Я этого и добивался, но когда все пошло по пизде...блять. Я борюсь с бинтами на костяшках, стягивая их зубами. — Это не экстренная ситуация, Мошонка.

— Еще какая экстренная, когда речь идет о заказе на твоего брата.

Мое сердце замирает, и я срываю бинты.

— О чем ты, блять, говоришь? — Я поднимаю глаза на папу и вижу, как на его лбу собираются морщины. — Что значит «заказ на Ника»?

Папа выпрямляется, на его лице появляется мрачное выражение.

— Это слух, — объясняет Мошонка. — Несколько парней пронюхали об этом, когда делали доставку Лордам. Какая-то хуйня о том, что Графы охотятся за наследником в башне. Говорят, это месть за Переса.

Лайонел. Логично. Ни за что на свете наш испытательный срок не стал бы для него достаточным наказанием.

— Спасибо, чувак, — говорю я и вешаю трубку. Я смотрю на папу. — Ты знал об этом? Батя?

Но по блеску ужаса в его глазах я понимаю, что он не знал.

— Нет. Я знал, что когда Ник убрал первоклассного Графа Лайонела, он начал войну. — Его лицо напрягается. — Но нет, Лайонел бы позаботился о том, чтобы мы об этом не узнали. Эта наводка должна была поступить от друга.

В наши дни у нас их немного, учитывая, с какой скоростью мы создаем проблемы, но вот уже несколько месяцев на нашей стороне определенно есть кое-кто.

— Киллиан, — говорю я, ненавидя, что мне приходится признавать: все чаще и больше он действует скорее как союзник, чем враг. Прямо сейчас нам нужно столько союзников, сколько мы сможем найти. На скептический изгиб губ моего отца я объясняю: — Нет, он изменился. Отнюдь не стал мягче, просто... более сосредоточенным. Отличается от своего отца. — Я беру телефон, чтобы позвонить Нику, но он снова звонит, и на этот раз имя на экране ощущается как удар под дых. Я выплевываю тихое ругательство, прежде чем ответить: —...привет.

— Сай? — Слышать ее голос — значит успокоить войну, бушующую в моей груди.

Я смотрю на папу, зная, что мои уши, вероятно, пылают красным.

— Да, это я.

— Нам нужно поговорить, — говорит она.

Она права. Нужно. О той ночи. О том, как я сделал ей больно. О том, каким мужчиной я хочу быть. Но сначала... я должен предупредить брата.

— Я буду через двадцать минут.

Улицы за пределами башни никогда не бывают тише, чем сразу после рассвета. Косой луч восходящего солнца отражается от циферблата часов, отбрасывая оранжеватое свечение, и это кажется почти волшебным. Я сую кулаки в карманы куртки и смотрю на нее. Иногда я смотрю на башню и почти понимаю, почему Реми так ее уважает. Древний цемент. Пыльные кирпичи. Сереющее дерево. Она видела поколения конфликтов, выстояла под ветрами хаоса Форсайта, пережила его бури и лютый холод. Горизонт может измениться, но только не эта его часть, стоящая высокой и властной.

Она — боец.

Как и мы.

Запах выдохшегося пива тянется из водостока — верный признак вчерашней вечеринки в честь победы. В обязанность новичков входит поддержание чистоты на улицах как часть их инициации. Я отрабатывал свои смены, когда был низшим новобранцем, как и любой другой сопляк, проходящий через ряды. Это традиция.

Полагаю, я был единственным, кто приводил их в форму.

Внутри я перепрыгиваю через две ступеньки на пути в главную комнату, чувствуя облегчение от того, что никто не поменял замки, пока меня не было. Я бы не винил ее, если бы она это сделала.

Это чувство мимолетно, потому что, оказавшись внутри, я обнаруживаю башню пустой. Свет выключен. Двери в спальни Ника и Реми открыты, показывая, насколько они пусты, и я провожу несколько долгих минут в панике.

Блять, блять, блять.

Может быть, она передумала. Может быть, она больше никогда не захочет со мной разговаривать. Может быть, Реми и Ник прикрывают ее, и они все смылись до того, как я смог...

Сверху, с чердака, раздается сильный грохот, и я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Арчи пытается вскарабкаться на полку. Он шатается и приземляется на край книги, из-за чего и книга, и котенок с грохотом падают на пол.

Мой взгляд перемещается на дверь, ведущую на колокольню.

Я поднимаюсь по лестнице, а кот прибегает, непрерывно мяукая и путаясь у меня под ногами. Вот что я получаю за то, что кормлю его человеческой едой. Он всегда хочет большего.

— Не сейчас, — говорю я ему, бросая взгляд на матрас на полу. Он помят... измят так, будто его использовали для соревнований по борьбе, а не для сна. Мой желудок сжимается, когда я смотрю на него, задаваясь вопросом, кто из них спал с ней, но кислый привкус на задней стенке горла — это не ревность. Это нечто гораздо более горькое.

Стыд.

Мне требуется секунда, чтобы преодолеть его, проглотить и шагнуть на узкую лестницу, ведущую наверх.

Я нахожу ее: она стоит, опираясь локтями о парапет и глядя на город.

Она слышала, как я поднялся через люк — я знаю, что слышала, — но она позволяет мне первому нарушить тишину. Проходит долгое мгновение, прежде чем я это делаю, и мои глаза жадно впитывают ее. Мягкая волна ее волос. Изгиб спины. Согнутое колено — она стоит здесь в шортах, как будто на улице не пиздец как холодно.

Наконец, я набираюсь смелости и говорю:

— Привет.

Она опускает подбородок, не поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.

— Привет.

— Ты получила дневник? — Это просто вырывается у меня, и это глупо. Это наименьшая из наших проблем прямо сейчас. Но каким-то образом я не думаю, что смогу дышать, пока не узнаю наверняка.

Она крутит что-то на большом пальце, крупное и металлическое.

— Да.

Я узнаю кольцо Ника, медный Медведь выделяется, пока она крутит его снова и снова. Чем внимательнее я смотрю, тем больше его я вижу.

На ее шее большой, темный засос.

— О. — Засунув кулаки в карманы, я спрашиваю: — Ты и Ник, значит?

Ее спина напрягается в ответ.

— Не смей осуждать меня, Саймон.

— И не думал, — тороплюсь я сказать, и это правда. — В смысле, я видел, к чему всё идёт. Ник бывает безрассудным, эгоистичным и разрушительным мудаком, но ещё он умеет защищать и… бывает странно галантным. — Закатив глаза, я добавляю: — Точнее, если он сможет переступить через собственную гордость на достаточно долгое время, чтобы хоть кому-то это показать. — Похоже, в этот раз у него наконец-то получилось. — Думаю, на этот раз он поступит с тобой правильно. — А если нет, то ему всё равно придётся иметь дело со мной.

Я не произношу последнюю часть вслух, но я чувствую это. Какая-то часть меня всегда будет чувствовать эту штуку в груди, ответственность за ее безопасность. Я бы хотел сказать, что не знаю, откуда это взялось, но это было бы ложью. В ту ночь, когда я спас ее из кедрового сундука, она стала моей.

Когда она не отвечает, я думаю о дневнике, зная, что это было трусостью. Я знал это тогда, и я знаю это сейчас. Ник, вероятно, нашел яйца, чтобы действительно сказать эти слова, а поскольку я не из тех, кого можно превзойти, я говорю ей:

— Мне жаль.

Она поворачивается ко мне, порыв ветра бросает ей волосы в лицо.

— Когда мы заключили сделку, ты доверил мне свое тело. Я знаю, что не всегда хорошо справлялась, потому что... — Ее глаза блестят от влаги, и она отводит взгляд, смущение ясно читается в поджатых губах. — Ну, на самом деле у меня не так много опыта, кроме того случая, когда какой-то мудак принуждал меня к чему-то.

Она сделала бы мне менее больно, если бы ударила меня прямо по ебаным яйцам.

— Мне жаль, — пробую я снова, чувствуя, как в груди все скручивается.

Она качает головой, переводя на меня эти большие сияющие глаза.

— Но ты доверился мне, и я пыталась, Сай. Я пыталась уважать это. А когда я доверилатебе свое тело, ты просто... — Ее голос срывается, и она обхватывает себя руками, словно холод наконец дает о себе знать.

Хрипло я говорю:

— Я знаю, — но этого недостаточно. Это не успокаивает бурю вины, бушующую в моем животе, и не ослабляет давление в груди. — Я просто... я просто хотел, чтобы это закончилось.

Она моргает, глядя на меня, морща лоб.

— Мы?

— Нет, — говорю я испуганно. — Слухи. Спекуляции. Позывы. — Я отвожу взгляд, хмурясь и сжимая кулаки в карманах. — Моя тупая ебаная девственность.

— Если бы ты попросил меня, — отвечает она с твердостью в голосе, — если бы ты дал мне время подготовиться, я бы сделала это.

Я смотрю на нее, потрясенный такой волной горя, что остолбенел.

— Правда?

Резко она добавляет:

— Не перед всем братством, — а затем опускает взгляд, ее щеки краснеют. — Но, наверное, да.

— Лавиния... — Я смотрю на нее, не зная, что сказать — как стереть то, что сделано. Я пытаюсь сделать это самым жалким жестом, который только можно вообразить: снимаю куртку и протягиваю ей. В этом вся загвоздка, полагаю. Нельзя начать все с чистого листа, и даже если бы было можно, у меня нет времени пытаться. — На Ника поступил заказ, — говорю я наконец, отбрасывая все глупые, бесполезные эмоции.

Она выпрямляется, опуская руки по швам, глядя на куртку.

— Что?

— Наводка поступила от Лордов, я полагаю. — Я киваю подбородком в сторону Южной стороны вдалеке, в конце концов просто подхожу и набрасываю куртку ей на плечи. — Что-то насчет контракта на наследника в башне.

Она тупо смотрит на меня.

— Мой отец?

Я пожимаю плечами, не желая усугублять этот мягкий, разочарованный взгляд в ее глазах.

— Где он? — спрашиваю я. — Ник? — Впервые я могу абстрагироваться от своей собственной херни, чтобы понять странность его отсутствия. Одеяла на матрасе на чердаке, спутанные волосы, этот засос на шее...

Они явно занимались сексом.

Он отдал ей свое кольцо Бруинов, блять.

Почему он не здесь, чтобы наслаждаться этим?

Ее плечи сутулятся, руки поднимаются, чтобы плотнее запахнуть куртку, и у меня возникает такое легкое, щемящее предчувствие, что его уход не был чем-то уж совсем желанным.

— Он ушел, чтобы... — Ее взгляд метнулся к моему. — Погоди. Наследник в башне? Который?

Я моргаю, глядя на нее, и думаю.

— Ну, я полагаю, это могло бы означать и тебя, но стал бы твой отец на самом деле называть тебя...

— Или Реми. — Она подходит ближе, ее глаза расширены от тревоги. — Сай, он думает, что Король Баронов может быть его отцом, и Ник считает, что он прав. Туда он и пошел. Проверяет свои источники или что-то в этом роде.

Моя голова откидывается назад.

— Что?

— Судя по всему, — говорит она, отводя взгляд, — были какие-то веские доказательства.

Мне требуется некоторое время, чтобы прокрутить это в голове, так же, как Лавиния делает это с кольцом Ника. В этом нет смысла — но, на самом деле, это имеет идеальный смысл. Чем больше я об этом думаю, тем больше кусочков встает на свои места. Я всегда считал странным, что кто-то с таким влиянием, как Тимоти Мэддокс, не заключал никаких территориальных союзов.

— Твою мать. — Я зарываюсь пальцами в волосы, мысли несутся со скоростью мили в минуту. Это значит, что это может быть Ник, Лавиния или Реми.

Это может быть кто угодно из них.

Все, кого я люблю, в опасности.

Я поворачиваюсь к ней с дикими глазами.

— Я не знаю, когда это произойдет.

В ее глазах такое же неистовство.

— Сай, нам нужно их найти.

Я тянусь за телефоном, открывая контакты.

— Я позвоню бате; попытаюсь получить какие-то мысли о том, где может быть Ник. — Ее я спрашиваю: — Реми?

Но она качает головой, глаза сужаются.

— Мы поссорились прошлой ночью. Он был сам не свой. — Поникнув, она смотрит на меня с изможденным лицом. — Сай, я думаю... он может не понимать, что реально.

Мои челюсти сжимаются от ужаса в ее глазах.

— Мне не следовало оставлять его. Сука! — Я подавляю желание выбросить телефон с башни просто ради катарсиса. — Он может быть где угодно, блять. Когда у него приступ... шопинг, секс, наркотики, адреналин... — Качая головой, я смотрю на Форсайт, обводя пейзаж рукой. — Иголка в ебаном стоге сена.

Но от моих слов ее взгляд метнулся к моему, и в ее глазах вспыхнул свет.

— Кажется, я знаю пару мест, куда он мог пойти. — Она тут же направляется к люку.

— Стой! — Я хватаю ее за запястье, разворачивая к себе. — Ты не можешь пойти одна! Ты можешь быть целью. — Это маловероятно. Ее отец считает ее кем угодно, но своим «наследником»...

Маловероятно не значит невозможно.

— Это должна быть я, — настаивает она, пятясь. — Я знаю, ты не понимаешь, но что бы он сейчас ни делал, он делает это, чтобы причинить боль либо мне, либо себе.

Она права. Я не понимаю.

— Я смогу до него достучаться, — говорит она с глазами, твердыми как сталь.

Я мучаюсь несколько секунд, но, возможно, она права. В тот день, здесь, на колокольне, она отговорила его от прыжка. Это не значит, что я не чувствую, как сжимается от беспокойства нутро.

— Возьми пистолет. — Протягивая руку, я ловлю прядь ее волос, развивающуюся на ветру, и нежно заправляю ее за ухо. — Верни его мне.

Она удерживает мой взгляд, кивая.

— Верну.

Но прежде чем она успевает открыть люк, я снова останавливаю ее, и я не могу по-настоящему объяснить почему. Просто я не могу покинуть эту колокольню, пока не узнаю, кто я и где мы находимся.

— Ты все еще моя девушка?

В ее движениях появляется заметная заминка, когда она обращает ко мне эти серые глаза. Я знаю, что это эгоистичный вопрос. У меня даже нет права задавать его, не говоря уже о том, чтобы знать. Но она все равно выдыхает, спрашивая:

— Ты вернешься?

— Да, — отвечаю я твердо и уверенно.

Она пожимает плечами, отворачиваясь.

— Если ты Герцог, то я буду твоей Герцогиней.

Это не тот ответ, который я хочу, но я слышу послание, громко и ясно.

Если я хочу ее, мне придется ее завоевать.

К счастью, побеждать — это то, что я умею.

Глава 35

Лавиния

Есть только одно место, куда бы он мог пойти.

Наверное, поэтому он и отвел меня туда изначально, чтобы я знала, как его найти однажды. Я дважды сворачиваю не туда, потому что все эти проселочные дороги выглядят одинаково, но когда добираюсь до начала тропы, его мотоцикла там нет. Блять.

Если его здесь нет, то где он?

Сделав глубокий вдох, я отодвигаю панику и взываю к логике, начиная с последнего места, где я его видела: спортзал.

К сожалению, его там нет. Только пара парней, наказывающих себя утренними тренировками. Я заставляю себя проверить раздевалку, желчь подступает к горлу, когда я заворачиваю за угол к душевым. Закрадывается пугающая мысль, что он все еще может быть там, бледный и без сознания, либо наркотики наконец взяли над ним верх, либо его собственная психика.

Я опираюсь на выложенную плиткой стену, когда вижу, что там пусто, остались лишь осколки стекла там, где Реми разбил пивную бутылку.

Может, мне не стоит делать это в одиночку.

Но я знаю, что если позвоню Саю, он прибежит, а защита Ника так же важна. Я выхожу из раздевалки и с жадностью вдыхаю воздух, оказавшись в коридоре. Бросив беглый взгляд на зону отдыха шлюхорезок, я не захожу внутрь, потому что если я увижу Хейли, я могу ее задушить. Не только потому, что она отсосала ему, но и потому, что она должна была знать, что он разваливается на части. Она не сделала ничего, кроме как подтолкнула его еще ближе к краю.

Мой телефон вибрирует.

Герцог Сай: «Есть новости?»

Герцогиня: «Ни на скалах, ни в спортзале. У тебя?»

Герцог Сай: «Да. Догнал его. Он в порядке. Хочет сделать еще пару остановок. Ты как? Мы нужны?»

Герцогиня: «Дай мне проверить еще одно место. Потом мы сможем встретиться».

Герцог Сай: «Будь осторожна».

К сожалению, я снова терплю неудачу. Я подумала, может быть, он пошел к Джейд, но когда я вхожу, она одна.

— Бля, — говорит она, поднимая взгляд от кассы. — Казалось, ему действительно стало лучше.

Измотанная, я объясняю:

— Да, ну, он катится по наклонной. Проблемы с отцом вывели его из себя, и он просто... я не знаю. — Я поднимаю на нее взгляд, впервые позволяя беспокойству овладеть мной. — Мне как-то страшно.

Она обходит прилавок и обхватывает меня своими длинными руками.

— Я знаю. Но он где-то там. Тебе нужно продолжать поиски.

Я шмыгаю носом и отстраняюсь.

— Спасибо. Я продолжу.

Ее добрые глаза впиваются в мои.

— Я узнаю, не связывался ли он с кем-нибудь из моих знакомых.

Но у меня закончились места для поиска.

Герцогиня: «Реми нет».

Герцог Сай: «Встречай нас у склада. Ник говорит, ты знаешь у какого».

Герцогиня: «Я в пути».

Я вбиваю адрес в GPS, но на полпути меня начинает что-то беспокоить. Солнце садится. Я провела весь день в его поисках. Он должен где-то быть. Я поднимаю глаза и вижу белый круг луны, уже висящий в небе, хотя еще не стемнело.

И тут меня осеняет.

Я резко дергаю руль, перескакивая через два бордюра и едва не задев почтовый ящик. Реми бы не пошел на скалы днем. Он пошел бы ночью, чтобы посмотреть на звезды.

Его мотоцикл припаркован на том же месте, что и в прошлый раз.

Я выпрыгиваю из внедорожника и начинаю бежать.

Надеюсь, я не слишком поздно.

Надеюсь, Сай не слишком поздно.

Надеюсь, мой отец сгорит в адском пламени.

Я возношу молитву благодарности Саю, когда достигаю вершины, мои легкие работают ровно, а ноги сильны. Если бы он не гонял меня так сильно, так далеко, я бы никогда не узнала своих пределов. Впервые в жизни я чувствую собственную силу. Не только в моих новых мышцах или расширившихся легких. Я больше не маленькая девочка, запертая в коробке. Я Герцогиня, и у меня есть только один приоритет: мои Герцоги.

Я выбегаю на гранитную поверхность, сердце бешено колотится, пока мои глаза сканируют скалу, но найти Реми нетрудно. Он ходит по краю, волосы растрепаны, как будто он запускал в них пальцы, как он это всегда делает. Он без рубашки, только в джинсах. Даже его ноги босые, и с расстояния двадцати футов я слышу, как он бормочет что-то себе под нос, но слова неразборчивы.

Я замираю, радуясь, что вижу его живым, но в ужасе от того, что наблюдаю его в таком состоянии.

Я не зову его — поначалу. Я подхожу ближе и не свожу с него глаз, смотрю на затылок и на то, как ветер треплет его волосы, а когда подхожу достаточно близко, то смотрю на профиль его лица, раковину уха и легкий изгиб щеки.

— Реми. — Мягко произношу, чтобы не напугать его.

Иронично, поскольку в итоге именно Реми пугаетменя.

Он резко оборачивается, чтобы посмотреть на меня широко открытыми глазами.

— Нет! — Его глаза, обведенные красным, сужаются в щелочки. — Нет. Это не по-настоящему. Винни не придет, мудак. Ты все испортил. Ты все проебал!

Вздрагивая, я изо всех сил пытаюсь осознать, что он кричит не на меня. Делая вдох, я зову:

— Реми, это я.

Качая головой, он свирепо смотрит и указывает на меня маркером, зажатым в кулаке.

— Винни бы сюда не пришла. Не после того, что я сделал.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу.

— Ты имеешь в виду Хейли? — Есть толика удовлетворения в осознании того, что он понимает, насколько сильно это меня ранило.

Но оно длится недолго.

Он прячет голову в ладони, и искореженный, дикий крик вырывается из его груди.

— Цвета — это ложь!

Наблюдая, как он опускается на корточки, я делаю движение, медленно пересекая гранит. Чем ближе я подхожу, тем больше я вижу. Царапина у линии роста волос, глубокая и неровная, оставленная ногтем. Синяки от драки: один на челюсти, другой на ребрах. Грязь размазана по щеке. Его глаза все еще темные и дикие, но в них уже нет того быстрого, наркотического возбуждения, что было раньше. Ему должно быть холодно. Ужасно холодно, и все же он выглядит так, будто едва замечает это.

— Реми, — повторяю я, дрожа от холода. — Это я. По-настоящему. Твоя Винни. Твой холст. — Я расстегиваю толстовку и оттягиваю воротник рубашки, чтобы показать ему мотылька «Мертвая голова». — У нас ушло шесть сеансов. Помнишь? Должно было уйти только пять, но у тебя закончились чернила, и нам пришлось прерваться.

— Это говорит мой мозг, — бормочет он, горько кривя рот. — Не Винни. Она ненавидит меня.

— Я не ненавижу тебя, — говорю я, делая шаг ближе. — Да, видеть тебя с Хейли было пиздец как больно, но не так больно, как то, что ты оттолкнул меня. — Я наступаю, и это странно — этот инстинкт. Я знаю этого человека всего несколько месяцев, но каким-то образом я понимаю, что нянчиться с ним — значит только сделать его еще более подозрительным. Поэтому я этого не делаю. — И уж точно не так больно, как когда ты, по сути, назвал меня шлюхой и заставил чувствовать себя королевским мусором.

Он моргает, в его глазах отражается сияние луны, когда они блуждают по небу, задумчивые, ищущие.

— Он просто ебет мне мозги. — Я вздрагиваю, увидев крупную слезу, катящуюся по его щеке. Быстрым движением он смахивает ее тыльной стороной кулака. — Забирается туда и все перемешивает. Теперь все думают, что я конченый псих, и знаешь что? — Он встречается со мной взглядом, его зеленые глаза полны мучений. — Я думаю, они могут быть правы. Я думаю, что там? — Он указывает на свой висок. — Там пиздец, Винни, и это уже никак не собрать обратно. Деталей больше нет.

— Эй, — говорю я, находясь теперь всего в нескольких футах от него. Я могу видеть за край обрыва, вниз, на воду. Это расстояние ужасает, и я не могу не думать о Реми и Летиции, падающих... каково это — удариться об эту воду, твердую и ледяную. — Ты прав насчет своего отца. Мы тебе верим.

Я не уверена на все сто процентов, но во что я действительно верю, так это в то, что Реми верит в это, и только это имеет значение.

— Он тот, кто сломал меня, — говорит Реми, внезапно вскакивая на ноги. — Он сделал меня таким! И теперь я ничего не могу знать. — Внезапно он бросаетсяна меня, тыча указательным пальцем в свой висок. — Я могу думать, но я нихуя не могузнать.

Если бы я увидела, как Реми набрасывается на меня вот так пару месяцев назад, я бы бежала без оглядки. Сейчас же я просто протягиваю руку, ловя его запястье.

— Реми, остановись, — умоляю я, хватая его за лицо. — Если ты не можешь доверять себе, тогда ты можешь доверять мне.

Его глаза мечутся между моими, лицо искажено какой-то невыразимо глубокой задумчивостью.

— Могу ли?

Я отвечаю пылко.

— Всегда. Я не хочу причинять тебе боль. Ты разбил мне ебаное сердце прошлой ночью, и я все еще... — Мои собственные глаза наполняются слезами, и я заставляю его услышать меня. — Я отговаривала тебя от каждого края пропасти, на котором видела тебя, и я буду продолжать это делать. Потому что ты прав. Ты не сумасшедший. Ты просто запутался и устал.

Он смотрит на меня пристально, напряженно, наклонив голову.

— Это не ты его впустила, правда? — Его лицо обвисает от тоски. — Это был я. Он дал мне оранжевый цвет, а я размазал его повсюду. — Падает еще одна слеза, но на этот раз я ее стираю.

— Все… — хорошо, хочу сказать я, но это было бы нечестно. — Все наладится.

— Нет. — Он берет меня за руку, его голос дрожит от эмоций. — Я хотел отдать тебе черный, Винни. Ты знаешь, что он означает, правда?

Мое сердце сжимается от страдания в его глазах.

— Это означает «прости».

— Нет. — Его лицо искажается. — В смысле, да, но черный. Это лучший из всех цветов. Четкость, диапазон, глубина. Нельзя создать другие цвета без него. Он пиздец как необходим, понимаешь? И самое лучшее то, что он все покрывает. — Его лицо искажается, и он поднимает мою руку, прижимая ладонь к своей груди. — У меня не хватило черного, чтобы покрыть это.

Его кожа ледяная под моей рукой, и я судорожно пытаюсь втереть в нее немного тепла.

— Реми, ты замерз.

Игнорируя это, он переводит взгляд за наши спины, сосредотачиваясь на маленькой поляне, где мы впервые занялись сексом.

— Мы были там, и я думаю... — Он кладет обе руки поверх моей на своей груди, сильно прижимая, как будто может сплавить нашу кожу. — Мы подарили друг другу что-то, а я все разрушил.

— Реми.

Он указывает вверх, откинув голову назад. Приглушенное свечение лунного света ложится во впадины его лица, делая его похожим на призрака.

— Я ждал здесь, потому что никогда не видел большего количества черного цвета. — Он с благоговением смотрит вверх, и я следую за его взглядом, убаюканная серьезностью в его голосе. — Иногда он преследует меня. Веснушчатая тьма, всегда наступает мне на пятки. Здесь она бесконечна, как будто вселенная знает, за что ей нужно извиниться. Это для тебя, — говорит он, его глаза встречаются с моими. Протянув руку, он заправляет руку мне за шею, притягивая мой лоб к своему. — Я думаю, может быть, это всегда было для тебя.

— Это прекрасно. — Горячая слеза катится по моему лицу, и он следует за ней подушечкой пальца.

Медленно свет меркнет в его глазах.

— Этого недостаточно.

Как бы мне ни хотелось остаться на этом утесе и заземлить его, я знаю, что мы не можем. В мире есть угрозы побольше, чем Реми для самого себя.

— Послушай, — говорю я, пытаясь вернуть его в настоящий момент. — Нам нужно убираться отсюда. Мы получили наводку. Мой отец заказал кого-то из нас... наследника в башне. Сай решил, что это Ник, но если ты прав насчет своего отца, то это можешь быть ты.

Он смотрит на меня сверху вниз, нахмурив лоб.

— Лайонел хочет отомстить за Переса.

— Среди всего прочего, я полагаю, — крепко сплетая наши пальцы, я добавляю: — именно поэтому это, вероятно, Ник, но Сай хочет, чтобы мы все были вместе, пока не придумаем план, ладно?

Его взгляд устремляется через мое плечо, на лбу появляются морщины.

— Сай вернулся?

Я сжимаю его руку.

— Он ждет нас.

Морщинка разглаживается, и его пальцы крепче сжимают мои. Я чувствую перемену, ясность в его зеленых глазах. Они опускаются на мою шею, его большой палец вдавливается в нежную кожу, и я точно знаю, что он видит. Засос.

— Ник? — спрашивает он.

— Ник.

— Ты и Ник? — Он пристально изучает меня. — Значит, все белое?

Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить цвет из дневника Сая...белый — это здоровье, обновление, ясность.

Я поднимаю руку, чтобы убрать волосы с его глаз. Платиновые волосы — белые волосы, которые, как я теперь понимаю, были обесцвечены до смерти не ради моды. Он покрывает свою голову белым цветом, как будто это могло бы его починить, как будто это могло бы сделать его...

Здоровым.

Обновленным.

Ясным.

Сглатывая слезы от этого осознания, я беру его лицо в ладони и заверяю:

— Ждем только тебя.

Его мышцы расслабляются, и я оттаскиваю его от края, наши пальцы сплетаются. Напряжение в моей груди спадает с каждым шагом, который мы делаем прочь. Ему нужен сон, еда, тепло, лекарства, и я уже хлопаю себя по карману в поисках телефона, когда слышу это.

Я не уверена, то ли испуганная птица привлекает мое внимание к лесу, то ли хруст ветки, но мои глаза уже устремлены на расчищенную тропинку, когда появляется фигура. Он не идет, он просто... оказывается там. Выплывает из теней. Это пугает меня, и я вздрагиваю от неожиданности, едва не споткнувшись.

— Я знал, что ты будешь здесь. — На нем черный, безупречно сшитый костюм, но я едва вижу что-то дальше блестящих острых рогов его маски.

Король Баронов.

Рука Реми сжимает мою, рывком пряча меня за свое тело.

— Винни, назад.

Король поднимает руки, цепляя маску большими пальцами снизу. Ник в это верил. Может быть, на каком-то уровне Сай тоже. Но каким-то образом я все равно шокирована, когда Король поднимает маску, открывая карие глаза и ухоженную бороду.

— Этодействительно вы, — выдыхаю я, ошеломленная.

Отец Реми, Тимоти Мэддокс, Король Баронов, стоит между нами и свободой.

— Винни. — Реми наклоняется, его губы близко к моему уху. — Это по-настоящему?

— Да. — Я притягиваю его руку к своему бедру, прижимая его пальцы к тому месту, где под одеждой находится звезда. Я не даю Мэддоксу шанса запутать хрупкий разум Реми. — Если это должно было стать драматическим разоблачением, то уже слишком поздно. Мы уже знаем ваш маленький секрет.

— Это заняло у него достаточно времени. — Мэддокс прячет маску под мышку, делая шаг вперед. Как бы мне ни хотелось стоять на своем, я не думаю, что Реми нужно быть к нему близко. Я отталкиваю его назад. — Я подкидывал ему подсказки годами, но мой сын был так зациклен на том, чтобы стать Герцогом, что не может принять свое наследие, даже когда оно прямо перед ним. — Изгиб его ухмылки холоден и небрежен. — Не так ли, РемингтонУильям Мэддокс?

Я не уверена, что улавливаю суть, но попытка понять этого мудака — наименьшая из моих забот.

— Вы должны пропустить нас. Мой отец заказал одного из наследников, и поскольку это включает вашего сына, ему нужно добраться до безопасного места.

Если эта новость и беспокоит его, он этого не показывает, но, полагаю, этого и следовало ожидать от такого психопата, как Король Баронов. Я не понаслышке знаю, как он готов наблюдать за тем, как проливается кровь. Полагаю, это касается и его сына.

— Ремингтон, — говорит он, игнорируя меня, и от его голоса у меня по спине пробегает дрожь. — Все кончено.

— Что кончено? — спрашиваю я, лихорадочно переводя взгляд с одного на другого.

— Эта маленькая игра в независимость, — отвечает он мне, но смотрит на сына. Без маски я вижу, как два лица сливаются воедино. Глаза, которые с радостью смотрели, как Ник пощадил меня в игре. Острые скулы, губы, искривленные в насмешливой усмешке, прямо как за ужином в клубе. Постепенно черты складываются вместе, как кусочки пазла. Он продолжает: — Ты катишься по наклонной: маниакальное состояние, пропускаешь приемы у доктора Уэзерби, и я не могу даже представить, какой мусор покажет тест на наркотики. — Его глаза скользят по голому торсу Реми, как будто он может видеть сквозь татуировки шрамы и увечья. — Ты продолжал заниматься саморазрушением, и вдобавок ко всему, ты — обуза. Тот контракт, о котором я все знаю, — последняя капля.

— Не слушай его, Винни, — говорит Реми, его мышцы напрягаются, когда он переключает внимание на отца. — Ты ебаный лжец.

Мэддокс качает головой, глядя на сына с такой нежностью, что я наконец понимаю, насколько убедительным он может быть.

— Я ни разу не солгал тебе за всю твою жизнь. Если ты действительно вспомнишь, думаю, ты обнаружишь...

Реми взрывается.

— Ты всё извращал! — Вена на его виске пульсирует, когда он рвется вперед, но я оттаскиваю его назад. Он рычит: — Отравлял меня насчет Винни. Дал Нику тот револьвер. Вся эта мелкая херня, чтобы свести меня с ума!

— Подсказки, — говорит он, поднимая брови. И так же быстро его лицо вытягивается. — Я возлагал на тебя такие надежды. Брат по крови. Сын теней. Мой черный наследник. Вместо этого... — Он вяло взмахивает рукой, вздыхая: — Герцог. — У меня возникает чувство, что он говорит на публику, но здесь только мы втроем.

Или так я думаю, пока не слышу тихие смешки.

Я вздрагиваю, когда очертания трех Баронов становятся более четкими. Они в мантиях и в масках, но я знаю их. Я видела их лица.

Уилл, Лиам и Билли.

Весь воздух выкачивается из моих легких.

— Вас всех зовут Уильям.

Так же, как второе имя Реми.

— Как я уже сказал, — Мэддокс поднимает руки в перчатках. — У меня были такие большие надежды. Но ты продолжаешь тянуться к свету, сынок. Почему?

Тревога щекочет заднюю часть шеи, но я все равно говорю:

— Потому что он не живущий в склепе, собирающий кости, хранящий секреты психопат, вот почему.

Взгляд, который он бросает на меня, полон сочувствия, словно я конченая идиотка.

— Ему нужно внимание, дорогая. Он всегда им питался. Что очень расстраивает, когда кто-то пытается сохранить тайну. Теперь ты понимаешь, почему он должен уйти. Сидит в этой башне, выставляя себя напоказ, когда должен быть в темноте, с нами. Ты понимаешь, — спрашивает он Реми, — что тебе там не место?

— Это был ты, не так ли? — Реми смотрит на отца с таким безумным отвращением, что я крепче сжимаю его руку, боясь, что он бросится на него. — Ты убил Тейт. Ты был здесь в ту ночь, когда я...

Его отец издает долгий, раздраженный вздох.

— И снова ты не можешь расшифровать подсказки прямо перед тобой. Только это тебя и спасло. Если бы ты действительно знал, кто ее убил, вся эта система бы рухнула. — Он сверлит сына жестким взглядом. — Но это был не я. — Кивнув в сторону Барона прямо позади него, он бормочет: — А хотел бы. Это произвело такое впечатление. Понимаешь, о чем я?

Барон в маске один раз кивает, торжественным голосом:

— Он не понимает смерть.

— Как и наше отношение к ней, — сухо добавляет Мэддокс. — Не оскорбляй нас. Мы не убиваем ради мести или мелких разногласий, Ремингтон. Мы убиваем ради искусства — из уважения к этому. И иногда Королевские особы Форсайта, — он многозначительно взмахивает рукой, — дают нам возможность поклоняться ей.

Списываю на недостаток сна и чистую травму последней недели то, что мне потребовалось так много времени, чтобы это понять. Когда до меня доходит, у меня все обрывается внутри.

— Мой отец нанял Баронов для заказа. Он нанялвас.

Он одаривает меня приторной, снисходительной ухмылкой.

— Умная девочка. Отец мог бы гордиться. — Он опускает подбородок. — Не твой, разумеется.

— Вы не можете убить своего сына.

Мэддокс выглядит оскорбленным.

— Конечно, не могу. Может, он и упал далековато от яблони, но он все равно мое яблоко. Реми место со мной. Снами. Эта маленькая игра с западом подошла к концу. — Он наклоняет голову, глядя на меня сверху вниз. — Ты права, твой отец нанял нас. Но это было не ради него. Это твой Бруин. — Качая головой, он добавляет: — Разочаровывает, правда. Когда я увидел, что он сделал с мальчишкой Перес... — Его глаза загораются от волнения. — О, забирать его было истинным удовольствием. Знаешь, нам не часто попадаются такие тела. Он был убит так жестоко... с такой любовью к тебе. — Сжав руки за спиной, он спрашивает: — Ты оставила его голову?

Когда я ничего не делаю, а только пялюсь на него с отвращением, он отмахивается рукой.

— В любом случае, я знаю, насколько велика может быть жажда мести Лайонела. Сначала это мальчик Брюин, потом Перилини за то, что вызволил тебя из дома Лайонела, и наконец... — Его взгляд перемещается на Реми и темнеет. — Это будешь ты. Но я не позволю ему приказать убить тебя, сынок. Если это значит запереть тебя в моих тенях, пусть так и будет.

— Нет, — говорит Реми, начиная дрожать. — Я не вернусь.

— Вернешься. Ты не оставил мне выбора. Для тебя есть место в больнице... — Когда Реми со свистом втягивает воздух, его отец мягко заверяет: — Не в Святой Марии. В другой, с более высоким качеством ухода, далеко от Форсайта.

— Нет, нет, нет, нет, нет... — Реми отпускает мою руку, наша связь разрывается, и он снова впивается пальцами в свои волосы. — Я не сумасшедший. Тыи есть Король Баронов! Я был прав! Я не больной!

— Это частное учреждение, — продолжает его отец, не обращая внимания на вспышку. — Прекрасный вид на Альпы. Ты будешь в безопасности, вдали от неприятностей. Не знаю, почему ты поднимаешь такой шум. Ты же знаешь, что я позабочусь о тебе. — Его голос понижается до мягкости, которая явно предназначалась только для них двоих. — Будешь в палате рядом с твоей матерью...

Мое сердце подпрыгивает к горлу, и я чувствую, как холод ползет по спине. От мысли о том, что этот человек запрет Реми, спрячет его в темноте...

Это может быть больница, но все, что я вижу перед мысленным взором, это Реми, которого запихивают в клетку.

Коробку.

Деревянный сундук.

Я делаю все, чему учил меня Сай. Я дышу, преодолевая паралич, сковывающий мои мышцы, и заявляю:

— Вам придется сначала убить меня.

Его отец вежливо говорит:

— О, я так и сделаю. — Переведя взгляд на Реми, он объясняет: — Ты пойдешь со мной, или следующим телом в моем склепе будет ее.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться напряженной спины Реми, и так понимаю, что его легкие хрипят от долгого, мучительного стона. Насмехаясь, я говорю:

— Вот вам и «не убиваем людей из-за мелких разногласий».

— В этом нет ничего мелкого, — огрызается он. — Помнишь, что прошлые Короли сказали тебе в ту ночь, когда ты пришла ко мне? Убить кого-то собственными руками...

Я содрогаюсь.

—...это акт любви.

Мой родной отец никогда меня не любил. Никакой нежности или заботы. Впервые я благодарна, потому что если так выглядит отцовская любовь?

Дайте мне лучше презрение.

Мэддокс вздыхает.

— Я люблю тебя, Ремингтон. Твоя кровь — моя кровь. Я пытался дать тебе свет, сделать тебя счастливым и уберечь, но он хочет поглотить тебя. Разве ты не видишь? И ты. — Его глаза скользят по мне. — В ту ночь, когда ты пришла ко мне, это было как увидеть привидение. Знаешь, вы очень похожи, и тело твоей сестры было таким нетронутым, когда мы ее нашли. Интересно, будет ли твое таким же. Кожа как жемчуг. — Он ухмыляется, лунный свет превращает его глаза в пятна мрака. — Я прошел сквозь нее, как нож сквозь масло.

Я борюсь с подступающей к горлу желчью.

— Вы больной.

Он пожимает плечами, не споря.

— Так будет лучше. По правде говоря, я всегда мечтал о черной свадьбе моего сына. Она стала бы самой злой Баронессой, которую когда-либо видел этот город. Зловещая сестра. Королева. Он заслуживает не меньшего. Но это? Ты? Тощая выброшенная Графами девка? — Он морщится. — Неприемлемо.

Я завожу руку за спину, и в мгновение ока дуло моего пистолета нацелено ему в лоб.

— Как насчет его ярости?

Наступает момент тишины, кажется, даже деревья перестают качаться.

А затем Мэддокссмеется.

Он поворачивается, чтобы усмехнуться Баронам через плечо.

— Вот она, утонченность запада, которую мы все знаем и терпим. — Его улыбка падает, как свинцовый шар, глаза становятся ледяными. — Или привыкли терпеть. Видишь ли, я не твой отец, маленькая девочка. Я не возглавляю дом, полный время от времени неверных тараканов. — Он поднимает маску, натягивая ее на голову, и Бароны позади него — все трое — поднимают руки.

Теникровоточат.

Именно так это выглядит, когда Бета Ню начинают выходить из-за деревьев, все сразу. Фигуры в мантиях, в таких же масках, как у Баронов, но с более простым дизайном, выползают из теней. Я замираю, когда они спускаются, их больше, чем я могу сосчитать в панике момента. Тридцать? Сорок? Пятьдесят?

Людей больше, чем у меня пуль.

— Мои порождения тьмы не боятся меня. Они следуют за мной, — говорит он. По мере того как они приближаются, фонарики на их телефонах загораются, и весь склон утеса освещается жутким желтым светом. Уильям, Билл и Лиам занимают позиции впереди, и Мэддокс добавляет: — Твоя смерть станет их актом любви ко мне.

— Вы его не заберете! — рявкаю я, хотя мой голос срывается. Я отступаю, таща Реми за собой.

Он оступается, но отходит вместе со мной, приговаривая:

— Это не по-настоящему, это не по-настоящему.

Не сводя пистолета с Мэддокса, я не вижу выхода. Даже если я застрелю Короля и его трех Баронов, остальные доберутся до нас. Мы могли бы побежать, но далеко не уйдем.

Их просто, блять, такмного.

— Это не по-настоящему, — продолжает повторять Реми, его глаза мечутся от одной фигуры в маске к другой. Он вернулся в свою спираль, застряв между паникой и отрицанием. Он должен быть чертовски истощен, и когда я смотрю в его глаза, это именно то, что я вижу.

Он выгорел.

Я притягиваю его ближе к себе, умоляя шепотом:

— Давай, малыш, ты нужен мне, чтобы мы могли выбраться отсюда.

Бароны начинают смыкать кольцо, и я тяну его в единственном направлении, в котором могу двигаться: к краю утеса. Уже совсем темно, пустота внизу, под скалистой стеной, поглощена чернотой. Я бросаю на нее лишь беглый взгляд, прежде чем снова посмотреть на Мэддокса и его жуткое бронзовое лицо.

Когда Реми поворачивается ко мне, его глаза расширены и полны горя, такого огромного, что им можно было бы заполнить небо, которое он подарил мне.

— Я лучше умру, чем позволю ему забрать меня. — Потянувшись к моему лицу, он берет мою щеку в холодную ладонь, зеленые глаза пригвождают меня своим взглядом. — Я лучше умру, чем позволю ему забратьтебя.

Я медленно поднимаю руку, накрывая его своей.

— Я знаю. — Сделав глубокий вдох, я скольжу взглядом в темноту, и если прищуриться, то можно это увидеть: отражение звезд, усеивающее поверхность воды внизу. Я думаю о небе, об извинениях и красоте птиц, о том, как они улетают, но всегда возвращаются, когда велит ветер.

Я знаю, что мы должны сделать.

Еще одна слеза катится по моей щеке.

— Реми...

Он легко касается моего лица, поворачивая мой взгляд к себе.

— Эй. — Его губы изгибаются в грустной улыбке. — Мы все просто звезды внутри могилы, в которую еще не легли. — Он смахивает слезу с моей щеки. — Помнишь, Винни?

В ту ночь, когда он сказал мне это, мы были пропитаны небом, настолько мучительно живые, что могли бы дать энергию самим небесам. Он так старался сказать мне, что прыгнуть с этой скалы, зная, что он вот-вот умрет, было прекрасно. Тогда я не могла этого понять, но сейчас вижу так ясно, что перехватывает дыхание.

Красота не в принятии смерти.

Она в открытом неповиновении ей.

Что может быть прекраснее борьбы за выживание?

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — говорю я, улыбаясь сквозь слезы, повторяя слова Ника, сказанные мне в том сыром, темном склепе. — Нужно только немного удачи.

Мы встречаемся на расстоянии, наши губы сливаются в поцелуе, таком мягком, что становится больно. Я цепляюсь за это. За него. За знание того, что где-то там наша семья — нашанастоящая семья, какой бы искалеченной и ненормальной она ни была, — ждет, чтобы собрать нас вместе.

Его зеленые глаза не отпускают мои, и его голова поворачивается лишь на долю дюйма, так тоскливо.

— Я люблю тебя, Винни.

Правда в том, что здесь, в Форсайте, холодно. Так было всегда. Это разочарование, и смерть, и страдания, и боль, и несправедливость, и если любовь может существовать для кого-то такого сломленного, как Ремингтон Мэддокс, то, возможно, нам уже повезло.

Это пламя, горячее и уверенное в моей груди, — это больше, чем когда-либо получат такие люди, как наши отцы.

Вот как я понимаю, что мы готовы прыгнуть. Вот почему я сворачиваюсь в его объятиях, его руки обвивают мои плечи и прижимают к себе. Вот почему я поворачиваю голову, чтобы вместе с ним вглядеться в пропасть небытия.

Мы делаем шаг за край вместе, сплетенные, как две живые лозы.

Позади нас крик Мэддокса разносится эхом вслед за нами, но Реми и я не издаем ни звука.

Мы падаем к звездам.

Именно так, как он всегда знал, что мы упадем.