— Станция "Краснопресненская"- Из сонного состояния Еву вывел голос машиниста.

— Осторожно двери закрываются, следующая станция " Баррикадная".

Подхватив сумки, набегу, Ева едва пробиралась сквозь толпу снующих туда-сюда москвичей и гостей столицы. Она всегда знала, этот город не спит и не отдыхает, он как сердце, ему нельзя останавливаться. Все постоянно должно работать, сердцу надо качать кровь. Так же и люди в этом городе, они постоянно работают и день и ночь, отдыхать здесь некогда. Хочешь отдыхать? Тогда езжай в деревню и паси коз. Город любит движ, городская суета — это быстрый ритм жизни, постоянный поток людей, машин, событий и шума, характерный для крупных городов. Она создаёт атмосферу интенсивности и спешки, где каждый день становится чередой обязанностей, встреч и достижений. Постоянный фон из гудков машин, громкие разговоры, строительные работы, шума транспорта. Эти звуки могут стать привычными, но при остановке и осознании создают ощущение бурной жизни. Люди спешат по делам, работают, учатся, общаются. Движение машин и людей часто напоминает поток воды — они пересекаются, расходятся, создают непрерывное движение. Пробки и сложности с парковкой добавляют нервозности. Ритм жизни — бешеный, нехватка времени, необходимость быть везде и сразу — всё это повышает уровень стресса, может приводить к эмоциональному выгоранию, раздражительности и усталости. Жизнь в мегаполисе требует совмещать работу, учёбу, общение и планирование. Такая многозадачность по силам не всем, одни уезжают, ища место по — тише и по — с спокойнее, другие, самые упорные карабкаются по карьерной лестнице, зарабатывая себе инфаркты, инсульты, депрессии, синдром эмоционального выгорания.

Спеша к своей редакции, Ева, прокручивала в голове детали своей работы. Сегодня сдавать колонку, она работала корректором в издательстве "Новое время". Работа заключалась в проверке и форматировании электронных текстов. Корректор может работать как с бумажными оригиналами, используя корректурные знаки, так и с цифровыми документами. Простыми словами, корректор — это внимательный глаз, который вычищает текст до блеска. Стуча каблучками и покачивая упругими ягодицами, она зашла в офис и улыбнулась администратору:

— Привет "Пушок", Настя у себя? — Ева, облокотилась на ресепшен, обнажая тем самым "склоны своих гор", и заглянула под него, она знала, что у Павла во время его смены, всегда на столе были круглые шоколадные конфеты с ореховой начинкой. — Где?

— Что?

— Конфеты? — Ева выпучила глаза.

— Во-первых, Ева, хватит называть меня пушком, во-вторых — съел. — Павел облизнулся.

Ева, обойдя стол, подошла в плотную к Павлу. Её блузка соприкоснулась с его рубашкой, его учащённое дыхание напомнило ей, что можно в очередной раз поиздеваться над очередным поклонником.

— Во- первых, Пушок, пока ты не подстрижешь свои пудельковые кудри, так и будешь ходить Пушком. — Ева щелкнула Павла по носу. — Во — вторых, ты знал, что сегодня придёт Ева, и ты толстенький хомячок, съел мои конфеты? — Ева облизнула губы, на которых была ярко- красная помада. Потом провела языком по мочке уха Павла. Тот тяжело задышав, сел в кресло. Пытаясь себя чем- то занять он взял в руки папку и начал её листать.

— Знаешь Ева, мне надоели твои игры в кошки — мышки. Ты определись уже, мы тут друг — другу скоро глотки начнём рвать, а тебе и дело нет.

— А в чем проблема котик? Я тебе нравлюсь? Так добивайся! Что ты растекся как блин на сковородке. — Ева крутанула его компьютерное кресло, и Павел закружился как волчок.

— Всем нужна Ева, но Еве не нужны все, мне нужен один! Самодостаточный, умный, самоуверенный, но без высокомерия. Честный, заботливый, внимательный, надёжный, ответственный, харизматичный и с чувством юмора.

— Что? Ты сошла с ума? — Павел остановил неожиданный аттракцион и покрутил у веска. — Где ты такого найдешь? В наших реалиях, когда каждый второй плачется что у него депрессия и потеря смысла жизни? Ева, ты планку- то опусти!

— А я не хочу выбирать из "абы кого", или "вообще парень не плохой, только ссытся да глухой". Я знаю чего хочу, и кого хочу!

И конечно Ева знала, определённо точно. Такие мужчины есть, потому что она их встречала, нет, не в этой жизни, в прошлых. Это было наградой или наказанием, но Ева помнила, то, что должна была забыть, как забывают миллионы людей. Они даже не подозревают, что живут не первую жизнь, а возможно тридцать первую. Реинкарнация — переселение душ — это религиозно-философская концепция, согласно которой бессмертная сущность живого существа — душа, после смерти физического тела перевоплощается в другое тело — человека, животного, растения или иной формы жизни. Этот процесс считается цикличным, а душа может переселяться несколько раз. Самое удивительное, что Ева помнила своё первое рождение, первое воплощение и это было незабываемо...

— Просыпайся милая! — голос настойчиво звал. — Я тебя так ждал, я просил Бога моего, и он внял моей просьбе. Ты — жена моя, я — муж твой. Нас с тобой благословил Господь, он сказал: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. Ева — мы первые, будут следующие, но здесь и сейчас твориться история.

Он взял меня за руку и повел в мир, где всё только начиналось...

Рай был создан как прекрасный сад со множеством плодоносящих деревьев и цветов, огражденный от внешнего мира. При входе, в который глазам открываются уводящие в глубину тенистые аллеи, вековые дубы и вязы, живописные лужайки, благоухающие ароматами весенних цветов… Мы были словно детьми, в нас не было коварства, завести, злости, агрессивности. Мы наслаждались жизнью, общению с творцом и учились созиданию. Все прекратилось в один миг. С животными в саду мы общались телепатически, с теми кто был более развит, можно было вести увлекательные беседы, таким собеседником был — змей, он обладал разумом. Метра четыре в длину, с крыльями как у дракона. Змей подполз ко мне в жаркий день, он был очень красив, и выделялся на фоне остальных животных. Окраска была от коричневого до красноватого, с крупными светлыми пятнами, окружёнными тёмными кольцами вдоль спины. На боках — тёмные пятна меньшего размера со светлой полосой сверху. По бокам у брюха — ряд более мелких тёмных пятен. Его особенность состояла в том, что чешуя отражала свет так, что создавался эффект радуги на теле. В зависимости от угла падения света и положения наблюдателя чешуя могла менять цвет от красного до фиолетового. Конечно, он не мог причинить мне вреда. Змей обвил меня своими объятиями, в жаркий день это было как раз кстати.

— Знаешь Ева — начал он — в центре сада есть одно удивительное дерево, если вкусите их плоды, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

— Ты же знаешь запрет создателя, запрещено вкушать плоды дерева посреди рая и прикасаться к нему, чтобы не умереть.

— Нет, вы не умрёте. Я хочу помочь тебе Ева. Я знаю, что ты хочешь больше узнать о мире. И я знаю, как это сделать. Ты только подумай̆, какие возможности я тебе предлагаю, перед тобою̆ откроются все тайны мироздания.

Я подошла к дереву, плоды на вид были изумительны, сочные, налитые так и тянулись ко мне в руки. К сожалению, я была слишком наивна.

— Если я попробую один плод, наверное ничего не случиться!? Правда, змей?

— Ешшшь... - прошипел он.

Я взяла плодов и ела, затем дала их мужу, и он тоже съел. Дальше мне вспоминать желания нет. Наверно все знают эту историю, а я прожила её. Потому что тогда Евой была я.

Здесь, в двадцать первом веке, я родилась в 2001 году, по какому-то стечению обстоятельств нарекли меня опять Евой. Мне двадцать пять лет. И я — умопомрачительная красотка. Стройная, с выраженными женственными линиями, тонкая талия, изящные руки с длинными пальцами. Выразительные карие глаза, пушистые ресницы, каштановые длинные волосы, пухлые губы и белые зубы. Во мне всё было идеально. Матушка природа в это раз постаралась наградить меня щедро, но были и другие воплощения, где всё было гораздо хуже, и об этом чуть позже. И так, я вся такая раскрасавица, осознаю свою привлекательность, пользуюсь этим по полной. И всё было бы не плохо в моей жизни, даже отлично, но есть одно но! В моей памяти постоянно мелькают события из прошлых воплощений, они не дают мне спокойно жить. Я могу идти по улице и тут бац, прилетает видео — ролик, как меня жгут на костре, я нахожусь в другом теле, но сознание и душа моя, языки пламени медленно обволакивают мою длинную юбку, кожа покрывается волдырями, запах жаренного мяса ударяет в ноздри. Мне физически становится больно, я сажусь прямо на улице и обнимаю колени. Прохожие, видя необычную картину, обходят меня стороной. Когда душевная и физическая боль отступает, я снова могу двигаться дальше. Но последнее время такие ролики стали прилетать всё чаще. Я должна с этим разобраться.

К ресепшену подошла Анастасия Сергеевна, она была редактором издательства "Новое время", В нашем издательстве она работала над книгой, от этапа приёма рукописи до этапа печати тиража и пиар — кампании. Настя отбирала тексты, достойные печати, планировала проект будущей книги, составляла бюджет, определяла тираж, вела переговоры с типографией. Редактор в книжном издательстве должен разбираться в деталях всех процессов: как работать с авторами и переводчиками, как правильно подготовить макет к печати, каким критикам предложить книгу на рецензирование.

— О, какие люди, Ева пришла на работу? — Настя улыбнулась и сделала знак Павлу, чтобы он приготовил кофе.

— Анастасия Сергеевна, я решила лично присутствовать при подтверждении колонки, всё отредактировала, документ у вас на почте. Пока я тут, можете лично мне сказать, нужно ли подкорректировать что-то еще?

— Колонка твоя может подождать, а вот договор с типографией горит, сегодня в тираж должен выйти журнал "Fashion Fix",а они трубки не берут, на письма не отвечают. Ев, будь другом, ты же на машине сгоняй туда и по факту отзвонись мне, я и так вся на нервах, сроки горят, ещё эта типография. — Настя взяла чашку с кофе и трясущими руками сделала глоток. Веки у Насти казались свинцовыми, а в глазах застыла такая глубокая усталость, что она больше напоминала печаль. Волосы, ещё утром аккуратно собранные в пучок, выбились из причёски и безжизненно свисали вдоль лица. Ева редко видела её в спокойном состоянии, многозначность и бешеный ритм был её повседневностью. Это сказывалось на внешнем виде. Ева знала, что Настя воспитывает ребёнка одна, и всё что зарабатывает, вкладывает в ипотеку. В тридцать шесть, она выглядела на сорок два.

— Конечно, доеду, без проблем. — Ева запрыгала по ступенькам, сумочка через плечо весело подпрыгивала. Заскочив в машину и включив Асти на всю, Ева запела... "Мальчик поплыл, мальчик попал, а как он стесняется, а как он целуется…" Доехав до типографии, Ева заглушила мотор. Её малышка японка Mitsubishi Pajero Mini была ещё на хорошем ходу, но время от времени приходилось её ремонтировать. Она купила её сама, за наличные и так была рада, что исполнилась её первая цель — купить машину, без кредита. — "Я — самодостаточная и независимая!" Весело подмигнув своей крутышке — мылышке, Ева прочитала вывеску — Типография "Умный лис", "Открыто". Типография — это место с особым атмосферным «запахом» — смесью бумаги, краски и горячего металла. Ева зашла в печатный цех. Там не было ни души. Печатные машины стояли на стопе. Принтеры, плоттеры, ризографы всё было с режиме паузы. Стопками на полках и в тележках лежали газеты, журналы, листовки, газеты, брошюры, каталоги. Складывалось такое ощущение, что люди в один миг взяли и все вышли. Ева решила пройтись между рядами и осмотреться. На столе между книгами лежал рабочий телефон, он трезвонит без умолку.

— Эй, лююююди! Вы где? — Еве стало как-то жутковато, по спине пробежала струйка холодного пота. Ну раз никого нет, то я пошла. Свет в помещении погас. Каждый шаг давался с трудом, казалось, не хватает кислорода, сделать вдох. Ева схватилась за стол, дыхание стало прерывистым, появились хрипы. В глазах потемнело, но прежде чем отключиться, Ева заметила мужчину, он смотрел на неё в упор. Он подходил всё ближе и ближе, она заметила в тени, где уличный свет едва пробивается сквозь мрак, стоит человек, чья фигура словно вытесана из тёмного камня. Его кожа, бледная и холодная, словно никогда не видела солнечного света. Глаза — бездонные чёрные провалы, в которых, кажется, таится вся тьма мира. Лицо искажено шрамами, похожими на древние руны, вырезанные на живой плоти. Губы, вечно сжатые в тонкую линию, напоминают скорее лезвие ножа, чем человеческие черты. В его взгляде читается древняя, нечеловеческая тоска, словно он видел нечто такое, что навсегда изменило его душу. Он движется бесшумно, как призрак, и в каждом его движении чувствуется скрытая сила, готовая в любой момент вырваться наружу. Его присутствие наполняет пространство вокруг него невидимым холодом, заставляя трепетать даже самые смелые души. Этот человек — словно живое воплощение ночных кошмаров, пришедшее из самых тёмных уголков человеческого подсознания, чтобы напомнить о том, что скрывается в глубине каждого из нас. Через секунду Ева отключилась.

Кто- то хлестал меня по щекам, больно. Я открыла глаза, в глаза ударил яркий свет.

— Ну, наконец-то, девушка, что вы здесь делаете? — На меня смотрела женщина в очках, тучная, лет пятидесяти. Шум, в голове стоял шум, или он был по всюду, Ева подняла голову. Я всё там же, в типографии, но сейчас здесь люди, идет, активна работа, машины печатают, люди работают.

— А где вы все были? — Я огляделась, не понимая до сих пор, что произошло.

— Мы здесь были, работаем, деточка. Давай вставай по — тихоньку. Сейчас водички дам. — Женщина подала мне стакан с водой. — Я смотрю, ты лежишь между рядов, тут видишь завал — то какой. Всем ведь нужно сделать сейчас, срочно. Вот с самого утра тут пашем. Тебе плохо наверно стало, душно у нас, краской пахнет, пойдём на воздух, пойдём.

Женщина взяла меня по руки и вывела на улицу.

— Меня Тамарой Павловной зовут, я тут уже как тридцать лет работаю, как пришла в двадцать, так и осталась. Столько народу сменилось, я тут как сторожевой пёс.

Ева начала приходить в себя. Достала зеркальце из сумочки, бледная, с неестественно большими зрачками. Совершенно опустошенная, как будто выкачали всю энергию.

— Ты Евочка, береги себя. Анастасии Сергеевне я факс отправила, мы всё успеем, пусть не беспокоиться. — Тамара помахала мне рукой. Я села в машину и неспешно помахала рукой в ответ. В редакцию ехать не хотелось. Я набрала номер Насти.

— Анастасия Сергеевна, я была в типографии... да, они всё успеют, всё в силе. У вас на почте факс... — И тут до меня доходит, что своё имя я Тамаре не говорила, что я от Насти — не говорила. Я это точно помню. Что происходит, черт возьми?

До дома я доехала без происшествий, налила себе горячий чай и залезла под плед. Потом вспомнила, что не разбавила горячий чай водой, как обычно делаю. Вылезла из — под пледа и заорала от ужаса. На меня смотрел мужик, в спортивном костюме, было видно, что он тоже обалдел. Потом шагнул в сторону и исчез. Ночь я проспала с включенным светом, обожравшись валерьянки.

Такие дела творятся, похоже я потенциальный кандидат в психушку.

Две последующие недели прошли спокойно, никакие подозрительные мужики не появлялись. На работе был завал. Позвонила Анастасия Сергеевна, сказала приехать в редакцию, привезти материалы. И молодая леди в стильном белом oversize-блейзере и бежевых узких брюках поспешила на работу. В одной руке — ноутбук, в другой — стаканчик американо с собой. Её шаги быстрые, но уверенные, взгляд устремлён вперёд. На ходу проверяя сообщения в телефоне, Ева зашла в редакцию. Утренний офис встречал девушку мягким светом из панорамных окон. Её волосы аккуратно собраны в низкий пучок, на губах — лёгкий блеск. Она улыбнулась Павлу, сделала глоток кофе и подготовилась к перепалке, как готовятся к важной встрече, излучая спокойствие и уверенность.

— Работаешь?

— Работаю. — Павел старательно игнорировал Еву. Ева хмыкнула, это был вызов. Пойду ва-банк.

— Что ты делаешь сегодня вечером, Пушок? — Ева подошла к окну и поправила блузку.

— Иду на свидание со своей девушкой. — Павел явно был доволен своим ответом.

— Хм, у моего пуделька появилась сучка?

Павел нахмурился, поправил очки, встал из-за стола.

— Знаешь Ева, мир не крутится вокруг тебя. Есть другие женщины, более сговорчивые, милые, приятные в общении. Ты в их число не входишь. Ты как заноза, сидишь в сердце и втыкаешь свои иголки, медленно, чтобы человек мучился, а тебе это доставляет удовольствие. Ты эгоцентрична и расчетлива. Да, нам хочется покорить таких как ты, но это разве что на один раз. Это все легенды — про любовь к стервам. Долгий вынос мозга не любит никто. Одни мужчины тянутся к таким женщинам из спортивного интереса, другие — чтобы повысить чувство собственного достоинства. У третьих, «домашних» парней, такая тяга говорит о нехватке адреналина в жизни. Мужчина по натуре охотник, а женщину — стерву всегда нужно завоевывать. Но вот жениться на такой не захочет, пожалуй, никто. Слышишь, Ева? Только встречаться с ней как с любовницей... Вряд ли психически здоровый мужчина захочет связывать свою жизнь с таким человеком как ты. В глубокой старости ты останешься только с пятью кошками, без мужей и детей. Будешь звонить в ЖКХ и жаловаться, что в подвале дома посилились инопланетяне. Тебе не с кем будет поговорить. Стервам в будущем предписано одиночество.

Ева слушала очень внимательно, и собралась было парировать Павлу, хотелось ответить очень много, но в этот момент горло пересохло, опять этот флешбек, Ева схватилась за стол и уставилась в одну точку. Одна из прошлых жизней решила дать о себе знать.

Я родилась в 1815 году, Джонстаун, штат Нью-Йорк в семье адвоката. Была восьмой из одиннадцати детей... В 1830 году убедила отца отправить меня на учёбу в первое учебное заведение для женщин — женскую семинарию в Трое, штат Нью-Йорк. Там я изучала теологию, классическую римскую и греческую литературу, языки, право, риторику; участвуя в литературных и богословских обществах, развивала ораторские навыки. Позже я стала бороться за права женщин, мне хотелось добиться избирательного права, это и стало центральным принципом женского движения. "Американская ассоциация за равноправие". Джессика Беннетт так меня звали, я вышла замуж, родила детишек. И до конца своих дней боролась за права женщин. А дни мои были сочтены. Вечером, возвращаясь домой, я шла через аллею, до дома оставалось минут пятнадцать, на голову мне накинули пакет и затянули бечевкой. Я боролась, я хотела жить, меня дома ждали дети и муж, я царапала те руки, которые меня связали. Отбивалась ногами, но всё было бесполезно. Та сила, с которой я столкнулась, казалась неуёмной. Меня сковал страх, ужас, паника.

Находясь в офисе, я уже не понимала где реальность, а где воспоминания, сев посреди зала на колени, я стала жадно хватать воздух. Всё было конечно. Слезы, крупные слезы катились по моим щекам, мне стало жалко мужа и детей, оставшихся без матери. Жалко себя, я прожила так мало. И так происходило на каждом флешбэке, смерть. Сначала я видела свою предыдущую жизнь, а потом, как она закончилась. Интересен факт, что все мои жизни заканчивались убийством.

Павел сидел рядом со мной, я приходила в себя, медленно, с каждым неторопливом вздохом. После таких сеансов я была полностью истощена морально.

— Помоги встать — Павел дал мне руку, вид у него был виноватый, он не понимал, что сейчас произошло. Но видел, как мне было больно.

— Ева, Евочка прости, я не думал, я не знал что ты настолько эмоциональна. Я козёл. Готов понести наказание.

Ева подумала, что пусть лучше этот припадок Павел примет за эмоциональный срыв, нежели узнаёт, что её посещают ведения прошлых жизней. Надо как-то разрядить обстановку.

— Да, действительно Паша ты козёл, так обидеть девушку! Я совсем не стерва, у меня есть чувства, эмоции. Их наглядно я тебе сейчас продемонстрировала. Я не кукла бездушная. Мне больно — я плачу, мне весело — я танцую. Просто нет человека, которому бы я открыла свою душу и сердце. У меня будет семья и дети, а ты Паша, если будешь так относиться к людям, а особенно к женскому полу, огребешь себе кучу неприятностей.

— Это, каких ещё? — Павел был обескуражен.

— Стоять не будет. — Ева взяла свою сумочку и зашла в кабинет к редактору.

На трассу Ева выехала совсем опустошённой, в голове гудело, она просто мечтала по — скорее принять душ и оказаться в своей постели. Дорога была оживлённой. Городская трасса, словно нервная вена мегаполиса, пульсирует в ритме городской жизни. Она змеится сквозь каменные джунгли, рассекая их на части, как хирургический скальпель. Многочисленные полосы движения, как артерии, несут нескончаемый поток автомобилей, каждый из которых — маленькая клеточка огромного организма города.

Асфальтовый покров, словно шкура дракона, защищает внутреннюю жизнь дороги. Светофоры — глаза этого дракона, внимательно следящие за движением транспорта. Они мигают, подмигивая водителям, указывая путь и предупреждая об опасностях.

По обочинам дороги, как тени, застыли многоэтажки и торговые центры, наблюдающие за проносящимися мимо машинами. Они — немые свидетели бесконечного потока, который никогда не останавливается. В утренние часы трасса наполнена свежестью и надеждой, а вечером — усталостью и тихим ожиданием завтрашнего дня.

Каждый светофор, каждый знак, каждая разметка — это часть большого симфонического оркестра, где каждый инструмент играет свою роль в создании мелодии городской жизни. И эта трасса, как верный страж, несёт своих пассажиров сквозь лабиринты мегаполиса, даря им возможность быть частью этого удивительного механизма под названием «город». Ева отлично вписалась в этот поток и спокойно ехала к себе в душ. Включив радио, она услышала песню Асти и запела вместе с ней: "Мне говорили дура, не реви, не реви. Он в тебя пулю, а ты о любви, о любви. Какая там любовь, ведь у него не болит. Твоя душа, как море, а его на мели-и-и..." В это время её нагло подрезает бабушка — божий одуванчик на Volkswagen Beetle («Жук») и продолжает гнать её к обочине, я вижу её седую голову через стекло, вижу глаза, чёрные бездонные, как у того человека из типографии. Удар в бочину, бабушка снова разгоняется. Всё произошло в доли секунды — резкий визг тормозов, скрежет металла, глухой удар, от которого содрогнулось всё вокруг. Машина, словно игрушка, потеряла управление: её закрутило на асфальте, выбросило на обочину, и вот уже дерево, которое ещё мгновение назад стояло спокойно, врезалось в лобовое стекло. Мир на мгновение замер, а потом вокруг зазвучали крики, сигналы других автомобилей, чей - то прерывистый голос, повторяющий: «Вызовите скорую!..» Воздух наполнился запахом гари и раскалённого железа.

Ещё минуту назад в салоне играла музыка, я пела и смеялась, а за окном мелькали огни города — привычный, безопасный мир. И вот он рушится в одно мгновение: скрежет, треск, толчок — и всё меняется. Стекло, которое только что отражало вечерний проспект, теперь покрыто трещинами, словно карта неведомых земель. Жизнь, такая прочная и предсказуемая, вдруг оказывается тонкой, как этот пластик, хрупкой, как эти стёкла. И ты понимаешь: всё может измениться в секунду — без предупреждения, без репетиции.

Скорость была не большая, это меня и спасло, сработали подушки безопасности. Я услышала вой сирены и краем глаза подъезжающую машину ГАИ. Из машины я вышла самостоятельно, в скорой меня осмотрели, предложили госпитализироваться, но из-за нескольких ссадин и царапин я посчитала такое предложение не уместным. Подойдя к машине, я увидела душераздирающую картину. Вмятина на переднем бампере, он обнял дерево. Каким чудом я осталась цела, не известно. Меня позвал сотрудник ГАИ.

— Ева Дмитриевна, давайте присядем, нам нужно допросить вас, узнать детали аварии. — Этого мужчину я определенно где — то видела. Точно, но не могу вспомнить где. Этот мужчина притягивал взгляды с первого мгновения. Крепкий, атлетического телосложения, с широкими плечами и сильными руками — видно, что он следит за собой и, возможно, занимается спортом. Его походка была уверенной и энергичной, а движения — чёткими и выверенными. Лицо с ярко выраженными мужскими чертами: густые брови, тёмные глаза с проницательным взглядом, волевой подбородок и лёгкая небритость, придающая облику немного дерзкий шарм. В нём было что - то неуловимо притягательное: не просто красота, а какая - то внутренняя сила и тайна. Тёмные волосы слегка растрёпаны, на щеке — тонкий шрам, который не портил, а лишь добавлял характера. Он не старался произвести впечатление, но именно это и делало его по - настоящему интересным. Одет был в форменную одежду: тёмно - синяя куртка со светоотражающими элементами и знаками различия, брюки прямого кроя, фуражка с кокардой. На левой стороне груди закреплён нагрудный знак, с индивидуальным номером, на поясе — служебное снаряжение (рация, наручники, жезл) регулировщика. Он задавал вопросы, а Ева не могла отвести взгляда. Вдруг сотрудник огляделся вокруг и, видя, что за ними не наблюдают, чётко сказал:

— Ева, тебе нужно быть осторожнее, не все люди белые и пушистые. — Ева не поняла, почему он резко перешёл на ты и предупредил её об опасности.

— Я не понимаю. — Евы, всё ещё смотрела на него, не отрывая взгляда, он был как магнит, этот человек определённо притягивал к себе какой-то божественной энергией.

— Тебе хотят причинить вред.

— Кто и зачем? — До Евы стал доходить смысл сказанных слов. Наверно уже было не прилично так пялиться на совершенно незнакомого человека. Тогда нужно познакомиться. Ева протянула руку для знакомства.

— Ева Дмитриевна. — И Ева расплылась в самой кокетливой улыбке, которую на тот момент смогла изобразить.

— Видимо удар был сильным. Ева, мы уже знакомились.

— Правда, я не помню, давайте начнём сначала. — Ева поправила причёску, и подумала что наверно сейчас не самый лучший момент для знакомства, она разбила машину в дребезги, сама выглядит не наилучшим образом, на затылке, прощупывалась шишка, бровь кровоточила, коленка ужасно ныла, а она сидит и улыбается этому симпотяжке.

— Михаил — Он улыбнулся и протянул руку с явным удовольствием. Она ответила, слегка сжав его ладонь чуть дольше обычного. Рукопожатие вышло мягким, но отчётливым, с лёгким дополнительным пожатием двумя пальцами в конце — как знак особой симпатии. На мгновение он чуть накрыл её руку своей второй ладонью, что добавило жесту теплоты, но не перешло границ уместного. В глазах обоих читались озорные искорки. — Твою машину заберёт эвакуатор, поедем на служебной, заодно и поговорим.

— Куда поедем? — Ева готова была ехать за ним куда угодно.

— К тебе домой. — Михаил открыл ей дверь служебной машины.

— Мой адрес... - начала Ева.

— Расслабься, я знаю где ты живёшь! — Михаил завел машину и дал по газам.

Всю дорогу Михаил искоса поглядывал на свою спутницу и пытался подобрать нужные слова. "Ну как ей рассказать, как перевернуть весь её мир с ног на голову. Но тянуть тоже было нельзя, ей грозила опасность. Лишь бы она не приняла меня за пациента неврологической клиники".

— Ева, что ты знаешь о потустороннем мире? — Миша решил зайти издалека.

— Ну, всё просто, здесь реальность, а от туда ещё ни кто не возвращался, поэтому научных объяснений, что там происходит, нет.

— А если я тебе скажу, что тот мир намного реальнее, чем этот?

— Как ты можешь утверждать то, чего не видел?

— Видел Ева, и всё намного сложнее, чем ты можешь себе представить. И чтобы во всём этом разобраться нам нужно много свежесваренного кофе. Вылезай, приехали.

Зайдя в квартиру, Ева первым делом пробежалась по комнатам, и убрала в шкаф в спешке брошенные утром вещи. Как всегда она проспала и на ходу, примеряя то белый, то бежевый бюстгальтер небрежно оставляла их на виду. Жила Ева одна, так что проблем ей это не доставляло. Давно уже переехав от родителей и обеспечивала себя самостоятельно, она находила такой образ жизни — идеальным, ни кому ни чего не должна.

— Миша, присядь, пожалуйста, пятнадцать минут, я в душ и буду готова к разговору. — Как интересно, у неё в квартире- мужчина! Последние отношения были год назад. Вадик оказался полным болваном. Этот мужчина — воплощение парадокса: внешне вполне себе солидный, а в голове — сквозняк. Любил рассуждать с важным видом, но каждое его «глубокомысленное» высказывание заставляло окружающих переглядываться и тихо вздыхать. Решения принимал спонтанно, а потом искренне удивлялся последствиям. Главное его качество — непоколебимая уверенность в собственной правоте, даже когда факты буквально стучатся в лоб. Но чем он привлек Еву, так это то, что он наверно остался последним романтиком на земле. Он всегда был очень внимателен! Как- то Ева проговорилась, о том, что в детстве оставила в маршрутке своего любимого медведя, так на следующий день он принёс ей точно такого же. Или в тридцатиградусный мороз мог пойти за цветами, просто потому что Еве было грустно и ей захотелось весны. Эти отношения продлились два года. Точкой кипения стала его мама, она буквально влезла в их отношения. То, что я не понравилась Дарине Викторовне уже при знакомстве, было понятно сразу. Она как-то незаметно начала шпынять меня в разговоре, а когда мы собрались уходить, заявила, что у меня толстые руки. Видимо, поэтому и кофточки я ношу с объёмными рукавами. У них, конечно, в семье таких женщин не было, но раз «Вадюша выбрал вас, Евочка, то так тому и быть». Однажды у нас с Вадиком совпали графики отпусков, и он взял билеты к морю, его маман устроила истерику, что мы там потеряемся и без всяких возражений нужно брать ее с собой. В аэропорт Вадик приехал с мамой и её тремя чемоданами. Взлетающему самолёту и моей прошлой любви на прощание я помахала рукой.

Ева приняла душ и стояла в размышлениях, что ей надеть, так чтобы при новом госте не выглядеть в стиле grandmacore, но и не привлечь излишнее внимание. Выбор пал на шёлковый домашний костюм, он струился, как тихая река в лунную ночь. Гладкая ткань цвета морской пены мягко переливается при каждом движении, подчёркивая линии силуэта, но не сковывала их. Рубашка с глубоким V-образным вырезом и брюки с высокой талией создают образ утончённой небрежности — будто ты только что вернулась с вечерней прогулки у воды, а теперь наслаждаешься тишиной с книгой и чашечкой жасминового чая. Выйдя из душа, Ева заметила, что гость смотрит телевизор.

— Михаил, пройдемте на кухню, я приготовлю кофе.

Миша встал, по ощущениям он занял всё пространство кухни, на фоне его величества, вся утварь казалась маленькой, игрушечной. Михаил взял чашку с кофе и пригубил:

— Ну, давайте знакомиться вновь. -

Ева не поняла о чем идёт речь, по его словам они знакомились уже дважды.

— Так вроде мы уже знакомы — Ева подошла к окну кухни и задернула шторы. Михаил снова протянул ей руку для рукопожатия. Ева ему ответила с улыбкой.

— Казанцева Ева Дмитриевна.

— Архангел Михаил. — Миша наблюдал за её реакцией. Неужели испуг, он прочитал в её взгляде не удивление и не смех, а именно испуг. Ева попятилась назад к балконной двери.

Первые мысли, пролетевшие в голове "Он наверно шутит, хотя нет, взгляд вполне серьёзный. А я ещё думаю, мне бы к психиатру записаться, тут у чувака вообще фляга свистит. Всё понятно сегодня он — Архангел, а завтра — Гарри Поттер. Так, пора его выпроваживать. Вот я тоже идиотка, притащила домой неизвестного мужика, но ведь он из полиции, хотя сегодня он из полиции, а завтра — космонавт". Ева шлепнула себя по голове, "Ну конечно, он знал, где я живу, точно маньяк! К входной двери мне не пробраться, он как могучий исполин, заполонил собой всю кухню. Тогда на балкон. " Ева стала ретироваться, рукой нащупала ручку от двери на балкон, быстро повернув её, прошмыгнула на балкон и закрыла дверь с внутренней стороны на ключ. Слышимость с балкона была не очень, Михаил что — то пытался ей сказать, но Ева уже не слышала, он погрузилась в очередные воспоминания. Очень горькие трагичные воспоминания.

1976год 28 июля город Таншань, я молодая девушка Кай — Мин, готовлюсь стать женой некого Сыма Чжуна, мы были влюблены, он буквально носил меня на руках, потому что я была беременна. Утром нас ожидала официальная церемония бракосочетания, традиционное китайское свадебное платье, оно висело на плечиках — яркое, величественное, полное глубокого символизма. Доминирующий цвет — красный: он олицетворяет радость, счастье, процветание и защищает от злых духов. Платье было выполнено из шёлка или китайской парчи с орнаментом «изображение облаков» — ткани, которая веками использовалась императорской фамилией. Лёгкий блеск материала переливается в свете, создавая ощущение волшебства. Казалось, вся жизнь у нас была впереди. Если бы не одно трагическое событие. 28 июля в 03:42, когда весь город спал, произошло одно из самых разрушительных землетрясений. Более 90 % городских построек были разрушены. Около 5,3 миллиона домов оказались разрушенными или повреждёнными настолько, что в них невозможно было жить. Разрушения затронули также Тяньцзинь и Пекин. Землетрясение ощущалось на расстоянии до 800 км от эпицентра. По официальным данным властей КНР, погибло 242 419 человек, и я была среди них. В этот раз не было боли, я почувствовала, что меня обнимают тёплые, сильные руки. Мне стало хорошо и спокойно. Я погрузилась в некую нирвану, — незримая, но ощутимая сила, что касается души лёгким, как дыхание ветра, прикосновением. Она подобна утреннему свету, который проникает сквозь сумрак ночи: тьма отступает, уступая место ясности и покою. Подобное теплу материнской руки на лбу больного ребёнка — оно не лечит тело напрямую, но даёт силы, веру, что исцеление возможно. Ощущение, будто с плеч упал груз, который я несла годами и уже забыла, как он тяжёл. Дыхание становилось глубже. Я приходила в себя. Михаил, стоя на коленях, обнимал меня и качал как ребёнка. Увидев, что я очнулась, он отстранился и погладил меня по голове.

— Тебе лучше?

— Намного — Я попыталась встать. В этот раз всё давалось значительно легче. Не было опустошенности или слабости. Видя, что замок не был вскрыт и не сломан, я повернулась к Михаилу с вопросительным выражением на лице. Он осмотрелся. На балконе были коробки с обувью, банки из — под солений, мой горный велосипед, коньки. Вообщем всё, что обычно люди берегут и бережно складируют.

Михаил понял, что это место не подходит для демонстрации.

— Идем.

Михаил привёл Еву в зал, это была самая большая по площади комната. Секунда и вся комната заливается яркими всплесками света. Передо мной предстал мужчина, величественный и грозный. Его фигура исполнена благородной силы: он стоит прямо, с горделивой осанкой, словно воплощение божественной воли и непоколебимой справедливости. Его лицо одновременно строго и милосердно. Черты лица правильные, классические — в них читается мудрость веков и решимость в борьбе со злом. Взгляд пронзительный, устремлённый вдаль, — кажется, он видит не только земное, но и тайное, сокрытое от простых смертных. В глазах — отблеск небесного пламени, в котором сгорают ложь и тьма. Крылья за спиной — огромные, мощные, отливающие золотом и серебром. Перья переливаются всеми оттенками белого, от молочного до ослепительно - яркого, словно пронизаны лучами самого солнца. Они слегка колышутся, создавая едва уловимый шелест, похожий на шёпот молитв. Одет он был в воинские доспехи византийского образца: блестящий металлический панцирь с чеканным узором, изображающим звёзды и кресты; наплечники, украшенные гравировкой с библейскими сюжетами; короткая туника из ткани цвета лазури, прошитая золотыми нитями; алый плащ, ниспадающий с плеч и развевающийся за спиной, как знамя победы. Сапоги с серебряными пряжками, прочные и лёгкие одновременно. В правой руке он держал огненный меч — клинок пылал неземным светом, отбрасывая блики на доспехи. Лезвие меча прямое, обоюдоострое, с гравировкой в виде молитвенных строк вдоль обуха. Пламя не обжигает, но испепеляет всякое зло, осмелившееся приблизиться. В левой руке — зерцало: прозрачная хрустальная сфера, внутри которой мерцает монограмма имени Христа — IC XC. На голове — не шлем воина, а венец из золотых лучей, напоминающий нимб. Он свидетельствовал о высоком предназначении. По бокам головы — две тонкие ленты, свободно развевающиеся. Вокруг фигуры разливалась аура мягкого сияния.

"Ни хрена себе, — подумала я — А я-то ему, давай знакомиться"

— Подойди Ева — голос был знакомый, именно тот, который внушал доверие. — Михаил поднял мне подбородок и посмотрел прямо в глаза. Я пытался тебе сказать. Можно я переоденусь, и мы нормально поговорим.

Я кивнула головой.

Через пару минут мы сидели на кухне и пили кофе. Сложно отрицать очевидное, если ты не слепой! Сложнее всего принять мир не таким, каков он есть. Да, Михаил был архангелом, я это видела собственными глазами. Вопросов к нему было — море, но всё по порядку...

— И так Ева, пришло время узнать тебе истину. Ту, которая скрыта от глаз земных.

Ева перебила Михаила, она как школьница подняла руку и горящими глазами смотрела на живое воплощение истины.

— Можно — можно!? А ты человек или всё же ангел?

— В этом воплощении — Я человек! Я чувствую боль, мне так же нужна еда и сон. Я так же как и ты, был маленьким и рос в полноценной семье. Потом мне открылась истина, я вспомнил всё. Я давно не воплощался, последний раз было в 1516 году. Михаил Иванович Воротынский — русский воевода и боярин из рода верховских князей Воротынских, ветви Рюриковичей. Затем не было нужды моей душе присутствовать на этой земле.

— Что поменялось?

— Ситуация. Она требует моего немедленного вмешательства. Тебе грозит опасность. На тебя ведётся охота. Косцы подстерегают тебя на каждом шагу. Ты их видела, это люди с чёрными глазами.

— Косцы?

— Да, их так называют. — Михаил встал, и зашагал по комнате. — Они из нижнего мира, подстерегают души и тащат их в ад.

— Они хотят забрать мою душу? — тут уж не выдержала и я, встав, подошла к раковине и включила воду.

— Они хотят её украсть. После смерти человека, из верхнего мира спускается проводник. Он провожает душу в тонкий мир. Здесь она встречается с духами близких людей, умерших прежде, и с ангельскими сущностями. Прежде чем воплотиться в очередном теле, души проходят через определенные процессы, которые готовят их к новой жизни. А косцы хотят сначала убить тебя, а потом перехватить твою душу, чтобы проводник не успел.

— Да кому я нужна.

— Нужна Ева, ещё как нужна. Ты должна родить дитя, которое изменит мир, он принесёт людям новые знания, новую религию. Эта религия, будет утверждать Единого Бога, Единый Источник и Единую веру. Единая религия — религия, утверждающая единство знания и красоты, она высшая степень вмещения, терпимости, доброжелательства и любознательности. Единая религия — религия будущего, религия духа. Единая религия — это религия братства и согласия, синтез лучших накоплений всех существующих религий, имеющих Единый Источник. Источник любви, добра и доверия. — Михаил эмоционально жестикулировал руками.

— Ничего не понимаю, ну убьют они меня в этой жизни, я возрожусь снова и рожу мессию в следующей жизни — Ева пыталась рассуждать логически, хотя она действительно испугалась. Мало того её хотят убить, так ещё и ребёнок у неё будет мягко говоря "необычный".

— У них есть информация, что время пришло, это случится в этом воплощении. Но как ты успела заметить, тебя убивали почти во всех твоих воплощениях, чтобы избежать последствий.

— Я умирала в каждом своём воплощении в страшных муках, чтобы не выполнить миссию? — Ева начала злиться, что — то вся эта история её начала подбешивать. — Какие — то косцы меня каждый раз убивали?

— Бинго! — Михаил открыл дверь на балкон и вышел. — Наверно у тебя возникает логичный вопрос, "Почему выбрали тебя? "

— Да уж, будьте так любезны!

— Тут всё просто. У тебя очень чистая душа, опытная, мудрая. Речь идёт не о количестве лет, а о глубине прожитых уроков и осознанности. Она готова пройти через боль, страдания, ограничения в чём-либо, потери, через взлёты и падения — чтобы узнать ещё больше о себе, обогатить себя новым опытом и новыми знаниями, открыть в себе новые грани. Выбрали тебя Ева, и твоя душа дала на это согласие.

— А можно как-то отказаться, я не хочу в этом участвовать, я боюсь. — Ева села за стол и как маленькая начала теребить пальцами полотенце. Михаил подошёл к ней и сел рядом на корточки.

— Не бойся, я с тобой! Бог с тобой! Мы не дадим тебя в обиду.

Вот так просто сам Архангел Михаил сидит пред ней практически на коленях, как мне реагировать? Я жила обычной жизнью, обычной женщины. Что мне делать с такой информацией теперь?

— Прости Михаил, я должна подумать. Я всё же думаю, у меня есть выбор, он есть у каждого. Во-первых, не нужно меня идеализировать, я не святая дева Мария, это уж точно. Я иногда выпиваю, редко хожу в церковь и представь себе — ругаюсь матом! Там что так туго было с кандидатами? В монастырях и церквях полно монашек, которые захотят родить вам хоть самого Папу Римского. Кто выбирал, так сказать, родительницу этого чуда? Он вообще что курил?

— Я не курю, Ев!

— А-а-а, ну конечно сам Михаил принимал участие. Всё, мне надоел этот фарс. И кстати... я вспомнила... это ты приходил ко мне в спортивном костюме, вечером? Заглядывал ненадолго?

— Это был я — Михаил слегка покраснел... мне нужно было посмотреть всё ли с тобой в порядке!?

— А тебя учили, что подглядывать не хорошо? — Ева начала толкать Михаила к входной двери. — Всё, на сегодня информации мне выше крыши, я устала и хочу спать. Про косцов и гребешков поговорим завтра.

Ева вытолкала Михаила за дверь и закрылась на замок. Конечно, если бы он хотел войти, это бы её не спасло. Но и так слишком много на неё сегодня свалилось, пусть переварит информацию. Михаил закрыл глаза и мысленно приказал явиться двум ангелам — сторожам. Они встали около двери Евы, и были намерены охранять её покой столько, сколько потребуется.

Утро следующего дня выдалось солнечным. Утро — это всего лишь момент, когда природа и городская жизнь переплетаются, создавая особую атмосферу. В такое утро особенно ярко проявляются красота света, звуки пробуждения и запахи, которые наполняют воздух свежестью и энергией. Первые лучи солнца, которые медленно проникают сквозь облака и рассеивают утреннюю дымку. Они окрашивают крыши домов, деревья и тротуары в золотые и розовые тона, создавая эффект позолоты. Лучи могут играть на стёклах окон, создавая «солнечных зайчиков», которые весело перемигиваются. В такие моменты город словно замирает, а через мгновение наполняется жизнью. Пение птиц, которое заливисто звучит на ветвях деревьев. Их трели проникают в открытые окна домов и возвещают о начале нового дня. Отдельный момент — это запахи, в воздухе может витать аромат свежевыпеченного хлеба из пекарни, кофе из уютных кофеен или зелени из парков и скверов. И вот когда природа пробудилась, наступает очередь городских звуков. Это может быть гул первого транспорта (трамваев, автобусов), трель велосипедного звонка, шаги первых прохожих, звон колоколов церкви или другие звуки, которые сопровождают пробуждение.

Ева медленно, зевая, открыла глаза. На удивление она спала спокойно и крепко, без сновидений. Согнув одну ногу в коленке и покачав ей, было принято решение поступить так и со второй. Зарядка оказалась короткой. Найдя на ощупь под кроватью тапочки и надев их, Ева, походкой шестидесятилетней пенсионерки шаркая, почесывая правую ягодицу, поковыляла в ванную комнату. Лавируя между комнатами, она нос к носу встретилась с Михаилом.

— Бля... стящие алмазы. Какого карася ты тут делаешь? — Ева явно была в шоке, она ни как не могла привыкнуть, что Михаил мог появиться где угодно и когда угодно, из ниоткуда.

— Доброе утро! — Михаил улыбнулся, видя, что Ева засмущалась. Он не хотел её застать врасплох.

Ева насупила брови и отодвинула его к стене, желая прочистить себе путь к туалету.

— Все разговоры потом, если я сейчас не покормлю белого пони, за последствия я не отвечаю. — Ева со скоростью истребителя залетела в туалет.

— У тебя живёт пони? — Михаил, хотел было войти и увидеть это чудо природы, но услышав крики Евы, решил повременить.

— Вот только попробуй сюда зайти, проникнуть, подсмотреть, пробраться, залететь и так далее. Я быстро твои крылышки пообрубаю. Это место неприкосновенно, понятно?

До Михаила, наконец, дошёл смысл сказанных слов.

— Ев, вряд ли ты сможешь меня чем — то удивить, если конечно у тебя за ночь не выросли рога. — Михаил явно остался доволен своим ответом. Из туалета Ева парировала ему:

— Миша, главное, что бы по жизни они у тебя не выросли. Ты так и будешь стоять под дверью или всё же дашь мне насладиться процессом. Спасибо.

Михаил зашагал на кухню, захотелось приготовить Еве завтрак, вот кем-кем, а поваром воплощаться ему не доводилось. Был он и военачальником, и ремесленником, и художником и сталеваром и прочее, прочее, прочее. А вот в кулинарии была прореха.

Выйдя из неприкосновенной комнаты, Ева почувствовала запах жаренной колбасы. Не поверив собственному носу, и мимолетом взглянув на себя в зеркало, она поплыла по течению прямо на кухню. Михаил стоял в белом кухонном фартуке, и напевал себе что-то под нос, покачивая бёдрами.

— Я наверное ещё сплю, ущипните меня. — Ева зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться. — И как часто архангел жарит колбасу?

— В свободное от работы время. Мне присущи все мирские радости. Хочешь я тебе расскажу, что мне доставляет удовольствие? — Михаил развернулся и доедая лист салата, принялся философствовать:

— Прогулки на свежем воздухе, вид красивых пейзажей, звёздное небо, пение птиц, запах мокрой земли после дождя или аромат цветов. Любовь и тёплые отношения с близкими людьми. Смех ребенка — один из самых ценных источников радости. Радость от преодоления трудностей. Помощь другим — это приносит пользу не только адресату, но и тому, кто помогает. Я от этого чувствую себя счастливее. Помощь тем, кто в ней нуждается это и есть смысл жизни и цель. Маленькие радости повседневности — первый глоток кофе, любимая песня, тёплый солнечный луч, искренняя улыбка твоего друга. Ев, у людей есть возможность дышать, видеть, слышать — это основа для многих положительных эмоций. Важно научиться замечать и ценить эти моменты, так как радость часто кроется в мелочах. — Михаил положил мне на тарелку жареную колбасу и глазунью. Кофе остывало в кофейнике...

"Просто не мужчина, а чудо какое — то... в перьях". - подумала Ева. Когда с завтраком было покончено. Ева загрузила посуду в посудомойку и начала собираться на работу. Михаил задержал её:

— Ева, мы уезжаем из города, ненадолго, пока страсти не улягутся. Тёмные знают, где ты. Нельзя рисковать, мы не в том положении, чтобы в открытую разгуливать по городу.

Ева обернулась, и вопросительно посмотрела на Михаила.

— Куда уезжаем? — спонтанные решения ей давались не просто. Сначала нужно всё взвесить, обдумать.

— В деревню, 6 часов езды отсюда. Там брошенная деревня, есть дом, вполне себе пригодный для проживания, остановимся там.

— Сколько? Мы что в самую глушь поедем, там интернет хотя бы есть?

— Нет, не зачем кому — либо знать твою локацию, собирайся, выезжаем сейчас.

— Я никуда не поеду, у меня работа, друзья, и вообще личная жизнь! Я никогда не была в деревне, я определённо городской житель, мне нужна цивилизация, интернет, тёплый туалет, мобильная связь, стиральная машина, наконец. Меня абсолютно не прельщает деревенская жизнь, там комары и мошки. Там эти — козы, которые бодаются. — Ева категорично замахала головой.

— Ева, я тебя не спрашиваю, я тебя ставлю перед фактом. Собирайся или ты поедешь вот так. — Михаил показал на неё рукой, ясно давая понять, что возражения бесполезны, в его голосе зазвучали нотки раздражения.

"Интересно, какой он в гневе? " Сейчас это выяснять не хотелось.

Сумки были собраны в течение часа, кое — как, обдумывая каждую вещь, Ева набрала огромный чемодан. Михаил в это время нервно ходил по комнате.

— Ты берёшь с собой весы? Зачем? — Михаил искренне не понимал, зачем столько не нужных вещей, Ева запихивает в чемодан.

— Затем, чтобы взвешивать свою нервную систему, с момента знакомства с тобой, мои нервные клетки явно исхудали. — На самом деле всё было очень просто, она следила за своим весом, и проживание в деревне на парном молоке и сливках могло отразиться на весах.

— Я вот что подумала, мы сейчас попадём в самый час пик, сегодня пятница, эти сумасшедшие любители шашлыка и барбекю уже атаковали МКАД.

— Что ты предлагаешь? — Михаил стоял около порога и перетаптывался с ноги на ногу.

— Телепорт. Берём мой маленький чемоданчик, и ты переносишь нас край вселенной, где нет интернета, связи с людьми и света наверно тоже нет. — Ева оседлала чемодан и пыталась на нём скакать.

— Не всё так просто. У меня конечно есть кое — какие способности в человеческом теле и если нужно переместиться, то я это делаю, но как ты называешь "телепорт", требует значительных энергетических затрат. И как ты успела заметить, я не совсем человек. Мне это подвластно. Если взять тебя с собой, боюсь что какая — то часть твоего организма, может просто не перенести такого путешествия. Хочешь остаться без руки, или например с одним ухом? — Михаил следил за выражением лица Евы и хотел предугадать её реакцию на такое предупреждение, рискнёт или нет!? Услышав ответ, он улыбнулся...угадал!

— Давно не путешествовала. Возможно, эта поездка на край цивилизации будет даже забавной!

Трасса жила своей жизнью. Асфальт, изрезанный трещинами, словно карта древних дорог, хранил следы миллионов колёс. По ней мчались машины — стальные птицы, чьи крылья — диски колёс. Светофоры, как часовые, сменяли цвета, регулируя этот бесконечный поток. В воздухе витал запах бензина, смешанный с ароматом жареного кофе из ближайшего кафе. Деревья вдоль обочины, будто стражи, шептались листьями, наблюдая за суетой. И в этом контрасте — между хаосом движения и спокойствием природы — скрывалась душа города. Через четыре часа путешествия, природа стала меняться, среди бетона и стекла пробивались островки жизни: пыльные газоны вдоль обочин зарастали зелёным ковром, деревья, стали появляться чаще, их кроны, колыхались в такт проезжающим машинам. Воробьи, пролетающие перед лобовым стеклом, нагло штурмовали крышу машины. Трасса одевалась в нежную зелень.

До места назначения оставался час езды. Ева проснулась и уставилась в окно. Время пролетело незаметно, радио в машине напевало знакомую мелодию, она прибавила звук...Тайпан, Liza "С тобой". "Очень символично"- подумала Яна, а вслух спросила:

— Будущее предопределено?

Михаил явно был погружён в свои мысли и ответил не сразу. Дорога была пуста, машины попадались крайне редко, можно было расслабиться и подумать, что делать дальше.

— Будущее?..И да, и нет... Определённые события, такие как всемирный потоп или перестройка, они произойдут. А, например, выпьешь ты сегодня мартини или водку, — это твой выбор. За свои действия и поступки человек несёт ответственность сам.

— Меня конкретно один момент интересует, какой он, мой избранник? Когда и где я с ним встречусь?

— Придёт время, всё узнаешь. — Михаил затих, снова погрузился в глубь своего сознания... Конечно, он всё знал, просто его ответы могли бы ей не понравиться. Как говорится, "Меньше знает- крепче спит".

Остальной отрезок пути ехали молча, каждый был погружен в свои мысли.

Машина притормозила.

Старый деревянный дом стоял в центре леса, окружённый вековыми елями. Из чёрной трубы валил дым. Его брёвна, когда-то светло-золотистые, потемнели от времени и дождей, но всё ещё хранили запах смолы. Резные наличники на окнах поблёкли, а узор на крыльце местами стёрся, будто сглаженный десятками летних дождей и зимних вьюг. Крыльцо слегка просело, и одна ступенька предательски поскрипывала при каждом шаге. Дверь, выкрашенная когда-то в темно-синий, облупилась, обнажая слои старой краски разных оттенков — словно страницы дневника, рассказывающие историю многих лет. Над дверью висел сухой венок из полевых цветов, забытый с прошлого лета. Вокруг дома разросся сад: старая яблоня с корявым стволом, кусты малины вдоль забора. Воздух был наполнен запахом древесины, листьев и чего-то родного — будто сам дом дышал воспоминаниями о давно минувших днях.

Ева вышла из машины и вдохнула аромат леса, он встретил её тишиной и прохладой. Воздух был наполнен терпким ароматом смолы и влажной земли. Под ногами мягко пружинил ковёр из опавшей хвои, а местами — из густых зелёных мхов. Время здесь словно замедлилось. Лишь изредка раздавался стук дятла, шорох взлетевшей птицы или треск сухой ветки под лапой осторожного зверя. Лес дышал покоем, укрывая от суеты и даря ощущение гармонии с природой. Хотелось дышать полной грудью.

— Ты сказал, мы едим в деревню, а тут всего один дом.

— Тебе нужно общество?

— Мне нужно общение, человек — существо социальное, без общения произойдёт деградация. — Ева вытащила телефон и подняла его вверх в надежде поймать сигнал.

— Не утруждай себя, максимум, что ты тут можешь поймать, так это птичьи экскременты себе на голову. — Михаил искал ключ под ковриком. — Нашёл! Заходим!

Воздух в доме пах деревом, травами, печным дымом и чем-то неуловимо старинным. Тишину нарушали лишь тиканье ходиков на стене, потрескивание тлеющих углей в печи да редкий скрип половицы под ногой. Казалось, каждый предмет здесь имел свою историю, а стены помнили голоса многих поколений. В углу комнаты стояла большая русская печь. Её изразцы с цветочным орнаментом потрескались и выцвели, местами обнажая кирпичную кладку. На выступах печи сушились пучки трав — мята, зверобой, душица. Рядом висели чугунки, ухваты, кочерга и деревянные ложки на крючках. Над устьем печи располагались полки с глиняной посудой: кринками, горшками, мисками. В загнетке ещё тлели угли, даря комнате слабое тепло.

— Здесь кто-то живёт? — Ева была удивлена, дом был вполне уютным и пригодным для житья.

— Нет, но к тебе раз в неделю будет приходить женщина, если будет что-то нужно, скажешь ей. — Михаил посмотрел в каждое окно, проверил засовы и задвижки на дверях.

— Кто она?

— Она — светлая, как та Тамара Павловна, в типографии, помнишь?

— Так вот почему она знала про меня. В той типографии я видела человека, хотя наверно это не совсем так, я права? — Ева, поставила сумки на деревянный пол, доски чуть скрипнули.

— Верно, Тамара Павловна спасла тебя, она, подоспела как раз во время. — Михаил подошёл к ведру с колодезной водой, взял ковшик, зачерпнув немного, отпил. — Ты тут обустраивай, но имей в виду, в город выезжать — нельзя, с местными разговаривать — нельзя, они могут быть не теми, за кого себя выдают, в интернет выходить и звонить — нельзя! — Михаил открыл дверь и вышел. Ева подумала, что он хочет показать ей территорию.

— А дышать — то вообще можно? — Ева вышла за ним, но на улице ни кого не было... он ушёл или улетел или телепортировался... неважно. Вместе с Мишей ушло какое-то ощущение защищённости. Как я тут буду одна? Чем мне тут заняться? Надо осмотреться. Ева вышла во двор, в глаза бросилась старая бревенчатая баня, колодец, пустые сарайчики были разбросаны по территории, трава выросла по пояс, кое-где был бурьян. Пролезая через крапиву и репейник, Ева увидела тропинку, "Интересно, куда она ведёт". Дорожка шла чуть-чуть с наклоном вниз, как будто с горки, с правой и с левой стороны началась осока. Невдалеке показалась река, тихая, спокойная, но величавая. Она текла неспешно, почти лениво, словно устав от жары. Вода, тёплая и ласковая, манила к себе, обещая прохладу. На поверхности плавали жёлтые листья кувшинок, а между ними скользили стрекозы, сверкая прозрачными крыльями. Берега заросли ивняком и осокой, в тени деревьев прятались тенистые заводи. Река дремала под полуденным солнцем, но в её тихом течении чувствовалась скрытая сила — спокойная, размеренная, вековая. А вот и деревянные ступеньки, можно было подойти и освежить себя водой, что Ева и сделала. Несомненно, здесь было очень красиво. Город — есть город. А в деревне своя красота, свой колорит. Такая тишина и такое спокойствие, ты отдыхаешь и душой и телом.

Ева вновь вернулась к дому. Интересно, как часто Михаил будет наведываться... Что заставляет его "нянькаться" с ней, долг или есть момент симпатии. Можно было себя не обманывать, он определённо ей нравился, ни смотря на его происхождение, на всю ситуацию в целом. Михаил был не похож на остальных мужчин, с которыми Ева была знакома. Он был самим воплощением мужественности, отваги. Он не суетился и не метался — каждое его движение было выверено, словно он заранее просчитал все ходы. В глазах — спокойная твёрдость, в голосе — уверенность без напора. В нём чувствовалась внутренняя опора, надёжность. Ева понимала, что она тонет, но выплывать ей не хотелось, пусть всё будет, как будет. "Я должна почувствовать есть ли надежда, попасть в его сердце, потому что в его глазах я уже утонула".

Две недели пролетели незаметно, Ева часто гуляла по лесу, находя новые тропинки. Один раз даже по одной из них вышла к деревне, но помня слова Михаила, повернула обратно. Река — стала ей подругой, которая слушала её пение и молча, текла в известное только ей направление. Ева заметила, это то место, где время замедляет свой бег, и каждый миг наполнен особым очарованием и спокойствием, дарящим человеку ощущение гармонии с природой и самим собой. Вечером — ухали совы, утром — бегали белки. Вот, то общество, в котором находилась Ева.

Как то после очередной прогулки, девушка возвращалась домой. На крыльце она увидела женщину, лет сорока пяти, светло- русые волосы, но голове белый платок. Её внешность излучала мягкое, тёплое сияние, словно утренний свет, пробивающийся сквозь лёгкую дымку. Добрые глаза, обрамлённые длинными ресницами, словно хранили в себе множество историй и искренних переживаний. В их глубине можно было утонуть, настолько они были глубоки и проникновенны. Кофточка с рукавами, длинная юбка в пол, если бы не это монашеское одеяние она могла вполне сойти за красивую женщину. Ева подошла ближе, не зная как реагировать на новую знакомую. А та в свою очередь улыбнулась ей и утопила в своих объятиях. "Как мама обнимает" пронеслось у Евы в голове. Новую знакомую звали — Нина.

— Как тебе тут? — Нина обвела рукой местные окрестности.

Голос у неё был мягкий, нежный как у ребёнка.

— Привыкла уже. — Ева всё ещё рассматривала незнакомку. — Это вы меня снабжаете провизией?

Каждое утро на дубовом столе в доме появлялась деревенская еда. Молоко сметана, сало, овощи, яйца. К пробуждению Евы, печь была затоплена, оставалось только подбрасывать дрова, которые тоже откуда-то появлялись в полленице. Иногда Ева готовила сама, а чаще утром на столе, как на скатерти — самобранке "вырастали" горкой толстые блины, плов, русские щи.

— Да, Евушка, это я! — До этого момента Еву-Евушкой ещё ни кто не называл. — Я же быстренько, перед службой к тебе забегаю, ты спишь. Я всё оставлю, печку протоплю, и бегом обратно, в шесть тридцать у нас батюшка уже поклоны бьёт...

Женщина немного замялась, потом продолжила.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. — Она взяла Еву за руку и покружила во круг. — Ну, красота, недаром Михаил сказал приглядывать за тобой, такую красотку надо как зеницу ока беречь от тёмных глаз.

Ева остановилась.

— А этот ваш батюшка, в курсе, что тут происходит? — Девушка пыталась узнать насколько Нина, и местный священнослужитель осведомлены о происходящем.

— Что ты, что ты лапушка, только определённый круг людей знает, что творится история. — Нина, перешла на шепот.

— Территория в три километра вокруг дома защищена молитвами, они не должны тебя найти. Тридцать три ангела ведут круглосуточно дозор, и если ты их не видишь, этот не означает, что их нет. Когда ты понесешь, ты начнёшь их видеть, у тебя пройдут видения из прошлых жизней. Это будет означать, что ты практически выполнила свою миссию.

— А как я буду жить потом? Они меня оставят в покое? — Ева пыталась у Нины узнать хоть какую-то информацию, от Михаила не стоило ожидать откровений.

— Я бы на этот счёт не переживала, Михаил не даст тебя в обиду. Ну, всё, зая моя я побежала, завтра утром занесу курочку домашнюю, мой алкаш сегодня курей обещал зарезать.

Ева своим вопросом остановила женщину на полпути.

— В смысле алкаш?

— В прямом, пьёт, ни как напиться не может, и кодировали его, и заговаривали молитвами, ни чего не помогает, теперь пока не помрёт мучиться мне с ним.

— А зачем мучиться, можно же развестись?

Нина улыбнулась, по её выражению лица читалось удивление, как будто я сказала какую-то глупость.

— Молодая ты ещё, зелёная. Развестись, конечно, можно. Но на мне крест, который я должна нести, как Господь наш Иисус Христос. Без меня, мой Гриша давно бы уже гнил в восточной канаве, а так живёт человек, пять детишек у нас. Как отец, он замечательный, когда не пьёт. Ева, у каждого свой крест, но кто-то его сбрасывает, не дойдя до Голгофы. — Нина пошла в сторону лесной тропинки, Ева зашла по ступенькам, обернулась посмотреть вслед женщине, но на горизонте её уже не было.

Вечером того же дня, раздался стук в дверь. Ева, отодвинув занавески, посмотрела в окно, оно как раз выходило на входную дверь. Стоял мужчина, обычный такой, не приметный. На вид — около сорока. Светлые волосы, чуть тронутые серебром на висках. Голубые глаза, ясные и внимательные, смотрели спокойно и уверенно, будто видели собеседника насквозь. Лицо озарялось лучезарной улыбкой. Он показал жестом открыть окно. Ева, отодвинула задвижку.

— Ева Дмитриевна, баня готова, пройдемте!

Ева распахнула глаза и запрыгала как ребёнок по комнате.

— Ах баня, баня, баня малиновый ты жар... — Девушка была рада столь неожиданному мероприятию. Две недели она мылась в большом корыте, а воду грела и носила из колодца. А тут целая баня! Так начинаешь ценить элементарные на первый взгляд вещи. Схватив вещи и мыло с мочалкой, Ева вприпрыжку последовала за Мойдодыром.

Представьте себе деревенскую баню, словно перенесенную из древних сказаний. Внутри она окутана теплом и уютом, словно заботливо оберегаемым храмом чистоты и здоровья. Стены из потемневшего от времени дерева хранят в себе множество историй и традиций.

В центре просторного помещения возвышалась массивная печь, украшенная резными узорами. Её красноватые бока излучали мягкое, уютное тепло, наполняющее баню особым очарованием. На стенах висели пучки ароматных трав, придающих воздуху свежесть и целебный аромат.

Полки вдоль стен, сделанные из грубых досок, хранили на себе следы многих поколений. Здесь можно ощутить дух предков, которые мылись и парились в этих самых стенах. В углу стоял большой чан с чистой водой, в котором отражался свет от мерцающих свечей, создавая таинственную атмосферу. На полу были рассыпаны свежие березовые веники. В воздухе витал легкий запах дыма. Баня — не просто место для мытья. Это настоящий оазис спокойствия и гармонии, где душа отдыхает, а тело наполняется здоровьем и силой, впитав в себя дух русской деревни и её многовековые традиции.

Домой Ева пришла обессиленная, но довольная, мурлыкая себе что-то под нос, она не заметила, как в комнате возникла исполинская фигура.

Их взгляды встретились через комнату. Время стало вязким, тягучим. Секунды растягивались, воздух между ними словно наэлектризовался. Она почувствовала, как перехватывает дыхание — не от волнения, нет, просто внезапно кислорода в комнате стало слишком мало. Это было предрешено, неизбежно. Два дыхания слились в одно. Пальцы переплелись, сердца застучали в унисон. В этом мгновении не было прошлого и будущего — только настоящее, здесь, сейчас, только они. Жаркая, тревожная волна поднялась со дна их души, сметая всё, заставляя забыть, где они и что с ними происходит.

Первый луч солнца, тонкий и золотистый, пробивался сквозь густую крону высоких елей. Он касался верхушек деревьев, окрашивая их в тёплый золотой цвет, затем скользил ниже — по стволам, по кустам, по мягкой подстилке из мха и опавших иголок. Туман начинал рассеиваться, будто растворяясь в воздухе. Утром свет падал на скомканные простыни, словно сама комната изменилась за ночь. Или изменились они. Ева ещё не понимала что случилось. Осознание возвращалось медленно, со всеми подробностями ночной феерии.

Ева открыла один глаз, осмотрелась. На столе возвышалась гора оладий, рядом была крынка с мёдом. "Нееет, только не это! Утром заходила Нина, видела нас с Михаилом спящими, вот позорище." Почему то ей не хотелось чтобы эта светлая женщина, подумала о ней плохо.

— Миш, ты спишь?

— Сплю!

— Не притворяйся, я же вижу, что ты проснулся!

— Тебе кажется, это я разговариваю во сне. — Михаил повернулся на другой бок.

Ева встала, и включила радио.

— Нет, пожалуйста, не превышай допустимые доцибелы, Ева! Ещё раннее утро, дай поспать.

— Кто рано встаёт — тому бог подаёт! — Ева уже умывалась над рукомойником.

— Кто рано встает, к Михаилу пристаёт? — Михаил нехотя, зевая, сел на скрипучей кровати. Видя аппетитный завтрак последовал логичный вопрос:

— Ты сама напекла?

— Ага, всю ночь пекла... а ты мне помогал!

— Хозяюшка ты моя! — Михаил подошёл сзади и обнял Еву. "Как она умудряется наполнять мою жизнь светом и радостью. Её улыбка растопила мое сердце, а глаза сияют такой искренностью и теплотой, что рядом с ней я чувствую себя самым счастливым человеком на земле! Определенные обстоятельства всё же требовали вести себя более сдержанно, но вчера, не видя, и не ощущая её запаха волос две недели, я не удержался. Всё случилось, так или иначе. Моя необыкновенная, удивительная Ева, сколько в ней всего понамешено. Несомненно, она сама женственность, к ней тянет магнитом, в ней это заложено ещё с первого воплощения, прародительница всего женского рода. Она не понимает всей силы, заложенной в ней, всех своих возможностей».

Сколько всего удивительного происходит в нашей жизни, есть ли в этом во всём смысл. Вопрос о смысле жизни — один из древнейших и глубочайших в истории человеческой мысли. На него нет универсального ответа: каждый человек проходит собственный путь поиска и формулирует личную систему ценностей. Смысл жизни — не готовая формула, а живой процесс. Он рождается в диалоге с собой и миром, в действиях, отношениях и выборе. Возможно, главный парадокс в том, что сам поиск смысла уже наполняет существование глубиной. Среди множества вариантов особое место занимают любовь и доброта — ценности, способные наполнить существование глубоким содержанием. Когда человек живёт, руководствуясь любовью и добротой, его жизнь обретает чёткую нравственную опору. Он меньше подвержен отчаянию и апатии, потому что знает: даже маленький добрый поступок имеет значение. Именно в этой самоотдаче и кроется подлинный смысл: не в накоплении благ, а в том, чтобы сделать жизнь других чуть лучше, а мир — чуть добрее!

Михаил и Ева два абсолютно разных человека, но между ними натягивалась ниточка доверия, понимания и любви. Возможно, скоро эта ниточка станет канатом, и разовьётся во что — то крепкое, а возможно оборвётся из — за непреодолимых препятствий. На тот момент родственные души, наслаждались общением друг с другом.

Ева вернулась с улицы, в руках у неё был алюминиевый тазик, она развешивала вещи, которые только что постирала. Видя, как Михаил прыгает по комнате на одной ноге, явно что-то ища, её брови поползли вверх.

— Ева, один носок! Где второй?! Я его уже полчаса ищу.

— Может, он сбежал? Носки иногда так делают, когда им надоедает пара. — Еву очень забавляла эта ситуация, уж очень она напоминала бытовую сцену из семейной жизни.

— Сбежал? Ты серьёзно?

— Абсолютно. У них же есть чувства. Вдруг твой носок решил, что хочет свободы, путешествий, новых впечатлений… — Ева старалась не рассмеяться.

— Да-да, и отправился в кругосветку! А может, ты просто его постирала? — Михаил подошёл к тазику и заглянул внутрь.

— А ты проверял под кроватью? Носки обожают там прятаться.

Михаил заглядывает под кровать, достаёт один носок.

— О, вот он! Но это не тот — это твой, дырявый! — Михаил вздыхает. — Эх, старый боевой товарищ… Он заслужил почётную отставку.

Ева выхватила носок.

— Верни товарища на базу, я его ещё реанимирую. Неизвестно, сколько мне тут ещё торчать. В моих условиях носки — это роскошь, даже штопанные!

— И как он туда попал?

— Очевидно же: телепортация. Носки умеют это делать, когда их никто не видит.

Михаил рассмеялся.

— Ну конечно, ещё скажи — научный факт!

— Именно, в следующий раз придётся организовать полномасштабную поисковую операцию с собаками и полицией. Если кто-то исчезнет бесследно.

— Только сначала купи новую пару носков — эти явно слишком свободолюбивы.

— Договорились, а если будут бунтовать, то буду держать их на привязи.

Ева прыснула со смеху, очевидно, её мысль дошла до абонента. Михаил пытался отобрать у неё носок, требуя поменяться, когда та найдёт его пропажу.

Вечер перестал быть томным. Ужинали при свечах, так как свет почему-то отключили.

— Опять наверно на подстанции проблемы, здесь такое бывает. — Ева загребала спагетти и абсолютно буднично, как будто жила тут всю жизнь, рассказывала Михаилу новости одного двора.

— Может тебе поросят завести?

— Может и заведу, если будешь навоз убирать.

Михаил явно подшучивал над Евой.

— Крылышки свои белые не боишься испачкать? — Ева приготовилась к словесной битве.

— Мои крылышки ежедневно сдаются в химчистку. В отличие от "вашего высочества", которое принимает ванну в корыте.

Ева поняла, что это сражение проиграно. Но вся битва ещё впереди!

— И кто же эти крылышки, стесняюсь спросить, начищает?

— Оооо... — Протянул Михаил и уставился в потолок, подсчитывая количество желающих почистить его крылышки. — Знаешь Ева, такой цифры просто не существует, я как видите — нарасхват! — Михаил встал из-за стола и стал играть мышцами, явно пытаясь позлить Еву.

Девушка беспристрастно ему парировала:

— Кем, нарасхват? Бабульками, кому за шестьдесят? — Ева сделала старческий голос, скрипучий, как у Бабы Яги. — Архангел Михаил, приди, помоги, и я почищу твои крылышки! — Ева встала из-за стола, взяла кочергу от печки и пошла в сторону Михаила, согнувшись, изображая старую бабульку.

— Иди сюда милок, я тебя поцалую!

Михаил расхохотался, Ева вслед за ним. Он поднял её на руки и закружился по комнате.

— Отпусти... отпусти... отпусти... Голова кружится! — Незаметно для себя Ева нащупала кресло и приземлилась в него. В голове постепенно возник туман, она не слышала Михаила, он был где — то далеко, за стеной. А она находилась в Сомертон — Парке — красивом прибрежном пригороде Аделаиды в Южной Австралии, 1966 год 26 января. Она была счастливой матерью трех детей — Кэтрин Бомонт. Дети ушли на прогулку, а она готовила обед и поливала клумбы с цветами. В назначенное время дети не вернулись Кэтрин начала беспокоиться, дождавшись мужа, они вместе организовали поиски детей. Безрезультатно. Их не нашли. " Я чувствую безысходность, бессилие, горечь утраты, вину. Хочется лечь и больше не проснуться. Я чувствую сердцем, что их уже нет в живых, но сказать мужу не смею. Боль — щемящая, острая, неудержимая, хочется выть, и тебе наплевать на того, кто тебя осудит. С этим приходится жить дальше. Утром нужно открывать глаза, а делать этого не хочется. Полиция ищет, но я понимаю, что бесполезно. Я их не чувствую, своих малышей.10 лет поисков не дало результатов. Их не нашли, ни живых ни мёртвых. Слезы выводили Еву из коматозного состояния.

— Их украли, их кто-то украл. Мои дети! Что вы с ними сделали? — Ева взахлёб рыдала и колотила по Михаилу руками. Глаза были закрыты.

— Тише, Ева тише! Всё хорошо, я с тобой. Они сейчас у Господа нашего, сейчас им не больно. Ты много молилась за них. Господь их забрал к себе.

Ева открыла глаза и начала понимать суть происходящего, опять флешбек.

Ева нахмурилась, она поняла, что на этот раз может получить ответы на свои вопросы.

— В смысле забрал? Зачем? — В девушке поднимался огонь негодования, несправедливости по отношению к ней, к её детям.

Михаил взял её за руки, она отпрянула и подошла к окну.

— Объясни, Михаил!

Ева, так было предрешено. Души этих детей выбрали родиться и умереть. Теперь у них высокий уровень развития души, они — мученики.

— Что с ними случилось, я ведь так и не узнала. — Ева развернулась к Михаилу, в глазах стояли слезы, она всё ещё скорбила.

— Тёмные. Они пришли за ними. Они думали, что кто-то из них мог стать мессией. Они убили их, конечно следов не оставили, поэтому до сих пор это убийство не раскрыто. Хочешь, я тебе их покажу?

— Детей? — Ева с надеждой посмотрела на Михаила. Он кивнул и приложил ладони к её глазам.

— Смотри!

Она увидела ромашковое поле, огромное. Дети шли все втроем, и держались за руки... Они о чем — то разговаривали, смеялись и шептали друг другу на ухо секретики. Было видно, что они счастливы. Старший сын помахал рукой, как буд — то увидел, что за ними наблюдают. Девочки, последовали его примеру.

Михаил опустил руки.

— Всё, Ева... всё, отпусти ситуацию, это — прошлое! Ты в настоящем. Оставь всё на усмотрение Бога, пути господни не исповедимы.

Михаил взял Еву за руку и повёл за собой. По лесу шли молча, он думал. «Бедная, наивная Ева, ей придётся снова пережить потерю ребенка. Господи, дай ей сил и смирения перед волей твоей».

На следующий день Михаил исчез. Ева села за работу. Она была несказанно рада, что родилась именно в двадцать первом веке. Это век прогресса, кто бы мог подумать, но ещё двадцать лет назад не было современных мобильных телефонов, роботов — пылесосов, посудомойки были редкостью. Последние 20 лет стали периодом стремительных изменений, которые одновременно открыли новые возможности и поставили перед человечеством новые вызовы. И вот сидя на краю вселенной, где нет воды, и бывает, нет света, можно на планшете набирать и редактировать тексты, только затем нужно найти интернет. Придётся выйти в деревню.

Через три часа отредактированный текст был доработан до идеального состояния, не изменился при этом авторский стиль и смысл написанного, заказ нужно было отправить Анастасии Сергеевне. Ева помнила, что Михаил говорил не выходить к деревне, "Но я только найду связь с внешним миром, отправлю документ и мигом обратно, ни кто и не заметит моего отсутствия!". Сказано — сделано. Положив планшет и бутылку воды в тканевую сумку, накинув лёгкую кофточку, Ева отправилась в путь. По этой тропинке ходить уже доводилось и не раз. Ева доходила до посадок с маленькими сосенками и поворачивала обратно.

На окружавших ее высоких деревьях сидели птицы и заливались трелями. Из дупла то и дело выглядывала белка, слушая прекрасное пение. Она глядела на птиц, а когда видела Еву, пряталась. Дорога от дома до деревни, неторопливыми шагом, заняла полтора часа. Стали видны крыши домов, они были построенные из грубых брёвен, выстроились вдоль давно заросшей дороги. Дома вросли в землю почти по самые окна, а растительность доходила до крыш. Полуразрушенные крыши были похожи на панцирь черепах, покрытый зеленью. Дальше идти было нельзя. Ева, достала планшет, индикатор сети показывал две полоски, можно попробовать... Через минуту требуемый документ улетел в Москву на почту к Анастасии Сергеевне. Довольная Ева, захлопала в ладоши. "Кто молодец? Ева молодец! " И подскакивая на ходу, девушка повернула обратно в лес. Вернувшись домой, весь остальной день Ева провела в раздумьях... "Михаил появлялся и исчезал внезапно. Что ожидать от таких отношений? Он ответственен за её безопасность, а что будет потом? "

Утро следующего дня выдалось на удивление хмурым, небо затянуло кучевыми облаками, которые занимали почти всё пространство. Тучи сгущались над горизонтом, готовясь вылить на землю свои сокровища — дождь и молнии. В дверь тихонько постучали, Ева не ожидала столь раннего визита, и, зевая пошла открывать. Не дойдя до крыльца дома, стояла старушка. Ветер слегка шевелил её серебристые волосы, выбившиеся из-под тёмного ситцевого платка. Тени от деревьев ложились на её лицо, подчёркивая глубокие морщины, похожие на трещины в камне. Тонкие губы были поджаты в жёсткую линию, а колючие глаза под нахмуренными бровями обжигали ледяным взглядом, будто мир задолжал ей миллион извинений. Каждое её слово было отточено, как нож: она не кричала, а цедила фразы сквозь зубы.

— Здравствуй милая, я тут заплутала немного, жажда одолела старую бабушку, принеси глоточек водицы напиться. — Она подняла трость с резным набалдашником, и постучала по крыльцу дома, каждый стук, звучал как приговор. Зайдя в дом, Ева налила воды в большую алюминиевую кружку, подойдя к окну она присмотрелась к старушке. Та явно была чем-то озадачена. Из её длинной юбки, то и дело норовил вылезти длинный хвост, с черной кисточкой. Он приподнял подол юбки и немного оголил лошадиные копыта. Ева, от увиденного испытала шок, её как будто парализовало. "Если бы кто-то рассказал — не поверила, а тут собственными глазами. Не удивлюсь, если под платком у неё спрятаны маленькие рожки. Господи, что делать, куда бежать. Сам сатана в юбке пожаловал в гости к Еве. Михаил, ну где же ты? "

Девушка вспомнила, что накануне, Нина принесла банку со святой водой и поставила её на полку, показав Еве, где та будет стоять. Зачерпнув от туда, той же алюминиевой кружкой, перекрестившись, с жутко испуганным взглядом, Ева направилась угощать не прошеную гостью. Сгорбленная фигура, седые космы, и взгляд, от которого стыла кровь. В её глазах не было тепла — только холодная, затаённая злоба, копившаяся годами. Ева, сделала вид, что подаёт гостье кружку, а сама выплеснула ей на лицо святую воду. Раздался нечеловеческий вопль — не крик существа, а голос самой бездны. Он не просто звучал — он проникал внутрь, холодя кровь и заставляя волосы вставать дыбом. В нём была боль, ярость, страх, от которого сжималось сердце. Звук вибрировал на грани слышимого, то взмывая до пронзительного визга, то опускаясь до утробного гула, от которого дрожали стёкла. Казалось, этот вопль имел источник — он рождался сразу везде: в стенах, в воздухе, в самой тишине, которая теперь казалась ещё более зловещей. Казалось, звук не принадлежал телу — он вырывался из самой души, обнажая её до последней, кровоточащей нити.

— Сука, что ты со мной сделала!?

Ева набралась храбрости:

— Тебя ни кто не приглашал, иди туда, откуда пришла!

Кожа, соприкоснувшись с освященной водой — слезала клочьями, будто обгоревшая кора дерева после лесного пожара. На руках на лице и предплечьях она отслаивалась длинными неровными полосами, обнажая красноватую, воспалённую поверхность под ними. В некоторых местах остались пузыри — полупрозрачные, напряжённые, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Там, где кожа уже отошла, виднелись влажные участки.

— Маленькая, глупенькая Ева, ты думаешь, тебе это сойдёт с рук? Ты подыхала в прошлых жизнях, сдохнешь и теперь!

Старушка оскалилась на последок, и буд-то побитая псина, побрела в глубь леса, «напившись вдоволь».

Через несколько минут, чуть отдышавшись, и придя в себя, на опушке леса, Ева заметила Нину. Она, то ли бежала, то ли летела в своём белом плаще. Во всяком случае, пришла она очень быстро. Девушка вышла ей на встречу.

— Слава Богу, с тобой всё в порядке. — Нина обняла её и накрыла своим плащом. — Пойдём в дом дорогая моя, тут оставаться опасно.

— Нина, объясни, что случилось? Ко мне приходило само исчадие ада, с хвостом и копытами.

Девушки зашли в дом. Нина заметила открытую банку со святой водой.

— Какая ты молодец, девонька, додумалась золотце ты моё. А ко мне явился Михаил, сказал срочно бежать сюда. — Нина взяла кружку, налила воды и отпила глоток.

— А сам он где? — Ева начала волноваться. "Кинул её тут, в глуши, сам свалил, к ней тут всякие крокозябры приходят, а он там куконьки чешет! "

— Показать?

— Конечно, спрашиваешь ещё.

— Идём, выйдем. — Нина взяла Еву за руку и вывела на улицу. — Смотри! — тёплые ладони прикоснулись к глазам девушки.

То, что предстало перед глазами девушки, было невообразимо. Сама реальность трещала по швам. Битва между ангелами и демонами. Ангелы спускались с небес, словно живые кометы. Их крылья, сотканные из света и радуги, оставляли за собой мерцающие следы. Доспехи отливали чистым серебром, а мечи сверкали, как утренние звёзды. В их глазах читалась непоколебимая решимость — защищать свет, порядок и жизнь во всех её проявлениях. Предводитель ангелов — архангел Михаил, высокий и величественный, воздел сияющий меч, и хор ангельских голосов вознёсся к небесам, наполняя сердца отвагой.

Из глубин преисподней поднимались демоны — воплощение хаоса и разрушения. Их крылья были чёрными, как самая глубокая ночь, с перепонками, похожими на крылья древних драконов. Рога, когти и горящие глаза придавали им жуткий и грозный вид. Из глоток вырывались хриплые крики, похожие на вой бури, а оружие — изогнутые клинки и шипастые дубины — источало тёмную энергию. Вождь демонов, огромный и мускулистый, с гривой огненных волос, издал громогласный рык, и его войско ринулось в атаку. Столкновение было оглушительным. Звон металла, рёв демонов, пение ангелов — всё слилось в единую какофонию битвы. Свет и тьма сталкивались в воздухе, создавая вспышки, ослепляющие, как молнии. Крылья сталкивались с крыльями, мечи скрещивались с клинками, а заклинания разрывали пространство вокруг.

Один из ангелов, показался Еве знаком, это был "Мойдодыр". Он отважно вступил в бой с могучим демоном. Его меч сверкал, отражая атаки, а крылья помогали уклоняться от смертельных ударов. Но демон был хитёр: он использовал магию тьмы, чтобы создать завесу мрака. Ангел на мгновение потерял ориентацию — и тут же почувствовал удар когтистой лапы. Однако в последний миг он успел взмахнуть крыльями и отлететь в сторону, а затем, собрав всю свою силу, направил в противника луч чистого света. Демон взревел от боли и отступил.

В другом месте Михаил, явно не чесал свои куконьки, а с огненным мечом сражался с вождём демонов. Их удары сотрясали воздух, а энергия, высвобождаемая в бою, создавала вихри, вырывающие с корнем древние деревья внизу. Архангел был воплощением справедливости, его движения — отточены веками сражений. Вождь демонов же полагался на грубую силу и тёмные чары. Он пытался ослабить противника иллюзиями, но архангел видел сквозь обман. В решающий момент он взмахнул мечом — и клинок, пылающий божественным огнём, рассек доспехи демона. Нина убрала руки.

— Они нашли тебя. Битва происходит на тонком плане, если победят тёмные, то она продолжиться уже здесь, нельзя этого допустить. Михаил со своим войском делает всё возможное. Тебе лучше на это не смотреть, пойдём в дом.

— Я их вижу — Ева, продолжала стоять на том же месте и смотрела, то в небо, то на верхушки деревьев, явно разглядывая противостояние между добром и злом.

Нина удивлённо посмотрела на девушку, подойдя к ней, приложила руку к животу.

— Мальчик... глаза голубые, ясные и глубокие, как утреннее небо над озером.

Наконец, когда первые лучи рассвета коснулись горизонта, битва начала стихать. Обе стороны, измотанные, отступили, оставив после себя лишь следы разрушения и мерцающие осколки магии в воздухе. Небо медленно очищалось, тучи рассеивались, а на месте схватки остались лишь опалённые камни и память о грандиозном противостоянии света и тьмы.

Тест лежал на рукомойнике, словно маленький мост в другую жизнь. Две полоски светились, будто две звезды, случайно упавшие в её мир. Ева коснулась их пальцем, не веря. Неожиданность была такой огромной, что не умещалась в груди — она дышала прерывисто, а внутри зарождалось что - то новое: не страх, а трепет перед чем -то неизведанным, живым. Ева заставила Нину съездить в город и привезти ей с аптеки — тест. Нина не видела в этом смысле, она и так всё знала, но послушно выполнила просьбу Евы.

Михаил вошёл в комнату незаметно, Ева уже привыкла к таким внезапным появлениям. Но в этот раз всё было иначе. Было видно, Михаил — устал. Он стоял, тяжело дыша, опираясь на меч. Руки дрожали от напряжения, пальцы едва удерживали рукоять. Одежда была изодрана в клочья, пропитана потом и кровью — своей и чужой. На лице — ссадины и грязь, в волосах — комочки земли и обрывки листвы. Взгляд был расфокусирован. Измождённый. Израненный. Выживший.

Ева подошла к Михаилу и положила голову ему на плечо. Он вдохнул волнующий запах её волос. Стало легче, стало отпускать. Было в её взгляде что-то новое, загадочное. "Сейчас я немного отдохну и разберусь с этим". Помывшись и наспех перекусив, Михаил свалился мертвецким сном надвое суток. Ева сидела рядом и гладила его по волосам, каждый сантиметр его тела был таким родным. Надеюсь, всё кончено и больше не придётся переживать за него. Вот бы мы зажили как нормальные люди. Утром, я бы провожала его на работу, а вечером, встречала с пышными пирожками. Жаль, что я не умею печь, но ради него, я обязательно научусь. Я научусь быть покорной женой и не перечить, я научусь быть терпеливой и мудрой, я научу его любить так же, как люблю его я.

После пробуждения Михаил всё понял по её глазам, они святились особенно. Это чувство может понять только женщина, носившая под сердцем дитя. Их души ещё неразрывно связаны, а сердце пока он ещё маленький, бьётся одно на двоих. Михаил подошёл к Еве, положил руку на живот и подтвердил свою догадку. Она была беременна. Всё получилось. Ева посмотрела ему в глаза.

— Ты рад?

Михаил потупил взгляд и ответ его в сторону.

— Конечно, у тебя будет ребёнок. Он изменит мир! Ты будешь гордиться им!

— Миш, не у меня, у нас... у нас будет ребёнок! Ведь ты же отец.

— Я понимаю, предстоит немало работы, нужно огородить его внешнего мира, и провести работу над его сознанием. — Михаил подошёл к окну и посмотрел вдаль.

— В смысле огородить?

— Ева, всё очень не просто, ребёнок не твоя собственность, он посланец Божий, ты и дальше сидишь здесь, бережешь себя и рожаешь дитя в условиях природы... Потом я его заберу на тонкий план и когда придёт время он придёт в эту вселенную...

— Куда ты его заберешь? — Ева подумала, что ослышались или у неё слуховые галлюцинации.

— На тонкий план, это параллельный мир, там он будет в безопасности, а ты продолжишь жить как раньше, ходить на работу, заниматься бачатой, строить личную жизнь.

— Чего строить? — Девушке показалось, что это она сейчас находится в параллельной вселенной, где Миша сошёл с ума.

— Не переживай, с ним всё будет хорошо, я о нём позабочусь.

Ева стала понимать смысл сказанного, волна негодования, возмущения, гнева разрасталась с каждой секундой, как пожар. Мир на мгновение замер. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Она не могла поверить в услышанное — слова звучали как чужой язык, бессмысленный и жестокий. Руки похолодели, дыхание сбилось, будто кто - то выбил воздух из лёгких. Гнев вспыхнул внезапно, как пожар в сухую погоду — за секунды охватил всё ее существо, затуманил разум и заставил сжать кулаки. В глазах метались красные отблески этого неукротимого пламени.

— Михаил услышь меня... Этот ребёнок МОЙ, он мог быть ещё и твоим, если бы ты повёл себя правильно. Вы собираетесь забрать ребёнка у его матери, серьёзно? Я вам что, инкубатор? А ты...ты всё знал и молчал! Я для тебя была лишь очередным заданием, поматросил и бросил?.. Что ты молчишь? — Ева перешла на крик. — Где ваше милосердие и доброта? Где этот Бог, который хочет вырвать сердце из груди матери?

— А что ты хочешь от меня? — Михаил обернулся, глаза метали молнии. — Они жили долго и умерли в один день? Михаил — муж, Ева — жена? — Он покачал головой — Ты же знаешь кто я, я не принадлежу себе, я одновременно здесь и везде! Как ты это себе представляешь, Ева варит борщи, а Архангел Михаил разбирает карбюратор? Всё решено и точка, ты сидишь здесь, пока не родишь ребёнка. Потом я отвезу тебя в город, ни каких связей с внешним миром быть не должно! — Михаил встал и направился к двери — Вернусь через месяц, если будешь хорошей девочкой!

Михаил попытался поцеловать Еву в щеку, но та отстранилась, в глазах стояли слезы разочарования и боль. Сначала это похоже на трещину в фарфоровой чашечке — незаметную, но необратимую. Ты ещё держишь её в руках, как прежде, но знаешь: целостность нарушена. Так и с разочарованием: мир внешне тот же, но доверие уже не восстановить одним движением. Оно приходит неожиданно, как ледяной сквозняк в тёплую комнату. Ты вдруг видишь человека не сквозь призму своих надежд, а таким, какой он есть. И этот образ не совпадает с тем, что ты хранил в душе годами. Будто портрет, написанный твоими мечтами, начинает трескаться, и сквозь краски проступает совсем другое лицо. В груди — тяжесть, будто положили камень. Не острый, не колющий — тупой, давящий, от которого трудно дышать полной грудью. Хочется сделать глубокий вдох, но что - то мешает, сжимает рёбра. В горле — ком, который не проглотить и не вытолкнуть криком. Он стоит там, напоминая: что - то безвозвратно сломалось. В голове крутятся обрывки фраз, моменты, намёки — всё то, что раньше казалось незначительным, теперь складывается в чёткую картину. Ты вспоминаешь его слова, сказанные с улыбкой, взгляды, которые теперь кажутся неискренними. И понимаешь: ты верила в человека, которого никогда не существовало. Был лишь твой собственный образ, надетый на него, как маска. Обида смешивается с горечью, как тёмные чернила в стакане воды — они растекаются, окрашивая всё вокруг в мрачные тона. Ты ловишь себя на мысли: «Как я могла так ошибаться?» — и от этого становится ещё больнее. Разочарование — это не только потеря веры в другого, но и удар по собственному чувству проницательности. Будто ты сама допустила эту ошибку, сама позволила себе надеяться. Где - то внутри гаснет огонёк. Тот самый, что загорался при мысли о нём, при виде его силуэта вдалеке, при звуке его голоса. Теперь он не вспыхивает — только тлеет, дымится, а потом и вовсе превращается в пепел. И ты остаёшься с этим пеплом в ладонях, не зная, куда его деть.

Михаил вышел за дверь и растворился.

Ева, собрала вещи, закрыла дом, села в машину и поехала в Москву.

Москва встретила Еву проливным дождём, как — будто очищала пространство для чего-то нового. Каждая капля, падая на землю, словно стирала старые следы, оставляя чистый холст. Город, умытый и посвежевший, на мгновение показался непривычно тихим — будто делал глубокий вдох перед тем, как снова взорваться суетой, голосами, сигналами машин. И в этой короткой передышке чувствовалось что-то почти священное: будто сам город давал шанс начать с чистого листа.

Добравшись до своей квартиры, Ева первым делом обняла стиральную машину. " О, великое изобретение человечества, позволившее нам забыть, что такое тёрка и мыло. Стоит себе в углу, скромная, тихая… пока не включишь. Тогда начинается шоу: барабан грохочет, вода булькает, а сама машина подрагивает в такт, будто танцует под неслышную музыку. А когда доходит до отжима — держитесь! Это уже не техника, а центрифуга для подготовки космонавтов. Зато результат: вещи чистые, вы — свободные, а не стоите над тазиком к верху задиком!". Грязные вещи были погружены в это чудо техники! Ева с наслаждением смотрела в иллюминатор и наслаждалась процессом стирки снаружи. Дальше — больше, пройдя по всей однокомнатной квартире и протерев пыль, со всех доступных мест, Ева поцеловала каждый электрический прибор. В ход пошёл чайник, микроволновка, кофеварка, робот-пылесос, посудомойка и телевизор. Насладившись процессом, она погрузилась в шикарную ванну с розовой пеной. Включив себе для фона Асти. "Не хватает фужера с вином, да и ладно, надо привыкать к безалкогольным напиткам".

На следующий день, Ева вся напудренная и расфуфыренная отправилась на работу. "Надо как то привыкать к цивилизации, столько времени потеряно. Ну что, дорогая, пора включать режим «ледяная королева». Никаких эмоций, никаких волнений, никаких „ой, он меня бросил“. Всё — под замок, и ключ утопить в океане. Что там говорят умные люди? „Эмоциональная дистанция — залог психического здоровья“? Вот-вот. Так что замок. Большой, тяжёлый, с кодовым замком на тысячу комбинаций. И пароль — "мне всё равно, живём здесь, сейчас! "

Но забыть последние два месяца не получалось. Она видела в повседневной жизни и тёмных и светлых. Тёмных — выдавали глаза, они были или чёрными или красными. А светлые — от них шла светлая аура, как будто они стояли в густом светлом тумане. Иногда Ева видела ангелов, они следили за ней. В основном это был "Мойдодыр", однажды он помог донести пакеты из магазина.

— Здравствуйте Ева. — забирая пакеты из рук, выдал старый знакомый.

— Ага, и тебе не хворать. — Пакеты были очень тяжёлыми, поэтому Ева их передала без особых стеснений. — Долго вы за мной следить собираетесь?

— Безопасность превыше всего! — Мойдодыр расплылся в улыбке. Ева подумала, что ангелы улыбаются практически всегда с поводом и без.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Скоро Ева, скоро всё закончиться.

— Уже закончилось. — Ева забрала пакеты и направилась в сторону подъезда. Взявшись за ручку двери, девушка услышала...

— Он любит тебя, просто пока сам этого не понял. Дай ему время. Любовь стирает все границы.

— Эти границы выстроил он сам, дав мне понять, что я для него просто работа. Время не вернуть, оно утекает безвозвратно... Пусть летит на все четыре стороны... — Ева, хлопнула подъездной дверью так, что Мойдодыр дёрнулся и тотчас скрылся из виду.

В " Новом свете" кипела жизнь... Анастасия Сергеевна, как всегда в мыле, вылетала из своего кабинета и раздавала всем "лещей". Ева в светлой юбке, пощеголяла к ресепшену. Лёгкий ветерок от вентилятора, играл с подолом её светлой юбки — то приподнимал, обнажая стройные лодыжки, то снова укладывал мягкими складками вокруг колен. Юбка была воздушной, почти невесомой, цвета утреннего тумана — с лёгким серебристым отливом. Бежевая кофточка, небрежно заправленная в юбку, подчёркивала изящный изгиб талии. Рукава три четверти открывали тонкие запястья, а V-образный вырез мягко обрамлял линию шеи. В солнечных лучах ткань кофточки отливала тёплым, сливочным оттенком — как песок на утреннем пляже. Её образ казался воплощением летнего спокойствия: светлый, тёплый, естественный, словно часть этого солнечного дня. Павел, зарывшись в бумагах, находил нужный документ и со всей силы стучал по нему печатью. Подписанные листы летели дальше по коридору...

— Добрый день, рабочий колхоз! — Ева улыбнулась самой сокрушающей улыбкой. Павел оторвал голову от бумаг.

— Ева? Я думал, ты уволилась?

— Я просто была в отпуске за свой счёт. А скоро уйду в декретный отпуск.

Павел вышел из-за стола и посмотрел на живот Евы.

— Что ты пытаешься там разглядеть, ему только месяц! — Ева залезла под стол, пытаясь найти клад, в виде любимых конфет.

Павел был в ступоре, он хотел что-то сказать, но только открывал рот.

— Когда ты успела? С кем? — Павел не мог скрыть своего огорчения.

— О, да, я нашла их! — Ева открыла конфету и с наслаждением сунула её в рот. — Ты имеешь в виду, кто наш папа?

— Если не секрет. — Павел задумчиво подошёл к окну и разглядывал паутину.

— Не секрет... Карлосон! Он улетел, но обещал вернуться! — Ева села в кресло, и закружилась в водовороте.

— Кто? Ева хватит шуток. Тебя не было почти два месяца, на звонки ты не отвечаешь, в интернет не выходишь. Твои родители сказали, что ты в командировке. В которую тебя ни кто не отправлял! — Ева прервала его словесный водопад.

— Ты звонил моим родителям?

— Я к ним ездил!

— Ты ездил в Сочи? — Ева остановила карусель и подошла к Павлу. — Зачем?

— Я тебя искал! — Павел смотрел прямо в глаза, в них читалась боль разлуки — не кричащая, а тихая, затаённая.

Павел был совершенно искренен в своих словах. Эта девчонка просто мучила его все годы работы в издательстве. Она дарила надежду, словно хрупкий хрустальный шар, а потом безжалостно его разбивала.

В издательстве Павла считали «человеком - фильтром»: он с первого абзаца чувствовал, зайдёт ли книга читателю. Спокойный, даже немного флегматичный снаружи, внутри он горел страстью к хорошему тексту. Мог спорить с начальством, отстаивая рукопись молодого автора, и часами обсуждать с дизайнером толщину шрифта на корешке. Для него не существовало мелочей — каждая книга была делом чести. Он, то нырял с головой в стопки рукописей, то носился по офису, размахивая гранками: «Иванов, ну кто так оформляет сноски?!». Зато когда книга выходила в свет, он ходил довольный, как кот, объевшийся сметаны, и обязательно покупал первый экземпляр себе — с автографом автора, разумеется. Каждое утро Павел начинал с чашки кофе и почты — десятки писем от авторов, агентов, переводчиков. Потом — совещание с маркетологами, правки по двум рукописям, звонок автору, который опять «всего лишь немного переписал финал» (а на деле перекроил половину сюжета). К вечеру глаза слипались от корректуры, но он всё равно улыбался: ведь где-то в типографии уже печатали тираж его новой находки — истории, которой он помог родиться.

Павел ждал Еву каждый день, как верный пёс, у своего ресепшена, снизойдет ли покорительница всех мужских сердец, явиться сегодня в редакцию. Он жутко ревновал, а она знала это и подогревала "попкорн в микроволновке". Его любовь была похожа на сад, который Павел заботливо выращивал в одиночку: поливал надеждами, удобрял мечтами, оберегал от ветров… А он всё равно не цветёт для того, ради кого был посажен. И вот спустя два месяца Ева вернулась из ниоткуда с ребёнком. Значит, кто-то покорил эту неприступную крепость. Надежда, которая всё ещё теплилась, угасала с каждой минутой.

— Зачем ты меня искал у родителей? — Ева и предположить не могла, что этот долговязый парень поедет разыскивать её к родителям. — Я не маленькая, как потерялась, так и найдусь!

— Я волновался!

— Настолько чтобы ехать в Сочи?

— Я летал. Ева, если бы ты сказала, что тебе нужна помощь, я на Камчатку на собачей упряжке поехал бы.

— Даже так! А как же твоя девушка, с которой ты собирался на свидание? А?

— Она не похожа на тебя, она другая. — Павел понимал, что придётся рассказать Еве о своих чувствах, откладывать на потом нет смысла.

Еве было так важно услышать эти слова, они были своего рода поддержкой. Это означало, что она всё ещё кому-то нравиться, кому-то интересна. И возможно, ей ещё удаться найти свою вторую чашку из сервиза. Два месяца назад Ева посмеялась бы над этим признанием... очередной поклонник! Что-то в ней изменилось, эта стервочка прочухала на себе игру в одни ворота. Ты посылаешь пас, а тебе в это время прилетает в лоб. Нельзя играться чувствами людей. Жизнь невероятно мстительна... Ева знала что ответить, надо начинать новую жизнь.

— Паш, ты до скольки работаешь?

— Сегодня допоздна, а завтра выходной.

— Отлично, жду тебя завтра в 17.00 кафе "Сладкие грёзы". Придешь? Можно на собачей упряжке! — Ева улыбнулась и взяла Павла за руку.

— Я не приду, я прилечу! — Павел решил продемонстрировать свои лётные навыки.

— Ой, вот этого не надо, пожалуйста, — Ева сложила его руки. — Можно прискакать, приехать, приползти, летать не стоит. А если я буду опаздывать, не нужно сразу объявлять меня в розыск или ехать к моим родителям, возможно, я просто стою в пробке.

Павел рассмеялся. "Неужели Ева действительно даёт ему шанс. Неужели сон может стать реальностью. Когда я думаю о ней, мир становится ярче. Не в том смысле, что солнце светит сильнее или краски становятся насыщеннее — а в том, что всё обретает смысл. Её улыбка — как точка отсчёта: с неё начинается мой день и ею он завершается. Я ловлю себя на мысли, что хочу делиться с ней всем: каждой смешной историей, каждым красивым закатом, каждой глупой мыслью, которая вдруг приходит в голову. Любовь к ней — это не вспышка, а тихий свет. Он не ослепляет, но согревает даже в самые холодные дни. Я не пытаюсь её изменить — я восхищаюсь тем, какая она есть. И в этом, кажется, и есть настоящая любовь: видеть человека насквозь и всё равно выбирать его снова и снова. Я ценю её ум, характер и способность принимать решения. Мне важно её мнение — не потому, что оно должно совпадать с моим, а потому, что оно заставляет меня смотреть на вещи под другим углом. Мне хочется делать её жизнь чуть легче и приятнее: помочь, поддержать, оградить от неприятностей. Но не как от ребёнка, а как от равного, которому иногда нужна опора. Рядом с ней я и сам становлюсь лучше: хочу развиваться, достигать большего, быть надёжнее. Она не заставляет — она просто есть, и этого достаточно. Я вижу её недостатки, но они не отталкивают. Наоборот — делают её живой и настоящей. Это не слепая страсть, а осознанный выбор любить её каждый день.

За окном редакции стоял мужчина в очках, слегка опираясь на подоконник. Его пальцы машинально теребили край рукава рубашки — едва заметный жест, выдававший внутреннее напряжение. Взгляд был устремлён в окно, и казалось, фокусировался на чем-то конкретном, точнее на двух фигурах, которые заливисто хохотали. Он не замечал ни кого — весь мир для него сейчас сузился до этой панорамы за стеклом.

Этот вечер для Михаила стал особенно тревожным. Сумерки навалились на город слишком рано, будто кто-то резко прикрутил яркость. За окном повисла та особенная серость, когда ни день, ни ночь, — воздух будто загустел, и даже звуки доходят сквозь вату. Время течёт странно: то будто застревает, и каждая минута тянется, как резинка, то вдруг щёлкает вперёд, и ты не помнишь, куда делись последние четверть часа. Пальцы сами собой выстукивают по столу неровный ритм, а мысли бегут по кругу, цепляясь за прошедший день...". Ева решила ослушаться меня, и подвергла себя и ребёнка опасности. Что стоит ожидать от сумасбродной девчонки!? Действительно, чем я думал, когда принимал участие в комиссии по выбору мамочки для миссии. Кандидаток было море, как говорила Ева и монашки — милашки, и женщины, не знавшие отношений в принципе, и девушки, сидевшие дома и знающие Евангелие от корки до корки. Надо было выбрать такую девчонку, чтобы потом она свела его с ума!? Села в машину и уехала домой! Я мог бы её остановить, но у человека всегда есть выбор, нельзя лишать его выбора. Это ещё и про уважение к другому человеку: не решать за него, не манипулировать, давать пространство для его собственных решений. Придётся охранять её, на её территории. Лишь бы с ребёнком и с ней всё было хорошо. Что я чувствую по отношению к этой эксцентричной, своевольной девчонке? Её смелость быть собой, не оглядываться на чужое мнение и жить по своим правилам может по-настоящему завораживать. Она не похожа на других, и в этом есть особая энергия. За яркой, дерзкой оболочкой скрывается ранимая душа. И тогда просыпается желание оберегать, мягко заземлять бурю эмоций — быть той самой тихой гаванью. Она обижена на меня, это вполне очевидно. Да, я не признавался ей в любви, не давал клятв в верности. Но одно я знаю точно — она мой кислород! Когда она не рядом, я будто всё время на вдохе и никак не могу выдохнуть спокойно. Это не про красивые фразы, это про то, что без этого простого тепла будто не получается нормально жить. Время дало понять, что мне трудно дышать, когда она не утыкается головой мне в плечо, когда я не слышу, как она сопит мне в ухо, когда закаты и рассветы я встречаю в одиночестве..."

"В тот вечер я видел их вместе. Ева весело хохотала и смеялась над его шутками. Павел видел в ней свою будущую жену, это очевидно, его глаза горели, в них пылал огонь. А я не посмел пойти против воли Всевышнего отца. "Она предназначалась ему" — крутилось в голове. — И это даже логично. У него всё по полочкам: будет дом, работа, чёткие планы... Люди ведь не просто так друг к другу притягиваются — они совпадают по уровню готовности жить. Готов ли я пойти против правил? Нарушить все заповеди и запреты ради неё!? Даже те, что годами вбивали в голову как нерушимые. Когда она рядом, всё это “правильно — неправильно” рассыпается в пыль. Я не ищу оправданий. Потом придётся расплачиваться. Даже если это делает меня в чьих-то глазах чудовищем. Пусть. Моя жизнь здесь, и в этом воплощении я — простой человек, майор полиции — Артемьев Михаил Константинович, и у меня тоже есть это право выбора. И если для того, чтобы мы были вместе, понадобится сломать пару незыблемых истин… что ж, я сломаю".

Ева сидела за столиком в кафе "Сладкие грёзы", Павел опаздывал на пятнадцать минут. " Неужели этот наглец мстит ей за время, в котором Ева игнорировала его? Нет, не может быть... вчера ей показалось, что он был совершенно искренен. Что могло задержать его?".

В этот время Павел ехал по МКАДу, движение было плотным, он опаздывал. На пути показался пост ГАИ. Сотрудник ГИБДД махнул своей волшебной палочкой и остановил Audi Павла, тот в свою очередь, не понимая, но принимая, сей факт остановки, открыл окно.

Инспектор спокойно, чётко, наклонился к приоткрытому окну.

— Добрый вечер. Инспектор ДПС майор Артемьев. Будьте добры ваши документы: водительское удостоверение, свидетельство о регистрации транспортного средства.

Водитель, нервно шарил в бардачке, голос чуть дрожал.

— Сейчас, сейчас.… Простите, тут всё как-то вперемешку. А в чём причина остановки? Я вроде ничего не нарушал.

Инспектор ровно, без нажима.

— На участке 47-го километра действует ограничение скорости — 90 километров в час. Ваш автомобиль двигался со скоростью 117. Нарушение зафиксировано прибором «Бинар».

Павел выдыхает, достаёт документы, передаёт инспектору.

— А, вот оно что.… Понимаете, я спешу. У меня свидание, хотел успеть до пробок, ну и… чуть прибавил ходу. Она ведь обидится, если опоздаю.

Инспектор, просматривая документы, не торопился, говорил сдержанно — доброжелательно.

— Понимаю, личные дела важны. Но превышение на 27 километров в час — это уже ч. 2 ст. 12.9 КоАП РФ. Штраф — пятьсот рублей, если в течение двух недель оплатить, выйдет дешевле. Безопасность на дороге — не про «чуть-чуть».

Водитель опустил плечи, уже тише.

— Да я знаю, знаю. Просто засмотрелся на навигатор, думал, ограничение уже закончилось. Тут же знаки местами такие, что не сразу разберёшь.

Инспектор кивает, фиксирует данные.

— Знак 3.24 действует до ближайшего перекрёстка. Его было видно за двести метров, светоотражающий, в норме. Но я вас услышал. Вы сейчас дали объяснение — его запишу в протокол. Если хотите, можете потом изложить подробнее в графе «Объяснения».

Водитель вздыхает.

— Ладно, пишите. Просто… ну, глупо вышло. Я обычно аккуратно езжу. Сам понимаю, как важно не лихачить.

Инспектор мягче, с лёгкой улыбкой.

— Это хорошо, что понимаете. Многие потом осознают, когда уже поздно. Ну что, давайте сверим данные. Фамилия, имя, отчество… (заполняет бланк)

— А если я пообещаю больше так не делать, это как-то учитывается? Ну, типа, на первый раз без штрафа?

Инспектор отрывается от бумаг, смотрит прямо, но без суровости.

— Обещание — это важно, но закон требует оформить нарушение, если оно зафиксировано. Зато то, что вы не спорите, не грубите, честно рассказываете про ситуацию, — это тоже часть дела. В суде или при обжаловании такие детали могут сыграть роль. А пока — вот ваш экземпляр протокола. Прочитайте, пожалуйста, внимательно. Если всё верно, распишитесь.

Водитель бегло просматривает лист, ставит подпись.

— Всё верно. Спасибо, что не стали читать нотации.

Инспектор возвращает остальные документы, отдаёт копию протокола.

— Нотаций не люблю. Лучше, когда человек сам делает выводы. Будьте осторожны на обратном пути. И передавайте привет, вашей ненаглядной.

Водитель заводит двигатель, чуть улыбается.

— Спасибо. Обещаю — больше без спешки. Инспектор делает шаг назад, кивает.

— Всего доброго.

Павел медленно трогается с места. Инспектор провожает машину взглядом, потом возвращается к патрульному автомобилю и берёт рацию.

— Николай Иванович, здравствуй дорогой. По вашей трассе движется Audi Н333ОА... 777, мне кажется, она виляет. И вообще какая — то подозрительная машина.

Павел посмотрел на время, уже опоздал на двадцать минут. Ну ничего, изысканный букет, который словно сошёл с обложки модного журнала, и лежавший на заднем сидении, компенсирует его задержку. В его центре возвышаются роскошные розы глубокого бордового цвета. Нежные пастельные оттенки пионов создают вокруг роз воздушный, почти невесомый ореол. Дополняют композицию утончённые ирисы небесно-голубого цвета с серебристыми прожилками, которые привносят в букет нотки свежести и прохлады. Вместе они создают гармоничное произведение искусства, которое наполняет пространство своей красотой и изяществом. В вазе этот букет будет смотреться как драгоценный камень, переливающийся всеми цветами радуги и способный освежить любой интерьер.

На пути снова пост ДПС и снова машину тормозят. Павел в очередной раз открывает окно.

— Здравствуйте. Инспектор ДПС лейтенант полиции Иванов. Прошу ваши документы: водительское удостоверение и свидетельство о регистрации транспортного средства. У вас заметны признаки опьянения — в частности, запах алкоголя изо рта. В соответствии со статьёй 27.12 КоАП РФ предлагаю пройти освидетельствование на состояние алкогольного опьянения: нужно выдохнуть в алкотестер.

Павел старался сохранить остатки спокойствия.

— Хорошо. А какие у вас основания так считать?

— Основания — признаки, зафиксированные при общении: запах алкоголя, а так же нарушение речи. Сейчас оформлю протокол об отстранении от управления транспортным средством — это обязательный этап.

Павел, вышел из машины. Он понял, что спорить с инспектор бесполезно.

— Я могу я убедиться, что прибор исправен?

— Что касается прибора: вот его модель и тип, у меня есть копия свидетельства о поверке, можете ознакомиться. Также на приборе есть заводская пломба, срок поверки не истёк. Перед тестом будет сделан контрольный забор воздуха — прибор должен показать ноль.

— Понял. А кто будет свидетелем процедуры?

— Процедура проводится либо в присутствии двух понятых, либо под видеозапись с моего служебного регистратора — это равнозначные варианты по закону. Сейчас включу, это займёт несколько секунд. — Включает запись, чётко озвучивает дату, время, место, данные водителя и свои. — Мундштук новый, одноразовый, в герметичной упаковке — сейчас вскрою при вас. Пожалуйста, сделайте глубокий вдох и равномерно выдохните в прибор до звукового сигнала, не прерываясь.

— Так? Я правильно дую?

— Да, продолжайте до сигнала… Спасибо. — Смотрит на результат. — Прибор зафиксировал 0,17 мг/л. Результат распечатан на чеке. Сейчас составлю акт освидетельствования, где укажу данные прибора, результат, время и способ фиксации процедуры.

— А если я не согласен с результатом?

— В этом случае вы имеете право на медицинское освидетельствование. Я составлю протокол о направлении на мед освидетельствование, и мы проедем в ближайшее медучреждение, где врач возьмёт пробу выдыхаемого воздуха и при необходимости другие анализы. Отказ от мед освидетельствования по закону приравнивается к управлению в состоянии опьянения и влечёт те же санкции — лишение прав и штраф.

— Тогда я согласен проехать на мед освидетельствование. — Павел сокрушенно, развёл руками, он понимал, что свидание накрылось медным тазом.

— Хорошо, оформляю направление. Пожалуйста, оставайтесь рядом, пока заполню документы. После этого проедем в мед учреждение.

Павел посмотрел на часы. 17:35 пора звонить Еве и слёзно раскаиваться. Найдя телефон в машине, он увидел пять пропущенных от Евы, телефон был на беззвучном режиме.

— Алло... Ева...

— Я тебя внимательно слушаю... — Голос был напряжён и рассержен.

— У меня тут непредвиденные обстоятельства... — Павел услышал лишь тишину на том проводе. Видимо Ева дала возможность оправдаться. — Меня отправляют на освидетельствование в какую — то клинику, я ехал к тебе... сначала остановили за превышение скорости, а сейчас остановили за превышение норм алкоголя.

— Ты пьян?

— Нет, ты что. Такое ощущение, что всё это подстроено специально.

— Где говоришь, тебя тормознули?

— Да на МКАДе.

— А сотрудники представились? — У Евы закрались кое- какие предположения.

— Да, первый — Артемьев, второй — Иванов.

— Артемьев говоришь? Не Михаил ли Константинович?

— Вроде да, он тебе ещё привет передал.

Пауза затянулась. Ева подбирала слова, соответствующие нормам и правилам русского языка, но их не нашлось. Что-то внутри щёлкнуло. Все её старания говорить сдержанно, выстраивать фразы по правилам, держаться на высоте вдруг показались нелепой тратой сил — словно она пыталась вежливо стучаться в запертую дверь, а за ней только смеялись. Она почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, а голос, вопреки её воле, срывается с ровной интонации на звенящую, острую.

— Да он вообще охринел! Да как он вообще смеет? Сначала бросил — мол, "я не готов", "так будет лучше для тебя", — а теперь строит из себя судью! Да он просто не может смириться, что я живу дальше, без него! Ему было удобно, когда я сидела и ждала. А теперь, когда у меня хоть что-то начинает складываться, он тут как тут! Вот он я, решу, как тебе жить!

Голос срывался на хрипоту, будто она уже не думала, а кричала в полную силу, и от этого становилось даже легче — как будто вместе со словами из груди выходил тяжёлый, давящий ком, который она носила с собой с того самого дня, когда уехала из леса, который стал для неё вторым домом. Он ушёл — значит, у него нет права решать, что для меня лучше.

Павел мог только догадываться о ком идёт речь, но смысл и посыл был понятен.

— Павел, кинь мне свой адрес, я завтра приеду к тебе на ужин.

— Договорились... что приготовить? — Павел не верил своим ушам, он думал, что Ева будет в ярости, что это было первое и последнее свидание. Но какой-то Артемьев Михаил Константинович (нужно узнать подробности) ненароком поспособствовал новой незапланированной встречи с Евой, и где... у него дома!

Приехав домой, Ева приняла душ и села в раздумье как поговорить с причиной её плохого настроения. "Нужно расставить все точки и тире...Его телефон не отвечал. Имея в своём арсенале такой гаджет, он только создавал видимость обычного, нормального человека. Нужно попробовать его найти, как то связаться с ним... Может быть, попробовать что-то типа спиритического сеанса, а что? Вызову дух Михаила, глядишь, и тело подойдёт".

Ева встала посреди комнаты, возвела руки к потолку...

— Как там... Архангел Михаил приди... Может молитву нужно прочитать. "О, святой Михаил Архангел, помилуй нас, грешных, нуждающихся в твоем заступничестве, сохрани нас, рабов Божиих, от всех видимых и невидимых врагов, особенно же укрепи против страха смерти и смущения диавольского и сподоби нас непостыдно предстать Создателю нашему в час страшного и праведного Суда... — Ева, ещё не дочитала молитву, как в дверях заметила тень, а потом и самого Михаила. Он стоял, облокотившись на косяк, скрестив руки на груди.

— Добрый день Ева, как поживаешь?

Ева, немного опешив, постаралась вести себя сдержанно, и в первую минуту не набрасываться на Михаила с кулаками.

— Вчера было лучше. — Она сверкнула глазами, и он всё понял, сейчас будет не просто. — Ты зачем лезешь в мою личную жизнь?

Михаил вальяжно сел на диван.

— Знаешь Ева, я думал, что ты серьёзная девушка и к нашему делу, подойдешь более ответственно.

— К какому это такому делу? Для тебя ребёнок это всего лишь "дело? "

— Не цепляйся к словам, ты знаешь, о чем я.

— Ты хотел, чтобы я тупо сидела в лесу без медицинской помощи и общения. Не на ту напал! Я приехала и встала на учёт по беременности, сделала УЗИ, пью витамины, которые прописал врач. Здесь цивилизация.

— И как только попала в цивилизацию быстрее побежала к кудрявому под бочек.

— Как ты смеешь, ты людей за людей не считаешь? Да чем ты лучше — то? Крылышки нацепил и возомнил себя творцом всех судеб! Использовал и выкинул — вот она где твоя ангельская сущность! Твоё начальство вообще в курсе как "благородно" ты себя повёл?

— Тормози Ева, ты правильно заметила, во мне присутствуют и человеческие эмоции: гнев, ярость, несдержанность.

— Оставь меня в покое!

— Нет!

— Ты зачем сегодня Павлу устроил квест по медицинским клиникам?

— Если он собирается с тобой встречаться, пусть для начала проверит свое здоровье.

— Ах, так, ты хочешь войны? — Ева пошла в наступление.

— Нет, тебе нельзя волноваться.

— А сейчас я, по-твоему, что делаю?

— Кажется, ты сегодня пропустила свидание?

— Интересно, кто стал причиной!!

— Возьми тёплый джемпер, выйдем на улицу. — Михаил проследовал к двери с загадочным видом.

На мгновение её взгляд дрогнул, словно ветер чуть пригнул пламя. Она опустила ресницы, и в этой короткой паузе повисла вся их невысказанная боль — и вчерашняя теплота, и сегодняшняя колючая дистанция.

Ева шла следом за громоздкой фигурой. Он остановился, подошёл сзади и приобнял за талию. Я посмотрела назад... у Михаила появились крылья... И они оторвались от земли...

— Не бойся, я тебя ни за что не отпущу.

Я глубоко вдохнула и увидела ночную Москву... сначала мы поднялись на уровень птичьего полёта, потом чуть выше, и город раскрылся передо мной, как живая мозаика из света и тени. Москва дышала ровно и мягко, будто, наконец, выдохнула дневную суету. Внизу — живые нити проспектов, прошитые пунктиром фар; они, то собираются в тугие клубки развязок, то плавно расходятся, словно кто-то неторопливо распутывает пряжу. Москва-река — чёрная атласная лента, на которой дрожат и переливаются золотые блёстки отражённых огней. Где-то внизу тихо гудят мосты — они похожи на светящиеся арки, перекинутые через бархатную темноту. Видны уютные островки дворов, где фонари льют на асфальт тёплый медовый свет, и редкие прохожие внизу кажутся крошечными фигурками из театральной миниатюры. В историческом центре силуэты башен и куполов встают чёткими чёрными контурами на фоне неба, а подсветка мягко обводит их края — словно художник провёл по линиям тонкой кистью с золотой краской. Никольская улица рассыпана гирляндами, будто кто-то набросал сверху горсть светящихся бусин. А «Зарядье» угадывается по лёгкой подсветке Парящего моста — он выглядит как тонкая серебряная дуга, зависшая над рекой. А потом мы поднялись чуть выше — и картина поменялась. Город уже не про отдельные улицы и мосты, он складывается в единый узор, в сложный, завораживающий орнамент. Теперь отчётливо видна кольцевая структура: Садовое, ТТК, МКАД — как концентрические круги на воде от брошенного камня. Они пульсируют огнями, и кажется, что сама Москва бьётся в ровном, мощном ритме. Небоскрёбы «Москва -Сити» вспыхивают яркими пятнами, их стеклянные фасады ловят и преломляют свет, превращаясь в гигантские кристаллы. Они будто тянут вверх разноцветные световые нити — то холодные синие, то тёплые янтарные. Главное здание МГУ на Воробьёвых горах выглядит монументальным стражем, его шпиль пронзает сумрак, а по фасаду бегут мягкие лучи прожекторов. Останкинская башня тонкой иглой уходит в небо, и её подсветка делает её похожей на космический маяк. Вдали растворяются в ночной дымке спальные районы — там огни горят ровнее, спокойнее, как тихий шёпот после громкого дня. И над всем этим — глубокое, бархатно-синее небо, где даже городские огни не могут до конца заглушить мерцание редких звёзд.

С этой высоты Москва кажется огромной, живой и немного загадочной — словно огромный механизм, в котором каждый огонёк — это чья-то история, чьё-то дыхание, чья-то мечта, не угасшая даже ночью.

— Тебе не страшно? — Михаил как-то с опозданием поинтересовался состоянием Евы.

— Я в полном восторге! От такой красоты захватывает дух!

"На мгновение забываешь про все проблемы и невзгоды, будто пропадаешь, растворяешься в этом просторе, где город и небо сливаются в одну бесконечную картину. Хочется просто парить и парить, не думая ни о чём, впитывать этот воздух, густой от ночной прохлады и далёких городских запахов. Я ловлю себя на мысли, что снизу, с земли, всего этого не разглядеть. Там ты идёшь, смотришь под ноги, спешишь, отвлекаешься на свои мысли — и видишь лишь кусочек, фрагмент: угол дома, витрину, чей-то спешащий силуэт. А отсюда всё складывается в единую симфонию. И понимаешь, как много в этом городе жизни — даже сейчас, ночью, когда вроде бы всё должно затихнуть. Светятся окна, и в каждом — своя маленькая вселенная: кто-то ещё не спит, заваривает чай, кто-то смотрит в окно, кто-то пишет письмо или просто сидит в тишине, обняв колени. И все эти огоньки вместе складываются в тёплое, живое сияние, которое пробивается сквозь темноту. Чуть выше горизонт становится шире, и город уже не давит масштабом — он словно приглашает понять его, разгадать. В нём нет ничего пугающего, только эта невероятная, завораживающая сила — сила движения, истории, тысяч судеб, которые день за днём сплетаются в один большой, неповторимый узор. И вдруг приходит чувство удивительной свободы. А потом медленно опускаешься обратно, к земле, и, ступив на асфальт, ещё долго не можешь стряхнуть с себя это ощущение высоты. Остаётся лёгкий холодок на коже от ночного ветра, тихий гул города в ушах — и внутри тёплый, тихий свет, будто частичка той самой панорамы, которую удалось увидеть с высоты птичьего полёта. И хочется остановиться, глубоко вдохнуть и просто сказать: "Спасибо, Москва, за эту ночь!"".

Ева встречалась с Павлом уже месяц. Он был галантен, не навязчив и заваливал её милыми безделушками — то крошечный брелок в форме сердца, то забавную кружку с нелепой надписью, то коробочку любимых ею мармеладных мишек.

Встречи были лёгкими и непринуждёнными. Они не торопились переходить на новый уровень, будто оба боялись спугнуть это хрупкое, едва оформившееся чувство. Павел умел слушать: когда Ева рассказывала о рабочих неурядицах или детских воспоминаниях, он не перебивал, лишь иногда вставлял уместную шутку, чтобы развеять её грусть. А Ева ловила себя на том, что всё чаще улыбается просто от того, что он рядом.

Они бродили по паркам, пили кофе в крошечных кофейнях, где пахло корицей и свежей выпечкой, и подолгу болтали ни о чём и обо всём сразу. Иногда им было комфортно и в тишине: Ева читала книгу, Павел что-то листал в телефоне, но само присутствие друг друга уже создавало ощущение уюта и защищённости.

И всё же где-то на задворках сознания у Евы порой мелькала мысль: а не слишком ли всё идеально? Не прячется ли за этой безупречной галантностью что-то, чего она пока не видит? Но стоило Павлу поднять на неё свои тёплые, чуть насмешливые глаза и сказать что-нибудь до смешного простое, как сомнения тут же отступали, растворяясь в этом новом, пока ещё таком робком счастье. У Павла в этом месяце намечался отпуск, и они решили, пока живот ещё не полез на нос, съездить за границу. Долго выбирали страну и остановились на Португалии — Ева давно мечтала пройтись по узким улочкам Лиссабона, вдохнуть солёный морской воздух и попробовать настоящие паштел-де-ната, а Павел, хоть и предпочёл бы что-то более активное, не смог устоять перед её горящими глазами. Они часами сидели за ноутбуком, прокладывая маршрут: сначала Лиссабон с его жёлтыми трамвайчиками и бесконечными лестницами, потом Синтра с её сказочными дворцами, утопающими в зелени, а под конец — берег Атлантики, где ветер сбивает с ног, а волны с грохотом разбиваются о скалы. Ева уже представляла, как будет греться на тёплом камне, осторожно поглаживая округлившийся живот, а Павел — как возьмёт напрокат велосипед и прокатится вдоль побережья, чтобы потом рассказать ей обо всём в мельчайших деталях. Билеты купили в один из тех вечеров, когда за окном моросил дождь, а в квартире пахло имбирным чаем и корицей. Ева прижала к груди распечатку брони и рассмеялась: «Мы это сделали!» Павел обнял её за плечи и тихо сказал: «Это только начало». И в ту минуту ей показалось, что впереди их ждёт целая жизнь, полная таких вот маленьких, но таких важных побед.

В день вылета всё пошло не по плану.

Будильник не сработал — телефон разрядился, потому что Ева накануне забыла поставить его на зарядку, увлечённо пересматривая видео про португальские пляжи. Когда она наконец вскочила, стрелки часов уже безжалостно показывали то самое «почти поздно». Павел стучался в двери, думая, что Евой что-то случилось.

В такси их поджидал сюрприз: на трассе случилась авария, и поток машин намертво встал. Ева нервно теребила край свитера, поглядывала на живот и пыталась дышать ровно, чтобы не поддаться панике. Павел, хоть и стискивал зубы, старался держать лицо: он то включал навигатор и хмурился, то пытался разрядить обстановку, напевая дурашливые строчки из старых песен.

— Ну вот, представляешь, — выдохнула Ева, прижимая к груди паспорт с билетами, словно он мог ускорить движение машины, — мы так мечтали об этом отпуске, а теперь, похоже, будем смотреть на Лиссабон только на картинках.

Павел накрыл её руку своей: — Не загадывай. Мы ещё успеем. Обязательно.

Но когда они добрались до аэропорта, табло уже мигало: регистрация на их рейс была закрыта. Сотрудник за стойкой развёл руками, а у Евы предательски защипало в носу. Она не столько расстроилась из-за поездки, сколько из-за того, как нелепо рассыпалась их тщательно собранная мечта.

Павел на секунду замер, будто переваривая поражение, а потом решительно взял её за руку:

— Пойдём.

Он повёл её не к выходу, а вглубь терминала, к другому ряду стоек. Оказалось, на ближайший рейс в Барселону оставались два места. Барселона, конечно, не Лиссабон, но тоже море, солнце и запах свежей выпечки по утрам.

— Ну что, меняем план? — спросил Павел, глядя на Еву с той самой лёгкой насмешливой улыбкой, от которой у неё всегда становилось теплее на душе.

Ева посмотрела на него, потом на табло, где уже обновлялись данные по новому рейсу, и вдруг рассмеялась сквозь слёзы.

— Знаешь, а мне даже нравится. Это как в тех историях, где всё идёт не так, а потом оказывается, что именно так и надо.

Они успели. Прошли контроль, купили в дьюти-фри крошечную фигурку каталонского дракона «на удачу» и, устроившись у окна, смотрели, как город уменьшается под крылом самолёта. И пусть маршрут вышел другим, а отпуск — совсем не таким, каким они его рисовали, в тот момент им казалось, что всё сложилось именно так, как и должно было. Как же они заблуждались. Через четыре часа полёта, самолёт стало подбрасывать. Сначала это были едва заметные толчки, будто они ехали по неровной дороге, но потом тряска усилилась: под потолком с тихим стуком задребезжали багажные полки, а в проходе покатилась чья-то забытая бутылка с водой.

Стюард, появившийся в проходе с привычно ровной улыбкой, сказал в микрофон: «Уважаемые пассажиры, мы попали в зону турбулентности. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, пристегните ремни. Не переживайте, это штатная ситуация». Его голос звучал так буднично, что, наверное, должен был успокоить, но у Евы сердце, наоборот, ухнуло куда-то вниз и забилось часто-часто. Она инстинктивно положила руку на живот, будто хотела защитить, и сжала пальцами подлокотник так, что побелели костяшки. Павел сразу это заметил. Он не стал говорить банальное «всё будет хорошо», не стал делать вид, что ничего не происходит. Вместо этого он спокойно, размеренно выдохнул, показывая, как надо дышать, и накрыл её ледяную ладонь своей тёплой.

— Смотри на меня, — тихо сказал он, чуть наклонившись к ней, чтобы перекрыть гул двигателей и нервные вздохи других пассажиров. — Только на меня. Видишь? Я здесь. Мы здесь. Ева попыталась сфокусироваться на его лице: на лёгкой щетине, на крошечном шраме у виска, о происхождении которого она до сих пор не знала, на том, как по-настоящему, без дежурной маски сейчас были напряжены его глаза. И от этого странного сочетания — напряжения и готовности защитить — ей вдруг стало чуточку легче. Но тут самолёт резко провалился вниз, будто кто-то выдернул из-под него пол. По салону прокатился испуганный женский вскрик. У Евы перехватило дыхание, перед глазами на секунду потемнело. Она крепко зажмурилась, и в голове помимо воли замелькали нелепые, обрывочные мысли: «А вдруг это из-за того, что мы поменяли рейс? Вдруг мы не должны были сюда садиться? А если…», но Павел перебил этот нарастающий вихрь страхов.

— Помнишь, как мы выбирали, куда ехать? — неожиданно ровным голосом спросил он, будто они сидели не в трясущемся самолёте, а на их любимом диване с чашками чая. — Ты тогда открыла ту смешную гифку с котом, который падает с дивана, и так заразительно рассмеялась. Я тогда подумал: вот ради таких минут и стоит куда-то лететь. Даже если сейчас нас немного потрясёт. Ева приоткрыла глаза и попыталась улыбнуться сквозь дрожь.

— Ты сейчас пытаешься меня отвлечь историей про кота? Серьёзно?

Павел пожал плечами, и на его лице наконец проступила та самая привычная полуулыбка. — А что? Работает же. Ты уже не так сильно сжимаешь подлокотник.

Самолёт стал терять высоту. Это уже не было похоже на обычную турбулентность: нос ощутимо пошёл вниз, и от этого резкого движения у всех внутри всё будто подпрыгнуло к горлу. По салону прокатился общий, слитный звук — не крик даже, а такой глубокий, животный выдох ужаса. Где-то сзади кто-то истошно закричал, кто-то начал торопливо шептать молитву так громко, что перекрывал даже гул двигателей. В динамиках что-то захрипело, потом наступила звенящая пауза — и снова голос стюарда, но уже без той уверенной будничности. Он говорил быстро, отрывисто, сквозь помехи: «Сохраняйте спокойствие, сохраняйте спокойствие… Мы попали в зону турбулентности... Примите положение для аварийной посадки…» Фразы звучали как куски из страшного сна, они не хотели складываться в понятный смысл.

Ева не помнила, как снова вцепилась в подлокотники. Перед глазами всё поплыло, а в ушах застучало так громко, что казалось, этот стук сейчас разорвёт голову. В голове билась только одна мысль, глухая и тяжёлая: «Ребёнок. Надо защитить ребёнка». Она инстинктивно накрыла живот обеими руками, будто могла закрыть его от всего мира, и почувствовала, как внутри едва заметно толкнулся малыш — будто он тоже всё понял и пытался подать знак: «Я здесь, я живой». Этот крошечный толчок вдруг прорвался сквозь весь ужас и на секунду вернул её в реальность.

Рядом с ними пожилая женщина, сидевшая у окна, тихо плакала, комкая в руках носовой платок. Павел, не отпуская руки Евы, свободной рукой дотянулся до её плеча и легонько сжал:

— Всё будет в порядке. Держитесь.

Женщина подняла на него глаза, они были чернее ночи... Она хотела возразить, что ничего уже не будет в порядке, но что-то в его взгляде заставило её судорожно втянуть воздух и отвернуться к иллюминатору.

Ева, заметила этот взгляд, она была — тёмной. Девушка встала, непривычно покачиваясь и посмотрела на пассажиров. "О, господи, они все были тёмными! Что тут происходит!? "

Двигатели взвыли на непривычно высокой ноте, и самолёт снова клюнул носом. В салоне стало так тихо, что было слышно, как кто-то рядом часто, мелко дышит, как позвякивает что-то металлическое где-то наверху. И в этой звенящей тишине Ева вдруг вспомнила Михаила, а что если мы сейчас разобьёмся, вот так бессмысленно закончиться её жизнь... Она не думала о нём уже месяц по-крайней мере, старалась не думать. Он был из той, прошлой жизни, где она ещё не боялась строить планы дальше, чем на неделю вперёд, где всё казалось проще и понятнее. И вот теперь, когда самолёт снова дёрнулся, а в груди всё сжалось от ледяного, липкого ужаса, эта старая боль вернулась — резко, без предупреждения. «А что, если мы сейчас разобьёмся? Вот так, бессмысленно, на полпути к чему-то новому? Что, если вся эта попытка начать всё сначала — просто иллюзия, и судьба просто даёт короткую передышку перед тем, как снова всё отнять?»

Слезы сами покатились по щекам, горячие и солёные. Ева уткнулась лицом в ладони, будто хотела спрятаться от всего этого — от грохота двигателей, от испуганных вздохов вокруг, даже от самой себя. Ей вдруг стало невыносимо жалко не себя даже, а того малыша, который ещё ни разу не видел солнца, не бегал по лужам, не смеялся в голос. И Павла жалко — за его спокойствие, за то, как он старается быть опорой, за все те милые безделушки, в которых было столько тихой, бережной заботы. "Господи за что?"...мысленно выдохнула Ева, и эта короткая, рваная молитва застряла где-то в горле, горькая и беспомощная.

И тут в проходе, между занавесками, отделявшими бизнес-класс, появился Михаил. Он был одет в униформу стюарда — такую же, как у остальных, с этим строгим силуэтом, с бейджем на груди. Только вот лицо… Лицо было то самое, до боли знакомое: чуть вздёрнутый нос, родинка у левого виска, эта его особенная манера чуть склонять голову набок, когда он вслушивался в твои слова… Ева моргнула, крепко-крепко, до цветных пятен перед глазами. «Так не бывает, — пронеслось в голове. — Это от страха. От нехватки воздуха. От того, что я сама себя загнала в угол воспоминаниями». Она снова распахнула глаза — и он был там. Не расплывался, не мерцал, не исчезал. Стоял, держась одной рукой за поручень, и смотрел прямо на неё. Она вцепилась в руку Павла так, что, наверное, причинила ему боль, но не могла отпустить — он был единственной настоящей, осязаемой точкой в этом сошедшем с ума мире. — Ты его видишь?.. Скажи, что ты его видишь… — прошептала она одними губами, не в силах оторвать взгляд от прохода.

Павел проследил за её взглядом, нахмурился, медленно повернул голову туда, куда смотрела Ева.

— Вижу, идёт Стюарт, наверно проверять ремни.

Михаил с невозмутимом видом шёл между кресел, Только теперь Ева видела то, чего не мог видеть Павел. Тучи чёрных глаз были устремлены на него, кто — то шипел, кто — то изрыгал проклятия, а те, кого ещё минуту назад можно было назвать «нормальными людьми», постепенно превращались в некое подобие демонов — лица искажались, в глазах вспыхивал безумный, голодный блеск, рты кривились в оскалах, и даже движения становились какими-то дёрганными, звериными.

— Но они… они все… они же… — Ева беспомощно махнула рукой в сторону салона, где люди всё больше теряли человеческий облик, где страх переплавлялся в злобу, в первобытную агрессию, где кто-то уже вцепился в спинку переднего кресла так, что побелели пальцы, а чьи-то глаза горели такой ненавистью, будто искали, на ком сорвать ужас. У женщины через проход глаза стали чёрными, без белков, а улыбка — слишком широкой; мужчина впереди стискивал подлокотники так, что суставы хрустели, и от него веяло такой холодной, вязкой злобой, будто он годами копил её в себе.

Михаил остановился посреди салона и демонстративно поднял правую руку, как бы пытаясь успокоить разбушевавшихся пассажиров.

— Уважаемые пассажиры данного рейса, крушение вашего Боинга на данный момент времени отменяется, к сожалению, в ад вы попадете при других обстоятельствах. Этим событием вы обязаны нашей неожиданной гостье, она не должна была находиться на этом самолёте. Так что прожарка вас на котлах, пока откладывается.

Его голос прозвучал отчётливо, с той самой интонацией, которую Ева столько времени пыталась забыть: ироничной, чуть резкой. От этих слов по салону прокатилась новая волна облегчения.

Михаил тем временем опустил руку и чуть склонил голову набок, глядя на Еву с той самой полуулыбкой, от которой когда-то становилось одновременно спокойнее и тревожно. Ева в голове услышала голос: "Я всё вижу, я знаю, как тебе тяжело, но ты справишься. Тебя здесь быть не должно. Этот самолёт должен был потерпеть крушение, в нём присутствуют особо тяжкие грешники. Теперь всё будет хорошо, я с тобой, Бог с тобой! " Михаил улыбнулся и вернулся за ширму.

Тут самолёт снова дёрнуло, но на этот раз толчок был коротким, резким, как щелчок выключателя. В ту же секунду иллюзия рассыпалась, будто кто-то разорвал тонкую плёнку, натянутую поверх реальности. Чёрные глаза пассажиров снова стали обычными, испуганными, человеческие лица перестали напоминать маски. Бортпроводник — уже не Михаил, а обычный молодой парень с бейджем «Андрей» — прошёл мимо, машинально коснулся спинки кресла и бросил короткий, усталый взгляд на Еву, будто хотел сказать: «Держитесь, осталось недолго».

В динамиках щёлкнуло, и голос пилота прозвучал устало, но уверенно:

— Уважаемые пассажиры, мы стабилизировали полёт, сохраняйте спокойствие.

Кто-то судорожно засмеялся, кто-то просто закрыл глаза, будто боялся поверить, что самое страшное позади.

— Он сказал, что это из-за меня, — прошептала Ева, то ли себе, то ли Павлу, глотая слёзы и не поднимая головы. — Я не должна была быть здесь.

Павел поднял удивлённый взгляд — сначала на неё, потом скользнул глазами по салону, будто всё-таки надеялся увидеть, кто мог такое сказать, и снова вернулся к её лицу. В его глазах читалась растерянность.

— Ты о чем, Ева, летим и, слава Богу. Мы летим... слышишь? Самолёт выравнивается, все живы и почти здоровы!

Самолёт начал снижение — плавно, будто кто-то очень осторожно опустил гигантскую чашу на невидимую ладонь. Сначала ничего особенного не происходило: просто горизонт в иллюминаторе чуть перекосился, и город, до этого прятавшийся где-то внизу под ватной пеленой облаков, начал медленно проступать сквозь разрывы в белой дымке.

Сначала появились штрихи — тонкие, чёткие линии дорог, похожие на небрежно набросанные грифелем по серой бумаге. Потом сквозь облака прорезались островки зелени, тёмные пятна парков, а следом — сама Барселона, собранная из кусочков света. Крыши домов здесь были не безлико одинаковыми, а живыми: терракотовая черепица ловила солнечные лучи и вспыхивала то тёплым рыжим, то приглушённо-кирпичным, будто каждый дом хранил в себе частичку средиземноморского солнца. В разрывах облаков то и дело мелькали вытянутые силуэты яхт в порту, крошечные, игрушечные, но от этого ещё более настоящие.

Ева смотрела в иллюминатор, и постепенно то напряжение, что ещё недавно стягивало плечи тугим узлом, начинало отпускать. Облака теперь не казались зловещей пеленой — они распадались на отдельные клочья, лёгкие и воздушные, похожие на взбитые сливки на поверхности горячего шоколада. Сквозь них пробивались полосы солнечного света — яркие, почти дерзкие, они падали на крыло самолёта, высвечивая каждую заклёпку, каждый шов, и от этой грубой, живой детали реальности становилось как-то спокойнее: да, мы летим, да, мы снижаемся, и это просто полёт, а не сюжет ночного кошмара.

Гул двигателей изменился — стал ниже, ровнее, будто машина тоже выдохнула с облегчением, сбросив лишнюю высоту. Самолёт мягко качнулся, корректируя курс, и в этот момент облака окончательно расступились. Перед глазами распахнулась панорама: море вдалеке — не синее, а какое-то живое, переливающееся десятками оттенков от бирюзового до глубокого индиго; горы на горизонте, будто нарисованные уверенной рукой художника; и сам город, который стекал к воде, как расплавленный янтарь. Даже знаменитая Саграда Фамилия отсюда выглядела не как архитектурный проект, а как причудливый замок из детских снов — с острыми шпилями, похожими на застывшие всплески волн.

Самолёт снова чуть наклонился, заходя на посадочную траекторию, и город будто подставил ладони, мягко принимая машину. В динамиках щёлкнуло, и голос пилота прозвучал буднично, почти по-домашнему:

— Уважаемые пассажиры, мы заходим на посадку в аэропорту Эль-Прат. Температура воздуха — плюс двадцать три. Добро пожаловать в Барселону!

В гостиницу Ева и Павел заселились без проблем — один номер с двумя кроватями. Барселона была прекрасна: уже на следующий день, едва позавтракав, они вышли на улицу, и сразу попали в водоворот жизни города. Воздух пахнул морем и свежей выпечкой, а солнце мягко грело плечи. Они бродили по Готическому кварталу: терялись в узких улочках, где почти не проникал солнечный свет, пили холодный лимонад в крошечном кафе и смеялись, когда пытались объясниться с официантом, зная лишь пару фраз по-испански. Ближе к вечеру добрались до набережной. Закат окрасил море в золотисто-розовые тона, а по променаду неспешно гуляли туристы и местные. Они ещё долго сидели на скамейке у моря, наблюдая, как зажигаются огни города, и строили планы на следующие дни: Парк Гуэль, бульвар Рамбла, уютные тапас-бары… Впереди было столько всего интересного!

Ночь выдалась душная, и сон к Еве и Павлу не шёл. Город за окном будто дышал — где-то далеко ритмично стучала музыка, а временами доносился странный, тягучий звук, похожий на низкий гул органа. Ева легла на кровати, и вдруг заметила, что на стене пляшут тени — но не от уличного фонаря. Они двигались сами по себе: вытягивались, сжимались, будто кто — то водил за окном странной лампой. Павел тоже замер, глядя туда же.

— Это просто деревья, — сказал он, но голос прозвучал не слишком уверенно.

В этот момент в коридоре гостиницы что-то глухо стукнуло, потом послышались неторопливые шаги — ровные, тяжёлые, будто человек в сапогах с железными набойками. Но гостиница была почти пуста, а персонал давно ушёл. Ева и Павел переглянулись… Павел встал, подошёл к двери и прижался ухом к холодному дереву. Шаги стихли прямо у их номера. На миг стало так тихо, что было слышно, как в батарее отопления булькает вода. А потом по двери провели чем-то острым — длинный, скрежещущий звук пополз сверху вниз, словно кто-то выводил на поверхности знак. Ева вскочила, схватила телефон, чтобы позвонить на ресепшен, но экран мигнул и погас — батарея села. Павел нашарил в темноте свой телефон — та же история.

— Остаёмся на месте, — тихо сказал Павел, хотя сам чувствовал, как по спине ползёт холодок. — Это просто чья-то глупая шутка. Или ветер.

Но ветер тут ни при чём, подумала Ева. В номере было совершенно безветренно, воздух стоял густой и неподвижный. Вдруг за дверью раздался шёпот — неразборчивый, будто сразу несколько голосов говорили на разных языках, перекрывая друг друга. И среди этого шума отчётливо прозвучало: "Отдай его, отдай, он нашшш...".

Павел дёрнулся, будто его ударили током.

— Ты это слышал?

Ева кивнула, прижимая ладони к вискам, словно хотела заглушить этот шёпот.

Утром, едва рассвело, они спустились в холл. Администратор, молодая девушка с уставшими глазами, не удивилась их бледности.

— Вы из 307-го? — спросила она, не поднимая взгляда от экрана.

Ева и Павел одновременно кивнули.

— Там никто не живёт подолгу, — буднично сказала девушка, наконец, посмотрев на них. — В этом крыле старые коммуникации, стены тонкие. Иногда постояльцы рассказывают… разное... Вы не переживайте, заселим вас сегодня в другой номер, там потише. Ева хотела было отказаться — мол, они и сами справятся, да и вещи уже разложены, — но Павел неожиданно быстро кивнул:

— Да, пожалуйста. Если можно, прямо сейчас.

Администратор, молча, встала, взяла с полки другой ключ — простая пластиковая бирка без номера, будто его стёрли.

— Идите за мной, — сказала она и повела их по другому коридору, который пах не моющим средством, а чем-то травяным, будто здесь недавно жгли сухие пучки лаванды. Новый номер оказался совсем другим: светлый, с распахнутым окном, откуда тянуло свежим морским воздухом. Ева не стала раскладывать вещи. Вместо этого она подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу. Там шла обычная утренняя жизнь: велосипедист в яркой майке, женщина с собачкой, мальчишка, который запускал бумажного змея. Но если чуть-чуть скосить взгляд, картинка будто двоилась: поверх велосипедиста на миг проступил силуэт человека в чёрном плаще, а вместо собачки мелькнула тень с горящими глазами. Ева резко зажмурилась, тряхнула головой — и всё снова стало обычным.

Павел заметил, что она бледная.

— Может, просто устала? Вчера столько ходили… — Я не устала, — тихо ответила Ева. — Я слышала, что они сказали: «Отдай его». Как будто мы что-то взяли. Но мы же ничего не брали. Правда?

Павел хотел сказать "Конечно", но не успел. В этот момент по стеклу окна кто-то тихо постучал — тук-тук-тук, — ровно три раза. Они оба повернулись. Снаружи никого не было. Только на подоконнике, там, куда падал луч солнца, начала проступать тонкая линия — словно кто-то невидимый выводил на пыли слово.

«Наш». Ева схватила Павла за руку.

— Пойдём. Прямо сейчас. Куда угодно. Хоть в кафе, хоть к морю.

Они выскочили из номера, даже не заперев дверь. В коридоре было пусто, но эхо шагов звучало странно: будто кто-то шёл следом, ступая в унисон, но чуть позже. Когда они выбежали на улицу, солнце уже вовсю грело, и шум города накрыл их, как тёплая волна: гудение машин, смех, звон бокалов из открытых террас. Ева глубоко вдохнула и вдруг поняла: здесь, среди людей, голоса стихли. Не исчезли совсем — просто отступили на самый край слуха, как далёкий гул прибоя.

— Павел, ты не будешь против, если я не надолго отлучусь? — Еве пришла в голову гениальная идея, кто, если не Михаил может знать, что тут происходит!

— Конечно, встретимся на причале. — Он помахал Еве рукой, а та в свою очередь, отправилась в тихое место, чтобы не кто не нарушил её уединение.

Найдя тихий дворик, заросший кустарником, Ева, тихонько начала читать молитву Архангелу Михаилу. В тот раз же сработало и в этот раз нужно рискнуть.

— "Святой Михаил Архангел, помилуй нас, грешных, нуждающихся в твоем заступничестве... "

— Ты забавы ради или тебе действительно нужна помощь? — Михаил не заставил себя долго ждать. Ева вздрогнула и медленно подняла глаза. Напротив, опираясь о старую каменную арку, стоял Михаил. Ничего в нём поначалу не казалось сверхъестественным: обычная льняная рубашка, выгоревшие на солнце волосы, тень усталости под глазами. И всё же взгляд у него был такой, будто он видел насквозь не только её, но и весь этот дворик — и то, что пряталось за его стенами.

— Молитвы не читают ради забавы, — сказала девушка спокойно. — Обычно их произносят, когда больше не на что опереться. Так что вызов мой был не насмешкой. Я хотела у тебя спросить, за кем приходили тёмные, кто им нужен, мой ребёнок? — Ева затараторила, боясь, что Михаил может исчезнуть не вовремя. Архангел чуть опустил плечи — так, словно разом сбросил с них тяжесть, которую до этого держал незаметно. Он подошёл к каменной скамье, наполовину скрытой вьюнком, и сел, жестом приглашая Еву присесть рядом. Она вдруг почувствовала, как дрожат колени, и опустилась на край скамьи. Михаил сел рядом и накрыл её руку своей — тёплой, настоящей, пахнущей солнцем и уличной пылью.

— Нет, Ева, ребёнок находится под моей защитой, они не смогли помешать его появлению, теперь история сложиться, таким образом, каким и должна.

— Тогда кого они хотят забрать? — Девушка сгорала от нетерпения и страха узнать, что-то такое, от чего волосы седеют на глазах.

— Ты должна вспомнить сама, ответ кроется в одном из твоих прошлых воплощений.

— Я больше не вижу их.

— Ты видишь больше. Мне пора.

— А ты? — выпалила Ева, сама не зная, почему ей так важно услышать ответ.

— Я там, где меня зовут, — повторил он тихо, не оборачиваясь. И он ушёл — не исчез, не растворился, просто прошёл сквозь арку, смешался с солнечными пятнами на мостовой и стал частью города, как старый камень, как тень от балкона, как запах моря, который всегда где-то рядом.

Ева вернулась на пляж, Павел бродил босиком по воде, волны рассекали песчаное дно, оставляя на нём причудливые узоры, которые тут же смывались следующей волной. Воздух был пропитан солью и запахом водорослей, а крики чаек то взмывали вверх, то растворялись в шуме прибоя. Ева остановилась у самой кромки, опустилась на тёплый песок. Она смотрела, как Павел время от времени наклоняется, что-то выискивая среди ракушек и пены. Казалось, он забыл обо всём на свете — о городской суете, о бесконечных делах. Наконец он подошёл, сел рядом и протянул ей небольшую гладкую ракушку, отливающую перламутром.

— Смотри, какая. Словно кусочек луны, — тихо сказал он.

Ева улыбнулась, взяла ракушку и прижала к уху: внутри всё ещё было не спокойно. Что ей предстояло вспомнить? Одну из своих прошлых воплощений, зачем? Вопросов много. Ответов нет.

Павел и Ева вернулись в гостиницу ближе к ночи, падая от усталости. Едва донеся голову до подушки, Ева погрузилась в спасительный сон. Уходя в царство Морфея вспомнился берег совсем другой эпохи: тяжёлые паруса на горизонте, солёный ветер, который нёс не покой, а тревогу. Она увидела себя — или ту, кем когда-то была, — в грубом льняном платье, с рыжими распущенными волосами, развевающимися на ветру. Та девушка стояла у кромки воды и всматривалась в море так, словно от этого зависела чья-то жизнь. В её руках была ракушка, и она шептала над ней какие-то слова — то ли заклинание, то ли прощальную молитву. Перед глазами всплывали обрывки того дня: торопливые сборы мужчин, суровые лица, шёпот женщин за спиной, запах смолы и дерева. Тогда она не смела плакать при всех — лишь украдкой. И вот она здесь, на берегу, и повторяет слова древнего обряда — чтобы ветер был попутным, чтобы волны не вздымались слишком высоко, чтобы те, кто уходит, сумели вернуться. Но в глубине души уже знала: не вернутся. Море не отдаёт того, что однажды взяло. Внезапно небо потемнело. Кто-то на голову накинул тяжёлую серую ткань — плотную, душную, не пропускающую ни единого луча света. Воздух мгновенно сгустился, стал вязким, с привкусом гари и железа, и даже солёный морской дух исчез, будто его стёрли грубой тряпкой.

— Не надо… Пожалуйста, не надо… — вырвалось у девушки, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как надломленная тростинка.

Она никогда не колдовала — лишь знала травы, умела заваривать настои от лихорадки, помогала женщинам при родах, лечила детей от кашля, собирая душицу и чабрец на прибрежных склонах. Но в тяжёлые времена людям нужен был кто-то, на кого можно свалить вину за шторма и пустые сети, за то, что корабли не возвращаются, а небо всё чаще хмурится. И те, кто раньше приносил ей в благодарность рыбу или куски грубой ткани, теперь отводили глаза или шептали вслед проклятия. И вот сейчас её тащат на костер. Грубые верёвки врезались в запястья, оставляя на коже кровавые борозды, а в ушах всё ещё звенели выкрики, которые когда-то были немыслимы на этом берегу: «Ведьма!», «Она накликала бурю!», «Плата за её зелья — наши жизни!» Девушка пыталась дышать ровно, пыталась удержать в мыслях запах сухих трав, тёплый запах дома, но воздух был пропитан дымом и страхом — чьим-то чужим, но оттого не менее удушающим. Костёр уже складывали у самой кромки моря — словно хотели, чтобы даже пепел её не остался на земле, чтобы волны смыли всякую память о ней. Мужчины сновали туда-сюда, укладывали сырые брёвна, которые будут гореть долго и мучительно, женщины стояли поодаль, пряча лица, а дети, не понимая до конца, что происходит, всё же притихли, почувствовав, как воздух стал тяжёлым и густым, будто перед грозой.

— Я не ведьма, я травница! — снова вырвалось у неё, когда её толкнули к столбу, и голос прозвучал жалко и тонко среди этого грохота чужих решений. — Я только помогала! От лихорадки, от кашля, от боли… Я не звала бурю!

Её привязали к столбу. Кто-то швырнул в костёр охапку хвороста, и первые языки пламени лизнули сырые поленья, выпуская в небо густой, едкий дым. Она зажмурилась, ожидая жара и боли что вот-вот ворвётся в тело и сотрёт всё — и память о тёплых ладонях, которыми она когда-то накладывала компрессы, и запах сушёной мяты, и тихий смех детей, что бегали за ней по прибрежным склонам.

Вдруг она в толпе увидела мужчину, который истошно орал:

— Сжечь её! Ведьма! Она во всём виновата!

Она узнала его, это был Павел, внешне он выглядел немного по-другому, растрепанные волосы, простая льняная рубаха, заправленная в шаровары, грубые башмаки, облепленные прибрежной грязью. Но главное — глаза. Они источали ярость и злобу, они были тёмными, будто затянутыми той самой серой пеленой, что повисла над берегом. В них не осталось ничего от того человека, который вчера на пляже тихо сказал: «Смотри, какая. Словно кусочек луны», — и протянул ей ракушку. В груди у неё что-то оборвалось, будто кто-то резко дёрнул за ту самую ниточку, что ещё связывала её с миром, где люди говорят «спасибо», а не «сжечь». Она всмотрелась в его лицо, и перед глазами промелькнули обрывки другого времени — их разговор у кромки воды, его улыбка, тёплая ладонь рядом. Как он мог так быстро превратиться в часть этой ревущей, жаждущей расправы толпы? Или тот Павел, которого она знала, был лишь миражом, а этот, с перекошенным от ненависти лицом, — настоящий!

— Павел, — позвала она, и голос её прозвучал тихо, но в какой-то миг даже треск сырых дров будто отступил, и в толпе повисла короткая, звенящая пауза. — Посмотри на меня. Ты же знаешь меня. Я не ведьма. Я просто помогаю людям.

В сознании перемешались два времени, два пространства. Павел на секунду замер, будто споткнулся о её голос. В его глазах на миг мелькнуло что-то знакомое — какая-то тень сомнения, какая-то искорка того самого тепла, что она видела на пляже. Но толпа вокруг загудела громче, кто-то рядом с ним выкрикнул: «Не слушай её, она околдует тебя!», и он снова вскинул голову, будто отгоняя наваждение.

— Она накликала бурю! — крикнул он, и голос его прозвучал уверенно, буд-то он сам участвовал в ритуалах — Из-за неё сети пустые, из-за неё корабли тонут!

Павел подошёл к столбу и подкинул хворосту... Сухие ветки с треском легли поверх сырых брёвен, и пламя взметнулось выше, жадно облизывая дерево, выплёвывая в небо чёрные клочья дыма. Он не смотрел ей в глаза — только на огонь, будто боялся, что если посмотрит, то снова увидит ту женщину, которая на пляже протянула ладонь навстречу ветру. А она стояла, привязанная, и чувствовала, как жар уже лижет кожу, как едкий дым забивает горло, вытесняя из лёгких солёный воздух, без которого она не представляла жизни... Проснулась Ева посреди ночи, Павел сопел на кровати, находящейся около окна... Ева судорожно втянула воздух, пытаясь унять дрожь, — но тело не слушалось, всё ещё помнило жар и едкий дым. вытесняло остатки сна. Она начала считать про себя: вдох на четыре счёта, выдох на четыре… снова. Представляла, как с каждым выдохом из тела уходит напряжение, как растворяется в темноте тот страшный образ. Она осторожно, чтобы не разбудить Павла, сползла с кровати и босыми ступнями коснулась прохладного пола — этот резкий холод, будто на секунду выдернул её из липкого кошмара. Она прошла к окну, отодвинула занавеску: снаружи стояла та самая густая ночная тишина. В какой-то момент она поймала себя на том, что вслушивается в ровное сопение Павла, — и от этого звука внутри понемногу стало спокойнее: здесь и сейчас всё в порядке, никто не угрожает, воздух чист и свеж. Ева закрыла глаза, ещё раз глубоко вдохнула и наконец почувствовала, как мышцы понемногу отпускает, а дрожь сходит на нет.

Она покосилась на Павла: в полумраке его лицо казалось совсем чужим, расслабленным, беззащитным. «Павел, что он там делал… Способствовал моему сожжению?». Она снова бросила взгляд на Павла. Он во сне чуть пошевелился, натянул одеяло повыше, и от этого простого, такого привычного движения внутри снова шевельнулось что-то тёплое и надёжное. Нет, в реальности он не способен причинить ей зло. Это она знала точно. Ева медленно выдохнула, заставляя себя отпустить эти пугающие вопросы хотя бы до утра. «Разберусь потом, — подумала она, укладываясь обратно и подтягивая одеяло к самому подбородку. — Сейчас просто нужно поспать». Но глаза всё равно долго не хотели закрываться, а в темноте то и дело вспыхивали оранжевые отблески того страшного пламени.

Утром, встав с постели и позавтракав, настроение значительно улучшилось. И Ева решила поговорить с Павлом.

— Что ты знаешь о реинкарнации? Ева произнесла вопрос как можно буднично, будто речь шла о чём-то совсем обычном, — но голос всё равно чуть дрогнул. Она стояла у стола, машинально переставляя тарелки после завтрака, и не решалась поднять глаза на Павла. Павел замер с чашкой в руке, удивлённо приподнял брови:- Реинкарнация? Ну,.. в общих чертах. Что душа будто бы перерождается, живёт не одну жизнь. А почему спрашиваешь? Ева пожала плечами, будто сама не знала, зачем всё это затеяла, но остановиться уже не могла:- Да так… приснился странный сон. И потом всё никак из головы не идёт. Там было… что-то страшное. Огонь, верёвки. И это чувство, будто я уже когда-то это проживала. Глупо звучит, да? Павел отставил чашку, подошёл ближе. В его взгляде не было ни насмешки, ни раздражения — только спокойная внимательность.

— Не глупо. Сны бывают такими яркими, что потом полдня ходишь и оглядываешься, будто они про реальность. Ты хочешь, чтобы я сказал, что это точно прошлая жизнь? Или, может, тебе просто нужно выговориться?

Ева наконец посмотрела на него. От его простого, ровного тона внутри стало чуть легче — словно кто-то взял и убавил громкость у тех страшных образов из ночи.

— Наверное, просто выговориться. Сама понимаю, как дико это звучит: «А вдруг меня когда-то сожгли?» Но картинка такая чёткая, до мурашек. И ещё… — она запнулась, вспоминая ночные подозрения, — мне в темноте подумалось: а вдруг ты там как-то с этим связан? Что ты… был частью того кошмара. Прости, это совсем бред. Павел мягко улыбнулся и осторожно положил ладонь ей на плечо:

— Эй, не извиняйся. Когда просыпаешься от такого, любые мысли могут в голову залезть. Я тут точно ни при чём — и в этой жизни, и, уж прости за шутку, в прошлых тоже. Ну, насколько могу знать.

«А всё ли ты знаешь, пронеслись вихрем мысли в голове у Евы». Она невесело усмехнулась и уткнулась взглядом в столешницу:

— Знаю, что в реальности ты не можешь причинить мне зла. Просто сон оставил такой осадок.

— А что тебе даст, если ты найдёшь этому сну логическое объяснение? — спросил Павел без насмешки, просто чтобы понять. — Если окажется, что это действительно память о прошлой жизни.

— Тогда мой милый появляется вопрос к тебе,.. "Какого чёрта ты меня сжёг!? "

Павел на секунду замер. А потом вдруг фыркнул — не издевательски, а так, будто сам не удержался от абсурдности этой фразы, и тут же постарался сделать лицо серьёзным, хотя уголки губ всё равно подрагивали.

— Ну вот, а я-то думал, ты меня сейчас в чём-то по-настоящему страшном обвинишь. А тут всего-навсего сожжение несколько веков назад. Даже если это и было, то уж извините, прошло столько времени, и я забыл, зачем это сделал. Всё Ева, хватит... Пора вспомнить, зачем мы сюда приехали... Через пять минут жду тебя внизу. Сегодня смотрим "Дом Бальо и Дом Мила".

Вопросов появилось ещё больше, пазлы упрямо не желали складываться в понятную картинку.

После осмотра достопримечательностей и перекуса чурросами с горячим шоколадом, Ева и Павел направились к гостинице. Ноги ужасно гудели и буквально шептали: «Нам бы в кроватку!»

Павел то и дело поглядывал на Еву — та шагала, слегка покачиваясь, и время от времени мечтательно бормотала: — Представляешь, сейчас откроем дверь в номер, а там — огромная мягкая кровать… И ни тебе старинных призраков, ни загадочных теней. Только тишина и подушки. Я сейчас усну стоя, как лошадь в вестерне!

— И моя энергия на нуле — батарейка просит розетку, в виде подушки!

Зайдя в комнату, Ева взяла полотенце и пошла в душ, Павел окинул взглядом ту самую его кровать и невольно улыбнулся: «Ну вот, мечта сбылась. Теперь главное — доползти до неё, пока не уснул прямо тут, посреди комнаты». Он бросил сумку на кресло, потёр уставшие глаза и подумал, что сейчас даже скрип пружин будет звучать для него как самая уютная в мире колыбельная.

Вдруг тёмные тени начали выползать из окна, как из щелей, будто вязкий дым, они кружили вокруг него. Их шёпот царапал уши, словно кто-то водил ногтями по стеклу:

— Вспомни… Ты обещал… Ты знаешь, зачем пришёл…

Ужас сковал сердце, даже сон отошёл на второй план. Он невольно отступил к кровати, нащупывая за спиной край матраса. «Да я просто хотел выспаться!» — хотелось выкрикнуть, но голос застрял где-то в горле. Вместо этого он сжал кулаки и выдавил:

— Я ничего не обещал, кто вы? Зачем пришли?

— За тобой! Ты нашшшш.

Шептали они. Павел отшатнулся и упёрся спиной в изголовье кровати. Тени больше не кружили — они вытянулись, обрели смутные очертания фигур в длинных лохмотьях, и от них веяло таким ледяным гробовым холодом, воздух будто загустел.

— За мной? Вы ошиблись! Я вообще в отпуск приехал! — голос предательски дрогнул, но он всё-таки выговорил это вслух, словно сам факт произнесённых слов мог сделать их настоящими, защитить его. Тени переглянулись — если у них вообще были глаза, — и их шёпот стал громче, будто сразу со всех сторон:

— Отпуск.…Ха. Ты думал, это просто дорога? Ты сам выбрал этот путь. Ты обещал…

— Я ничего не подписывал! И вообще, у меня жена… ребёнок… — он сам не понял, зачем это сказал, ведь ни жены, ни ребёнка у него не было. Но слова вырвались сами, будто древний, безотчётный способ защититься: заявить о своей связи с миром живых, с чем-то настоящим и тёплым.

Тени заколебались. Их очертания на миг поплыли, стали менее плотными.

И тут из ванной раздался громкий всплеск, будто Ева уронила шампунь, а следом — её голос, бодрый и абсолютно земной:

— Паш, тут вода то горячая, то ледяная! Ты не знаешь, где тут регулятор?

Звук её голоса ударил по комнате, как яркий свет. Тени зашипели, съёжились, втянули в себя черноту, словно кто-то резко втянул воду в слив. Они не исчезли совсем — просто отступили к углам, растворились в тенях от настольной лампы, стали частью обычного полумрака уставшего номера.

Павел стоял, вцепившись пальцами в покрывало, и чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, и крикнул, стараясь, чтобы голос звучал нормально:

— Там сбоку, на трубе! Синий — холодная, красный — горячая!

— Ага, спасибо! — отозвалась Ева, и шум воды снова заглушил всё остальное.

Когда она вышла через несколько минут, завернувшись в полотенце, Павел уже лежал в кровати. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон.

— Что случилось, ты почему такой бледный. — Ева подошла к нему и почему-то потрогала лоб.

Павел попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то жалкой, натянутой. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, и выдохнул:- Да ничего особенного… Просто день выдался сумасшедший.

— Завтра последний день отпуска, куда сходим, ещё столько замечательных мест есть в Барселоне?

— Парк Креуэта дел Коль, погода замечательная, не очень хочется таскаться по музеям.

Павел чуть приподнялся на локтях, будто сам удивился, что у него нашлись на это силы, и кивнул:

— Парк Креуэта дел Коль.… Звучит так, будто ты уже всё продумала. Прости, что я сейчас даже на «о, давай в Саграду!» не способен.

Ева рассмеялась — тихо, уютно, и этот звук как будто разогнал оставшиеся тени в комнате:

— Да я и сама не хочу сегодня ни про архитектуру, ни про экскурсии. Просто представила: мы берём те огромные круассаны из пекарни на углу, кофе в стаканчиках, идём туда, где тенисто и тихо, и даже телефон можно в сумку убрать. Ну как?

Павел, наконец, успокоился и улыбнулся по-настоящему — не натянуто, а так, что морщинки у глаз стали заметнее, но это только добавило улыбке тепла:

— Знаешь, это, наверное, лучшее предложение за весь день. Даже за всю неделю.

Она встала, потянулась и шутливо пригрозила пальцем: — Только с одним условием: Ты от меня ни отходишь, ни на шаг, послезавтра уезжать, а свой чемодан я сама тащить не собираюсь. — Ева улыбнулась, предугадывая его реакцию.

Павел распахнул глаза и картинно схватился за сердце:

— Ну вот, а я-то думал, это будет день без обязательств. А тут сразу «ни на шаг» и чемодан в нагрузку!

Павел подошёл к Еве сзади и приобнял за талию.

— Как ты вкусно пахнешь...

Ева чуть наклонила голову, улыбнулась — немного смущённо, но тепло, — и накрыла его руки своими:

— Ну вот, опять ты сворачиваешь с темы чемодана на комплименты. Хитрый ход.

Павел уткнулся носом в её плечо, вдохнул ещё раз и тихо рассмеялся:

— Ты пахнешь как круасан, ванилькой и мятой. Так и хочется съесть...

— Не надо меня есть, я не колобок.

— За то скоро им станешь, будешь ходить вперевалочку, как уточка и держаться за поясницу. — Павел улыбнулся и изобразил тут самую уточку.

Ева фыркнула, а потом рассмеялась — так звонко и легко, будто с плеч тоже свалился какой-то тяжёлый рюкзак:

— Ну, ты и сравнил! То уточку, то колобка… Я, между прочим, планировала завтра выглядеть изящно в своём новом платье, а не переваливаться с ноги на ногу!

Павел тут же выпрямил спину, сделал вид, что смотрит на неё через воображаемую фотокамеру, и торжественно произнёс:

— Изящно — это не обязательно. Но знаешь, в перевалочке тоже есть своя прелесть. Как у тех пингвинов, которых мы видели в океанариуме, — такие важные, а сами еле-еле шагают. И всё равно очень милые.

Она прищурилась, прикидывая, стоит ли возмущаться дальше, но потом махнула рукой:

— Ладно, пингвины — это еще куда ни шло. Но за «колобка» ты ответишь.

Павел тут же сделал вид, что судорожно ищет пути к отступлению, — оглянулся через плечо, будто за дверью уже маячит карательный отряд из колобков и пингвинов, и прижал ладони к груди:

— Ну, всё, сдаюсь! Готов искупить. Могу торжественно пообещать, что послезавтра буду нести чемодан с максимально изящной осанкой. Прям как тот танцор фламенко, которого мы видели у Саграды. Ну, почти.

— Я бы посмотрела на это зрелище! — Ева прыснула со смеху.

Павел тут же выпрямился, будто щёлкнул невидимый тумблер: плечи назад, подбородок чуть вверх, взгляд такой серьёзный-серьёзный — и сделал плавный, нарочито величественный шаг по комнате.

— Вот так! Видишь? Изящество, грация, внутренний огонь! Ну, внутренний пока только внутренний, наружу не вырывается, но это потому что я экономлю силы до послезавтра.

Ева зажала рот ладонью — всё равно смех вырывался наружу короткими, тёплыми всплесками:

— Внутренний огонь экономь, а вот грацию можешь не выпячивать. Выглядишь… как пингвин-танцор. Очень важный.

Он замер в нелепой позе, одну руку вскинул, будто держал воображаемую розу в зубах, и театрально вздохнул:

— Эх, не оценили. А я старался! Может, если добавить драматизма? Ну вот так…

И он сделал ещё один плавный разворот — и тут же слегка задел локтем тумбочку. Что-то тихонько звякнуло, он тут же смущённо глянул на Еву:

— Ну вот, а говорили — грация. Видимо, пока только учусь.

Она уже не сдерживалась — смеялась, откинув голову, и от этого смеха усталость, будто окончательно растворилась в тёплом вечернем воздухе. За окном Барселона потихоньку накрывалась вечерней дымкой, уличные фонари зажигались один за другим, а в комнате было так тихо и тепло, что казалось, будто весь город решил дать им эту паузу — просто выдохнуть и побыть друг с другом. Этот сумасшедший день остался где-то за дверью.

Утром, следующего дня Павел и Ева проснулись от настойчивого стука в дверь... Они переглянулись — в этом взгляде сразу смешались сонная растерянность и тихий вопрос: «А точно ли мы хотим сейчас кого-то видеть?». Стук повторился — настойчивый, но не злой, какой-то по-домашнему бодрый.

— Может, это горничная? Или… ну, вдруг в отеле что-то случилось? — пробормотал Павел, уже выбираясь из-под одеяла и на ходу пытаясь пригладить волосы, которые после сна торчали во все стороны. Ева накинула халат, зевнула и тихонько фыркнула: Если это «что-то случилось», пусть оно случится чуть позже. Мы ещё даже не договорились, кто первый в душ. Павел уже подошёл к двери и, прежде чем открыть, глянул в глазок. И вдруг расплылся в улыбке — такой широкой и неожиданной, что Ева даже замерла на полпути к кофейнику, который собиралась включить.

— Ну вот, а ты про горничную… — он распахнул дверь, и в комнату ворвался поток утреннего света — и вместе с ним невысокая женщина лет шестидесяти в ярком шарфе, с корзинкой в руках. За её спиной мягко сияла Барселона — та самая, умытая ночным бризом, сверкающая на солнце, будто только что распаковала свои лучшие краски.

— Buenos días! — женщина лучезарно улыбнулась, а в корзинке что-то аппетитно шуршало и источало такой запах свежей выпечки, что у Евы сразу окончательно пропали мысли про «позже». — Я сеньора Мартинес, живу этажом ниже. Вчера видела, как вы возвращались, — вы выглядели такими уставшими, что я подумала: а вдруг утром вам совсем не захочется идти за завтраком? Вот и принесла немножко Барселоны в чистом виде.

Она приподняла крышку корзинки — там лежали тёплые круассаны, несколько булочек с корицей, крошечные тарталетки с инжиром и даже пара мандаринов, от которых по коридору тянулся свежий, солнечный аромат. Ева невольно шагнула вперёд, будто её тянул этот запах, и заодно рассмотрела женщину поближе. Она была "светлой", белый туман около неё был доказательством.

— Ой, это же… это невероятно мило! Но вы не должны были…

Сеньора Мартинес отмахнулась, будто речь шла о сущем пустяке:

— Должна, должна. В отпуске нельзя просыпаться голодными, это против правил Барселоны. — Она весело подмигнула Еве. — Ну и… мне просто захотелось сделать кому-то приятно. А вы вчера так мило спорили у лифта — про фламенко и пингвинов, да? Я не подслушивала, просто услышала смех. Смех — это хороший знак.

Павел стоял, слегка растерянный, но счастливый, как человек, которому утром принесли не просто завтрак, а маленькое чудо:

— Спасибо вам огромное. Правда. Вы даже не представляете, насколько это сейчас… вовремя.

Сеньора подмигнула:

— Представляю. У меня трое внуков, я знаю, как выглядит человек, который весь день тащил на себе мир. Так что ешьте, гуляйте, а чемодан ваш никуда не убежит.

Она тихонько закрыла за собой дверь.

Покончив с удивительным завтраком, Ева и Павел отнесли на ресепшн корзину. Они оставили на столике у двери сложенный вдвое лист гостиничной бумаги — Ева быстро набросала: «Сеньора Мартинес, спасибо за солнце в корзинке. Мы пошли искать тень для пингвинов».

На лестнице пахло старым деревом и чуть-чуть — дождевой свежестью, будто ночью город умылся и теперь неторопливо высыхал. А когда они вышли на улицу, Барселона мягко, без напора, взяла их в оборот. Воздух был тёплый и какой-то упругий, будто его можно было ладонями собирать и прятать в карманы. Мимо прокатился самокат, за ним — велосипед с корзинкой, в которой торчали багет и пучок базилика. Где-то совсем рядом кто-то смеялся, и этот смех не звенел устало, как вчера, а прыгал, как мячик.

— Знаешь, что мне сейчас хочется? — сказал Павел, щурясь на солнце. — Просто идти. Ни карты, ни списка «что обязательно посмотреть». Просто сворачивать туда, куда нос потянет. Или нога.

Ева кивнула, и остановилась у витрины крошечной пекарни: за стеклом на подносе лежали булочки, присыпанные сахарной пудрой, и одна — совсем кривая, будто её лепили в спешке, но от этого она казалась только добрее.

— А давай вот эту, кривенькую, — предложил он. — Пусть будет наш талисман на сегодня.

Ева рассмеялась:

— Согласна...Пусть принесет нам удачу!

Они купили булочку, разделили пополам и пошли дальше, уже не особо замечая, куда именно. То сворачивали в узкие улочки, где балконы были увешаны цветами так густо, что казалось — дома надели праздничные платья. То выходили на широкие проспекты, где пальмы стояли, как строгие дамы на приёме, и тени от них лежали на асфальте ровными тёмными дорожками.

В какой-то момент они оказались у небольшого фонтана. Вода не била высоко и торжественно, а тихонько перекатывалась через край чаши, напевая себе под нос простую мелодию. И Ева вдруг представила: вот тут, в прохладной тени, и правда могли бы стоять пингвины — серьёзные, в своих чёрных фраках, и один, самый смелый, осторожно стучал бы лапой в ритм, пробуя, как звучит этот город. Удивляясь своим весёлым мыслям, девушка улыбнулась и села на бортик фонтана. Девушка, пустила пальцы в воду — та оказалась неожиданно прохладной, почти ледяной, и от этого по спине пробежал смешной, бодрый холодок. Передохнув пятнадцать минут, счастливая пара отправилась дальше. Ева не заметила, как свернули с широкой улицы в узкий проулок — и там, в нише между двумя домами, обнаружилась неприметная деревянная дверь с кованой ручкой в виде виноградной лозы. Над ней висела вывеска с полустёртой надписью «Celler de la Llum» («Погреб света»), а из щели под дверью тянуло прохладой и тем особенным, чуть терпким запахом — земли, старого дерева и чего-то пряно-винного, будто сам воздух здесь был выдержан, как хорошее вино. Ева остановилась, подняла брови:

— Подвал винодельни. Прямо посреди города?

Павел улыбнулся, поправил корзинку с остатками завтрака:

— Почему бы и нет?

Он потянул за ручку — дверь поддалась с тихим скрипом, будто её не открывали тысячу лет, и она уже забыла, как это делается. Вниз вела каменная лестница, ступени были прохладные на вид и, как выяснилось, на ощупь — Ева осторожно ступила первой, чувствуя, как с каждым шагом шум улицы остаётся где-то наверху, а вместо него появляется другой звук: тихое, ровное эхо капающей воды и отдалённый гул, похожий на очень спокойный разговор. Внизу оказалось просторно и неожиданно светло: сквозь узкие окошки-щели под самым потолком пробивались косые столбы солнца, в них медленно кружились пылинки. Стены были сложены из неровного камня, а вдоль них — ряды дубовых бочек, таких огромных, что рядом с ними люди казались детьми, забравшимися в тайное убежище великанов. Где-то в глубине мягко булькала жидкость, перетекая по трубам. Ева провела ладонью по шершавой бочке — по неровностям, по стыкам клёпок, по тёмным прожилкам дерева. Пальцы будто сами запоминали эту фактуру: не гладкую, не показную, а такую, в которой чувствовалось, сколько всего она повидала.

— Интересно, — повторила она тише, будто разговаривала с самой бочкой. — Говорят «Вино дышит». Звучит почти как про живое. Будто оно тут… прислушивается к миру.

Павел обернулся, и в этом движении было что-то слишком резкое для погреба — будто он сам испугался той тишины, которая тут так легко ложилась на плечи.

— Я… выйду на воздух. Тут немножко давит. Я быстро, на пять минут.

Ева оторвала ладонь от шершавого дерева, будто ей жаль было разрывать это прикосновение. Она не вскочила, не бросилась за ним — только чуть нахмурилась, будто пыталась понять, откуда вдруг взялась эта неловкая спешка.

— Ладно, иди, подыши. — Сказала она тихо. — Я тебя дождусь, и пойдём вместе искать винодела.

Через какое-то время наверху хлопнула дверь погреба — тихо, без стука. Дверь щёлкнула язычком замка. Щелчок внутри — и погреб оказался закрыт. Сначала Ева ничего не поняла. Просто услышала этот короткий, сухой щелчок — и на секунду подумала, что это где-то в глубине погреба сдвинулась по трубе капля вина. Она встала и решила проверить, не послышалось ли ей. Дойдя до двери, Ева толкнула дверь, уперевшись плечом. Та даже не дрогнула, только отозвалась глухим, тяжёлым звуком, будто за ней стояла не улица, а сплошная каменная стена. Она дёрнула за ручку — туда-сюда, резко, настойчиво, — но язычок замка сидел плотно, по-хозяйски.

— Павел! У меня тут дверь закрылась! — крикнула она, и собственный голос прозвучал в погребе непривычно громко, будто испугался вместе с ней. Потом застучала кулачками — не сильно, но часто, как будто могла этой дробью пробиться сквозь дерево и камень. По спине пробежала струйка пота, хотя в погребе было прохладно. И тишина вдруг перестала быть уютной. Она стала тяжёлой, давящей — та самая тишина, которая, если прислушаться, не обнимает, а будто проверяет: «Ну что, тебе уже страшно?». Ева сделала шаг назад, будто хотела посмотреть на дверь со стороны, чтобы понять, как так вышло. И тут же одернула себя: «Не надо отступать. Это просто дверь. Её кто-то подпёр. Или сквозняк. Или… да какая разница. Сейчас Павел услышит, вернётся». Она вернулась назад и решила осмотреть помещение. Где-то здесь наверно бродит винодел или сомилье, дверь была не заперта, значит, тут точно есть люди! Пройдя пару шагов вглубь погреба, в ту сторону, где ряды бочек уходили в полумрак, будто растворялись в прохладной тени. Она вглядывалась в тёмные промежутки между ними, напряжённо ловя любой звук: шорох, скрип, хоть чьё-то ровное дыхание. "Ну где же вы, люди? — тихо, сквозь зубы, пробормотала она себе под нос. — Вы же тут были?".

Но погреб молчал. Мёртвым молчанием, от которого волосы встают дыбом, густым, в котором звуки исчезают, становятся тише и глубже — как шаги под водой. Где-то мягко перекатывалась по трубам вода, где-то чуть слышно оседало дерево. И этот привычный шум, который раньше казался таким уютным, сейчас будто нарочно заглушал любые другие звуки — ни голоса, ни шагов хозяина, ни даже лёгкого звяканья посуды.

Ева остановилась, обхватила себя руками за плечи — и тут же разозлилась на эту свою позу, на этот невольный жест испуга. «Хватит, — строго сказала она себе. — Ты не маленькая девочка, которая боится темноты. Ты взрослая женщина, которая просто попала в неловкую ситуацию. Дверь защёлкнулась. Это механика, не мистика». И тут, где-то совсем рядом, за соседней бочкой, послышался тихий, очень деловой звук — шорк-шорк. Ева замерла, сердце снова подскочило к горлу. «Мышь? Крыса?» — мелькнуло в голове, и она уже приготовилась отпрянуть. Но звук повторился. Из-за бочки неторопливо вышла кошка — старая, с проседью на морде, с одним чуть порванным ухом, как у бывалого уличного бойца. Она посмотрела на Еву жёлтыми, спокойными глазами, будто оценивала: «Ну и что ты тут шумишь?» — а потом неспешно подошла, потерлась боком о ногу и тихонько мурлыкнула. Ева присела на корточки, осторожно протянула руку — и кошка не отпрянула. Наоборот, чуть подтолкнула голову под ладонь, требуя, чтобы её погладили.

— Знаешь, я тут дверь толкнула, а она не открывается, — сказала она кошке, будто той было важно знать подробности. — И я сразу начала искать кого-то, кто откроет. А потом подумала: ну а если никого нет? И стало страшно.

Кошка подняла голову, посмотрела на неё своими мудрыми глазами, будто хотела сказать: «А тишина — это не страшно. Страшно — когда тебя предали и выкинули на помойку». И снова принялась за свою лапу. Ева осторожно погладила её между ушами, почувствовала, как под пальцами чуть вибрирует тихое мурчание — и это было такое живое, настоящее тепло.

— Так, если здесь никого нет, то придётся нам с тобой выбираться отсюда, напарник.

Кошка на секунду прервала своё вылизывание, покосилась на Еву — мол, «серьёзно, мы прямо сейчас на миссию?» — а потом снова принялась за лапу, будто говорила: «Ну ладно, миссия так миссия. Но сначала я закончу тут».

Ева обошла все углы и закоулки, держа кошку на руках. Та поначалу упиралась — мол, «ты же видела, я дело делаю», — но потом смирилась, устроилась поудобнее и даже начала тихонько мурчать, будто сообщала: «Ладно, раз уж несёшь — грей тогда». И, правда, с тёплым, живым комочком на руках было не так страшно: он дышал, шевелил ушами, иногда дёргал хвостом. Она заглядывала за каждую бочку, в каждый тёмный проём между рядами — и каждый раз, когда из темноты не выпрыгивало ничего пугающего, становилось чуть легче дышать. В одном месте она заметила крошечную нишу в стене: там стояла глиняная миска с засохшими крошками и старая тряпочка, сложенная в подстилку. «Так вот где ты спишь, напарник», — тихо сказала Ева, и кошка в ответ ткнулась носом ей в подбородок — будто хотела сказать: «Да. И вообще, чего ты тут бродишь?». Ева достала телефон, посмотрела на экран — как будто могла каким-то чудом заставить полоски сигнала появиться там, где их отродясь не было. Но там было пусто. Ни сети, ни даже «экстренных вызовов».

Полтора часа. Она засекла время по часам на телефоне, когда впервые дёрнула за ручку. Сначала она прислушивалась к каждому звуку сверху, вздрагивала от каждого шороха, думала: «Сейчас. Сейчас он поймёт, что меня нет, и вернётся». Потом начала уговаривать себя: «Может Павел попал в неприятности и не может открыть ей дверь». А потом, когда стрелки на часах перевалили за час с четвертью, в голове тихо и холодно стукнуло: «А если он не вернётся?»

Ева села на каменный пол, прислонилась спиной к бочке — той самой, шершавой, прохладной, которая всё это время просто стояла и дышала. Положила кошку себе на колени. Та недовольно фыркнула — мол, «опять сидишь, а я думала, мы дальше идём» — но потом развернулась, потопталась, устраиваясь поудобнее, и снова замурчала. Оставался только ждать. Ева перестала считать минуты. Сперва, она ещё поглядывала на экран телефона, пока тот не погас окончательно, сберегая последние проценты заряда. Потом пыталась ориентироваться по косым столбам света, которые тянулись сквозь окошки под потолком: вот он яркий и золотистый — значит, полдень; вот вытянулся, стал рыжим — вечер; вот почти исчез — ночь. Но потом и это сбилось: то ли тучи затянули небо, то ли она просто потеряла счёт времени. Ева давно перестала бегать от угла к углу. Сил на это не было. Да и смысла тоже. Она нашла то самое тихое место у большой дубовой бочки, где воздух был особенно прохладным, а гул тишины — ровным, не колючим. Там она и устроилась: подложила под спину свёрнутую кофту, подтянула колени к груди и просто сидела, время от времени гладя кошку. Та уже не вырывалась. Она поняла: раз человек сидит так долго, значит, так надо. И стала частью этого покоя — тёплым, живым грузом на коленях, который дышал, вздрагивал во сне, иногда уходил куда-то по своим кошачьим делам, а потом возвращался, будто проверяла: «Ты тут? Ну ладно, тогда я тоже тут». В первый день Ева ещё надеялась услышать шаги. Вслушивалась в каждый скрип наверху, в каждый далёкий, приглушённый голос улицы, в стук чьих-то каблуков. Она даже пару раз кричала — громко, до хрипоты: «Эй! Тут кто-нибудь есть?!» Но голос тонул в толстых стенах, оседал на каменных сводах, и в ответ приходило только эхо, которое звучало как насмешка: «Есть… есть…». На второй день кричать расхотелось. Вместо этого она начала разговаривать с кошкой — не ради того, чтобы её услышали снаружи, а чтобы слышать собственный голос внутри. Хотелось есть и пить, в горле пересохло. Самолёт в родную Россию улетел без неё. Эта мысль приходила не один раз, каждый раз ударяя по-новому: сначала — тупо, как тяжёлая дверь по пальцам, потом — остро, с горечью. А Павел... Сначала она ужасно злилась на него «Ну сколько можно? — думала она, стискивая зубы, чтобы не закричать снова. — Пять минут, он же сказал — пять минут!» Она представляла, как он там наверху, на солнце, спокойно дышит, улыбается чему-то своему и даже не замечает, что её нет. И от этой картины — такой простой, такой равнодушной — внутри всё сжималось в тугой, злой комок… Но потом злость начала таять, как сахар в холодной воде, оставляя после себя только липкий, холодный осадок страха. Потому что следом приходила другая мысль — ещё хуже: а вдруг на него напали грабители? Вдруг он где-то лежит в луже крови, а она тут сидит и ноет про самолёт? И тогда она вскакивала, прижималась ухом к каменному своду, будто могла сквозь толщу земли услышать, что там, наверху, всё в порядке. Но сверху доносилось только далёкое, приглушённое гудение города — ни криков, ни сирен, ни шагов, которые спешили бы сюда. Только этот ровный, равнодушный гул. Голод давал о себе знать тупой, тягучей пустотой под рёбрами. Где — то к середине второго дня Ева нашла в углу, за одной из дальних бочек, старый деревянный ящик. В нём лежали несколько сморщенных, но целых яблок. Она откусила кусочек — яблоко было кислое, терпкое, с той самой горчинкой, которая сразу бьёт по языку и заставляет щёки сводить. Разломила пополам, положила половинку на пол. Кошка подошла, понюхала, скривилась, но всё-таки съела — видимо, решила, что голод не тётка. И посмотрела на Еву так, будто говорила: «Это не мышь, конечно, но сойдёт. Спасибо». А потом, когда она уже почти задремала, убаюканная кошачьим мурчанием и ровным дыханием погреба, сверху донёсся звук, от которого сердце сначала подпрыгнуло, а потом замерло.

Сначала — какой-то глухой, тяжёлый звук, будто кто-то отодвигал что-то громоздкое. Потом — тихий, осторожный скрежет. И наконец — тот самый знакомый щелчок язычка замка, только теперь в обратную сторону. Дверь приоткрылась, впуская полоску света — не яркого, а мягкого, рассветного. И голос, знакомый, как будто из сна...

— EVA, ¿estás aquí?

— Сеньора Мартинес? Да, я здесь, здесь, слава Богу!

Сеньора Мартинес сделала шаг в погреб, луч света ударил Еве в глаза — и на миг всё вокруг поплыло, распалось на золотистые пылинки и резкие тени. Ева невольно вскинула руку, прикрывая лицо, а когда опустила, то увидела, как силуэт сеньоры вырисовывается на фоне светлеющего проёма — чёткий, будто вырезанный из плотной бумаги, и оттого ещё более нереальный. — Ева, ты здесь, ты жива? — Сеньера была явно обеспокоена. Ева стояла, будто прикованная к месту, и никак не могла поймать дыхание. Слова застряли где-то в горле, а в ушах всё ещё гулко отдавался тот самый луч света — словно он не просто ударил в глаза, а вернул в привычную реальности. Она судорожно сглотнула, пытаясь вернуть голосу хоть каплю твёрдости, и наконец, выдавила:- Я думала, что никто уже не придёт. Сеньора Мартинес сделала ещё один шаг вниз, и ступени тихо охнули под её весом. Теперь лицо её было видно отчётливее: Сеньора стояла ровно, плечи расправлены, взгляд был явно обеспокоен. Ева, медленно опустила руку и вдруг поймала себя на том, что боится поверить: перед ней не тень, не игра уставшего воображения. — Я боялась, что опоздала, и он тебя убил! — выпалила сеньора Мартинес, и только потом, будто спохватившись, заставила себя выдохнуть, выровнять голос. Но в этих словах всё равно осталась та самая острая, живая дрожь, от которой у Евы по спине пробежал холодок — совсем не от сырости погреба. Мартинес не стала ни бросаться вперёд, ни разводить рук для объятий. Просто осталась стоять там, где была, давая Еве время привыкнуть к её присутствию, к этому новому, ровному спокойствию, которое почему-то успокаивало сильнее любых слов. — Кто меня убил? Вы о чем? Дверь захлопнулась, это чистая случайность. — Она медленно покачала головой, и собственный голос прозвучал предательски лживо. — «Случайность», — тихо повторила сеньора, будто пробуя слово на вкус, и в нём сразу что-то надломилось, потеряло вес. — Сегодня утром Павел взял свой чемодан и уехал в аэропорт, твой чемодан он выбросил на помойку. Это тоже случайность? Ева почувствовала, как внутри что-то резко и больно дёрнулось — будто кто-то потянул за ту самую ниточку, которую она старательно прятала под слоями «всё нормально», «я справляюсь», «это просто так вышло». Она хотела удержать эту хрупкую версию мира, где никто ни за кем не охотится, где двери просто захлопываются от сквозняка, а чемоданы теряются сами собой. Но голос не послушался. Вместо твёрдого ответа из неё вырвался какой-то странный, сдавленный звук — не то смех, не то всхлип. — Он улетел без меня!? — тихо сказала Ева, и эти слова прозвучали не как жалоба, не как обида, а как сухая констатация факта — так человек перечисляет вещи, которые уже нельзя изменить: вчера шёл дождь, сегодня облачно, он улетел без меня. Сеньора не стала говорить «бедный ребёнок» или «как же так». Она просто кивнула, будто услышала не новость, а подтверждение того, что и так знала. — Да, — ответила она спокойно, без нажима. — Улетел. И, судя по тому, как он это обставил, хотел, чтобы все думали, что ты вообще исчезла сама по себе — так, что и винить некого. Ева обхватила себя руками, будто вдруг продрогла, хотя в погребе было не холодно — просто воздух здесь стоял плотный, неподвижный, и в нём теперь повисли все те слова, которые столько времени она запрещала себе произносить. — Вот урод! Зачем он это сделал? Я думала, что с ним что-то случилось, и он не в состоянии открыть мне дверь, а он взял чемодан и улетел домой без меня, он что, с ума сошёл? — Ева выкрикнула всё это на одном дыхании, и голос её, долго державшийся ровным и тихим, вдруг сорвался на визгливую, беспомощную ноту — как у ребёнка, который, наконец перестал терпеть и вывалил всё сразу. Затем Ева вспомнила, что до сих пор они находятся в подвале и друг она замерла на полпути к двери, будто что-то щёлкнуло у неё в голове — что-то маленькое, тёплое и абсолютно необходимое. — Подождите, — выдохнула она, и голос прозвучал непривычно твёрдо, совсем не так, как секунду назад, когда в нём звенела обида и усталость. Сеньора чуть приподняла брови, и не стала торопиться- Я… я не могу её тут оставить. Она быстро, неловко повернулась и шагнула обратно в полутьму, туда, где у старой корзины с тряпьём что-то шевельнулось. — Кого, Ева? — Кошку, — сказала Ева и сама удивилась, как просто и естественно это прозвучало, будто кошка была такой же частью её жизни. — Кис-кис, — позвала она тем самым шёпотом, в который вложила всю ту осторожность, что научилась беречь за эти дни. — Она — мой напарник!..Пойдём старушка — тихо сказала Ева, протягивая ладонь. Кошка ткнулась в неё холодным носом, потом позволила взять себя на руки — но так, чтобы видеть всё вокруг, чтобы в любой момент можно было соскочить, если что-то пойдёт не так. Поднимаясь по ступеням, Ева прижала кошку к груди. Та на секунду дёрнула ухом, будто ворчала: «Не стискивай», — а потом уткнулась носом в ткань кофты и замерла, только хвост нервно подрагивал. Поднявшись наверх, вслед за сеньорой Мартинес, Ева стояла на верхней ступеньке, вдыхая привычный городской воздух, — и всё равно никак не могла поверить, что здесь ничего не изменилось. Будто два дня, которые она прожила будто в другом мире, просто вычеркнули из реальности. Машины по-прежнему мерно шуршали шинами, пешеходы шли по своим делам, кто-то смеялся у витрины, и от этой обыденности становилось даже немного жутко. Кошка, по-прежнему прижатая к груди, вдруг напряглась, вытянув шею, и уставилась куда-то в сторону переулка. Ева проследила за её взглядом, но увидела лишь тень от навеса да медленно кружащийся в воздухе обрывок бумаги. — Сеньера Мартинес, как вы меня нашли? — Девочка, всё элементарно. Михаил сказал, что с тобой может случиться беда и велел присмотреть за тобой. Как ты уже поняла, я не совсем обычная. Мне ведомы и видимы две стороны нашей жизни. Ева почувствовала, как по спине скользнул холодок — и это было куда ощутимее, чем просто городской сквозняк. Она крепче прижала к себе кошку, и та, будто угадав её смятение, чуть сильнее впилась когтями в ткань кофты. — Михаил?.. — повторила Ева, и имя прозвучало в шуме улицы как-то чуждо, будто принадлежало другому времени, тому самому, что осталось позади. — Но он же… почему он сам не пришёл? Сеньора Мартинес чуть склонила голову набок, и в её взгляде мелькнуло то самое выражение, какое бывает у людей, которые привыкли объяснять вещи, непостижимые для других. — Михаил видит трещины в мире раньше, чем они превращаются в разломы. И когда почувствовал, что твоя судьба дрогнула, сказал мне: "Найди её". — А что значит "две стороны нашей жизни"? — спросила Ева, сама удивляясь, что не звучит это как безумный вопрос. — Одна сторона — та, что у всех на виду, — спокойно пояснила сеньора, не сводя глаз с переулка, куда до этого смотрела кошка. — Машины, смех у витрин, расписание автобусов. А другая — та, что прячется за углами, шуршит в тенях, дышит в затылок, когда ты думаешь, что осталась одна. Её видят немногие. И чувствуют ещё реже. Ты, девочка, из тех редких людей, кто и чувствует, и не отводит взгляд. Потому и опасность к тебе липнет — ты для неё заметна. Но вот Павла ты просмотрела, хотя нет, не так... Он вполне адекватный молодой человек, и он действительно тебя любит, поэтому и оставил тебя в живых. Но контракт с нечистой силой, это не просто слова, он подписан кровью. — Павел "тёмный"? — И да, и нет! В этом воплощении он родился обыкновенным человеком, и до недавнего времени всё было хорошо, пока в его жизни не появилась ты — Ева. Вот тогда- то темные ему и напомнили про контракт, подписанный им в прошлой жизни, в конце семнадцатого века, где он был уважаемым человеком, у которого сын заболел оспой. И никакие лекари не могли излечить этот недуг. А наследник был единственным, а наследство было огромно. Вот он, и подписал контракт на пятьсот лет работы на них. Сын выздоровел и через два месяца убил своего отца. Хеппи энда тут не было. — Сеньера Мартинес, я не могу в это поверить. Никогда, никаким своим словом или действием, Павел мне не навредил. — Да неужели дитя мое. Неужели не помнишь запах дыма и костра? Кто дровишки то подкидывал? Ева, зажала рот руками. — То-то и оно! Тебе повезло в этот раз, он не доделал задание, которое было на него возложено, он не убил тебя, просто запер в подвале. И боюсь теперь за это поплатиться. У "тёмных" свои законы. — Можно мне воды? — Ева, не дойдя до гостиницы поняла, что силы её покидают слишком много получено информации, для которой нужны стальные нервы или хотя бы не пустой желудок. — Конечно Евонька, вот я дура глупая, нужно было сразу тебя напоить, а я кошелка старая, тебя тут разговорами донимаю. Пей, пей, моё солнышко, — Бормотала она, теребя край вязаной кофты. — Прости старуху. Сижу тут, пугаю тебя, а тебе бы сейчас в тёплую постель да под одеяло. У тебя губы синие совсем. Ева обхватила бутылку дрожащими пальцами и сделала несколько больших, жадных глотков. Вода была ледяной, с лёгкой металлической ноткой, и от неё сразу прояснилось в голове. — Утром вы тоже не просто так к нам заходили? — Верно, мы нужно было просканировать Павла, мои подозрения подтвердились. За ним нужен был глаз да глаз. Но в то утро, когда ты пропала, я потеряла вас из виду. И видимо не просто так, вас от меня укрыли темной пеленой. Только сегодня я смогла пробраться. — Прошептала она. — Есть такие места в мире, где граница тонкая. И есть люди, которые умеют по эту сторону оставаться, а по ту — видеть. Я из таких. Не ведьма, не колдунья, нет. Просто… чувствительная. С детства всё это чувствую: где тьма сгущается, где следы остаются. Сначала думала — воображение. Потом поняла: если не замечать, оно тебя само найдёт. Она подняла голову, и в её глазах была такая усталость, будто она не спала несколько жизней подряд. — Я за Павлом стала наблюдать. Сначала просто чувствовала: тянет от него темью, но сквозь неё — человеческое, живое. И это живое сопротивляется. А днем, когда ты пропала, я пришла специально — проверить, не прорвалось ли то, другое, окончательно. Хотела понять, остался ли в нём хоть клочок воли. Но стоило мне подойти к вашей комнате, как воздух стал густым, как кисель. Слова застревали в горле, ноги, будто к асфальту прилипли. Меня отпихнули, Евонька. Мягко, но так, что не поспоришь. Закрыли от вас. Он собирал вещи, забрал свой и твой чемодан и документы, а дойдя до мусорки, оставил твой чемодан с сумочкой там. Я, не долго думая, когда он скрылся из виду, вещички твои отнесла к себе. Ева сама не поняла, как ноги шли точно за Мартинес. Она шла и просто старалась ни о чём не думать: смотреть на асфальт, считать трещины, не давать мыслям сбиваться в ту плотную, тяжёлую кучу, от которой становилось трудно дышать. До гостиницы было пять минут ходьбы, но одна мысль о том номере — дверь, ключ, тишина, где слышно, как ты глотаешь воздух, — сразу делала шаги ещё тяжелее. На улице было сухо и ясно, будто кто-то взял и вытер небо до блеска. Солнце уже клонилось к закату, свет был ровный, бледно-жёлтый, без всякого тепла. От этого ровного света всё казалось чуть плоским, как на старой фотографии: дома, деревья, даже прохожие — будто вырезанные из картона и расставленные по местам. Сеньора шла чуть впереди, время от времени оглядывалась — не с подозрением, а так, будто боялась, что Ева вдруг развернётся и исчезнет. — Ты не думай, я тебя ни к чему не склоняю, можешь, конечно идти к себе — повторяла она, хотя Ева ни слова не сказала против. — Но знаешь, тебе поесть надо. И посидишь немного. Там диван скрипучий, но сидеть можно. — Я не против, идемте к вам. Есть очень хочется. В номере, сеньора щёлкнула выключателем, и свет загорелся тусклый, желтоватый, отбрасывая длинные тени. Ева опустила кошку на пол. Та не рванула в угол, не стала метаться по комнате, а просто села посреди ковра, выгнула спину, потянулась всем телом — и тут же принялась вылизывать лапу, будто ничего особенного не произошло, будто она каждый день заходит в гостиничные номера. Сеньера распахнула форточку. В комнату проник ровный, пустой воздух большого города, который сегодня будто забыл дышать. Но он был свежий, и это уже было лучше, чем запах дезинфекции. Вскоре в дверь постучали. Официантка из столовой — молодая, с веселыми глазами, с бейджем, на котором криво было написано «Карла», — принесла поднос: две миски супа с вермишелью, хлеб в бумажном пакете, чайник, чашки и блюдце с печеньем. Муське, так Ева назвала кошку, тоже налили супа. Она насторожилась, поводила носом, потом склонила голову набок — так, будто решала сложную задачу. Принюхалась ещё раз, коротко фыркнула, будто проверяла, не издеваются ли над ней, и вдруг принялась есть — быстро, деловито, время от времени поглядывая на Еву, словно хотела сказать: «Ну вот, другое дело". — "Если бы не Муська... Эти два дня были бы сущим кошмарном. "- Ева погладила прогнувшуюся спину и наконец, взялась за свою миску. Ложка звякнула о край, звук вышел неожиданно громкий в этой тихой комнате, но от этого даже стало чуть спокойнее: вот он, звук, он настоящий. Она зачерпнула суп, подула, попробовала. Он и правда уже остыл, стал просто тёплым, не обжигающим, но это было неважно. Важно было то, как тепло медленно растекается внутри, как плечи понемногу опускаются, отпуская груз прожитых дней. За окном Барселона медленно серела. Свет фонарей пробивался сквозь стекло, ложился на ковёр неровными квадратами. Но в комнате было тепло — не от батареи, а от того, что здесь сидели трое, которым сегодня досталось слишком много странного, и которые теперь просто давали друг другу передышку. Муська оставила еду в покое, отошла к краю кровати, потянулась всем телом — лапы разъехались, когти мягко царапнули ковёр, — и запрыгнула на покрывало. Устроилась поближе к Еве, поджала лапы, прикрыла нос хвостом и снова замурчала. Этот звук был такой простой, такой настоящий, что хотелось просто закрыть глаза и слушать его. И Ева, наконец выдохнула. Она доела суп, поставила миску на стол. В животе было тепло, в голове — не такая плотная, тяжёлая каша, как раньше, а просто усталость, от которой хочется лечь и закрыть глаза. — Если хочешь, можешь тут прилечь, — тихо сказала сеньора, будто прочитала её усталость без слов. — Я посижу. Просто посижу, чай допью. Ты отдыхай. Ева хотела сказать «я не смогу уснуть», но вместо этого просто кивнула. Она легла, не раздеваясь, подтянула к себе край покрывала и почувствовала, как рядом ровно дышит Муська — маленькое, тёплое, живое «тик-так», которое держит тебя на месте, когда весь остальной мир вдруг становится плоским и нарисованным. Ева не запомнила, как именно уснула. Только то, как ладонь лежала на тёплой кошачьей спинке, как под пальцами ровно вибрировало это тихое, упрямое мурчание — и как постепенно усталость перестала быть колючей, а стала мягкой, тяжёлой, как старое одеяло. Она уткнулась носом в край покрывала, вдохнула запах гостиничной ткани и провалилась в сон без картинок, в ту самую тишину. Сеньора посидела ещё немного, допила остывший чай, потом встала, тихо переставила пустую миску на тумбочку, чтобы ночью никто случайно не задел и не уронил. Она глянула на Еву — та лежала, поджав колени, как ребёнок, лицо во сне стало совсем другим, не напряжённым, будто сбросило маску, которую приходилось носить весь день. Рядом, прикрыв нос хвостом, ровно дышала кошка. Сеньора подошла к форточке, чуть прикрыла её — сквозняк усилился, начал тихонько позвякивать стеклом, — потом села в кресло у окна. Она не собиралась спать, думала просто посидеть, послушать, как за стеной ровно дышит город. Но Барселона ночью тоже будто выдохнула: шум машин стих, голоса пропали, остался только редкий гул далёкого трамвая да ровный стук собственного сердца. Глаза сами собой закрылись, и сеньора уснула прямо в кресле, уронив голову на плечо, так и не успев додумать мысль, которая весь вечер крутилась где-то на краю сознания: «Теперь она в безопасности. Хоть ненадолго». Проснулись они не разом. Сначала Муська — она первой подняла голову, прислушалась к чему-то, что людям не слышно: к шороху голубей на карнизе, к далёкому звону посуды в столовой, к тому, как по-другому дышит дом утром. Она потянулась, когти мягко царапнули покрывало, потом спрыгнула на пол, обошла комнату, деловито проверила, всё ли на месте, и запрыгнула на подоконник — погреться в первых лучах солнца. Солнце сегодня было другое. Не то плоское, бледно-жёлтое, без тепла, что вчера. Оно пробивалось сквозь стекло живым, золотистым светом, грело подоконник, делало пылинки в воздухе золотыми. Муська подставила спину, зажмурилась от удовольствия и тихонько мурлыкнула — будто говорила: «Ну вот, другое дело. Теперь можно жить». От этого мурчания и от солнечного пятна на щеке Ева и проснулась. Она открыла глаза и сначала не поняла, где находится. Комната была та же — узкие кровати, стол у окна, чашки, блюдце, в котором ещё виднелись следы бульона. Но воздух был другой: тёплый, с запахом нагретого камня и тимьяна. И в нём слышались живые звуки: где-то внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся, по улице проехал велосипед, звякнули ключи. Ева села на кровати, осторожно, будто боялась, что если сделать резкое движение, то этот нормальный, живой мир снова станет плоским. Муська повернула голову, глянула на неё своими жёлтыми глазами, будто проверяя: «Ты проснулась? Ну, тогда иди сюда, тут солнце». Сеньора пошевелилась в кресле, открыла глаза, несколько секунд смотрела в потолок, будто вспоминая, кто она и где, потом перевела взгляд на Еву и улыбнулась — устало, но по-настоящему:- Доброе утро. Прости, я думала, посижу, посторожу. А сама уснула. — Ничего, — сказала Ева, зевая. — Вы тоже устали. За окном Барселона была настоящая. Не картонная, не нарисованная. По улице шли люди, кто-то катил коляску, кто-то громко говорил по телефону на испанском, из кафе через дорогу пахло свежим хлебом и кофе. И этот запах — простой, земной, знакомый по сотне других городов — был такой правильный, что хотелось просто стоять и вдыхать его, пока не пройдёт дрожь, которая, оказывается, всё это время сидела где-то под рёбрами. Еве не хотелось сразу думать о том, что будет дальше — куда идти, что делать с чемоданом, с Муськой, с тем, что Павел где-то там, в Москве, наливает себе кофе. Сейчас было достаточно того, что она стоит у окна, рядом мурчит Муська, за окном пахнет хлебом, а сеньора смотрит на неё как на человека, которому тоже нужно время, чтобы отдышаться, собираться с мыслями. — Пойдём позавтракаем, — сказала сеньора, будто прочитала её мысли и поняла, что сейчас не нужны большие планы, нужны просто чашка кофе и тёплый круассан. — Тут внизу столовая открывается рано. И, думаю, Муське можно дать немного молока. Если она, конечно, согласится на молоко после вчерашнего бульона. Завтрак в столовой гостиницы был простой, но от этого — ещё более настоящий. На столе, стояли чашки с кофе, от которого шёл густой, чуть горьковатый пар, тёплые круассаны в бумажной салфетке, масло в крошечной фарфоровой розеточке. Для Муськи официантка (та же Карла, что вчера приносила суп, только теперь в её волосах застряла пушинка, будто она уже успела с кем-то поздороваться) принесла блюдце молока. Кошка понюхала, фыркнула, будто проверяла, не пытаются ли её обмануть, потом всё-таки принялась лакать — деловито, с достоинством, время от времени поглядывая на Еву. В номере сеньоры Мартинес чемодан стоял у стены — тот самый, с потёртой ручкой и маленьким розовым брелоком-сердечком, который Ева прицепила ещё в Москве, сама не зная зачем. Рядом на тумбочке лежали её документы: паспорт, билет, сложенная пополам распечатка брони гостиницы. И зарядка — та самая, с чуть надкушенным проводом. Ева подошла к чемодану, провела ладонью по крышке. Пластик был прохладный, шершавый, с мелкими царапинами от дороги. Она открыла замок, подняла крышку. Внутри всё было на месте: свитер, который она собиралась надеть, если бы день пошёл по плану; блокнот с неразборчивыми заметками; маленькая косметичка; футболка с ярким принтом. Все её вещи, такие земные, что на глаза вдруг навернулись слёзы — не от горя, а от того, что это были вещи, той разбитой реальности. Где Павел был таким родным и близким где они вместе выбирали этот чемодан в магазине у метро, смеялись над тем, что он слишком яркий для «серьёзного путешествия», а потом решили: «Пусть будет яркий, чтобы его сразу видно было на ленте». Она тогда подумала: «С ним мы точно не потеряемся». И вот — потерялись. Не чемодан, нет. А всё остальное. Из-под кровати осторожно выглянула Муська, она мяукнула тихо, будто извиняясь, что вообще подаёт голос. Ева присела на корточки. — Ну что, беглянка? Тоже собираешься? Муська подошла, уткнулась лбом в ладонь. В аэропорту с ней, конечно, будет непросто: переноска, справки, очередь на регистрацию для животных, этот тревожный гул вокруг. Но оставить её здесь Ева не могла. Она, подхватила кошку на руки. Та не вырывалась, только дрогнула ушами, когда Ева прижала её к себе чуть крепче, чем обычно. — Мы справимся, — сказала она скорее себе, чем Муське. Нужно было возвращаться домой, в Москву. Стоит ли искать встречи с Павлом, зная всю предысторию или лучше не попадаться ему на глаза. Как он объяснит свои действия, вопросов много. Подумаю об этом, сидя в самолёте. Телефон на тумбочке тихо пиликнул. Ева взяла его — и на экране снова высветился купленный билет. Пора собираться. Строчки с маршрутом и временем вылета смотрели на неё с той самой холодной определённостью. Рядом — подтверждение перевозки драгоценной Муськи: номер брони, время, отметка «место под креслом». Всё оформлено. Точка поставлена. Когда Ева уже взялась за ручку чемодана и потянула его к двери, в коридоре послышались неторопливые шаги и знакомый запах ванили и корицы — сеньора Мартинес, Ева заметила, что она всегда пахла так, будто только что вышла из пекарни. Сеньора стояла в дверном проёме, в цветастом халате, с чашкой кофе в руках. Она не стала спрашивать «ты уезжаешь?», хотя всё и так было понятно. Вместо этого она просто кивнула на переноску и сказала по-испански, мягко и ровно:- Она будет скучать по солнцу, но с тобой ей будет лучше. Ева хотела ответить на испанском — за эти дни она выучила достаточно, чтобы объясниться в магазине или аптеке, но язык вдруг не слушался, и она сказала по-русски, надеясь, что интонация всё объяснит:- Спасибо вам. За всё. Ева, наконец, сделала шаг в коридор. Чемодан покатился по плитке с привычным поскрипыванием. Муська в переноске тихо мяукнула, будто тоже прощалась. Сидя в самолёте, Ева прощалась не только с Барселоной, но и в каком-то смысле с Павлом. Никакие обстоятельства не служили оправданием его поступку. А что, если бы её нашли слишком поздно? Мысль царапнула изнутри, и Ева невольно крепче прижала к себе переноску, где тихо посапывала Муська. Он перечёркнул всё, что создавалось как хрупкий мост: осторожные шаги навстречу друг другу, вечера, когда им было достаточно просто сидеть рядом, разговоры допоздна, в которых она наконец-то перестала бояться показаться слабой. И теперь этот мост будто осыпался в пустоту, оставив её на одном берегу, а его — на другом. За иллюминатором город уже рассыпался на квадратики улиц, на тонкие нити дорог, на пятна зелени и серые крыши. Барселона уплывала вниз, становясь плоской, игрушечной, будто открытка, которую кто-то небрежно бросил в стопку. Отсюда, с высоты, всё выглядело таким упорядоченным: вот аэропорт, вот набережная, вот те улицы, по которым они бродили, когда ещё верили, что у этого путешествия есть счастливый финал. В салоне мягко мигнул свет, стюардесса начала привычную речь, которую Ева почти не слышала. Мысли снова свернули к тому, что ждёт её в Москве: пустая квартира, звонки, на которые она пока не готова отвечать, люди, которые будут спрашивать: «Ну как там было?» — и ждать лёгкой, красивой истории вместо той, что получилась. Но сейчас был только полёт. Только гул двигателей, который ровно, настойчиво вытеснял из головы лишние голоса. Только город, который становился всё меньше, пока совсем не растворился в дымке. И только решение, которое она, сама того не заметив, уже приняла где-то между посадкой и взлётом: не искать встречи с Павлом. Не давать ему шанса объясниться — все и так понятно.

В аэропорту Еву встретила подруга, которая в меру была посвящена в происходящие с Евой события. Она знала про Михаила лишь то, что он является отцом ребёнка: роман был ярким, но недолговечным. А Павел, давний ухажёр, у которого появилась возможность наконец-то проявить себя.

Ева устало улыбнулась, но взгляд её невольно скользнул к Эсмиральде, и на душе сразу стало чуть теплее. В Эсми, так сокращённо она её называла, всегда было что-то такое, от чего мир будто вспыхивал новыми красками. Она и сейчас будто принесла с собой вихрь: ярко-красный шарф развевался, даже пока она стояла на месте, в глазах плясали бесовские огоньки, а каждое движение было отточенным, как в сцене из спектакля, — даром, что когда-то она всерьёз играла в театре. Когда-то Эсми, грезила о большой сцене: часами репетировала монологи, доводила до совершенства каждый жест, каждую интонацию. На подмостках она преображалась — могла быть и трагической героиней, и дерзкой соблазнительницей, и беззащитной девочкой; зал замирал, когда она выходила на сцену. Говорили, что у неё редкий дар: она не просто играла роль, а проживала её до самого дна, выплёскивая на сцену всю страсть своей натуры. Но потом театр как-то незаметно отошёл на второй план — жизнь подкинула другие сюжеты, не менее драматичные. Впрочем, актёрская закалка осталась: Эсмиральда, по-прежнему умела одним взглядом остановить поток чужих слов, а одной фразой — рассмешить даже того, кто уже и забыл, как это — смеяться от души.

— Ну что, беглянка, вернулась в наши широты? — произнесла она с той самой интонацией, какой когда-то произносила со сцены эффектные реплики, и тут же обняла Еву так крепко, будто хотела разом забрать у неё всю усталость. Подруга будто заполнила собой всё пространство вокруг: её голос звучал чуть громче, чем нужно, смех вырывался неожиданно и заразительно, а в каждом слове чувствовалась та самая увлечённость жизнью, которой так не хватало сейчас Еве. Она, казалось, умела любую, даже самую унылую ситуацию превратить в сцену из захватывающей пьесы. Эсмиральда ловко перетянула внимание на себя, сыпав шутками и короткими, яркими историями так, что хмурый терминал вдруг перестал давить на плечи.

— А теперь, — объявила она, подхватывая чемодан с такой лёгкостью, словно он был пустым, — мы все дружно идём пить самый отвратительный аэропортовский кофе, потому что даже плохой кофе в хорошей компании становится почти шедевром.

Ева взяла переноску с Муськой и наконец, выдохнула, впервые за долгое время ощущая, что может просто опереться на кого-то и не держать всё в себе. Рядом с Эсмиральдой это было легко: её страстная, увлекающая натура будто заряжала силой просто самим фактом своего существования.

Горький кофе было решено взять с собой. Машина Эсмиральды — вишнёвый кабриолет с потёртым, но бодрым мотором, — вырвалась из суматохи приаэропортовой зоны, и тут же ветер ворвался в салон, взъерошил волосы, заставил Еву зажмуриться и невольно рассмеяться. Она не ездила с открытым верхом, наверное, целую вечность, и сейчас это ощущение — будто мир разом стал больше, просторнее, — показалось до странного целительным. Эсмиральда сидела за рулём с той самой царственной осанкой, которую когда-то отрабатывала на сцене: спина прямая, подбородок чуть вскинут, а руки на руле двигались с той безупречной лёгкостью, какая бывает только у людей, привыкших владеть вниманием зала. Она бросила на Еву быстрый, сияющий взгляд:

— Ну что, готова к саундтреку нашей жизни?

И тут же врубила музыку на полную. Из динамиков полилась «Вторая весна».

Эсмиральда подхватила песню сразу, с первой же строчки, — голос у неё был густой, чуть хрипловатый, будто впитавший в себя дым кулис и сотни сыгранных монологов. Она пела не просто громко, а так, словно каждая нота была репликой в важнейшей сцене: вкладывала в слова всю свою страсть, то понижая голос до шёпота, то взмывая вверх, будто бросая вызов ветру. Ева сначала только улыбалась, слушая, как голос Эсмиральды перекрывает шум дороги. Но постепенно и её потянуло в этот поток: она закрыла глаза, подставила лицо ветру и наконец, присоединилась к припеву. Голос её звучал тише, чуть неуверенно, будто прорвавшись сквозь толщу усталости, но в нём всё равно слышалось что-то живое, настоящее. В какой-то момент Эсмиральда сделала музыку чуть тише и, не сводя глаз с дороги, сказала уже спокойнее, без сценической патетики:

— Ева, если я не ошибаюсь, в Барселону вы с Павлом летали вместе! Он остался там?

Ева будто сразу съёжилась, словно ветер, который ещё секунду назад казался таким освежающим, вдруг стал колючим. Ева невольно втянула голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от этого резкого, холодного прикосновения.

— Нет, Эсми, он в Москве.

— Вы поссорились?

— Все очень сложно. Если я расскажу тебе подробности этих трёх месяцев, ты собственноручно отвезешь меня не домой, а в психушку. Я рисковать не хочу!

Эсмиральда не сдавалась и настойчиво требовала продолжение истории.

— Он тебе изменил, да? А ты его убила и закопала в лесу!?

— Да, сейчас поедем его откапывать! — Ева засмеялась и обстановка разрядилась.

Эсмиральда довольно кивнула, довольная тем, что смогла вытащить из Евы хоть этот смех.

— Ну, правда, я тебе друг или кто? Ну чем ты меня можешь удивить в этой жизни? Думаешь, я не видела, как люди устраивают такие драмы, что Шекспиру и не снились? Все настолько банально и скучно — ты знаешь, что будет завтра и послезавтра. Вот если бы нам сказали, что завтра конец света! Вот тогда бы пошла жара. Наконец-то этот муравейник зашевелился бы по-настоящему: кто-то побежал бы скупать тушёнку, кто-то — признаваться в любви, а кто-то просто сел бы посреди улицы и начал петь во всё горло, потому что уже всё равно.

Она на секунду оторвала руку от руля и театрально взмахнула ею, точно очерчивая картину этого воображаемого апокалипсиса, а потом снова крепко взялась за руль, но в глазах всё ещё плясали озорные огоньки. Ева повернулась к Эсмиральде:

— Тебе что, не хватает треша в этой жизни?

Эсмиральда даже бровью не повела — только фыркнула, будто услышала самую очевидную вещь на свете.

— А то! Представь: я каждый день смотрю на людей и думаю — вы же живёте как по шаблону! Утром кофе, потом «надо», вечером «устал», по выходным — вид сверху на собственную рутину. Скукотища. Вокруг всё такое… выглаженное, предсказуемое, я иногда ловлю себя на мысли: хоть бы случилось что-то такое, что вышибет из колеи по-настоящему. Не катастрофа, нет. А просто что-то, что заставит всех сбросить маски и сказать наконец то, что на уме.

— Я приехала со своими «тараканами», с этой неразберихой… Можешь считать, что твой запрос на треш частично удовлетворён.

Эсмиральда покачала головой:

— Ну, рассказывай, давай.

— Сама напросилась... — Ева сделала паузу, будто проверяла, хватит ли у неё духу произнести это вслух, и выложила одним махом: Отец моего ребенка — Архангел Михаил... — Ева искоса посмотрела на Эсму и продолжила — А Павел закрыл меня в погребе, потому что у него контракт с нечистью и если бы не сеньора Мартинес, светлая женщина, то не ехала бы я с тобой в кабриолете.

На секунду даже ветер будто притих. Эсмиральда не затормозила, не выпучила глаза, не начала охать — только медленно, очень медленно перевела взгляд с дороги на Еву, потом обратно, потом снова на неё. И вдруг фыркнула:

— Ты сейчас серьёзно? Или это такая новая техника: берёшь и вываливаешь самую безумную версию, чтобы посмотреть, как человек отреагирует?

— Я тебе сказала правду, а вот что с ней делать, думай сама. Вот такая у меня интересная и опасная жизнь на данный момент. За мной охотятся косцы, они хотят забрать мою душу. Павел свалил за горизонт, а я ношу ребенка от архангела. Как тебе такая реальность?

Голос её звучал ровно, даже чуть скучновато — как будто она перечисляла список покупок: молоко, хлеб, спасение души. Эсмиральда пару секунд помолчала, будто взвешивала каждое слово, потом скосила глаза на подругу и спокойно сказала:

— Косцы, говоришь? С капюшонами, с серпами? Или в деловых костюмах, чтобы в толпе не выделяться?

— Они выглядят, как обычные люди, но зрачки у них красные или чёрные, взгляд — пустой, холодный, из нижнего мира. Эсми, мне страшно. Михаил появляется крайне редко, я боюсь, он может не успеть в нужный момент. Утром я просыпаюсь и чувствую пиночки ребенка, он как рыбка, плавет и не понимает, как мама всеми силами пытается его защитить. Им нужна не я, им нужен — он!

Эсми просто кивнула, будто услышала не про потусторонних охотников, а про что-то самое обычное — вроде того, что автобус опять отменили.

— Ясно, — сказала она тихо, крепко держа руль, будто он был единственной точкой опоры в этом разговоре. — Значит, так. Если они выглядят как обычные люди, значит, они остерегаются появляться в истинном образе, а в человеческом — они уязвимы, по глазам их тоже можно вычислить. Всесильные не прячутся. Нужно быть крайне осторожной. Завтра я переезжаю к тебе.

Ева опустила ладонь на живот, будто хотела убедиться, что всё это происходит на самом деле — и что там, внутри, по-прежнему спокойно толкается жизнь, не верящая ни в какие ужасы. И когда они въехали в город, где огни фонарей смешивались с темнотой и делали её не такой пугающей, Ева вдруг поймала себя на мысли, что ладонь, лежащая на животе, больше не дрожит. Малыш снова толкнулся — спокойно, буднично, как будто говорил: «Я тут. Мне тепло и комфортно».

— Ев, как бы ты не храбрилась, тебе нужна помощь и это нормально. Жизнь вообще штука не предсказуемая, может реальность — она вообще там, за гранью, а тут так, репетиция. Если ты в это во все веришь, то поверю и я! Если прыгнешь ты, прыгну и я. Если не верить в дружбу, в любовь, то зачем жить. Тебе нужная поддержка, я буду рядом. Всё будет хорошо, вот увидишь. Косцы твои, просто не заходят со мной связываться, у меня характер такой, отпугивающий, я могу отобрать их косы и сломать об коленку.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — Эсмиральда даже бровью не повела, только чуть крепче сжала руль, будто уже представляла, как эффектно ломает эту самую косу пополам. — В театре я столько раз играла воительниц, что тело помнит нужные жесты. Так что пусть попробуют сунуться — я им такую мизансцену устрою, что они сами убегут.

Ева покачала головой, но на губах всё ещё держалась улыбка — та самая, которая появляется, когда напряжение отпускает. Машина летела вперёд, оставляя позади сгущающуюся темноту, которая казалась непроглядной. Впереди, наконец показались знакомые очертания района, где жила Ева.

Попрощавшись в дверях с Эсмой, девушка села на чемодан и выпустила кошку из переноски, затем сняла обувь, прошлась по квартире, включая везде свет. Кухня засветилась тёплым жёлтым, в коридоре — ярким белым, и тени, которые раньше могли бы казаться зловещими, просто легли на пол обычными тёмными лоскутами. Кошка тем временем забралась на подоконник, села, поджала лапы и уставилась в окно с таким видом, будто охраняла периметр.

Ева налила воды себе и Муське. Холодная вода приятно охлаждала. Внезапно внизу живота возникла резкая боль, Ева замерла, рука с кружкой дрогнула — капли воды упали на пол. Она медленно опустила кружку на стол и прижала ладонь к низу живота, пытаясь понять, что это было. Боль на секунду стихла, оставив после себя лишь неприятное тянущее ощущение, через минут ощущения возникли вновь. Ева глубоко вдохнула, стараясь не дать тревоге раскрутиться до пугающих картинок. "Ну вот, опять, — подумала она, осторожно опускаясь на стул. — То ли я вчера слишком долго на сквозняке простояла, то ли просто перенервничала из-за всей этой суеты". Боль начала нарастать с каждой секундой, острая, распирающая. Ева посидела, вжавшись в спинку стула, и осторожно положила вторую ладонь на живот — словно пыталась накрыть боль, удержать её внутри, чтобы та не расползлась по всему телу. Муська, до этого мирно дремавшая у батареи, вдруг встрепенулась, подошла ближе и уткнулась мокрым носом в её колено. Ева, покосилась на телефон, лежавший на другом конце стола. Мысль о том, чтобы набрать «103», одновременно пугала и манила. Ева набрала номер... гудки...

— Здравствуйте, я беременна, 12 недель... Да, острая боль внизу живота, нарастает... Да, отдаёт в поясницу. Примерно пятнадцать минут уже. Нет, рвоты нет, есть холодный пот. Возраст — двадцать пять лет. Адрес: Никольская 14, корпус 2, квартира 37, пятый этаж, домофон по квартире... Да, жду. Спасибо. Она осторожно пошевелилась, пытаясь найти положение, в котором боль не будет так давить, но та будто подстраивалась под любое движение — то сжимала кольцом, то распирала изнутри, то сползала вниз, к пояснице, тяжёлая и злая. Ева положила ладони на живот — не для того, чтобы удержать боль, а чтобы почувствовать, что там, внутри, есть что-то живое и хрупкое, ради чего сейчас нужно быть сильной. «Мы ждём помощь, — мысленно сказала она, будто обращаясь сразу и к себе, и к малышу. — Мы просто сидим и ждём». Она заставила себя посмотреть на часы над плитой. С момента звонка прошло всего три минуты. Три минуты — это ничего, это даже не время. Но каждая секунда теперь тянулась, как резинка, и в этой растянутой тишине любой звук казался слишком громким: тиканье часов, скрип батареи, собственное прерывистое дыхание. Ева осторожно сползла со стула, держась за столешницу. Нужно было открыть входную дверь, чтобы врачам не пришлось звонить и терять время на домофон. Она шла по коридору мелкими шажками, прижимая ладонь к низу живота, будто могла так удержать и боль, и страх, и всё то хрупкое, что теперь нужно было защищать. В прихожей она на секунду прислонилась лбом к прохладному дверному полотну, собираясь с силами. Щёлкнула замком, потянула на себя тяжёлую створку. В нос ударил прохладный воздух с лестничной клетки — пахло пылью и чем-то металлическим, как перед грозой. Ева оставила дверь приоткрытой на цепочку, потом вспомнила, что так врачи не смогут войти, и дрожащими пальцами сняла цепочку. Дверь теперь стояла чуть приоткрытой, впуская в квартиру чужой, уличный холод. Она снова посмотрела на часы. Семь минут. Где-то далеко, на другом конце города, машина уже выехала? Или диспетчер записывает вызовы один за другим, и до них ещё не дошла очередь? Ева попыталась вспомнить, что обычно говорят в таких случаях: дышать, не паниковать, сохранять спокойствие. Но спокойствие рассыпалось при каждом новом приступе, который накатывал, как прибой, — то отступал, оставляя после себя тупую, выматывающую тяжесть, то снова поднимался, сбивая дыхание. И тут снизу, с улицы, донёсся звук — сначала едва слышный, потом всё более отчётливый. Сирена. Ева выпрямилась так резко, что в глазах потемнело, и поспешила к окну. Она отодвинула занавеску и выглянула вниз. У подъезда, мигая синим, стояла машина скорой помощи. "Они здесь. Они правда здесь", — пронеслось в голове. Ева отпустила занавеску и сделала шаг к прихожей, потом ещё один. Ноги были ватными, непослушными, но она шла, держась за стены, за косяки, за всё, что попадалось под руку. В проёме появились два человека в синей форме, с сумкой. Врач — женщина с короткими волосами и внимательными, спокойными глазами — сразу всё поняла по её лицу, по позе, по тому, как она держалась за живот.

— Вы звонили? Расскажите, что болит, — голос у неё был ровный, без лишней суеты.

— Острая боль внизу живота… Отдаёт в поясницу… Я беременна, двенадцать недель…

Врач кивнула, не тратя время на пустые утешения, и сразу перешла к делу.

— Мы повезём вас в стационар, для безопасности, — сказала врач, закончив первичный осмотр. — Там сделают УЗИ и всё проверят. Договорились?

Ева кивнула. Страх никуда не делся, он сидел где-то под рёбрами, холодный и колючий, но рядом были люди, которые знали, что делать, и этого пока было достаточно.

— "Я вернусь, — мысленно Ева попрощалась с кошкой. — Сначала разберёмся, а потом — вернусь".

Медики бережно поддержали её с двух сторон, и они двинулись к выходу, вниз по лестнице, туда, где у подъезда мягко мигали синие огни медицинской скорой помощи.

Двери больницы показались неожиданно быстро — широкие, автоматические, с яркой вывеской приёмного покоя. Машина остановилась, двери распахнулись, и навстречу шагнули ещё люди в медицинской форме. Кто-то что-то коротко сказал, колёса носилок мягко покатились по ровному полу, вокруг зазвучали чёткие голоса.

— Меня зовут Ольга Сергеевна, я акушер-гинеколог, — сказала женщина в зелёном халате, и тёмных очках. — Мы вам сейчас "Папаверин" сделаем, и на УЗИ пойдем.

Взгляд зацепился за очки, сквозь них не было видно глаз, да и думать про детали сейчас не было сил.

— Хорошо, — выдохнула Ева, и это «хорошо» прозвучало жалко и тихо, но она всё равно сказала его вслух.

Её быстро переложили с носилок на кушетку — движения были отработанные, чёткие, никто не дёргал, не торопил сверх меры. Кто-то из медсестёр привычно, без лишних слов, закатал рукав, протёр кожу спиртовой салфеткой. Холодок укола прокатился по руке, и почти сразу по телу растеклось то самое знакомое ощущение полёта. И вместо того, чтобы просто притупить боль, по телу растеклось странное, невесомое ощущение полёта: будто Ева вдруг стала легче воздуха и теперь держится над каталкой, а не лежит на ней. Мир чуть поплыл по краям, звуки отдалились, стали гулкими, как будто она слушала их сквозь толщу воды.

Олега Сергеевна, подала медсестрам знак и те, в свою очередь закрыли дверь на ключ. Врач, сняла очки... За ними скрывались глаза, густо обрамлённые ресницами, а за ресницами — зрачки, они были чернее ночи, в них читалась тьма, глубокая и бездонная, в которую можно было провалиться, если смотреть слишком долго. Ева попыталась отвести взгляд, но не смогла: эти глаза, будто держали её, не отпускали, вытягивали из неё остатки воли.

— Привяжите её. — Врач, показала медсёстрам на мои запястья и дала бинты. — Ты сделала правильно, что приехала, — голос Ольги Сергеевны звучал ровно, но в нём слышалось что-то чужое, гулкое, будто слова рождались не здесь, а где-то далеко, под землёй.

— Мы знаем, что тебе страшно. Мы знаем, что ты устала. Скоро мы освободим тебя от этого бремени, которое ты носишь. Не по своей воли ты оказалась в данной ситуации, тебя заставили.

Страх уже расправил крылья внутри, тяжёлый, липкий, знакомый до тошноты: так бывает, когда понимаешь, что реальность вдруг стала податливой, как глина, и может вылепить из себя что угодно.

"Что она говорит, это не бремя, это дитя!" — Мысли были заторможены, хотелось проснуться и не видеть этот страшный сон.

Медсёстры отошли к стене и встали там неподвижно, как фигуры в старом чёрно-белом кино: лица размытые, движения чуть замедленные. В комнате повисла такая тишина, что Ева слышала собственное дыхание — неровное, сбивчивое, с хриплым присвистом на вдохе. Врач снова к ней, и в её чёрных, бездонных зрачках, Ева вдруг увидела, как будто тьма собирала воедино все её мелкие, дневные страхи и делала из них что-то огромное, голодное.

— Не надо бояться! — Голос Ольги Сергеевны звучал так, будто шёл сразу отовсюду, со всех сторон, даже изнутри головы. — Страх только мешает. Он делает тебя тяжёлой, а тебе сейчас нужно быть лёгкой. Ты же чувствуешь, как стало легко после укола? Как будто тебя почти нет?

Ева хотела сказать «нет», хотела крикнуть «не подходите ко мне», но вместо этого губы сами собой прошептали: "Михаил, ну где же ты…". Слова прозвучало жалко, тоненько, растворилось в этой гулкой тишине.

— Он не придёт, — голос по-прежнему шёл отовсюду, даже изнутри, как будто кто-то шептал прямо в висках. — Он и раньше не приходил, когда было нужно. Ты же помнишь?

Но Ева уже не слышала. Сквозь накатившую дурноту, сквозь ощущение, что её тело то становится невесомым, то наливается свинцом, Ева поняла, что отделяется от тела... Она почувствовала, как её будто вытягивает из собственной кожи — не резко, а медленно, с тягучим сопротивлением, будто она — вязкая смола, и кто-то тянет её вверх, прочь от кушетки, от этого гудящего, вездесущего голоса. Она видела себя со стороны: бледная, с вцепившимися в простыню пальцами, с тёмными кругами под глазами; видела, как по щеке ползёт одинокая слезинка, оставляя за собой влажную дорожку. Ева, висящая где-то под потолком, глядящая на своё тело снизу, заметила, как рядом с ней появилось облачко, маленькое, сформированное, с чистой душой. Оно — лёгкое, дрожащее по краям, будто сотканное из самого первого вдоха, из того самого момента, когда мир ещё не успел ничего тебе пообещать и ничего не успел отнять. Оно тихонько пульсировало — и Ева вдруг поняла, что этот ритм не случайный. Он совпадал с тем звуком, который пробивался сквозь помехи внизу. Тук-тук. Тук-тук. Сердце — одно на двоих.

Ева увидела, как нечто спускается сверху — медленно, будто расталкивая собой этот вязкий, гулкий воздух. Это был ангел — проводник, самый что ни на есть, настоящий. Его крылья были не идеально белыми — скорее цвета рассветного неба, когда солнце ещё не встало, но уже всё розовеет по краям; перья мягко дрожали, и от них шло тихое, тёплое сияние, не слепящее, а такое, от которого внутри потихоньку отпускает напряжение. Он улыбался — не широко, а уголком губ, будто знал про Еву что-то очень хорошее, что она сама пока не разглядела. И в этом взгляде было: «Я пришел за тобой, Ева». Одно его крыло мягко коснулось облачка, и там, где перо задело дрожащие края, вспыхнул крошечный, тёплый огонёк. Облачко не рассыпалось — оно будто вдохнуло и стало чуть плотнее.

Ольга Сергеевна взяла со стола холодные медицинские инструменты — они звякнули едва слышно, как будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Этот короткий, резкий звук прорвался сквозь туманные видения, которые обволакивали Еву, тянул её вверх, в ту лёгкость, где нет ни боли, ни тяжести, ни страха.

Ольга Сергеевна подняла один из инструментов — тот звякнул снова, коротко и сухо. Руки в белых перчатках, хотели выполнить черную работу, они тянулись туда, где и так на волоске держалась жизнь. Врач, на секунду замерла. Её рука с инструментом повисла в воздухе...

И в этот самый момент где-то за стеной раздался громкий, резкий звук — не сирена, не звонок, а что-то среднее между стуком и криком. Дверь дёрнулась, будто кто-то с той стороны навалился на неё всем телом. Медсёстры встрепенулись, их размытые силуэты на секунду стали чёткими, живыми. Дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвался свет, шум, чьи-то резкие, короткие команды. Михаил... Он вбежал первым, бледный, с расстёгнутым наспех пальто, с глазами, в которых было сразу всё: страх, вина, отчаянная надежда. А за ним — «Мойдодыр» и ещё человек пять светлого десанта. Маски были сняты. Дьявольская сущность показала себя во всей красе... превращаясь на ходу и снимая медицинские халаты, бесы вырвались на свободу — стремительные, угловатые, с рогами, рассекающими воздух. Глаза — без зрачков, сплошная тьма с огненной каймой. Их кожа блестела, как мокрая галька в свете молний, а хвосты с крючковатыми концами взметались вверх, оставляя в воздухе дымные росчерки. Они двигались рывками, то застывая на миг, то срываясь в бешеный танец, щёлкая когтями и скалясь в беззвучном хохоте. В каждом жесте сквозила дикая энергия, будто сама тьма обрела форму и теперь жаждала вырваться за пределы комнаты, растекшись по всему миру чёрными потоками. При каждом их прыжке по воздуху расходился запах гари и холодной сырости. Они не издавали криков — лишь тихий, скрежещущий смех, от которого стыла кровь. Десант Михаила приготовился к схватке: ряды сомкнулись, в руках тускло блеснуло освящённое оружие, а воздух вокруг будто уплотнился от сдерживаемой воли и древней молитвы, что текла в мыслях бойцов тихой, стальной рекой. Незримая броня, которую они носили в себе, — знание, что за их спинами остаётся мир, который нельзя отдать тьме. Первый удар прозвучал звоном стали и вспышкой света, способного рассечь даже самую вязкую тень.

У Михаила, скулы были напряжены, на висках вздулись жилы, в глазах — ледяная, выверенная сосредоточенность. Рога бесов вспыхивали багровым отблеском, когда луч от клинка попадал на них — они становились похожи на обугленную кору. Хвосты рассекали воздух с хлопками, похожими на щелчки кнутов, и каждый такой хлопок рождает в комнате мини-вихрь, который срывает с полок предметы и закручивает их в безумный хоровод. Десант Михаила отвечал без суеты — отработанными, чёткими движениями. Первый боец сделал шаг вперёд, поднимая клинок: тот вспыхивает неярким, но пронзительно чистым светом, сталь встречается с тьмой, и от точки соприкосновения расходится волна света на несколько метров. Десант ждал именно этого момента. Тот самый синхронизированный ритм, выверенный до миллисекунды рывок. По команде, которую даже не нужно было произносить вслух, бойцы одновременно сделали шаг внутрь круга, смыкая строй так плотно, что между ними не проскользнуть ни тени, ни шёпоту. Мойдодыр, поднял клинок вертикально вверх — не для удара, а как проводник. На долю секунды в комнате повисает звенящая пауза: бесы застывают, будто наткнувшись на невидимую стену, их движения становятся дёргаными, как у сломанных марионеток. Их глаза, горящие пустотой с огненной каймой, на миг расширяются — и в этом миге читается то, чего они боятся больше всего: ясность.

Клинок вспыхивает. Не пламенем — светом, который не греет, а режет. Он бьёт из острия ослепительным лучом, расходясь по кругу концентрическими волнами, и каждая такая волна действует как лезвие, она рассекает текучую тьму, заставляя бесов распадаться на лоскуты мрака, которые тут же съёживаются, скукоживаются, будто их втягивают обратно в трещины мироздания. Михаил понимает, что его товарищи теперь справиться и без него. Они знают что делать. Он подошёл к Еве, та лежала без сознания, бледная до прозрачности, будто вся жизнь ушла на то, чтобы держать внутри ту хрупкую, упрямую нить. Едва заметное биение сердца — как далёкий, слабый стук в запертую дверь. Михаил положил руку на живот. Там, под ладонью, есть жизнь: сын жив и держится за маму так крепко, как умеют только те, кто ещё не научился отпускать. Под пальцами Михаила — не просто толчок, а обещание, тихий, упрямый пульс будущего, который не смогли заглушить ни скрежет тьмы, ни звон стали.

Михаил здесь и сейчас — не воин света, не командир десанта. Он просто человек в измятой, пропахшей гарью одежде. Он в человеческом обличии — без ореола, без сияния клинка, без той собранной мощи, что держала строй. Просто мужчина, у которого сейчас нет ни власти, ни силы, кроме одной — единственной: просить. Стоя на коленях у медицинской кушетки, просто шептал — так тихо, что звук почти тонет в остаточной вибрации воздуха, ещё гудящего после схватки:

— Отец мой, не забирай её. Прошу. Оставь её мне. Оставь нам. Я знаю, сколько я взял на себя. Думал, что справлюсь сам, что могу быть стеной. Но сейчас… сейчас мне нужна стена, которая стала крепче моей. Пусть она откроет глаза. Пусть услышит, что я здесь. Что мы здесь.

В отблеске света видно, как дрожат его плечи, когда он снова повторяет, уже не к небу, а к ней, прямо в пространство между ними:

— Останься. Пожалуйста. Ты нужна мне. Ева!

Михаил закрыл глаза. По щеке всё-таки скатывается одна-единственная капля, но он не вытирает её — будто она тоже часть этой платы, которую он готов отдать.

Под ладонью Михаила, поверх её руки, происходит то, от чего у него перехватывает дыхание: её пальцы — холодные, неподвижные, будто вырезанные из мрамора, — едва заметно вздрагивают. Не рывок, не хватка, а будто кто-то очень далёкий услышал голос сквозь толщу воды и ответил одним-единственным, крохотным движением. Он снова посмотрел на её лицо: ресница дрогнула. Потом вторая. Будто она борется с тяжестью, которая давит на веки, как свинцовые пластины.

— Ева, — шепчет он, и в этом имени столько воздуха, столько надежды, что оно звучит громче любого крика. — Слышишь меня? Ты сможешь. Ты такая сильная. Я жду тебя. Слышишь? Я тут.

Ещё миг — и она будто выныривает, как человек, который слишком долго был под водой: короткий, судорожный вдох, такой резкий, что тело слегка выгибается.

— Я здесь, — повторяет он, и голос у него срывается, становится хриплым, настоящим. — Ты молодец. Просто дыши, а я буду рядом.

Её глаза открываются — не сразу, не широко, а так, будто ей приходится раздвигать что-то тяжёлое. Взгляд сначала ни на чём не фокусируется, плывёт по комнате, не узнавая ни приборов, ни света, ни его. И Михаил не торопит. Он просто остаётся в поле её зрения — чтобы было за что зацепиться. И тогда её взгляд, наконец находит его. Задерживается. В нём ещё туман, ещё отголоски того, другого мира, где она весела над потолком и наблюдала за происходящим.

— Он тут, — Михаил положил руку на живот — Он ждал тебя. И я ждал.

Её губы снова шевелятся, из них вырывается звук, похожий на имя — не его, не своё, а какой-то тихий, беззвучный выдох, в котором угадывается слово «дом».

Михаил опускает лоб почти к её руке, не касаясь, оставляя между ними тот самый миллиметр воздуха, который сейчас важнее всего, — и шепчет:

— Да. Дом. Мы вернемся домой.

Михаил выполнил какие-то манипуляции руками и словно из воздуха возник плащ, он был соткан, казалось из тысячи световых лучей. Аккуратно, поднимая её за плечи, совсем чуть-чуть, Михаил накинул на них этот световой покров, он лег на её кожу невесомым прикосновениям, собрался вокруг плеч, будто сам понимал, что сейчас нельзя торопиться. Михаил сел рядом и произнёс только ему ведомые слова, которые не предназначены для чужих ушей, после которых, на кушетке ни осталось ни одной живой души.

Ева очнулась у себя дома, в спальне. В ногах лежала Муська и своим урчанием призывала её проснуться. Из кухни доносился шум. Ева прислушалась… Звучала музыка и пение… Девушка напрягла память и образами в голове начали всплывать картинки вчерашнего дня. Михаил… Он пришел. Почему то от этой мысли, стало тепло и уютно, уголки губ поползли в сторону. Ева вспомнила причину, по которой оказалась в больнице. Боль, она больше не беспокоила, дискомфорта при вставании с постели она тоже не почувствовала. Ева медленно потянулась, чувствуя, как по телу разливается непривычная лёгкость — будто кто-то стёр из её тела все тяжёлые, колючие воспоминания. Муська тут же встрепенулась, ткнулась мокрым носом в ладонь и заурчала громче, словно хотела сказать: «Ну наконец-то! Я уж думала, ты решила проспать весь день». Мысль о Михаиле снова согрела изнутри, и девушка на секунду закрыла глаза, будто пытаясь удержать это тепло, не дать ему раствориться в утренних звуках.

Музыка из кухни становилась всё отчётливее — какой-то бодрый, чуть старомодный мотив, а поверх него — голос. Кто-то распевал на её кухне, "Будто это самое обычное утро в самом обычном мире". Она встала, накинула халат и пошла на звук. Ева остановилась в дверном проёме, и лёгкая улыбка на её лице вдруг дрогнула — в груди на секунду ёкнуло от неожиданности. На кухне, у плиты, в её любимом фартуке с клубничками, кружилась вовсе не Михаил, а Эсмиральда.

Подруга подпевала радио так громко и с таким самозабвенным выражением лица, будто стояла на сцене перед тысячной толпой, а не жарила яичницу в тесной кухне. В одной у неё была скалка, служившая импровизированным микрофоном. Муська, которая ещё минуту назад мирно дремала у Евы в ногах, теперь сидела у холодильника и внимательно наблюдала за представлением с выпученными глазами, изредка наклоняя голову, словно пыталась понять, что вообще происходит. Ева тихо рассмеялась, и этот звук, лёгкий и немного хрипловатый после долгого сна, тут же привлёк внимание Эсмиральды. Та резко обернулась, чуть не выронив «микрофон», и на секунду застыла. А потом её лицо озарилось такой яркой, такой беззастенчивой радостью, что у Евы снова защипало в носу — только теперь уже от того, как сильно она скучала по этой безалаберной, шумной, самой лучшей подруге.

— Ева! — выкрикнула Эсмиральда и, бросив всё, метнулась через кухню, чтобы обнять её так крепко, будто боялась, что Ева снова исчезнет. Потом, спохватившись, тут же ослабила хватку и отстранилась, заглядывая в глаза с тревогой и надеждой: Ты как? Честно? Нигде не тянет, не колет? Я тут… ну, я решила, что если уж ты дома, то первое, что тебе нужно, — это нормальный завтрак.

Ева кивнула, сжимая её руку, и почувствовала, как внутри снова разливается тепло. Тёплое, надёжное, как старый свитер, который бережёшь для самых холодных дней.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, оглядывая уютную суету на кухне. Честно. Сегодня лучше, нежели вчера. Как ты попала в квартиру?

Эсмиральда закатила глаза и собралась выдать интригующий монолог.

— Я, буквально в дверях сталкиваюсь с импозантным мужчиной, который просканировал меня своим взглядом и только после этой процедуры, разрешил войти. И этот его взгляд — как рентген. Я аж внутренне подтянулась, честное слово. Хотелось сказать: " Есть, так точно! "

Ева усмехнулась:

— Это у него профессиональное!

— А теперь, уважаемые знатоки, внимание, вопрос!.. Кто этот мужчина?

Эсмеральда театрально развела руками и вопросительно посмотрела на Еву.

— А сама как думаешь? — Ева улыбнулась, давая Эсми тот самый шанс угадать, кого она привечает.

— Это тот самый Карлсон, который улетел, но обещал вернуться?

— Тот самый, он вернулся вчера. И забрал меня из больницы. Но как видишь, долг зовёт. Он ничего тебе не передавал?

— Сказал, что скоро вернется и торопливо умыкнул. Ева, он выглядит вполне земным, ну я имею ввиду, в каком месте он архангел? — Эсмиральда сузила глаза и подняла свои перманентные брови.

— Во всех Эсма, во всех...

— Звучит так, будто кто-то перепутал небесную канцелярию с психбольницей. И как он вообще тебе это объясняет? Типа: «Прости Ева, я тут крылья в коридоре на гвоздик повешу?»

Ева тихонько рассмеялась.

— Он вообще ничего особо не объясняет. Я понимаю, как это звучит. Но он тот, кто есть. Когда он рядом, мне становиться спокойно. Миша, старается выглядеть как самый обычный человек, но я то знаю — кто он. Я очень зла на него, на то, как он себя повел одной конкретной ситуации. Наверно на то есть причины, не знаю. Но вчера, когда я буквально была на том свете, я слышала, что он зовет меня, говорит, что я ему нужна. А может я просто всё это выдумала.

— Думаю, в такой момент как раз говорят, то, что думают. Как бы банально это не звучало, но любовь доказывают не словами, а поступками. И так, если он снова появится, я хочу на него посмотреть. Вживую. Без фильтров… Договорились?

Ева улыбнулась.

— Договорились. Только не пугайся.

— Но если он вдруг засветится или начнёт левитировать — сразу скажи. Хочу снять на видео. Для сторис.

Ева рассмеялась и легонько подтолкнула подругу вперёд:

— Обещаю. Если начнёт левитировать или имитировать — первым делом позову тебя!

Ева как раз допивала остывший чай и всё ещё мысленно крутила в голове разговор с Эсмеральдой, когда в дверь коротко, по-деловому постучали. Она на секунду замерла: никто из близких так не стучал. Этот стук был знакомым до мурашек — ровный, сдержанный, будто человек за дверью сам не был уверен, стоит ли входить. Ева медленно поставила чашку и пошла к двери. В груди неприятно ёкнуло. Она приоткрыла дверь — и увидела Павла. Он стоял, сунув руки в карманы джинсов, и выглядел так, будто репетировал этот визит неделю: плечи напряжены, взгляд собранный, но в глазах — та самая беспомощная искорка, которую Ева когда-то принимала за нежность.

— Привет, — сказал он, чуть кивнув, будто они расстались вчера на автобусной остановке.

— Привет, — ответила она, не делая попытки распахнуть дверь шире. — Что-то случилось?

Павел чуть поморщился, словно её холодность застала его врасплох, хотя именно такой реакции, наверное, и стоило ждать.

— Да нет, ничего не случилось. Просто… проходил мимо, подумал, может, поговорим.

«Проходил мимо, — подумала Ева отстранённо. — В районе, куда он сам говорил, что ни за что не поедет, потому что тут “слишком шумно и богемно”».

— Ну, говори, — сказала она, не скрывая, что не собирается звать его внутрь.

Павел, наконец вытащил руки из карманов и нервно провёл ладонью по волосам — этот жест был до боли знакомым. Раньше Ева всегда в такие моменты тянулась его успокоить, сказать: «Всё хорошо». Сейчас она просто ждала.

— Я слышал, ты в больнице была.

Ева чуть приподняла брови.

— Слышал? Уж не твои ли "знакомые" тебе доложили?

Он кивнул, будто фиксируя информацию, и снова замолчал. В этой паузе было столько горечи, разочарования, недоговорённостей, что воздух будто потяжелел.

— А ты выглядишь… лучше, чем я думал, — наконец выдавил он, и в этой неуклюжей попытке сделать комплимент прозвучала вся его растерянность.

Ева едва заметно усмехнулась:

— Спасибо. Живая.

Ева почувствовала, как внутри поднимается усталость — та самая, от которой хочется просто закрыть дверь и сделать вид, что никого нет дома. Но вместо этого она сказала ровно:

— Я не злюсь на тебя, Павел. Но прошу больше не беспокоить меня, ты выбрал путь по которому тебе придется идти в одиночку. Паша, выбирайся из этой тьмы пока не поздно, не знаю, сходи в церковь, покайся. Дружба или сотрудничество с тёмными не благодарное дело. Пока ты с ними, я прошу тебя не искать со мной встречи.

Он побледнел, будто она дала ему пощёчину, и на секунду в его взгляде мелькнуло то самое упрямство, которое всегда превращало любой спор с ним в битву:

— То есть всё? Даже поговорить нельзя?

— О, чем? О, том, как я два дня в подвале провела? О, том, как ты меня предал? О, чем Павел? Мы могли поговорить там, в подвале и поверь мне, нашли бы выход вместе! А сейчас слишком поздно. Наши отношения остались там, за замком.

Павел стиснул зубы, и Ева вдруг заметила, как он постарел за эти дни — вокруг глаз появились новые морщинки, в уголках рта залегли жёсткие складки.

— Ясно, — бросил он, снова засовывая руки в карманы. — Ну, извини, что потревожил.

Он развернулся, чтобы уйти, и в этот момент в воздухе вдруг явственно повеяло грозой — резко, остро, как будто где-то совсем рядом ударила молния. Ева невольно вздрогнула и оглянулась через плечо, будто ожидая увидеть за спиной Михаила. Но в квартире было тихо.

— Эсма? — Ева позвала подругу, но та не ответила — Уходи! — Ева хотела закрыть дверь, но Павел, задержал её рукой.

— Я войду! — Павел поменялся в лице, заиграли жилки, на лбу приступил пот. Павел тяжело дышал, и этот звук в тишине квартиры казался чужим, грубым. Ева отступила на шаг, инстинктивно прижимаясь спиной к стене рядом с дверью. Ей вдруг стало холодно, хотя воздух по-прежнему был густым и душным, будто перед самой грозой, когда небо давит на плечи.

— Пусти, — голос Евы прозвучал твёрже, чем она сама себя чувствовала. Она смотрела не на его лицо, а на руку, которой он удерживал дверь, на вздувшиеся вены, на побелевшие костяшки пальцев.

Ты думаешь, это так просто? Взял и забыл? Два дня, Ева! Я эти два дня с ума сходил — Павел не кричал, но слова вылетали из него отрывисто, с хрипотцой, будто каждое причиняло боль. Он наконец убрал руку и сделал шаг внутрь, закрыв за собой дверь с глухим щелчком замка. Этот звук резанул по нервам.

— А что ты хочешь услышать, Павел? Что я скажу: «прощаю, всё в порядке»? — она горько усмехнулась, и эта усмешка обожгла её саму. — Ты оставил меня одну, в чужом городе!

Она осеклась, потому что вспомнила запах сырости в подвале, как дрожали руки. Ева обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри ту девочку, которая тогда плакала беззвучно, чтобы никто не услышал.

Павел словно сдулся. Плечи его опустились, и он провёл ладонью по лицу, стирая капли пота.

— Я не мог их ослушаться! Ты не понимаешь. Я думал, что контролирую ситуацию. Я думал, что успею. Они вынудили меня, напомнили про контракт, про прошлые жизни. Прости. Прости меня, Ева. Я не хотел, чтобы ты вообще узнала, что я способен на такое. Я хотел защитить тебя, заперев в подвале, они требовали убить тебя и ребенка. Но я не смог, я не убийца! Они сказали, что если я нарушу контракт, то они придут за моей душой и заберут её в чистилище.

В его голосе было столько изломанной, неприкрытой боли, что Ева на секунду растерялась. Ей захотелось подойти, положить руку ему на плечо, сказать, что всё хорошо. Но «всё хорошо» было неправдой. И подвал был не просто воспоминанием — он теперь был между ними, как бетонная стена.

— Я хочу просто понять: когда ты принимал это решение, ты вообще подумал обо мне? О том, что я чувствую? Или ты думал только о том, как спасти себя?

Он опустил голову, и в этой позе было столько беспомощности, что Еве снова захотелось его пожалеть. Но она вспомнила, как в темноте подвала считала вдохи, чтобы не сойти с ума, и сжала пальцы в кулаки. Жалость сейчас была бы предательством по отношению к той девочке, которая там дрожала. И в этот момент тишину разорвал резкий, требовательный стук в дверь. Они оба замерли. Стук был не такой, как обычно. Не дружеский, не растерянный. Он был размеренным, тяжёлым, будто кто-то отсчитывал секунды.

Павел вскинул голову, и его лицо снова стало жёстким, собранным.

— Это они, — прошептал он, и в его глазах мелькнул тот самый животный ужас о котором он рассказал.

Ева почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Она посмотрела на дверь, потом на Павла. Но Павел уже не слушал. Он схватил её за руку, его пальцы были ледяными и влажными.

— Иди в ванную. Там окно. Если я скажу бежать — беги. Не оглядывайся. Стук повторился. Настойчивый. Беспощадный.

— Павел, — Голос из-за двери был мягким, почти ласковым, от этого становилось ещё страшнее. — Мы знаем, что ты там. И знаем, что Ева с тобой. Не заставляй нас ломать дверь. Ты же помнишь, что бывает, когда мы злимся. Павел побледнел так, что на его лице проступили все вены. Он отпустил руку Евы и сделал шаг к двери, будто собирался её открыть.

— Нет, — Ева схватила его за рукав. — Не открывай. Кто бы они ни были, мы не должны им подчиняться.

Он обернулся, и в его взгляде была такая мука, что у Евы сжалось сердце.

— Ты не понимаешь. Они не оставят нас в покое. Они будут преследовать нас до конца жизни. Я пытался бороться, правда. Но они сильнее.

И тут Ева вдруг поняла одну вещь. Да, он был напуган. Да, на него давили. Но решение запереть её в подвале принял он сам. И сейчас он снова был готов сдаться, позволить страху диктовать свои условия. Она выпрямилась и отпустила его рукав.

— Тогда они уже победили, — сказала она тихо. — Если ты сейчас откроешь эту дверь, то просто обменяешь мою свободу на свою отсрочку.

За дверью послышался тихий, издевательский, зловещий смех.

— Какая умная девочка, Ева, — голос стал ближе, будто говоривший прижался к самой щели. — Она всё поняла. А ты, Павел?

Павел закрыл глаза, и по его щеке скатилась капля пота или, может быть, слёзы. Он стоял между дверью и Евой, словно разрываясь на части.

Павел посмотрел на Еву так, словно видел её впервые. В его взгляде читалась не только боль, но и какое-то отчаянное восхищение.

— Ты всегда была сильнее меня, — прошептал он.

Стук в дверь стал громче, настойчивее. Павел медленно начал поворачивать ручку двери...

Ева застыла с округлившимися от ужаса глазами — она уже не знала, хватит ли у неё сил держать оборону, когда за спиной вдруг раздался громкий, отчётливый звук: что-то тяжёлое с глухим стуком врезалось в чью-то голову. Павел дёрнулся, его глаза на секунду расширились, и он медленно осел на пол, неловко привалившись плечом к стене. На пороге кухни, в клубах пара, стояла Эсма. С мокрых волос капала вода, банное полотенце едва держалось на бёдрах, а в руке она сжимала деревянную скалку — ту самую, которая недавно выступала в роли микрофона, на одиночном концерте. Эсма тяжело дышала, будто только что пробежала марафон, и смотрела на Павла с таким выражением, будто пыталась решить, достаточно ли одного удара или нужен ещё.

— Я… я услышала голос, — выдохнула она, переводя взгляд с Павла на Еву. — Ну, то есть сначала я вообще думала, что ты с кем-то по телефону споришь, а потом поняла... — Ева моргнула, всё ещё не до конца веря в то, что произошло. Павел сидел на полу, полуприкрыв глаза; на виске у него быстро наливался багровый след. Он был без сознания, но дышал — грудь мерно вздымалась.

И тут снова раздался стук в дверь. Тот самый — размеренный, тяжёлый. От него по позвоночнику опять пробежал ледяной озноб, но теперь к страху примешалось и что-то другое: злость.

— Ева, — голос из-за двери звучал так же мягко, почти ласково, и от этого хотелось заткнуть уши. — Мы чувствуем, что баланс нарушен. Открой, нам нужно поговорить.

Эсма вздрогнула и подняла глаза на подругу. В её взгляде читался немой вопрос: «Что это вообще такое?»

Ева наконец отмерла. Она подошла к Эсме и осторожно забрала у неё скалку — та была неожиданно тяжёлой.

— Это долгая история, — тихо сказала Ева, чувствуя, как к горлу подступает комок беспомощности.

Она повернулась к двери. Стук повторился. Ручка снова начала медленно поворачиваться, будто невидимая рука проверяла, насколько хлипкий замок.

Эсма судорожно запахнула полотенце и схватила Еву за руку.

— Это косцы, да?

Ева хотела ответить, но не успела. Павел застонал и пошевелился. Его веки дрогнули, он попытался сфокусировать взгляд.

— Не открывай, — прохрипел он, и в его голосе не было уже ни надрыва, ни оправданий — только усталость и страх. Он посмотрел на Эсму.

— Они не люди. Они… они как сквозняк, который пробирается под кожу и питается твоим страхом.

Эсма перевела взгляд с Павла на Еву, потом на дверь, где ручка теперь дёргалась резче, настойчивее.

— Слушай, — твёрдо сказала Эсма, расправляя плечи. — Я не знаю, что тут происходит, и мне, честно, уже плевать на объяснения. Но я точно знаю одно: никто не будет стучать в нашу дверь так, будто он тут хозяин.

Она выпустила руку Евы, метнулась к тумбочке, схватила тяжёлую бронзовую статуэтку, которая стояла там с незапамятных времён, и встала рядом с подругой, загораживая собой проход вглубь квартиры. Её мокрые волосы разметались, полотенце держалось на честном слове, но вид у неё был такой решительный, что даже Ева невольно выпрямилась.

За дверью послышался тихий, тягучий смех.

— Какие храбрые девочки, — произнёс голос, и теперь в нём прорезались металлические нотки. — Но храбрость без понимания это просто глупость. Открой, Ева. Ты же не хочешь, чтобы с твоей подругой случилось что-то неприятное?

Эсма фыркнула — звук получился до абсурда бытовой на фоне всего ужаса, что творился вокруг.

— А ты попробуй зайти и сделай что-нибудь «неприятное», — бросила она в сторону двери, крепче сжимая статуэтку. — У меня тут ещё и скалка есть, если что.

В этот момент Павел с трудом приподнялся на локте. Его лицо было бледным, на виске темнела шишка, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Она права, — сказал он тихо. — Они питаются страхом. Если ты покажешь, что не боишься,.. они слабеют.

Стук прекратился. На секунду повисла звенящая тишина, от которой заложило уши. А потом из-за двери донёсся другой звук — не голос, а какой-то низкий, вибрирующий гул, будто где-то совсем рядом загудели высоковольтные провода. Воздух в прихожей стал густым, тяжёлым, и запах грозы, который чувствовался раньше, теперь ударил в нос резко и остро.

Эсма побледнела, но не отступила. Гул за дверью вдруг сменился не треском, а странным, звенящим тишиной — такой бывает, когда звук обрывается на самой высокой ноте и воздух, словно натягивается до предела. И в этот миг дерево двери пошло трещинами, будто по нему ударили изнутри чем — то огромным и тяжёлым. Эсма, вжала голову в плечи и крепче стиснула статуэтку, но отступать не стала.

— Если это они прорвались, я… я этой штукой по лбу дам, — пробормотала она, и голос у неё дрогнул лишь самую малость.

Но это были не «они». Снаружи раздался звук, похожий на то, как рвётся сама ткань мира, — глубокий, гулкий, будто разом распахнулись все окна на свете и в них ворвался ледяной ветер. Трещины на двери засветились изнутри тусклым, пепельно-белым светом. Потом раздался грохот — не человеческий, не механический, а такой, какой бывает, когда сталкиваются горы. И дверь не выбили. Её просто… стёрли. Остался только проём, в котором клубился свет, похожий на морозный туман, и в этом тумане вырисовывалась фигура — огромная, прямая, с очертаниями, которые человеческий глаз не мог удержать целиком: то казалось, что за спиной у неё крылья, то — что это просто вихрь света, то — что это просто очень высокий человек в плаще.

Архангел Михаил. Тот самый, чьё имя Ева невольно вспомнила, когда в воздухе запахло грозой. Он не смотрел на Еву, Эсму или Павла. Его взгляд был прикован к чему-то за его спиной, туда, где в сгущающемся сумраке коридора шевелились тени — не люди, не звери, а сгустки холода и шёпота, те самые «темные», что диктовали контракты и пугали до дрожи. Они попытались расползтись в стороны, но свет настигал их быстрее, чем они могли ускользнуть. Он не сжигал их — он как будто вынимал из них силу, вытягивал ту самую липкую, давящую уверенность, что «так было всегда и так будет».

— Вы забыли своё место, — голос Михаила не звучал громко, но он проникал под кожу, как вибрация баса, от которой дрожат стёкла. — Вы решили, что можете распоряжаться чужими жизнями, будто это монеты в вашем кармане. Тени корчились, сжимались, их очертания становились всё более жалкими, пока наконец не рассыпались в серую пыль, которую тут же втянул в себя свет... Когда всё стихло, Михаил опустил руку. Проём по-прежнему светился, но уже не слепил. Теперь он был похож на распахнутое окно в очень ясный, холодный день. Он наконец перевёл взгляд на комнату — на Еву, на Эсму в мокром полотенце с бронзовой статуэткой наперевес, на Павла, который всё ещё сидел на полу, привалившись к стене.

— Ты звала меня, Ева, — сказал он спокойно. — Не голосом. Не словами. Мыслями. Этого достаточно, чтобы я услышал.

Ева почувствовала, как к горлу подступает смех пополам со слезами. Она всё ещё сжимала в руке скалку, и пальцы затекли.

— Я… я не думала, что ты придёшь, — прошептала она. И подойдя ближе, уткнулась ему носом в плечо. Михаил едва заметно кивнул.

— Многие думают, что кто-то придёт и спасёт их. Но ваше спасение начинается с веры и простых слов: Иисус Христос — есть Господь наш. Каюсь во имя Иисуса Христа для прощения грехов своих.

Павел медленно поднялся, держась за стену. Он смотрел на архангела так, будто боялся, что если моргнёт, тот исчезнет.

— А контракт? Они сказали, что если я нарушу его, то…

— Контракт теряет силу, когда тот, кто его подписал, находит в себе смелость противостоять им. У тебя есть Бог, ты выбираешь — его! Молись, и они не подойдут к тебе. Михаил чуть склонил голову. Ева, наконец разжала пальцы, выпуская скалку. Та глухо стукнулась об пол. Она посмотрела на Михаила.

— Они больше не вернутся?

— Они не исчезнут навсегда, — честно ответил он.

Он сделал лёгкий жест рукой, и свет в проёме стал мягче, превращаясь в обычный дверной проём с целой, неповреждённой дверью — только на полу остались мелкие серебристые крупинки, похожие на иней, который скоро растает. В квартире повисла тишина. Но это была уже не давящая, злая тишина. Это была тишина, в которой можно было наконец выдохнуть. Ева наклонилась к Павлу.

— Мы не будем притворяться, что ничего не было, — тихо сказала она. — Ты мне сделал больно. Но сейчас… сейчас я чувствую, что мы можем попробовать разобраться. Если ты готов не играть по чужим правилам.

Павел опустил голову, потом поднял глаза — в них всё ещё была усталость, но уже без той отчаянной загнанности.

— Готов, — сказал он. — Я хочу всё исправить. Шаг за шагом. Если ты позволишь.

Ева не бросилась ему на шею. Но подошла и обняла, по дружески, как старого приятеля.

— Слушайте если это всё, то я, пожалуй, пойду переоденусь, — сказала Эсма, и в её голосе наконец прорвалось то самое, абсолютно земное облегчение. — А то стою тут в полотенце, а вокруг апокалипсис. Эсма как раз открывала рот, чтобы снова бодро выдать что-то... когда узел на полотенце, державшийся на одном упрямстве, наконец сдался. Полотенце мягко скользнуло вниз и лёгкими складками осело у её ног. На секунду в квартире повисла такая тишина, что было слышно, как где-то на кухне капает из крана вода — будто кто-то нарочно поставил мир на паузу. Павел, который только-только начал расправлять плечи, резко уставился в потолок, потом — в угол, потом — на собственные ботинки. Лицо его за считаные секунды стало пунцовым, и он забормотал что-то вроде: " только этого мне еще не хватало". — И при этом, разумеется, непроизвольно косился ровно туда, куда смотреть не собирался. Ева моргнула, а потом её накрыла такая волна абсурдности происходящего, что вместо страха или смущения в ней вдруг прорвался смех — нервный, немного истеричный, но такой живой, какого она не чувствовала уже очень давно. Она зажала рот ладонью, но плечи всё равно тряслись. А вот архангел Михаил даже бровью не повёл. Он стоял в проёме, вокруг него ещё клубился тот самый морозно-светлый туман, и смотрел на ситуацию с таким видом, будто всю вечность только и делал, что наблюдал, как у людей падают полотенца в разгар сверхъестественных битв.

— Это, — произнёс он спокойно, указывая взглядом куда-то в сторону шкафа, — там есть одежда. Рекомендую воспользоваться.

Эсма опустила глаза, увидела своё положение и издала звук, похожий на сдавленный писк. Она метнулась к шкафу, на ходу бурча себе под нос:

— Сначала апокалипсис, потом архангелы, потом полотенце предательски сдаёт позиции… Если завтра я проснусь курицей, я даже удивляться не буду.

Когда она скрылась за дверцей шкафа и оттуда послышалось шуршание одежды, Ева наконец смогла выдохнуть и рассмеяться уже открыто. Она посмотрела на Павла — тот привстал, отряхнулся и направился в ванную комнату.

Михаил в это время прикоснулся к рукам Евы, их взгляды встретились. Это неземное протяжение, которое было между ними с самой первой встречи, никуда не делось. Оно не кричало, не вспыхивало — оно просто было, как линия, натянутая между двумя точками, и по ней, будто тихий ток, бежало понимание.

— Я не умею рассказывать о чувствах так, как это делают люди. У вас есть для этого сотни оттенков.

Ева покосилась на него. В моменте его профиль казался высеченным из того же камня, из которого делают мосты, прочный, надёжный, но не грубый.

— Ева, я чувствую ответственность за вас. Не ту, что давит, а ту, что даёт опору. Как если бы мне доверили что-то очень хрупкое и очень важное. И я знаю: если я ошибусь, это не сломает мир, но может сломать тебя. Поэтому я буду осторожен... Скажу прямо, — продолжил он, глядя куда-то поверх её головы, будто ему было проще говорить, не встречаясь взглядом. — Когда я вернулся, я думал, что это только долг. Что есть задача, которую я должен выполнить, и точка. Но оказалось, что долг — это не приказ. Это выбор. И я выбрал быть рядом с тобой не потому, что обязан, а потому, что без этого мир становится… плоским. Я боялся, что моё присутствие будет давить на тебя. Что ты будешь смотреть на меня и видеть только «архангела», а я обычный человек, у которого тоже есть чувства и сейчас они меня переполняют.

Ева рассмеялась сквозь подступившие слёзы.

— Знаешь, это, наверное, самое красивое признание, которое я когда-либо слышала. Даже без цветов и скрипок. — Она тихонько встала на цыпочки и поцеловала его в нос... просто потому, что так вдруг захотелось. И тут он сделал то, чего Ева совсем не ждала: осторожно обнял её — не крепко, не стискивая, а так, будто держал в руках ту самую вторую чашку из сервиза, о которой она думала, и боялся расплескать тепло. Ева уткнулась лбом ему в плечо, вдохнула запах грозы и дождя.

Михаил был удивлён, что тёмные до сих пор пытаются осуществить задуманное. Нужно принимать меры по охране Евы. Он подошёл к окну и вгляделся в сгущающиеся сумерки: там, где тени ложились слишком ровно и не дрожали от ветра, порой проступали чужие очертания — словно нижний мир подталкивал свои границы к поверхности. Тёмные не умели долго держаться в этом слое реальности, но умели находить щели: через страх, через старые клятвы, через согрешения. Ева служила мостом к новому миру, лучшей версией себя. Он прошёл по периметру квартиры, касаясь пальцами дверных косяков: на каждом уже были выведены знаки-заслоны, но он добавил поверх свежие штрихи углём, шепча короткие формулы удержания, те едва заметно мерцали тусклым пепельным светом. В прихожей он задержался у зеркала. В глубине стекла на миг качнулась чужая темнота — не лицо, а провал с едва заметной рябью, будто кто-то провёл по воде веткой. Михаил резко опустил взгляд и прикрыл зеркало платком с вышитыми по кромке символами, зеркало тоже могло служить порталом в тёмный мир. Нужно исключить и этот вариант. Когда в замке повернулся ключ, Михаил уже стоял у двери с готовым планом в голове и с холодной решимостью в груди. Он знал: пока он рядом, нижний мир не получит её. Но чтобы выиграть время, до рождения ребенка, им придётся уйти туда, где границы между мирами являются надежной крепостью, туда, где они её на найдут.

Ключ в замке повернулся до конца, щёлкнул язычок, и дверь приоткрылась. На пороге стояли Ева и Эсмиральда, они выходили в аптеку. Без сопровождения Еву отпускать было нельзя. В Эсмиральде, Михаил был уверен, она та, с кем можно и войну пройти.

— Нам нужно уехать, — сказал он ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — До рождения ребёнка, может быть и дольше. Есть место, где границы держат форму. Там ты будешь в безопасности.

Ева покачала головой, не зло, а с той тихой решимостью, которая пугала его куда больше истерики.

— Нет. — Ева поняла, что Михаил опять хочет ее запрятать, но она была не готова провести столько времени в одиночестве. Должен быть другой вариант.

— Это единственный способ уберечь тебя и ребенка. Я не могу быть с тобой 24/7.

— Я останусь здесь.

— Это безумие, — выдохнул он, и тут же пожалел о резкости. — Прости. Но ты не знаешь, что значит — смотреть в нижний мир и дать ему войти в тебя. Павел и тот, почувствовал не все прелести, а только часть. Иначе — он был бы пациентом психушки. Ты просто не представляешь, что они могут сделать с тобой. Ты беременна, Ева. Ты не можешь рисковать…

Она не отступила. Вместо этого она подняла руку и коснулась его щеки — тёплой, настоящей, такой живой.

— Я не ищу геройства, Миша. Я ищу способ, чтобы мы оба остались целы. Чтобы нам не пришлось расходиться по разные стороны. Я чувствую, как они давят... Они ищут щель в моём страхе, и в твоей усталости. Но если ты научишь меня сопротивлению, пару приёмов, как их держать их на расстоянии, нам не надо будет никуда уезжать.

За окном что-то шевельнулось. Тени, которые и так лежали слишком ровно, вдруг сложились в очертания, напоминающие вытянутые силуэты — будто кто-то прижался к стеклу с той стороны, проверяя, нет ли зазора. Михаил инстинктивно шагнул вперёд, закрывая Еву собой, но она мягко, но настойчиво отодвинула его.

— Не прячь меня, — сказала она твёрдо. — Я устала прятаться. Пока мы спорим, они ищут лазейку. Если хочешь помочь — не увози меня. Помоги мне научиться защищать себя самостоятельно. В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да едва слышным шорохом за окном. Михаил закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Хорошо, давай попробуем, но если не получится, то сейчас же собираешь вещи.

Ева кивнула, она не ожидала, что Михаил может согласиться на её авантюру. Но эта мысль с самозащитой прочно засела в голове.

— Подойди ко мне. — Михаил встал за спиной Евы, и дотронулся до её рук. Ощущения... Сквозь его ладони в её руки перетекает что-то живое — не тепло и не холод, а сама вибрация мира на той тонкой грани, где реальность ещё может согнуться, но пока держится. Покалывания становились острее, будто кожа вспоминала, как быть проводником для того, что обычно обходит людей стороной. Но он не убрал. Потому что видел: это не разрушение. Это пробуждение. Когда Ева открыла глаза и её ладони вспыхнули тем самым серебряным светом — ровным, без слепящих бликов, будто кто-то зажёг внутри неё тихий маяк, — у Михаила на секунду остановилось дыхание. Он видел много защитных огней: рыжие, как угли, синие, как пламя спирта, тускло-серые, как пепел. Но такой — чистый, звенящий, как родниковая вода в морозный день, — он видел впервые.

«Божественный свет», — пронеслось в голове у Евы, и Михаил услышал это не как слова, а как отзвук её мысли — словно волна, коснувшаяся берега и вернувшаяся эхом.

— Не бойся этого света, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от непривычной энергии. — Он не сжигает. Он очерчивает границы. Смотри, как он ложится по краям.

Ева медленно повернула ладони, будто изучая их, как изучают новую часть себя. Свет не вырывался струями, не метался. Он стелился тонкой плёнкой, как мыльный пузырь, который не лопается, потому что его держат бережно. И от этого света тени в углах комнаты будто съёжились, потеряли плотность. Даже прикрытое платком зеркало перестало едва заметно пульсировать тёмной рябью — словно там, по ту сторону стекла, кто-то отступил на шаг, наткнувшись на невидимую стену. За окном тоже что-то изменилось. Тот ровный, неживой контур теней, который так пугал своей неподвижностью, вдруг дрогнул, пошёл рябью, как асфальт в жару. Михаил почувствовал «Это ненадолго. Она устанет. Она не выдержит. Отпустит руки…». Но Ева не отдёрнула рук. Вместо этого она сделала глубокий вдох, будто втягивала в себя не воздух, а сам этот серебряный свет. В этот момент в комнате с чашкой чая, появилась Эсмиральда. Она замерла, на её лице, проступило то редкое выражение, которое Михаил видел всего пару раз, — не испуг, а почти благоговейная настороженность.

— Так вот как это выглядит, — прошептала она, будто говорила сама с собой, и тут же взяла себя в руки, снова став той самой Эсмиральдой, которая знает цену каждому вдоху. — Подождите... Не разрывайте контакт. Дайте мне время достать телефон. Это будет бомба!

Ева и Михаил громко, в один голос крикнули: «Нет, не надо снимать!» — и звук их голосов ударил по комнате, как резкий хлопок двери, за которой наконец-то отсекается сквозняк. Эсмиральда замерла с телефоном в руке. Экран всё ещё светился — на нём застыл кадр: серебристый контур вокруг Евы, тонкая плёнка света. Эсмиральда, медленно опустила руку с телефоном, будто держала что-то обжигающее, и экран погас.

— Простите, я на автомате — фиксируй, иначе никто не поверит. А когда видишь такое своими глазами, рука сама тянется. — Эсмиральда виновато зарделась.

Михаил опустил руки и отошёл.

— Вспомни свои самые приятные эмоции, с кем или с чем они связаны... Держи их... Представь, они находятся у тебя в руках, светлые, теплые воспоминания, любовь, дружба, прощение, смирение. Не пытайся построить стену. Просто возьми в руки то, что твоё. То, что никто не может у тебя отнять.

Михаил опустил руки и отошёл. — не резко, не в сторону, будто боялся, что любое лишнее движение сейчас порвёт ту тонкую нить, которая только-только связала их с Евой через этот свет.

Перед её внутренним взором сами собой всплыли картинки — не яркие, не вычурные, самые обычные, от которых почему-то становилось тепло. Вот она маленькая, сидит на подоконнике в бабушкиной квартире, за окном идёт дождь, а в комнате пахнет корицей и яблоками, которые бабушка печёт в духовке. Вот она с подругой в студенческие годы, они смеются так, что слёзы текут по щекам, и им всё равно, кто на них смотрит. Вот тот вечер, когда она впервые взяла на руки котёнка, которого подобрала на улице, — и он дрожал, а она шептала ему: «Всё хорошо, ты дома». Она словно собрала эти воспоминания в ладони — как собирают в горсть тёплые камешки, нагретые солнцем. И когда она представила, что держит их, серебряный свет мягко заструился по её рукам. Он стал похож на тёплый плед, который просто ложится на плечи, защищая, но не сковывая. Михаил видел, как меняется её лицо. Напряжение сходило с него, как сходит пар с остывающего чайника. Он не вмешивался. Он просто стоял рядом и тихо, ровно говорил... Простые, земные слова, которые помогали ей не потерять связь с реальностью:

— Ты помнишь запах корицы? Ты чувствуешь, как котёнок дрожит в руках? Это твоё. Никто не может забрать у тебя то, как ты тогда себя чувствовала. Это и есть твоя защита. Не магия. Не сила. А то, что делает тебя тобой.

Ева кивнула. Её губы чуть дрогнули в улыбке — той самой, тихой, домашней, от которой даже в самой тёмной комнате будто становится светлее.

— Как ты себя ощущаешь?

— Необычно. Но это прекрасно.

— Сейчас попрактикуешься. Я открою зеркало и призову какую-то незначительную сущность, пока она идет по коридору, ты направишь на неё руки и попробуешь прогнать. Только помни... Из зеркала её выпускать нельзя. Всё поняла?

Ева мотнула головой. Она глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь. Ладони сразу стали горячими и чуть влажными, но она всё равно вытянула руки вперёд — пальцы сами чуть согнулись, будто нащупывали невидимую преграду. Михаил откинул ткань и прошептал...

— Господом Богом заклинаю тебя, покажись. Открой свою сущность. Именем Света, именем Жизни, именем того, что держит границы миров.

Зеркало дрогнуло по краям, словно поверхность тёмной воды, которую потревожили камешком. Из глубины, по длинному коридору за стеклом, неспешно потянулась тень. Она, то расплывалась, то снова обретала смутные очертания — будто кто-то накинул на фигуру рваную ткань и теперь медленно шёл, волоча её по полу. В ответ из зеркала донёсся тихий, многослойный шёпот — словно сразу несколько людей пытались заговорить одним ртом. Слова не складывались в понятные фразы, но смысл пробивался сквозь эту кашу звуков: "Вы меня звали... Я пришёл".

Михаил настороженно всматривался в отражение.

— Ева, ты готова?

Ева выставила руки и свет из ладоней, вырвался неожиданно не мягким сиянием, как она себе представляла, а резкими, дрожащими всполохами, будто кто-то быстро щёлкал выключателем. Комната, то заливалась желтоватым светом, то снова проваливалась в полумрак, и от этих скачков тени на стенах дёргались, словно живые. Тень в зеркале замедлилась. Она будто прислушивалась к этому свету, склоняла голову то в одну, то в другую сторону. Шёпот стал тише, распался на отдельные, царапающие звуки — словно кто-то водил ногтями по стеклу с той стороны.

— Держи его, — негромко, но жёстко сказал Михаил, не сводя глаз с отражения.

Эсмиральда, стоявшая в проёме двери, неожиданно вышла со словами.

— Я за попкорном.

«Вы меня звали… Я пришёл…» — снова прошелестело из глубины, и на этот раз голос прозвучал ближе, отчётливее. В нём не было угрозы — только холодная, безразличная уверенность. Ева представила, что её свет — это стена, плотная и высокая, без единой щели. И что за этой стеной — её комната, её дом, её жизнь. А там, за зеркалом, — чужое, холодное, ненужное. Отражение на поверхности зеркала стало ярче и чётче. Вместо расплывчатого силуэта проступила высокая фигура. Она выпрямилась — так резко, что по зеркальной глади прошла волна, будто от брошенного камня. Это был темный ангел. Крыльев не было видно, но по тому, как тянуло холодом от его спины, казалось, что там всё ещё колышутся огромные, тёмные перья, только теперь они обугленные, поломанные, с рваными краями. Лицо… Его нельзя было назвать ни красивым, ни уродливым. Оно было слишком правильным, слишком отстранённым — как маска, вырезанная из холодного камня. Глаза же были живыми, и от этого становилось страшнее всего: в них плескалась древняя усталость и такая глубокая, бездонная печаль, что у Евы защемило сердце, а рука невольно дрогнула. Михаил резко вскинул голову, будто только сейчас понял, насколько всё вышло из-под контроля. Это не простая сущность, с которой Ева могла бы справиться самостоятельно, это был он...

Падший не смотрел на Михаила. Он смотрел только на Еву.

— Ты думала, прогонишь какую-то мелкую сошку, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта. — Но границы тонки. Ты потянула за ниточку — и распутала узел.

Он сделал шаг вперёд. Стекло под его ладонью не треснуло. Оно стало жидким, как ртуть, и его рука прошла сквозь него — не разрывая поверхность, а словно растворяя её на секунду. Кончики его пальцев коснулись воздуха по эту сторону зеркала. От этого места по комнате пополз иней: на оконных стёклах мгновенно проступили морозные узоры, лампочка мигнула и зажужжала, а свет из ладоней Евы задрожал, пошёл рябью. Ева направила на него руки. А потом случилось то, от чего у Евы внутри всё оборвалось: падший перехватил её свет и скатал из него чёрный, тяжёлый колобок — словно взял чистое, тёплое и разом выдавил из него всю жизнь, оставив только вязкую, густую тьму.

— Асбил! — Михаил узнал его.

Ева не знала, что значит это имя, но по тому, как дрогнул воздух, как будто кто-то резко опустил температуру на десяток градусов, она поняла: Михаил назвал не просто имя — он был с ним знаком. Падший чуть приподнял брови — единственный человеческий жест во всей его пугающей неподвижности. Тут из дверного проёма снова донеслось то самое, до абсурда бытовое:

— Я думаю вам стоит передохнуть, свои тренировки продолжите завтра, так что я подумала, может, лучше чай… Ой.

Эсмиральда замерла на пороге. Она переводила взгляд с зеркала на Михаила, с Михаила на Еву — и наконец, увидела чёрный сгусток на ладони существа, которое не должно было существовать. Её глаза расширились, а рука, сжимавшая край халата, побелела на костяшках. Асбил медленно повернул голову к ней. Всего на несколько секунд... С головы до ног он исследовал каждый сантиметр тела Эсмиральды, раздевая её своим похотливым взглядом.

— Ева, тебе не справиться с ним. — Михаил опустил её руки.

— Подожди Михаил, вы сами меня позвали... — Асбил отвлекся от увлекательной процедуры.

— Тебе тут не место.

— Я хочу поговорить — Он в знак примерения, поднял правую руку вверх.

— Стой на границе, если ты попытаешься пересечь черту, клянусь, я превращу тебя в пепел.

Асбил не стал рисковать, Михаила лучше не злить. Чёрный сгусток тьмы на его ладони исчез. Он поднял обе руки ладонями вперёд — не угрожая, а показывая, что не делает шага, и не собирается вступать в схватку.

В комнате повисла тишина. Эсмиральда тихо выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что человеку для жизни нужен воздух. Ева опустила руки и уставилась на Михаила. "Какое решение он примет. Кто этот странный черный ангел?". Михаил напрягся, готовый в любой момент стереть из памяти непрошенного гостья, но Ева покачала головой:

— Подожди. Давай его выслушаем.

Она сделала крошечный шаг вперёд — к зеркалу, к той самой грани, где стекло перестало быть просто стеклом и стало окном в нижний мир. Угольные штрихи на косяках едва заметно вспыхнули пепельно-серым, будто предупреждая: «Осторожно. Здесь тонкая грань». Но Ева не отступила. Она подняла голову, расправила плечи и спросила чётко, без дрожи в голосе:

— Что ты хочешь?

Он был тёмным, текучим, похожим на сгусток ночи, в котором то и дело вспыхивали тусклые искры, будто угольки в остывающем костре. Голос его не звучал словами — он складывался из эха чужих фраз, из обрывков шёпота, и страха.

— У меня есть предложение.

Эсмиральда, до этого стоявшая неподвижно, вдруг резко втянула воздух и сказала сквозь зубы:

— Какие могут быть предложения у того, кому нельзя верить?

Тёмный силуэт в зеркале чуть дрогнул, будто усмехнулся.

— Разве нельзя верить тому, кто говорит правду? Я предлагаю сделку. Я предлагаю выбор.

Михаил, наконец разжал кулаки, но напряжение не ушло — оно просто перетекло в другую форму, стало холодным и собранным. Он сделал полшага вперёд, но не перекрыл Еву собой. Вместо этого он встал рядом с ней — плечом к плечу.

— Выбор из чего? — спросил он, и его голос прозвучал так, будто каждое слово он обкатывал на языке, проверяя, не горчит ли оно. — Из двух зол?

— Мы оставим Еву и вашего ребенка в покое, если ты поговоришь со своим Богом и замолвишь за нас словечко. У нас должно быть больше прав. Я хочу, чтобы вы перестали сопротивляться. Чтобы вы приняли, что мир шире, чем вам кажется. Что нижний мир — не враг. Он — часть целого. И если вы позволите ему войти, он не разрушит вас. Он даст вам силу, чтобы защитить то, что вам дорого.

Эсмиральда тихо, сквозь зубы, выругалась на том самом языке, которого Михаил не знал, но смысл понял безошибочно.

— Хорошо поёт.

Тёмный силуэт не стал спорить. Он просто ждал, будто знал, что самое тяжёлое решение всегда принимается в тишине.

— Просто поговори с ним. Он тебя послушает. Я не прошу большего. Этот ребёнок — он мессия. Новая религия прекратит распри и воины, люди будут жить в гармонии с собой с природой. А что станется с нами? Тухнуть в царстве забвения и небытия? Нижний мир не исчезнет оттого, что наверху воцарится гармония. Мы останемся здесь. Среди сырости, холода и вечной тени. И будем смотреть, как свет становится всё ярче, а наша тьма — всё гуще.

— Какое ему дело до нижнего мира. Вы его предали.

— А разве мы все не дети Божьи? Только одни знают это и верят в это, а другие остаются как бы «сиротами». Дети же бывают разные. Кто-то послушный самаритянин, а кто-то шкодливый чертенок.

— Вы знаете правила и всё равно пытаетесь нарушить баланс. Ваш дом не здесь, ваш дом в аду! Вы сами сделали этот выбор. Вы отвернулись от отца своего. А сейчас просите больше власти? Вот это наглость!

Асбил даже не шелохнулся. Лишь тень, обтекавшая его фигуру, на миг вздыбилась, будто встревоженная ветром, и снова улеглась.

— Не будет между нами договора, Асбил. Ни скреплённой кровью клятвы, ни тайного уговора, ни даже молчаливого согласия. Ты сделал свой выбор у Престола, и я не стану ни судить тебя вновь, ни торговаться с тобой.

Падший ангел горько усмехается, и от этой усмешки воздух будто становится холоднее:

— А разве ты когда-нибудь судил? Ты лишь исполнял приказ. «Встань на стражу», «обнажи меч», «прегради путь». И теперь говоришь о выборе, будто он вообще был.

— Разговор окончен. — Михаил поднял руки и свет, дремавший до этого у него в руках, полился нескончаемым потоком.

— Печать моей воли стояла на вас, стоит и пребудет нерушимой, как законы первотворения!

Асбил засмеялся.

— Знаешь, что самое смешное? Ты ведь искренне веришь, что стоишь на страже чего-то великого. А на деле ты у Него на побегушках, верный слуга. Самый послушный. Ты бегаешь по поручениям, стоишь там, где велели, преграждаешь путь тем, на кого показали пальцем. И гордишься этим, да? Ты же страж! Ты же опора мироздания! А спроси себя — ради чего?

Михаил молчал. Но нить света между ними дрогнула — совсем чуть-чуть, как струна, в которую неосторожно ткнули пальцем. Она стала ярче, резче, её край будто истончился до бритвенной остроты.

Асбил заметил это. И усмехнулся — широко, почти радостно, будто наконец-то получил то, ради чего пришёл.

— Вот видишь? Ты даже сейчас не можешь просто выслушать. Ты сразу хватаешься за свою верёвочку из света, будто она тебя оправдывает. А в аду, знаешь ли, не так. Там никто не притворяется, что служит высшей цели. Там все знают, за что стоят. Там каждый может сказать, что думает. Там есть право голоса, Михаил. Настоящее. Даже если голос этот хриплый, злой и пропитан пеплом. А у тебя? У что у тебя? Только "есть, так точно, ни как нет".

— Ты пришёл сюда не за разговором. Ты пришёл ткнуть меня носом в грязь, чтобы самому почувствовать себя выше. Чтобы сказать: «Смотри, я хотя бы спорю, а ты просто исполняешь». Но ты лжёшь даже себе, Асбил. В аду нет права голоса. Там есть только эхо той гордыни, с которой вы когда-то шагнули за черту. Там каждый кричит о своей свободе — и каждый тонет в собственном крике, потому что никто никого не слышит.

— И да. Я служу. Я принимаю приказы, потому что за ними стоит порядок, который удерживает этот мир от распада. Если для тебя это звучит жалко — твоё право. Но не путай мою верность с ничтожностью. И не смей обесценивать долг только потому, что сам от него отказался.

Асбил замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то другое — не насмешка, не ярость, а будто короткая, болезненная вспышка того, кем он был раньше. Но он тут же спрятал это за привычной ухмылкой. Асбил рассмеялся. Смех был сухим, трескучим, как ломающиеся ветки.

— Ты даже не понимаешь, насколько ты пуст, Михаил. Но это и хорошо. Пустым легче быть послушным.

Он резко взмахнул рукой, и чёрные крылья подняли своего хозяина на метр над землёй.

— Что ж, страж. Продолжай стоять. Продолжай служить. А я пойду туда, где хотя бы можно ругаться вслух и не притворяться, что всё это имеет какой-то высший смысл.

На том месте, где он стоял, остался только холодный сквозняк и едва заметный запах гари — как от сгоревшей свечи.

Михаил опустил руки. Ладони горели, будто он сжимал в них раскалённые угли.

— Я так понимаю на сегодня тренировка закончена? Тогда пошлите пить чай. — Эсмеральда махнула рукой в сторону кухни.

— Зачем он приходил? — Ева всё ещё стояла и всматривалась в отражение зеркало.

— В очередной раз ткнуть меня носом. — Михаил накинул на зеркало ткань. И взял Еву за руку. — Это обычное дело. Такие как Абсил, пытаются переманить нас на темную сторону и иногда, совсем редко, у них это получается.

— Значит они не оставят нас в покое?

— Нет, но у тебя не плохо получилось с защитой. Завтра попробуем вновь. Я решил, что пока меня не будет, за вами будет приглядывать мой друг. Ты не против если я приглашу его на чай...

Михаил закрыл глаза и мысленно позвал своего лучшего друга. В дверь постучали. По шагам, Ева поняла, что Эсмеральда пошла открывать.

— Добрый день, сантехника вызывали?

Эсмеральда, уже распахнувшая дверь, застыла на секунду, а потом окинула гостя взглядом с головы до ног: Молодой человек, лет двадцать пяти — тридцати, с кудрявыми светлыми волосами, улыбался во все свои тридцать два зуба. В руках у него было ведро. Эсмеральда так и замерла с рукой на дверной ручке, переводя взгляд с его широкой, будто нарочно чересчур жизнерадостной улыбки на пустой коридор за его спиной — словно надеялась там разглядеть ящик с разводными ключами.

— Мы не вызывали! — Наконец выдавила она.

— Разве? — Парень шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, и тут же стряхнул с плеч капли дождя — хотя дождя за окном не было ни капли. — Я рассудил: если тут опять Асбил мелькал, всем наверняка хочется чего-то предельно земного. Ну, знаете, чтобы сбить градус трагизма. Я вот торт принёс.

Михаил, который уже подошёл ближе, шумно выдохнул и вдруг рассмеялся.

— Константин, — сказал он, качая головой, и хлопнул парня по плечу так, что тот даже чуть качнулся. — Ты как всегда вовремя со своей абсурдностью.

Константин подмигнул:

— Для этого и существую. Ну и ещё я устраняю засоры и чищу унитазы, но это уже детали.

Ева всё ещё стояла чуть в стороне, пальцы непроизвольно сжимали край свитера. Она его узнала, это был "Мойдодыр", который и без того следил за каждым ее шагом. Эсмеральде он явно приглянулся, она с интересом разглядывала нового гостя. И тут же подхватила тон, будто всю жизнь только и делала, что встречала посреди апокалипсиса парней с тортами:

— Если ты сейчас скажешь, что торт — это замаскированный вантуз, я всё равно его съем. Прошёл час с тех пор, как мы тут балансируем между вечностью и крахом мироздания, мне нужна глюкоза.

— Обижаешь. Это всего лишь — «Наполеон».

От него ванилью и чуть-чуть — мокрой листвой, как после внезапного ливня в сухую погоду.

— Это же… «Мойдодыр», — прошептала Ева в ухо Михаилу.

Константин услышал... вскинул брови, потом рассмеялся — легко, без издевки.

— Да, это я. Слежу, чтобы везде было чисто, знаете ли. Баньку вам не затопить?

— Не обращайте внимания девочки, он всегда такой. — Сказал Михаил, глядя на Константина, но обращаясь к Еве. — Когда всё становится слишком серьёзным, он делает вид, что пришёл прочистить канализацию.

Эсмеральда уже резала торт, ловко орудуя ножом. Константин поставил кружку, сделал очень серьёзное лицо — такое, будто сейчас произнесёт пророчество о конце времён, — и начал:

— Хотите расскажу анекдот?.. Жили-были четверо друзей. Ну, то есть не совсем жили, а скорее балансировали на грани апокалипсиса, но это детали... И вот однажды к ним приходит Тьма. Настоящая, густая, с пафосом, с раскатами грома, в чёрном плаще до пола. И говорит: "Я пришла поглотить ваш мир. Расступитесь!»

Михаил тут же вставил, не дожидаясь развязки:

— И мы такие: «Минутку, у нас чай стынет».

Константин кивнул, будто это и было частью анекдота: — Точно! А Тьма такая: "Вы не понимаете! Я — воплощение хаоса! Я стираю границы реальности!".

Эсмеральда берёт чайник и спокойно так говорит: "Границы — это хорошо. Сахар положить?"

Ева хихикнула, представляя эту картину, а Константин продолжил, размахивая чайной ложкой как дирижёрской палочкой:

— Тьма растерялась. Она репетировала речь про "вечную ночь" и "крики заблудших душ", а тут — чай с сахаром. Она попробовала возразить: "Но я же зловещая!".

А Ева ей: "Да, очень зловещая. Но у нас торт только что из коробки, он быстро черствеет. Может, сначала кусочек?"

— И Тьма сдалась, — подхватила Эсмеральда, изображая величественный жест. — Съела кусок, потом второй, потом говорит... "Знаете, я, пожалуй, приду к вам как-нибудь еще. Когда у вас будет что-нибудь повкуснее". И растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах ванили.

Все рассмеялись, а Михаил покачал головой:

— Это самый жизнеутверждающий апокалипсис, который я слышал.

— А если враг не хочет чай? — спросила Ева, все ещё улыбаясь.

— Тогда ему достанется ведром, — сказала Эсмеральда с таким серьёзным видом, что все снова прыснули со смеху.

— Именно, — кивнул Константин. — Ведро сбивает с толку даже самых решительных носителей вечной тьмы.

Утро выдалось необыкновенно ясным. Михаил вышел на балкон и невольно замер, вдыхая прохладный воздух. Вид Москвы с одиннадцатого этажа — был прекрасен. В лучах восходящего солнца, город казался совсем другим — не суетливым и шумным, каким он бывал днём, а умиротворённым, будто ещё не до конца проснувшимся. Михаил облокотился на перила балкона, и перед ним развернулась панорама, где прошлое и настоящее города сплетались в единый узор. Внизу, совсем близко, раскинулись крыши соседних домов — серые, коричневые, с антеннами и вентиляционными трубами, будто лоскутное одеяло. Чуть дальше взгляд цеплялся за узкие ленты улиц, где редкие машины ещё спали в тени, а в окнах первых этажей кое-где уже мерцали огни — кто-то просыпался раньше. Вдалеке, сквозь лёгкую утреннюю дымку, проступали узнаваемые силуэты. Вот тёмная масса сталинской высотки — возможно, на Баррикадной или у «Украины». Рядом, чуть правее, выделялись острые шпили и стеклянные грани «Москва-Сити»: футуристичные небоскрёбы контрастировали с более традиционной застройкой, будто напоминая о том, как стремительно меняется город. А за ними, на горизонте, угадывались очертания Воробьёвых гор. Там, где лес встречается с небом, и где часто устраивают смотровые площадки. Он сделал глубокий вдох. В этом контрасте — суета внизу и вечное, спокойное величие горизонта — было что-то успокаивающее. Михаил наблюдал, как город просыпался, и в этом пробуждении была своя поэзия.

Скрипнула балконная дверь, и он обернулся. Ева вышла, кутаясь в его старый тёплый свитер, который был ей велик и оттого делал её ещё более хрупкой — и одновременно удивительно домашней. Она сладко потянулась, подняла лицо к первым настоящим солнечным лучам, а потом погладила заметно округлившийся живот. На её губах появилась сонная улыбка.

— Уже девять месяцев, даже не верится, — тихо прошептала Ева, будто произнесла вслух ту самую мысль, что уже несколько минут мягко крутилась у неё в голове. Она улыбнулась и погладила живот, будто проверяя, что это всё по-настоящему. — Иногда ловлю себя на том, что прислушиваюсь: а вдруг сейчас толкнётся? А потом думаю — ну куда торопить, пусть ещё поспит...Он такой же соня, как и я. Какой воздух! Прямо слышно, как город просыпается. Будто кто-то потихоньку подкручивает громкость.

Михаил улыбнулся и подвинулся, освобождая ей место у перил. Она прижалась плечом к его руке.

— Знаешь, мне иногда кажется, что он уже сейчас всё слышит, — сказала Михаил негромко. — Ну, не слова, конечно, а вот это… настроение. Когда мы оба спокойны, он будто тоже затихает. А когда ты волнуешься, начинает шевелиться.

— А ещё он, похоже, любит, когда пахнет свежей выпечкой. Вчера, когда мы шли мимо той маленькой пекарни у метро, он так толкнулся — прямо отчётливо. Я даже остановилась, думаю: ну вот, привет, ты тоже её учуял.

Михаил улыбнулся. В этом рассказе было что-то такое простое и настоящее, что сразу делало огромный город за окном чуть более домашним.

— Странно, почему "темные" нас больше не побеспокоили? — Ева, по хозяйски укуталась в свитер.

— Наверно поняли, что мы вас так просто не отдадим. Да и ты не промах, за несколько занятий научилась отражать и держать оборону. Для новичка, это совсем не плохо.

Муська за балконной дверью неистова мяукала и просила завтрак. Мяуканье сделалось ещё более требовательным, с той особой интонацией, которая у Муськи всегда означала: «Я страдаю, я истощена, я не переживу ещё одной минуты без завтрака». Ева тихо рассмеялась и подняла голову с его плеча:

— Она же знает, что мы на балконе. Специально так орёт, чтобы мы почувствовали себя виноватыми. Муська сдаваться не собиралась. Она царапнула дверь, потом уткнулась в стекло мокрым носом и выдала особенно жалобное «мя-а-а», от которого у Евы дрогнули уголки губ.

— Ладно-ладно, — Ева оторвалась от перил — Если мы сейчас не покормим её, она начнёт бегать по квартире и сбивать всё на своём пути. Ты же помнишь, как она устроила забег в три часа ночи?

Они вместе шагнули в квартиру. Воздух внутри был чуть душноватым по сравнению с балконом, пахло вчерашним чаем и чем-то неуловимо домашним. Муська тут же метнулась вперёд, выписывая восьмёрки вокруг их ног, и повела их прямиком к своей чашке.

Ева остановилась у порога, вдруг снова залюбовавшись тем, как косые солнечные лучи ложатся на пол, вытягивая длинные тени.

— Знаешь, мне нравится, что в нашей квартире теперь всё время кто-то есть, — сказала она тихо, глядя, как Муська нетерпеливо подпрыгивает возле шкафа с кормом. — Сначала она, потом... Есмиральда, Константин, ну и ты.

Она открыл шкаф, достала пакет с кормом, и Муська тут же уселась прямо перед ней, уставившись огромными жёлтыми глазами — всё внимание, вся преданность, пока не насытится.

— Да, в нашем теремке найдется место всем страждущим. Ты заметила, что между Эсмиральдой и Константином что-то происходит?

— Это что-то происходит уже давно.

— И давно ты за ними наблюдаешь? — спросил он, вытирая руки о полотенце.

— Да уже два месяца никак. Вчера вообще смешно было: Константин принёс ей… ну, по-моему, воробья.

— Кого? — Михаил улыбнулся, представил эту картину и покачал головой. — Бедолага. Видно, ухаживает как умеет.

— Ага. И знаешь, это даже мило.

Михал уже потянулся за туркой для какао, но вдруг замер. Что-то неуловимо изменилось — не в словах, не в шуме улицы, а в самом воздухе. Будто тонкая, прохладная струйка пробежала по затылку, хотя балкон был закрыт и сквозняку взяться было неоткуда.

Ева тоже будто прислушалась — не к городу, не к Муське, которая уютно сопела на подоконнике, закончив с своим завтраком, а к чему-то такому, что звучит тише любого звука. Она подняла голову, и взгляд её стал чуть рассеянным, как у человека, который увидел на знакомой улице дом, которого вчера точно не было.

— Ты чувствуешь? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть это ощущение.

Михал нахмурился, вслушиваясь в себя. И вдруг понял: да, чувствует.

Он подошёл к окну, вгляделся вдаль, туда, где Воробьёвы горы темнели на фоне неба. И ему почудилось, что очертания холмов стали чуть иными, будто сдвинулись, как в старой фотографии, где реальность и её тень накладываются друг на друга. На секунду между высотками и башнями «Сити» проступила тонкая серебристая нить — не провода, не след самолёта, а что-то вроде едва заметной трещины в воздухе, через которую пробивался иной свет: не солнечный, не электрический, а какой-то приглушённый, серовато-жемчужный. Муська, до этого мирно дремавшая, вдруг подняла голову, уши её встали торчком, а зрачки расширились так, что жёлтая радужка превратилась в тонкую кайму. Она уставилась в окно.

Ева медленно перевела взгляд с окна на Михаила. В её глазах читался испуг. В дверь постучали, а потом без приглашения ключ в замке повернулся и на пороге возник Константин. У него были ключи от квартиры. Без церемоний и приветствий он прошёл в кухню и подошёл к окну.

— Вы видели? Что это может быть?

Михаил повернулся к окну. И в этот момент серебристая нить чуть дрогнула, словно по ней пробежал слабый ток. Где-то далеко, не то в городе, не то за его пределами, прокатился тихий, низкий гул — похожий на раскат грома. Муська издала короткий, сдавленный звук — не мяуканье, а что-то среднее между шипением и всхлипом, — и юркнула под кухонный шкаф. Там она прижалась к полу, шерсть на загривке встала дыбом. Константин стоял у стекла, не шевелясь, он вдруг заметил, что на его плечах, на рукавах свитера, оседает тонкая белёсая пыль — не похожа на обычную городскую, она не висела в воздухе, а будто выпадала из самой этой трещины, как иней из стужи. Константин поднял руку, растер пыль между пальцами — она не осыпалась, а словно впиталась в кожу, оставив на фалангах бледный, мерцающий след.

— Смотрите! — Ева показала рукой в сторону трещины в небе. Она становиться больше, сквозь неё проникает свет...

В этот миг где-то внизу, во дворе, разом замолчали все городские звуки: ни гудка, ни лая, ни голоса из открытого окна — на секунду город будто выключили, оставив только этот низкий гул и тот далёкий напев. И в этой тишине стало слышно, как в их квартире тикают часы на стене.

Михаил и Константин переглянулись "Неужели это оно? "

Эсмеральда показалась в дверях, совершенно заспанная, в пижаме с красными сердечками. Она зябко обхватила себя руками, будто внезапно продрогла, хотя в квартире было тепло.

— Что происходит? Почему так тихо? — голос у неё вышел хриплым со сна, и от этого прозвучал особенно неуместно, почти по-детски.

Никто не ответил сразу. Все снова смотрели в окно. Трещина уже не была тонкой нитью — она расползалась, как надорванная ткань, и теперь напоминала длинную, неровную молнию, прошившую горизонт. Свет из разлома стал ярче, но не резче: он не слепил, а будто размывал края предметов, из-за чего башни «Сити» на миг потеряли чёткость, все что попадало под лучи словно статуи из песка распадались, и собирались вновь, как изображение на старом экране, когда сбивается настройка.

Михаил невольно прижал ладонь к стеклу. Оно было холодным — не просто прохладным от вечера, а ледяным насквозь, будто за окном уже не сентябрь, а глубокая зима. От прикосновения по поверхности побежали тонкие узоры, похожие на иней, хотя изнутри окна не запотевали.

Константин медленно поднял руку, будто хотел дотянуться до разлома, но замер, не завершив движения.

— Это не атмосферный эффект, — сказал он вдруг ровно, без паники, словно докладывал о чём-то рабочем. — И не оптическая иллюзия. Пыль… она не оседает. Она как будто не из этого воздуха.

Ева отступила на шаг, натыкаясь спиной на стол. Посуда тихо звякнула.

— Что это за граница? — Она произнесла это так, будто сама испугалась собственных слов. — Она не просто появилась, она движется!?

В этот момент низкий гул, который до этого звучал где-то вдалеке, будто прокатился ближе. Он не был похож на гром: в нём не было резких ударов, только тяжёлая, вибрирующая нота, от которой мелко подрагивали стёкла, и неприятно сжималось под рёбрами. И тут Муська, до этого лишь мелко дрожавшая под шкафом, издала ещё один звук — короткий, отчаянный, похожий на всхлип. А потом из темноты под мебелью донёсся тихий скрежет когтей: она пыталась зарыться глубже, туда, где нет этого света и гула.

— Переход в другое измерение. — Михаил подошёл к Еве и обнял её.

Тоже самое сделали и Константин с Эсмиральдой.

В этот миг где-то внизу, во дворе, разом замолчали все городские звуки: ни гудка, ни лая, ни голоса из открытого окна — на секунду город будто выключили, оставив только этот низкий гул и тот далёкий напев. И в этой тишине стало слышно, как в их квартире тикают часы на стене, как на плече у Михаила дышит Ева, как где-то под шкафом мелко дрожит Муська.

— Да. Переход, — Константин крепко сжимал в объятиях Эсму, она дрожала не от холода, а от глобальных событий происходящих здесь и сейчас. — Они открываются сами — на стыках времени, на границах сезонов. Обычные люди не чувствительны к таким переходам. Они его просто не заметят. Но, если каждый из нас это видит и ощущает, поздравляю — вы избранные!

Ева прижалась плечом к Михаилу, будто проверяла, насколько он настоящий, насколько тёплый, насколько из этого мира. Эсмиральда хотела возразить — мол, никакая она не избранная, у нее обычная жизнь, ипотека, планы на ремонт, — но вдруг вспомнила, как вчера вечером, укладываясь спать, поймала себя на мысли, что всё, что казалось важным ещё месяц назад (сроки проектов, споры на работе, список дел), вдруг съёжилось до размера горошины. И вместо этого она думал о том, как пахнет дождь на разогретом асфальте и почему в детстве ему всегда казалось, что за гаражами во дворе начинается совсем другая страна.

— И что теперь? — спросил она, и в этом «что теперь» не было паники, только усталость и желание понять правила игры.

Эсмеральда уткнулась лицом ему в плечо, и голос её прозвучал глухо, будто сквозь вату:

— И почему сейчас?

Константин чуть помедлил, подбирая слова, чтобы не напугать ещё сильнее:

— Может, потому что человечество стоит на пороге чего-то большого. Ева ждёт необычного ребёнка — этот момент видимо настал!

Ева медленно подняла голову, не отстраняясь от Михала, но будто стараясь увидеть картину целиком.

— Мы просто будем стоять и смотреть? — спросила она тихо.

Словно в ответ на его слова трещина в воздухе дрогнула, и сквозь неё отчётливо донёсся звук — не гул, не напев, а что-то среднее между вздохом и шёпотом ветра в высокой траве. И на миг, совсем на секунду, вместо московских высоток за окном проступила другая панорама: пологий берег, широкая река, тропа, уходящая в лес, и небо — огромное, низкое, голубое, дышащее.

Муська издала ещё один сдавленный звук и забилась так глубоко под шкаф, что виден был только кончик дрожащего хвоста. Трещина в воздухе пульсировала, как тонкая рана, — она расползалась, и с каждым её вздохом в комнате становилось чуть прохладнее. Муська наконец выползла из-под шкафа, но не побежала прочь, а замерла на полпути, прижав уши, и уставилась туда, где дрожало пространство. Её усы мелко вибрировали, будто она считывала неслышный для людей сигнал.

— Она видит, — тихо сказал Константин, не отпуская Эсму. Его голос звучал так, словно он сам до конца не верил в то, что произносит. — Кошки всегда видят больше, чем нам кажется. Они не делят мир на «это возможно» и «это нет». Для них всё — одно полотно.

Неожиданно Ева схватилась за живот.

— Кажется началось.

— Я позвоню в скорую. — Эсмиральда кинулась к телефону.

Мужчины чуть не врезались лбами и мельтешили по комнате в поисках чего-то необходимого в таких случаях.

Они наконец сообразили, что мечутся впустую, и застыли посреди комнаты. Один из них тот, что повыше, Михаил — рывком распахнул шкаф и принялся швырять на кровать свёртки пелёнок и распашонок, будто от скорости зависела чья-то жизнь. Второй судорожно перебирал ключи на крючке у двери, бормоча: «Где же… где же…»

— Не надо скорую! — голос Евы прозвучал неожиданно твёрдо, хоть и прерывисто. Она медленно опустилась на край дивана, стараясь дышать ровно, как учили на курсах.

— Сначала… посчитаем промежутки. У меня ещё есть время.

Эсмеральда замерла с телефоном в руке, переводя взгляд с Евы на мужчин и обратно.

— Принеси воды. И таймер поставь. И пусть они… пусть перестанут грохотать. От этого только хуже.

Мужчины будто очнулись от ступора. Тот, что раскидывал пелёнки, замер с очередной распашонкой в руках, потом аккуратно сложил её.

В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Евы да тиканьем старых напольных часов в углу. Эсмеральда вернулась со стаканом воды и села рядом, готовая хоть родить самой, если понадобится. В этом ожидании, в этом хрупком затишье перед бурей, все вдруг почувствовали: сейчас рождается не только новая жизнь — рождается и что-то другое, то, что навсегда свяжет их воедино.

В этот момент новая волна накатила неожиданно, скрутила тело, заставила стиснуть пальцы так, что побелели костяшки. Ева закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании, на ровном голосе Эсмеральды, которая начала считать вслух:

— Раз, два, три, четыре… Дыши со мной. Выдох. Ещё раз.

По времени схватки начинались каждые пять минут.

— Звони в скорую. — Ева достала сумку в роддом.

Эсмеральда поднесла телефон к уху, и по тому, как вдруг застыло её лицо, все сразу всё поняли. Гудки не шли — была лишь глухая, вязкая тишина, будто линия оборвалась где-то посреди города, посреди этого вечера. Она сбросила вызов, нажала снова — тот же мёртвый покой в динамике.

— Не отвечает, — сказала она, и в голосе впервые прорвалась та самая дрожь, которую она до сих пор удерживала. Она быстро набрала 112 — вдруг через единый номер получится быстрее, — но и там после долгого ожидания механический голос сухо сообщил «Все операторы заняты. Оставайтесь на линии». В комнате будто стало темнее. Даже тиканье часов теперь звучало иначе — не размеренно, а торопливо, будто часы тоже спешили, но не успевали. Ева стиснула зубы: новая схватка накатывала, и от мысли, что помощи по телефону не будет, она казалась ещё безжалостнее... Ева, не позволила себе сорваться. Вместо этого она резко, насколько хватило сил, выдохнула и посмотрела на Эсмеральду:

— Боюсь если поедем сами на машине, то я рожу прямо в ней. Давайте готовиться к домашним родам.

Следующая схватка вывела всех из оцепенения. Ева не закричала, лишь побелела и вцепилась пальцами в обивку дивана так, что ткань затрещала. Но этого хватило: мужчины, до того будто примерзшие к полу, одновременно дёрнулись, как от разряда.

— Кипятить воду, — Резко, рублеными фразами заговорила Эсмеральда, и голос её снова стал твёрдым — будто она вдруг вспомнила, что когда-то в юности проходила курсы первой помощи и там учили: если не знаешь, что делать, — делай хоть что-то понятное. — Нужно много воды. И чистые полотенца. И ножницы. Спирт, если есть.

Тот, что раньше перебирал ключи, метнулся на кухню. Загремели кастрюли, зашумела вода из крана. Второй мужчина заметался по комнате, потом бросился к шкафу, выхватил стопку свежих полотенец, судорожно встряхнул их — и замер, глядя на свои руки, будто не понимая, что с этим делать дальше.

— Разложи на батарее, — подсказала Эсмеральда, не отходя от Евы. — Пусть будут тёплыми. И найди что-нибудь, что можно простерилизовать вместо щипцов… или хотя бы хорошо прокипятить ножницы.

Ева, отпустив диван, провела ладонью по лицу, смахивая капли пота. Когда боль чуть отпустила, она вдруг рассмеялась — коротко, хрипло, совсем не весело:

— Вот так. Я представляла это по-другому. Свет приглушённый, музыка, Михаил рядом… А тут вы все, кастрюля кипит, и я боюсь даже представить, как это будет. Эсмеральда села рядом, взяла её руку — не сверху, а ладонь в ладонь, крепко, чтобы Ева чувствовала: это не формальная поддержка, это якорь.

— Зато мы тут... Слышишь? Мы справимся. — Она достала телефон, быстро нашла в браузере страницу про домашние роды — руки дрожали, буквы прыгали, но она заставляла себя читать.

Новая схватка пришла не волной, а стеной — тяжёлой, глухой, она придавила к дивану, заставила стиснуть зубы так, что заныли челюсти. Ева закрыла глаза, но тут же распахнула их: Эсмеральда смотрела прямо на неё, не моргая, и считала:

— Вдох… раз, два, три, четыре. Выдох… раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ещё раз. Вдох.

Мужчины с другой стороны начали вторить:

— Раз, два, три, четыре… Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Воздух в комнате снова чуть дрогнул — и по углам, будто проявляясь на старой фотографии, начали возникать фигуры. Это были ангелы, архангелы и херувимы они не выглядели смущёнными. Они словно подстраивались под ритм комнаты: херувимы — маленькие, с пухлыми щёчками и серьёзными глазами — бесшумно расставляли по подоконнику крошечные светильники, и те загорались не пламенем, а мягким, ровным светом, похожим на отблеск тёплой воды. Один архангел, высокий и тихий, подошёл к окну и мягко опустил шторы, так что уличный шум стал далёким и неважным. А- тот, что раньше цеплялся мечом за тюль, — теперь просто встал у двери, будто охраняя порог, и от его присутствия в комнате как будто прибавилось воздуха. Ева отдышалась, разжала пальцы, которые до белизны вцепились в ладонь Эсмеральды, и, чуть хрипловато, но вполне отчётливо произнесла:

— Ну вот, а я думала, на родах только партнёр и акушерка. А тут собралась целая толпа болельщиков. Прямо как на финале чемпионата! Кому-то, наверное, флажка не хватает или барабана.

— Могу постучать по кастрюле, если от этого тебе будет легче! — Константин решил предложить хоть какую- то помощь.

— По ведру своему постучи. — Эсмиральда закатила глаза и постучала по голове.

Хохот разрядил обстановку.

Эсмиральда решила всех выпроводить на кухню. Толку сейчас от них не было. Надо было завершать начатый процесс, слишком интимный для чужих глаз.

— На кухню. Живо. Чай поставьте. Или просто помолчите. Но чтобы ни звука. И кастрюлю ту выключите, пока вода не выкипела совсем.

Константин, на секунду застыл, потом кивнул так усердно, будто от кивка зависела его жизнь, и попятился к дверному проёму. Михаил, всё ещё сжимавший в руках полотенце, которым вытирали ножницы, пробормотал:

— Мы… мы будем тут. Ну, на кухне. Если что — мы это сразу. Сразу!

— Знаю, — Коротко ответила Эсмеральда, уже раскладывая на чистом полотенце то, что могло пригодиться: тёплую пелёнку от херувимов, прокипячённые ножницы, ещё пару вещей, о которых лучше не думать слишком подробно. — Просто будьте там. И не придумывайте себе новых подвигов.

— Ева, рожать — это как идти через тёмный лес ночью. Можно идти одной — и страшно. А можно с фонарём и теми, кто рядом.

Схватка накатила снова, накатила резче, злее, чем все прежние, — не волной, а будто кто-то туго стянул невидимой верёвкой всё внутри и потянул. Ева закрыла и стиснула руку Эсмеральды так, что той стало больно, но она и виду не подала. И в этот миг, будто специально, чтобы разбить тяжесть одним коротким звуком, будто подтверждая её слова, херувим маленький и толстощекий карапуз тихо чихнул — совсем по-человечески, смешно и неловко. Он тут же прикрыл носик крылышком, покраснел (если ангелы вообще могут краснеть) и сделал вид, что чихнул не он, а кто-то другой, просто похожий. Ева, рассмеялась сквозь слезы. И от этого смеха боль будто споткнулась, не исчезла, но перестала казаться бесконечной. Она выдохнула, и в этом выдохе было сразу всё: усталость, страх, облегчение и крошечная, упрямая радость.

— Прости, малыш, — прошептала Ева, обращаясь то ли к херувиму, то ли к тому, кто сейчас пробивался в этот мир. — Мы тут все немножко… не по инструкции.

Эсмеральда кивнула, не отпуская её руку, голос её звучал так же ровно, как метроном в пустой комнате:

— Именно так и надо. Без инструкции. Просто дышим. И делаем следующий шаг.

Следующая схватка пришла не для того, чтобы пугать, — она пришла как работа. Тяжёлая, честная, настоящая. Она не просила разрешения, не спрашивала, готова ли Ева, — она просто была, и Ева в ней вдруг перестала сопротивляться. Вместо того чтобы сжиматься, она позволила себе собраться в тугой, горячий узел силы; вместо того чтобы бояться, она шагнула навстречу этому давлению, как шагают в холодную воду, зная, что потом станет легче.

— Вот так, — тихо сказала Эсмеральда, чувствуя, как меняется напряжение в руке Евы, как из панического оно становится собранным, рабочим. — Ты молодец. Ещё немного. Ты уже почти у финиша.

А внутри, в этой укрытой тишине, рождался новый человек. Он не выбирал время и место, не ждал идеальных условий — он просто шёл навстречу жизни, упрямо, настойчиво, по-своему смело. И Ева шла вместе с ним, шаг за шагом, вдох за вдохом, сквозь усталость, сквозь смех сквозь слёзы, сквозь нелепые, родные голоса и тихое ангельское чихание.

Когда всё наконец случилось, когда первый крик разорвал эту бережно собранную тишину. Эсмеральда на секунду закрыла глаза, будто впитывая этот звук, потом улыбнулась — так широко и светло, что даже херувим у окна чуть расправил крылья, будто сам улыбнулся в ответ. Она быстро, умело сделала то, что нужно было сделать, завернула малыша в ту самую тёплую пелёнку, от которой пахло теплой свежестью, и подняла его так, чтобы Ева увидела.

— Смотрите, — сказала она торжественно. — Он тут. Он пришёл.

Ева протянула дрожащие руки — и когда малыш оказался у неё на груди, когда она почувствовала его тепло, его живое, настоящее дыхание, слёзы наконец прорвались свободно, без стеснения.

— Привет, — сказала она, и голос её дрогнул. — Прости, что тут так шумно было. Что болельщики галдели. Но они… они тебя тоже ждали.

Херувим тихонько всхлипнул — совсем по-детски — и смахнул крылышком слезинку, которая никак не должна была появиться у небесного существа, но появилась. Из кухни осторожно, на цыпочках, появились мужчины. Они замерли в дверном проёме, боясь нарушить только что родившуюся тишину, и смотрели на Еву и малыша так, будто увидели что-то настолько большое и настоящее, что слов для этого ещё не придумали. Михаил сжал в руках кухонное полотенце так, будто это был флаг, и прошептал:

— Мы… мы можем подойти?

Эсмеральда подняла глаза, в них стояли слёзы и смех одновременно, и кивнула:

— Подходите. Он вас тоже ждал.

Они приблизились — неуклюже, осторожно, как подходят к чему-то очень хрупкому и очень важному.

— Скорая выехала, — сказала Эмма, глядя на экран мигающего телефона.

— Он… он в порядке? — спросил Михаил, не сводя глаз с малыша, будто боялся, что если моргнёт — тот исчезнет. — Он дышит?

— Дышит, — улыбнулась Ева, и слёзы снова покатились по щекам, но теперь они были совсем другими — лёгкими, тёплыми, как летний дождь. — Слышишь?

Эсмеральда осторожно поправила пелёнку, разгладила край — движение вышло почти ритуальным, бережным.

— Ну вот. Теперь ты официально отец.

Он коснулся крошечного кулачка — еле-еле, кончиками пальцев. Малыш тут же инстинктивно сжал пальчики, поймал его руку — и Михаил замер, будто его ударило током, только приятным, тёплым, до самого сердца.

Второй мужчина стоял чуть позади, смотрел то на малыша, то на Еву, то на Михаила, будто боялся расплескать этот момент одним неловким словом. Потом тихо сказал:

— Я это, пойду чайник включу.

Херувим у окна — тот самый, которого Ева заметила краем глаза ещё в самом начале, когда страх был самым сильным, — тихонько шмыгнул носом, расправил крылышки и, будто решив, что его миссия выполнена, растворился в вечернем свете, оставив после себя лишь лёгкое мерцание на оконном стекле, похожее на след от капли дождя.

С улицы донёсся далёкий, нарастающий звук сирены — ровный, уверенный. Скорая приближалась. Но теперь этот звук не пугал, не гнал вперёд, а просто подтверждал: мир снова идёт своим чередом. Москва и весь мир прошёл трансформацию и перешёл в другое измерение. Помощь приходит вовремя, даже если кажется, что уже слишком поздно. Ева прижала малыша к себе чуть крепче, вдохнула его запах — этот ни на что не похожий, свежий, живой запах новой лучшей жизни.