— Селин сказала тебе, что я не остался на похороны Диор.

— Oui. — Жан-Франсуа предостерегающе поднял тонкую руку. — Но прежде чем ты разразишься новым приступом слезливой скорби, считаю справедливым предупредить: твоя сестра обмолвилась и о том, что Лашанс на самом деле не была убита в Битве при Дун-Мэргенне. Что спустя всего три коротких дня после того, как её упокоили в Гробнице Девы-Матери, Святой Грааль Сан-Мишона вновь открыл свои младенчески-голубые глаза. Так что прибереги слёзы для трубадуров.

— Три дня. — Габриэль покачал головой. — С тем же успехом могла бы пройти целая, мать её, жизнь.

— Полагаю, тебя не известили об этом воскрешении своевременно?

— К тому времени я был уже далеко.

— Как удобно.

Взгляд угодника-среброносца заострился, и подлокотник скрипнул под его пальцами.

— Не было в этом ничего удобного, бездушный ты мудак. Я думал, она мертва. Ты это понимаешь? Боже всемогущий, мать твою, когда я вспоминаю, через какой ад прошёл, какую муку — верить, что девочки больше нет, что я подвёл её, как дочь, как жену, как всякую другую душу на этой богом забытой земле, которую я КОГДА-ЛИБО ЛЮБИЛ…

— Успокойся, Габриэль.

Угодник-среброносец стоял, стиснув руки в кулаки. Жан-Франсуа слышал, как колотится сердце в его груди, чуял запах крови и железа в воздухе. Летописец сидел, закинув ногу на ногу, силясь казаться безмятежным. Но тень того нападения, в первую ночь их беседы, висела меж ними, и Жан-Франсуа всё ещё носил шрамы на коже.

— Дэлфин ждёт прямо за этой дверью со свитой порабощённой стали. — Жан-Франсуа неопределённо махнул пером. — И дай ты мне повод его позвать, боюсь, он не будет с тобой ласков. — Летописец склонился ближе, заговорщически шепча. — Бог весть отчего, но наш добрый капитан тебя недолюбливает.

Габриэль обуздал ярость, глубоко вздохнул и опустился обратно в кресло. Сделал ещё один долгий глоток вина, скривив губы.

— Что ж, какое горе.

— Не берусь и вообразить твою скорбь. — Жан-Франсуа ответил Габриэлю такой же улыбкой, закатив шоколадные глаза. — Но раз уж речь о скорбном: как же так вышло, что весть о чудесном воскрешении Грааля до тебя не дошла? Ты ведь не мог уйти далеко, прежде чем она вытащила свой бойкий маленький труп из могилы?

— Я бы предложил тебе спросить Селин. Поглядеть, совпадает ли ложь, которую она выплёвывает тебе, с той, что нашипела мне. Но не дай одной и той же змее ужалить себя дважды, вампир. — Габриэль пожал плечами. — Хотя, думаю, в конце концов это не важно. Тогда я знал лишь одно: девочку, которую я поклялся защищать, убили прямо у меня на глазах. И из-за меня. Совсем как мою Пейшенс.

Угодник-среброносец провёл большим пальцем по имени, выведенному чернилами на его пальцах.

— Знаешь, одно дело — подвести возлюбленную. И совсем другое — подвести своё дитя. Тебе не понять всей глубины этого — ты ведь то, что ты есть. Но когда ты решаешь привести жизнь в этот мир, вместе с этим приходит обещание. Глубокое до самого нутра. Я ощутил его в костях в тот самый миг, когда впервые взял Пейшенс на руки.

Габриэль изумлённо покачал головой, прошептал:

— Боже, она была такой крохотной. Я до смерти боялся, что сломаю её. Отказался, когда Астрид попыталась передать её мне. Но жена поняла. Она знала меня лучше, чем я сам. И когда она вложила этот тёплый маленький свёрток мне в руки, я почувствовал, как ужас во мне просто… тает. Вскипел расплавленным металлом и застыл сталью такой решимости, что ею можно было расколоть землю надвое. Помогает ненавидеть то, с чем сражаешься. Но куда лучше любить то, что защищаешь. И, глядя в глаза своему дитяти, я знал: нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы уберечь её.

Ничего.

— То же самое я обещал Диор. Что прорвусь назад из бездны, чтобы встать с ней рядом. Тогда я не понимал, насколько мне это было нужно. Дыру внутри меня, которую эта девочка начала заполнять. Но за все мили и испытания, что мы делили, Диор Лашанс стала значить для меня столько же, сколько та малышка, которую я когда-то держал на руках.

Габриэль покачал головой, глубоко вздохнул.

— И обеих я подвёл.

Я простился с ней. Прокрался в холодный покой, где мы положили её в ночь перед похоронами. Стояла глухая мёртвая пора после ведьминого часа, голодные ветры завывали среди руин Мэргенна, а хаос битвы сменился горьким знанием цены, которую мы все заплатили за победу. Аарон был с Батистом — они пытались отыскать хоть искру своей любви среди пепла. Лаклан лежал где-то на дне бутылки — последний выживший из отряда угодников-среброносцев, что он привёл на помощь Диор, искал утешения в осадке. Феба была со своими сородичами, рыдала над телом мужа, потерянного, и обретённого, и потерянного вновь.

— А Селин?

— Да пошла она нахер, Селин.

Габриэль зарычал, проведя татуированными костяшками по губам.

— Она всё это, мать её, время знала. О Спасителе. О его проклятии. Сын Бога, которому она поклонялась, обрушил этот ад на всех нас, а она по-прежнему была готова пасть перед ним на колени. Она всадила мне нож в спину. Лгала мне в лицо. О моём отце. Об Эсани. И в конце концов из-за неё я потерял Диор. Да гори моя сестра в аду, мне всё равно.

Я стоял в том холодном покое, глядя на бедное дитя, и раны, что она вырезала на моей щеке, горели от слёз. Её длинные бледные волосы лежали вокруг головы, точно нимб, а сама она была облачена в прекрасный латный доспех, мерцавший в тусклом свете. Но левую руку нарочно оставили обнажённой, всё ещё рваную и истерзанную, — всё, кроме указательного и большого пальцев, оторвало в той битве, что унесла её жизнь.

Весь мир был бурей, и я остался без неё, без привязи. Никакой надежды вернуть солнце. Никакой мысли о лучшем завтра. В конце мне досталось лишь то единственное, что осталось после ночи, когда он постучал в мою дверь.

Месть.

Я сгорал от жажды её — единственный огонь, что ещё мог меня согреть. И, стянув плащ с мёртвого серебряного брата, я взобрался на коня и помчался в воющие ветры. Поклявшись той бедной девочке, что, если я не сделаю больше ничего, прежде чем встречу ад, который так заслужил, я увижу, как Фабьен Восс умрёт у меня на глазах. Отомщу за этот мир, который он уничтожил. И с этим обещанием и прощальными дарами, что вручила мне Диор, я выехал, чтобы покончить с Вечным Королём.

Жан-Франсуа нахмурился.

— Прощальными дарами?

Габриэль лишь покачал головой, и глаза его подёрнулись пеленой. Он смотрел в химический шар, и призраки прошлого мерцали в его свечении.

Я ехал на северо-восток сквозь нескончаемую ночь, вдоль реки Орд, и в голове моей медленно складывался план. Худшая пора зимы скоро минует — и благословение, и проклятие разом. После наступления мертводня весна, лето и осень вместе едва ли длились три месяца, но ни один вампир не способен пересечь свежую проточную воду иначе как по мостам или в гробу. Грядущая оттепель означала, что вскоре мой ход замедлится, но также и что Несметному Легиону скоро придётся остановить свой марш.

Войско Фабьена было где-то в северном Элидэне, а взор его был неизменно прикован к Августину. Но, если повезло, великие замки, оборонявшие северные подступы к столице, выстояли ещё одну зиму, и Вечному Королю пришлось бы отступить и ждать следующих морозов.

Ждать меня.

На той дороге у меня было лишь два настоящих утешения, но оба грели меня сильнее мыслей о грядущей весне. Первым был мой скакун, храбрый Аржен, — подарок моей старой подруги Фионны из Редуотча. Этот большой мерин провёл меня целым и невредимым через проклятый Дайсвельд, через промёрзшее Высокогорье, до самых стен города Мэргенн. Он был той благородной оссийской породы, что зовётся тарреун, славной силой и выносливостью. Бо́льшая часть его косматой шкуры была серой, с лёгким отливом, наводившим меня на мысль о металле, — отсюда, полагаю, и его кличка. Но передние ноги у него были белыми, и такой же узор на морде, похожий на череп. Он бежал неутомимо, мили по холмистым снегам без остановки, надёжный, как скала, подо мной — лучшего и желать нельзя.

Второе моё утешение было приторочено к седлу Аржена и поблёскивало серебром в бескрайней тьме — мой верный клинок, Пьющая Пепел. Она была у меня в руке, когда я прорубал кровавую просеку через Мэргенн, разя и порченых, и высококровных. Но я вложил её в ножны, когда, спотыкаясь, спускался в гробницу, где видел гибель Диор, и с тех пор не нашёл в себе мужества обнажить её снова. Я знал, что Пью любит меня по-настоящему, но она любила и Диор — в конце концов, они вдвоём сразили Дантона Восса. Хотя говорить она могла лишь тогда, когда её держат в руке, она наверняка видела всё, что произошло между Селин и мной в те последние мгновения, прежде чем Лилид…

Габриэль тяжело сглотнул, покачал головой.

— Я уже говорил тебе, холоднокровка: нет друга вернее честного. Но правда — острейший из ножей. И я боялся, как глубоко Пью может меня резануть, когда я наконец обнажу её вновь.

Мне понадобилось две ночи, чтобы набраться на это духу. Дни мои были тусклы, как сумерки, а сумерки темны, как полночь, и удавленное солнце ковыляло над головой, пока я ехал всё дальше на север. Я проходил этими краями годы назад, когда воевал в оссийских кампаниях, но всё равно был потрясён, как глубоко въелась в них теперь гниль. Акры мёртвых деревьев, густо схваченных льдом и удушённых грибком. Морозные ветры, воющие над разорёнными пашнями. Серые снега, разящие серой, насколько хватало глаз. Ни птичьего пения. Ни тепла. Ни надежды.

Я устроился на ночлег в разбитой дозорной башне — немногим больше, чем венец осыпающегося камня да гнилая деревянная кровля, чтобы укрыться от снега. Я докурил послеобеденную трубку санктуса, и причастие осело в моих жилах, утишив жажду внутри. И, сидя у огня, я положил Пьющую Пепел себе на колени. Глаза мои блуждали по деве на рукояти — волосы изваяны длинными серебряными волнами, руки распростёрты вдоль крестовины. И, глубоко вздохнув, я медленно вытащил меч из ножен.

Но в голове у меня была лишь тишина.

— …Пью? — прошептал я.

Клинок её был длинным и изогнутым на старотальгостский манер, тайные глифы мерцали по всей длине в свете огня, шесть дюймов отколото от острия. Я вгляделся в серебряную деву на рукояти, в лицо, застывшее в вечной улыбке, ангельской и безмятежной.

— Пьющая Пепел?

«О-О-О-ОТПУСТИ МЕНЯ, з-з-з-злодей!»

Голос в моей голове был не столько песнью, сколько воплем, грянувшим так внезапно и громко, что я едва не выронил её. Обхватив обеими руками гладкую кожу её рукояти, я поморщился и подождал, пока эхо в черепе утихнет.

— Сладчайшая Дева-Мать, Пью, не нужно так…

«МЕРЗКИЙ НЕГОДЯЙ! ПЁС-ОТСТУПНИК! Не пятнай м-м-мою рукоять прикосновением г-грешника, н-н-ни слух мой — безбожной своей дерзостью! Стыд тебе, оспина, изрекать столь гнусные б-б-богохульства!»

— Думал, ты уж привыкла к этому.

«ПРОЧЬ РУКИ, с-с-сукин сын!»

— Слушай, Пью, прости, но…

«ФАТ! ХАМ! Н-низкорождённый ублюдок б-б-блудодейной…»

— Да хватит уже, мать твою, НА МЕНЯ ОРАТЬ, а?

Аржен фыркнул, оторвавшись от корма, когда мой рёв раскатился по разбитым стенам. Клинок мой умолк, и дева на рукояти улыбалась, но при этом как-то умудрялась хмуриться.

Тогда я вздохнул, провёл ладонью по лицу и зашипел, когда большой палец задел раны. Сощурившись в тёмную сталь клинка Пью, я мог смутно разглядеть их отражение — пара рваных борозд, оставленных костями бедной искалеченной руки Диор. Спустя дни они всё ещё не зажили, глубоко прорезанные под правым глазом и сбегавшие по щеке. Они почти походили на слёзы, пролитые по девочке, что мне их подарила.

— И они держатся до сих пор.

Угодник-среброносец поднял взгляд; Жан-Франсуа постукивал пером по гладкой щеке. Рука Габриэля рефлекторно поднялась, коснувшись шрамов под правым глазом.

— Бледнокровки исцеляют всё, кроме самых смертельных ран, де Леон. Как и сородичи. Мало что оставляет на нас след. Тебе не показалось странным, что раны, нанесённые Лашанс, не сходят?

— Oui. — Габриэль пожал плечами. — Но я и прежде видел, как её кровь сжигает вампиров дотла. В конце концов, я и сам был наполовину вампиром. Честно говоря, я был слишком болен утратой, чтобы много об этом тревожиться. Глядя на своё отражение в клинке Пью той ночью, я решил, что заслужил немного боли.

— Ты вправе злиться на меня, Пьющая Пепел, — сказал я ей. — Я знаю, что подвёл тебя. Подвёл её. Но с того самого дня, как я впервые взял тебя в руки, ты хранила мне верность…

«Не смей мне о вере молвить! Ты пятнаешь мою рукоять в-вороватыми руками!»

— …Я не вор.

«Бормочущий козокрад, как же ты тогда взял меня в руки? Где п-праведный мой хозяин? О, злосчастный глупец, коли причинил ты ему вред, само небесное воинство отвратит взор от того ада, что я обрушу на-на-на-на тебя!»

— Пью, я твой хозяин. Твой друг.

«Тьфу, говорю! Тьфу и измена — вырвать меня из тех рук, к-коим я была вверена! С-свинолюбивый бездельник, ты не-не-не-недостоин!»

И тогда сердце моё упало в груди, и пришла уверенность. С той самой ночи, как она сломалась о кожу Вечного Короля, Пьющая Пепел уже никогда не была прежней. Разум её блуждал, слова заикались, она порой теряла понятие о том, где и даже когда находится. Но никогда ещё не доходило до того, чтобы…

«Не пятнай меня более своими л-липкими лапами и верни в руку моего х-х-хозяина! Я БУДУ НУЖНА в грядущей битве! ВЕРНИ МЕНЯ, ГОВОРЮ!»

Голос её умолк, когда я вогнал её обратно в ножны, разжал хватку на рукояти. Не думаю, что когда-либо чувствовал себя более одиноким, чем в тот миг. Каковы бы ни были мои провалы, темнейшие часы моей жизни всегда озаряла тяжесть этого клинка в моей руке.

А теперь…

Сладчайшая Дева-Мать, она даже не помнила, кто я такой.

Я ломал голову, отчего так. Что переменилось между нами. Но в прошлые ночи, когда Пью теряла чувство времени, она всегда находила дорогу обратно в настоящее. Ко мне. Надеясь, что её память вернётся с хилым светом зари, я отложил её, поцеловав в серебряное чело. И, медленно свернувшись у огня, я отправился искать сон.

Жан-Франсуа обмакнул перо.

— Довольно глупо, нет? Если оставить в стороне самоедство? Брести по дебрям Элидэна, когда некому прикрыть тебе спину, — это ведь приглашение к беде, oui?

— Не сказать, что у меня был большой выбор. — Габриэль пожал плечами. — Но, по моим прикидкам, я был в достаточной безопасности. Поход Никиты через Оссвей не оставил за собой ничего живого, и я бы узнал о любой нежити задолго до того, как она доберётся до меня.

— Каким образом?

Габриэль провёл кончиком пальца по серебряным узорам на тыльной стороне рук — гирлянда черепов на правой, плетение роз на левой. Летописец знал, что эти татуировки покрывают бо́льшую часть тела этого человека — по крайней мере те части, что Габриэль был так любезен ему показать.

— Эгида угодника-среброносца, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Чернила вспыхивают в присутствии зла, достаточно ярко, чтобы ослепить его. Дар, которому не сравниться ни с одним земным доспехом. — Габриэль пожал плечами. — Да и к тому же Аржен служил маяком почти таким же ярким, как серебро на моей коже. Твари земные и небесные ненавидят твой род, вампир. Ваш запах, само ваше присутствие выводит их из себя. И вот, уверившись, что я в достаточной безопасности, я уплыл в дрёму, надеясь, что не запомню своих снов.

Габриэль отхлебнул вина, нахмурился.

Но она всё равно являлась в них. Узы меж нами, выписанные красным в моих жилах. Её кровь, выпитая теперь дважды: однажды в Сан-Мишоне, когда она спасла мне жизнь, и снова в Кэрнхеме, когда пыталась её отнять. Селин ждала меня за стеной сна — фигура в струящемся багрянце. Она стояла предо мной на стенах Дун-Мэргенна, а в её объятиях иссыхала Алина Восс. И когда она оторвала окровавленный рот от горла этого Принца Вечности, моя сестра улыбнулась обнажённой челюстью, полной острых как бритва зубов.

— Эт-той кровью обретём мы жизнь вечную.

На этом шипении я проснулся, потянувшись за клинком. Но, моргая в холодном сумраке, вспомнил, где нахожусь. Огонь угас, буря снаружи стихла, запах серы оседал вместе с новым снегом. Вглядываясь в окно своей осыпающейся башни, я слушал шепчущий ветер, скрип древней каменной кладки вокруг и под всем этим — мягкий, как дыхание младенца, слабый хруст инея под стремительно бегущими ногами.

Аржен фыркнул, топнув по холодному каменному полу. Я окончательно пробудился, и нутро похолодело от знания, что я не один. Но, хотя мой скакун и был не в духе, эгида моя не зажглась, а потому я был уверен: что бы ни приближалось сквозь ту тьму, это не вампир.

Последний угодник-среброносец усмехнулся, крутя кубок меж ловких пальцев.

— Можешь вообразить моё удивление, когда этот ублюдок вломился в окно и попытался снести мне голову.

— Ублюдок? — Жан-Франсуа оторвал взгляд от тома. — Это титул или род занятий?

— Ни то ни другое. Это была грязнокровка. Женщина, лет сорока с небольшим, когда умерла, и, верно, дня четыре пролежавшая в гнили, прежде чем стать вампиром. Плоть её раздулась, тлен пустил корни в мозгу и во рту, разинутом так, что видны были два бритвенных клыка. Я заревел, когда она влетела в окно и врезалась мне в грудь, выхватывая Пьющую Пепел из ножен на лету, и вскрикнул, когда этот серебряный вопль раздался в голове так, что чуть, мать его, не оглушил.

«ПРОЧЬ РУКИ, НЕВОСПИТАННЫЙ ЗАДОГОН, САЛОХВАТ—»

Я грохнулся на пол, дух вышибло, и от вопля Пьющей Пепел хватка ослабла. Она выскользнула из пальцев, когда порченая рванулась к моему горлу, и гнилостное дыхание выжимало мне слёзы, пока тварь шипела. Я ударил её в лицо, и она взвизгнула, когда серебро на моей коже опалило её плоть. Когти её впились мне в горло, в запястье, и, точно гадюка, она ударила, вонзив грязные клыки мне в предплечье, и укусила сильно.

С рёвом я вырвался, и кровь сверкающими брызгами разлетелась по комнате. Аржен взбрыкнул, когда они попали на его шкуру, и теперь рвался с привязи. Я перекатился по холодным плитам, а эта мёртвая тварь хватала, размахивала руками, шипела, обезумев от вкуса моей крови. Но, хотя я и потерял Пьющую Пепел, безоружен я ещё не был — мои пальцы сомкнулись на горле порченой, и я потянулся вглубь себя и вытащил наружу страшную силу, что жила во мне.

— Все бледнокровки и благословлены, и прокляты своими отцами, вампир. Поражены жаждой, что в конце концов сводит нас с ума, но также и наделены их дарами: силой, быстротой и толикой даров крови их рода. Власть над зверьём — сыновьям Честейн. Нечестивая мощь — отпрыскам Дивок. Искажение чувств — для Илон. А мне — благословение от отца, которого я никогда не знал. Нечестивое искусство Отступников.

— Сангвимантия, — сказал Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

— Власть над самой кровью. Моя сила была лишь тенью отцовской. Всего капля, рождённая из океана. Но, пока пальцы мои впивались в шею этой твари, я призвал эту нечестивую мощь, и она хлынула наружу через кончики пальцев, вскипятив кровь чудовища в его гнилых, мать их, жилах.

Тварь завопила — разума в ней осталось довольно, чтобы осознать страшную боль. Я впечатал её голову обратно в камень, намереваясь покончить с ней быстро. Так бы и вышло, не вломись в дверь башни следующие двое.

— Юноша и девушка, немногим старше Диор и похожие настолько, что наверняка родня. Они врезались в меня, мою хватку сорвало с шеи визжащей женщины, кровь брызнула, кость хрустнула. Я отшвырнул юношу ногой, и тут девушка бросилась мне на горло. И с холодным страхом, рассёкшим нутро, я поймал себя на том, что смотрю в глаза самому Ангелу Смерти.

— Сражался с грязнокровками? — фыркнул летописец. — Помилуй, де Леон. Твоя попытка нагнать драмы в самом начале похвальна, но не жди же, что я поверю, будто ты боялся за свою жизнь.

— Сказано тем, кому никогда не приходилось за неё драться. Гнилые или нет, порченые всё равно вампиры, Честейн. Быстрее быстрейшего оленя, сильнее полудюжины обычных мужчин. И oui, обычным я не был. Но с тех пор, как я выкурил причастие за ужином, прошли часы, и, хотя сортирные менестрели поют, будто я был величайшим мечником на свете, мой меч лежал на камне, где упал. Голыми руками, голодный, трое против одного?

Габриэль покачал головой.

— Я уже говорил тебе: кладбища мира полны глупцов, что считали страх чем угодно, только не другом. Будь уверен, мне было страшно, Честейн.

Это Аржен дал мне простор для движения — большой боевой конь наконец вырвался оттуда, где я его привязал, и обрушил сокрушительный удар копытом на тварь-юношу, что нависала надо мной. Холоднокровка отлетел в стену, и я с криком схватил девушку за запястье и швырнул вслед за её товарищем. Тело её ударилось о каменную кладку, и гнилой раствор и кирпичи закружились в ночи, когда пара пробила стену насквозь. Но торжество моё было недолгим: древняя башня вокруг содрогнулась, стена пошла рябью, как море в бурю, и наконец прочность всей постройки сдала, и весь этот сортир обрушился мне на голову.

Аржен был достаточно скор, чтобы спастись от обвала, а мне удалось отшвырнуться от худшей его части, выпрыгнув сквозь стену, когда кровля рухнула вниз. Но я всё равно ощутил, как кирпичи сыплются мне на спину, на мою дурную башку, и беззвучный взрыв вспыхнул за глазами, когда я рухнул в снег в брызгах крови.

Что-то приземлилось на меня, кипя, шипя, — снова та порченая женщина. Сил у меня хватило перевернуть её и схватить за горло, но, пока чёрная кровь вскипала в её глазах, я почувствовал, как костлявые пальцы вплетаются мне в волосы, и взревел, когда клыки вонзились мне в затылок.

— Тут бы всё и кончилось. Легенда о Чёрном Льве Лорсона. Покорителе Кримсон-Глейда. Спасителе Нордлунда. — Габриэль усмехнулся. — Вот была бы, мать его, потеха. Сведён на нет в самом конце троицей грязных порченых на каком-то безымянном холме посреди нигде. Но тут глухой хруст раздался у меня в ушах, мокрые брызги мозгов расписали мне щёку, а следом за ними во тьме отдалось эхо выстрела колесцового пистолета. И мёртвая девка у меня на спине повалилась прочь, а на месте её лица дымилась дыра.

Во тьме запел двуручный меч — клинок слишком большой, чтобы им владел смертный, размахнулись им с такой силой, что воздух за ним грянул. Я уловил блеск рычащего медведя на рукояти, всполох длинных золотых волос на ночном ветру. Тварь-юношу рассекло от темени до промежности, и, когда тело развалилось надвое, я увидел того, кто его рассёк, — он стоял в сумраке позади, высокий, свирепый, увитый тьмой ещё более глубокой.

Сребростальной молот опустился на женщину подо мной, размозжив её череп в кашу в снегу. Она дёрнулась раз, прежде чем застыть, и смерть, в которой ей было отказано, наконец пришла забрать её. Пытаясь подняться, я увидел теперь и другую фигуру, маячившую сквозь красную пелену на моих глазах, — большую, широкую, изваянную из лучшего красного дерева. Когда я взял протянутую им окровавленную руку, я ощутил тепло в нём. Верность. Любовь.

— Тебе стоило бы получше о себе заботиться, mon ami, — усмехнулся он.

Другая фигура кивнула.

— Однажды ночью нас может не оказаться рядом, чтобы тебя спасти.

— Аарон, — прошептал я. — Батист.

Они стояли предо мной в падающем снегу — братья по оружию и братья возлюбленные. Батист Са-Исмаэль был крупным, с бочкообразной грудью, и его некогда чёрные локоны теперь были острижены до щетины и тронуты сединой на висках. Он носил тёмную кожу, отороченную светлым мехом, длинный зимний плащ спадал с тяжёлых плеч и волочился по пятам в окровавленном снегу. Одна рука была подвязана — перелом, заработанный в Битве при Дун-Мэргенне, ещё не сросся. Тень бороды темнила его квадратную челюсть, а пригожее лицо озаряла дружеская улыбка. Но её свет почему-то уже не вполне достигал глаз, как когда-то.

Рядом с ним стоял его возлюбленный, в чёрной коже и длинном плаще цвета полуночной синевы, длинные светлые волосы струились на ветру. Юноша, которого я некогда ненавидел со всей страстью своей глупой молодости, а теперь любил роднее кровного родича. Но где прежде Аарон де Косте сражался подле меня против армий Мёртвых, теперь мой брат сам стал одним из них: его жизнь и свет похитили зубы Матери-Волчицы и притушил ещё сильнее зверь, чьё клеймо он всё ещё носил на тыльной стороне левой руки.

Чёрное сердце и тернии Никиты Дивок.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — прохрипел я, ощупывая окровавленную шею.

— Спасаю твою жалкую задницу, — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся на звук сапог, хрустящих по снегу, уже зная, кого увижу. Он крался меж мёртвых деревьев, точно охотник, каким я его выучил, с дымящимся колесцовым пистолетом в руке. На нём был чёрный плащ, украшенный семиконечной звездой Сан-Мишона. Ещё четыре пистолета были пристёгнуты к груди, двуручный меч — за спиной. Песочного цвета светлые волосы выбриты снизу, плетение серебряных роз вытатуировано вдоль висков и вниз по щеке. Чернила светились серебром, и буквы В О Л Я Б О Ж Ь Я горели на его костяшках. Когда он приблизился, Аарон тихо зашипел и попятился — отброшенный эгидой угодника-среброносца, как и любой другой вампир.

— Лаклан, — выдохнул я.

Мой старый ученик сверкнул кривой улыбкой и заговорил с мягким оссийским говором.

— Видок у тебя — будто дважды в дерьмо вступили, старый ты сухарь.

— Мне тридцать три, мелкий ты говнюк.

— Вот и я о том. — Лаклан подмигнул, засовывая пистолет в бандольер. — Подсобить, старик? Три порченых — многовато для мужика твоих лет.

Я поморщился, крепко держась за запястье Батиста, пока он поднимал меня на ноги.

— Хватит трепаться, что вы все тут делаете?

— Пошли за тобой, само собой. — Батист провёл ладонью по голове, вздохнул. — Мы с Аароном покинули Мэргенн сразу после похорон мадемуазель Лашанс. Шли по твоему следу.

Лаклан кивнул на пару.

— А я шёл за ними. Втихую, стало быть.

Аарон выгнул бровь.

— Я учуял тебя ещё несколько дней назад, к твоему сведению. Мог бы избавить себя от всей этой скрытности и просто ехать с нами.

— Я с пиявками не езжу.

Аарон ощетинился на это, но мой старый ученик перевёл хмурый взгляд на меня.

— О чём ты вообще думал, утопав в одиночку? Ты ж знал, что я пойду следом.

— Я надеялся, что не пойдёшь, — сказал я. — Я не зря выехал на эту дорогу один, Лаки.

— И куда же ведёт тебя эта дорога, брат?

Я посмотрел на Аарона, когда он это сказал, и ком подкатил к горлу, такой большой, что его едва удавалось сглотнуть. У нас не было времени поговорить после битвы — о том, чем он стал, и о моей в том роли. И слышать, что он всё ещё зовёт меня братом после всего, что выстрадал…

— Туда, куда она вела всегда, Аарон.

— К Воссу.

Я кивнул.

— И никого не попрошу пройти её со мной. Мне не нужна компания в аду.

Батист вздохнул.

— Габ, я знаю, ты любил Диор. Знаю, ты убит её смертью…

— Убит и близко не передаёт, Батист. Эта девочка умерла из-за меня.

— И потому ты выехал в одиночку, чтобы броситься на горло Фабьену Воссу? — Лаклан покачал головой, серебро горело на его коже. — Коли у тебя тяга к самоубийству, я знаю местечки потеплее, где можно со всем покончить. Да и ходьбы куда меньше.

— У меня нет намерения убивать себя, Лаки. Я убиваю его.

— Как? — Аарон вгляделся мне в глаза, нахмурился. — Легенды Ордена говорят ясно, Габриэль. Ни один рождённый женщиной муж не может сразить Вечного Короля. Ты однажды уже пытался — тщетно. И это было прежде, чем свет твоей веры покинул тебя ещё раз.

Я стиснул зубы при этих словах, но не удивился: Аарон всегда был остёр умом и ухватил корень почти так же быстро, как я сам. Причину, по которой я не чуял приближения этих порченых, пока не стало слишком поздно. По которой он мог смотреть на меня этими бледно-голубыми глазами, полными боли, жалости и любви, тогда как на Лаки едва мог вынести взгляд. Причину, по которой ты можешь смотреть на меня прямо сейчас.

Жан-Франсуа поднял взгляд от наброска, над которым трудился, — прекрасного портрета угодника-среброносца и трёх его товарищей, исполненного с обычным его блеском.

— Твоя эгида утратила сияние, — пробормотал он. — Снова.

Габриэль кивнул, глядя в химический шар.

— Я отвернулся от Бога, когда он забрал у меня Астрид и Пейшенс. Аарон сам сказал мне после, что не важно, во что я верю, важно лишь, чтобы я верил во что-то. И я решил уверовать в Диор. Поверить в её предназначение, в мысль, что она как-то всё это исправит. Этой веры хватило, чтобы вновь разжечь силу в чернилах на моей коже. — угодник-среброносец вздохнул. — И, как огонь моей эгиды, она сошла в могилу вместе с ней.

— Но отчего же она остаётся мёртвой, де Леон? — Летописец указал на татуировки на коже Габриэля, посеребрённые, но без света. — Ты знаешь, что Святой Грааль Сан-Мишона не погиб в Мэргенне. Как же так, что твоя эгида до сих пор не зажглась?

Габриэль нахмурился, сделал долгий глоток из кубка.

— Я говорил тебе в самом начале этой истории. Всё это пустая трата времени, Честейн. Чаша разбита. Грааля нет.

— Но как? — потребовал Жан-Франсуа, подавшись вперёд в кресле.

Последний угодник-среброносец лишь покачал головой.

— Терпение.

Гром сотряс небеса снаружи, царапая стены башни ледяными руками. Летописец нахмурился, вернулся к своему портрету. Угодник-среброносец отставил вино.

Я разглядывал Аарона, стоявшего в снегу, высокого, неземного и бескровного. Я понял, что тот страшный клинок, что он нёс, — Эпитафия, двуручный меч, некогда принадлежавший Никите Дивок, тысяча человек кончили свой век на его лезвии. Лицо Аарона было холодным, как камень, отблеск кожи Лаки отражался в его взгляде, ещё резче отмечая моё безверие.

— Ты прав, брат, — кивнул я. — Я уже пытался сразить Вечного Короля, с верой и клинком нетронутыми. И мне нечего показать, кроме могильной земли. Но теперь у меня есть оружие, против которого даже Фабьен Восс не выстоит.

Одна светлая бровь чуть приподнялась.

— Оружие?

Потянувшись к бандольеру, я вынул прощальные дары, что вручила мне Диор; или, по правде сказать, дары, что я забрал, прощаясь. Я надеялся, что она не попрекнёт меня ими, нацеженными из её трупа, пока я плакал, — теперь я держал их перед расширяющимися глазами Аарона.

Три стеклянных фиала, полные красного.

— Кровь Святого Грааля.

Аарон отшатнулся на шаг, будто всё ещё мог ощутить священную силу, запертую в этом обработанном стекле. Батист потянулся к возлюбленному, но Аарон отдёрнул руку, словно она обожгла.

— Клинок из зачарованной звёздной стали, помазанный этой кровью, сжёг Принца Вечности дотла, — прошипел я. — И бьюсь об заклад, с Вечным Королём он сделает то же самое. Вот я и иду доставить его. Мой клинок, её кровь — прямо в гнилое, мать его, сердце, что спит у него в груди.

— Габ…

— Меня не интересуют споры, Лаки. Я не просил твоей помощи. Этот сукин сын — в сердце всего этого. Может, у него есть какой-то ответ на мертводнь. Может…

— Не ответы ты ищешь, Габриэль. Ты ищешь мести.

— Потому-то я и ищу её один.

Лаки положил руку мне на плечо, и в его ярко-зелёных глазах на миг я увидел тень того мальчишки, с которым дрался на стенах Бах-Шида. Бледнокровного сына чудовища, не знавшего равных, которого я день за днём учил быть лучшим человеком из всех, кого я знал.

— Никогда не в одиночку. Твоя спина — мой клинок. Помнишь?

Батист кивнул.

— Я был бы мёртв, если б не ты, брат. А Аарон всё ещё был бы рабом этого ублюдка Никиты.

Аарон кивнул.

— Мы с тобой, Габриэль. Всегда.

— Нет, — рыкнул я. — Я и так уже свёл в могилу довольно людей.

— У всех нас кровь на руках, Габ. Бог свидетель, ты ничей не святой. — Аарон печально улыбнулся, глядя на свои ладони. Но когда он поднял глаза, за холодом смерти, за болью от эгиды Лаки, я увидел любовь неугасшую. — Но ты герой. Мы не оставим тебя сражаться с этой тьмой в одиночку. При всём, что ты потерял, у тебя ещё осталась кое-какая famille⁶.

Батист кивнул.

— У тебя есть мы.

Лаклан сжал моё плечо так крепко, что кости скрипнули.

— Братья навеки.

Сердце моё раскололось надвое, а затем раскололось вновь — от знания, что я так верно веду этих людей в опасность, и от знания, что они не дадут мне встретить её в одиночку. Странно это — стоять плечом к плечу с другим в битве, холоднокровка. Вверять свою жизнь в его руки и просить его сделать то же для тебя. Этот адский огонь куёт связь, сплав любви и верности, который не источит ни время, ни прилив. И хотя я выехал на ту дорогу один, без помощников, я солгал бы, сказав, что моё избитое сердце не воспрянуло при мысли об этих людях, едущих подле меня. Бросающихся очертя голову в битву, что неминуемо станет нашей последней, несломленными и непокорёнными.

— Я не герой, Аарон. — Я вздохнул, оглядывая троицу. — Но я-то уж точно знаю нескольких.

Я посмотрел на ночь надо мной. На войну впереди. На людей рядом.

— Что ж, вместе.

Понадобилось несколько ночей, чтобы трещины меж нами по-настоящему дали о себе знать. Но худшую из них мы обнаружили сразу же.

Я пошёл искать Аржена после нашей стычки с порчеными и вскоре нашёл его под укрытием изъеденного грибком дуба, копыта в чёрной запёкшейся крови. Я обнял его в благодарность, а он тыкался мне в щёку, тёплый и приветливый, — ещё один брат, на которого я мог положиться на этой промёрзшей дороге. Вернувшись к башне, я застал прочих своих братьев за тяжёлой работой среди руин, в которые её обратило.

Воротник Лаки был зашнурован на лицо, треуголка надвинута низко, и он раздобыл пару кожаных перчаток для работы. Но свет его веры всё ещё горел в розах на висках, заливая руины жутковатым серебром. Батист трудился рядом с ним, невзирая на сломанную руку, — сила крови Дивок, которой его обратили в рабство, ещё держалась в его жилах. Эти двое споро разбирали завал, но львиную долю делал Аарон, поднимая обломки каменной кладки величиной с человека и швыряя их, точно гальку.

На него стоило поглядеть — золотые локоны и горящие синие глаза, снег рассыпан алмазами по алебастровой коже. Облик Аарона всегда был княжеским, но Обращение даровало ему красоту ещё более мрачную, безупречную, если не считать шрама вдоль бородатой щеки да клейма Черносерда на тыльной стороне левой руки. Он сбросил плащ, и я мог видеть, где Дивоки вырезали его эгиду из плоти, заменив серебро пеплом. Прекрасные узоры Наэля, Ангела Блаженства, и Сараи, Ангела Чумы, струились по его рукам. У него был облик древнего бога, изваянного в мраморе руками мастеров. Но сердце разрывалось при виде этого моего брата, перерождённого из тьмы. И понимая то, что я понимал о хозяине, которому он служил, я не мог не гадать.

Какая тьма пробудилась в моём старом друге?

Троица работала молча, разбирая камни башни, едва перекинувшись словом. Глаза Аарона были сощурены в сиянии эгиды Лаки, спину он держал отвёрнутой от худшего. Но он всё равно явно мучился в присутствии этого серебряного света — жгучего напоминания о том, чем он стал. О том, что он совершил.

— Ты в порядке, любовь моя? — спросил Батист.

— Достаточно в порядке, — ответил Аарон, отбрасывая в сторону очередной обломок кладки.

— Мы с Лакланом разберём остальное, незачем тебе ранить с…

— Я же сказал, я в норме, — отрезал Аарон. — Хватит блеять, как треклятая девица, Батист.

Чернопалый умолк, насупившись, поднял расколотый деревянный брус и поволок прочь. Я взобрался по склону, Аржен рядом, и мой скакун чуть отпрянул, когда Аарон поднял очередную плиту битого кирпича и обрушил её в мёртвый лес внизу.

— Есть удача?

— Меньше, чем никакой. — Аарон выпрямился, убрав золотой локон из уголка рта. — Ты уверен, что она здесь?

— Она, — поправил я, принимаясь за работу. — И oui, я выронил её, когда дрался с этими грязнокровками. Пьющая Пепел где-то здесь, под завалом.

Аарон оглядел нашу крохотную гору битого камня и дерева, покачал головой.

— Что ж, можем тут надолго застрять. Молюсь, чтобы она того стоила.

— Это единственный клинок в своём роде под небесами, холоднокровка, — отозвался Лаклан. — Коли мы вознамерились сразить Вечного Короля, ещё как стоит. — Холодные зелёные глаза смерили Аарона с ног до головы. — Куда больше, чем кое-кто, кого я мог бы назвать.

— Мог бы назвать. Но не называешь. — Холодный взгляд Аарона встретился с взглядом Лаклана. — Любопытно, отчего так?

— Матушка учила меня: коли не можешь сказать о ком доброго, не говори вовсе. Так что о тебе, де Косте, мне сказать ровно одна восьмая от двух пятых ни хера.

— А я-то так высоко ценю твоё мнение обо мне, а Краег. — Аарон осмотрел свои ногти, поскрёб воображаемую соринку. — Вообрази моё разочарование.

Эти двое уставились друг на друга — истребитель вампиров и вампир, — и воздух потрескивал угрозой. Я уже было шагнул в брешь, когда Батист прочистил горло.

— Знаешь, ты так и не рассказал нам, как ты её нашёл, Габ. Пьющую Пепел, я имею в виду. Кабацкие песни мы, конечно, слыхали. О курганных королях и состязаниях загадок в Эвердарке.

— Гребаные менестрели, — проворчал я, отшвыривая камень.

— Та, что про Анериона, по-моему, моя любимая. — Кузнец усмехнулся, повернувшись к Аарону. — Помнишь её, любовь моя? «Лев среди листвы»? Тот вещий певец из Бофора пел её на празднике Колесодня пару лет назад.

— Как же забыть? Он так фальшивил, что мне хотелось удавить его струнами его же лютни.

— Как ты выкрал клинок королевы фей у неё из-под подушки, уездив её до изнеможения. — Батист ухмыльнулся. — Тебе придётся дать мне пару советов, брат.

— Ты что, и впрямь веришь этому трепливому говнюку? — усмехнулся Лаки. — Это всё враньё, болван ты сонный. Тебя мамка в детстве часто роняла, что ли…

— Не смей с ним так говорить, мальчик.

Лаклан вскинул взгляд, когда Аарон заговорил — мягко, но смертоносно.

— Никогда.

— Аарон, — начал Батист. — Лаклан просто пошутил, ничего страш…

— Не зови меня мальчиком, пиявка, — рыкнул Лаклан, выпрямляясь во весь рост. — Не то надеру тебе зад крепче, чем на стенах Мэргенна. Помнишь это, а? После того как ты хладнокровно перебил полдюжины угодников-среброносцев по указке своего хозяина-мрази?

— Сопляк крикливый, думаешь, у меня был выбор?

— Мир, messieurs⁷… — предостерёг я.

Но Лаклан и слушать не желал, клыки теперь поблёскивали в оскале. — У тебя хватило свободной воли отбросить клинок Черносерда, когда он велел тебе убить твоего милёнка. А вот удержать руку от глоток твоих старых братьев — не хватило?

Аарон с грохотом отшвырнул камень, что поднимал. Лаки распустил воротник, и эгида его вспыхнула ярче. Батист положил руку возлюбленному на плечо, но Аарон стряхнул её и шагнул ближе к Лаклану, невзирая на посеребрённые чернила, что теперь горели меж ними.

— Братьев? Так называемые святые Сан-Мишона изгнали меня в глушь за то, кого я любил! И ты зовёшь их моими братьями?

— Тебя изгнали за то, что нарушил святую клятву, а не за то, с кем ты её нарушил! С Габом обошлись так же, и ты не слышишь, чтоб он скулил да ныл об этом! Ты резал нас десятками на тех стенах, де Косте. Добрые люди погибли, потому что т…

— Так, хватит! — рявкнул я, встав между ними. — Мы и гребаного ярда не проехали, а я уже жалею, что взял вас с собой! Коли вы намерены грызться всю дорогу, можете убираться обратно в Мэргенн, оба!

Лаклан и Аарон ещё миг сверлили друг друга взглядом, но в сиянии этих посеребрённых чернил вампир наконец вынужден был отвести глаза, подёрнутые кровью. Зарычав, он развернулся и зашагал прочь вниз по завалу, подхватив плащ и закинув его на плечо. С тяжёлым вздохом я двинулся было за ним, но Батист взял меня за руку.

— Пусть идёт. Ему надо перевести дух, остыть.

— Дух. — Лаклан сплюнул в снег. — Будто этот надутый хлыщ вообще дышит.

— Я человек по натуре мягкий, Лаклан а Краег, — тихо сказал Батист. — Но скажешь ещё раз дурное о моём возлюбленном — узнаешь, как яростно умеет жечь мягкое пламя.

Эти двое смотрели друг на друга в падающем снегу, и свет на коже Лаклана медленно тускнел, пока Аарон уплывал во тьму. Мой старый ученик медленно склонил голову.

— Я уж был тому свидетелем, monsieur⁸. Когда ты сразил Черносерда. И большей гордости мне не сыскать, чем оттого, что помог тебе отправить моего ублюдка-брата в ад, который он заслужил. — Лаклан провёл рукой по волосам, вздохнул. — Я не хотел обидеть. Мне ни капли не сдалось, с кем мужик делит постель. Но меня растили убивать вампиров, а твой мужчина…

— Я понимаю, — кивнул чернопалый. — Но, коли я прав, тебя ведь тоже растили среди Дивоков, Лаклан а Краег. Ты должен кое-что знать о пытках, что вынес Аарон под сапогом Никиты. Так что и я прошу у тебя такого же понимания.

Батист протянул руку. Прошёл долгий тихий миг, ветер свистел в пропасти меж ними. Но, крякнув, Лаки наконец её пожал.

— Идёт.

— Так, — нахмурился я. — Теперь, когда мы поцеловались и помирились, можем вернуться к раскопкам? Хотелось бы найти свой меч, прежде чем гребаные реки оттают.

Лаки ухмыльнулся Батисту.

— Он и раньше был таким брюзгой, когда ты его знал?

— Да он, по-моему, к старости даже помягчел.

— Идите вы оба нахер, — проворчал я.

Мы снова взялись за дело, отбрасывая битый камень и дерево. Я был благодарен за помощь — в одиночку я бы рылся в этом месиве часами. Но, работая бок о бок с Лаки и Батистом, я вспомнил главную причину, по которой задумал охотиться на Вечного Короля один.

Я теперь чуял это на ночном ветру, под испариной, выступавшей на нашей коже, под повязкой на сломанной руке Батиста. Оно прокрадывалось мне в горло, вонзалось ржавым ножом в нутро. Запах, ломота, нужда в нём.

Кровь.

Я не мог забыть, как пил её в последний раз. Стоя у стен Мэргенна, вонзая клыки в запястье, что предложила Феба. Чувствуя тот жар, ту благословенную кровавую жизнь, текущую сквозь меня. От этого воспоминания меня ломило — тихая печаль о мгновениях, что мы делили с Фебой, о том, что выросло меж нами, прежде чем было вырвано с корнем.

Я гадал, не следовало ли мне попрощаться с ней. Меж нами было нечто — это я знал по кровоточащей ране в груди, когда воображал, как она дерётся подле меня сквозь ад Мэргенна. Шип и терновник. Кровь и шрамы.

— Ты испугался.

Габриэль вскинул взгляд, и острые глаза впились в летописца напротив.

— Влюбиться в другую, — сказал Жан-Франсуа, обмакивая перо. — Полагаю, трудно тебя в этом винить. Ты вознёс свою Астрид на такой пьедестал — какой живой женщине с ней сравниться?

— Так хорошо меня знаешь, да?

Тень улыбки тронула уголок рубиновых губ.

— Не так хорошо, как хотел бы.

Габриэль нахмурился, отхлебнул вина.

— Признаю, прочь меня гнал страх. Но не того, что я чувствовал. Страх того, что я могу сделать. Работая в снегу рядом с друзьями, тёплыми, живыми, дышащими, я изнывал по вкусу той крови вновь. Как одержимый по трубке. Как попрошайка по бутылке. Жажда в конце концов одолевает всех бледнокровок, летописец, а моя день ото дня становилась хуже. Я знал, что одной ночью, уже скоро…

— Габ!

Крик Батиста вырвал меня из красных воспоминаний, из вкуса крови на языке.

— Габ, кажется, я её нашёл!

Я вскарабкался по камням, Лаки рядом, туда, где копал Батист. Он стоял на одном колене, дотягиваясь здоровой рукой под груду камня.

— Я просто… она… — Батист сделал последний рывок и торжествующе вскрикнул: — Ага-а-а!

С чистым звоном звёздной стали мой брат вытащил руку из обломков, вздымая Пьющую Пепел к небу. Клинок её тёмно мерцал, серебряная дева на рукояти улыбалась, как всегда, раскинув руки, словно в радостном приветствии. Но почти тотчас, едва он поднял её, торжествующая улыбка Батиста сменилась озадаченной складкой. Опустив клинок, он недоумённо вгляделся в него, моргая в медленном удивлении.

— Она… говорит со мной.

— Не кричит? — спросил я. — Вот это перемена.

— Тише, мадемуазель. Всё хорошо, я… — Батист взглянул на меня, потом обратно на меч в руке. — Oui, он здесь. Успокойся теперь.

Я взял клинок, что протянул мне Батист, заранее поморщившись в ожидании шквала визгливых оскорблений. Но вместо крика Пьющая Пепел звучала так, будто едва не плакала, и сердце моё сжалось от жалости при печали в её песне.

«О, Г-Г-Г-ГабриэльГабриэль, о, слава Д-Д-Деве-Матери, и Мученикам, и всем ангелам небесного воинства, я испугалась, так и-и-испугалась!»

— Тише, — заворковал я. — Тише, Пью. Я теперь здесь, всё хорошо.

«Я не видела, было так т-темно, я не виделавиделавидела, я думала, ты ушёлушёлушёл от меня!»

— Нет-нет, тише теперь. Я не покину тебя, mon amie⁹, никогда. Ты же знаешь.

«Боже, я п-помнюпомню, как кричала на тебя, мне так жаль, Габриэль. Я не хотела, не хотеланехотела, не нено хотела… я бы н-никогда, я бы НИКОГДА…»

— Ты была сама не своя. Уже забыто.

«Забыто», — прошептала она. «Что же я забыла, столько столькостолько утрачено, о, о-о-отец небесный, помоги мне. Что со мной не так, я не могу вспомнить, я никогда не могу ВСПОМНИТЬ».

Слёзы обожгли мне глаза при этом — вспышка горя, ярости и бессилия. Но я заставил голос улыбнуться, коснувшись её лица.

— Я просто рад, что ты вернулась, Пью. Я скучал по тебе.

«И я по тебе. Но… ноно… гдегде Диор?»

Я тяжело сглотнул, желая рассказать ей всё. Разделить эту утрату. Но вместо этого подавился собственным сердцем, выдавив ложь из страха перед тем, что правда может сделать с ней в таком состоянии.

— Она цела. Не бойся. Мы как раз едем с ней встретиться.

«О, хорошо», — раздался серебряный вздох. «Хорошохорошохорошо. Эта девочка — сердце всего, Габриэль. Единственное, что он оставил нам, кроме г-г-горя и пепла. Ты должендолжендолжен уберечь её».

— Уберегу. Спи теперь, Пью. Будь покойна. Бог свидетель, ты заслужила.

«И ты. Мой д-д-драгоценнейший друг».

Песня её умолкла, когда я вложил её обратно в сон в ножнах у пояса, и в голове остались лишь её отголоски. Протерев глаза, я поднял взгляд и обнаружил, что Лаклан и Батист смотрят на меня — у первого на лице недоумение, у второго тревога.

— Она… — Большой кузнец нахмурился. — Она всегда такая?

— Нет, — вздохнул я. — С тех пор как я сломал её о кожу Фабьена, она уже не вполне прежняя. Но после Битвы при Мэргенне… боюсь, ей становится хуже.

Батист прикусил губу, глянув на клинок.

— Она слышит нас? В ножнах?

— И видит. Если захочет, во всяком случае. Но часто спит. Видит сны.

— Можно?

Батист протянул здоровую руку, и, отстегнув пояс с мечом, я передал ему Пьющую Пепел. Лаклан вскинул бровь, когда чернопалый принял клинок в руки, и, жестом велев моему старому ученику оставаться на месте, Батист молча поманил меня. С любопытным взглядом на Лаки я последовал за чернопалым, спускаясь по куче обломков, пока мы не отошли изрядно. И, повернувшись ко мне в сумраке, Батист вздохнул.

— Она в беде, Габриэль. Твой клинок.

— Что ж, она и есть мой клинок. Беда — знакомые края.

— Её сердцевина трескается.

Я моргнул, взгляд заострился.

— Что?

— Она надломлена, Габ. От острия, почти на три дюйма вглубь.

— Нет, — рыкнул я. — Нет, я бы заметил.

— Это всего лишь волосяная трещина. Нетренированному глазу трудно разглядеть. Повреждение, верно, дошло до предела при Мэргенне, но всё же… дело плохо.

— Но… она нужна мне, чтобы убить Вечного Короля. Никакой обычный клинок не пробьёт его кожу.

— Габ, если ты продолжишь убивать ею холоднокровок, эта трещина лишь углубится. А на плоти древнего Восса…

Я закусил губу, страх поднимался, мысли неслись.

— Ты можешь её починить?

— Разбитые мечи перековывают только в детских сказках. Стоит клинку сломаться…

— Он сломан, знаю, знаю. Но ты величайший кузнец, какого когда-либо взрастил Серебряный Орден, Батист. Неужели ты ничего не можешь для неё сделать?

Большой мужчина поскрёб щетину.

— Я, пожалуй, мог бы её сварить кузнечной сваркой. Это не исцелит повреждение, но остановит его. Ты не смог бы махать ею, как раньше, но, если повезёт, шов выдержит битву-другую.

— Хорошо, — сказал я, и грудь затопило облегчение. — Звучит хорошо, давай…

— Погоди, Габ. Я сказал, что мог бы попробовать её сварить. Но Пьющая Пепел сделана из зачарованной звёздной стали. Даже горны Сан-Мишона не горели достаточно жарко, чтобы работать с таким клинком. Я знаю всего две литейни во всей империи, которым это под силу.

— Где? — потребовал я. — Где они?

— Что ж, первая — в столице. Цеха Гильдии Железоделов. La Rivière de Fer¹⁰.

— Августин? Это же на другом конце гребаного континента.

— Вторая не так далеко. Но, бьюсь об заклад, её ты ненавидишь сильнее.

— Я не в настроении для угадаек, брат.

— La Forge de San Javon¹¹, Габ. В Леоне.

— …Ебать мой рот.

Батист сложил массивные руки на груди, ухмыляясь.

— Заманчиво. Но увы, я занят.

Леон. Баронство моего деда. Ненавистного ублюдка, что вышвырнул мою маму на холод, когда она забеременела мной. Жизнь, которую ей пришлось влачить в Лорсоне, смерть, что она претерпела в том же проклятом хлеву… всё это так или иначе было его виной.

Я ни слова не сказал старому хрычу. Даже в дни моей славы, когда моё имя — его имя — гремело в домах святош и в самих залах августинских императоров. Я даже не знал, жив ли он ещё. Но выходило, что, коли Батисту суждено починить Пьющую Пепел, коли я ещё питал хоть надежду покончить с Вечным Королём её помазанным остриём…

— …Похоже, мы возвращаемся в Нордлунд.

Мы тронулись в путь с удавленной зарёй, на северо-восток вдоль Орда — страннейшая четвёрка, какую эти мёрзлые дебри видали за долгое время, бьюсь об заклад. Несмотря на спутников рядом, день казался ещё темнее обычного, а солнечный свет едва ли был достоин этого имени. Я ехал на Аржене, Пьющая Пепел приторочена к седлу, и взгляд мой то и дело уплывал к её серебряной улыбке. Теперь я страшился за свою подругу, сражённый тем, что её увечья — моя вина, и надеялся, что она ещё будет годна на дело: сразить Фабьена.

А теперь гадал, переживёт ли она его.

Лаклан ехал по правую руку от меня, на храброй гнедой сосье из конюшен Сан-Мишона по кличке Виктория. Воротник его был зашнурован на лицо, зелёные, подведённые сурьмой глаза без устали обшаривали пустоши вокруг, одна рука всегда наготове у пистолетов.

Аарон держался поодаль, чтобы не тревожить лошадей, но, пока мы ехали мёртвыми лесами Оссвея, я чуял напряжение и среди зверей, и среди братьев. Лаки был на взводе, эгида пылала в нечестивом присутствии Аарона. Даже Батист словно ходил под тучей. Он ехал по левую руку от меня, сломанная рука подвязана к груди, под ним — буланый тарреун по кличке Розочка. Тёмные его глаза были оторочены печалью, всегда уплывали к мужу, но редко встречали ответ.

Покуда мы ехали, он и Лаки рассказали о своей последней битве с Никитой. Все трое сыграли роль в смерти Черносерда: Аарон отбросил меч Никиты, Лаки удержал его на месте. Я улыбнулся, когда Батист поведал о смертельном ударе своим сребростальным молотом, и по татуированной коже побежали мурашки.

— Значит, любовь и впрямь всё побеждает, а?

Батист кивнул.

— Так в книжках сказано.

Я прочистил горло, не желая лезть не в своё дело.

— Вы с Аароном… у вас, ребята, всё ладно?

Батист посмотрел на возлюбленного, что брёл вдалеке меж мёртвых деревьев.

— Мы в порядке, Габ. Просто многое надо переварить. У нас почти не было времени побыть наедине с тех пор, как он… переменился. Мы ещё во всём разбираемся. — Тут мой брат улыбнулся, и старый огонь блеснул в глазах. — Но мы держимся вместе. И с тобой. Бог свидетель, мы переживали и худшее.

Мы шли быстро сквозь тусклые дни под почерневшим солнцем, стараясь забраться как можно дальше, пока погода не потеплела. Край вокруг был промёрзшей пустошью, хуже, чем когда-либо прежде, и брести через руины Оссвея в самый зимосерд было бы и так несладко. Но в краткое элидэнское лето всё обращалось в слякоть и грязь, а некогда замёрзшие реки становились непроходимыми разливами. До Леона нам было ещё далеко, а беда меж нами уже назревала.

Аарон был голоден.

Я видел это ясно: щёки его медленно западали, тени сгущались под яркими синими глазами. Он то и дело ощупывал живот, и нрав у него стал прескверно короток. По растущей во мне жажде я отчасти понимал боль, которую он, верно, испытывал. И знал: если он не получит чего-нибудь иного для питья, мой брат скоро попытается пить нас.

— Нам надо начать охотиться, — объявил я, сидя у костра той ночью.

Батист поморщился, осматривая повязку.

— Уже опротивела картошка?

Я сделал долгий глоток водки из фляги, хмуро глядя на клубни, булькающие над огнём.

— Всегда. Но я не про еду. До Леона ещё недели пути, а у нас с Лаки не хватит причастия на всю дорогу. Эти земли кишат порчеными. Надо начать ловить их и сцеживать кровь, чтобы делать ещё санктуса.

Лаки выдохнул в воздух красный дым.

— Грязнокровка. Не сказать, чтоб лучший из вкусов.

— Мы и раньше так делали. Во время Зюдхеймских кампаний, помнишь?

— Слишком хорошо. Помнишь того фермера под Кадиром? С деревянной ногой и без зубов?

— До сих пор его на языке чувствую. Будто свиную жопу куришь.

— Хороша была осада, однако. — Лаки ухмыльнулся, глаза заблестели воспоминанием. — Три дня крови, всё поле боя омыто серебром. Сколько предложений руки и сердца ты получил потом?

— Насколько помню, жена олдермена была пленена твоим тощим задом сильнее, чем моим. Но это было вчера. Что бы мы ни нашли сегодня на дороге к Леону — курим. — Я посмотрел на Аарона, маячившего на краю света. — Или пьём, смотря по случаю.

Синие, подведённые тенью глаза встретили мой взгляд.

— Oui.

Лаклан полез в сапог и вытащил сребростальной кинжал. Крутанув его раз в светящихся пальцах, он метнул его остриём в снег у ног Батиста.

— Прекрасный клинок, — сказал большой кузнец. — Работа мастера-кузнеца Аргайла.

Лаклан кивнул.

— У тебя острый глаз на сталь.

— Oui. — Батист похлопал свой сребростальной боевой молот. — Но я свой принёс.

— Только вот себя молотом не вскроешь. Глубоко резать не надо, понятно. Но коли поблизости есть нежить, запах капельки кларета приманит её, как мухи на дерьмо. Мы с Габом исцеляемся, так что нам нет смысла вскрывать вену. А я могу…

— Ты не будешь, — раздалось низкое шипение, — пускать кровь моему мужчине, как какому-то борову на бойне.

Лаклан выгнул бровь на Аарона.

— Да всего-то царапина. Я ж не собираюсь отчекрыжить ему его свадебную снасть.

— Боюсь, для этого нам понадобился бы клинок побольше, — пробормотал Батист.

Лаклан расхохотался, и я поднял флягу в тосте. Чернопалый усмехнулся, подмигнув мужу, но Аарон не улыбался.

— Чему вы смеётесь?

Улыбка умерла на губах Батиста, в его искрящихся глазах.

— Аарон, мы просто…

— Думаешь, это шутка? Хихикаешь с этим идиотом, как сопливый школяр?

Я пожал плечами, сделав ещё глоток водки.

— По-моему, было смешно.

— Конечно, по-твоему. Ты пьян, Габриэль.

Лаклан поворошил костёр, нахмурился.

— На твоём месте, вампир, я бы поменьше тревожился о питейных привычках Габа и побольше — о своих собственных.

— Полегче, Лаки, — пробормотал я.

— Да пошёл он. У всех нас на этой дороге своя доля бед. Но только один из нас блеет об этом, как овца на сносях. Этот изнеженный хлыщ мог бы свалиться в бочку с сиськами и вылезти оттуда с одной лишь жалобой на устах.

Руки Аарона сжались в мраморные кулаки.

— Раздавить бы тебя, как…

— Попробуй, неженка. Я вырву твои детские голубые гляделки через твою же жопу.

— Никто ничего ниоткуда не вырывает, — рыкнул я. — Полегче, Аарон.

— Ты на его стороне?

— Вы оба на одной стороне. На моей. А теперь раскрути свои гребаные панталоны, пока я не вбил в вас обоих немного разума.

— К чёрту всё это, — сплюнул Аарон, развернулся и зашагал прочь.

— Ага, иди-ка ты нахер, — крикнул Лаки ему в спину. — Глядишь, отыщешь там чувство юмора, пока дуешься. Или хоть способ выдернуть палку из своей расфуфыренной задницы!

У костра повисла тишина, нарушаемая лишь движением лошадей, потрескиванием пламени да мягким шагом удаляющегося Аарона. Батист смотрел на Лаки, постукивая единственной здоровой рукой по коже одежды.

— Бьюсь об заклад, на похоронах ты просто отрада.

— Слушай, прости, — раздражённо вздохнул Лаки. — Но он меня до белого каления доводит. Знаю, у него ворох дерьма на тарелке, но мы все только что прошли через ад.

— Он был лордом Авелина. До того, как его разрушили. Дарованием Серебряного Ордена — до того, как его изгнали из Сан-Мишона. Наследником обширного баронства — до того, как и это у него отняли. Я прожил с Аароном де Косте половину жизни и говорю тебе истинно: больше всего на свете мой возлюбленный ненавидит чувствовать себя бессильным. — Чернопалый посмотрел на Лаклана сквозь пламя. — Как, по-твоему, он себя чувствовал, когда Никита заставил его преклонить колени?

— Он жаждет, — сказал я, встретив глаза Батиста. — Ему надо насытиться.

— И как, по-твоему, от этого ему на душе, Габриэль?

— Мне не надо гадать. Я знаю. Но эта его свара с Лаки начинает изматывать.

Батист пожал плечами.

— Он ревнует.

Я фыркнул, вскинув бровь.

— К этому мелкому ослоёбу?

— Эй! — Лаклан швырнул в меня снегом. — Не смей так о своей мамаше.

Батист вглядывался во тьму, где исчез его возлюбленный.

— Аарон всегда хранил мне верность в сердце. Даже в объятиях Никиты он любил меня по-настоящему, я это знаю. Но часть его любит и тебя, Габ. Может, такими путями, в которых даже сам Аарон не готов признаться. И слушать, как вы двое толкуете о днях своей славы? Как штурмовали стены, отбивались от брачных предложений и были посвящены в рыцари императрицами, пока Аарону пришлось жить в изгнании и позоре?

Батист встретил мой взгляд и вздохнул.

— Это ведь должно было стать его судьбой, Габриэль. Его историей. Что ж удивляться, что он завидует человеку, которому и впрямь довелось прожить её с тобой?

Лаки покосился на меня при этих словах, помешивая похлёбку, плотно сжав губы. Батист поднялся, поморщившись, поправил перевязь.

— Пойду-ка поговорю с ним.

— Не уходи далеко, — предостерёг Лаклан. — У тьмы есть зубы.

— Мне ли не знать.

С коротким кивком Батист побрёл в мёртвый лес. Вздохнув, я наполнил две миски, одну подал Лаки. Мы сидели в молчании, каждый боролся с собственными мыслями, а я запивал клубни новой водкой. Спиртное моё стремительно кончалось, а без выпивки, что притупляла её, моя жажда лишь усилится.

— Стоит нам вышвырнуть его бескровную задницу из этой лодки, Габ, пока он нас не потопил.

Подняв взгляд, я обнаружил, что глаза Лаки устремлены на меня, и огонь костра плясал на изумруде.

— Я знаю, вы дружили, когда были мальцами. Знаю, ты любишь его, как…

— Брата. И он мне брат. Тот, с кем я прошёл сквозь ад. Мы с Аароном вместе выиграли Битву при Близнецах, Лаклан. И когда Велленский Зверь подобрался к нашим глоткам, именно Аарон открыл нам свои ворота. Без него Диор была бы м…

Голос мой сорвался, осёкся, и мысль о её утрате накрыла меня, точно саван. Глядя в темноту, я вообразил, будто различаю теперь силуэты меж деревьев, и запах ландыша повис в воздухе с музыкой смеха маленькой девочки. Две фигуры ждали за краем света костра, бледные, как трупы, увитые всем великолепием ночи. Первая — тёмный ангел, мушка на лице, по форме похожем на разбитое сердце. Вторая — крохотное чудо, мамины волосы и папины глаза, смотрела на меня через стену смерти. Но между ними — этими бледными тенями двух моих утраченных любовей — теперь, чудилось мне, я мог разглядеть и третью.

О, простите меня, Мученики…

— Он тебе больше не брат, Габ. Он вампир.

Я сильно моргнул, изгоняя этих призраков, и впился взглядом в старого ученика.

— Он обращён всего несколько месяцев назад. Аарон, может, и не тот человек, каким был, но у него не было времени стать чудовищем.

— Я слыхал, как мэргеннский люд толковал о нём перед моим отъездом. Шептали страшилки про будуар Черносерда и про то, чем эти двое там занимались.

— Он был порабощён, Лаки. Точно так же, как и ты. Но когда я нашёл тебя в Бах-Шиде — бледнокровного сына самого грозного Толиева, — я предпочёл поверить, что ты можешь стать большим, чем то, чем тебя сделали. После всего, что мы прошли, я обязан дать Аарону ту же меру веры.

— Ты мой брат, Габ. Мой капитан. Я обязан тебе жизнью, и коли ты вознамерился довериться пиявке — будь по-твоему. Но прости, коли я этой веры не разделю. Я лишь молюсь, чтоб он её оказался достоин.

Я кивнул, проведя большим пальцем по чернилам на руках.

— Я тоже.

Глаза мои уплыли к мёртвому лесу, в который ушёл Аарон. Бледные тени поднимались среди запаха ландыша. На миг воспоминание о моей Астрид было таким острым, что едва не вскрыло меня до кости: мягкое дыхание и ещё более мягкие руки, клыки, скользящие по покрывшейся мурашками коже, зверь во мне, поднимающийся, бесконечный и змеиный. Я затолкал его обратно в сапоги, набил трубку дрожащими руками и склонился к огню, втянув полную грудь красного. Причастие хлынуло сквозь жилы — ничего близкого к настоящему, но достаточно, чтобы голод отступил в тени.

Выжидая.

Улыбаясь.

— Их долго нет, — пробормотал Лаклан.

Я моргнул на это, ресницы тяжелы, глаза затуманены багряной пеленой. Я сделал ещё затяжку, задержал дыхание, один в кровяно-тёплом красном за веками, пока Лаклан не заговорил снова.

— Может, нам стоит…

— Я схожу, — вздохнул я, красный и бурлящий. — Ты останься, присмотри за лошадьми. Постарайся не насрать никому в сапоги, пока меня нет.

Он усмехнулся на это, глянув на снаряжение Аарона.

— Ничего не обещаю.

Я медленно встал, голова кружилась от кровоблаженства, и я знал, что это ощущение скоро схлынет, но был ещё слишком им полон, чтобы тревожиться. Бредя к мёртвому лесу, я остановился на грани света и обернулся к одинокой фигуре, несшей дозор у пламени.

— Я рад, что ты здесь, Лаклан. Раздоры в сторону — нет в этом мире никого, кого я хотел бы видеть рядом на этой дороге сильнее тебя.

— Твоя спина. — Он подмигнул. — Мой клинок.

— Я ненадолго.

— Помни выучку, когда заговоришь с ним. Он сын Илон. Закон второй, да?

— …Яд нежити со словами втечёт тебе в уши.

Я ступил во тьму, и бледнокровные глаза мои видели верно в этом нескончаемом сумраке. Причастие заставило каждое чувство звенеть: зрение, слух, обоняние — всё острое, как лезвие меча. Мёртвые деревья были увешаны гирляндами промёрзшего грибка — теневиком, плеснеплётом и побирушкой, — но я теперь видел на сосульках мелкие капли, предвестники грядущей оттепели.

Я шёл по следам в сером инее, поражённый, как мертвенно всё вокруг застыло. Когда я был мальчишкой, ночные дебри были шумными местами, полными криков охотничьих птиц, писка неосторожной добычи, ветра, шепчущего в листве. Но теперь листва вся опала, охотники и добыча мертвы, мертводнь осел над этими землями, как саван. Всё, что я слышал в той одинокой тьме, — сдвиг тающего инея, гул сердца и далёкий, почти на грани слуха, звук голосов.

Поднятых в гневе.

Батист и Аарон, оба кричали — знакомый напев любовной ссоры. Я колебался, вторгаться или нет, пока не услышал грохот, яростный рёв Аарона, и, подняв нос к ветру, не уловил слишком уж знакомый запах.

Красный. Красный. Красный.

Я побежал, сердце громыхало в груди, пока я продирался сквозь лес, молясь, чтобы с Батистом не приключилось беды. Но, пробившись сквозь завал поваленных деревьев, я увидел впереди на поляне две фигуры, увитые запахом свежей крови и разбитого сердца.

— Возьми! — кричал Батист.

Он стоял с протянутой рукой, дыхание кипело на губах. Даже в горькой тьме я увидел источник этого дивного запаха — разрез на ладони, кровоточащий свежо. Через поляну стоял Аарон, точно кривой портрет, золотые волосы обрамляли его ужаснувшееся лицо.

— Пей! — потребовал Батист, шагнув вперёд.

— Нет, — прошипел Аарон, отшатываясь.

— Тебе это нужно!

— Я этого не хочу!

— Аарон, не глупи, ты же умрёшь с…

— Не смей звать меня ГЛУПЦОМ!

С рёвом Аарон обрушил удар на мёртвый вяз рядом с собой, нечестивая ярость в жилах. Дерево раскололось у корня и накренилось, точно пьяница, с оглушительным ТРЕСКОМ. Лёд и снег рухнули наземь, но Аарон уже переместился, нависнув теперь в дюйме от лица Батиста.

— Будь я глупцом, я дал бы воли зверю внутри! Будь я глупцом, я целовал бы тебя, как огонь целует трут, не заботясь о пепле, что оставлю!

— Ты не причинишь мне вреда. Ты любишь меня, как я люблю те…

— Конечно, люблю! И ради этой самой любви я говорю тебе НЕТ!

Аарон отвернулся, оседая на корточки в снег, прижав ладони к вискам, и надломленное рыдание застряло у него в горле. Зубы его удлинились, стали отвратительно острыми, и даже во тьме я видел кровавые слёзы, блестевшие в его глазах.

— Ты не знаешь, — прошептал он. — Что он делал. Что велел делать мне.

— Так расскажи мне, — взмолился Батист.

— Я бы рассказал. — Аарон повесил голову. — Бог свидетель, я выплюнул бы этот яд, лишь бы избавиться от его вкуса, — но боюсь, что ты больше никогда не посмотришь на меня так, как смотришь сейчас.

— Ради всего святого, я люблю тебя, Аарон, ничто этого не изменит!

Но Аарон лишь покачал головой.

— Ты не знаешь, Батист. Ты не можешь знать.

Батист стиснул челюсти, и в голосе его были и гнев, и печаль.

— Ты должен насытиться.

— Не тобой. Никогда.

— Так ты уморишь себя голодом? Изведёшься жаждой, пока не сможешь больше терпеть? Лаклан и без того точит зубы снести тебе голову; как, по-твоему, он поступит, если ты потеряешь власть над собой?

— Я могу питаться порчеными. Габ почти так и ска…

— Так ты будешь обжираться гнильём, но откажешься коснуться меня? — Батист стиснул зубы, слёзы в глазах. — Так ли ты жаждешь оставить меня позади, муж мой? Или ты уже мной пресытился?

— Не говори чепухи, — рыкнул Аарон.

— Думаешь, я простак? Думаешь, я не знаю, что грядёт? Я старею с каждым днём, а ты остаёшься юным и прекрасным навеки.

— Батист, я всегда буду любить тебя.

— Так докажи. — Батист протянул окровавленную руку. — Возьми.

Аарон поднял глаза в глаза мужу, и красные слёзы пролились из его собственных.

— Ты этого хочешь, — осознал он, ужаснувшись. — Ты хочешь, чтобы я… чтобы я тебя укусил.

— Разве это так дурно? — вскричал Батист, лицо искажено мукой. — Не ты один вкусил наслаждений Дивок, Аарон! Киара пила из меня десяток раз, и я не могу забыть это… это… Боже… — Он прикусил губу, ища в небесах слова, что могли бы описать невозможное. — Сладчайшая Дева-Мать, как мне от этого было…

— О нет, — прошептал Аарон. — Батист, нет, нет, она была кровавым чудовищем.

— Я знаю! — Батист шагнул ещё ближе, вновь протягивая капающую руку. — Но коли дьяволица вроде неё могла дать мне такой проблеск рая, что же я почувствую с тобой? Разве ты не видишь, любовь моя, это же идеально! Тебе это нужно! А я этого хочу!

— Ты понятия не имеешь, о чём просишь! Если я начну и не смогу остановиться…

— Ты не причинишь мне вреда. Я люблю тебя, Аарон. И я не боюсь.

Тогда Аарон встретил глаза возлюбленного и прошептал голосом, от которого дрогнула тьма.

— Ты боишься.

— Аарон, я…

— Ноги твои подгибаются, — рыкнул Аарон, поднимаясь теперь на ноги. — Нутро твоё наполняется льдом, а кишки превращаются в воду. Ты в ужасе, Батист. От меня.

— Аарон, н-нет, я…

— Беги обратно к костру. Сожмись в его свете и моли Бога о защите, и вздрагивай при звуке моего возвращения. — Аарон выпрямился во весь рост, глаза блестели, как осколки стекла, и чёрное сияние собралось вокруг него, точно плащ, когда он заговорил вновь. — Бойся этого, любовь моя.

Батист охнул, лицо его обескровилось, он пошатнулся и едва не упал. С криком он развернулся и, спотыкаясь о корни и ветки, бежал с той поляны, а вслед ему летел шёпот.

— Бойся меня.

Аарон стоял теперь в холоде один, склонив голову, волосы золотыми волнами падали на окровавленные щёки. Горькие ветры рвали его плащ, но он был недвижим, как мрамор, долгие безмолвные мгновения. Пока наконец не набрал воздуху, чтобы заговорить.

— Можешь выходить, Габриэль.

Я ещё долгий миг висел неподвижно, наблюдая в темноте. Хватка моя на рукояти Пьющей Пепел была побелевшей, и хотя я держал её в ножнах, рука не покидала эфеса, пока я выступал из мёртвых ветвей.

— Это для меня? — спросил Аарон, и взгляд его упал на мой клинок.

Я смотрел на него во тьме, и печаль была выгравирована так глубоко в синеве его глаз, что они казались почти чёрными. Но, вглядевшись, я всё ещё мог различить тень мальчишки, которого когда-то знал, брата, которого всё ещё любил, запертого в аду, какой я едва мог вообразить.

— Нет, — сказал я, и рука соскользнула с эфеса Пью.

— Возможно, стоило бы. В конце концов, чудовищ положено убивать.

— Ты не чудовище, Аарон.

Он рассмеялся на это — глухо, горько, клыки, как кинжалы, в дёснах.

— Будь ты им, — настаивал я, — ты сейчас обжирался бы у глотки Батиста, вместо того чтобы дарами своей крови отпугивать его прочь.

— Не моей крови. Отцовской.

Аарон взглянул на свою грудь, распахнув рубаху, чтобы показать мне розы и змея на ней. Герб рода его отца. Когда-то они были выведены серебром, сияя светом его веры. Но теперь они были черны. Как и остальная его эгида. Как пятна на его душе.

— Я бледнокровный сын Илон, oui. Я могу гнуть смертные воли шёпотом. Но кровь моя — Дивок, Габриэль. Кровь Неистовых. Кровь дикарей.

— Ты не такой, как они, Аарон. Ты больше. Ты лучше.

— Ты понятия не имеешь, что я такое. На что я способен. Я и сам не имел. — Он посмотрел на свою руку, чёрное сердце и тернии, выжженные в коже. — Пока он мне не показал.

— Ты — не то, что он с тобой сделал, Аарон. — Я шагнул к нему, взял за руку. — Никита поработил твою волю так же верно, как и твою плоть. И, скованный цепями крови одним из могущественнейших вампиров на земле, ты всё же нашёл силы воспротивиться ему.

— Лишь однажды.

Шёпот его был почти неслышен, хрупкий, как фарфор.

— Все те л-люди…

— Это не твоя вина. Это была битва, Аарон. Угодники-среброносцы пытались убить тебя, ты дрался за свою жизнь. Я рад, что ты выстоял.

— Не те люди. — Тогда он посмотрел на меня — затравленный, опустошённый, такая мука была в его взгляде, что я ощутил слёзы в глазах. — Другие. В… в его п-постели. Женщины. Мужчины. Истерзанные и разорванные. Сломленные, окровавленные, разбитые, о Б-Боже, Габриэль…

— Это не твоя вина! Он заставлял тебя!

— Возможно. Но я… Часть меня…

Он повесил голову, и кровавые слёзы закапали в снег.

— Мне это нравилось, Габриэль. Я упивался этим.

Я вздрогнул, и нутро так сильно ухнуло к сапогам, что мне пришлось сглотнуть рвоту. Грудь словно раскроили, и я возвёл глаза к небесам наверху, к Богу, что смотрит, к Богу, что смеётся, и проклятие забурлило за клыками — что он сотворил такой ад для моего друга. Даже после всего, что выстрадал, Аарон оставался верен царю небесному. И вот его награда? Голод бессмертный и ад впереди?

— Я в это не верю, Аарон. Ты один из достойнейших людей, каких я знаю. Храбрейших. Вернейших.

— Верных? — фыркнул он. — Во мне больше нет веры, брат. Да и к чему она? Нет благодати в небесах для проклятых.

— Тогда ищи её в чём-то ином! Коли молитва больше не даёт утешения, добывай своё спасение из другой жилы! Любовь! Верность! Честь!

Он повесил голову, и голос его был бездушным шёпотом.

— Не важно, во что ты веришь. Но верить во что-то ты должен.

— Oui! — прошипел я, сжав его руку. — Так ты сказал мне в темнейший из моих часов, и не было слов вернее! Уверуй хоть в Батиста! В любовь, которую не утопить даже крови Никиты! Ты стоишь тысячи таких, как он, Аарон. Не дай ему сгубить тебя!

— А кто ты такой, чтобы проповедовать о вере, брат?

Глаза его уплыли к серебру на моей коже, холодному и без света.

— Ты, что не веришь ни во что?

— Аарон…

— Я пал, Габриэль. Всякая надежда на небеса оставлена. Лишь ад впереди. И коли я должен держаться цели, то она — чтобы не утащить возлюбленного в эту бездну вместе с собой. Но не проповедуй мне о спасении, брат. Ибо когда эту нежизнь у меня отнимут, когда я сойду в яму, которую так истинно заслужил, мы оба знаем…

Он встретил мой взгляд, и кровавые слёзы стояли в его глазах.

— Я увижу тебя там.

Больше он не сказал ни слова, развернулся и зашагал в тени. Я не видел смысла окликать его. Он попал в цель, и мы оба это знали. Прокляты, мы оба. По одному мрачному желанию осталось теперь вести нас: Аарону — уберечь возлюбленного сквозь этот поход в ад, а мне — отправить туда другого, прежде чем я рухну следом.

Я посмотрел на небо. Шипя свою ненависть.

Мою цель.

Мою молитву.

— Фабьен.

И вот мы ехали дальше сквозь чёрные дни, тёмные тучи над головой. Резали на северо-восток через безжизненные предгорья, и тёмный хребет Михайх-на-Балох вздымался впереди. Я снова подумал о Фебе, когда мой взгляд упал на Лунный Трон, — о шёлке её кожи, об огне её крови. Жажда драла мне нутро, крутила, вгрызалась, и я отбросил все воспоминания о ней, схоронив их в пепле позади и поклявшись больше о ней не думать.

Лишь в детских сказках всем достаётся счастливый конец.

Фебе без меня лучше.

По дороге мы охотились: мелкую дичь — в котёл, а грязнокровок — в трубку. Сцеживали их кровь, чтобы наполнить тигель, и варили дозу причастия, чтобы мы с Лаки оставались сыты. Остальное доставалось Аарону. Он отказывался кормиться при нас, не желая терпеть презрение в глазах Лаклана. Возвращался в лагерь позже с запахом мёртвой крови на языке, пеплом на руках, избегая боли во взгляде Батиста.

Тяжко было смотреть, как меж ними поднимается злоба, рождённая из любви. Но водка у меня кончилась через две недели пути, и меж кошмарами о Селин, растущей неустойчивостью Пьющей Пепел и мукой моей жажды у меня и своих бед хватало, о чём тревожиться.

Сперва мы шли ходко, вверх по оссийскому побережью, но, как приливы и подати, весна пришла неотвратимо, и наш ход превратился в гребаное черепашье ползание. Снег стал жижей, а жижа — грязью. Дороги обратились в трясины по колено, что чавкали и хлюпали, точно чёрная смола, а хуже того, по мере таяния инея медленно открывались бесчисленные мертвецы, перебитые в зимних войнах Никиты. Наша дорога стала разверстой могилой, смердящей гнилью и дерьмом, кишащей мухами.

— Большинство легенд, на которых я вырос, были столько же о пути, сколько и о цели, летописец. Но, как я уже говорил, нужен сказитель получше меня, чтобы мили нескончаемой тягомотины показались занятными. По правде сказать, как ни темна и ужасна была та дорога, мы шли неделями без особых потрясений в нашей странной новой обыденности.

Лето было в самом разгаре, прежде чем настал следующий настоящий поворот в этой повести.

В тот день мы стояли на гребне высокого подъёма, щурясь в раскисшую долину, а кое-как состряпанный закат окрашивал западные океаны кроваво-красным. Аарон отлучился на разведку в поисках добычи, а Лаклан сидел в седле, выпрямившись, и смотрел в мою подзорную трубу, пока я корпел над старой картой. Я знал, что мы уже близко к баронству Леон, но не мог быть уверен без приметы, хмурясь на пергамент и кляня под нос.

— Рыбацкий городишко там внизу, — доложил Лаки. — Вернее, то, что от него осталось.

— Может, Лайонсмут? — предположил я. — Он когда-то был где-то здесь.

— Сколько лет твоей карте? — подозрительно спросил Батист.

— Старше его самого, — пробормотал Лаки.

— Древний, а?

— Да пошли вы оба, мне тридцать три, — рыкнул я.

— Скоро тридцать четыре, коли память не врёт.

— Ну, ты всё равно старше меня, умник.

— Годами, быть может, шевалье. — Батист погладил пригожую челюсть. — Но не милями.

Я фыркнул, вглядываясь сквозь сумрак в городок внизу. Грязная, кривобокая дыра, спору нет: дозорная башня, обнесённая разбитой стеной, лупоглазые домишки, привалившиеся друг к другу, точно пьянчуги при последнем зове. Но он был достаточно велик, чтобы оказаться Лайонсмутом, — одним из городов-застав на границах обширных владений моего деда.

— Всё место выглядит брошенным, — пробормотал я.

Лаклан напрягся, привстал в стременах, указывая.

— Не всё.

Я прищурился в сумрак, и солёные ветры хлестали по шрамам на щеке. Тускло и далеко я разглядел фигуру, бегущую через тлеющие поля вокруг городка внизу.

А по следу той фигуры…

— Дай-ка, — потребовал я, забрав трубу из руки Лаки.

Мой старый ученик выхватил колесцовый пистолет, пока я поднимал трубу. Теперь я видел фигуру ближе — женщина, примерно моих лет, мчалась к городу, лицо красное. На ней была добротная кожа, сапоги до колен, чёрные, как полночь, волосы длиной с её рост струились позади. Лицо и колени измазаны грязью, руки ярко-красны от крови. А позади, рыча и кувыркаясь сквозь давно сгнившие виноградники, неслось больше дюжины…

— Порченые, — прошептал я.

— За Сан-Мишон! — вскричал Лаклан.

Он вонзил каблуки в бок Виктории, и сосья сорвалась с места, копыта загрохотали. Мы с Батистом последовали, галопируя в кильватере Лаклана, и Батист выхватил из седла сребростальной молот. Время в пути почти залечило его сломанную руку, но он всё ещё берёг её, и закалённые у горна кулаки сомкнулись на рукояти. Моя же рука сомкнулась на эфесе Пьющей Пепел, вытаскивая её в заплесневелое летнее зловоние под песнь звёздной стали.

«Аиш’да номрехаам во к-кайден на?»

Я моргнул, стиснув зубы, пока Аржен кипел подо мной. Грохоча вниз по грязному склону к бегущей женщине, я бросил взгляд на клинок в руке.

— Что?

«Аиш’да но д-д-да?» — потребовала она. «Товрем ма’хай? Со вот не демайсат, Гаврэль?»

Я снова моргнул, узнав в последнем слове что-то похожее на своё имя. Язык, на котором говорила Пью, был певучим, дивным, наделённым красотой где-то за гранью музыки, но, хотя она, похоже, по крайней мере узнавала меня…

«В-в-ванет до хавалеш, бесайд кииров, Гавр…»

— Я не понимаю ни единого, мать его, слова, Пью!

Мы влетели в лощину под склоном, дёрн брызнул позади, Аржен — машина из мышц и кости подо мной. Сквозь сумрак я видел нашу деву в беде, что неслась через поля к рыбацкому городку, а порченые настигали сзади. Мы стремительно резали ей наперерез, ещё слишком далеко, чтобы помочь, но, если бы она повернула к нам…

— Сюда, мадемуазель! — взревел Лаклан. — К нам!

Она глянула в нашу сторону, спотыкаясь и задыхаясь, но, вместо того чтобы обрадоваться при виде спасителей, казалась сбитой с толку. Теперь, вблизи, я увидел, что на одном глазу у неё кожаная повязка, а одну сторону лица покрывает страшный ожоговый шрам. И, вместо того чтобы повернуть к нам, она продолжала мчаться, петляя зигзагом к городку. Стены были каменные, но поросли теневиком и светящейся марьиной травой, обвалились в дюжине мест. Двойные статуи львов стояли у пустой арки, ворота давно пали. Никакой защиты вовсе.

— Какого чёрта она… — Я набрал воздуху и взревел: — Какого чёрта ты ДЕЛАЕШЬ?

«К-к-хавал де’али нотата-та-та-та Гав-гавр…»

— Заткнись, мать твою, Пьющая Пепел!

Лаклан поднял колесцовый пистолет, тщательно беря на мушку вдоль сребростального ствола. И хотя полторы тысячи фунтов сосьи кипели под ним, он выстрелил точно, и пуля врезалась в голову ближайшего порченого, сорвав с черепа крышку. Серебряная дробь зашипела, гнилые мозги расписали кровавое небо, когда Лаки разрядил второй колесцовый, размозжив голову ещё одному холоднокровке в кашу.

— Назад!

Я сощурился на крик, увидел, что наша дева орёт на бегу.

— Назад, чёрт вас дери!

— Она совсем спятила, — прошипел Батист.

— Она, мать её, покойница, если мы её не догоним! — сплюнул Лаки.

Мы громыхали дальше, кони неслись на порченых, порченые неслись на неё. Дева достигла разбитых ворот, нырнув под арку к какому ни на есть укрытию за теми стенами. Мы настигали галопом, Лаклан гнал Викторию к заплесневелой изгороди на краю дороги. Но нутро моё ухало вниз, пока я разглядывал ту грязную тропу, и охотничье чутьё звенело от неправильности всего этого, а Пьющая Пепел всё кричала у меня в голове.

«Лисайд кииров, Гаврэль! КИИРОВ НА’ДАЛ!»

— ЛАКИ, БЕРЕГИСЬ!

Я взревел, потянувшись к поводьям Батиста, Розочка резко осадила, и чернопалый вскрикнул, едва не вылетев из седла. Лаки оглянулся на мой крик, но Виктория уже не могла остановиться — храбрая сосья перемахнула изгородь на дорогу перед порчеными, копыта ударили в грязь и дёрн, пробив с треском слой соломы, которым он был прикрыт, и нырнула головой вниз в ловчую яму под ним.

Я услышал, как кричит Виктория, как ревёт Лаклан, как земля проваливается под ними. Несколько порченых рухнули в яму следом, а вампиры позади перепрыгивали огромную дыру, теперь зиявшую в дороге, тридцати футов в длину и пятнадцати в поперечнике. Они метнулись дальше, к городу и добыче, но из-за тех разбитых стен теперь поднялись фигуры — десятка два лучников в чёрных накидках и кольчугах. Они держали странные арбалеты, железные прицелы которых венчались кольцами горящего пламени. И по приказу той черноволосой девы они дали залп, и стрелы прочертили тьму. Каждый арбалет выпускал не один болт, а дюжину, и они вспыхивали огнём, словно по волшебству, уложив половину грязнокровок единым ударом.

— Заряжай! — крикнула дева.

Я слетел с седла Аржена, думая лишь о Лаклане. За краем той ямы я не видел ничего, кроме длинных теней деревянных кольев, заточенных в жуткие острия. Солёно-сладкий запах крови висел в воздухе; я услышал рёв Лаклана, гулкий выстрел колесцового пистолета. Передо мной вздыбился грязнокровка, лохмотья в огне. Я срубил его Пьющей Пепел, и кость разошлась, как масло, прохладный багрянец плеснул мне в лицо. Тогда я заплясал среди порченых, отделяя головы от пылающих шей и ноги от горящих торсов, потерявшись в поэзии стали. Пьющая Пепел запела — слова всё на том странном, дивном языке, но сама песнь так светла и полна радости, что, клянусь, я едва не ощутил слёзы в глазах.

Наверху, на стенах, дева вскинула прекрасный длинный меч, лезвие которого было вытравлено узором, похожим на пламя. Когда она повернула рукоять, я услышал щёлк металлических пружин, железа о трут, и, словно по волшебству, клинок её вспыхнул огнём. С криком «За Леон!» дева прыгнула со стен, врубаясь теперь в гущу нежити, рубя и кромсая своим горящим клинком, ревя от ненависти, пока холоднокровки падали вокруг неё. Её лучники подняли луки, каждый вогнал в ложе длинный тонкий короб, прежде чем дать ещё один залп. Воздух наполнился новыми горящими стрелами, шипящими в полёте, шух-шух-шух! Холоднокровки падали, как пшеница под серпом, и большинство были слишком сгнившими, чтобы издать хоть звук, пока горели.

А затем всё кончилось. Земля усеяна тлеющими трупами, чёрный дымный смрад горящей плоти недостаточен, чтобы вполне утопить мою бушующую жажду. Я ломился от неё, и меня сильно подмывало слизать кровавое месиво с губ, с посеребрённых рук, с тёмной стали клинка Пью. Вместо этого я, шатаясь, побрёл к яме, Батист рядом, окровавленный боевой молот в руке.

— Лаки?

— Сладчайший, мать его, Спаситель, — раздался стон.

Глянув вниз, я увидел его на дне ямы, обмякшего и залитого кровью. Три порченых валялись кусками вокруг него, но самого Лаки пронзило заострёнными кольями сквозь живот и плечо, а его бедная храбрая сосья Виктория была мертва — пробитая теми же жестокими копьями сквозь грудь и горло, она истекла кровью в грязь.

Лаки охнул, выдёргивая обломок кола из живота, клыки залиты красным.

— Подсобить? — спросил я.

— Лучше п-подбрюшить¹², — простонал он, прижимая окровавленную ладонь к зияющей ране и нашаривая трубку. — М-минутку дай, а?

— Заряжай, — раздалась тихая команда.

Я услышал лязг арбалетов, и Батист толкнул меня в локоть.

— Габ…

Подняв взгляд, я обнаружил, что та рота лучников на разбитых стенах теперь целится в меня сквозь свои горящие прицелы. Их было двадцать, покрытых шрамами, закалённых в боях, и у каждого на лбу был начертан круг пепла. Вглядевшись, я понял, что их арбалеты — механизмы, чудеса из стали и шестерён, что позволяли выпускать дюжину стрел из подпружиненных колчанов одним нажатием, поджигая их, когда они проносились сквозь те горящие прицелы. Глаза их были холодны, лица угрюмы, а более всех — у девы, что вела их, стоявшей перед стенами с горящим мечом в руке. Я увидел, что и её клинок был механический — какой-то запас лампового масла в рукояти, заподозрил я, поджигаемый кремнём и искрой, — хитро, спору нет, но и близко не волшебство. Масло теперь иссякало, пламя чадило. Но огонь всё ещё горел в её глазу, когда она заговорила.

— Назовите ваше имя и дело.

Я смотрел в ответ, Пьющая Пепел капала в моей руке, всё ещё напевая ту серебряную арию у меня в уме.

— Что ж, не такой благодарности я ожидал, мадам.

— Благодарности? — сплюнула она, оглядывая бойню вокруг. — Ты едва не загубил всю нашу западню, дурак ты набитый. Да ещё и угробил при этом своего дурака-приятеля.

— Он не мёртв. Хотя его гордость, верно, кровоточит.

— И п-почки тоже, — раздался низкий стон из ямы.

— Мы пришли с миром, мадам, — крикнул Батист. — Желая помочь вам в том, что выглядело как битва за вашу жизнь. Уж это-то заслуживает приветствия поласковее?

Взгляд женщины сузился, твёрдый, как чёрный жемчуг. Она была урождённой нордлундкой, бледнокожей, с острой челюстью, на несколько лет старше меня. Чёрные волосы подстрижены длинной чёлкой над кожаной повязкой на глазу. Несмотря на ожоговый шрам вдоль щеки, кое-кто назвал бы её красивой, но была в ней холодность, жестокая, как зимний рассвет. Длинный клинок в её руке был хорошо ношен, а на кожаном дублете над сердцем я увидел герб из сияющего золота: меч, увитый пламенем. Я заметил, что и её люди носили его — не из драгоценного металла, но вырезанный из дерева или кости. Тот же я видел в Сан-Мишоне, выведенный серебром на коже людей, которых звал братьями и друзьями.

Герб моего тёзки.

Гавриил, Ангел Огня.

— Вы вторглись во владения моего благородного господина, — объявила она. — И Всемогущий Бог свидетель, я довольно долго сражалась с нежитью, чтобы распознать её гнусные чары, когда вижу их. Ваша сила нечестива. Ваш друг должен быть трупом. Вы рабы в лучшем случае, слуги падших — в худшем. Назовите ваше имя и дело — или умрите там, где стоите.

— Ты умрёшь прежде, чем приказ сорвётся с твоих губ, petite chasseuse.

Лучники обернулись на этот голос, шипя от удивления, когда посмотрели на фигуру позади них. Аарон скорчился на верху разбитой дозорной башни, точно хищная птица, плащ развевался на ветру, его жуткий двуручный меч застыл в бледной руке.

— Bonsoir¹³, мадам, — улыбнулся он. — Messieurs.

— Холоднокровка! — взревел один из лучников.

— Сбейте его! — крикнула женщина.

— Нет, СТОЙТЕ! — взревел я.

Арбалеты запели, и болты полетели, шух-шух-шух!, волоча яркие языки пламени. Но Аарон уже двигался, рассекая воздух клинком. Ударная волна Эпитафии расколола стрелы надвое, и пылающие щепки посыпались дождём, когда он ударил о землю, прыгнул вновь, и тёмная сила его крови вознесла его обратно в воздух. Всполох золотых волос, сверкающей стали и полуночного шёлка — он опустился на верх разбитой стены, обратившись к лучникам. И с той же улыбкой, что играла на губах, он отвесил их предводительнице учтивый поклон.

— Эти луки и впрямь впечатляющие звери, — сказал ей Аарон. — Но тебе придётся стрелять поточнее, коли желаешь сразить вот этого зверя, маленькая охотница.

— Заряжай! — взревела она.

— Уймите руки, чёрт вас дери, мы пришли с миром! — гаркнул я.

— С миром? — сплюнула женщина. — С этой пиявкой среди вас? Слуги тьмы, как я и ск…

— Мы не служим никакому ублюдку-холоднокровке! — взревел я, вздымая семиконечную звезду на ладони. — Мы пришли из Мэргенна, где два Принца Вечности и Приор Дивок пали от наших рук! Это Батист Са-Исмаэль, некогда капитан Авелина и кузнец Серебряного Ордена! — Я глянул на большого человека позади, и тот мрачно кивнул. — Аарон де Косте, некогда лорд Авелина и присягнувший угодник-среброносец, сражённый Неистовыми, но не покорённый! — Пока Аарон улыбался черноволосой женщине, я услышал стон и указал на окровавленную фигуру, что теперь выползала из ямы. — Брат Лаклан а Краег, верный брат Сан-Мишона, чьим делом и словом сам грозный Толиев был сражён на Кримсон-Глейде!

Лаки сплюнул кровь, поднял дрожащую руку, показывая семиконечную звезду, светящуюся на ладони. Лучники теперь смотрели на нас изумлённо, и шёпот пробежал меж ними, точно заклинание.

— Угодники-среброносцы…

— А что до моего имени, мадам? Я был известен под многими…

— О боже.

Габриэль поднял взгляд и обнаружил, что Жан-Франсуа наблюдает за ним из кресла напротив. Гром прокатился по дальним горам, когда вампир выгнул бровь.

Угодник-среброносец нахмурился.

— Что «о боже»?

— Ты сейчас опять начнёшь перечислять все свои регалии. Истребитель Как-его-там. Победитель Того-сего. Подвешен, как дикий гну. Стучит, как сортирная дверь на ветру. — Летописец пролистнул оставшуюся часть тома на коленях, вздохнул. — Всё это очень внушительно, Габриэль, но коли ты намерен делать это всякий раз, как встречаешь кого-то нового в этой истории, нам понадобится том побольше, чтобы её записать.

— …Дикий гну?

— Ну, я предположил…

— Я уже говорил тебе, холоднокровка. Когда кто-то непременно желает мериться достоинствами…

— И твоё самое большое, доставай и покончим с этим, знаю, знаю. Не в укор, но ты уделяешь уйму времени разговорам о членах, Габриэль.

— Ты первый начал, косоглазый ты мелкий…

— Видишь, о чём я?

Угодник-среброносец насупился, потянувшись за вином. Но, встретив глаза Жан-Франсуа, он почувствовал, как улыбка тянет уголок рта. Улыбка стала ухмылкой, и, когда Жан-Франсуа усмехнулся, пузырёк смеха лопнул на губах Габриэля. Маркиз подхватил, и оба теперь были захвачены чарами смеха; напряжение меж узником и тюремщиком таяло, как снег на летнем ветру. Откинувшись в кресле, смахивая кровавые слёзы, вампир вздохнул.

— Я говорил это прежде и скажу снова. — Жан-Франсуа покачал головой. — Ты прекрасен, mon ami.

Улыбка Габриэля сошла с губ, и он утопил её остаток быстрым глотком вина.

— Боюсь, наша дева сочла меня менее впечатляющим.

— Вот как?

Угодник-среброносец кивнул, вновь наполняя кубок.

— И при всех твоих попрёках, что я мариную себя в собственных регалиях, она оборвала меня, прежде чем я успел вымолвить хоть одну.

— А что до моего имени, мадам? Я был известен под многими…

— Побереги дыхание, — рыкнула она, подняв руку.

Я нахмурился, разглядывая её ближе теперь, когда азарт битвы угас. Эти тёмные волосы. Ещё более тёмный глаз. Что-то в линии челюсти, в форме носа…

— Ты тот негодяй, что носил имя моего господина, как дешёвый плащ, — прошипела она. — И втащил его, а заодно и наш город, в трясину своего позора. Грешник. Неудачник. Клятвопреступник. Имя твоё — Габриэль де Леон, месье. Будь уверен, оно бежит впереди тебя.

— О, она мне нравится, — сказал Жан-Франсуа.

— Иди нахер, вампир.

Летописец усмехнулся, перевернув страницу, пока угодник-среброносец продолжал.

Мы с Аароном переглянулись, пока женщина выплёвывала упрёки. Лаклан шагнул в неловкую тишину, утирая кровь с живота. — Вы из Леона, госпожа? Мы ищем Город Львов по делу самому неотложному.

— Все сыны и дочери Леона, — ответила она, высоко держа подбородок. — Верные слуги Жеррара, Защитника Веры и тринадцатого Барона дома Леон.

— О, весьма внушительно, — пробормотал Аарон, разглядывая ногти.

— Молчи, пиявка. Пока я не выжгла твой безбожный язык.

— Вы в выгодном положении, госпожа, — сказал Лаки. — Вы знаете наши имена, но…

— Она родня, Лаки, — сказал я. — До мозга костей.

Женщина встретила мой взгляд, властная, челюсть крепко стиснута. Признаю, гордость моя была слегка уязвлена этим приёмом — в большинстве мест, что я посещал, мне оказывали героический приём, а тут со мной говорили, как с непослушным щенком, что только что насрал на ковёр…

— Я Шарлотта де Леон, — объявила женщина. — Верная служительница Бога, внучка барона Жеррара и Госпожа Львов.

Я склонил голову в приветствии, и нутро ухнуло вниз.

— Что ж, рад встрече, кузина.

— Хотела бы я разделить это чувство. Ублюдок.

— Шевалье, — сказал Батист. — S'il vous plaît¹⁴.

— А коли мне не угодно, месье?

— Я сражался в Битве при Близнецах, мадемуазель. — Батист кивнул на бледную тень на стене. — Как и лорд Аарон. Мы оба были там и видели, как Габриэль де Леон сразил одного из семи Принцев Вечности и спас весь Нордлунд от легионов Фабьена Восса. Мы стояли затем в соборе Сан-Мишон, где его плеч коснулся клинок самой императрицы Изабеллы де Августин. Ваш кузен заслужил свой титул в тот день.

— И пятнал его каждый день после. А заодно и имя ma famille¹⁵. Или ублажать монашек и нарушать святые клятвы нынче de rigueur в Авелине?

— Авелин пал, мадемуазель де Леон, — ответил Батист. — Его убитые сыны и дочери отомщены, а правосудие свершено тем человеком, которого вы так вольно презираете.

Шарлотта встретила при этом мой взгляд, и рука её скользнула к гербу над сердцем. Со стен теперь спустился ещё один человек — седой малый, маячивший по правую руку от неё. По виду офицер, руки, закалённые мечом, старший в её роте. Когда он что-то шепнул кузине на ухо, она встретила мой взгляд, стиснув челюсть.

— Минуту, messieurs. — Она глянула на Батиста. — S'il vous plaît.

— Что ж, всё идёт превосходно.

Аарон спрыгнул со стен, точно камень, и приземлился в грязь, точно пёрышко. Стоя теперь рядом со мной, он смахнул сажу с лацкана, и голос его был тихим бормотанием.

— Возможно, нашим нуждам всё же лучше послужили бы в столице. Августин — путь неблизкий, спору нет, но там, может, найдётся приём потеплее для помазанных Мечей Державы.

— Мы только что два месяца тащили сюда задницы, де Косте, — прошипел Лаклан. — Ты хочешь потратить ещё шесть на ходьбу до гребаной столицы?

— К тому времени вонь, глядишь, и отмоется. Твоя в том числе.

Лаки закатил глаза, посмотрел на меня.

— Надо стоять на своём. Похоже, люди богобоязненные.

— Богобоязненные, oui. — Батист кивнул на пепельные лбы, на пламенеющие мечи, приколотые к каждой груди. — Но они носят герб твоего тёзки, Габ. Не колесо.

— Он покровитель Леона, — ответил я. — Легенда гласит, что именно Ангел Гавриил повелел первому барону де Леон принести цивилизацию в глушь во имя Божье. И покуда вера его детей в Господа пребудет, пребудут и его стены.

— Внимайте!

Мы обернулись к Шарлотте, и её седой лейтенант хмурился рядом.

— По приказу нашего господина любой холоднокровка или раб в баронстве Леон подлежит скорой смерти. — Глаз кузины встретил мой, твёрдо поблёскивая. — В свете ваших имперских регалий вас не предадут огню немедля. Но вы здесь — нарушители границ, незваные, нежеланные, и в обществе нежити. Клянусь Всемогущим: вам не причинят вреда, разве что по слову моего господина. Но вы вверитесь нашей опеке, сложив оружие, пока мой барон не сочтёт вас достойными носить его в его землях.

Двадцать арбалетов скрипнули, нацелившись нам в грудь.

— Будьте уверены, я не потеряю сна, коли вы откажетесь, — сказала Шарлотта.

Я оглядел братьев, и все хмурились. Сдаваясь здесь, мы подвергали себя опасности. Но, как ни закалила их охота на нежить, эти люди были всего лишь смертными мужчинами и женщинами. Даже безоружные, я знал: мы выплывем и из дерьма такой глубины.

Настоящие беды начнутся в Леоне. Выходило, что мой дед всё ещё жив, и я понятия не имел, как он отнесётся к моему прибытию, не говоря уже об Аароновом. Если в сердце его замка всё пойдёт наперекосяк, мы окажемся в крови достаточно глубоко, чтобы захлебнуться. Но таков всегда и был риск, полагаю, и, невзирая на трёп Аарона, никто из нас не был в настроении тащить свои жалкие шкуры через всю империю, когда горн, годный починить Пьющую Пепел, был теперь так близко.

Так что я поклонился, скинув бандольер и колесцовый пистолет. Аарон вонзил Эпитафию в грязь, наблюдая с мрачной улыбкой, как лейтенант моей кузины пытается поднять громадный клинок. Пока Лаклан скидывал пистолеты, Шарлотта ступила по грязи, и алый плащ вился вокруг неё. Отстегнув Пьющую Пепел от пояса, я поцеловал её рукоять на прощание.

— Этот меч и я прошли вместе сквозь ад. Прошу, позаботься о ней, кузина.

— Я буду обращаться к тебе по титулу, — ответила Шарлотта. — Окажи мне ту же любезность. Ибо хотя наша императрица и сочла нужным оставить тебе твои лавры после того, как ты втащил наше имя в сточную канаву, будь уверен: ад, сквозь который прошли ты и твой клинок, скорее промёрзнет насквозь, чем я когда-либо назову тебя роднёй.

Я кивнул на это, протягивая клинок.

— Дама де Леон.

Короткий кивок.

— Шевалье.

И, выхватив Пью из моей руки, Шарлотта зашагала прочь по грязи.

Путешествие с Шарлоттой было чуть менее отрадным, чем гребаные похороны.

Каждая миля к городу, где родилась моя мама, была месивом сквозь смрадную трясину, и отрады на ней находилось до обидного мало. Едой нам служили сырые грибы, запиваемые солоноватой водой, и, вместо выпивки и похабных разговоров, какие обычно водятся у солдат вокруг костра, каждый день кончался так же, как и начинался, — придорожной мессой. Лаклан и Батист оба участвовали из вежливости, но мы с Аароном, разумеется, уклонялись, наблюдая за обрядом с доброго безопасного расстояния.

Как капитан роты, Шарлотта вела службу, предлагая каждому из своих людей глоток из помятой металлической фляги, обновляя пепельные круги на их лбах. Голос её был железным, когда она цитировала Заветы, — не читала, заметь, а декламировала наизусть.

Она не была амвонной торгашкой. Не гарцующим проповедником, каких я знавал, — сплошь бахвальство да обман. Когда Шарлотта изрекала слово Божье, я видел его огонь в её взгляде. Когда говорила о проклятии, неизменно смотрела на нас с Аароном. И, наблюдая за ней каждый рассвет и каждый закат, я скоро распознал в дорогой кузине ровно то, чем она и была.

Хладносердечной, отъявленной фанатичкой.

Хотя в их храбрости сомнений не было, охотники Шарлотты были встревожены нашим присутствием, как клячи на живодёрне. Этих солдат учили выслеживать и убивать нежить, и обнаружить вампира в своей компании — несвязанного, неубитого — явно держало каждого из них на взводе. Мы старались изо всех сил вести себя как пленники, но кузина избавила всех от унижения и впрямь нас связывать на дорогу: я мог разорвать большинство пут при нужде, Лаки был сильнее меня, а Аарон гнул закалённую сталь голыми руками. Наши клинки и колесцовые пистолеты держали под охраной в повозке охотников, оси которой опасно скрипели под тяжестью Эпитафии. Люди Шарлотты ехали с ненавистью в глазах и оружием в руках — те дивные механические луки так и просились запеть.

Дорога к столице моего деда была чёрной топью, смердящей гнилью. Я знал, что в милые былые годы это был винный край, но те холмы и поля были теперь изъедены грибком, и мёртвые лозы тянулись из земли вверх, точно руки неупокоенных мертвецов. Каждая миля дороги была отмечена железной клеткой-виселицей, скрипящей на грубой деревянной раме. На каждой клетке было начертано преступление трупа внутри.

ВЕДЬМА.

РАБ.

ПИЯВКА.

Лишившись бедной лошади, Лаки шёл рядом со мной и Арженом, Батист ехал на Розочке, Аарон, как всегда, держался далеко на фланге. Лаклан набивал трубку, пока мы брели на север на третий день, и выражение его было задумчивым, когда он разглядывал Шарлотту.

— Богобоязненная девица, эта твоя кузина. И с огоньком.

— С огоньком? — фыркнул я. — Упрямая, как три пьяных мула, скорее.

Батист улыбнулся.

— Стало быть, упрямство у вас в famille.

Лаки усмехнулся красным дымом.

— Жаль, что ему доброй внешности не досталось, а?

— И ума.

— Слушайте, вы, мудаки, скоро устанете меня доставать? — спросил я.

— Не думаю, что у нас такое в планах, нет, — ответил Батист.

— Могли бы и оказать немного моральной поддержки, учитывая, куда мы держим путь.

Лаклан фыркнул, передавая трубку.

— Это и есть моральная поддержка, гребаная ты тряпка.

Я сделал вид, что ворчу, но губы мои всё равно скривились в улыбке, пока я втягивал санктус в лёгкие. Я прекрасно знал, что эти люди проехали бы прямиком сквозь ад, попроси я их, и, по освящённой временем традиции, они показывали это единственным способом, какой ведом большинству мужчин, — наваливая как можно больше дерьма на плечи того, кого любят.

Глаза Батиста были устремлены на дорогу впереди, но время от времени уплывали к Аарону вдалеке.

— Шутки в сторону, что тебя тревожит, Габ? Эта дорога была твоей задумкой, но чем ближе мы к её концу, тем неспокойнее ты кажешься.

Я вздохнул, сдерживая порыв перечислить всю литанию моих бед. По правде, и спустя месяцы сердце моё всё ещё кровоточило по Диор, а знание, что я упустил из пальцев нашу единственную надежду покончить с мертводнем, было раной, которая, думал я, не заживёт никогда. Спиртное у меня давно кончилось, и без этого костыля моя жажда разрослась в полыхающий костёр в нутре, лишь ненадолго остужаемый всё возрастающими дозами санктуса. Но в итоге я остановился на ближайшем своём страхе.

— Мой дедушка вышвырнул мою маму из дома, когда ей было восемнадцать лет, Батист. Она была на третьем месяце, и всё, с чем она ушла из Леона, — одежда на плечах, её имя и вот это. — Я снял перчатку, показав ему серебряный перстень-печатку, что она подарила мне ребёнком. — А корнем её падения было решение оставить меня.

— Но всё, что ты совершил с тех пор, — настаивал Батист. — Все жизни, что ты спас. Ты герой, Габ. Все в империи знают твоё имя.

— И знают, что я опорочил это имя. Соблазнил невесту Божью. Втянул её в грех. — Я покачал головой, поджав губы. — По закону мне, верно, и вовсе не следовало брать это имя, но вампир, что возлёг с моей мамой, не был достаточно любезен, чтобы оставить мне своё.

— Она когда-нибудь говорила о нём? О твоём отце?

— Обещала. Но Призрак в Красном убил её прежде, чем она успела. По крайней мере, Селин назвала мне его имя. Вулфрик. Древний Отступников. Лорд Сан-Ива. Она была его ученицей какое-то время. Прежде чем убила его.

— Семеро Мучеников, — прошептал Батист, осенив себя колесом.

Я лишь пожал плечами.

— Я пытался, но, честно, не могу выжать из себя особой скорби по смерти моего папаши, брат. Он-то по моей жизни её не испытывал.

Лаки свистнул, привлекая внимание, и указал на север.

— Вон там.

Теперь я увидел его в грязной дали — бледное пятно на прибрежной круче. Последний оплот цивилизации к западу от Редуотча. Все земли вокруг обратились в руины: вотчины пали, обширные полосы империи Александра уступлены нескончаемым бесчинствам лордов крови и порченых. Но, признаюсь, я ощутил прилив гордости, глядя на город моих предков, всё ещё стоявший в мире, павшем на колени.

— La Tanière du Lion, — пробормотал я. — Логово Льва.

— Красавец, — кивнул Лаклан, и голос его был мечтательным. — Всегда хотел его увидеть. Его спроектировал великий мастер Шарль Бенуа, но он умер прежде, чем начали строить. Землю под него заложила его дочь Аннализа, а строительством ведал его внук Дюваль. По большей части он из известняка, тёсаного из местных утёсов, а базальтовые вставки добывают в горах Годсенд на севере. Стены его тянутся почти на десять миль, а снабжается он с моря, так что любому осаждающему пришлось бы идти посуху и…

Голос Лаки угас, когда он понял, что мы на него уставились.

— Я люблю замки, ясно?

— Оно и видно, — пробормотал я.

— Хоть я в монастыре изучал что-то полезное. А ты что освоил в Сан-Мишоне, кроме как расчёсывать свои хорошенькие волосы да лапать монашек?

— …Touché¹⁶.

Ночь пала, точно наковальня, к тому времени, как мы приблизились к стенам города. Теперь они простирались перед нами — бледный известняк, вздымающийся на сорок футов. Зубцы освещались жаровнями, опоясанные глубоким сухим рвом, наполненным всё теми же жестокими деревянными кольями и обрамлённым железными клетками. Подъёмный мост был поднят — тяжёлый дуб, окованный железом. Знамёна гордо реяли на стенах, расшитые попеременно львами и скрещёнными мечами или гербом Ангела Гавриила — тем клинком, увитым пламенем. Шарлотта поднесла к губам рог с таким же тиснением, и сумрачная нота расколола ночь.

— La Lionne Cendrée¹⁷! — раздался слабый крик впереди.

Крик подхватили вдоль стен, солдаты указывали.

— Дама Шарлотта!

— La Lionne Cendrée возвращается!

— Пепельная Львица, — пробормотал Лаклан, искоса наблюдая за Шарлоттой.

— Хороший титул, — кивнул я. — Любопытно, как он был заслужен.

— Вот и гадай дальше, — холодно ответила кузина, не встречая моего взгляда. — Не всякому нужны пьяные скоморохи и бордельные трубадуры, чтобы воспеть его подвиги. Иные довольны тем, что Отец сочтёт их цену в день суда.

— Много времени проводишь в обществе бордельных трубадуров, да?

Шарлотта насупилась, но её внимание отвлёк глухой лязг из надвратной башни. Со скрипом тяжёлой цепи подъёмный мост медленно опустился над тем огромным рвом из кольев, с глухим стуком встав в грязь. Могучие железные ворота за ним распахнулись с зловещим скрипом, открыв за собой длинный сводчатый тоннель. В его конце стоял отряд солдат, числом в две дюжины. Они несли горящие факелы или ещё больше тех дивных арбалетов, облачённые в сюрко и кольчуги, и чёрные накидки несли герб дома де Леон.

— Ждите здесь, — приказала Шарлотта. — Лейтенант Матьё, остальные — со мной.

Кузина зашагала к надвратной башне со своей ротой и повозкой оружия, оставив нас в тени тех скрипящих клеток. Аарон подобрался ближе, Аржен топнул в предостережении, вечно пугливый в его присутствии. Глаза Аарона были прикованы к огням на стенах, к людям, что собрались там, вглядываясь в нас сквозь горящие прицелы своих луков.

— Я всегда гадал, отчего Вечный Король так и не напал на это место.

— Ум Фабьена был вечно занят Августином, — ответил я. — Да и эти стены — не шутка.

— Я бы пошёл за тобой в любую драконью пасть, брат. — Аарон глянул на те клетки, на кости и пепел внутри. — Но что-то в этом городе ощущается… недобрым.

Я нахмурился на это, вглядываясь в глаза Аарона, пока Батист бормотал.

— Мы ведь ещё можем уйти?

— Уйти? — фыркнул Лаклан. — Мы не для того тащили сюда задницы всю дорогу, чтобы…

— Подойдите!

Это звала Шарлотта, солдаты собрались легионом вокруг неё. За тоннелем надвратной башни, в котором они ждали, я видел освещённый огнём двор, известняковый замок, вздымающийся в ночь. Мы с братьями обменялись настороженными взглядами и спешились, бредя к львиной пасти. Приближаясь к надвратной башне, мы все сознавали глаза, что теперь следили за нами, горящие арбалеты, нацеленные на нас, и то, насколько кроваво это может обернуться. Но мы знали и другое: если не сумеем залечить раны Пьющей Пепел в Леоне, нас ждёт долгий путь до столицы, и одному Богу ведомо, будут ли стены Августина стоять к тому времени, как мы прибудем.

Мы пересекли подъёмный мост, копыта застучали по испачканному грязью дереву, и вошли в тоннель. Шарлотта ждала в дальнем конце, безмолвная, пока мы не прошли под аркой ворот.

— Запереть!

Со скрежетом металлических зубьев и песнью железа решётка с грохотом обрушилась позади нас, отрезав тоннель за спиной. В тот же миг впереди упала вторая решётка, перекрыв нам путь. Розочка вздыбилась в испуге от оглушительного грохота, Батист вскрикнул в тревоге, Аарон в мгновение ока метнулся туда, откуда мы вошли. Он мог бы вырваться, проскользнув через подъёмный мост со своей нечестивой быстротой, прежде чем решётка упадёт. Но это означало бы бросить возлюбленного, и, невзирая на тень, гнившую меж ними, я знал: Аарон никогда такого не допустит.

Вместо этого мы вчетвером оказались заперты в том тоннеле, как кролики, когда терьеры идут с лаем, — сплошные железные прутья спереди и сзади. Шарлотта стояла по другую сторону передней решётки, лучники целились нам в грудь, тёмный глаз прикован к моему.

— Это и есть цена твоей клятвы? — потребовал я. — Ты клялась, что нам не причинят вреда!

— Разве что по слову моего господина. Я иду теперь искать его. Молись кому угодно, кому поклоняются безбожники, чтобы мой барон счёл вас достойными милости больше, чем я. — Шарлотта глянула на своего заместителя, голос холоден, как железо меж нами. — Если они попытаются прорваться, лейтенант Матьё, убейте их всех. Начиная с нашего доброго Меча Державы.

Руки мои сомкнулись на прутьях, когда она зашагала прочь. Батист мягко положил ладонь мне на плечо, пока металл стонал. Я посмотрел на Аарона, гадая, сможет ли он проломить решётку прежде, чем полетит слишком много стрел. Не рискнёшь — не выиграешь, холоднокровка. Но ставка была плоха, и мы все это знали.

— Что ж. — Лаки потянулся за трубкой. — Кто-нибудь знает анекдоты?

— Твоя стрижка, — пробормотал Аарон, разглядывая арку наверху.

— Удачно.

— Куда там.

— Простите ma dame¹⁸.

Я глянул сквозь решётку, когда заговорил заместитель Шарлотты. Лейтенант Матьё был медведем-человеком, волосы с проседью, густая борода, тёмные глаза. Шрамы на костяшках и хищная поступь говорили о жизни, проведённой в битвах, но говорил он тихо, вдумчиво — добрая правая рука для капитана, что горяч, как моя кузина.

— Мадемуазель де Леон — верная дочь Божья, — сказал он. — Но она не питает любви к нежити, шевалье. — Он глянул на Аарона, нахмурившись. — Ни к тем, кто с ней якшается.

Я кивнул.

— Все знают: ночи нынче тёмные. Но её гнев кажется… личным.

Человек поскрёб бороду, глянув вслед кузине.

— Ты хотел знать, как ma dame получила своё имя.

— Я думал, мы отыщем в городе бордель и спросим ближайшего трубадура.

Человек фыркнул, кивнув на замок позади нас.

— Этот город — убежище, шевалье. Последний свет на западе. Но двенадцать лет назад Леон балансировал на лезвии ножа. Мы были заражены. Растлены. Высококровные вампиры годами жили здесь втайне, и, когда пал мертводнь, они больше не страшились света. Три выводка — медиа Восс, Честейн, Дивок — выползли из своих гнёзд, предъявляя права на Логово Льва. У них не было армий, какие ты громил в юности; эти лорды крови вели теневую войну. Их рабы держали власть в нашем совете, члены собственного дома барона пали под чарами их крови. Моя жена Леона была горничной у матери Шарлотты, Эльсбет. — Лейтенант повесил голову и вздохнул. — Её убили вместе с госпожой и мужем, когда Честейны сделали ставку на трон барона.

— Соболезную, месье.

Матьё кивнул, горло перехватило.

— Merci, шевалье.

— А ваша дама? — спросил Аарон. — La Lionne Cendrée?

Губа лейтенанта скривилась, глаза блеснули ненавистью. Глядя на моего брата в упор, я знал, что он сейчас видит: ту же породу твари, что убила его возлюбленную.

— Ma dame была сражена горем, когда убили её родителей, — ответил он. — Она пошла в Le Dôme¹⁹, великий собор Леона, искать утешения в молитве. Но на той святой земле ей вместо того было даровано видение. То же, что некогда узрел её благословенный предок. То зрелище, что повелело ему построить этот город, этот маяк, что ещё горит в нашей тьме. — Человек указал на железный значок на своём хауберке. — Гавриил, Ангел Огня, меч его источает пламя, а крылья объяты огнём. И при том зрелище ma dame исполнилась света Господня.

Вокруг него лучники Шарлотты осенили себя колесом.

— Озарённая его верой, она вышла отвоёвывать наш город у нежити. Она вычистила совет и дом своего деда от тех, кого растлили высококровные. Вздёргивала их на дыбу, выведывая, где спят их хозяева. И в один роковой день уничтожила их всех.

Я глянул на Лаклана, вздохнул.

— Простите, лейтенант. Но это звучит как наивысшей пробы небылица. Как двадцатилетняя женщина одолела три выводка высококровных медиа?

— Тремя вещами, что построили эту империю, шевалье. Верой, сталью и чёрным игнисом.

Лаки улыбнулся, постукивая пальцами по пороховнице.

— Она их взорвала.

Матьё кивнул.

— Дивоки заняли доки. Честейны спали под залом совета. Воссы — театральный квартал. Пожары, что устроила ma dame, были ужасны. Погибли тысячи. Но лучше выжечь гангренозную руку, чем дать болезни расползтись.

— Семеро Мучеников, — выдохнул Батист.

— Потом она прошла по руинам. Глядя в лица тех, чьи дома разрушила, чьих любимых сожгла. Одни звали её героиней. Многие — мясничкой. По сей день большинство не знает, как к ней относиться. Но имя, на котором сошлись, знают все.

— Пепельная Львица, — пробормотал я.

Я услышал, как отворяются двери великого замка, и, словно призванная своим именем, появилась кузина со свежей когортой солдат. Я смотрел, как она шагает через двор, ожоговые шрамы выгравированы на лице, огонь в глазу. Двенадцать лет назад меня изгоняли из Серебряного Ордена; немудрено, что я прежде не слышал истории кузины. Но немудрено и то, что Шарлотта думала обо мне так дурно. Пока я разъезжал, соблазняя монашек и нарушая священные клятвы, она сжигала половину этого города, чтобы спасти другую.

— Та ещё женщина, — сказал Лаки.

— Та ещё безумица, — ответил Аарон.

Шарлотта остановилась передо мной, и меч запел, когда она вынула его из ножен. Лейтенант Матьё отступил, и его осенённый пеплом лоб помрачнел. Решётка всё ещё стояла меж нами, единственный здоровый глаз Шарлотты прикован к моему. Я был напряжён, как тетива в руках её лучников, Аарон ощетинился рядом, готовый проломить эти железные прутья прежде, чем эти фанатики перебьют нас всех.

Губы Шарлотты скривились, когда она заговорила.

— Барон Жеррар примет вас теперь.

Леон был бледной красавицей, баюкаемой в широких каменных руках. Город был выстроен в бухте в форме полумесяца, его здания вырезаны в покатых известняковых утёсах высотой в триста футов. Широкие улицы и узкие лестницы сбегали крутыми зигзагами к океану, а на скалистом берегу был возведён могучий порт. Леон восседал, угнездившись в той каменной дуге, точно особа королевских кровей на троне, и, если город был королевой, то замок был её короной.

Он был сложен из того же светлого известняка, инкрустированного узорами из тёмного базальта, о которых упоминал Лаки. Гарнизон в двадцать тысяч солдат звал его домом. Ma famille правила здесь тринадцать поколений. К западу от Августина это был безопаснейший город империи. И я не мог стряхнуть чувство, что мы вальсируем прямиком в змеиное гнездо.

Шарлотта провела нас через двор к паре огромных дверей, её люди со всех сторон, напряжённые, как свёрнутая пружиной сталь. Стражи отдавали честь при её приближении, но не встречали её взгляда. В замке, похоже, царило оживление: яркие огни за множеством окон, знамёна, трепещущие на стенах, и эхом отдавалась от камня, ни много ни мало… музыка.

Я огляделся, встревоженный.

— В доме Львов всегда так… оживлённо?

— Едва ли, — ответила Шарлотта, отвечая на приветствия стражей. — Вам выпала удача прибыть в годовщину рождения барона Жеррара.

— Праздник его святого, — сообразил я.

— Семьдесят лет нынче вечером. А теперь идёмте. Ваш хозяин ждёт.

— Мадемуазель де Леон.

Шарлотта ощетинилась при звуке бормотания Аарона, словно ей претило напоминание о его присутствии. Она не соизволила обернуться, заговорив вместо этого через плечо.

— Что такое, пиявка?

— С прискорбием, я не воспользуюсь гостеприимством доброго барона.

Тогда Шарлотта обернулась, и ярость расколола тьму её глаза.

— Ты пойдёшь туда, куда велено. Благодари Ангела Фортуну, что я ещё не сожгла тебя…

— Повелевай чем угодно, мадемуазель. Но ни один вампир не может войти в дом без приглашения от того, кто в нём живёт. А ты была бы глупа, предложив мне его. — Мёртвые синие глаза блеснули в свете татуировок Лаки. — Ты ведь не глупа, Lionne Cendrée?

Я тихо вздохнул при словах Аарона — при ещё одном напоминании о том, чем стал мой брат. Но сам этот акт предостережения Шарлотты был лишним доказательством, что у Аарона ещё добрые намерения, и я встретил взгляд Лаки, чтобы подчеркнуть это. Пока мой старый ученик хмурился в ответ, Аарон указал на длинное каменное здание на краю двора.

— Я подожду в конюшне. С другими зверями. Судя по звуку, их там немного.

— Я пойду с тобой, — предложил Батист.

— Нет.

— Аарон, ты мой муж, и коли тебе спать в соломе, то и я…

— Я сказал нет, — рыкнул Аарон.

Батист умолк, опустив глаза. Голос Аарона тогда смягчился, нежный и печальный.

— Доверься мне, любовь моя. Так будет лучше.

Мы с Лакланом обменялись ещё одним мрачным взглядом — оба прекрасно знали, что́ имел в виду Аарон. У нас не было случая поохотиться с тех пор, как Шарлотта нас нашла, и Аарон, верно, уже умирал с голоду. Я понимал боль, которую мой брат, должно быть, испытывал в присутствии всех этих людей, когда жажда ползла из нутра пылающими руками. Я тяжело сглотнул, язык пеплом во рту, наблюдая, как Шарлотта кивает Матьё.

— Иди с ним, лейтенант. Запри его в конюшне и поставь у каждой двери отряд с факелами. Если он попытается уйти, если хоть заговорит с кем-нибудь из вас…

Глаз её упал на глаза Аарона, блестя угрозой.

— Сожгите его дотла.

Взгляд Аарона метнулся к Лаклану и обратно.

— Понимаю, почему он тебе по душе.

Лаки нахмурился, пока я клал руку Аарону на плечо.

— Мы поговорим с бароном. Может, не найдём здесь приёма, и снова в путь. Так или иначе, мы быстро.

Аарон улыбнулся, и взгляд его был как ножи.

— Наслаждайся вечеринкой, Габриэль.

Моего брата увели прочь дюжина ощетинившихся солдат, лейтенант Матьё маячил у него за спиной, Батист смотрел вслед возлюбленному. Шарлотта повернулась к другому из своих людей.

— Заприте их оружие в оружейной. Скажите управителю утроить стражу и что один лишь я буду держать ключ. — Глянув на меня с поднятой бровью, кузина указала на двери. — После вас. Шевалье.

И, с колотящимся сердцем, я переступил порог дома моего деда.

Прихожая была из полированного дуба и кроваво-красного ковра, фронтоны вздымались высоко над головой. Знамёна с гербом дома и лампы из златостекла украшали стены. У дверного проёма стояла высокая статуя — изваяние Ангела Гавриила, в одной руке горящий клинок, в другой — кубок, наполненный прозрачной жидкостью. Шарлотта обмакнула пальцы, коснулась лба, губ, сердца, выжидающе глядя на нас.

— Снова святая вода? — спросил я, подняв бровь.

— Ни раб, ни пиявка не вынесет её прикосновения, — ответила Шарлотта. — В Городе Львов посещение сумеречной мессы обязательно, и в каждом доме у дверей стоит купель вроде этой. — Мне почудилось, я вижу отблеск поднимающегося пламени в сузившемся глазу Шарлотты, когда она смотрела на меня в упор. — Кто не учится у прошлого, тот пострадает в будущем, шевалье.

Я вздохнул, обмакнув пальцы.

— Véris²⁰.

Прекрасная музыка стала громче, пока кузина вела нас по широкому каменному коридору. Богатство, что струилось со стен, навело меня на мысли о нашей лачуге в Лорсоне — протекающая соломенная кровля, сквозящие окна, и сердце моё кровоточило от знания, что мама отказалась от всего этого лишь затем, чтобы удержать меня. Наконец мы остановились у пары высоких дубовых дверей с барельефами герба дома. Там ждала служанка — тёмный цветок в поразительном лазурном платье, дымчатые глаза и длинные чёрные локоны, четыре маски из папье-маше в руках.

Служанка присела в реверансе, едва увидев нас. Я постарался не замечать гимна её пульса, грезя вместо того о спиртном, что ждало за теми дверьми.

— Святой брат. Месье. — Взгляд её скользнул вверх, встретив мой. — Шевалье.

— Для чего маски, мадемуазель?

Служанка застенчиво улыбнулась.

— Пир — это маскарад, шевалье.

— Merci, Одетта, — сказала Шарлотта, выхватив чёрное домино. — Ступай к своим обязанностям.

Служанка присела, вновь опустив глаза.

— Мадемуазель де Леон.

Одетта вручила каждому из нас по маске: полишинеля — Батисту, сияющее солнце — Лаклану, второе домино — мне. И, присев ещё раз, служанка попятилась прочь.

У этих дверей стояла ещё одна купель с изваянием Ангела Гавриила, и Шарлотта вновь коснулась лба, губ и сердца — похоже, никто не желал рисковать, впуская слуг нежити в этот дом. Повязав маску на изуродованное лицо, кузина подождала, пока мы сделаем то же. И, удовлетворённая, постучала.

Двери раскрылись, явив огромную залу, залитую светом и жизнью. Наплыв ощущений грозил захлестнуть меня — музыка, и смех, и тепло тел, и вино, а глубоко под этим опасное подводное течение, точно полное брюхо бритв…

— Ты в порядке, брат? — тихо спросил Лаки.

Я тяжело сглотнул.

— Я бы перебил всех в этой зале за глоток оссийской чёрной.

Перед нами раскинулся огромный бальный зал, набитый ожидающей толпой. Длинные столы тянулись вдоль стен, в трёх больших очагах горел огонь. Стены были увешаны штандартами дома, люстры из златостекла мерцали над головой, точно давно потерянные звёзды. Танцпол колыхался масками гуляк, менестрели играли на скрипке, флейте и барабане. Месье были в сюртуках и чулках, дамы — в прекрасных платьях и вычурных париках, локоны громоздились на головах, словно в состязании, кто первым дотянется до небес. Старшая знать сидела в беседах, служанки в масках наполняли золотые кубки настоящим, чистой воды божественным вином. Это был пир, подобного которому я не видел со времён при дворе императора, и, признаюсь, я был ошеломлён — видеть такое расточительство, когда мир за этими стенами стоял на коленях…

— Месдамы и месье! Мой благородный барон!

Все танцы и разговоры замерли, когда кузина призвала к вниманию. Я сокрушённо потёр дорожную щетину, и кончики пальцев задели шрамы на щеке. Стараясь не думать о девочке, что мне их подарила. Бо́льшая часть снаряжения была в седельных сумках, но на поясе и в каждом рукаве я всё ещё чувствовал вес её даров — три фиала святой крови, спрятанные в подоле рубахи. Я и мига не пробыл в этом месте, а уже хотел убраться. Я знал, что незачем тревожиться, — я был Чёрным Львом Лорсона, Истребителем Толиева, Спасителем Нордлунда. Люди слагали обо мне песни, матери называли в мою честь своих, мать их, младенцев.

Так отчего же я трепетал, как девица в первую брачную ночь?

— Представляю: Батист Са-Исмаэль, капитан Авелина; брат Лаклан а Краег, угодник-среброносец Сан-Мишона; и Габриэль де Леон. — Шарлотта нахмурилась. — Меч Державы.

Все взоры обратились к нашему обществу, стоявшему на вершине лестницы, точно шуты на похоронах. Тишина висела тяжело и темно, как свинец. Лаки прочистил горло. Батист кашлянул. Но слабо, где-то в толпе, я услышал, как кто-то начал хлопать. Сперва медленно, вразнобой, но скоро аплодисменты заполнили зал. Знать поднималась с мест в поклоне, демуазели приседали в реверансе, сеньоры вздымали бокалы и кричали «Santé²¹!». Стоя рядом, Батист толкнул меня локтем, улыбаясь: «Видишь? Они тебя любят».

И, оглядывая бальный зал, я отвесил короткий, мрачный поклон.

Шарлотта провела нас сквозь толпу масок, пока мы не встали перед длинным столом в конце зала. Там собралось множество — мужчины и женщины, молодые и старые, тёмные волосами и глазами. Большинство, полагаю, были моими родичами, хотя имён я не знал, и за масками — по большей части львиными — лиц почти не видел. Я приметил пожилого господина с бритой головой и кроткими голубыми глазами, в кроваво-красном облачении епископа. Ризы его были бархатными, колесо на шее золотым, и богатство капало с каждого пальца. Молодой малый, одетый в шутовские лохмотья, стоял в одном конце стола, балансируя на деревянном шаре и жонглируя, как мне показалось, пятью кинжалами, сталь сверкала в воздухе.

Всё это я впитал за секунду или две, всё тело на взводе. Но, когда кузина заговорила вновь, я обратил внимание на человека в самом сердце всего этого, сидевшего в высоком деревянном кресле, изрезанном рычащими львами.

— Барон Жеррар, побратим императора Александра III, Защитник Веры, Меч Державы и тринадцатый барон дома Льва, дозвольте представить шевалье…

— Габриэээээль де Леон, — раздался возглас.

Я посмотрел на того, кто заговорил, — того шута, жонглировавшего в конце стола. Лицо его было выбелено, глаза подведены чёрным, мазок красной краски на губах в насмешку над улыбкой. Я видел, что его лохмотья некогда были кричаще-яркими, но, как и всё прочее в этой империи, буйство красок, увы, поблёкло. Балансируя на шаре, он, покачиваясь, двинулся ко мне, клинки мелькали, пока он подбрасывал их в воздух. Я заметил, что ножи украшены львами на рукоятях.

— Спаситель Нордлунда! — провозгласил он. — Покуда вороны не обглодали его кости. Освободитель Трюрбале! Покуда серебряные святые не сожгли его дотла. Похититель имён и нарушитель клятв, уездок королев фей, растлитель монашек и сын ма…

— Довольно, Каспьен.

Заговорил барон, и тёмно-серые глаза его теперь устремились на шута. Голос его был глубок, как океаны, и то малое движение, что было в зале, сменилось неподвижностью — всё, кроме, разумеется, того дурня на шаре, что всё жонглировал, кланяясь.

— Мой барон. — Водянисто-голубые глаза обратились ко мне, накрашенные губы скривились. — Шевалье.

Я с миг хмурился, грезя, как упрятал бы эти кинжалы в ножны в форме идиота. Но, вспомнив, где я, обернулся обратно к хозяину.

Понятия не имею, чего я ожидал. Когда я был мальчишкой, мой дедушка был фигурой далёкой ненависти — злым старым псом, что отнял у моей мамы право рождения и обокрал моё собственное. С годами, когда я вырос, моя ненависть остыла, затвердев из ярости в презрение. Я и сам стал отцом за те годы и мог не более вообразить, как поворачиваюсь спиной к своему дитяти, чем как вырезаю собственное сердце из груди. Но, по правде, я полагал этого человека давно мёртвым. Горьким, надломленным старым скелетом, что умер в одиночестве, кляня гордыню, что велела ему вышвырнуть единственную дочь на холод.

Но, хотя человек предо мной и был стар, мешком костей он не был. Жеррар де Леон выглядел таким же высоким, как я, и, без сомнения, столь же широким в молодости. Длинные его волосы выцвели из чёрного в седой, но всё ещё были густы, невзирая на годы. Руки его были в морщинах, но не дрожали, когда он поднял ко мне кубок, и глаза того же оттенка, что у моей мамы, блестели над краем.

— Светлого рассвета, шевалье. Шлю тебе и твоим радушный приём в моём доме.

— Доброго утра, барон. — Я поклонился, отвечая на его учтивость. — Благодарим за гостеприимство и шлём наилучшие пожелания в этот день твоего святого.

— Merci.

Взгляд деда блуждал по моим спутникам мгновение, прежде чем вернуться ко мне. В отличие от всех прочих в зале, Жеррар не носил маски — словно был выше игры, в которую велел играть другим. По слову шута менестрели завели новую песнь, и нрав мой вспыхнул, когда я понял, что мелодия, которую он заказал, — «Лев среди листвы». Но, хотя менестрели и ринулись в похабную балладу с упоением, добрая половина зала теперь внимательно слушала, а другая половина, без сомнения, кляла, что сидит слишком далеко, чтоб расслышать.

— Мне сказали, ты пришёл к моей двери по неотложному делу державы?

— Нам нужен твой горн, добрый барон. La Forge de San Javon.

Один медленный взмах век.

— Мой горн.

— Мой клинок, Пьющая Пепел, повреждён. Брат мой Батист верит, что сможет починить её, но звёздную сталь можно ковать лишь пламенем непревзойдённого жара. И боюсь, лишь клинок из звёздной стали сгодится в грядущей охоте.

— Охоте, говоришь.

Я кивнул, набрал полную грудь воздуха.

— Я намерен сразить Фабьена Восса.

Ропот прошёл по бальному залу, точно волна по штормящему морю. При упоминании того грозного имени епископ осенил себя колесом, менестрели вновь смолкли, а тот шут наконец застыл, и ножи попадали на пол, пока он таращился.

— Вечный Король. — Дед погладил подбородок в звенящей тишине. — Если судить о человеке по тому, каких он выбирает врагов, ты и впрямь человек достойный.

Я набрал воздуху для ответа, но горло вместо того сжалось. Нутро вывернуло вбок, пламя рвануло вверх к громыхающему сердцу. Я понял, что, роняя ножи, тот болтливый болван порезал палец, и кровь теперь ярко выступила на коже. Шут надул губы, глядя на неё, сжимая большим пальцем, пока на кончике пальца не набухла яркая жемчужина багрянца. Я уставился, рот наполнился слюной, зверь во мне забился о прутья своей клетки. Казалось, прошла земная вечность, все звёзды на небе выгорели, как свечи, прежде чем этот мелкий засранец наконец сунул палец в рот, чтобы дочиста его обсосать.

— …Шевалье?

Я обернулся обратно к деду, заговорив тихо, чтобы скрыть клыки в дёснах.

— Я не притязаю на достоинство, барон. Но в делах истребления нежити я своё дело знаю.

— И всё же моя внучка сообщает, что одну такую ты привёл к моей двери?

Я ощутил во рту прах, сглотнул пепел. Я всё ещё чуял ту кровь, красную, яркую и…

— Мой брат по мечу, Аарон. Б-бывший угодник-среброносец, обращённый всего несколько месяцев назад. Тьма заявила на него права, но он ещё не пал ей. Я ручаюсь за его поведение собственной жизнью.

Шарлотта усмехнулась на это, обменявшись тёмным взглядом с епископом. Барон посмотрел на Лаклана, на Батиста, обратно на меня, и, хотя лица его не скрывала маска, всё же казалось, он носит её. Я снова подумал о маме, о ярости, что, верно, пылала в сердце этого человека, когда он швырнул её прочь от своего очага — беременную ублюдком, которого впоследствии будут воспевать в каждой таверне от Веллены до Ашеве, прежде чем он втащит их имя в позор.

Он держал меня за горло, и мы оба это знали. Если хоть что-то от той старой злобы осталось…

— Ты вполне здоров? — спросил он.

— Я… Выпить было бы весьма кстати, барон.

— Прости меня. Я никудышный хозяин. Да и время тостов, полагаю.

Дед щёлкнул пальцами. Та служанка, что встретила нас у двери, шагнула вперёд, платье струилось, точно жидкий сапфир, золотой поднос на руке. Затейливые кубки и бутылка зелёного стекла были поставлены перед дедом с безупречной выдержкой. Барон вынул из-за пояса прекрасный клинок, надломив бледную восковую печать на горлышке бутылки, и глядел на льва, нарисованного на выцветшей наклейке, с тоскливой улыбкой.

— Габриэла заложила это двадцать лет назад. Упокой Господь её душу.

— …Габриэла?

— Моя дорогая жена. Твоя бабушка. — Барон наполнил кубки, и тёмные глаза встретили мой, пока аромат вина целовал окровавленный воздух. — Мама твоя не рассказывала тебе о ней?

— Прости. Но мама нечасто говорила об этом городе. Или о своей матери. Или о тебе.

Взгляд барона при этом опустился. Но, поднявшись на ноги, он вскинул кубок, и служанка подала по одному Лаки, Батисту и мне. Глаза мои уплыли от её яремной вены к шуту, всё ещё разглядывавшему тот треклятый порез на пальце. Запах крови был сильнее аромата вина, и моя жажда вилась вверх по горлу, срываясь с губ низким, отчаянным рыком.

— Месдамы и месье, — воззвал барон. — Всемогущий Бог счёл нужным даровать мне семьдесят лет под небесами, и не все они были светлы. Но даже во тьме, милостью обещания Ангела Гавриила нашему предку, Леон ещё стоит маяком света. И в этот день моего святого позвольте поднять тост за вас! За тех, кто стоит, где другие преклонили колени! Кто сражается, где другие пали! Выпьем за Царя Царей, за Ангела Огня, но более всего — за вас, кто прожил бы один день львом, а не века агнцами!

Он вновь поднял чашу.

— Да здравствует Дом де Леон!

— Santé! — раздался крик.

Я осушил кубок одним глотком, в отчаянии желая залить ад в нутре. Лаклан вежливо пригубил баронский тост, но встревоженные его глаза теперь были прикованы ко мне. Он ещё месяцы назад догадался, что моя жажда усиливается, — грозная sangirè, что в конце концов заберёт и его. Но не думаю, что он осознавал, насколько всё плохо, до того мгновения, — увидеть, как меня едва не срывает с якоря от запаха нескольких капель крови в воздухе.

— Ты в порядке, брат? — спросил он.

Но глаза мои были прикованы к деду, когда он вновь сел. Старик не замечал моего взгляда, поднимая кубок к людям в толпе, провозглашая за своё здоровье и долгие лета. Но отчаяние теперь раскручивалось в моих жилах вместе с жаждой. Я знал, что мне повезёт дожить до следующего дня моего святого, не говоря уже о семидесятом, и времени на любезности у меня больше не было.

— Барон, — прошипел я. — Мой клинок. Поможешь ли ты нам в его починке?

Голос старика прозвучал холодно, пока он пригубливал вино.

— Мой горн пылает день и ночь, чтобы держать моих людей вооружёнными, а город — в безопасности, шевалье. С чего бы мне прерывать его работу ради тебя?

— Вся империя станет безопаснее, когда Фабьен Восс будет мёртв.

— Говорят, ни один рождённый женщиной муж не может сразить Вечного Короля.

Я схватил его за запястье, нутро в огне.

— Я намерен проверить эту теорию.

Тогда дед наконец встретил мой взгляд, выдернув руку из моего непрошеного прикосновения. Шарлотта напряглась, дюжина стражей потянулась к клинкам. Но одним жестом барон удержал их. Теперь он смотрел на меня в упор, и, хотя лицо его было изрезано возрастом, я готов был поклясться, что вижу в нём отблеск моей мамы. Спина его была пряма, невзирая на годы, и в железе его взгляда я увидел ту же свирепость и гордость, что она вложила в меня.

Я стиснул челюсть, отчаяние в шёпоте.

— Прошу, дедушка.

Барон посмотрел на серебряную печатку на моём пальце.

Вверх, мне в глаза.

И, медленно кивнув, дал свой ответ.

— Мой дом — твой, Габриэль.

Меня разбудил запах, где-то в глубокой поре перед рассветом. Ландыш и кровь, мягкие, как дымок свечи, проползли мне в нутро и вонзили зубы. Но, когда я открыл глаза в той тихой ночи, нутро наполнилось маслянистым льдом.

Она стояла в изножье моей постели, тощая, как тростинка, безмолвная, как призраки. Кожа её была трупно-бледной, укрытой рваным платьем, тёмным, как новорождённая полночь. Лицо нежное, как у куклы, одна рука тянулась ко мне. Волосы чёрные, как у её мамы, глаза серые, как мои, широкие и прозрачные, устремлённые на меня, когда она прошептала слово, разбившее мне сердце.

— Папа́.

— Пейшенс.

— Я не вижу. Здесь темно, папа́. Так темно и так холодно.

— О боже…

— Почему ты меня не защитил? — Кровавые слёзы катились по её щекам, капая на половицы. — Ты обещал всегда меня защищать.

— Мне так жаль, малышка. Я пытался.

По коже моей застучало, мягкая барабанная дробь нарастала, и запах накатывал волнами. Слёзы её обратились в дождь, понял я, — дождь из крови, потоки багрянца теперь лились пеленой из тьмы наверху. Он окатил мою дочь насквозь, окатил и меня, гром сотрясал скрытые небеса. Пейшенс звала меня, как делала в детстве, плача в ночи, когда гром становился громче. Я пытался дотянуться до неё, продираясь по своей затопляемой постели, и песнь, которую я ей пел, отдавалась эхом под рёвом красной бури.

Тёмный силуэт навис позади неё, поднявшись меж дождевых капель. Я увидел фарфоровую улыбку, длинный красный плащ, волосы цвета полуночной синевы. Я крикнул в предостережении, когда Селин сдвинула в сторону свою маску, явив жуткие черты под ней. Кожа на нижней половине её лица и горле была содрана, челюсть — голая кость, рот полон бритвенных зубов.

— Селин, нет!

Сестра прижала ладони к плечам моей дочери, мёртвые глаза прикованы к моим, и зашипела со всей ненавистью преисподней.

— Эт-той кровью обретём мы жизнь вечную.

Я закричал, когда она раскрыла рот, и клыки те были нескончаемым множеством, заполнившим весь мой горизонт. Но тут горло Селин вздулось, челюсть растянулась, мёртвые глаза распахнулись. И из тёмной бездны той ужасной пасти выскользнул змей, длинный, красный и гладкий, чешуя сверкала, как рубины, а глаза горящего пламени были устремлены на мои.

— ГАБРИЭЛЬ, — прошептал он.

— ГАБРИЭЛЬ.

— Подъём и сияй, шевалье!

Голос вырвал меня из тьмы, занавеси моего будуара отдёрнулись, впуская сквозь окна полосу кровавого света. Тусклое солнце мертводня доковыляло высоко над горизонтом, силуэт обрисовался на его фоне, тёмные косы и бледная кожа, и на миг мне почудилось, что я притащил сестру обратно через завесу сна.

— Идём, соня. Весь город ждёт.

Я нахмурился, сердце громыхало, пока кошмар таял, и я понял, кто эта женщина.

Мадемуазель Одетта…

— Светлого рассвета, шевалье. — Служанка усмехнулась. — Хотя рассвет, боюсь, давно миновал.

Я вдавил костяшки в глаза, веля жутким остаткам того сна сгинуть. Проведя дрожащей рукой по волосам, я оглядел комнату, смутно припоминая события вчерашнего пира: четыре бутылки вина, которыми я топил жажду, прежде чем удалиться в опочивальню, что подарил мне дед. Будуар мой был роскошен, сплошь красное дерево и полированная кожа, затейливая кровать с балдахином, достаточно большая, чтобы в её сердце потерялось стадо сосий. Я медленно сел, морщась от света.

— Семеро Мучеников… Который час?

— Около полудня. — Мадемуазель Одетта метнула мне поддразнивающую улыбку, подвязывая занавеси. — Добрый брат Лаклан послал меня поглядеть, дышишь ли ты ещё.

Я застонал, пульс утихал, сон таял в мрачном свете дня. И всё же тот запах держался, та кровь, прекрасная, сводящая с ума, горящая в нутре так ярко и явно, что я проверил кожу, не вправду ли те красные дожди меня вымочили.

И, моргая снизу вверх на служанку, хлопотавшую у драпировок, я медленно осознал.

У юной мадемуазель Одетты была лунная пора.

Эта мысль послала непрошеный трепет по коже, вниз по покалывающему хребту, и осела гудением у меня в чреслах. Я закрыл глаза от вида её, голова всё ещё гудела после загула, силясь не думать, как легко было бы…

— Идёмте, шевалье, ваши товарищи ждут.

Служанка стянула с меня одеяла, намереваясь поднять с постели. Игривая улыбка скривила её губы и раскрылась в ахе, когда она поняла, что я сплю под ними нагой. Пока она, запинаясь, извинялась, взгляд Одетты уплыл ниже, и горячий румянец залил её щёки. Запах её крови наполнял комнату, в конце концов, а состояние моё стало несколько…

— Воодушевлённым? — спросил Жан-Франсуа.

Последний угодник-среброносец пригубил вино, смущённый.

— Весьма.

— Грубоватое пробуждение во всех смыслах.

Габриэль фыркнул.

— Я-то уж точно так подумал. Но, когда Одетта увидела, что ждёт под теми покрывалами, она не отвела взгляд, как я ожидал бы. Вместо того взгляд её задержался, впивая рисунки на моей коже, шрамы и мышцы, вверх, вверх, к глазам, что теперь смотрели на неё.

— Не возражаешь? — спросил я, подняв бровь.

— …Нет, — просто ответила она.

— Это всё, мадемуазель? — спросил я, уже хмурясь.

— Если вам угодно. — Тёмные глаза пронзили мои, её запах целовал мне язык. Взгляд мой метнулся к её горлу, украшенному чёрной шёлковой лентой и золотым медальоном.

— Мне было бы угодно, — рыкнул я. — Au revoir²², мадемуазель Одетта.

— Au revoir, шевалье.

С безупречным реверансом Одетта выскользнула из моего будуара, лазурное платье шелестело, как старая летняя листва. Я всё ещё чуял её, слышал её пульс, что участился, когда она вновь сунула голову в дверной проём, глянув на золотой колокольчик на моём прикроватном столике.

— Звоните, коли будет нужда.

Жан-Франсуа цокнул языком, перевернув новый лист в томе.

— Жадная маленькая потаскушка.

— Я уже говорил тебе, летописец. Людей влечёт к тьме внутри бледнокровок. Точно так же, как их влечёт к вампирам, что нас сотворили. Одни нас презирают, другие обожают, но никто не остаётся равнодушным. И не то чтобы я бренчал на собственной лютне, но я был своего рода легендой.

— И всё же. Добрая мадемуазель вела себя довольно бесстыдно, oui?

— Кому бы говорить, мать твою, вампир.

— Вообще-то мне, — сказал летописец, разглаживая страницу.

— Ты ценишь плоть дешевле воды, — нахмурился Габриэль. — Ты вчера дал мне Дарио. Предлагал и Мелину. Ты, без сомнения, переспал с каждым рабом, что тебе служит, и с радостью предложил бы их всех мне, реши ты, что тебе выпадет шанс поглядеть. Или поучаствовать.

Маркиз усмехнулся.

— Ты говоришь, как моя мать. Но в одном ты заблуждаешься. Ибо, хотя я и впрямь безнадёжный гедонист, мне за это нисколько не стыдно.

Жан-Франсуа обмакнул перо, постучал золотым кончиком о край бутылочки.

— …Это предложение, кстати, ещё в силе.

Габриэль стиснул зубы, пригубил вино. Взгляд Жан-Франсуа уплыл к полоске света под дверью камеры. К тени женщины, притаившейся снаружи.

— Жаждешь?

— Я вышел чуть позже полудня, — продолжал угодник-среброносец. — Свежевыбритый и хорошо отмытый после месяцев нескончаемой грязи. Лаки был внизу, Шарлотта расхаживала рядом, и глаз её встретил мой, когда я спускался по парадной лестнице. Кузина по-прежнему была одета как воин: длинный сюртук женского кроя, бриджи, а не юбки, волосы струились до пола. Лоб её всё ещё был отмечен пеплом, и она держала длинный свёрток, завёрнутый в промасленную ткань.

Я кивнул.

— Доброго утра, дама де Леон.

— Полдня прошло, — нахмурилась Шарлотта. — Я уж начала думать, что ты мёртв.

— Отсюда чувствую твоё разочарование.

— Та ещё гулянка вчера, брат, — улыбнулся Лаки. — Как голова?

— Всё ещё на плечах. — Я глянул на кузину и отхлебнул из фляги — последнее из винного шкафа наверху. — Ты сопровождаешь нас в La Forge de San Javon?

Шарлотта кивнула, передавая свёрток.

— Месье Са-Исмаэль уже там.

Развернув промасленную ткань, я увидел, что это Пьющая Пепел, уютно устроившаяся в потрёпанных ножнах. Мы не разговаривали несколько дней, и я медленно вытащил её, гадая, встретят ли меня песни или вопли. Но голос её отдался в голове, серебряный, мягкий, точно со сна.

«Доброго утра-утра-утра, Габриэль…»

— Светлого рассвета, Пью. Всё хорошо?

«Всё прекрасно-расно-расно, друг мой».

— Мы несём тебя в горн. Батист сделает тебя целой. — Я двинулся было вложить её обратно в ножны. — Скоро тебе станет лучше, обещаю.

«Нет-нет, не гаси меня ещё. Мы больше не-не-не разговариваем, д-д-друг мой. Солнце сияет. Воинство поёт. Пройдись со мной, как мы некогда хаживали в чертогах света и любви».

— Как угодно. — Подняв бровь, я глянул на Шарлотту. — Веди, мадемуазель де Леон.

Мы с Лаки последовали за кузиной через замок, мимо львиной ливреи и доспехов прекрасной работы, к надвратной башне у тыла замка. Широкая дорога сбегала длинными зигзагами по склону утёса, ведя к городу внизу. Свет мертводня был мрачен, воздух влажен, как гульфик обжоры, но всё же Леон был зрелищем на загляденье. Порт — это склады, таверны и длинный дощатый настил, флотилия рыбацких лодок качалась у его пирсов, суровый форт, ощетинившийся пушками, нависал над тёмными водами. Но я заметил, что большинство зданий вдоль кромки воды были новыми, а известняк в центре города местами темнее — всё ещё в пятнах с тех пор, как кузина сожгла те вампирские выводки дотла.

Пьющая Пепел пела гимн у меня в голове, пока Шарлотта вела нас вниз по дороге утёса и через благородный квартал, где люди сновали по своим делам. Если бы не холопское серебро и косы девичьих волос на окнах, не купели со святой водой у каждой двери, Леон мог бы почти сойти за город из времён, прежде чем солнце нас покинуло. Но на каждом углу висела железная клетка, на которой было начертано преступление трупа внутри — еретик, ведьма, идолопоклонник, — а по улицам бродили патрули жандармов, лбы отмечены пеплом, механические арбалеты за спиной. В отличие от Редуотча, я не видел ни беженцев из растерзанных войной провинций, ни нищих. И мне почудился слабый запах золы в воздухе, пока Шарлотта вела нас по широкому бульвару к чуду в сердце города.

— Великий собор Леона.

— Le Dôme, — выдохнул Лаки, осенив себя колесом. — Сладчайшая Дева-Мать.

— Та ещё громадина, — согласился я.

«Б-б-б-богохульство, друг мой…»

Круглый монолит из мрамора и витражного стекла, окружённый семью шпилями, что касались неба. Его сводчатые входы вздымались на тридцать футов — рассветные двери на восток, закатные на запад. Они были из бронзы, позеленевшей за долгие годы, с тиснёным мотивом войн небесных: Небесное Воинство, бьющееся с легионами Падших. Но, хотя Le Dôme и был шедевром, его едва не затмевало чудо снаружи.

Я слыхал о нём в странствиях, но не думал, что увижу собственными глазами. Le Chemin des Anges²³, называли его, — Путь Ангелов, — дань скульптора Альфонса де Меранже, изваянная почти век назад. Двадцать семь фигур, исполинских ростом, стояли на широком каменном бульваре, опоясывавшем собор, оберегая его от всякого вреда.

Они были ошеломительно прекрасны, огромные крылья сложены за спинами, гербы в руках: Элоиза с мечом и щитом, Кьяра с повязкой на глазах и весами, Эванджелин с венком из цветов. Мрачный Мане с косами, Рафаэль с книгой и, разумеется, Гавриил, покровитель этого города, его пламенеющий меч вознесён к небесам. После всего, что я повидал, в сердце моём не осталось любви ни ко Всевышнему, ни к его легионам. Но всё же дыхание моё перехватило при виде их.

Я поднял взгляд на тёзку, и меня вдруг поразила мысль, что лицо его кажется… знакомым. Я не мог понять, когда и где, но, глядя вверх на ту прекрасную статую, был охвачен уверенностью, что видел его прежде. Глаза Шарлотты тоже были устремлены на Гавриила, пальцы прижаты к пламенеющему мечу, приколотому над сердцем, и я вспомнил рассказ Матьё о том, как она заслужила своё имя. Я не питал иллюзий, будто ангел и впрямь явился ей в этом соборе, понуждая выжечь скверну из сердца города. Но Бог свидетель, не мне было косо смотреть на других за те шутки, что разум играет со скорбящими.

«Гаврэль».

Я опустил взгляд, когда заговорил мой клинок, серебряные глаза прикованы к ангелу наверху.

«Совсем н-н-не похож на него».

— Идём. — Шарлотта поклонилась статуе на прощание. — Горн в эту сторону.

Мы шли по длинным улицам, сквозь поцелуй соли и вонь рыбы, в квартал ремесленников. Люди бросали на нас любопытные взгляды — матери, торговки и купцы смотрели на меня и Лаки с благоговением. Но ни один из них не встретил взгляда кузины при её приближении, и многие шипели, когда она проходила мимо, плюя через плечо или осеняя себя колесом. Шарлотта не обращала на них внимания, подбородок высоко поднят, и вела нас к могучему каменному зданию на краю большой площади. Статуя Элоизы с мечом и щитом стояла на страже снаружи, песнь наковальни и древесный дым целовали воздух, тотчас напомнив мне горн моего отчима в Лорсоне; как мы с сестрой играли в солдат, пока солнце опускалось за горизонт, сражаясь спина к спине против незримых легионов.

Всегда в меньшинстве, говорили мы. Никогда не слабее. Всегда Львы.

Воспоминание о кошмаре поднялось тогда непрошеным — те ухмыляющиеся зубы, тот красный змей, выскальзывающий меж ними. Селин снилась мне почти каждую ночь с тех пор, как я выпил её кровь в Кэрнхеме, но тот змей был чем-то новым…

— Габ!

Крик выдернул меня из забытья обратно в тусклый свет дня. Батист шагал из здания, тёмные глаза светились радостью. Пригожий малый примерно Батистовых лет шёл рядом, бритая голова и ярко-синий взгляд, а кожа на руках и мускулистых предплечьях несла характерные ожоговые шрамы собрата-чернопалого.

— Светлого рассвета, брат. — Я кивнул большому человеку. — Какие вести?

— Габ, это поразительно, — сказал Батист, чуть не пьяный от восторга, махнув на литейню за спиной. — Они используют что-то вроде конвекции, чтобы улавливать жар, концентрировать его на самом себе. Но горн устроен так, что меньше тепла теряется в воздух, меньше топлива уходит на разжиг, Боже Всемогущий, это невероятно.

Человек рядом с Батистом усмехнулся, смахнув пот со лба. Кожа его была насыщенно-оливковой, улыбка ярка на фоне угля, размазанного по лицу.

— Merci, месье Са-Исмаэль. Высокая похвала от чернопалого из Сан-Мишона.

— Габ, Лаки, это месье Кортес, — сказал Батист. — Мастер-кузнец Леона.

— Фернандо, прошу. Мы тут не больно-то церемонимся.

— А зря, чёрт возьми. — Батист покачал головой. — Механические луки городского войска, пламенеющий клинок мадемуазель Шарлотты, пушки в бухте — всё твоей выделки. — Он глянул на меня, глаза горели. — Я видел работу мастеров прежде, брат. И не бросаюсь этим словом. Но этот человек — гений.

— Высокая похвала и впрямь, — кивнул я. — Рад встрече, месье.

Я пожал руку Кортеса, хватка крепкая и честная, Лаки сделал то же. Мастер-кузнец Леона посмотрел теперь на кузину, и взгляд его задержался на пепле на её лбу.

— La Lionne Cendrée.

— Месье Кортес, — ответила она, не встречая его глаз. — Светлого рассвета.

Он указал на её клинок.

— Светоносица хорошо служит на твоих охотах?

— Служит исправно. Хотя камера её суха. Дозволишь ли мне посетить склады, чтобы её пополнить?

— Разумеется, мадемуазель. Я велю одному из моих ребят…

— Я знаю дорогу, месье Кортес. — Шарлотта кивнула нам, коротко и холодно. — Au revoir, брат а Краег. Шевалье. Оставляю вас в умелых руках.

Кузина развернулась на каблуке и зашагала в литейню. Я видел, как подмастерья шарахаются в стороны при её приближении, ещё больше бормотаний-проклятий, пока она проходила мимо, а Шарлотта не обращала на это внимания. Лаклан смотрел ей вслед, и голос его стал тоскливым.

— Они её презирают. Хоть она их всех спасла.

— Но какой ценой, добрый брат?

Лаки глянул на мастера-кузнеца, когда говорил, зелёные глаза стали жёсткими. Фернандо прочистил горло, посмотрел на меня.

— Мне сказали, у вас есть для меня пациентка, шевалье?

— Oui. — Я поднял меч, обращаясь к деве на рукояти. — Пью, это месье Кортес. Они с Батистом тебе помогут. Придержи язык, пока в его опеке, oui?

«Жила-была д-дева в Ардунне,»

«С языком небывало искусным».

«С ангельской негой»

«Присядет на л-лик,»

«И всё ж изловчится защекотать твой—»

— Ну-ну, веди себя прилично, oui?

— Семеро Мучеников… — прошептал Фернандо. — Пьющая Пепел. Я слыхал о ней дюжину легенд, но и не думал увидеть её собственными глазами…

— Будь предупреждён, она в последнее время не в себе. Но коли ты сможешь её починить, месье, Чёрный Лев Лорсона будет вечно у тебя в долгу.

Кузнец принял Пьющую Пепел со всем благоговением, что подобает святой реликвии, и глаза его блестели, скользя по клинку. Но взгляд его омрачился, дойдя до острия, — волосяная трещина, которую теперь даже я мог видеть, тянулась всё ближе к рукояти.

— Что скажешь, месье Кортес? — спросил я, и в груди заныло. — Сможешь ли её выправить?

— Могу попробовать, но… — Глаза чернопалого наполнились изумлением, когда он посмотрел на клинок в руках. — Она… сладчайшая Дева-Мать, она говорит со мной, шевалье.

— Это лучше, чем вопли. Но не обращай внимания на оскорбления, которыми она может одарить твою матушку. — Я криво улыбнулся, глянул на Батиста. — Могу я доверить тебе позаботиться о ней, брат?

— Разумеется. — Большой человек тоскливо посмотрел на здание позади, мастер-кузнец рядом. — И с удовольствием. Я никогда не работал в литейне, подобной этой. Хотя мой наставник был одним из лучших кузнецов Элидэна, месье Кортес, бьюсь об заклад, может научить меня кое-чему.

— Фернандо, прошу. И я был бы польщён твоей помощью. Но нам лучше приступить. Понадобится всё моё мастерство, чтобы выправить эту красавицу.

Без дальнейших церемоний чернопалые повернулись обратно к литейне, переговариваясь возбуждёнными голосами. Запах плавильни и кокса, гимн наковальни и молота — эти напоминания о детстве принесли странное чувство покоя, и, глянув на Лаклана, я поймал себя на улыбке. Бог свидетель, мы повидали свои испытания за эти последние месяцы, и я понятия не имел, что ждёт нас в городе моих предков. Но мы нашли нежданный приём, кузнечное искусство, что могло помочь нам в наших бедах. Рука моя уплыла к рукаву, к фиалу крови, спрятанному там, и знание того, что я должен с ним сделать, наполнило меня огнём. Уже скоро мы вновь будем в пути за нашей добычей, и месть казалась ближе, чем когда-либо.

Габриэль умолк в своём рассказе, допил кубок, медленно облизнул губы. Кожа его одежды скрипнула, когда он подался вперёд, чтобы налить себе ещё, багрянец плеснул на золото, и аромат вина зарумянил воздух. Жан-Франсуа поднял шоколадные глаза.

— Отчего у меня гложущее подозрение, Габриэль, что всё это давалось слишком легко? Что дела шли чересчур хорошо?

— Потому что так и было, холоднокровка.

Последний угодник-среброносец покачал головой и вздохнул.

— Потому что так оно, мать его, и было.

Прошло двенадцать лет, девять месяцев и шестнадцать дней с тех пор, как я был в церкви.

Я всё ещё помнил тот день, ясный, как некогда сияло солнце, — Аарон шёл рядом со мной через рассветные двери маленькой часовни Авелина, обручальное кольцо, что выковал Батист, лежало в моей потной ладони. Хор пел, сердце моё переполнялось, а у алтаря ждал ангел с улыбкой, обещавшей вечность.

А потом король вечности это отнял.

Стоя там, в великом соборе Леона, я ощущал во рту привкус желчи. Я смотрел вверх на статую Спасителя на его колесе, запечатлённого в миг его смерти. Руки и ноги прибиты гвоздями. Горло широко рассечено, чело увенчано шипами. При жизни он был завоевателем, разносившим свою Единую веру на острие меча. Преданный в конце теми, кого держал ближе всех. Но, несмотря на муки, что он претерпел, я мог думать лишь о муках, что он подарил нам. О той гробнице под Мэргенном. О тех пяти изваяниях, собравшихся вокруг сына Божьего, клыкастые рты раскрыты в крике, пока он проклинал их вечностью.

Наш так называемый спаситель обрёк всех нас на ад, и я предпочёл бы мочиться стеклом, чем стоять в той зале. Но, как сказала кузина, сумеречная месса в Городе Львов была обязательна, и после милости, что мне оказали, я решил не испытывать удачу, ведя себя как сопляк.

Место было запружено людьми — богачи на скамьях, простолюдины в проходах, гул их пульсов, точно песнь моря у меня в голове. Одетта стояла среди членов дома моего деда, и, хотя запах её лунной крови сжимал меня руками из жгучего железа, я стоял молча с Лаки и Батистом на почётном месте, что нам отвели. Заветы были произнесены, знати предложили глоток причастного вина с обещанием: Сей кровью познаем мы жизнь вечную. Братья мои выпили, но я, разумеется, отказался — боялся, что подавлюсь лицемерием.

А затем епископ Сантьяго пустился в свою проповедь.

— Я хочу говорить о любви.

Старик стоял на кафедре, Спаситель висел над головой. Огромное изогнутое окно витражного стекла вздымалось за его спиной, мерцая красным и золотым в свете белых алтарных свечей, — образ Ангела Гавриила, крылья распростёрты, словно укрывая епископа пламенем. Сантьяго был стар, но глаза его не притупились со временем, а голос был музыкален и более того — могуч. Акустика Le Dôme была чудотворной, и слова епископа отражались от потолка наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сами на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом.

— Высочайшая цель, к какой мы можем стремиться. Истина за гранью истины. Драгоценнейший дар, что когда-либо дал нам небесный Отец, — способность любить. Любовь — это узы, что нас связывают. Якорь, что нас держит. Ветер, что позволяет нам летать. Какое чудо больше, чем любовь солдата к брату, мужа — к жене, родителя — к дитяти?

Епископ помолчал, опершись на большой, отделанный золотом том Заветов.

— Любовь не есть грех. Никакого греха не может из неё родиться, ибо никакое зло не рождается из того, что божественно. Любовь — лекарство от всех страданий. Бальзам от всякой боли. Ответ на всякий вопрос, что стоит задать. Любовь есть прощение. Любовь есть приятие. И хотя всякая земная радость должна угаснуть, любовь ваша воскреснет в царствии Отца и пребудет с ним в раю.

Бледно-голубые глаза старика встретили мой взгляд.

— Вовеки.

Сантьяго улыбнулся, простирая руки к пастве.

— Ищите любовь. Принимайте любовь. Лелейте любовь. Ступайте теперь, дети мои, и любите друг друга, и живите в верном служении Господу.

— Véris, — раздался отклик толпы.

Епископ осенил себя колесом, и все в соборе последовали его примеру, кроме меня. Хор завёл свою песнь, отмечая конец мессы, паства начала расходиться. Казалось, проповедь Сантьяго наложила на них некие чары, и, хотя меня коробило от мысли, что меня отлучили за любовь, всё же кусочек моего дважды разбитого сердца воспрянул от слов старика.

Я снова подумал о моей Астрид. О моей прекрасной Пейшенс. О радости, что они мне принесли, о благословении, каким они были. И впервые за столько времени, что я и упомнить не мог, поднимаясь, чтобы уйти, я поймал себя на улыбке их памяти.

— Шевалье.

Бормотание было тихим, но резало, как клинок палача. Я посмотрел на деда, всё ещё стоявшего на коленях, глаза устремлены на статую Спасителя над нами.

— Я хотел бы поговорить с тобой.

Я обменялся взглядом с Батистом, кивком с Лакланом, и братья мои двинулись по проходу. Целую вечность собор пустел, дед мой всё это время преклонял колени. Но наконец мы остались одни — старик ещё на коленях, а я гляжу вверх на сына Бога, перед которым больше никогда не преклоню колен.

Я отвинтил крышку фляги, вздохнув, когда обнаружил её пустой.

— Тебе хорошо служит мастер-кузнец Кортес?

Я посмотрел на деда, теперь поднимавшегося на ноги. Снова меня поразила мысль, как хорошо он состарился, — широк в плечах и твёрд рукой. В юности он, верно, был грозным воином: они с императором Александром были побратимами в былые годы, изгоняя пиратских королей Ашеве из Вечного моря. Я не мог не видеть в нём части моей мамы, а значит, и меня самого, и мне было тошно и горько, что он отверг её.

Чем бы мы могли стать, гадал я, если бы ты лишь любил меня?

— У месье Кортеса кузнечное искусство, какого я никогда не видел. Мне служат хорошо, барон. Merci.

Дед кивнул, осенив себя колесом. И, сложив руки, медленно подошёл к алтарю. Плащ его был длинным, чёрным, расшитым золотыми львами, и облик его был царственным, когда он смотрел на сына Бога.

— Когда ты отправишься на свою охоту?

— Как только закончат работу Кортес и Батист.

— Ты знаешь, где можно найти твою добычу?

— К востоку от Випера. К северу от Рейнджера. Дальше — не уверен.

— Месяцы назад мы получили весть о твоей добыче.

Дед протянул записку, запечатанную единорогом дома Августин. В былые годы тот воск был бы имперски-жёлтым, но, поскольку цветов, чтобы окрасить его, не осталось, печать была бела, как голуби, бледна на фоне золотых колец, украшавших его руку.

— Фабьен Восс взял Изабо, — сказал он. — Он пробил городские ворота и перебил всех внутри, добавив ещё тел к своему Несметному Легиону. Он наверняка повернёт к Сан-Максимиллю, когда вновь падёт зима, а за Щитом Августина — к самой столице.

Нутро моё перевернулось при этой вести: Восс уже продвинулся южнее, чем я мог надеяться, а мы всё ещё были в месяцах от его пят.

— Тогда отчего же ты не выступил на помощь императору? Ты его побратим.

Дед фыркнул.

— Александр III мёртв, Габриэль. Мои клятвы умерли вместе с ним.

— Мёртв? — прошептал я, и нутро перевернулось. — Как? Когда?

— Чёрная лёгочница. Три месяца назад. Изабелла правит императрицей одна. — Он нахмурился, глянув на записку. — Хотя юный принц Филипп определённо пишет так, будто его царственный зад уже водружён на Пятисложный трон.

— И всё же, дедушка, у тебя здесь армия. Чудо-оружие из твоего горна. Если Восс возьмёт Августин, как скоро он повернёт…

— У меня свои стены, которые надо держать. Этот город — драгоценность, желанная каждому лорду крови в Элидэне, а наши владения изрезаны гниющей нежитью. Мне с трудом удаётся оборонять собственные земли, не говоря уже о землях дома Августин. — Он расправил плечи, глядя на того ангела из витражного стекла и огня. — Я надеялся… что ты будешь оборонять их со мной.

Он глубоко вдохнул, глядя на меня глазами моей мамы.

— А однажды — вместо меня.

Я моргнул на это, нахмурившись.

— …В каком смысле?

— Сыновья мои мертвы. Не людям постичь замысел Божий. Но в своей неизъяснимой мудрости царь небесный оставил меня без наследника.

Я покачал головой, едва не сражённый осознанием того, о чём он просил.

— А… а как же Шарлотта?

— Кузина твоя храбра. Дерзка. В том нет сомнений. — Он глянул на мерцающие свечи. — Но было бы неразумно отдавать Шарлотте власть над городом, который она едва не испепелила.

— Ты выбросил мою мать на холод, — выплюнул я, шагнув к нему. — Не послал ни единого письма, ни одной, мать его, монеты. Ауриэль де Леон умерла в грязи, в которой ты её оставил, а теперь ты просишь меня править, когда тебя не станет? Её полукровку? Её ублюдка?

Дед вынул из плаща свёрток пергамента и бросил его на пол. Письма, понял я. Перевязанные красной лентой и скреплённые его печатью. Десятки.

— Все возвращены нераспечатанными, — сказал он. — Непрочитанными. Я умолял дочь вернуться, Габриэль. Но гордыня всегда была проклятием нашей famille. Теперь я отбрасываю её, умоляя тебя об этом.

Я встретил его взгляд, увидел гнев и печаль, выгравированные в тех чёрных глубинах.

— Каков бы ни был твой отец, ты кровь моей крови. Герой народа. Знаю, по мне не скажешь, но я стар, Габриэль. И в снах моих в последнее время я видел тебя. — Он указал на витражное окно, на того ангела и его горящий клинок. — Ты стоишь, а тёзка твой за тобой, крылья укрывают тебя, его меч в твоей руке, когда ты занимаешь своё место на троне предков. Покуда де Леон держит на своём троне веру Божью, Город Львов не может пасть. Так обещал нам Ангел Гавриил. Так было всегда.

Я не знал, что обо всём этом думать. Откуда всё это взялось. Но я покачал головой, держась звезды, что вела меня так далеко.

— У меня есть обещание, которое надо сдержать. Король, которого надо убить.

Дед снова полез в плащ, извлекая тонкую книгу в старой коже. Герб нашего дома был вытиснен на обложке рядом с инициалами «А. Л.».

— Что это? — потребовал я.

— Дневник. Твоей матери. С описанием ночей перед её уходом из этого города. Ночей, когда она встретила твоего отца. Ночей, когда узнала, что беременна тобой.

Я потянулся за томом, сердце забилось чаще. Но барон отвёл его за пределы досягаемости.

— Подумай о моём предложении, сын. Я подарю тебе это, когда ты подаришь мне ответ. — Он спрятал дневник, вглядываясь мне в глаза. — Она была прекрасной девочкой, твоя мама. Свирепой и верной девочкой. Но более всего — гордой девочкой была моя Ауриэль. Я вижу эту её часть в тебе. Не дай ей ослепить тебя, Габриэль. Прошлое прошло. И кровь есть кровь.

Дед коснулся моей щеки, тёмные глаза горели. Я не отшатнулся. Я видел его сожаление о минувших годах. Его желание, чтобы всё было иначе в годах грядущих. Но без дальнейших слов старик зашагал по проходу, обрамлённый жандармами, и удалился в ночь. Я стоял перед тем алтарём безмолвную вечность, глядя на тёзку, витражные крылья распростёрты, меч пылает. Казалось, воздух тогда похолодел, волосы на затылке встали дыбом, и шёпот, слишком тихий, чтобы расслышать, отдавался эхом под стропилами.

ГАВРИИЛ.

Хмурясь, я зашагал по проходу. Бо́льшая часть меня была разгневана, возмущена — мыслью, что я могу попросту забыть страдания матери. Но, дойдя до порога, я снова услышал те слова — слова, что произнёс Сантьяго в своей проповеди, отдававшиеся эхом по нефу позади меня.

Любовь есть прощение. Любовь есть приятие. Ищите любовь. Принимайте любовь. Лелейте любовь.

— Он попросил тебя?

Я обернулся на голос, заметив кузину в сумраке. Шарлотта стояла в нише рядом со статуей Сан-Хавона, в чёрном, лицо мертвенно-бледно во тьме. Она поправила кожаную повязку на глазу, убрав длинные волосы с губ, и надавила:

— Дедушка просил тебя править?

— А если и так? Ты бы вознамерилась поджечь мне простыни?

Кузина насупилась, рот сжат в нитку. Но я лишь фыркнул в ответ.

— Не бойся, Шарлотта. Я этого не хочу. Ни теперь, ни когда-либо.

— Тебе следует согласиться.

— И что же тогда станут петь обо мне бордельные трубадуры, любопытно?

— Я серьёзно. В конце концов, у меня шанса нет. Не у La Lionne Cendrée. — Она горько улыбнулась, и ожоговые шрамы на лице скривились. — Ты видел, как простолюдины на меня смотрят. Слышал, как шепчутся за спиной. Думаешь, они приняли бы меня на троне? Ту, что жгла их младенцев в колыбелях? Думаешь, есть причина, по которой я охочусь на ублюдков в пограничных городишках по велению деда, а не сижу подле него?

Я оглядел её с ног до головы, заговорив от сердца.

— Я думаю, что солдаты, которых ты ведёшь, пошли бы за тобой в бездну, попроси ты. Я думаю, что мелкие людишки чувствуют нужду чесать языками, даже когда понятия не имеют, о чём говорят. Я думаю, что ты отдала этому городу больше, чем большинство когда-либо узнает.

Маска её на миг соскользнула при этом, и, когда она оглянулась в собор, я увидел в ней ярость, яркую, как огни, что она некогда зажгла на коже этого города.

— Знаешь, когда Ангел Гавриил явился мне в тот день, он спросил: Любишь ли ты свой город настолько, чтобы умереть за него? Я ответила да. Конечно, да. — Она стиснула челюсть, запах пепла в волосах. — Он так и не сказал мне, каково это — жить ради него после.

Я шагнул к ней, быть может, желая утешить, но Шарлотта с рыком развернулась на каблуке и зашагала во тьму. Я последовал медленнее, петляя вокруг Пути Ангелов, вверх по дороге утёса, и мысли бушевали у меня в голове. Наконец добравшись до замка, я обернулся, чтобы взглянуть на город предков, и предложение деда звенело у меня в ушах.

Я солгал бы, сказав, что часть меня не соблазнилась, — та часть, что ещё помнила ту убогую деревушку, того ублюдка, что вырос с пустыми руками. Но бо́льшая часть меня знала, что это пустая греза. В будущем меня ждали не троны и не лордские титулы, а растущая жажда, зреющее безумие и, если повезёт, обещание, сдержанное, прежде чем я заполню неглубокую могилу. Я прошептал его теперь, обратив глаза к бездонной черноте наверху.

— Фабьен…

— ПОШЁЛ ВОН!

Крик повис слабо в воздухе — не настолько далёкий, чтобы бледнокровка не расслышал. Я резко обернулся, когда из переднего двора раздался грохот. Конюшни.

— Аарон…

Я побежал, огибая замок, посеребрённые каблуки молотили по булыжнику, пока сигнальный колокол раскалывал ночь. Я достиг переднего двора как раз вовремя, чтобы увидеть, как сквозь стену конюшни проносится бочка с водой, и расколотые брусья сыплются дождём, пока Аарон ревёт вновь.

— Я сказал, ПОШЁЛ ВОН!

Стражи у конюшни закричали в тревоге, и предупреждение разнеслось по стенам. Подняли копья, зажгли факелы, и я увидел лейтенанта Матьё, выходящего из караульни с обнажённым клинком и рёвом. Я сорвался, бросившись к большому человеку, чтобы остановить его прежде, чем кто-нибудь совершит опрометчивость. Солдаты собирались вокруг зияющей дыры в стене конюшни, горящие арбалеты подняты, когда из неё вышла бледная фигура, плащ струился вокруг него, точно вечерний туман, золотые волосы спадали на мрамор кожи.

— Месье. — Аарон поклонился, поправляя шейный платок. — Прошу прощения за свою вспышку.

Вторая фигура протиснулась мимо Аарона — Батист, застёгивая ремень, ворвался во двор. Глянув ему на горло, я увидел, что воротник расстёгнут, но кожа цела, и в тот же миг угадал всю историю: он пришёл к возлюбленному после мессы, вновь предлагая свою кровь. И с силой, которой я начинал завидовать, Аарон опять сказал ему нет.

Я потянулся к брату, когда он зашагал ко мне.

— Батист…

— Убери от меня руки, Габриэль, — выплюнул он, отдёрнув плечо.

— Тише теперь. Я лишь хотел спросить… ты в порядке?

— В порядке ли я? Когда мой собственный, мать его, муж в ужасе боится ко мне прикоснуться?

— Брат…

Но друг мой не желал больше слушать, протопав мимо меня в замок. Я посмотрел на лейтенанта Матьё, на его людей, на горящие механические луки и сверкающую сталь. Все были встревожены, глаза уплывали к бочке, разбитой в щепки о камень.

— Могу я перемолвиться словом с моим уважаемым собратом, лейтенант?

Большой человек нахмурился, глянув на разбитую стену.

— Быстро, шевалье.

Я благодарно кивнул, медленно двинувшись мимо солдат, чтобы не пугать их пуще. Аарон уплыл из виду, и, шагнув в проломленную им дыру, признаюсь, даже у меня волосы встали дыбом. Те немногие лошади, что оставались в дедовых стойлах, сбились в задней части конюшни, выглядя такими же нервными, как я. Вглядываясь в сумрак, я воображал чудовище, метнувшееся из теней, клыки блестят, когти простёрты.

— Прости, что тебе пришлось это увидеть.

Я поднял взгляд, заметил Аарона, сидящего на стропилах наверху. Он туда запрыгнул, полагаю, и ноги теперь свисали с края, странно мальчишеский с виду. Он держал тонкий золотой ободок, поднимая его теперь к глазу, разглядывая меня сквозь его сердцевину.

Своё обручальное кольцо.

— Что ты намерен с ним сделать? — спросил я.

— Честно, не знаю.

Аарон повесил голову, вздохнул.

— Сколько ещё нам тут торчать, Габриэль?

— Батист и мастер-кузнец Кортес за работой. Надеюсь, недолго.

— Что-то неладное творится в этом городе. Некая зловещая тень, формы которой я не знаю, но всё равно чувствую. Батист сам не свой. Кровь его бурлит. И горяча. — Аарон склонил голову, сузив глаза. — Ты тоже кажешься другим. Я слышу это в твоих жилах. Чую на твоей коже.

— …Сколько времени прошло с тех пор, как ты кормился, брат?

Тогда Аарон двинулся — вспышка золота и полуночной синевы — со стропил вниз, встав в дюйме от моего лица. Я вздрогнул, рука скользнула к клинку, которого там не было, гадая, смогу ли я, дойди до этого…

— Я хотел бы убраться отсюда, Габриэль.

— Мы над этим работаем. А пока ты мог бы поохотиться в сельской округе. Порченых там в избытке, а морить себя голодом здесь — лишь рисковать потерять власть над собой.

— Я не оставлю возлюбленного в этом месте одного. — Синие глаза скользнули по моему горлу, и кожа моя покрылась мурашками, когда Аарон склонился близко, шепча. — Зло обитает в Доме Львов.

— Зло? У каждой двери святая вода. Город служит мессу каждый вечер. Тебе не кажется, что ты впадаешь в паранойю? Ты не кормился уже, мать его, несколько дней, и вы с Батистом явно…

— Дай мне самому позаботиться о починке моего брака. А ты чини свой треклятый клинок.

Аарон тогда двинулся, метнувшись вверх на стропила так стремительно, что почти размылся. И там сел снова, ноги свисают с края, руки крепко обхватили живот.

— Сладких снов, — прошипел он.

Я вздохнул на это, зная, что вампиры не могут видеть снов, как смертные. Ещё одно потеряно. Ещё одно отнято. Но, глядя на руку Аарона, я задержал взгляд на чёрном сердце и терниях, выжженных в его коже. Вечно будет он носить этот шрам, я знал. Память о грехах, что он совершил на службе у того дьявола, — его постоянный спутник. И я не мог не вспомнить его слова в лесу, его время под сапогом Черносерда.

Мне это нравилось, Габриэль.

Я упивался этим.

— Bonsoir, брат, — пробормотал я.

Я шагнул обратно в передний двор, показав Матьё жестом, что всё хорошо, хотя ничего близкого к этому не было. Предложение деда, стычка с Шарлоттой, теперь предостережение Аарона — всё это сделало меня горячее прежнего желать оставить это место позади. Я чувствовал, как солдаты пялятся, пока я шёл к замку, поднимаясь теперь по парадной лестнице, жаждая уединения.

Но, дойдя до опочивальни, я нашёл её не столь пустой, как надеялся.

— Мадемуазель Одетта…

Служанка стояла у моей постели, взбивая подушки. Она снова была в синем, но платье было иного кроя — дерзкий, низко вырезанный лиф, водопад юбок под ним. Она присела в реверансе, руки сложены, точно у наказанного ребёнка.

— Простите меня, шевалье. Я запоздала разобрать вам постель.

— Всё хорошо, мадемуазель, мне не нужны твои услуги этой ночью.

— Я ненадолго, клянусь. — Голос её опустился до заговорщического шёпота. — Но я принесла вам подарок в извинение за свою нерасторопность.

Протест мой угас, когда служанка указала на три новые бутылки, стоявшие на шкафу, — зелёное стекло, белые восковые печати, герб дома де Леон, вытиснутый на наклейке.

— Я видела, что ваш винный шкаф пуст, — улыбнулась она.

Я вздохнул, язык пеплом во рту.

— Вот теперь ты поёшь мою песню, мадемуазель.

Улыбка её углубилась — нечто менее заговорщическое и более откровенно порочное. Одетта прошмыгнула мимо меня в вихре длинных чёрных локонов и лазурного шёлка, к бутылкам. Я вновь уловил запах её лунной крови, и жажда подожгла мне жилы, когда она надломила восковую печать. Жаждая залить её, я обшарил камин, шкафы, военный сундук.

— Есть в этой комнате хоть какие-нибудь, мать их, кубки? — прошипел я.

— Зачем утруждаться? Можно пить прямо из горлышка.

Я обернулся, когда Одетта заговорила, мягко, как дым, и улыбка её исчезла, когда она поднесла вино к губам. Говорю тебе, я был загипнотизирован, летописец. Глядя, как она глотает, и огонь шевелился во мне, горячие волны затопляли хребет, зверь во мне теперь пробуждён и расхаживает за прутьями.

— Думаю, лучше бы тебе сказать «доброго утра», мадемуазель.

Одетта опустила бутылку, проведя винно-красным языком по губам.

— Было бы жаль оставить такой урожай нетронутым, шевалье.

Клыки мои отросли теперь в дёснах, член затвердел камнем в коже, и на миг мне стоило всех сил проглотить рык, что вскипал в горле.

— Я сказал, уходи.

— Я слышала. — Взгляд Одетты уплыл ниже моего пояса. — Но, похоже, не весь ты этого хочешь. — Она шагнула ближе, и запах её затопил мне рот, когда глаза её встретили мои. — Я слышала песни, что поют о тебе, Лев. Не желаешь ли возлечь в моей листве?

Я тяжело сглотнул, воздух был так густо насыщен ею, что дышать было трудно. Зверь во мне взревел, заметался, забился о прутья. Стиснув челюсть так, что зубы заскрипели, я медленно протянул руку, сомкнул её вокруг бутылки и прошипел:

— Уходи.

Зрачки Одетты набухли желанием, дыхание прерывалось. Но, опустив взгляд, она отступила. И, дойдя до дверного проёма, глянула на колокольчик у постели.

— Звоните, коли будет нужда.

Я захлопнул дверь, когда она ушла, стиснув виски, чтобы унять бурю своего пульса. Хотя Одетта ушла, запах её держался, и, подняв вино, я пил без остановки, и красные струйки текли по горлу, пропитывая рубаху насквозь. Повернувшись к камину, я схватил следующую бутылку, отбив горлышко в нетерпении её осушить. Я глотал из разбитого горла, и не было Бога, чтобы молиться, ни сына, чтобы вымаливать прощение, один во тьме с тем зверем в голове.

Смеющимся надо мной.

Я осел на половицы, губы изрезаны битым стеклом, волоча за собой последнюю бутылку. Нутро моё бурлило, рука дрожала, пока я вгрызался большим пальцем в белый воск, отковыривая печать. И я пил, жалкий, дрожащий, едва не доведённый до рвоты в спешке утопить то чудовище в нутре, убить его, прежде чем оно убьёт меня. Не знаю, когда я отключился, грань меж светом и тьмой, меж смехом и плачем размылась где-то в глубинах моего одурманенного вином рассудка. Но я знал, что вижу сон, когда услышал её голос.

— Габриэль.

Шипение, жестокое, как удар хлыста, режущее мне кожу. И, открыв глаза, склеившиеся от крови, я взглянул на неё, смотревшую на меня сверху, и взор её кипел ненавистью. Сестра моя Селин, окутанная багрянцем, рваная челюсть и сверкающие зубы.

— Ты подвёл меня.

Тонкая рука повела, и тени вокруг меня заклубились, три бледные фигуры теперь сгущались из глубокой тьмы сна. Все мои ангелы — Астрид, и Пейшенс, и бедная, милая Диор, — руки переплетены, глаза незрячи, земля сыплется из их ртов, когда они заговорили.

— Ты подвёл нас.

Селин опустила подбородок, оскалившись.

— И ты подвёл…

Но голос её тогда осёкся, надломившись по краям, а тень за её спиной теперь рассёк золотой росчерк света. Огонь, понял я. Фигура, окружённая им, сотканная из него, поднималась за спиной сестры, точно зори, прежде чем угас дневной свет. Волосы Селин завились, кожа почернела, когда та фигура распахнула крылья. И, пока её поглощало пламя, я услышал голос, отдававшийся эхом под сводчатым потолком наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сам на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом.

— ГАВРИИЛ.

Поглощающее.

Очищающее.

Пламя.

— ГАВРИИЛ.

Я проснулся далеко за полдень на следующий день, тело ныло, язык распух. Ночь моя была жалкой, образы, что я видел в пьяных снах, не желали покидать рассудок, стуча в такт кувалдам в черепе. Казалось, в голове моей бушует некая буря, громче растущей жажды, громче ломоты похмелья. Всякий раз, закрывая глаза, я видел их: сестру, ma famille, дорогую Диор, поглощённых тем пламенем.

Я не знал, что всё это значит. Знал лишь, что хочу убраться из этого места. Запах кислого вина висел на моём дыхании, на коже, но первой моей мыслью, когда я выволок свою жалкую тушу из постели, было проверить винный шкаф. И, найдя его неизбежно, трагически пустым, я умыл лицо и отправился искать, чем бы наполниться.

В замке царило оживление — неудивительно, учитывая, как поздно я проснулся. Зажав трубку в зубах, я бродил по парадным коридорам и залам в поисках хоть капли. Прошёл сквозь пиршественную залу, библиотеку, купели со святой водой и наконец набрёл на тяжёлую дверь с дюжиной стражей в тёмной ливрее перед ней.

Я смерил взглядом самого высокого — юнца с чёрными волосами и пушком на щеках.

— Здесь мой дед держит спиртное?

Страж смотрел прямо перед собой, челюсть стиснута.

— Нет, шевалье.

Я прищурился ему через плечо, выдыхая красный дым. Дверь была из железного дерева, окованная толстыми полосами стали, — достаточно тяжёлая, чтобы даже мне было непросто её выломать.

— Что ж, там что-то ценное. Запас дрёма-травы, может? Купчие на замок? Собрание особенно непристойных элидэнских литографий?

— Это оружейная, шевалье. Винный погреб — под кухнями. — Юнец кивнул дальше по коридору. — Туда.

Я хлопнул его по плечу, исторгнув гримасу, хотя от дыхания моего или силы — не знаю.

— У тебя кровь стоит того, чтобы выкурить, малец.

Парень побледнел, но я побрёл дальше и наконец забрёл в кухни замка. Тут снова кипела работа — приготовления к вечерней трапезе шли полным ходом усилиями стайки взмокших служанок. Они кивнули мне «доброго утра», и, вспомнив её вчерашнее предложение, я бегло поискал среди них Одетту. Аппетита у меня не было вовсе, я жевал корку картофельного хлеба, силясь не блевать. Но в задней части кухни я приметил двойные двери и каменную лестницу, ведущую вниз, вниз, вниз.

Винный погреб был тёмным, прохладным, огромным. Ряды деревянных полок тянулись по всей его длине, бутылки пыльного зелёного стекла, запечатанные выцветшим красным воском, львы нарисованы на наклейках. Несмотря на богатство, выставленное наверху, тут наконец я нашёл некий знак апокалипсиса за стенами Леона: ибо, хотя эта кладовая некогда, верно, ломилась от выпивки, осталось лишь несколько сотен бутылок. Прочие стеллажи были забиты припасами — сушёные грибы и копчёная рыба, мешок за мешком гребаной картошки.

Я услышал движение меж полок, звон стекла и шорох шёлка и снова подумал об Одетте. Но, завернув за угол, обнаружил общество куда менее желанное.

Шута моего деда.

Он был в своих выцветших лохмотьях и шутовском гриме, красный мазок размазан по рту в пародии на улыбку, пока он наполнял мешковину бутылками Vin de León²⁴.

— Жаждете, месье Каспьен?

Шут вздрогнул, когда я заговорил, бутылка выскользнула из хватки. Я двинулся было её подхватить, но идиот ухитрился поймать её сам — так же быстро, как жонглировал теми ножами на пиру деда. Вздохнув, он прижал руку к сердцу.

— Семеро Мучеников, ты меня до смерти напугал.

Шут глубоко вздохнул, успокаиваясь, и сумел отыскать улыбку.

— Светлого рассвета, шевалье. Рад снова вас видеть.

— Не сомневаюсь. — Я оглядел стеллажи, мешковину с вином и снова поднял взгляд к его глазам. Больше я ничего не сказал, позволив тишине спросить за меня.

— Мой господин велел мне принести ему бутылку, — объявил Каспьен.

— Или шесть. Рановато для дня, чтобы налегать так крепко?

Каспьен улыбнулся шире, детская проказа в глазах.

— Где-то всегда полночь.

Я медленно протянул руку, взял вино из его руки.

— Мудрые слова.

— Шуты часто говорят мудрейшее.

Глаза мои были прикованы к Каспьену, пока я надламывал печать. Багряный воск был хрупок от возраста, крошился в руке, — долгие годы, похоже, минули с тех пор, как эти бутылки заложили. Выпив глубоко, смакуя тот почти забытый вкус, я провёл костяшками по губам.

— Хорошо, что такие люди, как ты, существуют, — сказал я ему. — Высокородные могут принимать себя чересчур всерьёз. При дворе всегда должен быть хоть один, кто волен говорить правду власть имущим.

— Ты изрекаешь мудрость, шев…

— Растлитель монашек. Вот как ты меня назвал. Будто я погубил её, когда мы соприкоснулись. — Я склонился ближе, клыки остры на языке. — Говори обо мне что угодно, Каспьен. Но скажешь ещё раз дурное о моей жене — вырву тебе зубы через задницу, понял?

Улыбка его умерла вовсе, челюсть стиснута. И, хотя я стоял выше, шире, бледнокровный сын и Меч Державы, тот шут встретил мой взгляд, и собственный его блестел злобой.

— Понял. Шевалье.

Я чувствовал кинжал взгляда Каспьена меж лопаток, пока поднимался по лестнице с бутылкой в руке. Но, сделав ещё глоток, я услышал снаружи шум — лязг клинков и слабые крики, что прогнали всякую мысль о том никчёмном идиоте из моей головы. Снова испугавшись за Аарона, я зашагал во двор поглядеть, что за переполох. Удавленное солнце стояло высоко, но во дворе всё ещё висел сумрак. Через двор от конюшен стояла казарма, а для муштры жандармов был устроен тренировочный плац — деревянные чучела и соломенные мишени. Среди них две фигуры плясали взад-вперёд, фехтуя в тусклом свете.

Шарлотта и Лаклан.

Стойка кузины была свирепой, длинный клинок шипел, когда она наступала, чёлка прилипла ко взмокшему лбу. Они с Лаки фехтовали деревянными мечами, но я видел, что Шарлотта не играла в игры: била со смертоносной быстротой по груди Лаки, по горлу, по паху. Стремительно сделав ложный выпад, она нанесла крепкий удар, и Лаклан крякнул, когда её клинок встретил его живот. И, отступая, впервые с тех пор, как я её встретил, я увидел, как губы кузины кривятся в улыбке.

— Довольно науки, брат а Краег?

Лаки выпрямился, поморщившись.

— Мы ещё и не начинали урок, мадемуазель де Леон.

Она улыбнулась, крутанув меч.

— Нельзя выучить то, что мнишь, будто знаешь.

Он ухмыльнулся в ответ, зелёные глаза блеснули.

— Кое-что я знаю.

Мой старый ученик сделал выпад, хлестнув по груди Шарлотты. Сила его была рождена кровью Дивок, и он владел деревянными двуручными мечами, по одному в каждой руке. Но я видел, что он сдерживается — ровно настолько, чтобы дать врагу шанс в бою. А она дралась, и клинки их сшибались так сильно, что крохотные молнии звенели по стенам. И всё же в конце концов Шарлотта была смертной, а Лаклан — бледнокровным, одним из лучших клинков, что когда-либо взрастил Сан-Мишон. Он сковал её защиту, навалившись своей силой. Лицо Шарлотты исказилось, когда она пыталась устоять, и, хотя она дрожала от напряжения, мне всё же чудилось, что улыбка её ширится, пока Лаклан давил. Но, оседая, она хлестнула, подсекла ему ногу и повалила обоих на булыжник. Лаклан приземлился сверху, но Шарлотта выхватила из-за пояса кинжал, и сталь блеснула в мрачном свете зари, когда она прижала его к горлу Лаки. Оба задыхались, долгий миг вглядываясь друг другу в глаза, прежде чем Лаклан усмехнулся.

— Я не думал, что это бой насмерть, мадемуазель.

— Тогда ты меня вовсе не знаешь, месье.

— Немного знаю, думаю. Быть может, не так много, как хотел бы…

Сумрачные аплодисменты раскатились по двору, обрубив слова Лаки под корень. И на крыше конюшни, в мазке тусклого света, я увидел теперь Аарона, медленно хлопающего. Глаза его были прикованы к Лаки, губы кривились, пока мой старый ученик поднимался на ноги.

— Славно сыграно, а Краег. Ты отменно подгадал это падение. — Синие глаза метнулись к Шарлотте, оглядели кузину с ног до головы. — Сладкие будут нынче сны, бьюсь об заклад.

— Закрой рот, де Косте, — рыкнул Лаки.

Шарлотта медленно поднялась, убрав влажные волосы со взмокшей кожи.

— Никто не давал тебе позволения покидать камеру, пиявка.

Аарон поморщился, глянув на стражей у дверей.

— Формально я всё ещё в ней. Или, по крайней мере, на ней. И это конюшня, мадемуазель де Леон, а не камера. Едва ли самое грозное из узилищ.

— Может, мне подыскать яму поприличнее, чтобы тебя в неё засунуть, — прошипела Шарлотта.

Аарон глянул на Лаклана.

— Ты вполне уверен, что хочешь меня в ней?

— Ну всё, мать твою. — Лаки отшвырнул деревянные клинки и зашагал через двор. — Спускай сюда свою задницу, или я сам за ней полезу.

— Но, — Аарон глянул на Шарлотту, — мне не дозволено покидать камеру.

— Я больше повторять не буду, я…

— Так, хватит. — Я шагнул из теней с бутылкой в руке. — Убери его обратно в штаны, Лаки. А ты, — рыкнул я, сверкнув глазами на Аарона, — прояви хоть какие-то, мать твою, манеры.

Аарон выгнул бровь, изобразив певучий оссийский говор.

— Ах, храбрый шевалье спешит на защиту своего маленького оруженосца. Прямо сердце радуется, паря ты мой, малец. Вот те крест, вот те крест.

— Глумись сколько влезет, хлыщ, — выплюнул Лаки.

— Merci, пожалуй, так и сделаю.

— И это ничуть не заполнит дыру внутри тебя. И не уравняет весы твоих грехов. Но однажды ты заплатишь за кровь, что пролил, де Косте. Клянусь.

— Однажды? Я плачу каждый день, маленький оруженосец.

— Хватит, Аарон, — рыкнул я. — Быть мудаком — не значит быть умным. А жестокость — монета, которой платят лишь той же монетой. Я думал, тебе её отсыпали уже достаточно, чтобы это понять.

Я хмуро смотрел на старого боевого брата, но Аарон отказывался встречать мой взгляд, гнев прошлой ночи всё ещё стоял меж нами. Крякнув, я наконец повернулся к Лаклану.

— Занят?

Мой старый ученик глянул на кузину, пригладил волосы.

— Ну, не то чтоб…

— Хорошо. Идём.

Не дожидаясь возражений, я развернулся на посеребрённых каблуках и зашагал обратно через двор. Допив бутылку, я прошёл сквозь оживлённый замок без остановки, наружу в тыльный двор и через ворота на вершине утёса на дорогу за ними.

День теперь сгущался, тусклый свет мертводня падал на изувеченный город внизу, океаны мерцали чёрным. Доки были запружены людьми, чайки роились над головой, рыбацкая флотилия, что кормила город, разгружала улов. Я был уже на середине дороги утёса, когда услышал, как позади по булыжнику бьют серебряные каблуки, и мой старый ученик замедлил шаг, наконец нагнав меня, окутанный запахом свежего пота.

— Не торопился, — пробормотал я.

Лаки ухмыльнулся, зелёные глаза сияли.

— Шустро ходишь для старика.

— Чёрт возьми, верно. Нам есть куда поспеть. Если бы вы с Аароном не были так заняты, плюясь друг в друга дерьмом…

— Он всегда кусает первым, Габ. Но последнее слово будет за мной. Коли твоему парню не по вкусу подошвенная кожа, предупреди его, чтоб перестал грызть мне лодыжки.

— Он не мой парень, он мой брат. Как и ты. Хотел бы я, чтоб ты это помнил.

Я с хмурым видом обернулся, вынимая трубку из плаща, и зашагал дальше вниз по дороге утёса. Через миг Лаки пристроился рядом.

— Куда направляемся?

— Проведать месье Кортеса. Чем скорее мы уберёмся из этого гребаного города, тем лучше.

— Ага. Тёплые ванны. Горячая еда. Мягкие постели. Дыра дырой, спору нет.

— Каждый день, что мы теряем, Восс подбирается ближе к Августину.

— Знаю. — Лаки прикусил губу, заговорил с нерешительностью. — Но… столица не беззащитна, Габ. У Восса есть имперские легионы, с которыми придётся считаться. Золотое Воинство Александра, шестьдесят тысяч. Не уверен, что ещё четверо нас изменят в общем раскладе.

Я резко остановился, глядя на него в упор.

— Какого чёрта ты несёшь?

— Просто… может, есть и другое, за что стоит драться. Я не думал об этом, но признаю… мне начинает нравиться это место.

— Не сомневаюсь.

— Это, мать твою, в каком смысле?

— В том, что и слепой увидел бы, как ты смотришь на Шарлотту. Она прекрасная женщина, какова бы ни была кислота на её языке или яд, что люди плюют ей в спину. Но ты знаешь её меньше недели. Ты присягнувший брат Серебряного Ордена, ради всего святого.

— Это ты мне, честное слово, читаешь нотации о присяге?

— Нет. — Я положил руку ему на плечо, вгляделся в глаза. — Я знаю эту тягу к чужим объятиям, когда ночь сгущается. Но я знаю и то, какой вес обеты, что ты дал Ордену, держат в твоём сердце.

— Какому Ордену? — фыркнул он. — Наш аббат убит. Монастырь выпотрошен. Чёрт, после бойни, что твой брат и его, мать его, хозяин учинили в Мэргенне, бьюсь об заклад, во всей треклятой империи осталось не больше горстки угодников-среброносцев.

Я стиснул зубы, зная, что он прав. Святое братство, частью которого я был, было теперь не более чем воспоминанием. Несмотря на всё, что они сделали мне, моим друзьям, мне было грустно при мысли об их гибели. Стыдно за роль, которую я в ней сыграл.

— Ты всё ещё жив, — сказал я ему. — Ты воплощаешь всё, что было в них доброго, Лаклан.

Лаки покачал головой, глянув вверх на замок. Я теперь видел Шарлотту на стенах, океанские ветры трепали её длинные тёмные волосы.

— Просто… я всё думаю о вчерашней службе. О том, что сказал тот епископ. Любовь — это узы, что нас связывают. Якорь, что нас держит. Ветер, что позволяет нам летать.

Взгляд мой заострился, холодные шёпоты отдались эхом в голове.

— Я никогда не был влюблён, — вздохнул он. — Даже девушку ни разу не целовал, знаешь?

— …Нет. Не знал.

Лаклан поджал губы, голос стал мягким.

— Я знаю, за что я дерусь, Габ. За что готов умереть. Я лишь гадаю… ради чего теперь жить.

— Лишь ты сам можешь ответить на этот вопрос, Лаки. И идти этой дорогой ты обязан лишь столько, сколько сам пожелаешь. Но мне надо убить короля.

Взгляд его опустился, он глубоко вздохнул. Я видел боль в нём. Ценности, что его связывали: верность, веру, честь. Но он был ещё молод, мой старый ученик. Целая жизнь впереди, выбери он её. А это немало — отдать ради братства.

Лаклан посмотрел на кузину, стоявшую на стенах. К моему удивлению, Шарлотта медленно подняла к нему руку в приветствии. Но Лаки кивнул, расправив челюсть.

Всё тот же человек, каким я его воспитал.

— Займёмся твоим клинком.

Он повернулся спиной к замку и побрёл вниз по дороге утёса, сцепив татуированные руки за спиной. Я задержался на миг, глядя вверх на кузину. Мысли мои метались, но я держал их за зубами, нагоняя брата, и мы шагали бок о бок к портовому городу внизу. Через оживлённые рынки, мимо Le Dôme и прекрасного Пути Ангелов. Простолюдины кланялись, месье желали мне светлого рассвета, дамы просили моего благословения. Снова предложение деда всплыло у меня в уме, и непрошено я поймал себя на мысли, каково было бы заявить здесь права. Поддерживать огонь, что зажгла ma famille, горящий в море тьмы, каким стала эта империя.

Любовь есть прощение. Любовь есть приятие.

Мне надо убить короля.

La Forge de San Javon бурлила, когда мы прибыли: подмастерья раздували пламя, подёнщики работали молотом и щипцами, гимн железа стоял в воздухе. Я не нашёл времени оценить гений этого места, когда был тут вчера, и, разглядывая его теперь, я нашёл его чудом, каким объявил Батист. Устройство его было совершенно таинственным — череда пылающих зевов, шипящих мехов и огромное змеящееся гнездо труб. Нагрудники и клинки висели на стенах, вытравленные филигранью и рычащими львами. Большие стеллажи тех дивных механических арбалетов выстроились вдоль стен, писание вытравлено вокруг их железных прицелов. Мало что уродливее в этом мире, чем война, холоднокровка, но в её орудиях всё же может быть красота. И всё же, оглядывая чудо, каким была La Forge de San Javon, я не мог отыскать её хозяина.

— Минутку, garçon²⁵?

Глаза подмастерья расширились, когда я заговорил, и он вытер грязную руку о фартук, прежде чем протянуть её.

— Чёрный Лев… Честь для меня, шевалье.

— Merci. Но скажи на милость, где твой мастер Кортес?

— Я… — Парень нахмурился, оглядывая грохочущую сумятицу. — Он и месье Батист были тут минуту назад. Попробуйте в кладовой на задах?

Лаки кивнул в благодарность, и мы пробрались через литейню, уворачиваясь от снующих подмастерьев, вдыхая кипящий запах угля и кокса. Двойные двери раскрылись перед нами, и я повёл Лаклана в большое каменное здание на задах литейни, благословенно прохладное после той удушливой жары. Мы услышали впереди бормотание, пробираясь мимо мешков с рудой, ящиков со снаряжением, стеллажей с инструментом. И далеко в глубине склада, средь прохладных теней и старой паутины, мы нашли Батиста и Кортеса.

Сплетённых в объятиях.

Это зрелище было ударом в грудь, нутро моё ухнуло в сапоги. Мне вспомнилась ночь, когда я застал Аарона и Батиста в оружейной Сан-Мишона, целующихся в свете горна. Кортес и Батист тоже целовались, тела переплетены, кожа к пылающей коже. Рубаха Батиста была отброшена, штаны расшнурованы, руки мастера-кузнеца погружены внутрь. Рты их были едины, страсти — пламя, и Кортес охнул, когда Батист оттащил его за шкирку, заставив человека пониже опуститься на колени. Кортес прижал рот к коже Батиста, и поцелуи поднимались вверх, вверх, к…

— Мы не помешали?

Парочка вздрогнула, когда заговорил Лаклан, и Кортес поднялся на ноги, попятившись. Батист был в ужасе, глаза распахнуты, лицо обескровлено, губы приоткрыты в потрясении.

— Лаклан, — прошептал он. — Габриэль…

Кортес выглядел сконфуженным, ища какой-нибудь путь к бегству, пока я шипел.

— Усердно трудишься над Пьющей Пепел, мастер-кузнец? Всё своё мастерство в дело пустил?

— Я… прошу прощения, шевалье. — Тёмные его глаза встретили мои, костяшки прошлись по обожжённым щетиной губам. — Простите меня, я… мне надо вернуться к горну.

— Зачем? — фыркнул Лаклан. — Жара тут и так, по виду, в достатке.

— Убирайся отсюда, Лаклан, — рыкнул я, не сводя глаз с Батиста. — Встретимся позже в замке. Нам надо поговорить.

Лаклан ухмыльнулся, оглядев Батиста с ног до головы.

— Не нам одним.

Я схватил его за руку, когда он повернулся уйти.

— Держи это при себе, слышишь? Ни единого, мать его, слова никому. Особенно Аарону.

Лаки поднял руку, наполовину торжественно, наполовину с восторгом.

— Слово угодника-среброносца.

Я нахмурился, когда старый ученик развернулся на каблуке, подмигнув Батисту на прощание. Кортес откланялся, торопливо проскользнув мимо моего хмурого взгляда, поджав хвост. С невнятным бормотанием Батист двинулся было следом, но я удержал его рукой за плечо. Я ждал, пока мы не остались одни, и упрёк всё это время вскипал у меня за зубами.

— Батист, какого чёрта ты творишь?

— Я… — Он стиснул челюсть, не встречая моего взгляда. — Это не то, чем кажется, Габ…

— А чем тогда? Ты должен быть здесь и чинить Пьющую Пепел, а вместо этого… — Я стиснул зубы, ища слова. — Ради всего святого, Батист, Аарон там наверху спит в конском дерьме, а ты тут седлаешь другого мужчину!

— Не суйся в мои дела, Габриэль.

— Это и мои дела! Вы мои друзья! Я видел, как вы с Аароном отказались от всего! Бросив вызов Церкви, Ордену, всему, что у вас было, лишь бы быть вместе! И в мире, прогнившем до половины пути в ад, ваша любовь была тем единственным, что, я знал, переживёт всё это!

— Ты всё ещё в это веришь? — фыркнул он. — Как думаешь, что станет с нашей любовью, когда мне будет пятьдесят, Габриэль? Когда мне будет семьдесят? Думаешь, он будет любить меня тогда?

Я стиснул челюсть, и голос мой смягчился, когда его выстрел попал в цель.

— Ни один человек не знает, что принесёт завтра, брат. Я знаю наверняка лишь одно: Аарон любит тебя сейчас.

— И вот так он это показывает?

Батист вырвался из моей хватки, развернулся с рыком и ударил кулаком в стену так сильно, что костяшки раскололись. Острый, как лезвие, запах крови пронзил воздух, и зверь внезапно змеёй взвился из моей тьмы, замерев в одном дрожащем вздохе за прутьями.

— Он не прикоснётся ко мне, Габриэль! Ты понимаешь, каково это?

Я отступил на шаг, нутро перевернулось, когда тот красный запах поцеловал воздух, язык прилип к зубам.

— Я понимаю, что всякий отказ Аарона исходит не от недостатка любви, а от её избытка. Ради всего святого, разве ты не видишь? Он не хочет причинить тебе боль!

— Я вижу, что мой собственный муж смотрит на меня, как на яд, а сам он в одном глотке от ада!

— Аарон и есть в аду! Мне слишком хорошо знаком жар того пламени!

Батист глубоко вздохнул, мурашки бежали теперь по его коже. И, вперив в меня глаза, ставшие тёмными, как грех, он прошептал в окровавленный воздух:

— Я знаю, что знаком.

Он шагнул вперёд, зрачки набухли так, что почти поглотили глаза. И, облизнув сухие губы, поднял руку, ярко-багряную на костяшках, капающую с кончиков пальцев.

— Тебе не обязательно гореть в одиночку, Габриэль.

Я отшатнулся, и ножи холодного ужаса вонзились мне в нутро.

— …Какого чёрта ты несёшь?

— Всего чуть-чуть, Габ, — взмолился Батист, дрожа. — Всего один укус.

— Это не ты, Батист. — Я смотрел на него в ужасе, сердце громыхало. — Семеро, мать их, Мучеников, это не ты. Я знаю, у вас с Аароном нелады, но это не выход. Ему нужна твоя сила, теперь больше, чем когда-либо!

— Бог свидетель, я пытался! Я молил Бога пронести эту чашу мимо меня, но я не могу забыть блаженство того Поцелуя! Аарон зовёт это грехом, как некогда серебряные братья! А я говорю: нет греха в любви! Никакого греха не может из неё родиться, ибо никакое зло не рождается из того, что божественно!

Эти слова поразили меня, и истиной, и узнаваемостью, — проповедь, что произнёс Сантьяго не далее как прошлой ночью, вновь отдалась эхом в моём черепе. Я мог вспомнить, как пил из моей Астрид, — нескончаемые ночи крови и огня в нашей постели, любовь меж нами, выписанная глубочайшим красным. Но я тряхнул головой, чтобы прояснить её, зубы остры на языке, отрывая взгляд от его окровавленной руки.

— Возвращайся к работе, Батист. Никогда больше не говори мне об этом. Я хочу, чтобы Пьющая Пепел была цела, а мы убрались из этого проклятого места к исходу недели, ты меня, мать твою, слышишь?

Он смотрел ещё миг, и то ужасное, адово желание горело в его глазах.

— …Слышу.

Я едва не бежал со склада, вытаскивая трубку, когда вырвался обратно в литейню. Я метнул хмурый взгляд на месье Кортеса, проходя мимо, но он отказался встретить мои глаза. Я увидел Пью, лежавшую на его верстаке, звёздная сталь мерцала красным в свете горна. Но пот, жар, запах всех тех тел наполнили мне лёгкие, и я, шатаясь, выбрался на улицу, чиркнул огнивом и втянул полную чашу в горящие лёгкие.

Причастие омыло меня, жидкое, как вода, и слабое, и дым, что я выдыхал, едва не вышел рыданием. Какая-то мать прошла мимо, и запах её был как багор в моём нутре, а мальчик, что шёл подле неё, поднял на меня глаза и задрожал от того, что в них увидел. Я никогда не чувствовал себя так близко к пропасти, зажмурив глаза от вида людей вокруг, бури их сердцебиений, образов, затопивших мой внутренний взор: головы, оторванные от шей, глотки, разорванные настежь, как я купаюсь в том благословенном красном потопе.

А затем запели колокола.

Я открыл глаза, обнаружив себя на коленях, и посмотрел через улицу на их песнь. Я увидел изящные шпили, вздымающиеся над сгрудившимися крышами, звонящие час перед сумеречной мессой. Небо было темно, как мертводнь, — огромный покров, наброшенный на небеса и удушающий свет. Но тонущее солнце теперь скрылось за Le Dôme, и казалось, собор увит нимбом пламени, пока те колокола звонили по всему городу. Средь их песни мне почудилось, я снова слышу тот голос, не один, а целое множество, звенящий в опалённых жаждой чертогах моего сердца.

Любовь — лекарство от всех страданий.

Бальзам от всякой боли.

Ответ на всякий вопрос, что стоит задать.

И тогда я понял, к чему всё это вело. Поднявшись на ноги и проведя дрожащей рукой по трескающимся губам, глаза устремлены на те шпили, что вонзались в небеса.

— Пора в церковь.

Сердце моё колотилось о рёбра, когда я ступил в великий собор. Хор спевался на хорах, и фронтоны отдавались эхом прекрасной песни. Бледные свечи горели на алтаре, камни под ногами были уложены огромными плитами, помечены колесом и изрезаны именами: Паскаль де Леон, Тирсо де Леон, Альфонс де Леон. Я понял, что все мои предки погребены под этой церковью. Что, прими я предложение деда, я однажды мог бы к ним присоединиться. Несмотря на эту мрачную мысль, на миг меня охватило чувство принадлежности, и голод внутри блаженно отступил.

Вид двух знакомых фигур в глубине нефа скоро поглотил моё спокойствие — Шарлотта и шут моего деда. Они стояли на коленях перед алтарём, омытые светом свечей, тени плясали по стенам. Стоя в сиянии витражей средь той хоровой песни, я снова, чудилось мне, услышал шёпот, отдававшийся в кровяно-тёплой тьме за глазами.

Высочайшая цель, к какой мы можем стремиться. Истина за гранью истины. Драгоценнейший дар, что когда-либо дал нам небесный Отец, — способность…

— Шевалье?

Я обернулся на голос, обнаружив старого епископа Сантьяго, приближавшегося по проходу, опираясь на затейливый пастырский посох. Он был в облачении из красного бархата, пальцы украшены самоцветными перстнями, колесо на шее сияло. Я снова посмотрел на те свечи на алтаре, на подсвечники, в которых они стояли. На оторочку Заветов. На чашу в алтаре.

Куда бы я ни глянул, оно блестело.

Золото.

— Могу я помочь тебе, сын мой? — спросил Сантьяго. — Месса начнётся лишь через час.

— Я здесь не ради мессы, старик.

— Тогда покаяние? Ты выглядишь встревоженным, дитя.

— Времена нынче тревожные.

— Мне это хорошо ведомо, — кивнул он торжественно. — И всё же любовь Божья пребывает. Как пламя Гавриила, данное собственному сыну Всевышнего, она горит светом неугасимым, и тем, кто принимает его любовь, будет даровано место в царствии небесном.

Я фыркнул, глядя на тёзку, пылающего на том огромном окне за алтарём.

— Ты и впрямь в это веришь?

— А ты, как я понимаю, нет?

Я смотрел теперь на статую Спасителя, омытую светом витражей. Вспоминая ту гробницу под Мэргенном, то открытое пророчество, ту ужасную явленную истину.

— Иногда, честно, я желал бы верить. В глубине ночи, один в постели, я гадаю, каково это — уметь не замечать лицемерия. Жестокости. Довольствоваться мыслью, что, как бы темно ни стало, как бессмысленно ни казалось, у Всевышнего есть некий замысел. — Я покачал головой и вздохнул. — Я завидую тебе, старик. Истинно завидую. Уметь смотреть на живые трупы убитых детей и заявлять: На то его воля. Бродить по бескрайним полям неглубоких могил и говорить: Он всё ещё любит нас. Глядеть в лицо жестокости, безудержной, неотомщённой, и оправдывать всё это взмахом руки и ответом на всякий трудный вопрос, что я когда-либо задавал святому человеку: Пути Господни неисповедимы.

Я оглядел епископа, клыки шевельнулись в дёснах.

— Но потом я вспоминаю, что я не младенец. Прячущийся под мягким одеялом из страха перед тьмой. Лишь трус поднимает кулак на своё дитя и зовёт это любовью. Я не назову Отцом того, кто никогда не любил меня как сына. И я бы погнушался смиренно лечь на плаху и улыбаться тому, кто заносит топор и говорит мне, что у него, мать его, есть замысел.

— Твоя ярость понятна, сын мой. Все мы выстрадали смерть дней. Но в темнейшие времена даже малейшее пламя может стать маяком. В мире, полном ненависти, мельчайший акт любви может стать искуплением. Покорись не тьме снаружи, но свету внутри. — Он повёл рукой вокруг нас: фронтоны звенели прекрасной песнью, огненное сияние лилось сквозь крылья того ангела за алтарём. — Ты омыт им даже сейчас. Жизнь. Любовь. Сделай лишь ещё один шаг, доверься ему, и он укажет тебе путь.

Сантьяго коснулся моей руки, ладонь мягкая и взгляд мягкий.

— Помолишься со мной, сын мой?

— Я скорее насру в ладони и поаплодирую.

Он моргнул на это, голубые глаза блеснули. На миг старик показался по-настоящему уязвлённым и более того — разочарованным. Те шёпоты вновь зазвенели на моей коже — мольба о любви, прощении, приятии. Тогда я смягчился, проведя рукой по волосам.

— Désolé²⁶. Это было жестоко с моей стороны. Ты просто делаешь свою работу.

— И довольно скверно, похоже. — Губы Сантьяго скривились в добродушной улыбке. — Но я не в обиде, шевалье. В жизни важно не то, что мы говорим, а то, что мы делаем. А ты сделал очень много для людей этой империи. В тебе великая доброта, Габриэль де Леон. Плащ твоего отчаяния не может вполне её скрыть.

— Ты напоминаешь мне священника, которого я знавал. Доброго брата из Сан-Гийома по имени Рафа, что давал мне терпеливые советы, невзирая на моё отсутствие манер.

Вздохнув, я протянул руку.

— Прости меня. Молю.

Епископ глянул на розы и черепа на моей коже, отливавшие металлом в свете свечей. Улыбнувшись, он взял меня лишь за кончики пальцев, и хватка его была слабой и краткой.

Но я сомкнул левую руку вокруг его правой, сжав теперь обеими, и моя серебряная семиконечная звезда прижалась к его коже. Старый епископ улыбнулся напряжённее, голубые глаза блеснули, как трескающееся стекло, и наконец выдернул пальцы.

— Хватка воина, — усмехнулся он, потирая кожу. — Весьма впечатляюще.

Я усмехнулся в ответ.

— Иногда забываю собственную силу. Merci за твою мудрость. Не стану отвлекать тебя от приготовлений.

Старик кивнул и с поклоном двинулся по проходу к Шарлотте, опираясь на посох. Я смотрел на кузину, а шут теперь глядел в мою сторону. И, бросив последний взгляд на пылающего тёзку, я зашагал из собора.

Мысли мои были бурей, те шёпоты отдавались эхом за спиной, пока я шагал сквозь закатные двери Le Dôme. Но почти тотчас, едва я переступил порог, жажда моя вернулась, выскользнув из тьмы, точно змей, и взгромоздившись на моё плечо. Она была со мной, пока я бродил по улицам Леона, его тавернам и настилам, и затравленные мысли были моими единственными спутниками, поднимаясь теперь, точно сумеречные тени, пока я взбирался обратно по дороге утёса.

Она тяжело давила мне на спину сквозь залы деда, но сердце моё было ещё тяжелее от всего, что я повидал в тот день. Предательство Батиста. Страхи Лаклана. Трещины, раскалывающие горы, на которые я опирался спиной. Я вышел в передний двор и оттуда к конюшне, миновав людей на страже с мрачным кивком и взглядом на сталь в их руках. И, ступив во тьму, я поискал друга.

— Аарон?

Я обшарил сумрак, стропила наверху, сердце колотилось, но не нашёл и следа.

— Аарон? — окликнул я снова.

— Я з-здесь, Габриэль.

Я пошёл на голос, слабый и тихий, сквозь вонь конского навоза в тени на задах конюшни. И там я нашёл его, скорчившегося в своей тьме, портрет совершенного страдания. Руки Аарона были обхвачены вокруг живота, губы оттянуты от клыков, он боролся с тем же пожаром, что расцветал теперь во мне. Он встретил мой взгляд, тени адского голода выгравированы в его собственном, когда он прошептал:

— Ты в-выглядишь точно так, как я с-себя чувствую.

Я опустился на колени в грязь рядом с ним, встретив тот затравленный взгляд. В ужасе от того, что скажу. От того, что это будет значить. Но зная, что всё равно должен говорить.

— Брат… я должен тебе кое-что сказать.

Ночь пала на Город Львов к тому времени, как я закончил свой рассказ.

Солнце утонуло за краем мира, колокола созвали верных в Le Dôme, но я сидел в смраде навоза и лошадей, объясняя всё, что повидал в тот день. Ярость Аарона была ужасна, медленно разгораясь в льдисто-синих глазах, пока я говорил о Батисте и Кортесе в объятиях друг друга, о предложении, что он сделал мне после. И когда я закончил рассказ, Аарон поднялся на ноги и выплюнул три слова, сочащиеся убийственной яростью.

— Этому конец.

Мой предостерегающий крик потонул в треске расщепляемых брусьев, когда Аарон швырнул себя в воздух, вылетев, точно пушечное ядро, сквозь кровлю конюшни. Я взревел вновь под градом черепицы и щепы, выбежав в вечерний ветерок и крики перепуганных жандармов, указывавших на тень, что теперь летела над крышей замка.

— Бейте тревогу! — раздался крик.

— Холоднокровка на свободе!

— Аарон! — взревел я, бросившись за ним. — Аарон, ради всего святого, СТОЙ!

Лейтенант Матьё вышел из караульни, выкрикивая моё имя, но я уже сорвался, метнувшись вверх по стене замка и карабкаясь следом за другом. Аарон швырнул себя на тыльные стены, стражей отбросило в стороны, и валы трескались, когда он приземлился, точно гром. Он глядел на раскинувшийся внизу город, чьи камни были окрашены кроваво-красным в гаснущих сумерках. Он не ходил по её улицам и не ведал, где найти свою цель. Но сумеречная месса в Городе Львов была обязательна для горожан, и к тому великому собору Аарон обратил взор, бросившись в ночь.

Улицы были безмолвны, дома, и залы, и лавки, и загоны — все опустели. Окна Le Dôme пылали светом свечей, гимны звенели внутри. Снаружи тот легион каменных ангелов нёс дозор вокруг его стен, поставленный оберегать его от всякого зла. Но с неба меж них пала чёрная тень, приземлившись с ударом столь громовым, что плиты Le Chemin des Anges раскололись, как стекло. Фигура поднялась из обломков, плащ вздымался на солёных ветрах, пока она ревела со всей яростью преданного мужа.

— ФЕРНАНДО КОРТЕС!

Гимн внутри собора осёкся. Аарон хлестнул кулаком, разбив статую ближайшего ангела — мрачного Мане с его ухмыляющимся черепом и злыми косами. Удар был ужасающим, и со стоном раскалывающегося камня Ангел Смерти качнулся, точно пьяница при последнем зове, и рухнул на плиты с ГРОХОТОМ.

— ГДЕ КОРТЕС?

Тишина зазвенела теперь внутри собора, и один из жандармов вышел из рассветных дверей — юнец с длинными тёмными волосами и пушком на подбородке. Он вскрикнул, когда Аарон сокрушил ещё одну статую: милую Кьяру, слепого Ангела Милосердия, что пала, точно вяз под топором дровосека, и разбилась о плиты.

Тревожный рёв юнца раскатился в ночи, и больше людей теперь выходило из собора, крики «Холоднокровка!» отдавались по Пути Ангелов. Высокая фигура проталкивалась сквозь охваченную паникой толпу у рассветных дверей, тёмные глаза распахнуты.

— Аарон? — вскричал Батист. — Ради всего святого, что ты делаешь?

— Где он? — потребовал Аарон. — Где твоя гребаная шлюха, муж мой?

— Аарон, прошу…

Песнь тяжёлых сапог зазвенела по разбитому булыжнику, когда прибыли первые из солдат с горящими факелами и обнажёнными клинками в руках. Они окружили моего брата, лбы измазаны пеплом, обрывки писания на устах. Но Аарон двигался, точно полуночный ветер, страшная сила и ярость спущены с цепи, и он расшвыривал их, как соломенных чучел. Он обезоружил первого глупца, бросившегося на него, — того храброго темноволосого юнца, что поднял тревогу, подхватив его, точно тряпьё и мякину. Сокрушая кулаком новых солдат, Аарон проревел свою ярость и боль в ночь. И, пока верные смотрели в ужасе, а возлюбленный — в муке, Аарон наконец поддался чудовищу внутри: раскрыл рот широко и вонзил клыки глубоко в горло юнца.

Парень закричал от боли, горожане — от ужаса, а Аарон рычал, глотая первую человеческую кровь, что выпил за месяцы. Юнец был напряжён, как три тетивы, ресницы трепетали на щеках, когда экстаз Поцелуя овладел им, но у Аарона не было времени напиться вдоволь. Один глоток, второй, затем третий — и парня отшвырнуло обратно к товарищам с хрустом. Луки разбивались, клинки раскалывались, голос моего брата звенел чудовищной яростью и дарами его бессмертного отца разом.

— Думаете сразить владыку ночи столовыми ножами да горящими прутиками? — проревел он. — Бегите обратно в свои лачуги, сыны Леона, и молите Бога, чтобы я вас не нашёл! Я ад восходящий! Я смерть торжествующая! Узрите меня и…

— ДЕ КОСТЕ!

Рёв Лаклана раскатился над сумятицей — кричащими женщинами, бегущими ногами. Аарон обернулся и увидел моего старого ученика, выходящего из Le Dôme, лицо искажено яростью. Шарлотта стояла подле Лаки, взгляд кипел ненавистью. Жандармы теперь пятились от Аарона, в ужасе от даров его крови. Но Лаклан стоял, точно гора. При нём не было ни клинка, ни колесцового пистолета — нам ведь так и не вернули оружие. Но руки его были сжаты в твёрдые, как камень, кулаки, когда он смотрел на моего старого друга в упор. Взгляд его уплыл от павшего юнца к кровавой слюне, свисавшей с подбородка Аарона.

— Истинное лицо наконец явлено, — выплюнул он.

— Это не твоя забота, маленький оруженосец, — прошипел Аарон.

Лаклан зашагал вниз по ступеням собора, подбородок низко, и зарычал.

— Это всегда было моей заботой. Я предупреждал Габа, что до этого дойдёт. У нежити чувства зверя, внешность человека, но дохнет она как дьявол.

И, скрючив пальцы когтями, он сорвал плащ и рубаху, обнажив чернила под ними.

Эгида его была серебряным огнём, пронзавшим ночь, точно сотня копий. Руки его пылали ангелами — Рафаэль, Эйрене, Мане, Эванджелин. Мечи и розы украшали рёбра, портрет Девы-Матери и младенца-Спасителя — на трепещущем железе живота. Но герб его крови пылал ярче всего — тот медведь и разбитый щит Неистовых, горящий теперь в глазах Аарона, когда вампир сделал один дрожащий шаг назад.

— Хавьер Перес, — выплюнул Лаклан.

Аарон зашипел, губы капали красным.

— Что?

Лаклан зашагал теперь к Аарону, серебряные каблуки хрустели по растрескавшимся плитам, и с каждым шагом он рычал новое имя.

— Араш Са-Пашин. Филипп Волк. Максим Са-Шайпр. Тома Тайёр. Куртис Башня. Антони и Дугган а Сайв.

— Понятия не имею, о чём…

— Все воины света, — рыкнул Лаклан, и клыки теперь обнажились в его дёснах. — Сыны и братья Сан-Мишона, что откликнулись на мой зов, спеша на помощь Габу в Мэргенне. — Зелёные глаза сузились в надрезы. — Сражённые Черносердом и его псом.

— Аарон!

Батист вскричал из-за стены солдат, глаза полны слёз.

— Любовь моя, прошу, прекрати это!

Аарон огляделся, золотые волосы хлестали на студёном морском ветру. Он был теперь полностью окружён, солдаты образовали стену огня и стали. Они не наступали, удерживаемые бессмертным ужасом, что он пробудил в их сердцах. Но и не бежали, поддерживаемые теперь огнём веры Лаки, каменным взором того могучего кольца ангелов, среди которых Гавриил был выше всех, — покровитель их города, оберегавший Леон от всякого вреда.

И, глянув на Лаклана, Аарон прошептал, капая с подбородка:

— Гав.

Размытое пятно чёрного и серебряного, хруст плоти о кость, и сердечный крик Батиста потонул, когда Лаклан врезался Аарону в грудь. Удар был громовым, жандармы закричали, когда пара пробила кольцо солдат, расшвыряв всех, точно игрушки. Шарлотта рванулась вперёд, ревя в предостережении, а братья мои набросились друг на друга, точно изголодавшиеся волки.

Лаклан был полон святой ярости, эгида горела, точно давно потерянные звёзды. Кулак его встретил челюсть Аарона, обломки зубов сверкнули, разлетаясь по воздуху. Последовал ещё удар, и ещё, отбрасывая голову Аарона на шее, золотые локоны забрызганы кровью. Но, с глазами, залитыми красным от похищенной жизни, Аарон ударил в ответ, нанеся удар в грудь Лаки столь свирепый, что песнь ломающихся рёбер зазвенела в ночи.

Я всё ещё гнался в кильватере братьев, в отчаянии карабкаясь с крыши на крышу, и наконец швырнул себя вниз на булыжник Le Chemin des Anges. Пробившись сквозь кольцо солдат, я взревел во всю глотку, бросившись вперёд, чтобы разнять смертельную драку. Но, схватив Лаклана за горло, Аарон всадил кулак ему в лицо. Серебро зашипело, плоть Аарона обуглилась чёрным о чернила Лаки, но удар был ужасен и отправил моего старого ученика прямиком в статую Рафаэля, Ангела Мудрости. Известняк раскололся, точно состарившаяся глина, и со страшным звуком раскалывающегося камня и криками перепуганных горожан вся статуя рухнула на землю.

Я пролетел сквозь каменную пыль и гром, расшвыривая ошеломлённых стражей и выкрикивая имя Аарона. Он стоял теперь над Лакланом, руки обуглены до кости, подбородок залит кровью. Но, невзирая на горящее серебро на коже Лаклана, Аарон склонился и схватил моего старого ученика за горло, мёртвая плоть шипела, чёрный дым поднимался.

— Просыпайся, маленький оруженосец.

Аарон выволок Лаклана из обломков, ударил его тыльной стороной ладони по лицу.

— Пора ум…

Длинный клинок пронзил его спину, вырвавшись из груди в брызгах красного. Вздох Аарона умер с треском раскалывающихся рёбер, Лаклан выпал из его хватки, когда он обернулся к глупцу, что его пронзил. И там стоял я, руки сомкнуты на длинном клинке, который я выхватил из чьих-то солдатских рук, залитый кровью Аарона.

— Б-брат?

Глаза мои блуждали по его почерневшим когтям, капающему рту, и на миг я не мог увидеть в старом друге ничего, кроме зеркала собственной презренной души. И, вдохнув запах крови на его дыхании, я едва не заплакал, ощутив, как заурчало моё нутро.

— Ты мне не брат. Ты гребаное чудовище.

Аарон пошатнулся, будто я его ударил.

— Ты ведь не всерьёз…

— Посмотри на себя! — гаркнул я, и голос надломился по краям. — Посмотри, чем ты стал! Ради всего святого, Аарон, какого чёрта ты творишь?

Я указал на Лаклана, избитого в кровь, а затем на истекающего кровью юнца, распростёртого среди товарищей. Батист стоял на коленях рядом с парнем, прижав руки к его разорванному горлу, и смотрел на возлюбленного со слезами в глазах. Тень ужаса прошла по лицу Аарона, и он глянул на свои руки, шагнул вперёд и прошептал: «Прости, я…»

Но я шагнул меж ними, преградив ему путь. Жандармы теперь смыкались, и мужество их крепло в моём присутствии, и, обернувшись, я выхватил горящий факел из чьей-то руки. Аарон отшатнулся, шипя, пламя отразилось в полных страха глазах.

— Убирайся отсюда, мать твою, Аарон. И не возвращайся.

— Габриэль… Это не моя вина. Уж ты-то…

Крики раскатились по двору — лейтенант Матьё мчался сквозь давку с отрядом лучников за спиной. Они несли механические луки, полностью заряженные, железные прицелы уже пылали. Я оглянулся на Аарона, слёзы в глазах.

— УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Стрелы полетели, и Аарон откатился в сторону, Батист выкрикивал его имя. Когда ещё один горящий залп рассёк ночь, Аарон с одним отчаянным взглядом на возлюбленного швырнул себя на статую Эванджелин. Известняковые крылья треснули, когда он оттолкнулся вновь, пролетел над Le Chemin des Anges и приземлился на ближайшую крышу. Шарлотта крикнула «Сбейте его!», и ещё больше стрел полетело, пламя пронзало ночь. Но Аарон был уже далеко, с крыши на крышу, теперь лишь тень, переброшенная над домами на круче и замком за ними.

И в холодный ночной воздух я прошептал:

— Au revoir, mon ami.

Я услышал стон среди обломков и протянул руку к брату рядом со мной. Лаклан взял меня за руку, кашляя красным, пока я поднимал его. Я старался не замечать его запаха, размазанного по моим костяшкам и капавшего с его кожи, пока я держал его прямо.

— Цел, брат?

— Б-буду цел. Через в-вздох-другой. — Он поморщился, потянувшись за трубкой, что я предложил, пуская кровавую слюну сквозь разбитые губы. — Я предупреждал тебя, что этому у-ублюдку нельзя доверять, Габ.

— И всё же ты клялся мне, что поручишься за его поведение, — раздался голос.

Я поднял взгляд и обнаружил деда на ступенях собора, окружённого двором. Горожане выглядели перепуганными, но глаза барона горели яростью, пока он впивал разрушение: расколотые плиты, поваленные статуи, окровавленные солдаты — всё это в нескольких шагах от священной земли. Шарлотта стояла подле него, обнажённый меч в руке.

— Мои извинения, барон, — сказал я, низко поклонившись. — Похоже, мы с братьями задержались в Городе Львов дольше, чем нам были рады. Думаю, нам лучше откланяться.

Тёмные глаза блеснули, морской ветер шептал среди обломков. Несмотря на ярость барона, голос его смягчился.

— Мне искренне жаль это слышать. Я надеялся, что моё предложение…

— Сердечно благодарю тебя за него, дедушка. Но Бог свидетель, я его недостоин. Если ищешь того, кто достоин, взгляни на свою правую руку.

Дед нахмурился, глянув на Шарлотту, но глаз кузины был прикован ко мне. Тогда заговорил Лаклан, шипя красным дымом сквозь разбитые губы:

— Хочешь уйти прямо сейчас?

— Чёрт возьми, да, иди собирай своё барахло. Мы покидаем этот город нынче ночью.

— Но, Габ… — Батист шагнул из толпы перепуганных верных, глаза в синяках скорби. — Мы не закончили работу над Пьющей Пепел.

— Я думал, тебя больше заботит починка твоего брака, брат.

Тогда он повесил голову, опустив глаза.

— Я клялся помочь тебе. Она не закончена.

Я выругался под нос, оглядывая бескровный люд, собравшийся на ступенях, хмурого шута и опешившего епископа, ужаснувшуюся знать и угрюмых жандармов, и наконец заметил знакомое лицо в толпе.

— Сколько до завершения твоей работы, месье Кортес? Если предположить, что отвлечений больше не будет?

Чернопалый глянул на Батиста, опустил глаза.

— День. Может, два.

— У тебя есть время до рассвета. — Я обернулся к большому чернопалому, что разглядывал булыжник с понурым видом. — Иди с ним, Батист. Сработаешь достаточно быстро — может, мы сумеем нагнать твоего мужа. Лаки, — сказал я, поворачиваясь к старому ученику, — забери наше снаряжение из оружейной. Я раздобуду нам припасов. Уходим с солнцем. И смой ты, мать твою, кровь с лица, а?

Я поднял взгляд на деда, нутро в огне.

— С твоего позволения, разумеется, добрый барон?

Дед погладил подбородок, кончики пальцев коснулись золотого значка на лацкане — того же горящего клинка, что носила кузина. Те шёпоты на морском ветру словно сгустились, тени залегли глубоко, мерцающий свет факелов подчёркивал взгляды жандармов, знати, старика, что смотрел на меня сверху глазами моей мамы.

Но наконец он кивнул.

— Тебе надо убить короля.

— Merci.

Прижав одну руку к ноющему нутру, я глянул на братьев.

— Давайте убираться отсюда к чертям.

Аржен, похоже, рвался обратно на дорогу не меньше моего.

Мой тарреун тихо заржал, когда я свалил охапку снаряжения на пол конюшни, выкроив миг, чтобы погладить его шею и пробормотать, что всё будет хорошо. Припасы были собраны, и я даже стянул из дедова погреба бутылку-другую — а то и шесть — на дорогу на восток. Сердце моё разбивалось о рёбра от собственного грохота, горло было сухим, как засуха, пока я шагал обратно через двор, взлетая по лестнице к будуару через три ступени. Силясь не замечать запаха слуг и солдат вокруг, песнь их пульсов была почти невыносима. Я воображал, как Аарон вонзает клыки в горло того бедного парня, проваливаясь в тьму, которой так долго ускользал. Руки мои дрожали, когда я добрался до опочивальни, и думал я лишь о том, чтобы схватить снаряжение и поскорее добраться до горна.

— Шевалье.

Шёпот был тёплым, как дым из трубки, и нутро моё ухнуло, когда я обнаружил, что Одетта снова ждёт в будуаре. Служанка стояла у моей постели, в бледной муслиновой блузе и коротком корсаже старо-небесной синевы, длинные чёрные волосы спадали на плечи, такие же бледные и гладкие, как крылья ангелов. Запах её был безумием — лунная кровь и нежные духи, — и, как я ни пытался обуздать свой нрав, удержаться вполне не сумел.

— У меня нет на это времени, мадемуазель.

— Я слышала, вы нас покидаете?

— Ты слышала верно. — Я зашагал к шкафу, собирая снаряжение и запихивая его в седельные сумки. — Так что, если ты не против…

— Я принесла вам прощальный подарок.

Губы служанки скривились, когда она извлекла из-за спины бутылку, тёмные глаза тлели, пока она надламывала бледную восковую печать. Когда Одетта поднесла бутылку к губам, глаза мои были прикованы к её горлу, наблюдая поэзию движения, пока она глотала, долго и глубоко. Запах её наполнил мне лёгкие, опаснее любого яда, и, всё ещё с закрытыми глазами, она оторвала бутылку от губ и продолжала лить — вино струилось по подбородку, вниз по шее, по блузе, и муслин промок красным, прозрачным теперь. Веки её затрепетали, открываясь, прикованные к моим, и Одетта провела рукой вверх по промокшей груди, по залитому вином горлу.

— Разве ты не жаждешь?

Зверь во мне взревел, забившись о прутья и рыча своё желание. Каждая мышца была напряжена, как канат, каждая жила кричала, и память о последнем глотке из Фебы перед стенами Мэргенна горела ярко и яростно в моём уме. Что за беда от ещё одного, рассуждал я? Ещё один глоток? Ещё капля? Когда это предлагают свободно, а мне в эти дни всех сил стоило удержаться, чтобы просто, мать его, не взять…

— Уходи, — прошипел я.

— Шевалье…

Но мольба её оборвалась, тёмные глаза расширились от испуга, когда я метнулся вперёд со всей страшной быстротой проклятых. Одетта вжалась в стену, и лицо моё было теперь в дюйме от её, дыхание шипело вверх по сдавленному горлу и по распухшему языку.

— Я знаю, что́ ты видишь, глядя на меня. Некую сладкую тьму, недостаточно глубокую, чтобы в ней утонуть. Огонь, у которого можно поплясать, но не обжечься. Некое чудовище, ещё подвластное тонкой и дрожащей воле человека.

Я склонился ближе теперь, дыхание моё щекотало её горло.

— Я ничуть не похож на песни, что обо мне поют, мадемуазель. Я смерть всем, кто любит меня. Гибель всем, кто меня касается. И будь у тебя хоть малейший намёк на ужасы, что вздымаются перед моим внутренним взором при виде тебя, ты бежала бы так быстро и далеко, как только унесли бы тебя ноги. Я не могу остановить грядущее падение. Теперь я это знаю. Но, сладчайшая Дева-Мать, я не хотел бы, чтобы ты стала обрывом, с которого я рухну. Не здесь. Не сейчас. Так беги, мадемуазель Одетта.

Я отстранился, змеиный, дрожа с головы до ног.

— Бог тебе в помощь, беги.

И она побежала, спотыкаясь, когда выбросила себя из комнаты, захлопнув за собой дверь. Запах её крови всё ещё наполнял будуар, и прутья мои гнулись, пока зверь бился о них, ревя — следовать, охотиться, кормиться. Я осел на колени, когда он грозил низвергнуть меня, и не было небес, на которые надеяться, ни спасения впереди, ни Бога, кому молиться.

Тогда я услышал звон стекла. Ощутил тяжесть в рукаве. И дрожащими руками вырвал её из подола — один из фиалов крови Диор, что я там спрятал, теперь зажатый в посеребрённой ладони. Цвет её был безумием, обещание её — почти больше, чем я мог вынести. Но я держался той малой волей, что у меня осталась, фиал теперь зажат меж ладоней, и молился, будто та девочка могла услышать меня с ветвей небес, которых мне не увидать.

— Помоги мне, chérie²⁷. Дай сил довести это до конца, молю тебя.

Я услышал тихую музыку детского смеха, учуял запах ландыша в воздухе. Sangirè поднялась красными потоками, и бред терзал остатки моей воли багряными когтями. Я всегда знал, что жажда станет моим концом. Но никогда не знал, что это будет так.

— Помоги м-мне, Диор…

Фиал разбился, кровь плеснула на рубаху, на посеребрённые ладони и, oui, на залитое слезами лицо. И, хотя это стыдит меня почти до надлома, хотя я знал, что никогда не подходил так близко к аду, я поймал себя на том, что рука моя поднимается ко рту, язык скользит меж потрескавшихся губ, и — Боже и Мученики, помогите мне, — вкушает той святой крови.

МОЩЬ.

Это всё, что я знал. Всё, что чувствовал. Не смерть жажды во мне, но нечто ближе к уничтожению самого моего «я». Даже теперь у меня едва есть слова, чтобы об этом говорить. Я тонул в крови древних, был поглощён кровавой порчей закатных плясунов, но говорю тебе истинно, вампир: никогда я не знал ощущения, подобного тому. Миг, что ощущался земной вечностью, протащенный через горнило творения, распятый нагим на наковальне бытия и вбитый в бесконечность простым прикосновением той крови к языку.

Я увидел себя словно со стороны, распростёртым без чувств на полу своей комнаты. Я поднялся, вознесённый сквозь потолок замка на крыльях багрянца, и на миг подумал, что сражён насмерть: душа покинула презренную плоть и спиралью взвилась к небесам.

Весь город лежал подо мной, и вся держава за ним, и изумлённые глаза мои обводили империю Элидэн под тем полуночным небом. Глядя на юг, к Зюдхейму, я видел багряных волков, крадущихся на север, клыки капают красным. Вглядываясь на юго-восток, я узрел крохотную звезду над заливом Антуана, горящую слабым, но яростным светом. Глядя на восток, к Элидэну, я видел бурю воронов, чьи крылья были льдом, а глаза — кровью.

И я знал: там он ждёт меня.

Глядя на город подо мной, я видел его, баюкаемого в объятиях высоких белых утёсов. Тёмные шрамы от огней кузины уродовали его кожу, и всё же он держался — последний свет на западе. Но нутро моё перевернулось, когда я вгляделся ближе и увидел могучие красные кольца, что вились теперь под переулками и бульварами Леона, точно некая великая река крови. Они были огромны, чешуйчаты и сияли — змей, понял я, вьющийся внутри, и под, и сквозь город моих предков. Он был окружён розами, гудел горчайшим холодом, и в сердце города — том великом купольном соборе — я увидел голову гадюки, язык скользил по Le Chemin des Anges, глядя вверх на меня глазами, чёрными, как голод всего ада, когда она прошептала:

— ГАБРИЭЛЬ.

Я знал, что вижу. Что это значит.

Но, вздымаясь за моей спиной, столь холодная, что заморозила мне кровь, я ощутил тогда истинную тьму. За гранью и ниже всего, что я знал. Я обернулся на север, через залив Кингсгрейв к промёрзшим землям Тальгоста. К мрачным горам Замеск, что вздымались над руинами Шарбурга. И средь тех непроходимых чёрных пиков я увидел огромную руку, тянущуюся вверх из земли, что сомкнулась вокруг тусклого солнца наверху и с криком сорвала его с неба.

Я очнулся на полу. Изувеченная щека прижата к доскам, сердце громыхает в груди. Я выволок себя в сидячее положение, посмотрел на дрожащие руки, всё ещё измазанные кровью Святого Грааля. И я сказал то, что сказал бы всякий на моём месте в тот миг.

— Ебать мой рот? — спросил Жан-Франсуа.

Угодник-среброносец кивнул.

— Ебать мой рот.

Тишина глубже любой, что я знал, сковала город моих предков, когда я ступил в ночь. Глубже покоя гробницы, неподвижности статуи, безмолвия тьмы перед рассветом. Ни дуновения ветерка. Ни песни моря. Город Львов был полон тишиной в ту ночь.

Тишиной абсолютной.

И всё же я чувствовал Зов в пустоте груди, тёмное подводное течение, тащившее меня, точно утопающего. Меня поразила неправильность этого, ужас и колдовство всего происходящего, и всё же я следовал за тем Зовом сквозь ночь. Я знал, куда он ведёт. Что я там найду. Красные кольца всё ещё извивались в отражении моего внутреннего взора.

— ГАБРИЭЛЬ.

Ни одного стража не стояло на стенах замка, когда я вышел на дорогу утёса. Полуночный город раскинулся подо мной, но ни души не было видно на его улицах. Шагая по его бульварам и проездам, и хруст моих каблуков по булыжнику был единственным звуком, я чувствовал, будто Леон вовсе опустошён от жизни. Но, пока я шёл дальше, всё влекомый тем Зовом, я услышал это. Сперва тихо, но нарастая впереди под холодным одеялом ночи.

Биение некоего колоссального сердца.

Le Chemin des Anges лежал впереди, те ангелы, что окружали Le Dôme, безмолвны и неподвижны. Веками они несли дозор вокруг собора, и двое теперь повалены яростью Аарона. Но первым среди них он всё ещё оставался — мой тёзка, маячивший во тьме предо мной. Глядя вверх на его лицо, я снова был поражён уверенностью, что видел его прежде, запах рассола и крови поднялся в ноздрях, звук рыданий Диор и песнь диких дудок…

— ГАБРИЭЛЬ.

Я взошёл по ступеням собора, и тот великий пульс нарастал в моих ушах. И, переступив порог Le Dôme, я наконец обнаружил источник того ужасного барабана.

Народ Леона. Каждый горожанин — мать и дева, младенец и пекарь, священник и нищий — собрался там, на коленях вокруг алтаря. Глаза их были закрыты, лица безмятежны, и они были совершенно неподвижны, если не считать вздымания и опадания их грудей да хора их пульсов, слитых в один. Каким-то образом каждое сердце в том соборе билось в такт, прилив и волна их крови сплетены вместе в ужасный красный гимн. Зала была темна, как гробницы, освещённая лишь канделябром на алтаре, и пламя поблёскивало на каждом кольце, ожерелье и значке из золота — золота, не серебра, — а в передних рядах я увидел деда и весь его двор, и сердце моё скрутило, когда я нашёл среди них Лаклана и Батиста.

— ГАБРИЭЛЬ.

Тот голос. Тот же, что я слышал на сумеречной мессе, во снах, отдававшийся под сводчатым потолком наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сам на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом. Я обшарил сумрак бледнокровными глазами, и мрачное безмолвие тысяч вокруг леденило мне кровь, когда я взревел:

— Где ты?

— В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ОТЦА, — раздался ответ, произнесённый в унисон каждым мужчиной, женщиной и ребёнком в том соборе. — В ДЫХАНИИ КАЖДОГО МЛАДЕНЦА. В КАЖДОЙ ГРЁЗЕ И КАПЛЕ МОИХ ВЛАДЕНИЙ ПРЕБЫВАЮ Я. КАК БЫЛО ВСЕГДА. КАК БУДЕТ ВСЕГДА.

И, глянув на алтарь, словно сквозь некую дымку из давно утраченных лет моей юности, я увидел его. Будто некая пелена была сорвана с моих потрясённых глаз, и истина, которую я всегда знал, наконец вспомнилась, затопив пыльно-сухие чертоги моего давно разбитого сердца.

Высокий. Гибкий. Безупречный. Алебастровая кожа, бледная, как одеяние, что он носил, точно некий жрец утраченного обряда и забытых полночей. Ризы его были распахнуты у горла, гладкая грудь обнажена, и V-образная линия ткани спускалась низко и опасно. Длинные тёмные волосы зачёсаны назад с царственного чела, спадая по плечам, точно реки тени. Но глаза его были темнейшей его частью, окнами, что открывались в пустоту столь бездонную, что свет, казалось, просто умирал в его взгляде. Назвать его красивым значило назвать бурю весенним ветерком. Огненный шторм — пламенем свечи.

Он был мрачнейшей красотой.

Он был божественной смертью.

— Кто ты? — потребовал я.

— ВЕДАЙ ЖЕ, КТО Я. ЧТО Я.

Я содрогнулся, и ответ его вновь был произнесён каждым смертным ртом в той церкви.

— МОЛВИ ЖЕ ТЕПЕРЬ, ЧЁРНЫЙ ЛЕВ ЛОРСОНА. МИЛЫЙ СЫН ЛЕОНА.

Глаза, чёрные, как ад, впились в мои.

— МОЛВИ. МОЁ. ИМЯ.

Лицо его я наконец вспомнил, и память поднялась в моём смятённом уме — не только лицо той статуи снаружи, но то же лицо, что я видел в гробнице Марин под Мэргенном. Те пять фигур, окруживших Спасителя на его колесе в миг его смерти. Их клыкастые рты раскрыты в муке, пока он проклинал их вечностью. Тела их в одеяниях жрецов, и свой герб висел на шее у каждого — волки, медведи, черепа, во́роны.

Змеи.

Пятеро. Первые вампиры, проклятые Спасителем, которого они убили, ходить по этой земле вечно. И его имя сорвалось с моих губ холодным шёпотом.

— Илон. Первый из Шёпотов.

Я оглядел нас — тот собор грезящих, почти онемевший от благоговения и ужаса всего этого. Теперь я понимал, отчего сумеречная месса в Городе Львов была обязательна. Что, должно быть, скрывалось в общей чаше, из которой эти люди пригубляли каждый вечер, в вине, что нам предложили на пиру деда, — замаскированное от наших чувств запахом лунной крови Одетты, порезанным пальцем шута, — загадка распуталась. Ум мой не вмещал масштаба этого. Ужаса этого. Силы, что, должно быть, потребовалась, чтобы держать в хватке столько умов. Никаких притязаний столь мелких, как у Дивоков. Не просто двор рабов.

Целый их город.

— Как такое возможно? — потребовал я. — У каждой двери в этом баронстве святая вода. Мы стоим на освящённой земле даже сейчас.

— ПО МОЕМУ СЛОВУ ПОЛОЖИЛ ТВОЙ ПРЕДОК ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ СЕГО ГОРОДА, — ответил народ. — ПОД МОИМ ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМ БЫЛА СИЯ ЦЕРКОВЬ ВОЗДВИГНУТА ИЗ ПРАХА. ПЕРВЫЕ СЛОВА ПОКЛОНЕНИЯ, ИЗРЕЧЁННЫЕ ПОД СИМИ СВОДАМИ, БЫЛИ НЕ ЕМУ. ОНИ БЫЛИ МНЕ. СЕЙ ДОМ — МОЙ.

Вампир склонил голову, говоря ртами всех вокруг нас.

— НЕТ ВЛАСТИ У ТВОЕГО СПАСИТЕЛЯ ЗДЕСЬ.

— Я в это не верю. Все эти годы, все эти люди, моя famille, моя мама…

Я покачал головой в ужасе.

— Все твои?

Тогда он уставился, и казалось, сотня времён года расцвела и увяла, прежде чем паства ответила.

— НЕ ВСЕ. ДОЛГИЕ ГОДЫ Я ПРАВИЛ ИЗ ТЕНЕЙ, ДИТЯ. ЗДЕСЬ — СВЯЩЕННИК. ТАМ — БАРОН. Я ИЛОН, ОТЕЦ ШЁПОТОВ. НЕ НУЖЕН МНЕ ТРОН, ЧТОБЫ ОСЕДЛАТЬ КОРОЛЕВСТВО.

— Но Шарлотта… — Я посмотрел на кузину, стоявшую на коленях среди прочих рабов. — Выводки, что она сожгла. Как, чёрт возьми, медиа других кровей вообще закрепились здесь, коли ты правил этим городом с тех пор, как первый его кирпич вытащили из печи?

— ТЯЖКО ДАВИТ ВЕНЕЦ ВЕЧНОСТИ, ДИТЯ. КАЖДУЮ НОЧЬ ОДНА ПЕСНЬ. КАЖДАЯ ПЕСНЬ — ОДИН ПРИПЕВ. УТЕШЕНИЯ ВО СНЕ ИСКАЛ Я. СТОЛЕТИЕ СНА ПОД КАМНЯМИ, ЧТО ЗАЛОЖИЛИ ТВОИ ПРЕДКИ, ДАБЫ УСКОЛЬЗНУТЬ ОТ БРЕМЕНИ БЕССМЕРТИЯ. НО ЗА ТО ВРЕМЯ ИНЫЕ ПРОКРАЛИСЬ В ТЕНИ, КОТОРЫМИ Я НЕКОГДА ПРАВИЛ. Я МОГ ИХ ЧУЯТЬ. ОТРОДЬЕ ДИВОК. ЧЕСТЕЙН. ВОСС. ПРИТЯЗАЯ НА ТО, ЧТО НЕ ЗАСЛУЖЕНО. НО ЛИШЬ КОГДА ОН СТУПИЛ НИЩЕНСКОЙ ПОСТУПЬЮ НА МОИ КАМНИ, Я ПОИСТИНЕ НАЧАЛ ПРОБУЖДАТЬСЯ ОТ ОБЪЯТИЙ ВЕЧЕРНИЦЫ.

— …Он?

— ТВОЙ ОТЕЦ. — Чудовище улыбнулось, бескровно и остро. — ЗАЛИЗЫВАЯ СВОИ ЗАСЛУЖЕННЫЕ РАНЫ И ИЩА УТЕШЕНИЯ У МОЛОЧНО-БЕЛОЙ ГРУДИ ТВОЕЙ МАТЕРИ. ВЕДАЕШЬ ЛИ ТЫ ИСТИНУ СВОЕГО РОДА, ДИТЯ? ВЕДАЕШЬ ЛИ ТЫ ГИБЕЛЬ, ЧТО ВУЛФРИК И ЕМУ ПОДОБНЫЕ ПЫТАЛИСЬ СПУСТИТЬ В ШАРБУРГЕ?

Я подумал тогда о своём видении: та огромная чёрная рука, что поднималась из гор на севере, срывая солнце с неба. Но я не дал ответа.

— И ТАК НАКОНЕЦ Я ПОДНЯЛСЯ. ОТРЯХИВАЯ ПРАХ СНА, НО МЕДЛЕННО, И СЛАБЫЙ ОТ СТОЛЕТИЯ В БЕСПРОСВЕТНОЙ ЧЕРНОТЕ. ТВОЮ МИЛУЮ КУЗИНУ Я ИСПОЛЬЗОВАЛ, ДАБЫ ВЫЖЕЧЬ КУКУШЕК ИЗ МОЕГО ГНЕЗДА. И В ГОДЫ С ТЕХ ПОР Я ВНОВЬ СДЕЛАЛ ЭТОТ ГОРОД СВОИМ. БОЛЕ НЕ СВЯЩЕННИК ЗДЕСЬ. БАРОН ТАМ. ВСЕ ДЕТИ ЛЕОНА НЫНЕ МОИ. ВЕДЬ ЭТО НОВАЯ НОЧЬ.

Он впился в меня теми глазами, глубокими и опасными, как море.

— СЛАВЬ ЖЕ ЕЁ НОВОГО КОРОЛЯ.

Я подобрался чуть ближе, и кончики пальцев правой руки задели тяжесть в подоле — второй фиал крови Диор, всё ещё спрятанный в шве.

— Среди вашего рода лишь один король, — прошипел я. — Это Фабьен возглавил нападение на Шарбург в Войнах Крови. Фабьен пересёк залив Слёз и сокрушил Нордлунд. Он и сейчас готов притязать на Пятисложный трон. Вся эта империя трепещет при упоминании его. Они даже не знают твоего имени.

— И НЕ ЖЕЛАЮ Я ТОГО. ВОЛКИ ОХОТЯТСЯ СТАЯМИ. ВО́РОНЫ — СТАЯМИ. НО В ОДИНОЧЕСТВЕ ПРЕБЫВАЮТ ЗМЕИ, ДИТЯ. Я ОТЕЦ ШЁПОТОВ. ПО ВСЕМУ ЭЛИДЭНУ ДЕРЖИТ ВЛАСТЬ МОЙ ВЫВОДОК. АШЕВЕ. СУЛЬ-ИЛЬХАМ. МАДЕЙСА. ЛЕОН. ПУСТЬ ФАБЬЕН ПРАВИТ ПУСТОШАМИ В СВОЁМ КИЛЬВАТЕРЕ. ОТРОДЬЕ ВОСС МОЖЕТ ЗАБРАТЬ КОРОНУ. ДЕТИ ИЛОН УЖЕ ВЫРВАЛИ ЕЁ САМОЦВЕТЫ.

Вампир простёр руки перед бароном и его двором, тот грозный ангел явлен во всей красе. Сияние витражей за его спиной горело огнём в моём уме, но, по правде, его величие было чёрным, и он — тёмным солнцем, превыше всякой нужды в свете и тепле. И Бог свидетель, часть меня жаждала быть раздавленной в его притяжении.

— Зачем говорить мне всё это? Чего ты хочешь?

— УЖЕ НАЗВАЛ ТВОЙ ДЕД МОЁ ЖЕЛАНИЕ, ГАБРИЭЛЬ.

Тогда он улыбнулся, и холодок пробежал по моему хребту.

— ТЕБЯ.

— …Зачем?

Рука Илона поднялась к человеку, стоявшему перед ним на коленях, его состарившееся лицо обращено вверх в обожании. Вампир одарил щёку деда медленной лаской, и печаль окрасила его улыбку.

— ХОРОШО СЛУЖИЛ МНЕ МОЙ ХРАБРЫЙ ЖЕРРАР. НО ПОЧТЕННЫХ ЛЕТ БЫЛ ОН, КОГДА Я ВЗЯЛ ЕГО, И ДАЖЕ БЛАГОСЛОВЛЁННЫЙ МОЕЙ КРОВЬЮ, ВРЕМЯ И ПРИЛИВЫ СВЕРШАТ СВОЙ ХОД. МИЛАЯ ШАРЛОТТА ХОРОШО МНЕ СЛУЖИЛА, НО ОНА ИЗУРОДОВАНА В ГЛАЗАХ МОЕГО НАРОДА. Я МОГ БЫ ПОВЕЛЕТЬ ИМ ПОЛЮБИТЬ ТУ, ЧТО ЖГЛА ИХ МЛАДЕНЦЕВ В КОЛЫБЕЛЯХ, БЕЗ СОМНЕНИЯ. НО НЕТ В ТОМ НЫНЕ НУЖДЫ. НЕ КОГДА ЛЕОН УЖЕ ОБОЖАЕТ ТЕБЯ. СПАСИТЕЛЬ НОРДЛУНДА. МЕЧ ДЕРЖАВЫ.

Одна бледная рука поднялась ко мне.

— ИДИ ЖЕ. ОТЛОЖИ СВОЙ БЕСПЛОДНЫЙ ПОХОД, ИСКАТЕЛЬ СМЕРТИ. МИЛЫЙ ФАБЬЕН — ЧУДОВИЩЕ ЗА ГРАНЬЮ ТВОЕГО РАЗУМЕНИЯ, И ТЬМА ОБИТАЕТ В НЁМ, КОЕЙ ТЕБЕ НЕ ПОСТИЧЬ. НИ ОДИН РОЖДЁННЫЙ ЖЕНЩИНОЙ МУЖ НЕ МОЖЕТ СРАЗИТЬ ВЕЧНОГО КОРОЛЯ. — Он склонил голову, глаза впивались мне в душу. — Я ЧУЮ ГОЛОД В ТЕБЕ. ТВОЯ ЖАЖДА РАСЦВЕЛА ВПОЛНЕ. ВСЯКОЙ СТРАСТИ Я ПОТАКАТЬ БУДУ. ЖЕНЩИНА. МУЖЧИНА. ДЕВОЧКА. МАЛЬЧИК. ШЕПНИ — И ОНО ТВОЁ. ЖЕЛАНИЕ БУДЕТ ТВОИМ ЗАКОНОМ. ИХ — ТЕБЕ, А ТВОЁ — МНЕ. ИБО НЕТ ЦЕПИ КРЕПЧЕ, ВЫКОВАННОЙ ТИРАНОМ НЕБЕС, ЧЕМ ЛОЖЬ ЛЮБВИ.

Я стиснул челюсть. Вампир лишь улыбнулся. И, поднеся запястье к мертвенным губам, Илон укусил глубоко. Запах поразил меня так сильно, что я едва не рухнул, — яркий, ослепительный, капающий теперь из раны с ритмом, что вторил моему громыхающему пульсу.

— ДВАЖДЫ УЖЕ ПРИГУБИЛ ТЫ МЕНЯ, ИСКАТЕЛЬ СМЕРТИ. ЕЩЁ ОДНА КАПЛЯ — И ТЫ ПАДЁШЬ.

Зверь во мне взревел, когда он поднял кровоточащую руку: мощь, обещание, кровь одного из старейших вампиров под небесами теперь всего в нескольких шагах. И к ней, точно слепец, я заковылял. Губы уже приоткрыты. Рот наполняется слюной. Но кончиками пальцев я всё ещё чувствовал его в подоле — тот стеклянный фиал, спрятанный в шве.

Кровь Диор.

Я глянул на Лаклана и Батиста, но глаза их были закрыты, как у остальных, — приколоты рабством этого чудовища. Нас всех обманом заставили пригубить его крови: тост на пиру, причастие на мессе, вино в моём будуаре. Полагаю, они выпили в третий раз тем самым вечером. И, хотя я не проглотил последнего предложения Одетты той ночью, Илон отравил и меня — я знал это по своим снам. Тот змей, выползающий изо рта Селин, тот огонь, что сжёг её в пепел: его кровь вытесняла багряную хватку моей сестры надо мной. Но теперь, ковыляя к его запястью…

— Ты ничего к нему не чувствовал.

Последний угодник-среброносец умолк, взгляд упал на летописца. Жан-Франсуа писал в томе, но, когда он поднял глаза, шоколадные встретились с грозово-серыми, и перо его застыло.

— О, я чувствовал кое-что, — ответил Габриэль. — За гранью жажды. За гранью безумия. Илон был прекраснейшим созданием, на какое я когда-либо смотрел, холоднокровка. Узреть его значило обожать его. Быть подле него значило желать его. Желание, что я так и не забыл.

Жан-Франсуа сглотнул.

— Но кровь его не имела над тобой власти.

— Нет. — Последний угодник-среброносец вздохнул. — Ещё один дар от девочки, которую я так ужасно подвёл. Кровь Диор разбила хватку Илона надо мной, как сделала это в Мэргенне для рабов Дивок. Но он, конечно, этого не знал. Полагаю, потому он и подпустил меня так близко. Бездонные глаза прикованы к моим, пока я ковылял ближе, оседая на колени перед моим новым Богом. Отец Шёпотов улыбался мне сверху, точно конец всего сущего, сладкое забвение в его глазах, когда он поднял то кровоточащее запястье к моим губам.

— ПЕЙ И БУДЬ МОИМ.

Я ухватился левой рукой, плоть его гладкая и прохладная, как фарфор. А правой я разорвал подол рубахи, поднимаясь теперь, губы оттянулись от клыков, и я махнул тем фиалом благословенной крови прямо в безупречную улыбку этого ублюдка.

И стремительный, как серебро, он меня остановил.

Я едва увидел его движение — так быстро, что он размыл пятно в воздухе. Рука его схватила мою, и я закричал, когда кости мои раскрошились в порошок. Илон вздёрнул меня к небу, мука потекла по сломанной руке, и фиал выпал из бесчувственных пальцев. В отчаянии я поймал его другой рукой, надломил горлышко, намереваясь швырнуть ему в лицо. Но быстрее, чем я мог уследить, он отбил мой удар. Я вскрикнул, когда фиал разбился и та святая кровь брызнула — не на Илона, а на скамьи, плиты, людей в переднем ряду. И с нечестивой силой древний отшвырнул меня назад, и я врезался в алтарь так сильно, что тот раскололся надвое.

Я боролся с тьмой, заставляя глаза открыться. Окровавленный и сломленный, я лежал на тех плитах, изрезанных именами моих предков, гадая, не станет ли это место моей гробницей. Но Илон навис надо мной, силуэт в свете свечей, намеренный не прикончить, но поработить меня. Схватив меня за горло окровавленными руками, вампир улыбнулся.

— ВЕСЬ ЭТОТ ГОРОД — МОЙ, — говорили тысячи вокруг нас. — КАЖДАЯ МАТЬ, КАЖДОЕ ДИТЯ, КАЖДОЕ ТЕЛО В ЛЕОНЕ, ЧТО ЕЩЁ ДЫШИТ.

Я прохрипел, ухитрившись прошептать сквозь муку:

— Жаль, что сам он не д-дышит…

Вампир моргнул, безмолвный вопрос в бездонных глазах. И в ответ витражный портрет Гавриила за нами разлетелся на тысячу сверкающих осколков, и сквозь ту острую брешь влетел ещё один ангел, и имя его сорвалось с моих окровавленных губ.

— Аарон…

Он нёсся, точно стрела, плащ полуночной синевы и локоны спрядённого золота струились позади. В руках — всё ещё чёрных и обугленных от чернил Лаклана — он держал Эпитафию, меч грозного Никиты, взятый из ещё тёплого пепла того древнего. И, намеренный прибавить к своему счёту ещё одного старейшего, Аарон обрушил тот страшный клинок прямо на горло Илона.

— Как?

Последний угодник-среброносец моргнул над кубком, осушив остаток, прежде чем ответить.

— Как — что, Честейн?

— Как де Косте узнал, что ты в нужде? — потребовал вампир. — И после кровавого расставания меж вами зачем он вообще вернулся в город?

— Он и не уходил.

Жан-Франсуа моргнул, перо его вновь застыло. Габриэль взял бутылку Монэ, вылив остаток в золотой кубок. И, откинувшись в кресле, со скрипом кожи, Последний угодник-среброносец вздохнул, чело наморщено в раздумье.

— Слушай… трудно передать простыми словами, каково всё это было. Оглядываясь теперь назад, это как… щуриться сквозь дым. Быть пьяным, не выпив. Вампиры крови Восс умеют читать мысли и имеют кожу из железа. Дивоки могут сломить волю своим Хлыстом и сломать сталь голыми руками. Вы, Честейны, говорите языками зверей и движетесь быстрее соколиных крыльев. Но Илон…

Габриэль покачал головой.

— Недаром их зовут Шёпотами, летописец. Их тонкость… трудно объяснить. В присутствии их старейших твои чувства уже не вполне твои. С тех пор как мы вошли в Леон, каждая часть нас — наши страхи, наши сомнения, наши желания — всё было закручено туже. Быстрее к ярости. К жажде. К похоти. Неправильность в самом воздухе, но невозможно ткнуть пальцем. Когда мы с Аароном были инициатами в Ордене, старый Серорук подытожил, каково это — сражаться с Илонами. Охотник, что не может довериться своему сердцу, не может довериться ничему.

— Но, коли охотнику везёт, есть вещи, на которые он всегда может положиться. И уж в чём, а в выборе друзей мне, холоднокровка, везло всегда.

Габриэль поднял кубок, глотнул глубоко.

— Я был подозрителен с тех пор, как нашёл шута в погребе, — увидел воск, которым были запечатаны те бутылки Vin de León, ещё когда их закладывала моя бабушка. Крошащийся от возраста. Красный. Но бутылки, что откупорили для нас на пиру, бутылки, что принесла мне Одетта в будуар, были запечатаны белым.

— Цветов, чтобы окрасить его, не осталось, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Тот воск был новым, — кивнул Габриэль. — Кто-то подменял вино. Моя тревога углубилась, когда Лаки начал заигрывать с Шарлоттой. Повторяя те слова из проповеди епископа Сантьяго, слово в слово. Сам Сантьяго вздрогнул, когда я прижал ладонь к его коже, как вздрогнул бы любой раб от прикосновения серебра. Но к тому времени я уже знал, что нечто поистине гнилое разлагается в костях того города.

— Откуда?

— Батист. Я видел, как они с Аароном отказались от всего, что знали, лишь бы быть вместе. Их любовь горела достаточно ярко, чтобы бросить вызов самому Черносерду. И я должен был поверить, что он добровольно предаст свет своей жизни ради укуса? Невозможно.

Габриэль покачал головой.

— Нахер невозможно.

— А я-то думал, ты валял дурака, рассказывая Аарону об измене.

— Не дурака, холоднокровка. Просто ублюдка. Первое, что я сказал Аарону в конюшне, — что он был прав. Зло и впрямь обитало в сердце того города. Оттуда мы и состряпали наш план.

— Вы разыграли драку.

— Разумеется, разыграли. Притворившись, будто единственного моего ещё не отравленного союзника у меня отняли. Это сделало меня уязвимым с виду. Одиноким. — Габриэль покрутил ножку кубка, губы скривились. — Умный лев притворяется слабым, чтобы выманить добычу.

— Но как де Косте вернул свой клинок? — рявкнул маркиз. — Он был заперт в оружейной, и ключ был лишь у твоей кузины!

— Он вышиб эту гребаную дверь, разумеется.

— Но как он вошёл в замок без приглашения?

— Я его пригласил.

Вампир нахмурился, тёмные глаза вспыхнули. Габриэль лишь пожал плечами.

— В конце концов, это был и мой замок тоже. Дедушка объявил это перед всем своим двором.

Вампир моргнул, пролистнув том назад и зачитав вслух:

— Мой дом — твой, Габриэль.

Жан-Франсуа откинулся в кресле. Глаза его были прикованы к угоднику-среброносцу, тлея теперь, пока Габриэль поднимал кубок, делая ещё глоток. И, покачав головой, летописец провёл пером по изогнутым губам.

— Признай, — усмехнулся Габриэль. — Может, я и ублюдок. Но порой смышлёный.

— Столь смышлёный, что твоя так называемая добыча избила тебя едва не в кашу.

— Что ж. Не разбив нескольких голов, омлета не сделаешь.

Габриэль закинул одну длинную ногу на другую, скребя рваным ногтем засохшую кровь на коже одежды.

Аарон летел, точно копьё, приземлился, точно громовая стрела, и стены содрогнулись вокруг нас. Вся ярость в нём была теперь спущена с цепи — мысль, что это чудовище поработило его Батиста, чистый ужас целого города, удержанного в рабстве. Но более и сильнее всего, думаю, я знал истинное сердце его ярости. Это был ведь Илон. Отец Шёпотов. И прародитель, или прапрародитель, или что-то в этом роде, вампира, что породил Аарона. Мой брат никогда не встречал чудовище, что соблазнило его маму, — тот ублюдок был сражён годами раньше. Но в корне всего, в сердце всего, Отец Шёпотов был прародителем всех страданий Аарона.

Древний поднял руку, и Эпитафия запела, отсекши руку Илона у локтя. Хватка его на мне ослабла, и я упал, и каждый рот в соборе раскрылся теперь в одном долгом вое боли. Илон хлестнул другой рукой — удар столь ужасный, что отправил Аарона сквозь один из высоких, как деревья, столпов, державших потолок. Древний камень разлетелся, точно дешёвая посуда, осколки впились в море рабов, и все они взревели яростью Илона, пока своды стонали. Аарон перекатился на ноги, забрызганный кровью, Эпитафия всё ещё в кулаке.

Илон стоял у алтаря, разбитое витражное стекло увивало его цветом пламени. Хотя правая его рука была отрублена у локтя, ризы забрызганы кровью, всё же его была грозная красота — Ангел Огня явлен, говорящий десятью тысячами ртов.

— Я ЧУЮ МОЮ КРОВЬ В ТЕБЕ, ДИТЯ.

Аарон поднял Эпитафию, улыбаясь над её окровавленным лезвием.

— Я твою тоже чую.

— ВЕСЬ ЭТОТ ГОРОД — МОЙ, МАЛЕНЬКИЙ ЮНЕЦ. ГЛУПЕЦ ТЫ, ЧТО БРОСАЕШЬ МНЕ ВЫЗОВ В НЁМ В ОДИНОЧКУ.

— Но я никогда не в одиночку.

Сунув руку в плащ, Аарон вынул длинный свёрток в промасленной ткани и швырнул его ко мне. Я поднялся с расколотых ступеней, поймал рукоять, губы скривились. Темнейшие часы моей жизни озаряла тяжесть того клинка в моей руке, и этот не был исключением: я отбросил промасленную ткань и улыбнулся серебряной деве в моих руках.

«Это н-н-н-не ангел, Габриэль. Об-б-братно в ад отправим его».

Аарон бросился на Илона, Эпитафия высоко поднята. Я метнулся к флангу вампира, Пьющая Пепел зажата в одной здоровой руке. У меня не было времени помазать её клинок последним фиалом крови Диор, всё ещё спрятанным в подоле воротника. Но мне нужна была та кровь, чтобы сразить Фабьена, и к тому же — это был древний Шёпот, не Железносерд. Клинок Аарона прошёл сквозь локоть Илона, как моча сквозь снег, и я намеревался быстро покончить с этим ублюдком, сражаясь бок о бок с братом, как не делали мы со времён нашей победы при Близнецах.

В своей башне Последний угодник-среброносец тихо вздохнул.

— Но, как я говорю, летописец… сражаясь с Шёпотами, сердце своё ты не вполне зовёшь своим. А Илон владел каждым сердцем в том городе.

Это была девочка. Лет, может, десяти. Длинные чёрные волосы, как у моей Пейшенс, в нарядном красном церковном платьице. Она шагнула из толпы и бросилась меж вампиром и мной, крича во всю глотку: «Не трогай ангела!»

Мой натиск дрогнул, и больше горожан поднималось теперь, бросаясь в брешь меж Илоном и нами с Аароном. Весь собор пробудился, точно ото сна, тысячи голосов вскричали в ужасе, сотни рук потянулись ко мне. Я не сумел бы сразить их всех, даже если бы посмел, а я, конечно, не смел — это были невинные, порабощённые кровью Илона. И всё же они дрались, как одержимые дьяволом, матери и девы, священники и нищие, валя меня наземь, и рёв Аарона потонул под грохотом их ярости.

— В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ОТЦА.

Илон смотрел на меня в давке, говоря наконец своим собственным, бездонно-глубоким голосом.

— В ДЫХАНИИ КАЖДОГО МЛАДЕНЦА.

Он шагнул ко мне, окровавленная рука поднялась.

— В КАЖДОЙ ГРЁЗЕ И КАПЛЕ МОИХ ВЛАДЕНИЙ ПРЕБЫВАЮ Я.

Бледнокровки обладают силой десяти мужей, летописец. Отродье Дивок — силой десятков. И всё же там, в чреве Le Dôme, мы с Аароном стояли против тысяч. Они вырвали Пьющую Пепел из моих рук, пригвоздив меня, точно муху, в паутине хватающих рук и лопочущих ртов. Я взревел в непокорстве, и сердце моё скрутило, когда я увидел среди них Лаклана: мой старый ученик схватил мою здоровую руку хваткой, точно железной. Батист был среди тех, кто нападал на Аарона, — сотни невинных тел бросались на моего друга.

Море плоти задрожало теперь, расступаясь, точно занавес. И предо мной навис тот монстр, тот змей, тот Шёпот, вновь протягивая своё окровавленное запястье.

— ПО МОЕМУ СЛОВУ ПОЛОЖИЛ ТВОЙ ПРЕДОК ОСНОВАНИЕ СЕГО ГОРОДА. ПО МОЕЙ ВОЛЕ БЫЛА СИЯ ЦЕРКОВЬ ВОЗДВИГНУТА ИЗ ПРАХА. — Илон вздохнул, низко и долго. — Я ЛЮБЛЮ ЭТОТ ГОРОД, ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН. И ТЫ ПОЛЮБИШЬ.

— А любишь ли ты его настолько, чтобы умереть за него?

Голос дрожал — не от страха или печали, но от ярости. Глянув за плечо чудовища, я увидел кузину, поднимавшуюся позади него. Лицо Шарлотты было искажено ненавистью, единственный её здоровый глаз пылал истиной, столь долго отрицаемой, размазанной липко и красно по её оскалу. Я понял, что, выбив кровь Диор из моей руки, Илон разбрызгал её — по скамьям, по полу, и несколько капель попали в людей в переднем ряду: Шарлотту, шута, дедушку. Та кровь была размазана теперь по её губам. И в руках она держала свой меч, Светоносицу, лезвие уже смазано маслом, когда она вонзила его насквозь в спину вампира.

Светоносица была выкована гением, верно, но это был не клинок из зачарованной звёздной стали. И, хотя он пронзил сердце Илона, Шарлотта не высекла искру, дабы не предупредить цель о своём приближении. Она повернула рукоять, чтобы воспламенить, но с рёвом вампир крутанулся, ударив когтями, и Шарлотта пролетела сквозь море прихожан с воплем. Илон пошатнулся, медленно поворачиваясь, тянясь назад красными когтями, чтобы вырвать клинок из позвоночника.

Но сквозь давку людей поднялся ещё один лев.

Понятия не имею, чего я ожидал, когда встретил его. Когда я был мальчишкой, дедушка был фигурой далёкой ненависти — злым старым псом, что украл право рождения моей мамы. Но он не был мешком костей, с впалыми глазами и скрюченным. Нет, Жеррар де Леон был высок, как я, и, без сомнения, столь же широк в молодости. Руки его были в морщинах, но не дрожали, когда он схватил клинок в спине Илона, повернув рукоять, и прошептал:

— Один день — львом…

Кремень высек искру, масло вспыхнуло, клинок наконец занялся огнём. Илон закричал, обернувшись к деду и вскрыв ему горло до кости. Я взревел, когда брызнула кровь, когда старик упал. Но то пламя занялось на ризах ангела, и Илон завыл теперь в ужасе.

Вокруг меня их голоса поднялись — то баронство рабов, воющее, пока огонь брал своё. Их хватка на мне ослабла, умы их сорвались с якоря, мука вампира волной прошла по его пастве. Он метался среди них, когти рассекали плоть, отрывали головы от шей, и все его верные были повергнуты на колени ужасом его.

Но не я.

Я поднялся из хаоса, нырнув через надгробия мужей, что построили этот город по велению дьявола, и выхватил Пьющую Пепел с пола. Илон сорвал горящие ризы с тела, волосы занялись теперь, клыкастая пасть раскрыта в вое такой боли, что сотряс трескающиеся своды наверху. И, пока я летел к нему, он впился в меня взглядом, глубоким, как вечность, и прошептал голосом, что едва не сломил меня.

— ПРОШУ, НЕ…

Пьющая Пепел запела, когда обрушилась, арией ярче, чем хор Эмпиреев. Она прошла сквозь плоть и кость, что выстояли тысячу лет, отсекши голову Илона от плеч. Раздался тогда звук, или, быть может, отсутствие его, — тишина столь глубокая, что казалась гимном. И, пока весь мир затаил дыхание, те тысяча лет взяли своё, и грозная рука Времени теперь схватила его. Безупречная плоть распалась, безупречная улыбка разрушилась, и Отец Шёпотов разлетелся так яростно, что меня отбросило, точно игрушку, точно мальчишку, и я врезался в плиты и провалился в черноту.

Я поднял голову, тело ныло, кости сломаны. Моргая, я посмотрел в небо, протирая изумлённые глаза. Хотя ещё царило лето, снег падал внутри того собора, опускаясь со стропил на паству внизу. Они оглядывались в изумлении, матери и девы, нищие и пекари, и чешуя спадала с их глаз. Ибо, конечно, это был не снег, падавший в Le Dôme в тот день, но пепел — пепел чудовища, что и построило, и поработило этот город, ныне сражённого в прах руками его сына.

И дочери.

Она лежала на спине в растекающейся луже красного, силясь дышать. Я, шатаясь, добрёл до Шарлотты, опускаясь теперь на колени, и здоровая рука сжала её руку.

— М-merci, к… к… — Она закашлялась, красным и капая. — …Кузен.

— Аарон! — взревел я.

Брат мой протолкался сквозь ошеломлённую толпу, синие глаза распахнуты.

— Помоги ей! — потребовал я.

Он кивнул, опустился на колени рядом со мной, поднял запястье и укусил глубоко. Паства медленно приходила теперь в чувство, женщины рыдали, дети плакали. Батист протолкался сквозь толпу, Лаки тоже, положив руку мне на плечо и сжав. Но глаза мои были прикованы к Шарлотте, когда Аарон прижал окровавленное запястье к её губам.

Но она отказалась глотать.

— Пей, — прошептал я. — Кровь исцелит твои раны.

Она покачала головой, отвернулась.

— Хватит к-крови.

— Этим людям ты нужна. Дед мёртв. Кто будет править этим домом, если не ты?

— Ты ведь не глупа, Lionne Cendrée? — спросил Аарон.

— Г-г-гори в аду. П-пиявка.

Взгляд Аарона метнулся к Лаклану.

— Понимаю, почему ты ей по душе.

— Шарли… — прошептал Лаклан.

Мой старый ученик стоял на коленях на плитах, кожа одежды залита кровью. Эгида его сияла вновь, свет его веры разгорелся теперь, когда хватка Илона была разбита.

— Я знаю твой стыд, Шарли, — пробормотал Лаклан, взяв руку кузины. — Твою ярость. Я знаю, каково это — быть использованным. Видеть, как твоё кровоточащее сердце оборачивают против тебя.

Он покачал головой, губы сжаты в нитку.

— И всё же лишь в падении нас учат летать. Эти последние несколько дней с тобой я снова и снова ловил себя на мысли, ради чего я живу. И, хотя те дни были ложью, я, кажется, всё же нашёл в них некую правду. И я гадаю…

Он сжал её окровавленные пальцы, тяжело сглотнув.

— Может, и ты тоже?

Шарлотта встретила взгляд Лаклана, кровь пузырилась на её губах, челюсть крепко стиснута. Была в кузине холодность, жестокая, как зимний рассвет. Но, пока она смотрела на Лаки, я видел, как тот иней теплеет, как лёд на ней трескается, точно витражное окно.

И, стиснув челюсть, шипя дыханием, Шарлотта кивнула.

Аарон вновь прижал запястье к её губам, и наконец она выпила, давясь его кровью, точно ядом. Хотя Аарон был лишь птенцом, он был внуком Никиты, Приора Дивок, и кровь его была достаточно глубока, чтобы оттащить Шарлотту хотя бы немного от берега смерти. Дыхание её пошло чуть легче. Цвет медленно вернулся на губы, скривившиеся в малейшей из улыбок, когда она глядела на Лаклана. И, похлопав Аарона по спине, я выволок себя на дрожащие ноги.

Сунув руку в плащ, я вынул трубку, набивая себе дозу, пока оглядывал хаос вокруг нас. Паства всё ещё была ошеломлена, всплывая из глубочайшего из кошмаров. Рука моя была сломана, плиты скользки от кровавого месива. Половина дедова двора была перебита в предсмертных судорогах Илона, его бедный шут Каспьен среди них. Идя по кровавому следу, я увидел тогда барона, распростёртого на ступенях алтаря, незрячий взгляд устремлён на Спасителя наверху. Дыша красным, я опустился на колени у деда, закрыл ему глаза. Я знал старика недолго, но всё же видел в нём нечто от себя, гадая, чем мы могли бы стать, если бы моя мама…

— Мама, — пробормотал я.

Я сунул руку под дедов плащ, и там я нашёл его: тонкую книгу в кожаном переплёте, герб нашего дома вытиснен на обложке с инициалами «А. Л.».

Дневник моей матери.

Я пролистнул страницы, пропитанные красным. Я увидел мамин почерк, выведенный больше тридцати лет назад и всё же бессмертный. И средь растекающихся чернил и крови я увидел имя.

Вулфрик.

— Габ?

Я обернулся на голос, втянув ещё одну грудь горьковато-сладкого тепла причастия. Аарон стоял с Батистом рядом, не совсем достаточно близко, чтобы коснуться. Лаклан стоял на коленях с Шарлоттой, её голова покоилась у него на коленях. Но он впился в меня подведёнными сурьмой зелёными глазами, и голос его звенел по разбитым сводам наверху, разбитому алтарю внизу.

— Что нам делать теперь, брат?

— Я уже говорил тебе.

Я поднялся, поморщившись.

Сунул дневник за пазуху.

— Мне надо убить короля.

Я стоял у окна опочивальни, и тяжесть всего мира лежала у меня в руке.

Фиал был едва с ладонь — тяжёлое, особое стекло, пробка вытравлена семиконечной звездой. Я смотрел на это сокровище, дар, оружие внутри. Кровь Святого Грааля. Сердце моё всё ещё ныло от утраты Диор, и теперь к нему примешивался страх — это была последняя оставшаяся от неё капля. Всё, что у меня было, чтобы сразить Вечного Короля. Зверь во мне зарычал, пока я взвешивал ту свинцовую тяжесть в руке, и приглушённый солнечный свет поблёскивал на том прекрасном красном, красном, КРАСНОМ.

Видение, что показала мне её кровь, всё ещё преследовало мой ум: та звезда на юге, та ужасная чёрная рука на севере. И всё же взгляд мой неизменно тянуло на восток, к рассвету, где он ждал. И, вложив фиал в железную оправу — драгоценнейший самоцвет во всей этой державе теперь, — я повесил его на шею и прошептал свою клятву.

— Фабьен.

По всему замку уже несколько дней шли приготовления. Я слышал их в опускающихся сумерках, склонив голову, чтобы вслушаться. Долго Город Львов держал ворота запечатанными, очи обращены внутрь, не внемля мольбам императора о помощи. Но теперь собиралось великое войско, весь Леон был спущен с цепи. Солдаты, снаряжённые кольчугами и механическими арбалетами, маршировали строем по двору под бдительным оком Лаки, холодным взором Аарона, обнадёженной улыбкой Батиста.

Я слышал, как Шарлотта взывает к своим капитанам, своим квартирмейстерам. Хотя простолюдины Леона всё ещё шептались за спиной кузины, теперь они говорили не о мяснике, а о храбрости. Пепельная Львица, что вместе с кузеном зажгла огонь на коже ангела и помогла освободить этот город от ада.

Пьющая Пепел покоилась в моих ножнах — тяжесть столь же утешительная, как всегда. Я медленно вытащил её, слушая гимн звёздной стали, чуть более нестройный, чем прежде. Я держал её в руке — мою серебряную деву, мою верную подругу, — разглядывая слова, вытравленные по всей её длине, чьё значение знали лишь она да я. Трещина была всё ещё заметна, волосяная линия тянулась до середины. Но у её основания три тонких шва были выжжены в коже Пью, остановив разлом на ходу. Мастерство починки было превосходным, мастер-кузнец Кортес сдержал слово. Я знал, что она никогда не будет прежней, но, быть может…

«Я б-б-буду достаточной».

Я улыбнулся её серебряной песне, звеневшей в уме. Сердце моё ныло от того, чем стала моя подруга, и всё из любви ко мне. Но я поцеловал её чело, прошептав в ответ:

— Ты всегда была достаточной. Мы вместе ступили на эту дорогу. И вместе достигнем её конца.

«Я б-б-бы не желала т-того, друг мой. Когда всё это будет кончено-чено-чено, я хотела бы смотреть вниз с моей вечной награды на жизнь, что твоя, и улыбаться. Я хотела бы, чтобы ты жил, Габриэль. Ради м-меня».

— Славная надежда. Но это не детская сказка, Пьющая Пепел.

Я вложил клинок в ножны, разжал хватку на рукояти.

— Никаких счастливых концов.

— Шевалье?

Я обернулся на голос, тихий и мягкий, оторочённый ноткой страха. Я обнаружил Одетту, стоявшую в дверях, глаза опущены, руки сложены перед собой. Служанка была в синеве потерянных небес, тёмные локоны спадали на плечи, вниз по декольте. Лунная пора её давно миновала, запах её крови выцвел, но я всё ещё мог вспомнить тот небесный аромат, и глаза мои зацепились за чёрную ленту на её горле.

Зверь во мне зарычал.

Я захлопнул дверцу клетки. Плотно.

— Merci, мадемуазель Одетта. Но мне не нужно, чтобы ты разбирала мне постель этой ночью.

— Нет, я…

Служанка заломила руки, умолкнув, когда двое домашних стражей прошли по коридору снаружи. Губы сжаты, она закрыла дверь, взгляд всё ещё прикован к половицам.

— Я хочу… извиниться, шевалье де Леон.

— Ради всего святого, мадемуазель, за что тебе извиняться?

— За… за то, как я себя вела. За то, что говорила вам. — Она подняла тёмные глаза, но не смогла удержать мой взгляд. — То чудовище, оно… оно велело мне принести вам его кровь. Я бы никогда… О, молю Бога, чтобы вы простили меня, шевалье, я не з…

— Нет-нет, тише, мадемуазель, — мягко сказал я. — Не ведай стыда. Его кровь держала тебя, и весь Леон подле тебя. Если уж на то пошло, это мне следует просить у тебя прощения.

— …За что?

— За то, как я говорил… Я напугал тебя. Прости.

— Не такой уж вы и страшный. — Одетта улыбнулась, рискнув ещё раз глянуть. — И вы спасли каждую душу в этом городе, шевалье. Как бы громко вы ни возражали, вы во всём тот самый герой, о котором поют в ваших песнях.

— Я не герой, chérie. Поверь мне.

Я выглянул в окно, на солдат, собиравшихся во дворе внизу. Квадратные челюсти, ясные глаза и неизрезанные клинки, многие слишком юны даже для бритья.

— Но я-то знаю нескольких.

Служанка шагнула ближе, и глаза мои вновь притянулись к её. Даже освобождённая от действия крови Илона, я видел это в ней теперь, как видел часто. То тёмное и опасное желание. Как я и говорил, одни нас, бледнокровок, презирают, летописец. Другие обожают.

Но никто не остаётся равнодушным.

— Что вы мне сказали? — спросила она. — О том, что люди видят в вас? Тьму, недостаточно глубокую, чтобы в ней утонуть? Огонь, у которого можно поплясать, но не обжечься?

Одетта убрала прядь волос с горла, и я поймал себя на том, что глаза мои прикованы к награде под ним. Молочно-белая кожа, обведённая чёрным кружевом, пульс бьётся быстрее.

Снова зверь во мне забурлил. Но снова я захлопнул ту клетку.

Высоко в башне Суль-Аддира Последний угодник-среброносец вздохнул.

— Клянусь.

Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, впившись в Габриэля. Он видел мили и годы, висевшие на теле этого человека, тяжесть, что слишком рано влекла его в землю. Но более теперь, за гранью истирания временем, свинца вины, летописец уловил проблеск истиннейшей тьмы — безумия глубокого и жажды безудержной, вскипавшей теперь в кроваво-красной вязи на глазах Последнего угодника-среброносца.

— …Габриэль?

— Я кивнул на дверь, — сказал он. — Прощаясь с ней. Одетта мягко улыбнулась, плечи её поникли, когда она признала поражение. Сделав тот последний шаг через пропасть меж нами, она положила одну нежную руку мне на щёку.

— Вы милый, — вздохнула она. — Надеюсь, вы найдёте…

И тогда она застыла, точно лань под прицелом охотника. Ибо, когда она прижала ту руку к моему лицу, я ощутил её тепло, точно багор в моей коже. Я ощутил желание в ней, точно когти в моём нутре. Но более всего я ощутил биение её, гипнотическое, прижатое к моей щеке, но отдававшееся во всём моём теле, поднимавшееся, точно волна, достаточно высокая, чтобы затмить всякую звезду на небе.

И пальцы мои сомкнулись вокруг её запястья.

Дыхание Одетты перехватило, глаза распахнулись, когда рот мой скользнул по тому пульсу, горячему на её коже. Сердце её забилось чаще, когда губы мои скользнули ближе, мягко прижались к той шёлково-мягкой белизне, той лазурной вязи под ней. Я чуял её желание, омывавшее меня и пронизывавшее, как не смогла бы никакая святая вода, поглощавшее меня целиком. И, хотя я не желал, чтобы эта женщина стала обрывом, с которого я рухну, я знал, что теперь должен сделать то же.

Поглотить. Её. Целиком.

Когда клыки мои пронзили её кожу, Одетта едва не упала, охваченная блаженством Поцелуя. Кровь её обрушилась на мой язык, точно буря, разбив всякую решимость в щепки. Долгий, низкий стон сорвался с её губ, поднявшись откуда-то из глубокой тьмы, колени её подломились. Я подхватил её, чтобы остановить падение, окутав её руками. Свободная рука её вцепилась в мою рубаху, разрывая завязки, и губы её встретили мою кожу, водопад задыхающихся поцелуев пролился по моей груди. Рука её скользнула ниже, нашаривая мой ремень. Но даже когда она высвободила меня, лаская, обожая, я всё пил, и всякое желание плоти было поглощено нуждой в крови.

— Милый Лев, — выдохнула она. — Не возляжешь ли в моей листве?

Я едва помню, как швырнул её на постель. Задрал её платье и спустился в тень меж её бёдер, уже влажную и тёплую, как летний дождь. Я раскрыл её кончиками пальцев, и медовый вкус её храма не шёл ни в какое сравнение с её кровью. И всё же я пожирал ту женщину, и Одетта хватала меня за волосы, притягивая теснее, бёдра качались, грудь вздымалась, пока она силилась просто дышать. Она ахнула, ощутив мой большой палец, что раздвинул её лепестки и погрузился глубоко, горячо, туго и скользко. Но лишь когда я оторвал рот от её губ и нашёл свою истинную награду, она вскрикнула, голова запрокинута, бёдра приподнялись с постели, когда я вонзил зубы глубоко в её бедро.

Я пил снова, и зверь во мне ревел, упивался, желая лишь большего, лишь этого, лишь всего. Поток артериальный, горячий, густой и яркий привкусом железа, вся симфония жизни звенела теперь в пустоте моей груди и хлынула в мой бушующий член, через каждый покалывающий кончик пальца. Я, может, и не остановился бы, не вонзи она ногти мне в кожу, свирепо, и боль рассекла желание и вытащила меня на миг на поверхность.

— Возьми меня, — выдохнула она. — Боже, трахни меня, прошу.

Я поднялся, шипя сквозь бритвенные зубы, красное капало с моей улыбки, когда я сорвал ту ленту с её горла. Одетта потянулась вниз, взяла меня, ладонь скользнула по моей горящей длине, направляя меня туда, где он был ей нужен. Один толчок, один укус, и каждая её мышца натянулась, каждое её сердцебиение было моим, ногти её скребли мне спину, а ноги крепко обвили меня, вонзённого по рукоять, но молящего идти глубже, сильнее, ещё. Весь мой мир омыло багрянцем, когда зубы мои пронзили её горло, песнь сталкивающихся тел, голос её, зовущий моё имя, — всё потонуло под невозможным потопом её сердцебиения, низвергая всё, чем я был и когда-либо стану, в небытие.

Последний угодник-среброносец подался вперёд, локти на колени.

— И там я её оставил.

Жан-Франсуа поднял взгляд от хроники, перо застыло. Тишина наполнила комнату, безмолвие столь глубокое, что звук громыхающего сердца угодника-среброносца казался оглушительным. Вампир впился в него взглядом, но тот отказался его встретить.

— В небытии?

Габриэль поднял кубок, вылив последние капли на язык.

Но ответа не дал.

— …Габриэль?

— Я жажду, холоднокровка.

— Ты хочешь сказать, что убил…

— Я хочу сказать, что жажду.

Летописец поджал губы, оглядев узника с ног до головы.

— Я говорил тебе однажды и скажу снова. Моя Императрица желает всю твою повесть.

Угодник-среброносец рыкнул, тихо и смертоносно.

— Что ты сделал с милой маленькой Одеттой, Габриэль?

— Будь ты проклят, принеси мне ВЫПИТЬ, мать твою!

Последний угодник-среброносец поднялся с кресла, схватив пустую бутылку со стола. Он швырнул её в стену, и она разлетелась на тысячу сверкающих осколков, когда он метнулся к летописцу. Руки впились в подлокотники, нависнув над лицом вампира, он зарычал бритвенными зубами, сверкнул горящими глазами.

— Твоей Императрице ни капли не сдалось, что я сделал с той женщиной. И ты не священник, чтобы отпускать мне грехи. Я не стану выворачивать нутро, чтобы ты искупался в помоях, Честейн. Так что принеси мне выпить, пока я не сделал глоток из тебя.

Слюна забрызгала губы угодника-среброносца, безумие кипело в красноте его глаз. Но Жан-Франсуа оставался совершенно неподвижен, глядя на человека, миф, явленное чудовище. Дверь распахнулась, капитан Дэлфин и отряд рабов-мечников хлынули через порог с обнажёнными клинками. Но маркиз Жан-Франсуа, летописец Императрицы Марго Честейн, поднял одну алебастровую руку.

— Отставить, капитан.

Большой человек насупился, глаза заметались меж маркизом и безумцем.

— Вы увер…

— Вполне уверен. Жди меня снаружи, Дэлфин.

Капитан смотрел на Габриэля, как волк на истекающего кровью агнца, но угодник-среброносец не обращал на него внимания, глаза всё ещё прикованы к Жан-Франсуа. С явной неохотой рабы-мечники сделали, как велено, клинки скользнули в ножны, латы залязгали, пока они медленно отступали из комнаты. Тогда вампир заговорил, мягко, как дым, и губы их разделял лишь вздох.

— Коли ты желал запугать меня, Габриэль, было ошибкой раскрыть желание своего сердца. Хотя я не сомневаюсь, что мы оба насладились бы любой попыткой утолить твою жажду мной, мы оба знаем, что ты не станешь рисковать жизнью, пока не увидишь, как умирает твоя сестра.

Габриэль моргнул, ярость в его глазах смягчилась.

Жан-Франсуа ухмыльнулся, склонившись ещё ближе и прошептав:

— К тому же порой и я смышлёный ублюдок.

Губы их почти соприкоснулись, когда летописец тихо усмехнулся, шоколадные глаза прикованы к грозово-серым. Дюжина сердцебиений минула, прежде чем угодник-среброносец подался назад. Но он подался, мышцы расслабились, кулаки разжались, стекло хрустнуло под его сапогами, когда он опустился обратно в кресло. Убрав прядь волос с губ, Габриэль кивнул.

— У тебя бывают моменты, вампир.

— Мелина?

На зов маркиза в дверях появилась его верная рабыня, руки сложены перед собой. Она была в дивном платье из чёрного бархата и кружева, юбки разливались чёрным потоком по усыпанным стеклом плитам. Глаза её были опущены, но она рискнула бросить короткий взгляд на угодника-среброносца, губы скривились при виде его покорности.

— Хозяин?

— Принеси нашему гостю ещё бутылку, любовь моя. Язык его пересыхает, а нам надо оставить ему какую-нибудь забаву, прежде чем мы скажем ему adieu²⁸. — Та сводящая с ума ухмылка лишь шире. — Сомневаюсь, что Дарио уже вполне оправился от ласк шевалье де Леона.

Служанка поклонилась, вновь удалившись из камеры. Габриэль вскинул подбородок, пальцы забарабанили по коже одежды, пока он разглядывал тюремщика.

— Adieu?

Летописец уже убирал хронику, великий том закрыт, золотое перо очищено с обычной щепетильностью.

— Я заметил, что нрав твой треплется, когда ты утомляешься, Габриэль. Сдаётся, ты заслужил передышку покамест. В твоей повести, разумеется, есть ещё, но другая ждёт в этой башне, и у неё есть что рассказать.

Глаза угодника-среброносца вспыхнули, ярость подожгла холодную грозовую серость.

— Понятия не имею, зачем ты утруждаешься. Каждый вздох, что крадёт Селин, делается лишь ради лжи.

— Потому что дорогая твоя сестра знает, какой путь прошёл Грааль после того, как ты ушёл от неё в Мэргенне. — Вампир усмехнулся, поднимаясь на ноги и поправляя шейный платок. — И потому что она ненавидит тебя почти так же сильно, как ты её.

— Я не уходил от Диор. Я думал, она мертва. А то, что было дальше… я не хотел, чтобы что-либо из этого случилось.

Последний угодник-среброносец опустил взгляд, плечи поникли, когда он прошептал:

— Прости.

Жан-Франсуа вопросительно выгнул бледную бровь.

— За то, что вышел из себя только что, — ответил Габриэль. — За то, что напал на тебя в первую ночь нашей беседы. Мы с тобой не друзья, Жан-Франсуа. И близко не друзья. Но при всей глубине пропасти меж нами одно у нас общее.

— Вот как?

— Мы оба игрушки Марго Честейн.

Вампир скривился, стремительно развернувшись на расшитом каблуке.

— И небеса побагровели, как сердечная кровь. И буря расколола небосвод. И дождь был подобен слезам всего крылатого воинства падших.

Жан-Франсуа обернулся к Габриэлю, пальцы шпилем у губ, и продекламировал:

— Жрецы тех ложных богов и порушенных заветов, числом во все персты горящей длани ада, стояли в мрачном изумлении. И возвёл Спаситель очи к престолу Всемогущего Отца своего, и сердце его окрасило кости земли, и гласом, подобным грому, он воззвал…

— Сей кровью обретём мы жизнь вечную, — закончил Жан-Франсуа.

— То, что тебе предстоит узнать, вампир…

Габриэль пожал плечами, кожа скрипнула, когда он откинулся в кресле.

— Что ж… если захочешь поговорить после, ты знаешь, где меня найти.

Жан-Франсуа лишь фыркнул. С шорохом бархата, нежным ароматом ясеневого дерева и желания Мелина шагнула обратно в комнату, золотой поднос на руке. Летописец смотрел, как угодник-среброносец смотрит на неё, и, подавшись вперёд, поставил перед ним ещё бутылку Монэ. Глаза Габриэля блуждали по её тонким запястьям, уплывая по бледным, восхитительным выпуклостям над корсетом к пульсу, громыхавшему на её горле. Когда домоправительница встретила взгляд угодника-среброносца, летописец увидел, как она подавила дрожь.

Одни нас презирают. Другие обожают. Но никто не остаётся равнодушным.

— Я мог бы велеть Мелине составить тебе компанию, коли пожелаешь? — предложил летописец, и шоколадные глаза блеснули. — А то наверху совсем один заскучаешь?

Угодник-среброносец поднял бутылку, надломив восковую печать ногтем большого пальца.

— Merci, холоднокровка. Но компании мне покамест в избытке.

— Пей не спеша, Габриэль, — предостерёг Жан-Франсуа. — Я могу задержаться в аду.

— Не бойся, mon ami.

Габриэль горько улыбнулся, наполняя кубок до краёв.

— У меня есть терпение.

Летописец повернулся, выметнувшись из камеры в вихре тёмного шёлка и ястребиных перьев. Мелина последовала, Дэлфин запер за ними окованную железом дверь.

Сунув руку в карман, маркиз поставил одного из своих фамильяров на камень — крохотную Клаудию, усики подрагивают, чёрные глазки блестят. И, оставив её следить внутри, а отряд людей на страже снаружи, он зашагал вниз по башенной лестнице, и Мелина, и Дэлфин, и ещё дюжина рабов-мечников следовали в его кильватере.

Маркиз был встревожен, разумеется: колкости угодника-среброносца о его создательнице били чересчур близко к дому. Но времени предаваться раздумьям почти не было. Спускаясь по башне, он встретил ещё пару рабов с большим окованным железом сундуком меж ними. Он слышал, как идёт пир Марго с Дивоками, голоса бормотали под гимнами хора кастратов, и песнь их звенела по сводам наверху. Достигнув большого коридора под башней, Жан-Франсуа учуял аромат запястий, вскрытых в золотые кубки, припудренной плоти и влажных от росы бёдер. Он подумал, есть ли у него время проскользнуть внутрь и урвать дерзкий укус: лакомства его матери всегда были отборными. Он размышлял о финале истории угодника-среброносца, воображая Габриэля, извивающегося нагим на смятых простынях, вонзённого по рукоять в свою жертву, и кожа Мелины покрылась мурашками, когда он глянул в её сторону.

— О, вот ты где, — раздался звонкий голос. — Доброго утра, дядюшка.

Жан-Франсуа остановился, рабы выстроились за ним, и он уставился на фигуру, скользившую на золочёных каблуках по красному ковру к нему. Высокая и статная женщина, кожа бледна, как свежий алебастр. Длинные золотые волосы вплетены вокруг чела в прекрасный венец, великолепное платье разливалось по полу багряными волнами. На сгибе одной руки она держала крохотный комочек пуха — какую-то породу элидэнского терьера, более родню крысе, чем псу.

— Виконтесса Николетта. Как дела, милая племянница?

— Je vais bien³⁰, Marquis, merci beaucoup²⁹. — Женщина присела в безупречном реверансе, её элидэнский выговор был чопорным и благородным. — Прошу прощения за вмешательство, ты, похоже, куда-то направляешься, и, боже, этот сюртук просто бесподобен.

— Merci.

Маркиз стоял молча, ожидая, пока кровная племянница изложит своё дело. Но Николетта оставалась безмолвной, бровь чуть выгнута, голова чуть склонена.

— Твоё платье тоже прелестно, — наконец сказал Жан-Франсуа.

— О, эта пыльная тряпка. — Виконтесса отмахнулась, усмехнувшись. — Оно едва ли не старше этого замка. Между нами, я, честно говоря, подумывала отдать его одной из моих рабынь.

Маленькая собачонка впилась глазами-бусинами в маркиза и издала тонкий, пронзительный лай. Николетта прижала бледную руку к морде зверька, цокнув языком.

— Тише, Анри, это дядюшка Жан-Франсуа. Ты его знаешь.

— Чем могу служить, милая племянница?

Николетта присела в ещё одном реверансе, пёсик теперь утихомирен.

— Прошу прощения, как я говорю. Но дорогая бабуля велела мне разыскать тебя.

Губы маркиза скривились в улыбке, что противоречила его настроению. Видишь ли, Жан-Франсуа недолюбливал Николетту. По правде, единственное, что удерживало его от прямой ненависти к ней, — то, что ненавидеть её значило бы уделить юной кровной племяннице куда больше внимания, чем она того стоила. Он недолюбливал бархатный голос Николетты. Её хорошенькое личико. Её чересчур современное и, признаться, броское чувство стиля. Он недолюбливал, что она была благородных кровей. Что, когда она говорила «между нами», на деле она имела в виду «между нами и всяким, кто простоит на месте достаточно долго, чтобы я ему рассказала». Но если и было одно, что Жан-Франсуа ненавидел в юной виконтессе больше прочего, так это её упорство в употреблении того слова.

Бабуля.

Будто Нетленная Императрица волков и людей была какой-то луноликой смертной свиньёй, вся в пятнистых брылях да обвисших сосцах. Будто Приоресса Честейн, Первая из Пастырей, старейший вампир, что ещё ходит по этой земле, замышляла свои завоевания из глубин кресла-качалки, с иглами для шитья на коленях и внучатами, копошащимися у ног.

Бабуля.

Честное слово…

— И чего же желает от меня наша Нетленная Императрица? — спросил Жан-Франсуа.

— Она спрашивает, как продвигаются твои изыскания с Последним угодником-среброносцем.

Маркиз поджал губы, читая меж строк, и вновь зашагал.

— Стало быть, Драйганн был прав. Дама Кестрел и Воссы близятся.

— Разве? — Николетта пристроилась рядом, прижимая того пушистого крысёныша к груди. — Признаюсь, я не слышала. Хотя, между нами, дядюшка, чем дольше она тянет с приездом, тем больше моё довольство. Думаешь, правда то, что о ней говорят?

— И что же, скажи на милость, говорят?

— О, брось, ты ведь наверняка слыхал россказни. — Николетта продела руку под локоть Жан-Франсуа, прошептав заговорщически: — Говорят, Железная Дева сразила десять тысяч мужей. Что нет Железносерда грознее в битве, чем Кестрел Восс.

— Что ж, тебе ли не знать, милая племянница, — ответил Жан-Франсуа, ощетинившись от её слишком фамильярного прикосновения. — Ты ведь была послом при дворе Вечного Короля.

— Ну, oui, но я не сопровождала их на поле. Боже, можешь вообразить?

— Признаюсь, не могу.

— Конечно, нет, ты человек цивилизованный. — Николетта ласково сжала его локоть. — Все эти жуткие вопли. И запах. Боже, ты знал, что смертные солдаты и впрямь обделываются, когда умирают? Иные набивают штаны ещё до начала битвы.

— Как пошло.

— Боже, и не говори. Думаешь, научились бы погибать с малой толикой достоинства. Тц. Скоты. Честное слово, кровь чудесна, но большинство тел, что её держат, я нахожу совершенно отвратительными. Не то чтобы иные не были хорошенькими, разумеется, но… — Николетта вдруг остановилась, глаза распахнулись. — О боже, я чуть не забыла спросить! Как там новенький? Тот статный юный нордлундец, что я приволокла по дороге домой? Дарио его звали, oui? По памяти, умишком он туповат, но член у него великолепный…

— Твой дар был хорошо принят, милая племянница. Merci.

— Принят? — Николетта шлёпнула его по руке, разинув рот. — Ты меня удивляешь, дядюшка. Я-то думала, он принимающий, а ты дающий, какой возмутительный скандал.

Улыбка Жан-Франсуа была тонкой, как лезвие.

— Вполне.

Тогда улыбка Николетты угасла, и она глянула на Мелину и рабов позади, прежде чем понизить голос.

— Кстати, я хотела ещё раз тебя поблагодарить. За добрые слова на ухо бабуле. Я-то думала, привезя ей такие трофеи, что я привезла, она осыплет меня благодарностью, но, между нами, она, по правде, казалась немного раздосадованной. Всё твердила и твердила о той несчастной девчонке, прямо как лорд Фабьен, боже, да не такая уж она была и хорошенькая.

— Это было мне в удовольствие. Les liens du sang, c’est sacré³¹.

Николетта вновь сжала локоть Жан-Франсуа, прижав крашеные губы к его щеке. Но улыбка её скоро умерла вместе со светом в глазах. Пара достигла огромных, окованных железом дверей, выкованных в виде Мане и Федры — двух ангелов Смерти и Страха. Четвёрка рабов-мечников в ливрее Честейн стояла на страже перед ними, отступив в стороны, когда маркиз и его свита приблизились. Глядя вверх на барельефы, Николетта приоткрыла губы, и, не будь её хорошенькое лицо уже бескровным, Жан-Франсуа был уверен, что она побледнела бы.

— О. Ты идёшь… туда, вниз?

— Желаешь сопровождать нас?

Виконтесса рассмеялась тогда, чуть надтреснуто и малость слишком громко.

— О, я бы ничего так не желала, merci. Ты ведь знаешь, как я обожаю твоё общество, дядюшка. Но мне надо вернуться на кровавый пир. Бабуля ждёт вестей.

— Ты уверена? — Жан-Франсуа поднял бровь. — В конце концов, это ведь ты пленила Последнюю Лиат. И её презренного брата. Не желаешь позлорадствовать над поверженными врагами?

— …Нет.

Николетта снова сглотнула, покачав головой.

— Нет, дядюшка. Совершенно точно не желаю.

Маленький Анри зарычал, дрожа, ощущая трепет хозяйки. Тёмно-синие глаза Николетты были прикованы к Федре — тёмные крылья распростёрты, кубок и моргенштерн в мрачных руках ангела. Маркиз похлопал племянницу по руке.

— Très bien³². Тогда передай нашей Нетленной Императрице, что дело идёт. Мне хорошо ведомы ставки в этой игре. Я не подведу ни её, ни этот дом. Клянусь.

Кровная племянница не сказала ничего, глаза всё ещё прикованы к Ангелу Страха.

— …Николетта?

Виконтесса моргнула, присев на сей раз в менее чем безупречном реверансе.

— Как тебе угодно, дядюшка.

Она ещё раз глянула на двери, и маленький Анри зарычал.

— Будь осторожен там, внизу.

Николетта развернулась с шорохом кровавого бархата, стремительно удалившись по большому коридору. По кивку Жан-Франсуа стражи отперли двери, и за ними ждала широкая лестница. Факелы зажжены, маркиз повернулся спиной к тем ненавистным огням, и вместе он и его свита спустились, и содержимое того окованного железом сундука звякало и брякало на ходу. Этот путь был теперь знаком — чёрная спираль, ввинчивающаяся в беспросветный лабиринт под Суль-Аддиром, — но привычность не приносила Жан-Франсуа покоя, и всякая забава от неловкости Николетты скоро поглощалась его собственной. Это была темнейшая тюрьма в империи. Каменный мешок, чтобы держать чудовище, более достойное этого имени, чем любое под небесами.

Последняя из Лиат.

Они стояли теперь перед высокими каменными дверями, запечатанными серебряными цепями. Маркиз смотрел, как домоправительница отпирает висячий замок, морщась от ожога серебра на коже. Жан-Франсуа кивнул Дэлфину, и капитан с пятью своими клинками растолкали двери. И с драгоценным томом под мышкой летописец ступил в камеру за ними.

Грубые стены. Сырой камень. Совершенно беспросветно. Единственным звуком была подземная река, мчавшаяся во тьме впереди, и единственным ощущением — холодное покалывание на затылке. Жан-Франсуа прошёл внутрь, свет факелов резал сумрак: маленький стол, опрокинутый набок у кромки реки, перевёрнутое кресло рядом, разбитый химический шар. Мелина принялась расставлять всё по местам, стараясь не смотреть на то, что ждало за рекой. Но Жан-Франсуа теперь видел её, таявшую из тьмы, точно призрак, стоявшую на грани света и впивавшуюся в него глазами, чёрными, как воды меж ними.

— Доброго утра, грешник.

Слова были шёпотом, мягким от угрозы, но чудовище, что их произносило, выглядело чем угодно, только не угрожающе. Она была тонкой, хрупкой — дева, навеки запертая в миге своего убийства. Глаза её были черны, как полночь, волосы тоже, прямые, как клинки, и спадали на тонкие плечи, окутанные багряным сюртуком, достаточно изящным для императорского двора. Лицо её было резким в сумраке, но, где некогда челюсти её были заключены в клетку из серебра, вся истерзанная плоть и голая кость, теперь они были обнажены и целы. Клетка сорвалась, когда её брат пытался её убить, а старые её раны были исцелены…

…Что ж. Лишь она да Всевышний знали ту историю.

— Мадемуазель Кастия, — кивнул маркиз. — Bonsoir.

Последняя Лиат склонила голову, оглядывая его, точно волк лань.

— Я удивлена видеть тебя здесь.

— Я полон сюрпризов, мадемуазель.

Мягкий смешок раздался в темноте.

— Я думала, ты будешь морить меня голодом хотя бы ночь-другую в наказание. Ты ведь так любишь свои наказания, не так ли, Жан-Франсуа?

— Иные меньше прочих. Твоё общество, к примеру.

Лёгкая улыбка скривила её рот, взгляд смягчился чем-то, похожим на… нежность. Глаза её блуждали по свите: громадные рабы-мечники с горящими факелами и дубовым сундуком, домоправительница в чёрной бархатной парче, вооружённая лишь золотым подносом, кубком и бутылкой зелёного стекла. Но на ней теперь остановился чёрный взгляд чудовища. Мелина расставила кресло и стол, бутылку и кубок на нём, вновь заняв место подле хозяина. Но Жан-Франсуа ощутил, как она напряглась под взглядом чудовища, и полночные глаза сузились в щёлки, бескровные губы сжались в нитку.

— Драйганн, — прошептала Селин.

— Прочь из её головы, — выплюнул Жан-Франсуа. — Или я оставлю тебя здесь голодать.

Селин моргнула, и Мелина застонала, чуть качнувшись на ногах. Рабы-мечники шагнули вперёд, оттаскивая женщину прочь, когда Последняя Лиат вновь обратила взгляд на маркиза.

— Что ж, мы оба знаем, что это неправда.

— Ты называешь меня лжецом? Чёрный! Чёрный! — кричал котёл горшку?

Селин снова улыбнулась, убрав тёмную прядь с лица.

— Великий собор Марго, — сказала она задумчиво. — Наконец-то состоялся. Нелегко, верно, было заманить тех мух в её паутину. Любопытно, какую приманку использовала Императрица. Но передай своей создательнице наши поздравления с достижением, маленький маркиз. Разве что… ты сумеешь убедить её спуститься сюда, чтобы я могла вручить похвалу лично?

— Ты ходишь по опасной грани, мадемуазель.

— Иные сказали бы, что я на ней танцую, грешник.

— Ты солгала мне о Лашанс.

— Я сказала тебе, что она мертва. Так и было.

— И всё же она жила.

Тогда та улыбка дрогнула, и чёрный взгляд упал на воды.

— Мы оба знаем, что это неправда.

— Разве.

Жан-Франсуа щёлкнул пальцами. По его знаку рабы-мечники, несшие окованный железом сундук, шагнули вперёд, опустив свою ношу на скалистый берег. Лиат смотрела, как они открывают крышку, являя десятки и десятки глиняных горшков внутри.

— Что это? — спросила она.

Маркиз нагнулся, поднял один из горшков. Он был размером с большую дыню, тяжёл, как камень, глина покрыта глубокой океанско-синей глазурью и запечатана пробкой, обвязанной пенькой. И без единого слова маркиз швырнул горшок Селин в голову.

Она двинулась, без усилия, и сюртук оставил за ней багряное пятно в воздухе. Горшок безвредно пролетел мимо, разбившись с грохотом и расплескав содержимое по холодному камню. Скользкое. Вязкое. Сияющее, как золото, и пахнущее, как…

— Ламповое масло, — поняла она.

Ещё один грохот раздался в камере, ещё, ещё, и маркиз отступил, пока его рабы швыряли горшок за горшком через реку. Ни один, разумеется, не задел Селин — слишком стремительна, слишком умна, — она проскальзывала меж градом падающей глины, как нож меж рёбер. Но камень под её ногами вскоре покрылся маслом, несколько капель брызнули на её сапоги до колен, поблёскивая отражениями факелов. Теперь они выстроились на берегу — дюжина мужей с горящими факелами в руках, готовых метнуть их через пропасть.

— Ты лгунья, как и зовёт тебя твой брат, мадемуазель Кастия. Но в иных вещах ты дала мне правду. — Губы Жан-Франсуа скривились. — Твой страх огня, к примеру.

Полночные глаза впились в Жан-Франсуа, распахнутые.

— Ты не посмеешь…

— Это ты умеешь читать мысли, мадемуазель. Так загляни в мои теперь и скажи мне правду. — Летописец шагнул к кромке воды, нахмурившись. — Не посмею ли я?

Селин впилась в Жан-Франсуа взглядом, безмолвная, как залитый маслом камень.

— Ты в глубочайшей, темнейшей яме во владениях моей Императрицы, — прошипел маркиз. — Те глупцы, что звали тебя другом, убиты. Те басни, на которые ты возложила надежды, размотаны. И единственный живой человек, которого ты могла бы назвать роднёй, уже продался за возможность увидеть, как тебя зарежут, точно свинью, каковой он тебя и зовёт.

Она напряглась при этом, губы оттянулись от клыков.

— Габриэль.

— Твой брат предал тебя. В башне прямо над твоей головой он последние несколько часов уютно потягивал лучшее из погребов моей создательницы и пел, точно жаворонок. И единственной шпорой, что я дал его песне, было обещание, что он сможет посмотреть, как ты умрёшь.

Последняя Лиат зарычала, чёрные глаза сверкнули.

— Ублюдок.

— И горжусь тем. Лучше, как он так часто твердит, быть ублюдком, чем дураком. Но вы оба дураки, коли верите, будто я не подожгу тот камень под твоими ногами и не посмотрю, как ты по-настоящему пляшешь, если ты не дашь мне того, что я хочу. — Маркиз вскинул подбородок теперь, весь его гнев явлен. — Меня тошнит до зубовного скрежета от твоих оскорблений, щенок. Твоих самодовольных колкостей. Твоего слабоумного заблуждения, будто ты хоть как-то здесь распоряжаешься. Я твой старейший и твой высший. Вся мощь в твоих жилах украдена, а не заслужена. Вся монета, что ты поставила, — пирит, а не золото. И я не стану терпеть твою дерзость ни вздохом долее.

Жан-Франсуа отбросил полу плаща и уселся в кожаное кресло. Мелина поставила ещё один химический шар на стол рядом, открыла бутылку и наполнила кубок до краёв. Когда аромат свежей крови поцеловал воздух, маркиз закинул ногу на ногу и положил хронику на колени, разгладив новую страницу.

— Ты расскажешь мне о Граале. О Матери Марин. Обо всём, что случилось после так называемой смерти Лашанс от рук Бессердки. Если попытаешься обмануть меня — горишь. Если я заподозрю, что ты пытаешься меня обмануть, — горишь. Если оскорбишь меня — горишь. Я маркиз Жан-Франсуа крови Честейн, летописец Марго Честейн, первой и последней своего имени, Нетленной Императрицы волков и людей. И с меня довольно твоего дерьма.

Глаза Селин блуждали по маслу у её ног, поднялись к факелам в руках солдат, остановились наконец на Жан-Франсуа.

И медленно она склонила голову.

— Славно сыграно, сеньор.

— Поверь мне на слово, мадемуазель Кастия: это вовсе не игра.

Из плаща маркиз извлёк деревянный пенал, изрезанный двумя волками, двумя лунами. Он вынул перо, чёрное, как ряд перьев, украшавших его плечи, и поставил маленькую бутылочку на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа поднял тёмные, выжидающие глаза.

Селин глубоко вздохнула, и привкус лампового масла стоял в воздухе.

— Приступай, — сказал вампир.

Я никогда не была из тех, кто верит в чудеса, сеньор.

Смрад масла висел в воздухе густой пеленой, рабы-мечники с пылающими факелами замерли на тёмном берегу. Но Последняя Лиат отыскала относительно сухой клочок земли и, отбросив назад полу своего изящного, заляпанного кровью камзола, села, скрестив ноги, на камень. Бледные пальцы были сложены домиком у губ, тёмные глаза устремлены на воду. Когда она заговорила, тихо, под песнь реки, Жан-Франсуа изо всех сил старался скрыть самодовольную улыбку.

О них повествуют Заветы. И летописи тоже. Сан-Антуан, разверзший Вечное море. Спаситель, сразивший войско короля Таддеуса одним взмахом клинка. Даже победа моего дорогого брата над легионами Фабьена в Битве при Близнецах. Но сколько бы раз я ни слыхала эти сказания, жизнь преподала мне один урок, верный и непреложный.

Чудеса — это мифы для таких, как я.

И вот, пока мы висели, обмякшие и почти обескровленные, в объятиях грозной Матери Марин, я была уверена, что вот-вот умру. Тело Марин было телом ребёнка — ей было не больше шести-семи лет, когда её убили, — и облачено в истлевшие чёрные одежды. Но сила её не походила ни на что, ведомое нам прежде: она поднялась из своего гроба и схватила меня так, будто я весила не больше пёрышка. Глаза её были темны, как пустоты меж звёзд, зубы острее любого меча, и они впились нам в горло. И пока она пила меня, я ощутила колоссальную пустоту внутри неё — иссохшую, как засуха, жажду столетия, проведённого во сне, готовую поглотить меня целиком.

Селин помолчала несколько ударов сердца, качая головой.

Не скажу тебе, будто я не боялась. Мука и блаженство были… несказанны. Я чувствовала, как мою сущность вырывают из её причала; как Ангел Смерти раскидывает бледные руки. И всё же, пусть тело моё и будет уничтожено, учение самой Иллии, Первой из Верных, сулило, что душа моя будет пощажена сим причастием. Сохранённая в теле Марин до Судного дня — так же, как я несла в себе всех, кого поглотила в свой черёд. Я слышала теперь их голоса, карабкавшиеся внутри меня; хор всех, кого я пожрала за свои годы, поющий один и тот же зловещий рефрен.

«Теперь ты видишь, Селин Кастия».

«Теперь ты понимаешь, что ты сделала с нами».

А затем, столь же внезапно, как и начала, Марин перестала пить.

Мы висели в её руках, осушенные почти до смерти, мешок тряпья и хвороста. И она оторвала губы от руин нашего горла, мокрые от рассола светлые пряди прилипли к её коже, а бездонные глаза поднялись вверх, вверх, к потолку. К склепу, куда поместили Грааль, — к Гробнице Девы-Матери в подвале собора, высоко над нашими головами.

Красной Дланью Бога нарекли её. La demoiselle du Graal³³. Но прежде и пуще всего шёпот, что стал криком, что стал гимном, был прост и правдив, срываясь теперь с уст Марин окровавленным выдохом.

— Сан-Диор.

Марин разжала свою страшную хватку, уронив нас в солёную жижу у своих ног. Мы чуяли застарелую кровь в морской воде, видели каменный гроб, из которого она восстала, ещё запятнанный древней кровью, что пробудила её. Над нами высились статуи Первых Пятерых — тех жрецов ложных богов и нарушенных заветов, обступивших мессию, которого они убили. Глаза Марин сузились при виде их, взгляд скользнул по знакам на их шеях — во́рон, и медведь, и змей, и во́лки, и черепа. А затем она посмотрела на меня.

— Кто ты еси?

Голос её был певуч, по-детски звонок, совершенно несообразен этим бездонным глазам, этой ненасытной пасти. Но я чувствовала силу в ней, помнила крепость её рук, глубину её жажды, и хоть казалась она ребёнком, я едва не онемела от ужаса.

— Селин, — выдавили мы. — Л-лиат г-грозного Вулфрика.

— Вулфрик. Где брат наш по крови?

Мы стиснули зубы; души, что мы несли, теперь карабкались внутри нас, и одна громче прочих, вопя бесформенной яростью на ту, что погубила его.

— Он ушёл на последний покой, — прошептали мы, выползая на колени. — И Дженоа тоже.

Плечи Марин поникли при этих словах, и она прижала одну маленькую руку к груди. На миг почудилось, что она и впрямь дитя, — и с губ её сорвался стон такой скорби и боли, что сердце наше сжалось от этого звука. Я видела, как по её херувимским щекам катятся слёзы той самой крови, что она только что выпила из нашего ещё кровоточащего горла.

— Как?

Голос внутри меня взревел, требуя исповеди. Сокрушения. Но я подняла себя на ноги, истекая морской водой и кровью. И, укрепив собственную волю, я затолкала его обратно во тьму, где он обитал. Здесь хозяйкой была я, не он. Маленькая Гора — так звал меня папа. Железо ржавеет. Лёд тает. Но я была Селин Кастия.

И я была из камня.

— Дженоа оставил запись собственной кровью на полах Кэрнхема, — сказали мы ей. — Ждать слишком долго³⁴. Ноша слишком тяжела. Но мы несём пламя, Матерь Марин. Учение мастера Вулфрика живёт во мне. — Я склонила нашу голову, и скорбь с утратой когтили теперь нашу грудь. — Мы… мы нашли её, Матерь. Отпрыска Небес. Ту, что разорвёт пелену и спасёт все наши проклятые души. Но я…

Тогда я закрыла наши глаза. Вина и страшная печаль были в моём шёпоте.

— Она пала в бою. Против Дивоков. Я пыталась с-спасти её, мы пытались… — Я застонала, изуродованные губы оттянулись от наших зубов. — О сладчайший и милосердный Боже, прости меня…

Но глаза Марин уже оставили меня, вновь уплывая к потолку высоко над нашими головами. И без единого слова она отвернулась. Она двигалась так, словно ей было больно, тело окоченело за долгие годы неподвижности, — и заковыляла меж тех вопящих статуй и захватанных грязью надгробий, добравшись до винтовой лестницы, что вела наверх, в Амат-ду-Миаг'дайр.

Слабые и томимые жаждой, мы последовали за ней, хромая ей вослед; маленькая бледная фигура, укутанная в гнилое чёрное, поднималась всё выше по ступеням. Раненые, морщась, мы тащились следом и наконец выбрались из смрада крови и поражения — в усыпальницу Девы-Матери наверху.

Стены были в трещинах, мозаики с Мишон и прочими Мучениками носили отметины битв в городе наверху. Но гробница Девы-Матери уцелела почти невредимой. Сработанная из мрамора, она была увенчана огромным изваянием из серебра, потускневшим от времени. Дева-Мать была изваяна возлежащей на ложе из черепов, а пляшущие херувимы и могучие серафимы стояли на страже с серебряными мечами. И перед той гробницей застыла Марин.

— Матерь? — прошептали мы.

— Она пребывает внутри, — молвила Марин. — Отпрыск Небес.

Мы кивнули, опустив глаза, с горьким вкусом провала на нашем языке.

— Погребальные обряды свершили три дня назад. Да дарует ей Всемогущий Бог вечный по…

— Глупица.

Я вскинула взгляд, и страх скрутил наш живот при гневе, что был в этом единственном слове.

— Слушай.

Я повиновалась, склонив голову, опустив глаза. Снаружи я слышала голоса — узники, пережившие штурм Мэргенна, рабы, освобождённые хитростью Диор. Песнь моря и одиноких чаек. Но затем, на потрескавшихся мраморных боках гробницы Девы-Матери, я услышала это. Тихое, но безошибочное. И если бы мёртвое сердце в нашей груди билось, оно непременно вырвалось бы из наших рёбер от радости.

Тук. Тук. Тук.

А затем, так тихо, словно ангел взывал с берега небес…

— Меня хоть кто-нибудь, мать вашу, слышит?

— Диор, — выдохнули мы. — Слава сладчайшему Богу и Деве-Матери, она жива!

Я не ведала ни как это вышло, ни почему, и не было мне дела ни до того, ни до другого. С бесформенным криком мы рванулись вперёд, готовые освободить её из той гробницы. Но крышка её была серебряной, многотонной — она сожгла бы наши руки в угли прежде, чем мы сумели бы её сдвинуть. И потому, глянув на Матерь Марин, осевшую теперь у стены, мы закричали, дикие и трясущиеся от радости.

— Мы приведём подмогу!

Мы вылетели из той гробницы, клянусь, несомые на крыльях надежды, какой я не знала прежде. Я видела, как она умирала, летописец. Шея сломана, как хворостина, в хватке Лилид Дивок, тело выставлено для прощания всему городу. Но теперь, невозможность, благословенное, невероятное чудо, — крик срывался с наших губ, пока мы неслись через Зал Корон, на ступени Дун-Мэргенна, и вопили во всю мощь наших лёгких.

— ОНА ВОСКРЕСЛА!

Люди оборачивались на нас, настороженные, испуганные, — ещё одно чудовище в городе, ими же почти разрушенном. Но среди множества в обломках и руинах двора дуна я увидела того, кого ещё узнавала. Хоакин Маренн. Бывший псарь из Авелина. Сообщник Диор в заговоре, что освободил рабов Дивоков от оков и вызволил весь этот город. Он стоял с горсткой других мужчин, у ног его был пёс — Элайна.

— Мсье Маренн! — взревели мы, бросаясь к нему.

— Мадемуазель Кастия, — отозвался он с тревогой в глазах. — Что слу…

— Диор воскресла! Грааль жив, ты понимаешь меня? Она восстала из мёртвых!

Глаза мальчишки расширились, и люди вокруг нас зароптали в неверии, осеняя себя колесом при моём богохульстве. Но мы стиснули его руку, впиваясь взглядом в его глаза.

— Приведи людей! Сколько только сыщешь! И поскорее!

Мы развернулись, метнувшись обратно к дуну. Велев псу остаться, Хоакин собрал горстку дюжих мсье, чьи ладони ещё несли ожоги клейм былого рабства. И, гонимые нашими криками, они пошли за нами через великие залы, вниз по скрытым каменным переходам твердыни Ниав Девятимечной. Я слышала, как за нами нарастает гул, — весть о моём откровении расходилась по городу. Хоакин бежал проворно рядом со мной, челюсть сжата, глаза широко раскрыты, — этот мальчишка, чью жизнь спасли отвага и жертва Диор. Я видела в нём то же, что горело во мне, — пламя веры, задушенное горем до единой искры, а теперь разгоравшееся обещанием того, что казалось утраченным навсегда.

Надежда.

В Амат-ду-Миаг'дайр мы вбежали, Хоакин и прочие клеймёные заняли места вокруг гробницы. Один дюжий малый вздрогнул, заметив Марин, безмолвно осевшую в углу и наблюдавшую глазами, тёмными, как грех. Но Матерь лишь улыбнулась, блаженно и ангельски, — куда как иначе, чем тот ужас, что едва не выпил меня до пепла.

— Поспешите, о верные клинки. Сам Господь восславит святой ваш труд в сей день.

Тук. Тук. Тук.

Стук изнутри гробницы, едва слышный крик.

— Там есть кто-нибудь?

— Всемогущий Боже и Дева-Мать, — выдохнул Хоакин. — Это правда.

— Поднимайте! — вскричали мы. — Ради всего святого, ПОДНИМАЙТЕ!

Стук внутри гробницы стал громче, крики Диор — выше, и мы взревели:

— МЫ ИДЁМ, CHÉRIE!

Я услышала шум у входа, всё больше людей спускалось со двора, глаза широко раскрыты, полны изумления. И сквозь толпу протолкнулась знакомая фигура, в коже и мехах, в нагруднике из чеканного железа, с заплетёнными в косу пылающе-рыжими волосами и глазами цвета золота львицы, спущенной с цепи.

— Что тут, мать вашу, происходит? — потребовала Феба а Дуннсар.

— Она жива! — вскричал Хоакин. — Диор жива, мадемуазель Феба, помогите нам!

Глаза Фебы встретились с нашими, полные сомнения. Но хоть эта женщина и я ненавидели друг друга, как порох и пламя, нечто, что сошло за улыбку, скривило наше лицо.

— Она воскресла, ведьма плоти.

— Эге-ге-е-ей?

— Сладчайшие Матери-Луны, — прошептала Феба.

Ведьма плоти метнулась к гробнице, но снова была удержана на расстоянии серебром, вынужденная смотреть, как Хоакин и его товарищи гнут спины над задачей. Хоть клеймёные и были освобождены от рабства кровью Диор, казалось, какая-то сила их нечестивых хозяев в них осталась, — и, с побагровевшими лицами, надрываясь от усилия, они приподнимали ту огромную крышку, доля за долей, и каждый дюйм был мучительной милей.

Пальцы, облачённые в железную рукавицу, показались меж кромкой гробницы и краем крышки, и, невзирая на угрозу серебра, мы ухватились за них и сжали.

— На помощь! — донёсся её крик. — Я тут, я здесь!

— Мы слышим тебя, chérie! Мы идём!

Шёпоты изумления пробежали среди зевак, расходясь, как пламя по сухому летнему кустарнику. И ропот тот стал вздохами, стал криками радости, когда серебряных ангелов наконец отбросили в сторону и из холодной каменной колыбели, куда её положили, Святой Грааль Сан-Мишона вырвался с рыданием облегчения.

— ДИОР!

Она рухнула в наши объятия, задыхаясь, рыдая, пепельные волосы прилипли к мокрым от слёз щекам. На ней всё ещё был латный доспех, в котором её упокоили, и металл застонал, когда я прижала её к нашей груди и завыла от чуда всего этого. С воплем Феба бросилась на нас, обвив руками девушку, прижимаясь губами к щекам и глазам Диор, пока слёзы струились по её лицу. Клеймёные взирали с нищенским изумлением, Хоакин рухнул на колени, возглашая хвалы небесам вышним за то, что из самых холодных объятий Смерти было даровано спасение.

Диор плакала, растерянная, всматриваясь в наше лицо и лицо Фебы, будто мы могли дать ей объяснение, как такое возможно. Она была тёплой, дышала, шея цела, тело словно бы невредимо. Но за неимением ответов мы сосредоточились на ликовании — видеть эту девушку, что была нам дорога, в которой мы так отчаянно нуждались, каким-то чудом возвращённой к жизни.

Последняя Лиат уставилась в потолок над своей головой, и голос её был тих от изумления.

И в тот миг, сеньор, я уверовала в чудеса.

— Ты цела? — прошептала Феба. — Ты…

Ведьма плоти опустила тогда взгляд, к рукам Диор в своих ладонях. Правая её была облачена в стальную рукавицу, отделанную золотой филигранью. Но другую руку Диор оставили обнажённой, и раны, добытые ею в той страшной последней битве, открылись на всеобщее обозрение. Не было всех пальцев, кроме указательного и большого, — оторваны, когда она спасала жизнь Рейн а Мэргенн от грозной Лилид. Рана была кровавой и рваной, когда её упокоили. Но теперь, пусть самих пальцев по-прежнему недоставало, кожа была гладкой, увечье исцелилось целиком.

— Что, чёрт возьми, происходит? — прошептал Грааль.

— Диор?

Слово было хрупким, как стекло, окаймлённым слезами. И когда она подняла глаза, я увидела, как бледно-голубые глаза Грааля вспыхнули. Всё изумление, весь страх, всё сомнение исчезли при виде девушки, что пробиралась теперь сквозь толпу у входа в гробницу, с волосами цвета летнего огня и разномастными глазами, сияющими от восторга.

— Рейн… — прошептала Диор.

— ДИОР!

Грааль вскочила на ноги, неуклюжая в своих латах. С криком принцесса а Мэргенн, младшая дочь Ниав Девятимечной, рухнула в её объятия и впилась губами в губы Диор. Их рты раскрыты, их тела сплетены, их двое стали безупречно одним. В том поцелуе была радость, грешник, блаженная и полная, столь яркая, что могла бы затмить солнце до гибели дней.

— Слава Богу, — прошептали мы, и кровавые слёзы катились по нашим щекам.

Грааль вынесли из той гробницы, как королеву-победительницу: Хоакин и прочие клеймёные подняли её высоко, пока весть о её воскрешении расходилась окрест. Через всю твердыню её несли, Феба и Рейн следом, слёзы стояли в каждом глазу. Мы тоже последовали за ними, в таком смятении и ликовании, что онемели.

Город бурлил, люди стекались из забрызганных кровью проулков Ньютунна, с покрытых пеплом причалов Портунна, с разбитых улиц Ольдтунна — поглядеть на явленное чудо. Она ехала на их плечах, в сверкающей стали, и на миг показалось, что небеса вверху просветлели. Слабый свет лёг на неё, как поцелуй небес в чело, и, когда Грааль улыбнулась, Хоакин взревел так, чтобы слышал весь мир:

— Она воскресла! Слава Богу и Деве-Матери, ОНА ВОСКРЕСЛА!

Они взревели, те собравшиеся люди, и голоса их вознеслись на крыльях чуда. Они выкликали её имя, они молили её благословения, они плакали в благоговении тех, кто стал свидетелем труда Божьего на этой земле. Смеясь от радости, Диор подняла свою изувеченную руку. И наше мёртвое сердце наполнилось изумлением, когда мы увидели, как толпа делает то же самое: люди вздымали руки, выставив указательный и большой пальцы в подобии её ран.

— Красная Длань Бога! — вскричал Хоакин.

— LA DEMOISELLE³⁵ DU GRAAL!

Мы стояли на ступенях, просто глядя; зрелище, которого я не забуду вовек. Я не находила слов, сведённая к тоскливому вздоху и взгляду на истерзанные бурей небеса вверху. Стыдно говорить об этом, но признаюсь: я поколебалась. Сочла нас покинутыми небесным владыкой. И, положив одну руку на моё неверное сердце, я поклялась, что больше никогда в нём не усомнюсь.

— Merci, saint-père³⁶. Merci.

— Из чаши пресвятой.

Шёпот разнёсся, даже в том гвалте, холодными пальцами по нашему хребту. Феба обернулась, глядя теперь на тень за нашими спинами. Там стояла Марин, рот изогнут в улыбке, всё ещё измазанной нашей кровью. И, вперив взгляд в Грааль, она изрекла слова, высеченные в гробнице внизу, — пророчество, что спасёт нас, обет, что избавит нас всех.

Мы осенили себя колесом, и наш голос теперь слился с её голосом.

Обет.

Предназначение.

Покаяние.

— Завесу тьмы с небес сорвав.

Сколь великую перемену могут принести всего несколько закатов.

Совет держали в Зале Изобилия, в сердце замка Мэргенна. Ещё пару дней назад это место кишело извергами двора Черносерда, рабами, которых они поработили, людьми, в которых они видели лишь снедь. Но в том окровавленном зале держали теперь совет не дьяволы, а святые воины, и языческие чародеи, и истинно верующие, объединённые любовью к свирепой и прекрасной девушке, стоявшей в их сердцевине.

В очаге горел огонь — первый, что разожгли в этой твердыне с тех пор, как её захватили Дивоки. Вокруг него стояла горстка смертных, силясь изгнать зимний холод из костей. Рейн а Мэргенн, пятая по рождению дочь Ниав Девятимечной, — уже не в платье прислужницы, а в изумрудно-зелёном наряде, расшитом волками и мечами её королевского дома. Феба а Дуннсар, в стальном нагруднике и заляпанной кровью коже, с золотом, вплетённым в её воинские косы и поблёскивающим в её хищных глазах. Она стояла со своей роднёй; её кузен Брендан, её тётя Цинна и громилы, более звери, чем люди. Громадная медведекровка Бринн а Киллах стояла по правую руку Фебы, а за спиной ведьмы плоти маячила стая вождей Высокогорья — сплошь острые зубы и злые когти.

Юный Хоакин Маренн тоже присутствовал, вместе с ватагой дюжих мужчин — все бывшие рабы Дивоков. Они стояли вокруг Диор, вооружённые горящими факелами и сребросталью, снятой с павших в битве сынов Сан-Мишона, и грубо намалёванная чаша красовалась на их туниках и накидках.

Диор стояла посреди них, прекрасная и потусторонняя, всё ещё в кольчуге и стальном нагруднике, с накидкой из волчьего меха на плечах. Я не ведала, какова была природа той магии, что велела ей восстать из могилы, но, вместо того чтобы ослабнуть после своего испытания, она словно бы от него ожила; глаза её были остры, движения проворны, а голос звенел обретённой силой, когда она дала голос вопросу, что был у всех на уме.

— Как, чёрт возьми, такое может быть?

Она оглядела зал, но никто не мог дать ответа. Грааль убили — мы видели это собственными двумя глазами. И всё же теперь эта девушка двигалась и дышала у всех на виду, щёки её рдели, сердце колотилось, она прямо-таки лучилась светом и жизнью. И за неимением рационального объяснения мы предложили единственное, что у нас было.

— Чудо, chérie.

Хоакин кивнул на наш шёпот, и люди вокруг него — следом, прикладывая указательный и большой пальцы к сердцу и глядя на неё с простым благоговением.

— Красная Длань Бога.

Грааль закусила губу — уличная, твёрдая, как булыжник, бродяжка в ней всё ещё была недовольна столь простым объяснением. Но, вскормленная на жёстком камне с жёсткими выборами, Диор Лашанс всегда была прагматиком. И, не дождавшись лучшего ответа, она отложила вопрос в сторону, задав следующий по важности, что был у неё на уме.

— Где Габриэль?

Феба опустила глаза, заправив косу за острое ухо.

— Он ускакал несколько дней назад. Аарон и Батист тоже ушли. И боевой брат Габа, Лаклан.

— Мы должны поехать за ним.

— Мы не знаем, куда он держит путь, Цветочек.

Льдисто-голубые глаза встретились со звериным золотом.

— Твои сородичи наверняка могут его выследить. Он думает, что я мертва, Феба. Он думает, что это его вина.

— Это и была его вина, — сказала Рейн, и её фейские глаза упали теперь на меня. — Его и твоя. Вы двое так усердно пытались поубивать друг друга, что позволили Лилид убить Диор.

— И моего Коннора в придачу, — прорычала Феба.

Мы стояли, прислонившись к колонне высотой с дерево, далеко от страшного жара в том очаге, от тех верующих и их факелов. Мы обчистили гардеробы твердыни, отыскав ткань потоньше тех лохмотьев, в которые мы кутались после того, как нас сожгли в Кэрнхеме. Долгополый сюртук, белый бархат и золотая филигрань, пуговицы блестят. Бриджи из чёрной кожи, верховые сапоги из той же, и напоследок — рубаха и шарф из красного шёлка, чтобы скрыть руины нашего лица.

— Наши соболезнования по утрате твоего мужа, ведьма плоти, но мы…

— Не нужны мне соболезнования, пиявка. Ничего мне от тебя не нужно.

— Во имя Малата и Матерей-Лун, что вообще эта тварь тут делает?

Заговорил закатный плясун — вождь по имени Ангисс, столь искажённый идолопоклонническими магиями Лунного Трона, что голова его была волчьей, а руки — злыми когтями.

— Ага, — прорычала Бринн. — Не нужен нам совет от маэбх'лайр.

— У кого же тогда, — спросили мы, — ты намерен его искать?

Феба повернулась к Граалю.

— Нам надо идти в Высокогорье, Цветочек.

Ропот согласия пробежал среди прочих язычников, заглушив наш презрительный смешок. Но Грааль казалась неубеждённой и оглядывала Фебу со сжатой челюстью.

— Что в Высокогорье?

— Всематери. Мудрость и магия, древняя и истинная.

Тётка Фебы Цинна кивнула. Кожа её была дублёной, священные татуировки выцвели от времени, но в глазах таилась мудрость.

— Давно пророчества наши говорят о рождении Анабх'Дай, девочка. Предрекают рождение Богини, что положит конец Времени Оскверненной Крови.

— Если я не ошибаюсь, эти пророчества гласили, что я рожусь в Высокогорье, — ответила Диор. — А не какой-то уличной девкой из Лашааме. И я не в обиду, Цинна. Феба. Все вы. — Она оглядела горцев, сложив руки. — Я знаю, чем вы пожертвовали, чтобы прийти мне на помощь, правда знаю. Но я не уверена, чего мы добьёмся, прячась в Лунном Троне.

Феба ласково тронула щёку Диор.

— Там ты будешь в безопасности, Цветочек.

— Может быть. Я просто не уверена, что мне положено быть в безопасности.

Принцесса Рейн взяла её за руку.

— Покуда ты со мной.

Диор улыбнулась, сжав пальцы девушки повыше. В тишине, что последовала, Хоакин объявил:

— Мы стоим за тебя, мадемуазель Диор. Куда поведёшь, туда мы, Развязанные, и пойдём.

Ангисс вскинул рассечённую шрамом бровь.

— Развязанные?

Хоакин кивнул.

— Так мы себя зовём. Больше не клеймёные рабы Дивоков, но освобождённые её святой кровью и присягнувшие её святому делу.

— И куда же ты хочешь, чтоб она тебя повела, мальчик?

Хоакин выпрямился, расправив плечи.

— Не зовите меня мальчиком, мсье.

Волк-вождь фыркнул.

— Одна битва за плечами, и ты хочешь, чтоб я звал тебя мужем? Бьюсь об заклад, у тебя на яйцах едва ли волос пробился!

— Уймись, Ангисс, — предостерегла Феба. — Эти добрые люди нам не враги.

— Нет, но враги стоят средь нас. — Ангисс указал на нас теми страшными когтями. — Улицы снаружи залиты кровью горцев, а мы держим Мёртвых в советниках?

— Что же тогда ты посоветуешь? — потребовали мы. — Диор Лашанс — Святой Грааль Сан-Мишона. Потомок самого Спасителя. Через пророчество Эсаны она приведёт этот мир к спасению, а с ним и наши души.

— Слыхала я уже такие речи, — прорычала Феба. — Когда ты привела нас в гробницу, что звалась Кэрнхемом, и предала родного брата едва не до смерти. Будь Габриэль здесь…

— Его здесь НЕТ! — вскричала я, сжав кулаки. — Так же, как его не было, когда меня обрекли на вечную ночь! Неужели ты до сих пор не приметила этого за моим дорогим братом, ведьма плоти? Габриэль де Леон никогда не оказывается рядом, когда он нужен!

Тогда Диор встретила наш взгляд, и в бледно-голубом плавала жалость.

— Это нечестно, Селин.

— Нечестно? С каких пор честность имеет хоть какое-т…

— Завесу тьмы с небес сорвав.

Весь зал замер, едва эти слова рассекли воздух. Тёплая дрожь пробежала по каждому хребту, и голоса в моём разуме отозвались шёпотом. Прежде чем она заговорила, Матерь Марин стояла в тенях такой маленькой и безмолвной, что как-то ускользала из мыслей. Но теперь сила её прямо-таки гудела по стенам.

Она была облачена в единственное платье, что мы нашли ей впору, — детское. Платье ребёнка знатного рода, без сомнения: бархат цвета сливок, лиф расшит золотой нитью под стать кудрям, рассыпанным по спине. Она была самим воплощением невинности — крохотный ангел, павший на землю, из тех, что вешают в имперских галереях Августина или хранят в медальоне на шее у гордой матери. Выдавали её одни лишь глаза. Глаза да кожа. Ибо если кожа была бледной и гладкой, как алебастр, то глаза — чёрными, твёрдыми, залитыми до самых ресниц тьмой столь глубокой, что она могла поглотить душу.

По крайней мере, так мне тогда казалось. Мы сидели вместе наверху, в будуаре, где нашли её наряд, и она вперила в меня тот бездонный взгляд. Я не знала полного счёта её лет, но знала, что она дитя выводка Иллии — основательницы нашей веры — и старейшая Эсана на земле. Где-то за свои столетия Марин, верно, поглотила дитя Восс, ибо, пока она глядела, я чувствовала, как её разум касается моего. И хотя я была достаточно сильна, чтобы пожрать одну из старейших Железносердок под небесами — грозную Алину, дитя Фабьена, — мысли Марин всё равно пронзали мои, точно кровавое копьё.

Последняя Лиат умолкла, сложив пальцы домиком у губ.

— Ты крови Честейн, маркиз. Этот дар крови тебе не дано познать. Но чтение мыслей бывает делом… тонким. Словно… прижимаешь пальцы к корочке свежего льда над тихой водой. Коснёшься легонько — уловишь ощущение температуры, текстуры, не оставив следа. Но надавишь слишком сильно — лёд треснет. Коснёшься слишком долго — он растает. И хотя под той холодной коркой можно выудить более глубокие тайны и мысли, владелец разума почувствует тебя там. А мало кто благосклонен к подобному поруганию.

Селин усмехнулась.

И всё же Марин в тот день, похоже, не было дела до моих чувств. Она была отнюдь не нежна, роясь в воспоминаниях и мгновениях, что привели нас к этому, прослеживая путь назад сквозь время; плен Диор, битва в Кэрнхеме, наша находка пепла Дженоа. Я чувствовала тогда, как печаль дрожит на нити меж нашими разумами, но дальше она ныряла; смотрела, как я спасаю жизнь Габриэлю в Сан-Мишоне, нашу битву с Дантоном на Мере, всё дальше — к нашему детству в Лорсоне и к беде, что положила всему начало, потащив ma famille и державу следом по этой дороге в ад.

— Гибель дней.

Она прошептала эти слова, отступая из моего разума и глядя на меня теми бездонными глазами. Голоса во мне были в смятении, мой переполнялся пылом, когда мы заговорили.

— Тьма, о которой говорит пророчество, Матерь. Чёрная пелена, что она разорвёт.

— …Ты поведала ей сие? Уверовавшей ты её сотворила?

— Поведали, Матерь. Нам нужно лишь, чтоб ты указала ей путь.

Тогда Марин устремила взгляд в окно, где солнечный свет давно был притушен пеленой над небесами. Хотя она казалась страшно измученной своим долгим сном, разум её словно бы не помутнел. Она смотрела в то небо, как почудилось, целую вечность, и алебастровое чело хмурила морщинка столь крохотная, что едва ли её можно было назвать хмурью. А затем Марин, Матерь Чудовищ, Приоресса Эсаны и предводительница Верных, посмотрела сквозь меня.

И она улыбнулась.

Улыбалась она и теперь, чёрные глаза блуждали по каждому мужчине и женщине, что собрались в том Зале Изобилия. Легко скользя по поверхности их мыслей, я чувствовала страх и ярость в каждом, смягчавшиеся, едва взгляд Марин падал на них. Хотя разум твердил им, что перед ними чудовище, глаза их выдавали; они видели совершенную белокурую красавицу с её кукольными локонами и нежными ладонями, сложенными перед собой, пока она ступала к Диор.

Лишь Грааль казалась нетронутой силой Марин. И всё же её глаза смягчились, когда та фарфоровая куколка опустилась на колени и на глазах изумлённой толпы поцеловала по очереди каждую ступню Грааля.

— Что ты делаешь? — прошептала Диор.

— Никогда, — отвечала Марин, и глаза её были полны изумления. — Хотя дорога вечности простиралась пред нами с ночей до начала империи, никогда не чаяли мы взаправду узреть тебя. О милосердный Боже, что дожили мы до этой ночи. О славный Отче, что можем мы ещё творить волю твою на этой земле.

Марин моргнула, и кровавые слёзы заструились по её щекам, пока она дышала.

— Сан-Диор.

Жалость омыла лицо Грааля, и она пробормотала:

— Прошу, не плачь.

И, когда она потянулась к Марин, та девочка, что не была девочкой, обвила крохотными руками ноги Диор, обняв её так крепко, что девушка охнула. Хоакин и его верные воины напряглись, пламя затрещало в стиснутых кулаках, и Марин словно опомнилась, отстранившись, и кровавые слёзы остались размазанными на бриджах Грааля, на её собственных пухлых щеках.

— Прости нас. Но мы ждали столь долго. Страдали столь много. И узреть тебя ныне делает каждую каплю пролитой крови достойной пролития. — Марин снова потянулась, коснувшись кончиков пальцев Диор. — Ты спасёшь нас, дитя. Ты спасёшь нас всех.

Грааль оглядела зал, и взгляд её задержался на нашем. Все в том зале застыли теперь, и неподвижность словно сошла на само пламя, когда Диор опустилась на одно колено, чтобы взглянуть Марин в её бездонные глаза. И тогда она произнесла вопрос, что ускользал от нас все наши годы крови и веры.

— Как?

— Из чаши пресвятой — святой струится свет.

— Я знаю эти слова, Марин. Но что они значат? Что я должна сделать?

— Ты потомок Спасителя, дитя. Кровь сына Божьего течёт в твоих жилах. Ты должна исполнить обет, что он дал, Диор. Притязать на корону, которую он рождён был носить.

Я стояла, завороженная, пока Марин вглядывалась в лицо Диор. Я пылала от всего этого — ответы, столь долго отрицаемые на службе у Вулфрика, наконец открывались. Но Диор лишь нахмурилась.

— Я не понимаю…

— Что ведаешь ты о тех днях, что неверные люди нарекают Ересью Аавсенкта?

— Немного. — Диор пожала плечами. — Это было восстание, четыреста лет назад. Смертные потомки дочери Спасителя подняли мятеж против Августинской империи. Иллия и её Эсана поддержали мятежников. Восс и его Рыцари Крови поддержали императора. И в конце концов моих предков перебили почти до единого, а Иллию уничтожили, и большую часть её выводка с нею. Лишь четверо из вас уцелели.

— Четверо. — Марин кивнула, и слёзы снова заблестели на её ресницах. — Четверо из сотен. Столько знания. Столько красоты. Столько душ. Все ввергнуты в бездну, когда Фабьен и его глупцы разорили наш дом. Шарбург — город, где Спаситель был убит на своём колесе, ведала ли ты? Святилище, где воздвигли его гробницу и где потомки его подняли свою столицу. Ныне всё прах и руины.

Маленькие руки Марин сжались в кулаки, чёрный взор поплыл от ненависти. Но усталость одолела её, ярость потускнела, и она пошатнулась от усилия. Марин закрыла глаза, чтобы устоять, и, когда заговорила вновь, к тому ангельскому голосу вернулся покой.

— Но в одном ты ошибаешься, святое дитя. Предки твои не поднимали мятежа против дома Августин. Они искали лишь того, что благословенный твой пращур, сам Спаситель, столь яростно бился, дабы стяжать.

Марин глубоко вздохнула, переплетя маленькие пальцы.

— Спаситель был многим. Вождём. Пророком. Но прежде и пуще всего он был завоевателем. Нёс слово Отца своего на острие праведного клинка. Его убили в Шарбурге прежде, чем его мечта объединить эту державу принесла плоды. Дом Августин и их Церковь сковали империю во имя его, но ради собственной славы. Восстав против них, предки твои поступили лишь так, как было их святым правом. Кровь небесного владыки, искавшая править царствами этой земли, как правил он, и тем соединить небо и землю воедино.

Медленно потянувшись, Марин коснулась руки Диор дрожащими кончиками пальцев.

— И так должна ты, святое дитя.

Диор нахмурилась, поднимаясь на ноги. В тот миг мне вспомнились статуи Всемогущего и его Сына, что мы видели у Кэрнхема, — лик Спасителя свирепый и бесстрашный, меч в руке, шлем обвит короной.

— Хватит загадок, — прошипела Диор. — Хватит дури, хватит брехни. Говори со мной прямо, Марин. Пред тем, как пятеро сойдутся вновь. Что это, мать его, значит?

— Пять стран этой державы. Воедино.

— Святой клинок?

— Меч, что нёс Спаситель в священной войне своей. Символ его власти.

— Под девственным солнцем?

— Праздник Девы, святой матери его, когда венчают на царство всех владык с тех пор, как выкован был Пятисложный трон.

Диор провела рукой по бледной копне волос и прошептала:

— Священной кровью, или же ничьей…

— Твоей кровью. Кровью сына самого Бога. Она принесёт свет небес каждой матери, каждому младенцу, каждой душе, что страждет в этой жуткой тьме. Ты должна завершить то, что начал святой твой пращур, Диор. В день Праздника Девы ты должна быть венчана на Пятисложный трон Элидэна, неся клинок, которым предок твой жаждал его захватить. Наконец соединив власть неба и земли. Тогда, и лишь тогда…

Диор подняла взор к небу, к чёрной пелене вверху.

— Завесу тьмы с небес сорвав…

— Так было предречено. И так тому и быть. Праздник Девы — через десять месяцев. К рассвету того святого дня, милое дитя, мы должны быть в Августине.

Диор закусила губу, бормоча, глядя в огонь.

— Как начался мертводнь, Марин? С чего всё это пошло?

— Нам сие неведомо, дитя. Когда тьма поглотила небеса, мы ещё спали в Вечернице. Но воистину эта сага началась тысячелетие назад. Всё сие было предречено. И, хоть не ведаем мы, как оно началось, мы знаем, чем оно окончится.

— Безумие.

Презрительный смешок донёсся от Ангисса, что хмурился теперь на Марин. Но девочка, что не была девочкой, повернулась к нему, и хотя тот воин Лунного Трона был громаден против неё, едва усталые её глаза упали на него, тот великий вождь дрогнул.

— Обрати ныне ко мне волчий свой слух, Ангисс а Баренн, и внемли истине. Восемьсот семьдесят шесть лет ходим мы по этой земле верными стопами. Когда рождено было это тело, вздымающиеся сосны Ма'дэйр Крэт были лишь желудями, а могучие племена Лунного Трона — лишь младенцами, дрожащими в дебрях. Мы видели, как восстают царства и падают рати, и как мечту, что могла соединить небо и землю, убили на колесе ради страха, гордыни и истинного зла. Мы видели лик безумия. Сие — не оно.

Марин охватила своё маленькое тело взмахом руки.

— Сие есть вера.

— Вера — это всё хорошо, маэбх'лайр, — ответила Феба. — И положим на миг, что всё, о чём ты толкуешь, правда. Я не провидица, но вижу пару загвоздок в твоём пророчестве.

Марин моргнула.

— Да?

— Во-первых, на Пятисложном троне Элидэна уже сидит чья-то задница. Александр III де Августин. Прямой потомок тех, кто истребил родню Диор под обвинением в ереси. Пятьдесят лет он правит этой империей и не собирается просто так уступать своё место по твоему слову.

— Истину ты молвишь, Фиаин дахтр. Быть может, Августины воспротивятся Диор с тем же пылом, с каким сопротивлялись в Шарбурге. Но, коли предложат ему возможность покончить с этой вечной ночью, быть может, император склонится воле Божьей. Так или иначе, наше дело должно быть представлено ему скоро. От сладкой Селин ведаем мы, что Фабьен Восс идёт на столицу Августина. Завладей он Пятисложным троном прежде Грааля — всякая надежда на искупление потеряна.

— …Но меч, — пробормотала Рейн.

— Ага, — прорычала Феба. — Тот святой клинок, что Диор должна нести, когда сядет на трон низин. Если он ещё не проржавел в труху, мы хоть знаем, где он?

— Знаем.

Марин встретила каждый взгляд, и собственный её был тёмен, как полночь.

— Эсана давно готовились к этому благословенному дню. Клинок Спасителя был обретён столетия назад. Из руин Шарбурга вынесли его Верные руки, тайно унесли в место убежища. И в той колыбели он пребывает доныне.

— Где? — потребовала Диор.

— В Августине. Под кожей великой столицы, в склепе, схожем с тем, где спали мы, последний из четверых Верных пребывает в Вечернице.

— Олеандр Мудрый, — прошептали мы.

— Ага, — кивнула Марин. — Хранение клинка было святым долгом Олеандра со времени падения Иллии. К нему должно нас доставить, чтобы пробудить его от сна без сновидений нашей кровью. И со святым мечом в руке, в день Праздника Девы, Грааль Сан-Мишона должна взойти на трон, для которого рождена.

Взгляд Марин обошёл каждого по очереди, и голос её переполнялся огнём.

— И все мы познаем спасение.

— Я дитя шлюхи, — прошептала Диор. — Я спала в канавах. Водилась с ворами. Как мне, мать вашу, заполучить Пятисложный трон Элидэна?

— Со мной рядом.

Рейн сжала израненную руку Диор, и глаза цвета изумруда и сапфира засияли.

— Ты освободила мою страну. Отомстила за мою семью. Откуда бы ты ни пришла и от кого бы ни родилась, я вижу в тебе королеву, Диор Лашанс. И я буду служить ей до последнего вздоха, что сорвётся с моих губ, и последней капли крови, что покинет мою грудь.

Принцесса опустилась на одно колено, вскинув указательный и большой пальцы к сердцу.

— La demoiselle du Graal.

Хоакин и его Развязанные сделали то же, преклонив колени и приложив указательный и большой пальцы к груди.

— La demoiselle du Graal.

Феба обвела взглядом свою родню, но язычники казались неубеждёнными. Её тётка Цинна поджала губы, а Ангисс а Баренн хмурился на Марин, скрестив руки.

— Он говорит бархатным языком. Но мы пришли в Мэргенн отомстить за пролитую кровь нашу, а не внимать речам Мёртвых. Я бы спросил совета на Лунном Троне, прежде чем идти в низины, в войну, в которой нам нет доли.

— У нас у всех тут есть доля, Ангисс, — прошипела Феба. — Время Оскверненной Кро…

— Пророчество гласит, что Богиня родится от Лунного Трона, а не от какой-то зюдхеймской шлюхи. — Ангисс глянул на Диор, скривив губу. — Она не та, Дуннсар.

Мрачное согласие пробежало по залу, и даже верная Бринн опустила голову. Феба посмотрела на тётку, золотые глаза молили.

— Тётя Цинна…

— Ты должна понять, Феба, — сказала старуха. — Цена этой битвы была безмерна. Знаю, ты веришь в эту девочку. Я тоже вижу в ней огонь. Но мы не можем идти на Августин и рисковать всем, что у нас осталось, не спросив прежде Всематерей.

— На это уйдут месяцы, — прошипела Феба.

— Значит, уйдут месяцы, — прорычал Ангисс. — Я-то уж точно поставлю совет мудрейших и старейших наших выше слова трупа.

Феба оглядела зал, но в своей родне видела лишь сомнение, недоверие. По правде, их безверие трудно было ставить им в вину. Цена, что взяла битва при Мэргенне с горцев, была ужасна. И они, в конце концов, были безбожными язычниками.

Но всё же одна дочь Лунного Трона хранила веру.

— Что ж, я сдержу свою клятву.

Феба повернулась к Диор, и охотничьи глаза её пылали.

— Я уже поклялась. Кровью моего сердца пролитой. Я твои когти и зубы, Цветочек. И если моей кровью, моим даром или дыханием можно сохранить тебя, я отдам всё на службе тебе. И коли это и есть курс твой, я встану на него рядом с тобой.

С этими словами ведьма плоти преклонила колено.

— La demoiselle du Graal.

Марин также опустилась на колени, шепча благодарения Богу. С тем же на наших истерзанных губах я преклонилась, указательный и большой пальцы к нашей груди. Хотя горцы остались непреклонны, бледно-голубые глаза Диор обвели прочих людей в той комнате — воинов, и принцесс, и древних крови, что преклонили перед ней колени. И, пока она глядела на них, я увидела, как искра веры, что она так долго сдерживала, наконец вспыхнула огнём. Прекрасный дар — когда в тебя верят другие, грешник. Совсем иная благодать — верить в самого себя. Но там, в той комнате, я увидела, как оно разверзлось — всё святое обетование, вложенное в это дитя, ныне расцветшее в полную силу. И впервые за столько времени, сколько она могла припомнить, Селин Кастия с нетерпением ждала рассвета.

— Ладно.

Диор вздохнула, поднимая Рейн на ноги.

— В Августин.

Мы ждали Габриэля так долго, как только могли.

Неделя прошла с воскрешения Грааля, и Мэргенн стал городом, сильно переменившимся. Мы стояли на укреплениях дуна, глядя, как люди снуют по его улицам, точно муравьи, руки полны поклажи, повозки нагружены. Лицо Марин было безмятежно, чёрный взор блуждал по океану, что нам вскоре предстояло пересечь, морские ветры трепали золотые кудри у её щёк. Диор была куда менее картиной спокойствия; она мерила потрескавшийся камень шагами, заложив руки за спину, широко раскрытые голубые глаза всё уплывали к северу. На ней был синий плащ, накидка из бледного волчьего меха и стальной нагрудник, заново вычеканенный тем же знаком, что был теперь вышит на сотнях накидок её почётной стражи на улицах Портунна внизу.

Чаша на фоне поля пламени.

— Прилив ждать не станет, Диор. А мы и так прождали слишком долго.

Это говорила принцесса а Мэргенн, опершись на парапет со скрещёнными руками, веснушчатые щёки разрумянились от кусачих рассветных ветров. Ради предстоящего пути она оставила свои королевские наряды — в кожаных бриджах и сапогах до колен, в кольчужной рубахе и накидке двух оттенков зелёного, расчерченной чёрным и синим, расшитой волками и девятью мечами её клана. Длинный клинок из сребростали, снятый с мёртвого сына Сан-Мишона, висел у её пояса, а каштановые волосы были заплетены в долгую боевую косу.

— Он придёт, — настаивала Диор. — Я знаю.

Рейн вздохнула, взяв руки младшей девушки в свои.

— Он думает, что ты мертва, любовь моя.

— Мне плевать, — прошипела Диор. — Габ меня не бросит. Он обещал.

Мы стояли безмолвно, как камень, но голоса в моём разуме гомонили, лепетали; какофония, которую трудно было обуздать. Пойми, они были там всегда, маркиз, — те души, что я несла в себе, шепчущие в моей тьме. Но за последние несколько ночей в присутствии Марин я приметила, что они стали куда громче. Я слышала теперь каждую из них, не просто море голосов, но отдельные, яснее, чем когда-либо прежде. По правде, они стали так громки, что мы были рады, когда Диор велела нам покинуть дун и поохотиться за моим неверным братом. Но…

— Ты не нашла его следов? — потребовала она, обернувшись ко мне. — Совсем никаких?

— Нет, chérie.

— Ты сказала бы мне, если бы нашла?

Чёрные глаза горели в глубине моего разума. Марин всё глядела на море.

— Я сказала бы тебе. Мы не нашли и знака Габриэля, Диор. Клянусь моими душами.

Она нахмурилась при этом, обхватив себя руками, и снова принялась мерить шагами парапет. Внизу, в Портунне, звонили колокола, крики разносились среди шёпота волн, высоких воплей тоскующих чаек. Рейн глянула на меня, поджав губы.

— Диор, мы должны отплыть в Августин. Капитан а Коннелл говорит, что нам нужно обогнуть Мыс Ножей до весеннего таяния. Течения переменятся, моря…

— Феба послала своих лучших следопытов по следу Габа. Они вернутся с вестями, я знаю.

Принцесса а Мэргенн словно готова была спорить, но тут мы услышали мягкую поступь по камню. Диор уловила её тоже и обернулась, когда Феба а Дуннсар поднялась по осыпающимся ступеням на наш помост. Она зыркнула на меня, но всё же удостоила лёгким кивком Марин — горцы, помни, были народом, что чтит мудрость матриархов, и у Фебы хватало рассудка признать, что в той твердыне не было никого столь же досточтимого, как сама Марин.

— Феба, — выдохнула Диор. — Какие вести, ты…

— Никаких, Цветочек. — Ведьма плоти посмотрела на север, и голос её был тосклив. — Долго мы искали. Долину, реку и лощину. Но не нашли ни знака Габриэля.

— Ну не мог же он просто исчезнуть!

— Бури бушевали свирепо эти дни, Диор. Старые следы. Свежие снега. Не зелёные новички Чёрный Лев и его спутники в лесном деле. А мой народ рвётся домой.

Грааль опустилась на корточки, проведя изувеченной рукой по своим кудрям.

— Ебать мой рот…

Рейн обменялась взглядом с ведьмой плоти.

— Диор…

— Я знаю, что ты скажешь, — отрезала Грааль. — И это может звучать как мудрость. Но Габриэль де Леон сражался рядом со мной дольше любого из вас. Он обрушил стены этого целого гребаного города, чтобы вернуться ко мне, и повернуться к нему спиной сейчас…

Она покачала головой, глядя на восток.

— Может, это и мудро. Но это просто неправильно.

— Мой отец сгинул от чумы, когда я была ребёнком.

Все обернулись к Марин, всё ещё стоявшей лицом к океану. Затенённые глаза её были закрыты, словно после столь долгого пребывания во тьме той гробницы она всё ещё силилась держать их открытыми. Голос её был голосом маленькой девочки, но слова несли вес, неоспоримый.

— Мало знала я человека, что создал меня. Но даже когда я падала в объятия проклятия, всё искала я образы, что встали бы на его место. Столетия я охотилась. За наставником. За опорой. Я думала, что дыру в сердце моём можно заполнить, если найду подходящего человека ей впору.

Марин открыла глаза, глядя теперь на Диор.

— Однажды скоро узнаешь ты то же, что и мы, — нет никого, кто мог бы заполнить эту пустоту, кроме Отца вышнего. И всё же ведаем мы, отчего ты любишь этого человека. Не кровь твоя, но всё же семья твоя.

Диор закусила губу, глаза её сияли.

— Oui.

Марин кивнула и, подняв руку, укусила своё запястье. Запах древней крови ударил нас, точно меч в грудь, и внутри нас тот хор душ запел, и ни один не громче, чем он. Матерь источила единственную дрожащую каплю из раны, и та капля сложилась в мотылька, маленького и багряного, и не упала, а вспорхнула в омытые бурей небеса над нами.

— Мы ещё не то, чем были, святое дитя. Слабы от долгого сна. Отяжелели от утраченных лет. Эта крупица нас сгинет со временем, осыплется в пепел и вечность. Но покуда она длится, мы отдадим ту малую силу, что у нас есть, на поиски его, человека, которого ты хочешь видеть на месте отца твоего. Не упокоимся мы, пока он не будет найден, а весть о твоём воскрешении не подарена его изумлённым ушам.

Диор втянула дрожащий вдох.

— Merci, Марин.

Матерь слабо улыбнулась.

— Не благодари, святое дитя. Слёзы твои говорят больше слов. Но ныне ты должна обратить очи свои в лёд и закрепить решимость булавками хладного адаманта. Восс и его легион всё ближе к Августину. Если не завладеешь ты святым клинком и троном Элидэна к Празднику Девы, мир сей пребудет во тьме вечной.

То была отрезвляющая мысль, заставившая замереть всех на тех укреплениях. Рейн закусила губу, и её фейские глаза упали на Матерь.

— Зачем Фабьену Августин, Марин? Он ведёт свою войну уже больше десяти лет, идёт из Тальгоста, всё на восток. Отчего он так одержим столицей?

— Одержим — верное слово, дочь Девяти Мечей. Когда отдаёшь свою душу, бренные атрибуты власти — всё, что остаётся. Сколь бы пусты ни были они на весах.

— Ну а зачем ему я? — потребовала Диор. — Вечный Король охотится за м…

— О святое дитя, не зови его так. Восс не король. Он прихвостень. Раб худородный. Неужели не ведаешь ты, какому господину он служит? Как и все те жрецы, что убили сына небес? Какой завет, мнишь ты, они нарушили? Какому ложному богу, мнишь ты, поклонялись?

Диор лишь покачала головой. В ответ Марин указала через двор, где вздымались руины собора Мэргенна. Почернелое солнце взбиралось над горизонтом, размазывая по рассветным дверям слабейший свет, и на них была изваяна повесть, древняя, как сама Единая вера, — крылатые серафимы неба и ада, разящие друг друга в вечной своей войне.

И тогда Марин заговорила, заставив содрогнуться каждый хребет на тех укреплениях.

— Фабьен Восс — слуга ада. Лизоблюд самого Владыки Бездны. По велению того чёрного принца истязали сына Божьего на его колесе, и по его зову трудится бессмертный его лакей доныне. Не ведаем мы, отчего Восс желает тебя. Лишь то, что служит он злу столь абсолютному, что Сам Бог изверг его из своего царства. Нельзя позволить ему завладеть тобой. И с этими храбрыми и прекрасными дочерьми подле тебя — думаем мы, он и не сможет. Ибо редко за наши годы видали мы столь славное и свирепое общество, как это. — Тот тёмный взор обошёл парапет, наполняя огнём каждую грудь. — Но дольше ждать Чёрного Льва Лорсона мы не можем. Хоть и горестно тебе, святое дитя, мы должны отплыть в Августин.

Диор вздохнула, потерев глаза. Она посмотрела на свою израненную руку, изувеченное клеймо Лилид, рубец напоказ всему свету. Так много уже отдала она, это дитя канав и лжи. Но когда она глубоко вздохнула и встала, я снова увидела в ней королеву.

— Скажи Хоакину и остальным. Время нам отплывать.

Принцесса поклонилась.

— Госпожа моя Грааль.

И с лёгким кивком Матери Марин она направила шаги к порту.

Последняя Лиат умолкла, глядя через бурлящие воды на летописца. Жан-Франсуа писал быстро, всякие несколько вдохов возвращаясь, чтобы закончить портрет Матери Чудовищ. Но когда тишина растянулась, наполняемая лишь шумом и лепетом той чёрной реки меж ними, вампир поднял глаза.

— Вы чего-то ждёте, мадемуазель Кастия?

Лиат глядела, тёмный взор мерцал тысячей точек преломлённого света.

— Какого-нибудь вздоха фальшивого дыхания? Какого-нибудь пробормотанного богохульства? Какого-нибудь знака, что ты понимаешь величину того, что мы только что тебе открыли?

— И что же именно вы открыли?

— Марго Честейн.

Жан-Франсуа подавил зевок, обмакнул перо.

— Что с ней?

— Она из Пятерых, — прошипела Селин. — О ком сказано в Заветах, как и о Фабьене; жрица богов ложных и заветов нарушенных. Ты многое, Жан-Франсуа, но не истинным слугой бездны мы тебя помечаем. Нам любопытно, каково это — узнать, что твоя создательница преданная служительница самого Владыки Ада?

Летописец усмехнулся, вновь обратившись к своему портрету Марин.

— И я должен поверить тебе на слово? — Летописец надул губы, постукивая по ним. — Ноно, даже не на слово, oui? Вместо этого мне следует довериться показаниям людоедки собственного рода, с восемью с лишним веками резни, пропитавшей её крохотные херувимские когти, и Бог весть сколькими крадеными душами, толкающимися за внимание в её малюсенькой башке?

— Матерь Марин не была ангелом, спору нет.

— Как и её создательница. — Жан-Франсуа фыркнул. — Марин была дитя выводка Иллии — тоже одной из этих Пятерых, oui? Если в этой лавине лжи есть хоть камешек правды, то основательница всего твоего культа тоже была лизоблюдкой Падшего.

— Иллия раскаялась перед смертью. Трудилась, чтобы искупить свой легион грехов. — Селин подалась вперёд, вперив в летописца взгляд. — Ты тоже можешь, Жан-Франсуа.

Клыки Жан-Франсуа блеснули, когда он запрокинул голову и расхохотался.

— И кто же станет моим исповедником, мадемуазель Кастия? Ты? Велеть Мелине принести вниз рясу священника и святую воду для обряда сокрушения? — Летописец поднялся с места, плюясь теперь. — Нет, это не сгодится, верно? Ибо при всей твоей мелочной проповеди и всём твоём фальшивом благочестии твой возлюбленный Всевышний ненавидит тебя так же, как ненавидит меня.

Жан-Франсуа унял себя, сел обратно, и отражение в глазах Селин показывало лишь пустой стул. Поправив шейный платок, летописец снова поднял перо.

— Направила шаги к порту, — процитировал он.

И через ту чёрную реку Селин вздохнула.

— Портунн был в суматохе, — сказала она. — Последние приготовления к нашему пути в столицу шли полным ходом. Мы шли бок о бок с Марин; Диор, Феба и Рейн впереди, толкотня народа расступалась перед Граалем, точно воды пред Сан-Антуаном. И, оглядывая помосты в сторону средства нашего отплытия, мы вынуждены были возблагодарить Всевышнего за его провидение.

Даже когда Мэргенн пал, когда угодник-среброносец, закатный плясун и вампир сшибались на стенах его дуна, Никита Дивок сражался, как демон. Но хотя весь двор его боялся, не все были ему верны. И в те последние мгновения немало Дивоков покинули своего сюзерена, предав клятвы крови в обмен на вечность.

Среди тех крыс был Драйганн, дитя выводка Лилид, хозяин флота Дивоков. Две дюжины боевых кораблей стояли на якоре у Портунна, и, когда старший отпрыск Лилид отдал приказ, те суда снялись с якоря и бежали, Драйганн и его псы в безопасности на борту. Корабли, что не могли укомплектовать командой, родичи затопили, отправив их на дно Залива Волков, — все, кроме одного. Великая трёхмачтовая боевая галера, чудом оставленная нетронутой, неповреждённой. Стояла на якоре в нескольких сотнях футов от берега, и ныне заявлена была за Красной Дланью Бога.

Носовой фигурой её была прекрасная дева в узорчатой броне, меч её простёрт вдоль бушприта. Паруса её были измараны тем же знаком, что метил дублеты и накидки верных Диор, — той чашей на фоне пламени. Некогда звалась она «Мародёр», но имя на её носу было счищено начисто и заменено другим, обещанием, молитвой обо всём, к чему ей вскоре предстояло плыть.

«Искательница Рассвета».

С солдатами вместо команды она могла нести более двух сотен бойцов на борту. Отряд переправляли к ней теперь, крики разносились по людным докам. Мы видели огромный каменный гроб Марин, плывший в баркасе вместе с ними, тот ангел, изваянный на его крышке. Плыть нам, конечно, предстояло по океану, а солёная вода не помеха нашему роду, какой является вода пресная. Но Матери всё же нужно было место для сна.

Родня Фебы была среди тех, кто грузил припасы для нашего пути, но горцы вскоре направятся обратно в свои горы. Их марш займёт месяцы, а теперь, когда Дивоки повержены, мы не имели понятия, дозволят ли их Всематери дальнейшую впутанность в «дела низин». Идолопоклонниками они, может, и были, но когти и клыки ведьм плоти разят родичей крови быстро, как серебро, и их войско было бы подспорьем в грядущей битве. Но по всей вероятности, они выбыли из игры навсегда.

Последняя Лиат нахмурилась.

— Проклятые язычники.

— И о них вы тоже отзываетесь так нежно. — Жан-Франсуа обмакнул перо и поцокал языком. — Просто не могу вообразить, отчего бы им отрекаться от удовольствия вашего общества, мадемуазель Кастия.

Селин закатила глаза, но укол пропустила мимо ушей.

— Мы ждали следующего баркаса, глядя, как одинокая чайка кружит над головой. Феба пошла попрощаться с роднёй, целуя в обе щеки большую урфуил, Бринн а Киллах, и одаривая кузена Брендана и тётю Цинну прощальными объятиями. Старая Цинна баюкала на руках светловолосую девочку — мы узнали в ней мадемуазель Милу, малышку, спасённую Габриэлем и Диор в Авелине, ныне, по-видимому, удочерённую Дуннсарами. Маленькая девочка глядела на нас широко раскрытыми глазами, прижимая к груди тряпичную куклу, и подняла одну руку в прощании.

Рядом с нами глаза Марин снова были закрыты, тонкие плечи поникли. Накануне вечером она кормилась пленённой грязнокровкой, осушив несчастного до пепла, но Матерь всё ещё казалась страшно хрупкой; обессиленной тем долгим столетием в Вечернице.

Грааль стояла с Рейн, и обе то и дело касались друг друга, словно желая увериться, что другая рядом. Мы видели слабую улыбку на губах Диор всякий раз, как соприкасались кончики их пальцев, румянец, поднимавшийся на щеках принцессы в ответ. И всё же, когда Диор оглядела суетливые доки, светлая от любви улыбка угасла на её губах.

Она приметила мальчика, сидевшего среди бухт каната и провизии. Был он оссийского рода, лет, может, семи-восьми, грязноволос и веснушчат. Он глядел на работников, но нога его была примотана к лубку окровавленными тряпками, зелёные глаза замутнены болью.

Позволив пальцам соскользнуть с руки Рейн, Диор побрела к пареньку. Глаза его расширились, когда она присела перед ним, и всё движение вокруг неё замерло.

— Как тебя зовут, garçon?

Мальчик попытался ответить, но, столь сражённый, сумел лишь похлопать губами.

— Ваше прощение, Святая Дева.

Диор обернулась к высокому оссийцу, стоявшему среди ныне неподвижных докеров.

— Я его па, коли будет вам угодно. Звать его Финли.

— Финли. — Улыбаясь, Диор обернулась к пареньку. — Хорошее имя.

Мальчик заговорил, тихий от благоговения.

— Оно значит Славный Воин.

— Уверена, ты славнейший. Но, похоже, ты повредил ногу, Финли.

— Он сломал её, Святая Дева, — объяснил отец паренька, сняв шапку. — В нападении, стало быть. Когда пиявки швыряли свои валуны на улицы Ольдтунна.

— Они и Лэйни достали, — прошептал мальчик. — Их камни расплющили её.

Грааль коснулась его руки, мягко от печали.

— Это была твоя сестра?

— М-моя кошечка.

— Мне жаль. — Диор смахнула грязные рыжие волосы с его глаз. — Хотела бы я вернуть её тебе. Но я могу помочь тебе, Финли. Если ты позволишь? Можно мне взглянуть на твою ногу?

Паренёк посмотрел на отца, неуверенный. Но тот сказал лишь:

— Мужайся, мальчик.

И вот, встретив глаза Грааля, маленький Финли кивнул. Улыбаясь, Диор бережно потянулась, и мальчик поморщился, когда она размотала его сломанную ногу из лубка. Кожа его была ужасно вздута и в пятнах — зараза уже пускала корни. Сохраняя лицо каменным, Диор потянулась к поясу, и мальчик заскулил, когда она вытащила кинжал. Вокруг нас я увидела, как напряглась Феба, как смотрит Матерь Марин, как тишина опускается на доки.

И кончиком клинка Грааль уколола палец своей изувеченной руки.

Кровь ярко выступила на кончике её пальца; рубиновая жемчужина, блестящая в тусклом рассвете. Запах был дивный, опасный, словно занавес небес откатили назад и солнечный свет моей давно украденной юности вновь засиял на моём лице. И с шёпотом утешения Диор размазала свою кровь по той гнойной коже.

На миг всё осталось как было. Я видела, как докеры перешёптываются меж собой, обмениваются настороженными взглядами. Но на наших изумлённых глазах синяки на коже того ребёнка вдруг померкли, нездоровая бледность залилась здоровьем. И, широко раскрыв глаза, маленький Финли медленно встал, пробуя вес и глядя на отца в изумлении.

— Па, гляди, я починился!

— Сладчайший Спаситель… — прошептал мужчина, слёзы вскипали на его ресницах.

Шёпот этот разнёсся по докам, и весь народ вокруг Диор опускался теперь на колени. Каждый глаз сиял огнём веры, каждый язык выдыхал молитвы Всевышнему. Марин встретила наш взгляд, улыбка изгибала её губы, когда кто-то в толпе затянул гимн славе небес. Другие тянулись коснуться края плаща Диор, когда она поднялась на ноги, морские ветры трепали её пепельные волосы.

— …Святая Дева?

Диор обернулась, нашла в толпе женщину лет сорока с лишним. Тоже оссийка — лицо изборождено тяготами, одежда сера от каменной пыли, рука в окровавленной перевязи.

— Я бы не посмела просить, н-но…

— Конечно, — кивнула Диор. — Конечно, я помогу тебе.

Женщина прошептала благодарности, чуть не в слезах, когда Диор приподняла её руку, размотала грязную повязку. Рана была ужасна; впору кончиться ампутацией. И всё же, как и прежде, от прикосновения её святой крови недуги женщины исцелились.

Она вскричала, вознеся руку к небу и призывая в свидетели, моля, чтобы благословения Божьи пролились на голову девушки. Народ собирался теперь вокруг Диор, грязные руки протянуты. Они молили её исцелить их недуги — не только раны от нападения, но от самой жизни, толкаясь и тянясь в страстном желании просто быть рядом с ней.

Толпа стала буйной, и Феба, казалось, готова была вмешаться. Но Грааль покачала головой, показав закатной плясунье, что всё хорошо. И, с блистающим ножом, с протянутой окровавленной рукой, Диор Лашанс принялась развязывать всякую боль в том окровавленном битвой городе. Её святым касанием изувеченные члены делались целыми, раздробленные кости срастались, ослепшие глаза прозревали. Чудо за чудом творила она своей красной рукой, раз за разом полосуя палец и ладонь, — исцеляя их недуги, как бы это ни ранило её саму.

Солнце взбиралось выше, толпа всё не редела, час делался столь поздним, что в конце концов мы подплыли к Марин. Наша Приоресса выглядела усталой, опираясь на одну из свай помоста, ресницы её опускались на щёки.

— Ты здорова, Матерь? — спросили мы.

Глаза не-дитяти распахнулись, и она моргнула раз, другой, прежде чем наконец сосредоточиться на нашем лице.

— Вечерница наша была долгой, дитя. Всё ещё пробуждаемся мы.

— Не пора ли нам прочь? Приливы не станут медлить.

— Время на сие мы можем уделить. С каждой пролитой каплей легенда её растёт. А легенда нам понадобится, сладкая Лиат, коли хотим мы выкроить нашему Граалю место на Пятисложном троне Элидэна и разорвать пелену навеки.

Мы кивнули, видя в том мудрость; слепой пыл, что пылал теперь в каждом мужчине, женщине и ребёнке на тех доках. Марин смахнула золотой локон со щеки, потёрла глаза и сжала переносицу.

— Ты будешь бдеть над ней в пути нашем впереди, Лиат. Тяжесть сна ещё лежит на плечах наших, и нам нужно будет отдохнуть время, прежде чем к силе мы возвратимся. Меж тем мы поставим тебя стражем над Граалем. Будь ей советницей. Храни её хорошо. И говори нам о всяком деле или слове, что могло бы тебя встревожить.

— Да будет воля твоя, Матерь.

— Ты служишь нам хорошо, добрая Лиат. Скоро все благословенные труды твои принесут сладчайший плод. В объятия Бога вышнего будешь ты и ноша твоя доставлены.

Я закрыла наши глаза, голоса в моём разуме шептали.

— Мы хотели бы этого. Очень.

— Имей веру, дитя. Уже недолго. Мы знаем сие.

Прошёл ещё час, прежде чем Диор закончила. Смертные Мэргенна были к тому концу совсем зачарованы, и если бы Грааль просто прошла по перекатывающимся волнам до «Искательницы Рассвета», они и то не были бы более поражены. Феба попрощалась с роднёй в последний раз, поцеловав в щёку маленькую Милу и попросив тётю Цинну говорить со Всематерями за Диор. Хоакин и прочие Развязанные Диор помогли ей спуститься в ожидавший баркас, Элайна обнюхивала и облизывала её окровавленную руку. Марин и я стояли теперь на носу, Рейн по правую руку Диор, Феба наконец забралась в баркас с явно неуютным выражением.

— Ты здорова, мадемуазель Феба? — спросил Хоакин.

— Не люблю лодки, — прорычала ведьма плоти.

— Тебе в детстве папу убила шхуна в маске, или…

— Я не умею плавать, ты, лилейно-белая нордская мразь!

— О. — Хоакин сверкнул бодрой улыбкой. — Что ж, не беда. Если упадёшь, я тебя спасу.

Феба осела на дно баркаса, чёрные когти на кончиках пальцев глубоко впились в планширь.

— Тронешь меня — переломаю тебе гребаные руки, мальчик.

— Не бойся, Феба, — сказала Диор. — Я тоже не умею плавать. Утонем вместе.

— Чёрта с два, — фыркнул Хоакин. — Я просто спасу вас обеих.

Диор слабо улыбнулась, Феба теперь искоса поглядывала на свою юную подопечную.

— Ты в порядке, Цветочек?

Грааль кивнула, потерев лоб.

— Просто чуть голова кружится.

— Не удивлена. Ты, верно, пролила полгаллона кларета там наверху.

— Оно того стоило. — Диор оглянулась на доки, где маленький Финли стоял с отцом, всё ещё махая. Улыбаясь, она подняла руку в ответ.

— Сан-Диор! — кричали они. — La demoiselle du Graal!

— Диор, — прошептала Рейн, широко раскрыв глаза. — Сладчайшая Дева-Мать…

Мы услышали странную ноту в голосе принцессы, шепчущей в благоговении. Природа святого дара Диор всегда была такова, что она могла исцелять раны других, но не свои. Хоть и могла она оттащить тело от самого края смерти своей кровью, собственное её тело заживало так же медленно, как у любого смертного. Она вскрывала свою кожу десятки раз, пока трудилась, мы видели это собственными двумя глазами. Но теперь…

— Твоя рука, — прошептали мы.

Подняв изувеченную ладонь перед собой, Диор широко раскрыла глаза. Ибо хоть пальцев её по-прежнему недоставало, порезы, что она вырезала, исцеляя тех людей на доках…

— Охренеть, — выдохнула она.

Раны Грааля затянулись.

И вот мы плыли на крыльях спасения, со всеми надеждами небес на наших плечах.

Мы быстро шли через Залив Волков, вниз вдоль западного берега Зюдхейма. Зимние течения катились студёные и всё к югу, ветры наполняли наши паруса до краёв. Но все знали, что поворот весны рано или поздно настанет, и каждый человек из команды «Искательницы Рассвета» был устремлён к тому, чтобы благополучно провести нас вокруг Мыса Ножей, прежде чем моря станут вероломны. За ним ждал залив Антуана, а за теми тёмными водами — столица Августин.

Святой клинок.

Конец этой чёрной пелены.

Как она и предупреждала, Матерь Марин всё ещё оправлялась от своего срока в Вечернице и держалась в каюте, отведённой для неё, — устройство, что устраивало смертных на борту «Искательницы Рассвета» как нельзя лучше. Доверие, что внушала Диор, было крепче стали, и тот факт, что Марин была в советницах у Диор, не ускользал ни от кого. Но не ускользала и истина, что Матерь и я обе были вампирами.

— Что вы пили?

Селин помолчала, подняв взгляд на Жан-Франсуа. Летописец продолжал писать, перелистывая то и дело назад несколько страниц, чтобы дополнить свой набросок Матери Марин.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Любопытство? Вы не могли поить зубы друг другом из страха рабства воли. И, если только у тебя не было припрятанной в трюме горстки злосчастных порченых, не было там иных нашего рода, чтобы пожрать.

— Ты часто употребляешь это слово. Людоедка. — Селин склонила голову, хмурясь. — Но хоть сосуд и поглощается в причастии, душа грешника спасается в теле…

— Избавь меня от проповеди. Я спросил, что ты пила, мадемуазель Кастия. Я не просил краткой сводки о растленных обычаях твоего болезненного культика.

Селин подалась теперь вперёд, скрестив ноги под собой, локти на коленях.

— Тебе ведь любопытно, не так ли? Каково оно — причастие?

— Если мне и любопытно что-либо, мадемуазель Кастия, так это как вы, звери, уживались сами с собой.

Селин обвела своё тело взмахом одной руки.

— У нас есть компания.

— Что у тебя есть, так это проблема с грамматикой. Мы. Я. Право, иногда я понятия не имею, говоришь ли ты о себе, о душах внутри тебя или о людях вокруг.

Последняя Лиат поднялась теперь на четвереньки, занавеси чёрных волос свисали у её бледных щёк, и она кралась к берегу реки, точно львица.

— Мы можем показать тебе, каково это, Жан-Франсуа. Мы можем научить тебя, если у тебя есть…

— Сядь. На. Место.

Летописец метнул многозначительный взгляд своим рабам, шоколадные глаза налились гневом, когда взор его вернулся к Селин. Двое мерились волей миг — пятьдесят лет против каких-то дюжины, тени глубиной в столетия бурлили под ними. Но, глянув на те грозные языки пламени, Селин снова осела на зад.

— Мы пили кровь, — объяснила она. — По глотку каждую ночь, собранному среди верных Диор по её просьбе. Как мы и сказали, она спасла каждую жизнь на том корабле — не было ничего, чего бы те люди не сделали для своей спасительницы. Хоакин приносил её каждый вечер, сребросталь в одной руке, чаша в другой. Немного, спору нет. Но довольно.

Последняя Лиат подняла взор к небу и вздохнула.

— Бог знал, куда мы держим путь, — там будет кровь в изобилии.

Мы держали два глаза на Диор во всякий час. Даже когда мы не были с Граалем самолично, мы всё же были с ней; крохотный красный мотылёк нашей крови, что сопровождал её в Мэргенне, порхал теперь сквозь тени в её кильватере. Мы не имели объяснения, как затянулись её раны, кроме того же чуда, что подняло её из мёртвых. И хотя мы находили некоторое облегчение в том, что Сам Бог, может статься, наконец приложил прямую руку к благополучию Грааля, всё же мы следили за ней пристально, как и велела Матерь.

Трудно было сосредоточиться на нашем бдении. Как я сказала, голоса внутри моего разума были неспокойны вблизи нашей Приорессы, а на том корабле не было спасения от присутствия Марин. Хотя все они галдели в моём черепе, один рычал теперь громче прочих — тень, бьющаяся об укрепления моего разума. И всё же я была полна решимости держать его внизу, во тьме, где ему место, сосредоточившись, как могла, на слежке за Диор.

Как ты и ожидал бы, Грааль держалась большей частью общества Рейн а Мэргенн. Они не делили постель — Рейн всё ещё спала среди гамаков под палубой, тогда как Диор пожаловали собственную каюту из уважения к её положению. Но девушки ели вместе, гуляли вместе, упражнялись вместе — принцесса передавала знания своих долгих лет ученицей знаменитых Chante-Lames³⁷. Поющих Клинков Монфора.

Они упражнялись однажды, на второй неделе пути, и носовая палуба была расчищена для их занятия. Мы сидели на бушприте, глаза к океану, наблюдая через нашего мотылька, спрятанного в куртке Диор. Рейн прогоняла Диор через череду парирований, встречая удары Грааля своими. Хоть ветер был студён, каждая девушка разделась до туники и бриджей и блестела от пота, пока они плясали по доскам.

— Опусти защиту чуть-чуть, — предупредила Рейн. — Ты держишь клинок слишком высоко.

Диор нахмурилась.

— В прошлый раз, когда я держала его низко, ты ткнула меня в сиськи.

— Ты ведь понимаешь, что меч надо двигать. — Принцесса улыбнулась, её клинок щёлкнул по клинку Диор раз, два, три. — Враг не будет так любезен, чтобы целить в него.

— Прямо в сиськи, Рейн.

— Я же извинилась.

— Извинения — это всё хорошо, принцесса. Но едва ли справедливая компенсация.

— И какой же компенсации потребует моя Госпожа Грааль?

— Поцеловать их, чтобы зажили, разумеется.

Рейн моргнула, щёки порозовели от просьбы. И в тот миг потрясения Диор нанесла низкий удар, выученный на улицах Лашааме, подсекши Рейн ноги. Принцесса рухнула на доски, Диор прыгнула на свою противницу. Прижав руки принцессы бёдрами, Грааль приставила свой тренировочный клинок к горлу Рейн.

— Шах и мак, — ухмыльнулась она.

— Это «шах и мат», — прохрипела принцесса.

— Как угодно. Габ дал мне всего один урок шахмат, но, похоже, хороший.

Рейн взглянула вверх разномастными глазами.

— Ты не относишься к этому серьёзно, Диор.

Диор склонилась ближе, вдыхая пот Рейн.

— Я отношусь к этому ужасно серьёзно.

Рейн глянула на команду вокруг, щёки заалели гуще.

— Дай мне встать.

— А не то?

— А не то покажу тебе так нежно, как только смогу, сколь же мало ты на самом деле смыслишь в фехтовании.

Диор придвинулась ещё ближе, губы мягко скользнули по губам Рейн, когда она шепнула:

— Признаюсь, не фехтование сейчас у меня на уме, принцесса а М…

— Кхм.

Обе девушки вздрогнули, подняв взгляд и обнаружив Фебу а Дуннсар, нависшую над ними. Ветер трепал каштановые косы ведьмы плоти, золотые глаза блестели. Время Оскверненной Крови не пометило её столь же чудовищно, как иных её родичей, но мы не могли не приметить остроконечные уши, те злые когти, тот факт, что тень её была не женской, а львиной.

— Прощения прошу, что вторглась. Могу вернуться, коли…

— Всё хорошо, Феба. Мы закончили потеть. — Диор подмигнула Рейн. — Пока что.

Ведьма плоти глянула на деревянные клинки, когда Диор поднялась на ноги.

— Хорошо быть при деле, в четырёх стенах на этом проклятом корыте и всё такое. Но, кабы не знала я лучше, сказала бы, что ты готовишься к битве.

Диор нахмурилась.

— Мы идём навстречу битве, Феба.

— И с тобой целый корабль солдат, чтобы тебе не пришлось в ней драться.

— Габ мне эту песню тоже пел. Но я не собираюсь сидеть в сторонке, пока другие сражаются в моих войнах за меня. Если ты спустилась сюда только читать нотации…

— Не за этим. И бранить не думаю. — Феба коснулась руки Диор, золотой взор смягчился. — Я… я просто забочусь о тебе, вот и всё, Цветочек. А с Габриэлем, что ушёл…

Хмурость Диор смягчилась, грустная улыбка тронула её губы.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

Феба вздохнула, покусывая губу.

— Я пришла за словом. Одним, с которым боролась эти последние недели. Но теперь оно так тяжело лежит в моей груди, что мне нужно выплюнуть его, прежде чем оно меня задушит.

— Можешь сказать мне. — Грааль сжала её руку. — Можешь сказать мне что угодно.

— Знаю. Но это слово не для тебя, любовь моя.

Взор ведьмы плоти упал на принцессу. Рейн моргнула в ответ.

— Меня?

Феба кивнула и поджала губы, подозрительные глаза упали теперь на мою спину. Мы оставались далеко на бушприте, якобы вне слышимости, притворяясь по всем признакам безучастными. И потому закатная плясунья вновь обратила взор к мчащемуся берегу, тень столицы Девятимечной давно растаяла в снежной дали.

— Это о твоей маме, девочка. — Феба встретила взгляд Рейн, принцесса чуть ощетинилась при упоминании родительницы. — Знаю, ты, верно, выросла на легендах о Девятимечной и её могучих деяниях. Той, что объединила кланы Оссвея и сковала их девять клинков в один.

— Я слышала сказания о победах моей матери, — ответила Рейн. — Много раз.

— Что ж, это брехня. Ниав а Мэргенн была тиранкой, девочка. Завоевательницей и сукой, что выкроила свой благословенный мир на острие кровавого меча. Покончив с бичеванием низин, Ниав обратила свой грабительский взор к высям. Твоя ма привела туда своё войско и вела жестокую войну с моим народом. Жгла дебри, разоряла наши клановые твердыни, поила снега красным нашей кровью.

— Я знаю, что моя мать не была святой, — сказала Рейн, высоко держа подбородок. — Но ты не говоришь мне ничего, чего я не прочла бы в книге истории, горянка.

— Справедливо. Но чего книги твои истории не говорят — так это что в гуще тех окровавленных дней новоовдовевшая Ниав Девятимечная встретила человека. Воина-поэта, который убедил её, что слава, какую она могла бы стяжать, если б когда-нибудь сумела захватить Лунный Трон, не стоила бы цены, какую она заплатила бы за победу.

— Мать рассказывала мне о нём, — кивнула Рейн. — Она говорила, он был моим отцом.

— А он рассказывал мне о ней, — ответила Феба. — Потому что был моим мужем.

Диор и Рейн переглянулись тогда, губы Грааля приоткрылись в потрясении.

— Охренеть…

— Это было задолго до того, как мы поженились, — сказала Феба. — Мой Коннор был тогда странником. Брёл от берегов Ашеве до самого Августина. Царственный бродяга, потомок Айлид, искавший понять мир, которым однажды надеялся править. Но в своих странствиях по Высокогорью он встретил твою ма. И на время… он полюбил её.

Рейн нахмурилась, силясь найти слова.

— Я… он… ты…

— Я не знала, что он оставил её с дитятей. Да и он, я уверена, не знал. Он был честным человеком, мой Коннор. Но когда Лилид привела его в Мэргенн своим рабом, он признал бы тебя своей кровью. Он защищал тебя от Бессердки в те часы перед падением Мэргенна, хоть это и стоило ему жизни. Твой возраст и время его связи с твоей ма — всё сходится, девочка. Даже теперь я не могу быть уверена, но, глядя на тебя эти последние недели…

Ведьма плоти погладила щёку принцессы, печально улыбаясь.

— У тебя его глаза, Рейн. Луны ведают, я провела довольно времени, тонув в них.

Мы вспомнили того огромного белого волка подле Бессердки; один глаз бледно-голубой, другой отмечен лишь злым шрамом. Рука Рейн поднялась к её собственным глазам, изумрудному и сапфировому, и оба широко раскрылись, когда она посмотрела на Диор.

— Каков отец…

— Такова и дочь, — ответила Диор.

Феба вглядывалась в лицо Рейн, словно ища в девушке отвагу.

— Коли подозрение моё верно, ты была бы дитя королевской крови Низин и Высокогорья, сплетённых воедино. Дочь Девятимечной и потомок Айлид Храброй разом. Знаешь её историю, девочка?

— Она была… — Рейн покачала головой, явно ошеломлённая. Но Диор обвила рукой её талию и сжала, и принцесса вновь обрела голос. — Королева-воительница. Она покорила большую часть Оссвея во имя Матерей-Лун.

— Буревестницей её звали. И предречено, что однажды она возродится. Правительница, что свяжет Оссвей воедино, Низины и Высь, не остриём клинка, но правом крови. И коли ты дитя и Ниав а Мэргенн, и Коннора а Лахлайн…

— Но я даже не первая в очереди на трон моей матери! Моя сестра Ивейн живёт в южном Элидэне. Она дочь чистокровного брака, а не какой-то худородный ублюдок.

— Не говори так, — нахмурилась Диор. — Ты королева, каких я в жизни не встречала, Рейн.

— Я вижу в тебе отвагу, Рейн а Мэргенн. И коли ты девочка моего Коннора… — Ведьма плоти сглотнула, голос смягчился от горя. — Дар призывается к дитяти-закатному плясуну лишь когда родителей их принимают в объятия смерти. Коли кровь Коннора ты несёшь, то и силу его можешь нести. А с ним, ныне ушедшим… Замечала ли ты какую перемену в последнее время? Остроту глаза или силу руки?

— …Вовсе нет.

— Никакого отвращения к серебру?

Принцесса указала на длинный клинок у пояса; чистая сребросталь, снятая с павшего сына Сан-Мишона. Феба поджала губы, изучая черты девушки.

— Не может быть, чтоб это была просто случайность. Он умер, защищая тебя. И эти глаза… — Ведьма плоти покачала головой. — Может, дар его не перешёл к тебе. Но Коннор а Лахлайн был моим мужем, и коли ты дитя его крови, у меня ныне обязательство пред тобой. Я потеряла дочь, что он заронил в меня, прежде чем она родилась. И я не твоя ма, и никогда ею не буду. Но…

Ведьма плоти запнулась тогда, бросив свой охотничий взор на палубу. Принцесса заговорила в тишину, голос её был сырым от скорби.

— Ниав Девятимечная была великой женщиной. Но не великой матерью. Она отослала меня от себя, когда я была девочкой, а когда я вернулась годы спустя, встретила меня лишь презрением. Черносерд отнял её у меня, когда отнял её трон. Но по правде… у меня никогда и не было матери по-настоящему.

Феба подняла глаза, проведя когтями по волосам.

— Я хотела бы узнать тебя, Рейн а Мэргенн. Если ты позволишь.

— Я хотела бы этого, Феба а Дуннсар. Очень.

Ведьма плоти раскрыла объятия, и Рейн шагнула в их кольцо, закрыв глаза, когда они обнялись. Глаза Диор сияли от слёз, и, когда пара разомкнулась, Феба полезла за пазуху и достала кожаный шнурок. Как и ошейник, что носила сама Феба, он был сплетён в прекрасный узор вечных узлов, обвитый вокруг маленького орешка.

— Таков обычай нашего народа, — сказала Феба, поднося ожерелье. — Нести семя в битву, чтобы нечто могло вырасти из земли, где мы падём. Но более того — нести надежду на будущее светлее и обещание дней зеленее.

Рейн улыбнулась, когда закатная плясунья повязала ошейник вокруг её горла, и пальцы её коснулись крохотного обещания жизни, что она ныне несла.

— Merci, Феба.

Ведьма плоти поцеловала Рейн в лоб.

— Благословение Лун, девочка.

Всё это мы наблюдали от поручня, настоящие глаза всё ещё к морю. Когда троица разошлась, мы остались недвижны, но мысли наши были бурей от всего этого. Феба а Дуннсар не была нам другом, и если она имела влияние на принцессу, она имела влияние на Диор. В грядущие ночи верность Грааля не могла быть разорвана надвое, ни сердце её — расколото пополам.

Лишь одно имело значение.

Священная прольётся кровь,

Завесу тьмы с небес сорвав…

И вот, когда минуло время, мы поднялись на ноги и спустились на палубу, холодный ветер драл наши волосы. Ведьма плоти была теперь на корме, говорила с нашим капитаном — седым старым морским волком по имени а Коннелл, широким, как океан, глубоким, как лужа, с зубами целиком из золота. Охотничьи глаза следили за нами, пока мы проходили, вниз по винтовой лестнице под палубу. Доски скрипели, волны бились о корпус, когда мы остановились у двери Марин, поднеся костяшки, чтобы постучать.

— Я не могу этого сделать…

Шёпот донёсся изнутри — Матери, острый и яркий от боли. На звук её голоса отозвались голоса внутри нас; все те краденые жизни, все те приютившиеся души. Хор птенцов и медиа — Викторина Илон, Октавия и Дмитрий Дивок, Александра, Анастасия и Анна Честейн. За ними я могла чувствовать Алину Восс, одну из семи Принцев Вечности; вся её сила, вся её ненависть, вся её ярость разворачивались внутри меня. Но глубже, за яростью самой Душегубицы, я могла чувствовать его.

Наставник.

Мастер.

Чудовище.

— Ты сделаешь это, — раздалось шипение за дверью. — Никчёмный, неверный трус.

То был снова голос Марин, но изменившегося тембра, иного тона. И когда она заговорила снова и снова, казалось, её интонация, даже её выговор сдвигались, раз за разом, словно говорила она не одним голосом, а дюжинами.

— Держись курса. Прильни к вере своей. Уже недолго.

— Слишком долго, о небеса, помогите нам, так долго. Как, во имя Бога, ты это терпишь?

— Прекрати своё нытьё, все вы! Не трудились мы столетия, чтобы споткнуться об это, у самого горла финала. Вспомните всё, чему учила вас Иллия! И что висит на этих весах!

— Я хочу домо-о-ой.

— И скоро попадём. Все мы, любови мои, дорогие мои. В твои объятия, о Господи.

Шипение раздалось тогда, мягче прочих.

— Она знает. Лиат.

— Она не знает ничего и никого. Заткни свою болтовню сейчас же.

— Великий Вулфрик не стал бы наставлять глупцов. Коли он…

— Молчите все вы!

Тишина пала тогда, наши костяшки взметнулись быстро заполнить брешь. На звук нашего стука Марин позвала из каюты за дверью.

— Сладкая Селин?

Мы отворили дверь, опустив глаза.

— Прости моё вторжение, Приоресса.

— Никакого вторжения, дорогая Лиат. Войди по своей воле и будь желанна.

Мы низко поклонились, ступая внутрь. Каюта была обставлена скудно, пространство занимал тот огромный каменный гроб, в котором она спала под собором. Марин стояла перед ним, точно статуя в сердце каюты. Палуба под нами качалась с движением волн, но, хотя нам приходилось беспрестанно вновь удерживать равновесие, Матерь стояла прямо, как столп, недвижна, кроме юбок и золотых кудрей, словно ступни её были прибиты к палубе. Её бескровное лицо улыбалось, но мы всё ещё видели тени усталости, вырезанные под её глазами, нож острый блеск на тех безупречных чёрных шарах.

— Совета нашего искала ты?

Голоса внутри меня бормотали и пели — страх Матери, страх за нас самих, смятение мстительных мёртвых, — и лишь с усилием я заставила их умолкнуть. Оглядывая каюту, мы увидели военный сундук, книжную полку, умывальник и зеркало. Хотя любой смертный увидел бы себя отражённым там, зеркало показывало лишь каменный гроб в пустой комнате. Ни Марин. Ни…

— Селин?

— Прости нас, Приоресса. Но ты просила нас бдеть над Граалем.

— И что же?

— Ведьма плоти куёт союз с принцессой а Мэргенн. Дуннсар полагает, что Рейн может быть дочерью её покойного мужа, и стремится укрепить связь меж ними. Коли она в советницах у Рейн, она будет иметь большее влияние на Грааль.

Матерь улыбнулась, утомлённо, но мягко.

— Не страшись Фиаин дахтр, сладкая Лиат.

— Она опасна, Матерь. Она и её род ненавидят нас, м…

— Твоя тревога замечена, дитя. Твой мудрый совет принят с благодарностью. Мы благодарим тебя за усердное бдение… но мы всё ещё утомлены, сладкая Селин. Очень утомлены.

Наша Приоресса сложила пальцы пред собой и улыбнулась, словно давая знать, что дело закрыто. Я желала сказать больше, втолковать угрозу, какую могла представлять Феба, но Марин лишь глядела, черно и твёрдо, и, признаюсь, я была усмирена до молчания. Тяжесть её в той комнате давила на меня, как свинец, и я сознавала, сколько силы было сгущено в её крохотном теле. Хотя внешне Марин была картиной спокойствия, я вспоминала те голоса, что спорили, пока мы приближались; то же смятение явно было в её разуме, что я чувствовала в своём.

— Есть ли ещё что, дорогое дитя?

Мы подняли взгляд, губы приоткрыты, чтобы ответить. Но за спиной Марин мы уловили тогда движение; клинки льда скользнули нам в живот. Где прежде то зеркало глядело на пустую комнату, теперь в нём отражалась фигура, хмурящаяся над плечом Марин.

Прямо на нас.

Годы прошли с тех пор, как мы видели его во плоти, и всё же мы видели его каждый день. Высокая фигура, алебастровая кожа и блестящие волосы, струящиеся, точно полотнища темнейшего шёлка. Глаза его были черны и пронзительны, облик его укутан в ткань тёмную, как ночь. Владыка её. Принц её.

Он глядел на меня, колотя кулаками по зеркалу, словно пойманный по ту сторону; лишь тот тонкий щит серебра удерживал его от нашего горла. Зеркало дрогнуло, и мы тоже, отступив на шаг.

— …Сладкая Селин?

Мы моргнули, глянув на нашу Приорессу. Марин казалась совершенно безучастной, не слыша и не видя, но за её плечом то чудовище всё давило на зеркало.

— Есть ли ещё что? — повторила Марин.

— Н-нет, Матерь, — прошептали мы. — Прости нас снова за вторжение.

Она склонила голову.

— Ты служишь нам хорошо, сладкая Лиат. Ступай с Богом и будь светла сердцем. Скоро все твои земные страдания вознаградятся в царстве небесном.

— Oui, Матерь. Д-доброго утра тебе.

Мы глянули ещё раз на зеркало.

Чудовище, которое мы убили, глядело прямо на нас.

И, с выворачивающимся животом, со стиснутой челюстью, мы едва ли не бежали из той комнаты.

В коридор и вверх по узким ступеням мы бежали, проталкиваясь мимо перепуганного боцмана в нашей спешке скрыться. Если бы сердце наше ещё билось, оно вышвырнуло бы себя сквозь грудную клетку от страха. Спотыкаясь, мы добрались до поручня «Искательницы Рассвета», впились ногтями в щербатое дерево и прошипели его имя катящимся волнам.

— Вулфрик.

Мой учитель. Отец Габриэля. Наставник и тиран в равной мере. Боже, я всё ещё помнила ночь, когда впервые встретила его. Наши годы в Сан-Иве, восторг и ужас, что он внушил, наполняя нас доныне и вечно до краёв.

Я чувствовала его теперь, медленно поднимающегося сквозь океан голосов внутри меня. И, чтобы отбить его, я закрыла наши глаза, сцепила руки и прошептала, отчаянная, — первую молитву, что великая Иллия дала своим последователям. Первую молитву, какой Вулфрик когда-либо нас научил.

Я открыла наши глаза. И, хотя хор душ внутри меня всё ещё шептал, облегчение пришло, когда мы поняли, что Вулфрик отступил, погрузившись обратно под нашу поверхность.

Мы провели рукой по волосам, давая океану вздыхать на нашей коже. Я не чувствовала такого прежде. Осколки душ, что я спасла, всегда были частью меня, но голоса их никогда не были столь громки, ни лица столь ясны, и я дивилась, отчего так. Мы знали из спора, что только что подслушали в каюте Марин, что наша Приоресса тоже ощущает этот разлад, и мы могли бы спросить её об этом. Но привлечь внимание к душам внутри меня значило рискнуть тем, что Приоресса обнаружит среди них Вулфрика. Её брата по крови. Одного из всего четырёх Эсана, спасшихся от резни в Шарбурге. И хотя я не имела понятия, какую кару она отмерит за моё преступление, память о её клыках в моём горле…

По правде, Марин меня ужасала, маркиз.

Последняя Лиат покачала головой, опустив глаза.

— И потому я решила управиться с этим, как управлялась со всяким препятствием, что жизнь швыряла мне на пути. Одна. И вот, отвернув разум от тех теней, тех шёпотов, бурливших внутри меня, я снова обратила мысль к моему бдению над Диор. Оглядывая палубы, я не видела ни знака её, ни Рейн. Но, как я сказала, мои глаза были не единственными глазами, какие были у меня на «Искательнице Рассвета». И, обратив мысли внутрь, я сосредоточилась на крохотном мотыльке нашей крови.

Он укрылся внутри куртки Грааля, когда она уходила. Мы чуяли его теперь под палубой; окутанного тьмой и приглушённым звуком. Закрыв наши глаза, мы скользнули внутрь него, понуждая его к движению краденой силой в наших жилах.

Мы затрепетали крыльями. Расправили ножки. Выползая из смятой ткани, мы обнаружили, что плащ не покоится на плечах Диор, а лежит на полу её каюты. И, глянув вверх на её маленькую постель крохотными кроваво-красными глазками, мы узнали, отчего.

Последняя Лиат потёрла подбородок, морщась.

— Рейн и Диор были… заняты друг другом.

— А. — Летописец выпрямился, расправив плечи. — Превосходно.

— …Что превосходно?

— Я как раз подумал, что слишком уж давно у нас в этой истории не было непристойной интерлюдии. — Жан-Франсуа хрустнул костяшками, обмакнул перо в чернильницу. — Признаюсь, я в настроении для некоторого со вкусом изложенного разврата.

— Ты желаешь, чтобы я… описала их интимные минуты?

— Отчего бы нет? — спросил Жан-Франсуа. — Твой брат рассказывает мне о своих.

— Вот как.

— О, oui. При всяком удобном случае. Он, на удивление, в этом даровит. Ничего слишком похабного или сладострастного; никаких гордо пульсирующих мужских корней или росистых дамских садочков и прочего.

— Дамских садочков.

— Так я слыхал, их называют. Рассказчики попроще твоего брата, разумеется.

— Сладчайший Боже на небесах, Габриэль…

Последняя Лиат обратила лицо к небу, закрыв глаза. И хотя нужды в дыхании у неё не было, она всё же вдохнула, словно в поисках покоя. Пять долгих ударов смертного сердца Селин была недвижна, как камень. И, выдохнув, она открыла глаза, и взор её был так холоден, что мог бы заморозить реку меж ними.

— Облей меня маслом, — объявила Селин. — Жги меня огнём. Но я не стану пересказывать постельные похождения Отпрыска Небес ради твоих низменных утех, сеньор.

— Отчего? Ты стыдлива?

— Нет. Я просто не извращенка.

— А. — Летописец ухмыльнулся, крутя перо. — Тогда ханжа.

— Я нахожу примечательным, что родич крови, мёртвый десятилетия, желает послушать о плотских похождениях семнадцатилетней девушки.

— А я нахожу примечательным, что тебя коробит их пересказывать, тогда как ты совершенно спокойно описываешь обезглавливания, расчленения и дикоглазое людоедство. Графическое насилие вполне приемлемо, а любовь меж любящими — отчего-то омерзительна?

— Могу ли я продолжить, сеньор? Полагаю, по меньшей мере твоя Императрица того мнения, что время здесь дорого.

Летописец закатил глаза.

— Это ты привела нас в её спальню, мадемуазель.

— Лишь как прелюдию. Ибо хоть мы и не нарушим её уединения, мы скажем вот что: в той пляске на простынях меж Граалем и принцессой Диор была рукой опытной, а Рейн — трепещущей новичкой. И хотя принцесса а Мэргенн, без сомнения, была рада оказаться нагой и задыхающейся под нежным нажимом губ и рук Грааля, ей недоставало опыта, каким Диор столь явно обладала. И наконец…

— Стой, — прошептала Рейн.

Диор была потеряна в жаре мгновения, не сознавая, сколь близко к пределам Рейн она забрела. Спуск её продолжался; волна тёплых поцелуев вниз по вздымающемуся животу принцессы, она вдыхала её, как пламя вдыхает воздух.

— Боже, ты пахнешь так, что впору тебя…

— Диор. Я сказала стой.

— Чё? — Грааль вынырнула, губы пылали, приоткрылись, когда она моргнула. — Что не так?

— Ничего. — Рейн потянула Диор обратно вверх по своему телу. — Ничего не так.

— Тебе не нравится…

— Мне нравится, и очень. — Рейн погладила щёку Диор, отведя растрёпанную копну волос с её лба. И после долгого, сладкого поцелуя принцесса отстранилась, вглядываясь в глаза Диор. — Боже, мне больше чем нравится. С тобой я чувствую, будто и не жила вовсе, пока не нашла этого. Просто… не сейчас. Ещё нет. Ты понимаешь, oui?

Диор села, глубоко вздохнув и сильно моргая.

— О. Конечно.

Грааль оглядела затемнённую комнату, словно приходя в себя.

— Ну. Дерьмо.

— Прости, — пробормотала Рейн.

— Нет, не надо. — Грааль нашла улыбку, прижала губы к губам Рейн. — Как моя Королева велит, так и будет. И коли ждать она повелевает, то ждать я и стану.

Рейн улыбнулась в ответ, проведя нежными кончиками пальцев по губам Диор.

— Разве я? Твоя Королева?

Диор ухмыльнулась, шлёпнув старшую девушку по голому заду.

— Сегодня, по-видимому, нет.

Рейн нахмурилась, когда Грааль выкатилась из постели и натянула рубаху, вздёрнув бриджи на бёдра.

— …Куда ты?

— Подумала, не броситься ли за борт в отчаянии от твоего отказа.

— Диор…

— Шучу. — Грааль усмехнулась, снова целуя свою принцессу. — Просто… неугомонная, и всё. Если не могу потратить немного пота на тебя, думаю, пойду покурю. Унимает нервы, oui?

— …Ты точно в порядке?

— Я лучше, чем в порядке, принцесса.

Диор прижала мягкие поцелуи к щекам Рейн, носу, губам.

— Я влюблена.

Глаза Рейн широко раскрылись при этом, румянец поднялся на её щеках под стать улыбке на губах. Но прежде чем она успела ответить, Диор набросила куртку и выпорхнула за дверь вихрем синего бархата и пепельных волос. Оставив нагую принцессу позади нас, мы поехали вместе с Граалем, укрытые в тенях под воротником её плаща.

Диор сунула кулаки в карманы, кивнув Хоакину и ещё одному из её Развязанных, что стояли на страже на тактичном расстоянии от её двери. Двое пристроились следом, Элайна шла за ними, виляя хвостом, пока Диор прямо-таки штурмом неслась вверх по винтовой лестнице на бак «Искательницы Рассвета». Ещё пара телохранителей присоединилась к Хоакину и его товарищу, встав вокруг Грааля, когда Диор пристроила сигариллу на губах и чиркнула огнивом.

Она глубоко вдохнула, ресницы затрепетали, удерживая дым в лёгких. И, открыв глаза, глянула на Хоакина, выдохнув слово в облачке тонкой серости.

— Девы.

Парень усмехнулся, смахнув длинные тёмные пряди с лица. Хоакин Маренн был пригожим юношей и знал это; без сомнения, опытным с неопытными.

— Всё ещё нет благословений от Ангела Фортуны, мадемуазель дю Грааль?

— Три недели на этом корыте и едва ли укус. — Диор яростно затянулась дымом. — Будь у меня пара яиц, мсье Маренн, они были бы синими, как этот гребаный океан когда-то.

— Она ведь принцесса. — Хоакин поморщился. — Не легчайшая мишень. Но она будет призом, стоящим ожидания, бьюсь об заклад. Красавица, твоя девушка.

— Я тоже! — вскричала Диор, обведя своё тело взмахом. — Гляди на эту добычу! Молода! Бойка! Не богато по части декольте, признаю, но об этот зад можно отбить золотой роял и получить сдачу в выкуп за императора. — Она принялась расхаживать, затягиваясь сигариллой и поглядывая на Хоакина. — Чёрт подери, я почти достаточно изголодалась, чтобы наброситься на твои кости.

— Живу, чтобы служить, святая дева. Прикажешь скинуть тряпьё прямо тут или промаршировать вниз на камбуз и обмазаться корабельной подливой?

Грааль усмехнулась, присев потрепать Элайну и оглядывая псаря.

— Знаешь, а ты мне нравишься, мсье Маренн. Ты пригож. Ты приятно пахнешь. И дерзости в тебе тоже хватает. У тебя нет тёмной тайны, а? Ты не девица, наряженная в мальчишеское?

— Это малость избито, тебе не кажется?

— Пошёл ты.

— Как будет угодно. — Хоакин испустил умудрённый жизнью вздох. — Тогда пойду вниз, найду столбик кровати, чтоб себя к нему привязать. Джакко поможет, он мастер по узлам.

Псарь подмигнул одному из других Развязанных; высокому моряку, чьи щёки заалели почти так же красно, как его борода, от всех этих сальных речей. Прочие стражи Диор выглядели столь же сконфуженно — каждый был взрослым мужчиной, закалённым в битвах и испытаниях, но Святой Грааль Сан-Мишона была всё-таки дочерью уличной девки, и манеры её, по-видимому, были достаточно грубы, чтобы вогнать в краску даже матросов.

— Джакко хорош, — кивнула она. — Но я слышала, Каллум лучше.

— Который Каллум? — нахмурился Хоакин. — У нас их двое.

— У нас их трое. — Диор сосчитала на пальцах. — Каллум а Сайв. Каллум а Куинн. Каллум а Фас. Четверо, если считать Соплю, он тоже Каллум. Сопля — это просто прозвище. Довольно неудачное, теперь как подумаю.

— Я и не знал.

— Ну, он не клялся святой клятвой умереть за тебя, так что вряд ли тебе нужно…

— Могу я поговорить с тобой?

Уши Элайны прижались, и она громко гавкнула. Диор поднялась на ноги, обнаружив нас стоящими позади неё, бледный сюртук хлестал на ветру, а гончая снова гавкнула. Глаза Грааля сузились, веселье с Хоакином забыто. Мы с ней мало говорили с тех пор, как вышли в море недели назад. По правде, мы и во время её плена в Дун-Мэргенне не очень-то говорили; ограниченные словами, что могли составить на её руке нашим мотыльком. Но мы чувствовали разлад меж нами теперь, выросший шире с тех пор, как мы схлестнулись с Габриэлем в гробнице под Дун-Мэргенном. Если мы не сделаем ничего, чтобы закрыть его…

Диор пожала плечами.

— Говори.

Мы глянули на псаря, на Джакко и других Развязанных, и спустя миг Диор кивнула. Хоакин взял Элайну за ошейник, и он со своими товарищами отступил — может, и вне слышимости, но уж точно не вне видимости. Грааль наблюдала за нами, прищурив глаза от струй серости, клубившихся с её губ.

— Ты кажешься… взбудораженной в последнее время, — начали мы.

— Ничего, чего долгая ледяная ванна не исправит.

— Думаем, это неправда, chérie. Ты держишь храброе лицо, но несёшь груз, какого никто на этом судне не может по-настоящему понять. Мы можем помочь тебе облегчить его.

— Вот как?

— Мы твои слуги, Диор. Все мы.

Грааль пожевала губу, голубые глаза блуждали по нашему телу, от сапог до лба. Взгляд её был загадкой, но, как всегда, я не могла прочесть её мыслей, ни ухватить её частей. И с последней затяжкой сигариллы Диор щёлчком отправила её за борт, выдыхая серость, когда шагнула ближе.

— Всё когда-то впервые, полагаю. Но никаких укусов, oui?

Мы моргнули, глаза скользнули к её губам.

— Я… мы…

— Не против занять нижнюю койку? — Ловкие пальцы выкручивали пуговицы нашего плаща одну за другой. — Верхнюю я ни с кем не делю.

— Диор…

Руки её скользнули теперь внутрь нашего плаща, по бёдрам, чтобы обхватить наш зад. Мы были облиты паникой, думая, что она приняла наше предложение за некую увертюру, и лихорадочно силились измыслить способ отговориться, не нанеся обиды.

Но Диор нахмурилась, сжав сиденье наших бриджей.

— Погоди… а это что?

И, отдёрнув здоровую руку, подняв её перед нашими расширяющимися глазами, мы поняли, что она показывает нам Отцов.

— О, благодарение святому Спасителю…

— Жаль, что ты не отбрасываешь отражения, Кастия. Просто чтоб ты могла увидеть выражение своего гребаного лица сейчас.

Мы фыркнули на это, захлёстнутые облегчением. Диор была явно в восторге видеть нас столь сбитыми с толку, и, подхваченные её улыбкой, мы поймали себя на том, что усмехаемся, прижав руку к нашему изувеченному рту, чтобы задушить смешок. Грааль тогда разразилась хохотом, и я почувствовала, как некая плотина внутри меня прорвалась; тёмный потоп вырвался на волю. Впервые за столько времени, сколько я могла припомнить, те голоса внутри совершенно стихли, пока я стояла с Диор и просто смеялась, и обе мы сгибались пополам, а её телохранители глядели с озадаченными лицами.

Странно, но среди всей крови, и миль, и испытаний я не нашла толком времени поразмыслить об этом. И всё же я поняла в тот миг, что мне по-настоящему нравится эта девушка. Не нам, заметь. Мне. Селин Кастии. Диор Лашанс была разухабиста и была храбра. Ей было мало дела до чужих мнений, но много — до чужих жизней. Она знала имена каждого человека, что ей служил. Знала их истории. И всё же в конце концов она писала свою собственную. Она напоминала мне девочку, какой я когда-то была, — ту девочку, что мечтала вырваться из своей крохотной жизни в Лорсоне, странствовать по местам далёким и неведомым, без заботы о завтрашнем дне. И в тот миг я знала это наверняка.

Диор Лашанс и Селин Кастия стали бы подругами.

— Знаешь, кажется, я впервые слышу твой смех. — Диор смахнула слезу, широко ухмыляясь. — Это полезно для души. Надо бы заставлять тебя смеяться почаще.

— Если кто на этом корабле и смог бы, думаю, это была бы ты.

— А, лесть. Тебе, должно быть, нужно что-то важное.

— Лишь помочь. — Мы прочистили горло, бормоча теперь. — Мы знаем, что ты… раздосадована принцессой. Мы предлагаем иной способ тратить твою энергию. И время.

— Так ты всё-таки хочешь нижнюю койку.

— Думаю, нет, — улыбнулись мы. — Но во время твоего плена мы приметили… странность с твоей кровью. Как, мы уверены, и ты.

Глаза Диор широко раскрылись, всё веселье теперь исчезло.

— Она отпрянула от ножа, когда я прижигала ногу. Будто живая. Будто чуяла, о чём я думаю. И когда я дралась с Лилид, когда я хотела, чтоб она двигалась, я почти…

Мы вонзили ногти в ладонь тогда, понуждая её наружу, — поток глубоко-красного, змеящийся в воздух и складывающийся в длинный, тонкий клинок.

Губы Диор приоткрылись.

— Думаешь, я могла бы… научиться делать так?

— Не ведаем. Но пять кровных линий, их дары — всё это исходит от проклятия того, чьё наследие ты несёшь. Мы уже видели, как ты двигаешь свою кровь. И мы видели, как родич крови сгорал в пепел от её касания. Если бы ты могла владеть ею как оружием…

Она посмотрела вниз на свою здоровую руку, шепча:

— Поимей меня.

— Нет. Поимей его³⁸.

Диор моргнула, поняв наконец.

— Восса.

— Мы не ведаем, отчего он желает тебя. Но мы плывём навстречу его легионам, Диор. Думаю, лучше вооружить тебя так хорошо, как я способна, на случай, если ты когда-нибудь встретишь нашего Вечного Короля на поле.

— Габ всегда говорил, что глупо рисковать своим императором в битве.

— При всём уважении. Но жизнь — не игра в шахматы, chérie.

Глаза её сверкнули тёмным восторгом.

— Что ж, считай меня заинтригованной.

— Нам следует держать это меж нами. Встреть нас в полночь, в трюме под баком. Если думаешь, что сможешь ускользнуть от взора своего легиона верных Каллумов?

— Они хорошие люди. Но я лучше.

— Диор?

Ведьма плоти стояла у рубки с капитаном, окликая теперь, подозрительные глаза прикованы к нам. Грааль отозвалась, отвернувшись от нас и уходя. Наша улыбка была скрыта шарфом, когда мы прошли мимо пары, скользнув вниз по лестнице под палубу. Так закатная плясунья стремилась встать повыше в милости Диор? Что ж, в эту игру могут играть двое, маркиз. И, отбросив козни, я и впрямь полагала, что Граалю лучше быть готовой к неизбежной войне впереди, как бы Дуннсар ни пыталась оградить её от неё. А если я стану ближе в советницах Диор как итог? Тем лучше, чтобы направлять её верно.

Завесу тьмы с небес сорвав.

Так и было, я чувствовала себя весьма довольной собою, когда мы скользнули к носовому трюму, намереваясь расчистить место для упражнений тем вечером.

Это было, когда мы проходили мимо иллюминатора, что он ударил нас.

Тень, движущаяся уголком нашего глаза, врезалась в стекло со слышимым стуком. Мы отпрянули, когти наготове на наших ладонях. И тогда-то мы увидели его, точно как в каюте Марин. Тёмная фигура, давящая на стекло иллюминатора, словно то кривое зеркало было неким дверным проёмом, сквозь который он искал входа обратно в наш мир.

Но это было невозможно.

Он был мёртв.

«Bonsoir, Petit Monstre³⁹».

— Вулфрик, — выдохнули мы.

Он покачал головой, баритональный рык сорвался с его губ. «Ты хочешь сказать — Мастер».

— Нет, — прошипела я, сжав кулаки. — Здесь Мастер — я.

Тогда он рассмеялся. И тот хор, та какофония вскипели внутри меня; голос каждой жертвы, каждой души, что я искупила по его велению, поднялся в унисон и смеялся вместе с ним. Но я закрыла глаза, костяшки к ресницам, шепча снова.

— Ты в порядке?

Я открыла наши глаза, глянув вдоль коридора и обнаружив две фигуры, уставившиеся на меня. Первой была всего лишь гончая — гладкая Элайна, зубы оскалены в тихом, но ненавистном рыке. Но второй была Феба, золотые глаза прищурены, когти скрючены. Она обагрила те когти по локоть в штурме Дун-Мэргенна, приведя свой народ к победе, на какую никто не смел и надеяться. Я видела ту силу в ней доныне, обет, что она дала Диор, всегда близко к её поверхности.

Коли моей кровью, моим даром или дыханием можно сохранить тебя…

— Мы здоровы, ведьма плоти. Не утруждай себя на наш счёт.

— Никакого труда. — Феба нагнулась почесать подбородок Элайны. — Знаешь, твой брат рассказал мне, что ты сотворила, маэбх'лайр. Предала своего учителя. Зарезала его отца и всё такое.

— Уверена, Габриэль рассказал тебе всё, что знает об этом деле. Ровным счётом ничего.

— Я знаю, что твой собственный родич доверяет тебе ровно настолько, насколько может тебя выплюнуть. Я знаю, что через твои обманы Диор была убита Бессердкой. И я знаю, что буду трижды проклята, если позволю тебе снова подвергнуть её опасности.

— Так не сказать ли мне тогда о том, что знаю я, Феба а Дуннсар? — спросили мы. — Я знаю, что, несмотря на твою клятву хранить Диор, ты всё же находила время в погоне за ней, чтобы заигрывать с моим братом. Я знаю, что ты возлегала с другим мужчиной, пока твой собственный обручённый муж томился в рабстве у Дивоков. И я знаю, что твой милый Коннор, верно, не был бы мёртв, если бы ты потратила хоть половину того времени на поиски его, что потратила, пытаясь затащить моего брата в свою постель.

Феба насупилась, губы оттянулись от зубов, когда мы плюнули:

— Но более всего я знаю, что мне начхать, что ты о нас думаешь, ведьма плоти.

Закатная плясунья глядела, долго и тяжело. У неё была сила гор Лунного Трона, когти, обагрённые равно родичами крови и родной кровью, и я не ведала, кто из нас оказался бы сильнее, дойди до ударов. Но наконец Феба харкнула плевком на доски и, свистнув гончей, зашагала вверх по лестнице на свет.

Мы остались одни.

Потребовался миг, чтобы понять. Но мы моргнули, заглянули в тот иллюминатор и почувствовали, как лёд тает в нашем животе. Никакая тень не глядела из того отражения, никакое чудовище не давило на то стекло. Была лишь серость волн, бьющихся о кожу «Искательницы Рассвета» с мерным ритмом моего некогда, но более не бьющегося сердца.

Вулфрик ушёл.

— Как, кажется, сказал однажды один великий человек…

Грааль осела на зад с усталым вздохом.

— Ебать мой ёбаный рот.

Мы прислонились к корпусу, скрестив руки.

— Полагаю, «ёбаный» здесь излишне.

— На этом этапе я возьму его в любом виде, в каком смогу заполучить.

Это было шесть ночей спустя. Колдовской час пробил, команда «Искательницы Рассвета» спала. Волны мерно колотили по корпусу, запах крови и пота висел в затхлом трюмном воздухе, и я начинала подозревать, что совершила страшную ошибку.

Наш маленький заговор начался достаточно неплохо. Верная своему слову, Диор сумела ускользнуть от телохранителей и встречать нас каждую полночь под баком. Пространство было десять футов в стороне — доступное лишь протиснувшись сквозь щель в корабельных припасах, освещённое одиноким химическим шаром. Ящики скрывали нас от блуждающих глаз, а волны — от любопытных ушей.

Чашка крови стояла на полу, нацеженная из запястья Диор поворотом её сапожного ножа. Порез затянулся быстро, но мысли о том дивном красном сокровище наполняли мой разум беспрестанно, его тяжесть пыталась поставить нас на колени. Хоть я и знала, что кровь Грааля смертельна для меня и всего моего рода, запах был не чем иным, как райским. Я отчаянно желала её, но в то же время совершенно её страшилась. И потому в конце концов я старалась изо всех сил не замечать её, стремясь лишь пробудить способность Диор повелевать ею.

Мы объяснили нашей юной ученице основы сангвимантии, и Диор оказалась скорой на усвоение начал. Но после шести долгих вечеров практическая сторона искусства совершенно от неё ускользала.

Для Диор это было досадно, спору нет. Прежде она заставляла свою кровь дрожать, а здесь и сейчас казалась неспособной даже на этот крохотный подвиг. Несмотря на лучшие старания — зубы стиснуты, лицо красно, вся в поту, — божественная кровь Грааля просто лежала там, где она её пролила, упрямо сворачиваясь в бледной фарфоровой чашке, украшенной хорошенькими синими цветами.

Но если провал был досаден для Диор, для меня он был унизителен. Теперь, когда я взяла на себя обучить её, воспоминания о моём времени в учениках у Вулфрика никогда не были далеко, и с каждой неудачей его издевательский шёпот, казалось, становился громче в моём черепе. Химический шар, при котором мы упражнялись, был сделан из стекла, как и иллюминаторы, пробуравленные в левом и правом бортах, коконом окружавших наше маленькое место для занятий. И в тех отполированных поверхностях, то и дело, я готова была поклясться, что вижу его, приникшего к поверхности.

Смеющегося надо мной.

— Попробуй снова, — настаивали мы. — Глаза закрыты. Мысли пусты. Будь этим. Чувствуй это.

— Я пытаюсь, но ничего не чувствую. — Диор сидела, скрестив ноги, хмурясь на чашку. — Кроме того, что кожа мне на три размера мала и башка раскалывается, мать её.

— Эта кровь — часть тебя, chérie. Такая же, как любая конечность, глаз или язык. Когда ты хочешь сжать кулак, думаешь ли ты о взаимодействии плоти, мышц, кости и сухожилий? Или просто велишь пальцам сомкнуться?

Она подняла свою бедную изувеченную руку.

— Вот сейчас ты немного как сука.

— Я не это имела в виду.

— Случайная сучность — всё равно ересь. Признаюсь, я отмечаю ощутимый недостаток благоговения в тебе в последнее время, Кастия. Явный, осмелюсь сказать, умышленный отказ трепетать пред моей божественностью.

Губы Грааля изогнулись в обнадёживающей улыбке, но я не находила радости в шутливости. Вместо этого мы вздохнули, уставившись в иллюминатор в поисках покоя. Диор грызла обтрёпанный ноготь, поглядывая на кровавую чашку и подбирая ноги под себя.

— Слушай, может, я просто не способна на это.

— Ты повелевала своей кровью, когда дралась с Лилид в гробнице Марин.

— Думаю, ты преувеличиваешь. Я наорала на неё, чтоб двигалась, и всё, что ей удалось, — это меня опозорить. Может, во мне этого просто нет.

«Или, может, это ты ущербна, Petit Monstre».

Мы вскинули взгляд на тот шёпот, живот похолодел. И в иллюминаторе мы увидели его снова — бледного и прекрасного, всего укутанного в чёрное. Он шагнул ближе, пригвоздив нас к полу теми бездонными глазами, бескровные руки прижаты плашмя к тому стеклу.

«Ты сказала мне это однажды, oui? Нет такого — плохой ученик. Есть лишь плохой учитель».

— Замолчи, — прошипела я яростно.

Диор подняла взгляд.

— Я ничего не говорила.

Я сглотнула, понуждая разум к покою, и мы глянули вместо этого на Грааль.

— Попробуй снова. Прошу. Почувствуй кровь как часть себя. Продолжение всего, что ты есть. Не думай. Знай.

Грааль глубоко вздохнула, сосредоточившись на чашке. Мы отвернулись от иллюминатора, понуждая ту страшную тень исчезнуть. Но, разумеется, в противоположной стене был другой, и едва мы обратили спину к одному, фигура явилась в другом.

«Ты всегда была дочерью своей матери», — сказал он мне. «Гордыня была погибелью Ауриэль де Леон, и так же будет с тобой. Думаешь, ты можешь даровать этому дитяти власть над тем, что ты лишь украла? Тебе никогда не быть учителем, каким был я. Ни чудовищем, каким был я.»

— И за это, — прошептала я, — я благодарю Бога еженощно.

«Глупая. Слабачка».

— Если я так слаба, как же я одолела тебя?

«Вероломством», — прорычал он, глаза в огне. «Обман всегда был твоим величайшим даром, Селин Кастия. Твой драгоценный Лоран мог бы засвидетельствовать это.»

Я застыла при тех словах, каждый дюйм меня ощетинился теперь яростью.

— Не смей произносить его имя.

— Селин? — Диор снова подняла взгляд, хмурясь. — Ты… ты в порядке?

Но уши мои были глухи к ней в тот миг, глаза прикованы к той тени за стеклом. Я видела его теперь так ясно; в иллюминаторе, в химическом шаре, в блеске пряжек на сапогах Диор и в полированных золотых пуговицах на двух моих собственных рукавах.

«Скучаешь по нему, а? По драгоценной твоей певчей пташке? Всё ещё ли т…»

— Заткнись, — прошипела я, ногти впились в ладони.

Диор поднялась на ноги, побледнев, когда увидела кровь, сочившуюся из моих рук.

— Селин, что не так?

Я стиснула наши зубы, кулаки сжаты, силясь наполнить разум молитвой. Но те голоса внутри были теперь какофонией, бьющейся об пределы моего черепа, волны колотили в такт о корпус «Искательницы Рассвета». Диор стояла неуверенно, глядя, как я провожу окровавленными руками по нашим волосам, прижимаю красные костяшки к вискам.

И на полу фарфоровая чашка с хорошенькими синими цветами задрожала.

— Я камень, — прошипела я, глядя на тот ужас в стекле. — Я Гора.

«Сама ты виновата. Знаешь ведь это, да?»

— Заткнись. Заткнись, заткнись…

«Ты обрекла нас всех. И всё ради любви столь же обречённой, как…»

— ЗАТКНИСЬ!

У меня нет памяти о том, что было дальше. Я могу рассказать тебе, что случилось, лишь потому, что Диор сказала мне после. Я не помню, как она потянулась ко мне, её нежное прикосновение к моему плечу. Я не помню, как сорвалась, руки выброшены по сторонам, кровавый клинок сгустился в одном кулаке. Я не помню резкого вдоха Диор, страха в её глазах, её рук, поднятых отвести мой удар. Я помню лишь песнь фарфора, хлёсткий треск разрываемого воздуха. И пред поднятыми руками Диор повис острый клинок крови; безупречная игла, блестящая в нескольких дюймах от нашего горла.

Я пришла в себя, сильно моргая, и тот голос благословенно, внезапно стих. В единый удар сердца мы отступили, втянув наш клинок обратно в исполосованные ладони.

— Диор, о Семеро Мучеников, прости нас.

— Охренеть, — выдохнула она.

Глаза её были прикованы не ко мне, а к крови, что висела теперь меж нами. Та игла повисла в воздухе, отточенная и красная; сотворённая всецело и единственно её волей. Но едва она начала думать об этом, кровь её задрожала. И, хотя Грааль стиснула зубы, моля «нетнетнет», её кровавый клинок тогда совершенно обрушился, упав из воздуха и забрызгав все доски меж нами.

«Искательница Рассвета» плыла дальше, беспечно рассекая чёрные океаны, волны неустанно колотили по её коже. Но в том трюме всё казалось жутко недвижным. Диор опустилась на корточки над багряным потоком, что был её клинком, ладонь к доскам.

— Боже, помоги мне, Диор, мне так ж…

— Я сделала это, — прошептала она.

Она подняла на нас взгляд, бледно-голубые глаза не яркие от страха и не мокрые от слёз, но пылающие диким, кровавым торжеством.

— Селин, я, мать твою, сделала это!

Мы моргнули, опешив. Я думала, она теперь будет нас бояться, наше хрупкое доверие сломано. Но вместо этого Диор была поглощена своей победой, проводя пальцами по брызгам и поднимая их перед изумлёнными глазами.

— Я только не знаю как…

— Ты не думала. — Мы пожали плечами. — Ты была напугана. И ты сжала кулак.

Мы опустились на доски рядом с ней, сознавая багрянец, размазанный меж нами. Эта кровь убила-таки Дантона Восса. Сожгла Лилид Дивок в пепел. Но всё же мы больше страшились вреда, что могли причинить ей.

— Диор, нам жаль. Мы… я не хотела тебя напугать.

— Всё нормально. Ты не могла с этим совладать.

Грааль надула губы, глаза затуманены, словно она не была уверена, говорить или нет. Но наконец…

— Ты их слышишь, да? Тех, других, внутри тебя.

— Ты… как ты вообще могла это узнать?

— Я подслушала Марин. Спорящую сама с собой. Она в каюте рядом с моей, держится тихо, но… — Диор пожала плечами. — Корабль маленький. Уши хорошие. Остра, как три меча, я.

Мы поджали наши изувеченные губы, голос смягчился.

— Они были там всегда, — призналась я. — Но никогда так громко. С тех пор как Марин пробудилась, мы… я слышу их всё время. Думаю, наша… близость друг к другу делает это хуже. Думаю, может, потому Верные и жили в одиночестве после падения Шарбурга.

— Почему ты не спросишь Марин об этом?

Мы глянули вверх на ту тень в стекле. Тень, которую мы не желали ей показывать.

— Я делала… сомнительные вещи, Диор. Я боюсь того, что Марин подумает обо мне, если узнает правду. Это эгоистично, я знаю. Но я слаба.

— Быть напуганной не значит быть слабой, Селин. Это значит быть человеком.

Мы стиснули челюсть при этом, и я поймала себя на том, что больше не могу смотреть ей в глаза. Вместо этого мы выпрямились, отвернувшись. Диор выказывала нам доброту, а по правде, мы не привыкли к доброте. Глянув вверх, я снова увидела ту тень в стекле, далёкую, но ждущую.

Наблюдающую.

— Я не уверена, что и думать о тебе, Селин. — Диор вздохнула. — В один миг ты кажешься чудовищем. Фанатичкой, что пыталась убить родного брата. В следующий я начинаю думать, что тебе, может, и впрямь не всё равно. Не только до этого мира, но до людей в нём. До меня.

Мы обернулись тогда, встретив её глаза.

— Так и есть.

— Дело в том, что я даже не знаю, с кем я сейчас говорю. В один миг ты зовёшь себя «я», в следующий — мы, и я не уверена, что понимаю разницу. Ты… это ты? Или ты все жизни, что ты украла? Младшая сестрёнка Габа? Лиат Эсана? Ты людоедка-крововедьма из культа вампиров-еретиков или просто девушка, которую затащило во что-то в тысячу раз больше, чем она когда-либо могла бы стать, гадающая, как, чёрт возьми, она сюда попала? — Диор фыркнула тогда, грусть в её улыбке. — Вот с этим я могу посочувствовать.

Я посмотрела вниз на нашу руку. Бледную, как мрамор. Твёрдую, как гранит.

— Когда я была маленькой, мой папа сказал мне, что удел всех Кастий — нести бремя этой жизни на своих плечах, чтобы другие были от него избавлены. Сталь ржавеет, говорил он. Лёд тает. Но камень стоит. Маленькая Гора — так он меня звал. И такова я. Несокрушима. Неизменна.

— Всё меняется, Селин. Я не стара, но достаточно стара, чтобы это знать.

— Ничто по-настоящему не меняется, Диор. Не по-настоящему.

Но она лишь покачала головой, упрямая, свирепая и такая юная.

— Хоакин Маренн был псарём. Теперь он святой воин. Я была дитятей шлюхи. Теперь я Отпрыск Небес. Аарон и Батист. Феба. Даже Габ… Боже, особенно Габ. Иногда жизнь меняет нас к лучшему. Иногда к худшему. Но всё под небом в процессе становления чем-то иным. Чем-то новым. Это мир мотыльков, Селин.

Она пожала плечами.

— Все мы — мотыльки.

Я тогда оглядела её. Эту девочку из канав Лашааме. Эту Богиню со страниц пророчества. Бледная кожа и пепельные волосы. Изувеченная рука и железная воля. Она никогда даже не видела настоящего рассвета. Лишь семнадцать лет под этим почернелым солнцем. Я дивилась, откуда она вообще знает, что такое мотылёк. И всё же…

— Ты стала весьма глубокомысленна в последнее время, Диор Лашанс. Это мы признаем.

Она фыркнула.

— Восстание из мёртвых производит такой эффект на девушку.

Мы пожевали тогда рваную плоть нашей губы, встретив её глаза.

— А ты… Когда тебя не было, я хочу сказать. Ты…

— Видела ли что-нибудь?

— Oui.

— …Нет.

Мы вздохнули, опустившись на корточки, спиной к корпусу. Мы чувствовали течения, катившиеся под нами, тени, что снова медленно двигались по тому стеклу иллюминатора.

— Лишь вопрос времени, прежде чем я увижу это сама, полагаю. Когда мы впервые встретились, мастер Вулфрик сказал мне, что даже у львиц всего девять жизней. Одну я потеряла в ту самую ночь, спасая брата. И, по моему счёту, почти все остальные я с тех пор истратила.

— Я хотела бы услышать о них.

Я глянула тогда на Диор, нашла её всматривающейся в то, что она могла видеть нашего лица.

— Ты рассказала мне историю Эсана. Красный крестовый поход, падение Шарбурга, всё это дерьмо. Но та история, что ты только что выкашляла про своего папу? Это первое, что ты вообще рассказала мне о себе, ты это знаешь?

— Моя история не имеет значения. Кроме того, что она часть твоей.

— Брехня. Слушай, я знаю, у тебя уже… компания там внутри, — Диор неопределённо махнула на нашу голову, — но, если по правде, ты кажешься мне немного одинокой, Селин. Мы на этой лодке чёрт знает где до чёрт знает когда. Так что, если хочешь поговорить…

— У нас есть дела важнее, чем разговоры, Диор. — Мы глянули на кровь, размазанную по доскам. — Например, научить тебя снова это двигать.

— Может, ты бы сняла этот шарф с лица?

Я моргнула, недоумевая. Диор пожала плечами.

— Я к тому, что напугать из меня дерьмо, похоже, сработало в прошлый раз, так что…

Я фыркнула, шутливо пнув её в голень. Грааль взвизгнула и откатилась прочь по доскам, смеясь всё это время. И снова я поймала себя на том, что смеюсь вместе с ней. Когда она отбросила копну волос с глаз и одарила меня лукавой ухмылкой, я поняла, что голоса внутри меня стихли — словно все они находили эту девочку столь же завораживающей, как и я.

— Снова заставила тебя смеяться. У меня начинает хорошо получаться.

— Если бы ты только оказалась столь же искусна в прочих своих штудиях.

— Вот она, та сучность, о которой я говорила. Ты знаешь, кто я, чёрт возьми, такая, разве нет?

Я смотрела на разлив красного. Яркий. Сверкающий. Поверхность его столь гладка, что была как стекло, отбрасывая тёмное отражение дощатого потолка над нами. Но, в отличие от всякого иного зеркала вокруг меня в последнее время, я не видела там никаких теней.

— Я знаю, кто ты. Дитя канавы. Светоносица. Небесами посланная. Но правда, что ты не знаешь меня. И потому я предлагаю сделку. Такую, что избавит меня от необходимости открывать ужасы под этим шарфом.

— Я лишь шутила, я не име…

Я заглушила её протест хмурым взглядом и взмахом руки.

— Мой мастер был жесток ко мне, когда я терпела неудачу. А терпела я её часто. Но я не учитель, каким был он. И потому, вместо того чтобы карать тебя, когда ты падаешь, я буду награждать тебя, когда ты взлетаешь.

— Я уже говорила тебе, что предпочитаю девушек с пульсом, Кастия.

— Ты ведь хочешь услышать мою историю, разве нет?

— Oui.

— Так я её расскажу. За каждое задание, что ты освоишь, моя юная ученица, я расскажу тебе, как Селин Кастия потеряла одну из своих жизней.

Она тогда улыбнулась, совершенно восхищённая.

— Что ж, считай меня заинтригованной.

Мы пожали руки на нашей сделке, кожа Диор тёплая против моей, глаза её в огне. И если я задержалась на миг дольше нужного, то лишь оттого, что в тот миг я чувствовала то же; поднятая ввысь её светом и жизнью, тем святым даром, тем дитятей Бога, тем сияющим осколком небес, явленным на этой бессолнечной земле.

— Идём, — сказали мы. — Час поздний. Тебе пора в постель.

Но она фыркнула тогда, подхватив чашку с досок.

— Единственное, что ждёт меня в постели, — это напоминание, что в ней больше никого нет. А это вот только что стало куда интереснее.

Усевшись, скрестив ноги, она поставила чашку на доски.

— Давай-ка вернёмся к делу, Маленькая Гора.

И так оно и шло. Мы резали к югу вдоль берега Зюдхейма. Извилистые быстрины и бурлящие рифы, дева-мечница на носу «Искательницы Рассвета» всё указывала нам путь. Ветры гнали нас вперёд, словно сам Бог влёк нас к святому клинку. Но, когда те ветры стихали, Развязанные Диор гнули спины над вёслами и держали нас несущимися над волнами. Сила раба медленно убывает, если он не пьёт регулярно из запястий своих господ, но некой мерой святой крови Диор бывшие клеймёные Дивоков как-то сохраняли свою мощь. Хоакин, и Джакко, и четыре Каллума, и прочие пели гимны Богу и гребли, как одержимые, вёсла опасно скрипели от натуги.

И мы неслись дальше сквозь катящиеся валы.

Матерь Марин всё ещё несла усталость Вечерницы и, хотя мы молились вместе каждый рассвет и закат, проводила большую часть времени в уединении. Феба держалась общества Рейн и Диор и не сводила настороженных глаз с меня. Принцесса и Грааль упражнялись каждый день, но, хоть мастерство Рейн было завидным, формы, которым она учила, были всецело оборонительны — было ясно, что ни одна из оссиек не имела ни малейшего намерения подпускать Диор к битве.

И потому, когда она приходила ко мне каждую полночь, Грааль была голодна.

Наш следующий прорыв пришёл через неделю после того, как она сложила свою иглу из крови. Красная, тяжело дыша, она сумела повелеть единственной дрожащей капле подняться из чашки, блестя, точно крохотная жемчужина. Это длилось лишь миг — Диор выругалась, когда тот самоцвет плеснул на пол. Но, пусть и малый, то был её первый истинный шаг по красной дороге сангвимантии.

И потому пришла её награда.

Я рассказала ей повесть о моей первой встрече с вампиром, которому суждено было стать моим мастером. Но ты слышал эту повесть прежде, сеньор, — как моя мать звала на помощь Вулфрика, когда Габриэль занемог, и как Вулфрик отказался помочь своему сыну. Грааль одобрительно кивнула, когда я рассказала ей о моём гамбите — как я грозила ножом кошке Вулфрика, прежде чем он одолел меня. Я рассказала Диор, как назвала его Чудовищем и как презрение той одиннадцатилетней девочки отрезвило его смертоносную ярость. И когда я заговорила о его предостережении — что мне следует быть осторожной, как я трачу те восемь жизней, что мне остались, — Диор подытожила свои чувства одним словом.

— Козёл.

Наш следующий рубеж настал две недели спустя; Диор наконец сумела поднять содержимое чашки в воздух. Шар крови повис на волосок над краем чашки — бесформенный, дрожащий сгусток багрянца. Она и вправду лишилась чувств от усилия, но то была ещё одна победа. И потому я прислонила её к столбу в сердце нашего места для занятий, чтобы она отдышалась, и назвала ей имя врага, что забрал мою третью жизнь.

— Огонь? — переспросила она.

— Oui.

— Не очень-то тебе с ним везёт, а?

— Нет. Но первый мой с ним опыт был даже хуже того, что дала мне Киара в Кэрнхеме.

Диор откинулась к столбу, пристроив сигариллу на губах нетвёрдыми руками. Похлопав по карманам плаща, она выудила своё истёртое в странствиях огниво, вскинув бровь.

— Не возражаешь?

— Нет, — сказали мы, отодвинувшись на несколько футов. — Ты мало похожа на ватагу разъярённых нордцев, Диор. Ни огниво твоё — на пылающий факел.

Она кивнула, высекла пламя и глубоко вдохнула.

— Разъярённых нордцев, а?

Мы тогда вздохнули, оглянувшись сквозь туманы времени. Я уже говорила это, но быть одной из Верных бывает странно, сеньор. Души, что ты несёшь, разумы внутри… они очень глубоко перетекают в твой собственный. Воспоминания, что тебе не принадлежат, могут подниматься непрошено, лица, что ты никогда не видела, кажутся знакомыми, как лицо друга. Но есть дни, что остаются твоими навсегда.

— Я потеряла вторую жизнь от руки Лауры Восс, — начала я. — Она пришла в Лорсон ради мести, после того как мой брат вмешался в планы её отца. Она убила мальчика, что любил меня, у меня на глазах. Вырвала мне горло и выпила меня до смерти. Но это ты уже знаешь.

— Я не знала, что она убила твоего возлюбленного.

— Его звали Филипп.

— Мне жаль, Селин.

Мы кивнули, воздух сделался тяжёл. Глаза наши сосредоточились на кончике сигариллы, вспыхивавшем, когда Грааль вдыхала. Вспоминая смрад нашей горящей плоти.

— Я очнулась после того, как Лаура убила меня. Ни ощущения прошедшего времени, ни памяти о том, что случилось, — лишь то, что было ужасно. Всё это казалось сном. Но, протерев глаза, я поняла, что они слиплись не от сна, а от замёрзшей крови, и, оглядевшись, поняла, что я не в безопасности в постели дома, а наполовину погребена снегом на лесной поляне. И хотя солнце низко опустилось сквозь ветви, лес был странно ярок.

Тогда я увидела тело Филиппа и вспомнила всё. Но за ужасом того, что сделала Лаура, дивясь, как я умерла и всё же жила, я всё же помнила, что она пришла в Лорсон ради ma famille. И, поднявшись, я побежала домой, две мысли стучали в такт моим ногам по мёрзлой земле.

Мама…

Папа́…

Я бежала, мгла была ярка вокруг меня, не только виды, но звуки, ощущения переполняли. Но одно чувство горело ярче прочих; воздух был полон смрада горелого дерева, и обугленного мяса, и чего-то ещё, чего-то темнее, что кололо острее с каждым шагом к Лорсону. Я схватилась за живот, дрожа, моля, когда вырвалась из леса обратно в деревню, что была моим домом.

Это были одни руины, обгорелые и выпотрошенные. Я видела трупы в снегу, младенцев, разбросанных, точно палые листья, и закрыла свои ночезоркие глаза от этого ужаса. И, шатаясь к нашему дому, я нашла их, лежащих во дворе, где она их прикончила.

Мама лежала ничком в снегу, её утрата резала меня глубоко, до кости. Но потом я увидела моего дорогого папу, что держал меня крепко и твердил мне с малых лет, что я камень, я Гора. И если то была правда, то вид его бездыханного оставил меня грудой обломков.

Я жаждала просто прижаться щекой к его груди и закрыть глаза. Но растущая боль во мне не давала мне лечь и умереть среди родных. То, что началось искрой, было теперь лесным пожаром, ревущим в моих жилах. Говорить об этом смертным — всё равно что говорить о крике глухим. Вы думаете, что знаете эту боль. Но по правде вы знаете лишь её имя.

Грааль выдохнула облако серого дыма.

— Голод.

Я кивнула.

— Поднявшись от тела папы, я пошла на поиски кусочка, чтобы прекратить эту ненавистную боль. Я не нашла еды; дома, таверна — всё спалено дотла. Часовня ещё стояла, но, когда я попыталась войти, путь мне преградила некая незримая рука, некое страшное чувство нежеланности. Когда тёмное солнце целовало горизонт, я встала на цыпочки заглянуть внутрь и подумала, что разум, верно, играет со мной шутки. Ибо, хоть я и видела отражение руин позади меня в тех дымчато-чёрных окнах, себя я в них не видела.

И тогда я услышала это; слабое даже для этих странных новых чувств. Далёкое, но, oui…

Голоса.

Я увидела силуэты на окраине, горящие факелы в руках. Люди, поняла я. Полдюжины по меньшей мере. Я услышала обрывок молитвы, увидела отблеск факела на длинном клинке. И гудение в моём сердце стало гимном, когда я поняла, кто они.

Убежище.

Спасение.

Солдаты.

Я замахала, крича, первые слова, что я произнесла с тех пор, как пала. Но звук был бульканьем, бесформенным и изувеченным. Потянувшись вверх, я нашла лишь несколько жгутов мяса и липких сухожилий под челюстью, а сквозь зияющую дыру, что была моим горлом, свисал длинный тяж мышцы — мой язык, поняла я. Скользкий и сальный от стылой крови.

Я услышала исполненный ужаса крик и, подняв взгляд, увидела тех людей, глаза их широко раскрыты на мне, пока они шарили за оружием. То была пёстрая шайка, скудно вооружённая и едва ли в броне. Я приняла их за солдат, пришедших на помощь Лорсону, но теперь увидела, что они не носят ни герба барона, ни императора, и поняла, кто они на самом деле.

— Воры, — пробормотала Диор.

— Oui, — оскалилась я. — То были годы до того, как Вечный Король пересёк залив Слёз. Но с тех пор как пал мертводнь, Нордлунд стал прибежищем для тех, кто кормится со дна, — людей, чьи промыслы зачахли, как солнце, и кто обратился к разбою и делам ещё темнее.

Людей, как эти.

Высокий малый со щетинистой бородой указал на меня: «Чудовище!», а низкий с кривыми зубами заорал: «Семеро Мучеников, убейте его!» И, столь же перепуганная, как они, я повернулась бежать, обратно к лесу и какому ни есть укрытию, что он сулил.

Тогда я услышала ТУК. И, глянув вниз, увидела оперённое древко, торчащее из моего бедра. Вторая стрела угодила точно, вонзившись мне в грудь. Боли как таковой не было, но я всё же ощутила её, пробившую корку онемения, что осела на мне. Подняв взгляд, я увидела зубастого парня с длинным луком, накладывающего ещё одну стрелу.

Я всегда была драчливой, отчаянной девчонкой. Девчонкой, что вымещала чувства руками. И когда его третья стрела вонзилась мне в живот с чем-то близким, но не вполне болью, мои чувства стали ясны, как разбитое стекло.

Ma famille убиты. Мой милый. Моя деревня. И, хотя они чуяли дым, может, даже слышали крики, эти люди пришли не помочь Лорсону в его час нужды. Они пришли обобрать его труп. Если я видела зорче, чуяла острее с тех пор, как пала под зубы того чудовища, то и чувствовала я глубже. И чувствовала я теперь ярость.

Они взревели, когда я ринулась, двигаясь словно в патоке, пока я летела к зубастому лучнику. Я чуяла, как его кишки слабеют, когда он повернулся бежать. И, хотя я тянулась лишь сломать его лук, я кончила тем, что сломала его самого.

Всё было хаосом теперь, люди бежали, другие кричали, храбрейшие шагали вперёд защитить павшего товарища. Но, хотя клинки их кусали глубоко, мне они не очень-то вредили.

Не так, как я вредила им в ответ.

Первого я ударила, когда он пырнул меня, сломав его, точно он был из глины. Я ударила второго в горло, когда он бросился, и, когда он пал, это поразило меня, глубже всякой стрелы в грудь. Тот цвет, тот прекрасный, сверкающий красный брызнул мне на лицо и руки. И жар, что рос в моём животе, вспыхнул, как угли в горне моего папы, разразившись огнём.

Я кинулась, обезумев, забыв время и место, и вжала своё изувеченное лицо в хлещущее горло того разбойника. Человек кричал, пытаясь сбросить меня, но я была глуха ко всему, кроме грома его пульса, когда тот первый дивный вкус коснулся моего языка.

Я тогда умолкла, и бьющиеся о корпус волны были единственным звуком. Диор смотрела на меня с чем-то средним меж ужасом и зачарованностью, дым плыл из её ноздрей.

— Помнишь ли ты первый раз, когда убила кого-то? — спросила я.

— А разве не все помнят?

— Вокруг нашего рода есть мифология, Диор. Жуткое, глупое… вожделение. Менестрели поют о нём в балладах по общим залам, девы шепчутся о нём у огня по ночам. Восторг Поцелуя. Его экстаз. Его блаженство. Но у меня не было создателя, чтобы наставить меня в этом искусстве. Ни малейшего понятия, что я вообще делаю, кроме того, что должна пить, Боже, пить. Не было никакого восторга для того бедного глупца в Лорсоне в тот день, прости его Боже. Я учинила из него месиво всего половиной рта. Он… молил, пока я его убивала. Ревел, как младенец. Я была так же напугана — в таком ужасе, в каком не бывала никогда. Пока те языки пламени не коснулись моей кожи.

— Его товарищи, — задумалась Грааль. — Всё же есть честь меж ворами.

Мы кивнули.

— Наш род был тогда ещё по большей части суеверием. Но хоть один из тех разбойников верил в россказни у очага. Факел коснулся моей кожи, и пламя занялось, будто я была трутом, чудовищный жар кусал глубже всякого клинка. Воя, я отшвырнула себя от тела разбойника, срывая горящий плащ, пока другой ревел: «Назад, чудовище! Назад!»

Всё больше воров смыкалось, факелы в руках. И, с кожей и волосами всё ещё в огне, со стрелами в плоти и кровью во рту, я повернулась и бросилась бежать, так быстро, как только могла.

Их проклятия таяли, пока я неслась меж умирающих деревьев, пламя грызло мне кости. Всё было мукой, всё было огнём, ослепляющим и жгущим. И наконец я не могла больше бежать, бросилась в сугроб и почувствовала, как пламя милосердно гаснет. Раненая, жалкая, сжавшись в комок, я ждала, что они меня найдут. Прикончат, как начали.

Но каким-то чудом они не последовали.

Я была онемелой с того мига, как очнулась в снегу. Но теперь я вспомнила боль; руки, и рёбра, и лицо обожжены до самой кости. Я всё ещё чувствовала вкус крови того бедняги, ужас содеянного оседал во мне, его крики эхом отдавались в черепе. Выползая на ноги, со зрением, зачернённым огнём, я поняла, что добралась обратно до поляны, где Лаура убила меня.

То, что осталось от моего бедного Филиппа, лежало в снегу. Я поцеловала его замёрзшие губы так хорошо, как могла тем ртом, что мне остался, и зарыдала. О его конце. О моём начале. Я выплакала последнее, что было во мне, и слёзы мои были сперва кристально чисты, а под конец перешли в нечто гуще, темнее, липкое на моих изувеченных щеках. И я коснулась глаз и увидела пальцы, смазанные красным, — не слёзы я лила больше, но кровь. И ужас едва не разбил меня на миллион кричащих осколков. Ибо я знала наверняка, что я тогда. Чем я стала.

Мы глянули через трюм на Диор, медленно пожав плечами.

— Чудовищем. Тем же, что и та, что зарезала меня. Я поклялась тогда же и там же, что никогда не выпью крови другого смертного. Я знала, каково быть забитой на плахе. Тот страх и страдание. Я поклялась, что не дам другому страдать так же.

Глаза Грааля были широко раскрыты, сигарилла свисала с её губ, когда она прошептала:

— Великий Спаситель. Я полагала, тебе пришлось тяжело. Но я никогда…

Диор покачала головой.

— Что ты сделала?

— Единственное, что могла. Я не могла искать помощи у той, что убила меня. Ни у моего брата, я это знала; не у подрастающего угодника-среброносца Сан-Мишона. Но я могла искать её у того, кто создал его. И потому я решилась брести по мёрзлым пустошам Нордлунда, пока не доберусь до его двери; той двери, что он упомянул в ту ночь, когда мать призвала его к себе.

Мы пожали плечами, смахнув длинную прядь волос с глаз.

— Город Копий.

— Сан-Ив. — Диор подалась вперёд, глаза в огне. — Ты снова умерла по пути туда?

— О нет, — фыркнули мы. — Не сегодня, моя юная ученица. Ты зарабатываешь мои смерти, овладевая своими штудиями. А твоё мастерство — близко не оно.

Диор фыркнула, прицельно мягко пнув мои сапоги.

— Сука, не так уж я и плоха.

— Не так уж.

Мы подняли бледные руки, вонзив ногти в ладони. Хоть мы и были на пайке, кровь всё же текла из тех борозд, скользкая, и багряная, и блестящая, а та тень всё наблюдала из стекла иллюминатора. Диор смотрела, как наша кровь складывается в мириады форм — клинки, и щиты, и кистени, кружащиеся и вьющиеся, пока наши пальцы ткали воздух. И наконец мы втянули кровь обратно в ладони, и тело наше плеснуло потоком крови на доски.

— Но «не плоха» — это далеко от «хороша».

Диор крутнулась и обнаружила нас стоящими позади неё. Извернувшись обратно глянуть туда, где наш двойник сидел мгновения назад, ныне сбегавший ручейками по доскам и стекавший обратно в наши ладони. Снова встретив наши глаза, она фыркнула.

— Хвастунья.

— Возможно. Но мы ещё и доказываем мысль.

Грааль кивнула.

— Мысль понята.

И, отбросив волосы с глаз, она вновь повернулась к своей чашке.

Воздух начинал портиться, когда мы достигли Мыса Ножей.

Я помнила смену времён года, когда была маленькой девочкой; брызги цветов, вспыхивавшие по сельским просторам, прекрасные деревья, облачавшиеся в изумрудные наряды и качавшиеся в согретых солнцем ветрах. Но со времён мертводня весна в Элидэне стала жалким делом. Даже с палубы «Искательницы Рассвета» мы чуяли слабый запах гнили, когда снега начинали таять, пока мы жались к вероломному берегу, огибая южнейшую оконечность Зюдхейма и находя пред собой бескрайние чёрные воды Вечного моря.

Радостные клики и молитвы Богу Всемогущему разнеслись по палубам при этом зрелище, Феба пожала руку капитану а Коннеллу, Диор и Рейн поделились долгим, улыбчивым поцелуем. Пассаты теперь будут подгонять нас, неся на северо-восток через залив Антуана. Коли удача удержится, мы будем у врат Августина прежде, чем Восс их достигнет.

Коли удача удержится.

Хотя тени усталости всё ещё подчёркивали её глаза, Матерь Марин начала подниматься на палубу после молитв каждый сумрак, глядя на восток, херувимские губы поджаты. Феба и Рейн обучали Диор фехтованию под бдительными взорами Хоакина и прочих верных головорезов Диор. Но всё же Грааль встречала нас каждую полночь, горя любопытством и некой новообретённой энергией. Те несколько часов, что мы проводили вместе каждый вечер, были ярчайшими в моём дне, и каждый рубеж на её пути награждался ещё одним куском моей повести.

Ещё одной смертью Селин Кастии.

Когда она смогла поднимать содержимое чашки безошибочно, я рассказала ей о моей встрече с имперскими войсками под Альбоном — изрезанной в клочья и истерзанной псами, спасённой лишь тем, что бросилась с обрыва на каменные клыки внизу. А когда впервые ей удалось сложить кровь в грубый клинок, я рассказала о моей почти-смерти в Випере.

Жан-Франсуа моргнул, подняв взгляд от своего тома.

— В реке?

— Мне нужно было пересечь её, чтобы добраться до Сан-Ива. Но Вечный Король к тому времени совершил свою злополучную атаку при Близнецах, и имя моего брата произносили с благоговением у сотни таверных очагов. Лорды Элидэна знали теперь правду; вампиры реальны и, хуже того, честолюбивы, глядят голодными глазами на уделы, что выкроили смертные люди. Гарнизоны стояли у всякой речной переправы в Нордлунде; угрюмые солдаты в накидках единорога и жёлтого цвета императора Александра III. А после моей встречи в Альбоне я боялась солдат. И потому искала пересечь реку иным путём.

Летописец вскинул светлую бровь, глянув на чёрные воды меж ними.

— Ты не…

— Ещё как.

Жан-Франсуа хихикнул, прихлопнув ладонью рот. Но, несмотря на лучшие старания, летописец наконец разразился громким хохотом. Последняя Лиат насупилась, кипя, пока летописец трясся от веселья, утирая кровавые слёзы с глаз.

— Ты пыталась переплыть?

— Я ещё училась тому, что я есть, — отрезала она. — В отличие от некоторых, у меня не было наставника, чтобы предостеречь о пагубе текучей пресной воды для нашего рода. Меня учили проба и кровавая ошибка. Сон в сугробах и пробуждение с венами, замёрзшими насмерть. Извержение алых фонтанов, пока я не научилась давиться кровью кроликов и крыс. И oui, бредя в Випер, лишь бы не переходить тот мост и не столкнуться с его проклятым гарнизоном. Насмехайся надо мной за мою веру. Плюй на меня за мои неудачи. Но не смей презирать то, что у меня не было матери, чтобы прихорашивать мои золотые волосы и держать мою дрожащую руку, пока я падала во тьму. Селин Кастия училась одна, сеньор. Но, видит Бог Всемогущий, она научилась.

Жан-Франсуа перестал теперь смеяться, смахнув заблудший локон со щеки.

— Так что же случилось, когда ты попыталась плыть?

Селин кивнула на тёмные потоки меж ними.

— При всём уважении, может, ты зайдёшь и узнаешь?

Последняя Лиат глядела, тяжёлый чёрный взор и тонко поджатые губы. Несмотря на её притворную почтительность, Жан-Франсуа знал, что она убьёт его в мгновение ока, представься ей случай. Но, обмакивая перо, летописец всё ещё кривил губы в улыбке.

Ибо случай ей так и не представится, верно?

— Продолжай, — велел он.

Последняя Лиат глядела несколько ударов сердца, недвижна и безмолвна, как камень.

Но, глянув на те языки пламени, повиновалась.

— «Искательница Рассвета» была уже далеко в заливе Антуана, когда у нас случился новый прорыв. Диор билась, силясь сложить клинок достаточно твёрдый, чтобы что-то рассечь. Раз за разом её кровавый клинок рассыпался прежде верёвки, и много было ночей, когда она едва не рыдала от натуги. Но она ни разу не отступила. И после недель бесплодной брани и безмолвных мольб небесам наши молитвы были услышаны.

— Сожри каждый дюйм моего стройного зада, ты, свиноёб, козолюб…

— Это бечёвка, Диор, — улыбнулись мы. — Она тебя не слышит.

Она стояла, хмурясь на свою жертву — две тонкие пряди пеньки, рассечённые надвое и свисавшие с гвоздей в корпусе. Но спустя миг она сдула заблудшую прядь с глаз и фыркнула мне через плечо:

— Не порти мне забаву. Для этого есть Рейн.

Мы прислонились к корпусу, руки за спиной. Когда-то нам было бы неуютно говорить о таких вещах — о размолвках меж возлюбленными. Но по правде, я всё больше осваивалась рядом с этой девочкой. Иные ночи мы проводили больше времени в разговорах, чем в самих занятиях. Голоса в моём разуме были вечно в смятении, когда Марин была так близко, те тени под моей поверхностью никогда не были далеко. Но они стихали, когда Грааль была рядом. И, хотя Диор была моей ученицей, по правде, я всё больше думала о ней как о доверенном лице.

О подруге.

— Ты всё ещё… раздосадована в делах любовных меж тобой и Рейн?

— Можно и так сказать, — вздохнула Диор. — Задним числом, принцесса, воспитанная в обители воинами-пуританами, могла оказаться не идеальным выбором, чтобы тащить её во грех со мной.

— Может, греха обеим вам лучше избегать, Диор.

— Ты теперь говоришь, как Рейн. Может, тебе попробовать уложить её в постель.

Запалив сигариллу, она расхаживала туда-сюда, точно какой-то волк в клетке.

— Прости, я веду себя как сука. Рейн чудесна. Но ходить полувзведённой весь день — это, скажу тебе, чертовски утомляет. Никогда не выбирай влюбиться в кого-то с религиозными принципами, Кастия. Если только ублажать себя самой перед сном каждую ночь не звучит как развесёлое времяпрепровождение.

— Не думаю, что мы выбираем, в кого влюбиться, Диор.

Она прислонилась к столбу, выдыхая серость, когда встретила наши глаза.

— Цитируешь старые таверные баллады? Или говоришь из опыта?

— Я была влюблена однажды.

— В твоего Филиппа?

Мы покачали головой, глаза скользнули к стеклу иллюминатора. Мы не видели там тени, но я знала, что он слушает. Ждёт.

— Нет. Филипп стал бы славным мужем. Но, хоть я и умерла с ним, я умерла не за него.

Диор оглядела нас, от сапог до лба. Пригладив волосы назад, она связала их кожаным шнурком — теперь они были достаточно длинны, чтобы подвязать. Прищурив глаза от дыма сигариллы, она опустилась на корточки.

— Ты говоришь, как кто-то, у кого есть история, что рассказать.

— Пять смертей я тебе уже рассказала. Одна жизнь у нас осталась. Остаётся ещё три умирания, что нужно учесть. Но все они на самом деле одно. Одно начало. Один конец. Одно имя.

— Вулфрик.

— Oui. — Я села напротив, глаза к доскам, прошлое разверзлось широко предо мной. — Два года мне понадобилось, чтобы добраться до цели. Два года страха, скрытничанья в тенях, слушания, как растёт легенда Габриэля, пока я ползла на восток. Орда обескровленных кроликов в моём следе могла бы накормить полЗюдхейма, а жажда моя по истинной добыче всё пухла. Но клятва моя держалась крепко, мои тёмные аппетиты в узде — я не стану чудовищем, какое узрела. И наконец я взобралась сквозь обросшие грибами сухостои предгорий Орхома и нашла его ждущим. Великий город-крепость Сан-Ив.

— Пятый Мученик, — пробормотала Диор. — Ив Несравненный.

— Тот, кто объединил Нордлунд под Единой верой.

— Или возглавил религиозный погром, убивший тысячи невинных мужчин, женщин и детей. Зависит от точки зрения, не так ли?

— История и впрямь склонна творить идолов из жестокости.

— В историях, что нам рассказывали на мессе, говорилось, что Ив нёс в битву колесо от колесницы в честь Спасителя. Использовал его как щит. — Грааль грызла ноготь, сплюнула остатки на доски. — Объясняет мученичество, полагаю.

— Ты когда-нибудь бывала в городе его рождения?

Она фыркнула.

— Я ни ногой не ступала за пределы Лашааме до года назад. Он был красив?

— О, он был прекрасен, Диор. Уютно устроен меж двух отрогов у подножия гор Орхома. Стены его были стары и толсты, увешаны стягами, расшитыми красным полем и башенным щитом Фамилии Дюран — первого дома города. В сердце его стоял семишпильный собор, тянувшийся к небесам. А на краю города, близ гор, высилась величавая корона башен, окружённая высокими чёрными стенами.

Великая Приория Сан-Ива.

Врата были запечатаны, когда я прибыла, укрепления патрулировали солдаты в дюрановском красном. Состояние моего увечья тогда было столь глубоким, что я едва могла говорить, но даже без того ужаса, что Лаура учинила из моего лица, я никогда не смогла бы просто войти внутрь. Я ждала наступления ночи, чтобы прокрасться внутрь; проворная, как вор, меж сменами стражи. И, надвинув капюшон низко, шарф высоко, я наконец оказалась в Городе Копий.

Он был назван в честь солдат, что маршировали из его врат во время Войн веры. Но Сан-Ив был не просто крепостью. Золотые рудники в Орхоме сделали лордов Дюран богатыми сверх всякой меры, и Сан-Ив был чудом. Даже самое низкое жилище было величавее лачуги, в какой я родилась, а высочайшие были для меня дворцами. Я не могла не дивиться, оглядываясь глазами разом дитяти и вампира, — мерцающие огни, преломлявшиеся в инее и витражном стекле, изваянные фонтаны, замёрзшие насмерть, мраморные ангелы, пляшущие на карнизах соборов столь высоких, что они целовали небо.

Я понимала, отчего чудовище, что было любовником моей матери, звало это место домом, и решилась найти Вулфрика так скоро, как смогу. Я не ведала, какой приём он окажет, или есть ли у него ответы на вопросы, горевшие во мне. Что я? Зачем я? Проклята ли я, как гласили старые сказания? И коли так, есть ли способ обрести спасение?

Но он показался мне особой княжеского рода, и потому я скользнула через высокие стены в тени благородного квартала. Хотя Вечный Король был тогда ещё далёким страхом, страхом он всё же был, и патрули брели сквозь стылые улицы. Я видела знаки почти на каждом доме — холопское серебро или соль на окнах, косицы девичьих волос, или иссохшие зубчики чеснока, или колесо Спасителя над каждой дверью. Несмотря на свою красоту, ужас висел над укрытыми снегом булыжниками Сан-Ива, свиваясь в его сумраке.

Но, крадясь по тем дворцовым улицам, я услышала прекраснейший звук. Он целовал ветер, точно благоухание, точно влюблённый, зовущий возлюбленного домой. Назвать его музыкой было всё равно что назвать Вечное море лужей, но то было единственное слово, какое у меня было для услышанного.

Музыка, какой я не знала прежде.

Зачарованная, я последовала, через благородный квартал к величественнейшему поместью, что я видела в городе. Высокая стена щетинилась остриями копий, но ладони мои не оцарапались, когда я перебралась. Чувства мои были остры, как бритвы, с тех пор как я пала во тьму, и каждая нота той песни была заклятием, сотканным из паутинки и ангельских слёз.

Это был гимн, поняла я. Любимый в моём детстве, что пели в нашей крохотной часовне в Лорсоне с мамой, и папой, и сестрой, и братом подле меня.

«К Тебе, моё сердце».

Несмотря на стужу, балконная дверь на верхнем этаже была открыта, и с того балкона гимн струился в ночь. Я не имею понятия, сколь долго я стояла внизу, зачарованная. Играл одинокий пианист, ноты его песни плясали, точно светляки в моей тьме. Потянувшись вверх, я нашла щёки мокрыми от кровавых слёз — ужас, к которому я так и не привыкла. Свет, лившийся из тех дверей, казался вдруг далёким, тьма вокруг меня бездонной. Но та музыка была точно спасательный канат, брошенный тонущей, велящий ей: держись, плыви, борись. С жизнью приходит надежда, обещала она, а с надеждой — жизнь.

Песня смолкла. Чары разбились. Я обнаружила себя в голом саду, безлистые деревья вокруг меня и стынущая кровь на щеках. Я услышала шаги — музыкант, поняла я, вышел подышать ночным воздухом. И, хотя я знала, что мне следует исчезнуть, я не могла не помедлить, чтобы увидеть того, кто соткал такое колдовство несколькими простыми клавишами.

Это был мальчик. Двенадцати или тринадцати лет. На нём был багряный камзол и шёлковая рубаха, шейный платок заколот сверкающим рубином — наряд знатного. Волосы его были долги и распущены, золотисто-русые, кожа светла, черты тонки, но что-то поразило меня странным. Понадобился миг, чтобы это уловить. Но, когда он стоял с лицом, обращённым к небесам, ветер откинул те золотые локоны с глаз белых и незрячих. И я поняла тогда; этот юный маэстро был слеп, как новорождённый щенок.

Я повернулась уйти, сапоги хрустнули в снегу. Он склонил голову, улыбаясь вниз во тьму.

— Bonsoir, капитан Лебо. Как поживаете?

Я ничего не сказала, застыв недвижно.

— …Капитан Лебо?

Я бросилась, вспугнутый олень, вверх и через стену. Я ударилась о ледяные булыжники на бегу, услышала, как мальчик вскрикнул, как зазвонил колокол тревоги, далёкие крики и сапоги солдат. Кляня себя дурой, я неслась прочь, не останавливаясь, пока не затерялась в закоулках и протисках раскинувшегося низа города. И там я остановилась, осев у стены проулка, не запыхавшись, но всё же напуганная, обшаривая тени быстрыми глазами.

Рассвет приближался. Мне нужно было место преклонить голову, прибежище, откуда начать то, что, как я поняла, могло оказаться невозможным поиском. Я была крестьянкой, помни. Я никогда не видела города, как Сан-Ив, столько зданий, столько людей. Я начинала понимать громадность моей задачи — я не имела понятия, где можно найти Вулфрика. И это была не грязная глухомань, а город-крепость солдат. Я должна была ступать осторожно, чтобы не встретить новый конец.

У меня осталось немного жизней.

— Вы поможете мне, мадемуазель?

Я вздрогнула при голосе, поднявшись на ноги. В устье проулка я увидела силуэт на фоне туманного света, тень тянулась ко мне. Я была так погружена в мысли, что не услышала, как он подошёл; верно, он был тих, как кошка. Я уже наполовину готова была бежать, когда поняла, что это не солдат, даже не мужчина, а ещё один маленький мальчик; этому было не больше четырёх-пяти лет.

— Я потеряла маму, — сказал он, рука к дрожащей губе. — Прошу, помогите.

Мягкая от жалости, я туже затянула шарф вокруг лица, чтобы не напугать его. Хотя было всячески странно найти одинокого беспризорника в том проулке, меня переполнило желание помочь, помочь этому потерянному ребёнку найти его маму. Но, когда он шагнул ближе, я увидела, что он вовсе не беспризорник.

На нём была ткань тончайшего кроя — роскошный сюртук, чулки до колен и начищенные туфли, красный шёлк и чёрный бархат. Хоть и едва ли больше, чем дитя, делающее первые шаги, он был одет на манер лорда, словно портной взял одежду джентльмена и ужал её под его крохотное тело. Тёмные волосы его были зачёсаны назад, и, глядя на его кожу, без пор и бледную, на его глаза, остро блестевшие, несмотря на дрожь в голосе, я поняла, что он чудовище.

Чудовище, как я.

— Давай, Алекс, — прошептал он.

Что-то ударило меня, тяжёлое, как наковальня, и твёрдое, как железо. Меня сшибли сверху, чудовищная тяжесть впечатала меня в землю. Я почувствовала сапог меж лопаток, кулак, врезавшийся мне в череп, раз, другой, третий. Кость раскололась, лицо моё расплющилось о булыжники, и я зашипела от боли, когда меня перевернули на спину.

Моя нападавшая стояла надо мной, костяшки глазированы моей кровью. Она была высока и тяжелокоста, лет, может, тридцати пяти. То немногое, что я могла разглядеть из её волос, было клубнично-русым, зрачки её — стеклянисто-зелёными. Но белки её глаз были налиты красным, утоплены в синюшных впадинах — глаза Мёртвой твари. Кожа её была в пятнах, прорезана тёмными венами, точно труп, слишком долго пролежавший в могиле. Но всего страннее, когда она схватила меня за лицо, я поняла, что на ней долгое чёрное облачение, белый апостольник под вуалью.

Это чудовище было одето монахиней.

Хватка её была ужасна, кости мои скрипели. Меня сорвало с булыжников, точно игрушку, и впечатало обратно, снова, СНОВА, так сильно, что камень раскололся, а затылок мой с ним, капюшон промок от крови и мозгов. Я лишь смутно сознавала, как женщина уронила меня, окровавленную и сломанную, на камень, сорвав мой шарф.

— Уродина, — забулькала она, словно горло её было полно мокроты. — Пить?

— Нет, Алекс, — заговорил мальчик с чётким элидэнским выговором. — Ты знаешь заповеди.

— Хочу пить! — оскалилась она. — Пить!

— Нет! Хочешь разгневать Мастера?

Ярость женщины утихла при повышенном голосе мальчика, и она сжалась, словно сама была ребёнком, которого бранят.

— Нетнет, нетнетнетнет.

— Тогда веди себя смирно. Или я скажу ему, что ты была дурной.

— Ннннет, Персиваль. — Она похлопала мою кровоточащую голову так сильно, что глазные яблоки мои выпучились в разбитых глазницах. — Хорошая Алекс. Хорошая я, видишь.

Я втянула булькающий вдох, силясь заговорить изувеченным ртом.

— П-прошу…

Малыш моргнул, оглядывая меня тёмными глазами.

— Всё ещё двигается, а? Весьма впечатляет, мадемуазель. Ты, верно, из крепчайшей породы.

— Восс. — Большая женщина понюхала свою окровавленную руку и оскалилась бритвами. — Воссс.

— Я и-ищу…

— Смерти? Чудесно. — Крутя в руках треуголку с пером, Мёртвый мальчик водрузил её на голову. — Алекс, будь душенькой, ладно?

— Нет, — забулькала я, силясь подняться. — Н…

Рука женщины сомкнулась на моём лбу. Я скребла её хватку, ужас в животе, что после всего, что я выстрадала, это и впрямь может стать концом моего пути. Но сила её была неумолима, когда она сдёрнула меня с камня и впечатала мой череп обратно в него.

— Раз.

— Два.

— Три.

И, точно занавес в конце концерта, тьма пала.

Я даже не была в сознании, когда они несли меня сквозь закоулки и по укрытым снегом булыжникам. Будь я в сознании, я бы поняла, отчего та заплесневелая громадина по имени Алекс была одета монахиней. Ибо именно в Приорию меня несли; те величавые готические шпили, вздымавшиеся на краю города. Я смутно сознавала, как меня несут сквозь тёмные тоннели внизу, переброшенную через плечо Алекс, пока маленький Персиваль вёл путь. И наконец мы вышли в лабиринт комнат и коридоров глубоко под фундаментом Приории.

Меня швырнули на дубовый стол, доски содрогнулись. Оглядываясь окровавленными глазами, я увидела громадную библиотеку, тускло освещённую люстрой наверху. Полки тянулись от пола до потолка, набитые до отказа, — словно всякое слово, что когда-либо было начертано под небесами, должно было быть здесь собрано. Ковры были кроваво-красны, доски — полированный дуб, воздух тяжёл от пыли.

— Стереги её хорошо, Алекс. Я приведу Мастера.

— Да, Персиваль.

Малыш снова поднял палец в предостережении.

— Будь умницей.

Большая женщина опустила глаза.

— Да, Персиваль.

Он крутнулся на начищенных каблуках, выпорхнул за дверь. Я чувствовала, как слова его эхом отдаются на моей коже — позже я узнаю, что маленький Персиваль был крови Илон и пользовался своими дарами, чтобы держать в узде свою гнилоумную товарку. Но, хоть она и казалась усмирённой, я видела, как та громадина то и дело косится на мою шею. Я не ведала, где я и что замышляют эти двое, но я узнавала голод, когда видела его. И когда Алекс подняла одну огромную лапищу, окунула её в моё изувеченное горло и сунула красные пальцы в рот, я сломалась от ужаса этого.

Я лягнула одной ногой, попав ей в живот. Она согнулась, когда я скатилась со стола, метнувшись к дверному проёму, но она была на мне в мгновение, рухнув сверху с нечестивой силой и впечатав меня лицом в пол.

— Уродина! Дрянь-девка!

Снова и снова она вколачивала меня в землю, окрашивая ковёр в более глубокий красный. Я осталась сломленной, череп расколот, неспособная двигаться. Но я сознавала Алекс надо мной теперь, колено к затылку, снова поднимающую руку и слизывающую мою кровь с пальцев. И, оглядываясь, хитрая, несмотря на тусклый, мёртвый блеск в глазах, она улыбнулась.

— Пить хочу…

Я задохнулась, силясь закричать изувеченным горлом, силясь драться сломанными руками, когда Алекс вонзила клыки в сочленение меж моим плечом и шеей. Признаю, первое ощущение было блаженством; тем экстазом, о каком шепчут девы и поют менестрели. Но в скользкие от крови, дрожащие мгновения моё блаженство было поглощено мукой.

Она не останавливалась, поняла я. Вены мои занялись огнём, когда нежить вырывали из них, затопляя ту глотку чудовища. Она пила жадно, лапы вдавливали меня в камень, боль поглощала меня целиком. Я собиралась умереть, я это знала — со всей страшной уверенностью овцы, пока волк кружит. Но я была слишком сломлена, чтобы драться, едва способна сипеть; последний, булькающий вызов смерти, выплюнутый со всем жаром слабого летнего ветерка.

— Н-нет…

Алекс сорвало с моей спины, швырнуло через комнату. Вскрикнув, когда она впечаталась в стену, большая женщина рухнула на пол. Она поднялась проворно, клыки оскалены, но рык её умер, когда она увидела, кто её ударил, нависая теперь надо мной со сжатыми кулаками.

— Мастер, — прошептала Алекс, прижав лоб к полу.

Это был он. После всех кровавых миль, два года спустя после того, как я отправилась его искать, шесть жизней истрачено, — вот он был. Отец моего брата. Любовник моей матери. Лорд Вулфрик. Высокий, как горы, и бледный, как снег, волосы спадали на плечи занавесями, тёмными, как чернила. Чёрная кошка, с которой он пришёл в Лорсон, — та самая, что я грозила той ночью своим кинжалом, — сидела подле него, кроваво-красный взор устремлён на меня. Но когда мы впервые встретились, все те годы назад, глаза Вулфрика были серы, как омытые бурей небеса, как у моего брата. Когда он смотрел на меня вниз, я увидела, что взор его теперь чёрен, как сама ночь, мерцая слабейшим намёком на…

«Я знаю тебя», — сказал он.

Я не могла дать ответа, сломленная и бесчувственная. Глаза его блуждали по руинам моего лица, безкожим жгутам мышц и забрызганной кровью кости. И, нежно, как первое дыхание весны, я почувствовала, как мысли его коснулись моих, столь спокойные и прохладные, что я едва не забыла, что была лишь в одном вздохе от смерти.

«Селин Кастия?»

«Oui…»

«Милосердный Боже на небесах, дитя… как вышло, что ты здесь?»

Я рассказала ему тогда. Рассказала всё, разум разуму. Годы прошли с тех пор, как я по-настоящему с кем-либо говорила, и, Боже мой, я была так благодарна просто быть снова услышанной, что обнаружила себя плачущей. Он слушал мою повесть, безмолвный, как камень, маленький Персиваль и большая Алекс наблюдали из теней. Я видела боль в его глазах — безграничную, кровоточащую боль, — когда я рассказала ему о смерти мамы. Единственная слеза крови сбежала по его щеке, запах её был столь головокружителен, столь силён, что я едва не забыла своё место. Но я рассказала ему о моих испытаниях, о моих смертях, обо всём, что я выстрадала лишь бы добраться до него. И тогда я стиснула его руку, глаза впились в его, спрашивая вопрос, что терзал меня каждую ночь с тех пор, как я восстала. Я была дитя провинциального суеверия в конце концов. Святая земля была мне заказана, текучая вода жгла меня, но я прожила жизнь верной дочери Всевышнего, и, конечно же, он не оставил меня в смерти.

«Проклята ли я?»

Я сжала, кровь в ресницах, изувеченные губы силились сложить слова.

«Т-так ли?»

Он держал мой взгляд, словно взвешивая меня на неких скрытых весах. Дочь его былой возлюбленной. Сестра его незаконного сына. Сотня времён года земли, казалось, занялась и увяла меж нами, воздух набух зимней стужей, когда он наконец склонил голову.

«Проклята ты. И мы подле тебя. Плоть наша проклята, а души наши обречены аду».

Я закрыла тогда глаза. Последний вздох надежды умирал во мне. Но я почувствовала его руку, нежную, как отцовская, потянувшуюся обнять мою.

«Но есть надежда, Petit Monstre. Даже в этой тьме чёрным светом она горит».

Он сложил мои руки вместе, как у кающейся. И заговорил, мысли эхом отдавались в моей голове, словно череп мой был неким великим и пустым собором, наполненным теперь молитвой.

Я встретила те чёрные глаза, пыл хлынул в мою холодную, Мёртвую грудь. Я была взращена набожной, и слова Вулфрика наполнили меня тем же огнём, что я однажды чувствовала в нашей часовне в Лорсоне. То была молитва, что он произнёс, поняла я. Но не молитва для смертных людей, произносимая живыми языками на святой земле теми, кому обещаны небеса.

То была молитва для таких, как мы.

«Обет, зовём мы её», — сказал он мне. «Обет Эсана».

— Мастер?

Вулфрик поднял взгляд, малыш по имени Персиваль наблюдал нож-ярко-блестящими глазами.

— Можно мне взять эту? Я никогда не принимал причастия с рождённой от Восса. Я был бы удостоен чести понести её к…

— Неееет, — прорычала Алекс. — Моя очередь.

— Твоя очередь? Ты, безмозглое ведро сгустков, это я нашёл её…

— Моя очередь! — Алекс стукнула себя в грудь. — Ты и так пригожий, Персиваль. Не гнилой, не смрадный. Лучше взять, когда мы пьём, мы хотим быть кр…

— ДОВОЛЬНО.

Голос Вулфрика щёлкнул, точно хлыст, и оба вампира смолкли. Он казался добрым малым, пока слушал мою повесть, мягкие мысли побуждали меня говорить, мягкие слёзы катились по его лицу. Но он стоял теперь, та дьявольски-чёрная кошка вилась меж его лодыжек, и холод развернулся в моём животе, когда я увидела явленный в нём страшный гнев. Когда они съёжились пред ним, я поняла, что не любовью эта странная пара была привязана к его службе.

Они были в ужасе от него.

— Бог даровал нам дар этой ночью, — возгласил он. — Заблудшая овца нашла своего пастыря, и мы не отвергнем божественного провидения. Селин остаётся с нами отныне. Я покажу ей стопы, что дал нам наш Основатель. Путь к её спасению. И, коли окажется она достойной — дочерью своей матери, — она однажды ночью притязает на тот же титул, что несёте вы оба.

Все мысли мои были в смятении — страх и благоговение, благодарность и любопытство, — но именно пыл наконец покорил меня, когда Вулфрик протянул руку.

— Лиат.

Я умолкла, волны бились о корпус, «Искательница Рассвета» качала меня туда-сюда, точно младенца в отцовских руках. Я глянула на иллюминатор, то отражение нашего маленького убежища в трюме. Но в тенях я увидела тогда тень поглубже, движущуюся, как акула, и шёпот его был так близок и ясен, что я готова была поклясться, что чувствую его холодное дыхание у нашего уха.

«Мне следовало убить тебя тогда же и там же».

Грааль затянулась сигариллой, и её бледно-голубые глаза не отрывались от моих, когда она выдохнула безупречное кольцо серости. Я приметила, что она всегда курила своей израненной рукой — вместо того чтобы стыдиться увечья, она привлекала к нему внимание. Мои собственные руки поправили шарф, обернув его туже вокруг лица. Долгий ломоть тишины наполнил пространство меж нами, нарушаемый лишь зыбью и слабым окликом дозорных, что всё спокойно.

— Merci, Селин.

— …За что?

— За то, что делишься со мной. Учишь меня. Думаю, я могла бы спятить, запертая на этой лодке, без тебя. Так что merci. За… всё.

— Пожалуйста. Mon amie.

— Один вопрос, правда.

— Спрашивай.

— Ты сказала, что раны, что оставила тебе Лаура, были так плохи, что ты едва могла говорить. Но теперь ты говоришь прекрасно. Я видела твоё лицо открытым, когда мы дрались с Киарой на Мере. Не картина маслом, спору нет, но и близко не так ужасно, как, по твоим словам, было прежде.

— Нет.

— Тут есть история, которую ты мне не рассказываешь.

Шепчущий хор поднялся непрошено в моей голове; все те голоса, все те жизни, симфония кровопролития и зверства. Но под ним, точно слабые ангелы в небесах, я услышала сладостные ноты сонаты. Плывущие на студёных зимних ветрах, бледные пальцы, нажимающие на клавиши из слоновой кости, на мраморные щёки, и боль во мне была столь реальна, столь глубока, что на миг я пожалела, что прожгла не восемь моих жизней, а девять.

— История. Но та, что заслуживается, chérie. Твоя кровь может резать бечёвку, oui. Но мы сомневаемся, что враги твои будут столь же любезны, чтобы стоять смирно, дожидаясь, пока ты рассечёшь их пополам.

— Надежда не умирает.

— Победы не добиваются надеждой, Диор.

Кивнув, она затушила сигариллу о столб.

— Ты права. К чёрту надежду.

Хрустнув костяшками, она обратила глаза обратно к своей кровавой чашке.

— Давай работать.

— Из болезненного любопытства: сколько тебе понадобилось, чтобы овладеть этим? — пропыхтела Диор.

— Я не назвала бы себя владеющей, Диор.

Она нахмурилась, отдирая влажные от пота волосы с губ.

— Знаешь, когда я бегала с теми карманниками в Лашааме, один из старших жуликов сказал мне всегда держаться на улице с эдакой развязностью. Жизнь склонна выбивать из тебя начинку, говорил он. Так что лучше держаться так, будто родился с большей долей, чем тебе причиталось.

— И к чему ты клонишь?

— Я никогда не была поклонницей скромности, Кастия. Особенно ложной.

Мы были внизу, в затхлом трюме, как всегда, полночные колокола давно отзвонили, песнь океана билась со всех сторон. Диор переводила дух, щёки разрумянились от напряжения, пульс колотился. Мы сидели напротив, окровавленный деревянный учебный меч в руке.

Мы неделями пытались сковать её зачаточные навыки в нечто практическое — соединить мечевые формы, что она выучила у Рейн и моего брата, с сангвимантией, какой мы её обучили. Но при всей её хвалёной развязности Грааль казалась неспособной сосредоточиться на крови и фехтовании разом. Несмотря на её упорство, разум её казался… неспокойным. Рёбра её были в синяках от нашего деревянного клинка, костяшки сини и сбиты, и она наконец рухнула раздражённой лужицей ярости.

— Если хочешь увидеть мастера-сангвиманта в деле, — сказали мы ей, — дождись, когда увидишь Матерь Марин, спущенную с цепи.

— Что-то долгонько ждать корабля, который не придёт, — нахмурилась Диор. — Без обид твоей Приорессе, но она провела всё это плавание запертой в своей каюте. Она не нашла ни следа Габа, хоть и обещала не отдыхать, пока не найдёт. А всё, что она делает, — это, мать её, отдыхает.

— Столетие — долгий срок для сна, Диор. Марин ищет Габриэля так, как только способна. Но империя обширна. Та крупица себя, что она отправила на крыло, не продержится вечно. И, хоть мы и ценим дары твоих солдат каждую ночь, мы обе… — Мы сглотнули тогда, рука к животу. — …очень голодны.

Она пожевала губу, словно раздумывая, говорить ли.

— Тебя это тревожит? Что Марин даже не знает, как начался мертводнь? Я к тому, что всё, что мы делаем, должно разорвать пелену, oui? А мы даже не знаем, как она началась.

— Но мы знаем, чем она кончится, chérie. Тобой.

— Что ж, надеюсь, Марин скоро стряхнёт свою ночную сорочку. Капитан а Коннелл говорит, мы всего в нескольких неделях от Августина. И чёрт знает что нас там ждёт.

— Матерь Марин будет готова. Имей веру, mon amie.

Диор оглядела нас, пристроив одну из последних сигарилл на губах.

— Ты, кстати, выглядишь нелепо. Как мне сосредоточиться, когда ты так одета?

Мы похлопали по матросской робе, в которую были облачены с головы до пят.

— Знаю, одна мудрая женщина сказала однажды, что ради моды всегда найдётся, чем поступиться. Но твоя кровь поджигает всякую Мёртвую плоть, которой касается, Диор. Промасленная роба показалась благоразумнее, чем высокая мода.

Она фыркнула, поднявшись на ноги и расхаживая, точно зверь в клетке.

— Серьёзно. Сколько понадобилось, чтобы стать хорошей?

— Для нас это иначе.

Я уколола наш палец ногтем большого пальца, подняв его. Вены наши были иссохшими, кровь, что нам отмеряли каждый вечер, едва хватало, чтобы сдержать жажду, — Бог весть, каково было Марин. Но всё же мы повелели крохотной капле из ранки подняться в воздух. Она зависла, вращаясь, блестя, точно красный алмаз, меж Диор и нами.

— Душа Вулфрика обитает в этой оболочке. И его знание и сила отчасти ныне наши. Мы не столько учились, сколько… вспоминали.

Она перестала расхаживать, любопытство зажгло её глаза.

— Так ты знаешь всё, что знали они? Все вампиры, которых ты выпила? Все души, что несёшь?

— В некотором смысле. Но это… сложно, Диор. Их теперь много, и порой трудно сказать, где кончаются они и начинаюсь я. Я знаю слова песен, что никогда не слышала. Помню места, где никогда не бывала. Тома их знания стоят на моих полках, если угодно. Но обложки без названий. И я часто нахожу их запертыми.

— А как насчёт Алины Восс?

Мы моргнули, взор заострился.

— Что насчёт неё?

— Ну, у тебя в библиотеке одна из семи Принцев Вечности. Не можешь раскрыть её, посмотреть, каков план её отца? Чего именно Фабьен хочет от меня?

Я заглянула тогда внутрь нас; в тот тёмный, кровавый угол, где обитала Душегубица. Кипящая. Бурлящая. Боже, такая исчадно-адская ярость…

— Думаю, нет. Даже в смерти Алина очень сильна, Диор. Есть места в моём разуме, куда даже я страшусь теперь ступать.

Грааль покачала головой, выдыхая серость, когда всматривалась в мои глаза.

— Та ещё штука. Через что вы, Эсана, себя проводите.

— Путь верующего редко лёгок. В костях моих я знаю, что учения Иллии истинны. Судный день, обещанный в Заветах, придёт. Верные будут собраны его рукой. В тот день все души под небом будут взвешены, и ад — именно та участь, от которой мы надеемся их спасти. Но вера не порука счастью. И эта дорога создана, чтобы испытывать нас. Так что вопрос в конце прост.

Мы прижали тогда руку к сердцу, безмолвному и пустому.

— Чем ты готова пожертвовать ради того, во что веришь?

Она пожевала губу, медленно кивая. Эта девочка многим пожертвовала, в конце концов.

— Хотя, верно, нелегко было это проглотить. Когда Вулфрик взвалил всё это на тебя.

— Мне поначалу не нужно было ничего глотать. — Я фыркнула. — Кроме крыс, что я гоняла по утробе Приории. Маленький Персиваль высмеивал меня за мои аппетиты. Алекс звала меня Глупой-девкой. Даже кошка Вулфрика — тот маленький чёрный дьявол по имени Грейс — смотрела на меня, будто я была ниже её. Она так и не простила мне ту ночь, когда я грозила ей ножом, знаешь ли. Если я оставляла свои сапоги без присмотра больше чем на час, дрянь оставляла подарок свежего помёта в каждом. Но я поклялась, что не стану чудовищем, и этого держалась.

Какое-то время по крайней мере.

Но даже пожелай я охотиться на смертную добычу, я не смогла бы. Первые времена года под крылом Вулфрика он не позволял мне покидать Приорию. Он мало учил меня поначалу Вере, кроме того, что она есть. Он говорил о Боге. О богословии и Заветах. Он совершал странную, кровью пропитанную версию мессы, на какой меня растили, каждый prièdi⁴⁰. Иногда я слышала его в библиотеке — он встречался с остроглазыми людьми в истёртых странствиями кожах, говорил о святых знамениях, велел им искать священные знаки. Теперь я знаю, они искали тебя, Диор. Знамений, что род Спасителя уцелел. Но когда я спрашивала тогда, Вулфрик не говорил мне ничего. Нет, в те ранние годы мой мастер просвещал меня лишь в том, что я есть. Проклятая небом и обречённая Богом. Мороаи. Маэбх'лайр. Тётелебб. Вампир.

«Но даже чудовищное служит божественной цели», — сказал он мне однажды ночью. «Ибо всё на земле внизу и небе вверху — дело его руки».

«И всё дело его руки в согласии с его замыслом», — ответила я.

«Véris, Petit Monstre», — сказал он, похлопав меня по плечу. «Véris».

Мы прогуливались вместе, по великолепному бульвару в благородном квартале. Это была моя награда за четыре года верной службы — мне наконец дозволили пройтись по Сан-Иву рядом с моим мастером. Признаюсь, я дрожала от волнения, снова оказавшись на тех дивных улицах. Город Копий был красотой, какую я наблюдала лишь издали; слышала, но не видела, обоняла, но не касалась. Вечный Король к тому времени пересёк залив Слёз, Нордлунд и Оссвей пожирала война, легенда моего брата выросла в полный рост. Но, если не считать неуклонного притока беженцев, Сан-Ив был ещё нетронут, и я сочла за дар наконец пройтись по нему. Благословение, за которое я была истинно благодарна. Мне и в голову не приходило, что единственная причина, по которой мне так долго отказывали в его великолепии, была в том, что он отказывал мне в нём.

Вулфрик был наряжён, как знатный сеньор: добротный плащ, трость и треуголка, вежливо склонялся пред мадемуазелями, что проходили мимо. Я была одета, как почтительная дочь, вышедшая с папой на поздний променад по Quartier des Théâtres⁴¹. Как всякий ответственный родитель, Вулфрик укутал своё «дитя» в плотный плащ и шарф, чтобы уберечь её от стужи. Но даже со скрытыми ранами всё же было задачей сойти за человека. Я годами трудилась, обучая мой изувеченный язык и челюсть снова складывать слова. Говоря медленно и осторожно, когда мы проходили мимо величавого фонтана Сан-Антуана и вниз по прекрасной Rue des Saints⁴².

— В чём же тогда наша цель, Мастер?

— Мы ждём, — ответил Вулфрик. — Мы наблюдаем.

— Чего?

— Это знание заслуживается, дитя. Через верную службу Богу.

— Но как мы служим, коли мы прокляты им? Как нечестивые творят его волю?

— Карая тех, кто нечестивее ещё.

Мы остановились. Стоя теперь у величавого поместья. Дом был великолепен, его высокая ограда сплетена из железных пик. Ворота были заперты, но Вулфрик протянул нежную руку, и металл подался. Толкнув ворота в сторону, он ступил за них. Я огляделась; тихие полночные улицы, одинокие зимние ветры. И с немалым трепетом я присоединилась к нему.

— Кто здесь живёт? — спросила я.

— Священник по имени Бофуа. Недавно назначенный в Сан-Ив Понтификом Бенетом. Мы наблюдали за ним эти последние месяцы. Он оказался человеком… скудной веры.

Я глянула на дом поместья, слабый свет горел в окнах.

— Зачем мы здесь, Мастер?

— Служить воле Божьей.

Я посмотрела на него, неуверенная, огонь поднимался теперь в его полночных глазах.

— Помнишь ли ты Обет? Зло творю, дабы злом не стать?

— Не более чудовища, каким он меня создал.

Я моргнула, снова взглянув на то величавое поместье. Я видела теперь фигуру, движущуюся за шторами. Кожа моя покрылась мурашками. Это был дом святого человека. Слуги Божьего, помазанного его Понтификом, его руки на этой земле.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Воля Всевышнего — чтобы волк отбраковал захворавшего телёнка. И грех — позволять греху остаться без ответа. Ты достаточно долго таилась во тьме, пируя крысами. Ты Божье собственное чудовище этой ночью, Селин. Прими то, чем он тебя создал.

Ужас наполнил меня при тех словах. Мучительные крики моей первой жертвы всё ещё звенели в голове, если прислушаться достаточно сильно, и мой обет никогда не пить крови смертных держался больше шести лет. Но нужно подчеркнуть, в каком благоговении пред Вулфриком я была в те ночи. Он был прекрасен. Магичен. Он держал мудрость столетий. Силу богов. И мне было лестно, что он принял меня в свой дом. У меня не было семьи, к кому обратиться, кроме брата, которого я ненавидела. Но Вулфрик тоже отвернулся от Габриэля. Вместо этого он выбрал меня. И в конце концов, не было других на земле, кого я знала бы подобными нам.

Без Вулфрика… у меня не было ничего.

— Но… это его дом. Как я попаду внутрь?

— Постучи.

И я постучала. Стоя на пороге, костяшки мягко о дерево. Я услышала приближающиеся шаги, оглянулась туда, где стоял мой мастер. Но Вулфрик исчез, растворился в тумане, когда дверь распахнулась.

— Боже правый, дитя, что ты здесь делаешь?

Я подняла взгляд в глаза моложавого мужчины, лет тридцати пяти. Лицо его было доброе, забота светилась в младенчески-голубых глазах. Он был хорош собой — обладал тем же грубоватым обаянием, что мадемуазели, мимо которых мы проходили на улицах, находили столь привлекательным в моём мастере. По правде, он не выглядел злом ни в каком виде.

— Ты здорова? Что случилось, chérie?

Я склонила голову, лицо скрыто за шарфом, голос мой — раненый шёпот.

— Я заблудилась.

— О, бедняжка. Войди, не то простудишься насмерть.

Я сделала, как он велел, приглашённая через порог в его дом, просто так. Он оглядел двор, улицу за ним, нахмурившись на ворота, что считал запертыми. Но, не увидев ни души, ни знака, он быстро затворил дверь, заперев её после. Улыбаясь, он повёл меня по длинному коридору в читальную комнату и там велел мне сесть, садись, прошу. Говоря через плечо, пока разводил огонь в очаге.

— Откуда ты, chérie?

Я ответила тихо, осторожно складывая слово изувеченным ртом:

— Из Лорсона.

Он моргнул. — Я слышал, Лорсон сгорел. Годы назад. Где твои родители?

Я промолчала, качая головой в ответ, пальцы подёргивались на коленях.

— Сирота. О, бедный безродный агнец, тебе негде остановиться? Нет здесь друзей?

Я снова покачала головой. И я подумала, что это игра света, но казалось, блеск пробежал тогда по его глазам. Блеск, что в последующие годы я узнаю слишком хорошо.

— Наша Церковь содержит приют для подкидышей, — сказал он мне. — Одно из первых начинаний, что я возглавил, переехав сюда. Эти ужасные бедствия за рубежом… столько невинных жертв. Я могу поговорить с Сёстрами Веры, коли пожелаешь? Хотела бы ты этого? Места, где жить?

Он улыбнулся, когда я кивнула, голубые глаза заострились, как разбитое стекло.

— Хорошо, хорошо. Может, и ты окажешь мне любезность в свой черёд однажды.

Я лишь глядела, пальцы замерли.

— Не снимешь ли ты свой шарф?

Улыбка его померкла, когда я покачала головой. Но вскоре возобновилась, Бофуа поднялся теперь на ноги. — Ты замёрзла, конечно. Я приготовлю нам горячего питья. Что скажешь насчёт чая, а? Осталось немного, но у меня есть особый запас для хорошеньких заблудших агнцев.

Он выскользнул из комнаты с новой улыбкой, но я услышала, как щёлкнул замок, когда он уходил. Я глянула на окно, снег падал в ночи снаружи, и под защитой замёрзшего вяза я увидела Вулфрика, темнее теней, в которых он стоял. Глаза его были безжалостны, и в разуме я слышала его мысли, звонившие, точно похоронные колокола.

«Божье собственное чудовище».

Бофуа вернулся, чайник на деревянном подносе. Но, вместо того чтобы сесть у огня, он сел рядом со мной на кушетку, протянув мне дымящуюся чашку. Давно забытый запах омыл меня — воспоминания о маме, сидящей за кухонным столом, как мы с Габриэлем и Амели играли в бабки. Но под той приторной волной ностальгии чувства мои уловили другое благоухание, столь же ядовитое. То самое, что старухи в Лорсоне варили роженицам после особенно трудных родов.

Белый мак.

Я глянула тогда на окно, та тень заговорила в моей голове.

«Как я и сказал. Человек скудной веры».

— Ты не можешь пить в этом шарфе.

Я посмотрела на Бофуа, когда он заговорил, улыбка его чуточку слишком широка.

— Идём, избавимся от него, chérie.

Священник потянулся к ткани вокруг моего лица. Но я отстранилась, качая головой.

— Не стыдись. У тебя такие хорошенькие, необычные глаза. Уверен, и остальное в тебе столь же мило. И было бы грубо отказаться от напитка, столь дивного, как этот. Настоящий чай редок в эти ночи.

— Мне холодно, — прошептала я.

Я увидела вспышку досады, быстро скрытую за новой улыбкой. И, отставив свою чашку, Бофуа занялся огнём. Со скоростью Мёртвых я подняла крышку чайника и вылила свой напиток обратно внутрь. Глаза скользнули к той тени за окном.

«Он предпочитает их моложе тебя», — шептали мысли Вулфрика. «Выдёргивает их из приюта для подкидышей, что он создал, увлекая прочь обещаниями светлого будущего. Хоронит их потом на старом кладбище за домом. Один гниёт в его погребе прямо сейчас».

Я вдохнула тогда, уловив слабый смрад смерти, когда Вулфрик надавил.

«Хватит крыс, Селин. Пора тебе начать убивать настоящих паразитов».

— О, ты допила?

Я обернулась и обнаружила père Бофуа снова сидящим рядом со мной.

— Бедное дитя, ты, верно, изнывала от жажды. Ты всё ещё…? — Он потянулся, положив руку нежно на мою. — Боже правый, ты холодна, как могила.

Священник снова улыбался, волчьи зубы и охотничий глаз, ища знаков, что его яд пошёл в дело. Я гадала, скольких он убил. Помнит ли он их имена. Голод бурлил во мне — жажда, никогда по-настоящему не утолённая крысами или кроликами, — и я поймала себя на том, что гадаю, каково зло на вкус. Но всё же я твёрдо решила не принимать его. Отказываясь стать подобной чудовищу, что меня уничтожило.

А потом он положил руку мне на бедро.

Скользя выше.

Между.

Хотя я не видела отражения в зрачках священника, я знала, что он узрел, когда я сдёрнула свой шарф. И вот я была на нём, верхом, зубы вонзились глубоко в его шею. Я была чужда этим ощущениям — прижатие его тела к моему, его кожа под моим ртом, бездонный прилив, когда мои клыки пронзили плоть. Но я пила тогда, ныряя внутрь и глотая его целиком, несясь, тонув, кипя.

Рука его стиснула мою, и он ахнул, содрогаясь. Я поняла, что он наслаждается этим — эйфория Поцелуя овладевала им. Но я не желала, чтобы последние мгновения этого ублюдка были блаженны, и потому я укусила сильнее, кости его скрипели в моей хватке, плоть рвалась в моих зубах. Бофуа тогда взревел, восторг изодран в клочья, пока я терзала его горло, делая больно, больно, точно как он делал больно им.

И в муке, в сладком и святом страхе тот червь умер с криком.

Я подняла рот от его руин, восторг, какого я не знала прежде, хлынул сквозь меня, горячий, густой, пульсирующий. Кровь капала с моих зубов, когда я прошептала:

— Зло творю. Дабы злом не стать.

Поднявшись на ноги, я обернулась к окну. Я видела Вулфрика там в раме, наблюдавшего полночными глазами, улыбавшегося бескровными губами.

«Не более чудовища, каким он тебя создал».

Мы похоронили Бофуа с другими его жертвами, на кладбище за его поместьем. Оно было старым и заросшим — едва ли больше, чем маленький склеп и несколько надгробий. Не осталось в живых никого, кто помнил бы погребённых там, и снега вскоре скрыли все улики нашего преступления. Вулфрик произнёс молитву, когда мы закончили, — не за грешника, но за тех невинных подле него, — и за восторгом моего убийства я поймала себя на том, что смотрю на моего мастера с новым восхищением. Он был созданием столетий, Вулфрик. Чудовищем из легенд. И всё же он находил в себе силы скорбеть о горстке убитых девочек.

Вместе мы направились домой, вверх по великой, укрытой снегом Rue de la Montagne⁴³, Вулфрик близко подле меня. Он был существом многих настроений, мой мастер. В один миг холоден и жесток, в следующий — тёпл, как глинтвейн. Я не ведала тогда отчего; как сотни душ внутри него рвали его разум туда и сюда. Но, хоть он и не произнёс ни слова, чтобы прервать тёмный трепет в моей груди той ночью, я чувствовала, что он доволен мною.

Это было испытание, поняла я. И я не пала.

Я взлетела.

И тогда я услышала это.

Музыку — если это слово могло вместить её. Сладкую и благословенную музыку, поднимавшую меня вверх, как и годы назад. Она плыла над укрытыми снегом булыжниками, висела в ночи, точно сладчайший дым, и Вулфрик тоже, казалось, был пойман её чарами. Мы оба направили шаги к ней, наконец остановившись у кольца высоких стен. Поместье мало изменилось с тех пор, как четыре года назад; высокие башни и укрытый снегом сад, окутанный озарённым свечами туманом.

— Château Durand⁴⁴, — объяснил Вулфрик. — Первый дом Сан-Ива. Его патриархи правили этим городом дольше, чем я здесь обитаю.

Я посмотрела сквозь железные прутья и через двор. Небольшой приём, судя по виду: шторы раздвинуты, скромное собрание разодетых мадам и хорошо обутых мсье в большой гостиной. И в сердце его я увидела его, сидевшего за роскошным роялем. Незрячие глаза подняты вверх, пока он ткал свои чары на клавишах.

Когда я видела его в последний раз, он был ещё ребёнком. Но теперь он расцвёл в юношу, статного и крепкого. Челюсть его была остра, скулы острее, длинные русые волосы обрамляли лицо, что могло бы тревожить мои сны, имей я их.

— Лоран. Старший сын. — Вулфрик вздохнул, зачарованный той песней. — Жаль его недуга. Но кто скажет, играл бы он так же дивно, не отними Всевышний его зрение?

— Он… — Я глядела, руки обвиты вокруг холодных железных прутьев. — Прекрасен.

Вулфрик посмотрел на меня, и где мгновение назад его глаза были смягчены чарами Лорана, теперь они были холодны.

— Осторожнее, Petit Monstre. Мы живём среди смертных, но всегда отдельно от них. Хоть ночи теперь иные, мы всё же обитаем втайне, и всё же мы уязвимы там, где спим. Якшаться с живыми — безрассудство. Опасность.

— Так у нас не может быть никаких уз с этим миром вовсе?

— Узы земные мы рвём, слуги его навеки. Высшее призвание у нас, Селин. Ты узнала часть его этой ночью. И ему, Ему мы должны быть верны. — Взор Вулфрика блуждал по тем людям, собранным в свете свечей и песне. — Они не нашего рода.

— Это ли ты говорил моей маме?

Я взглянула на него тогда, челюсть стиснута туго.

— Она была достаточно близка тебе родом, чтобы ты заронил в неё моего брата.

Свинцовое молчание пало меж нами, и в глазах его я увидела теперь не просто холодность, но страшную ярость. Ты можешь счесть глупым, что я говорила так. Но я была юна, помни; едва пятнадцать лет жива и всего несколько лет Мертва. А дерзость вечно есть удел дитяти, что отказывается считать себя таковым.

— Это ли причина, по которой, ты полагаешь, я взял тебя? — спросил он, голос потемнел. — Некое чувство вины за участь твоей мамы? Некое желание загладить былой грех?

— Я не знаю, отчего ты взял меня, Мастер. Но я благодарна за это.

— Благодарна? Этот плевок мне в лицо ты назовёшь благодарностью?

Рука Вулфрика поднялась, и я наполовину ожидала, что она опустится на меня. Я выросла среди насилия, помни; рука моего папы тяжела на коже моего брата. Но вместо этого Вулфрик сорвал мой шарф, бросив его на снег. Я чувствовала, как ночной воздух играет на мышце и сухожилии, лижет скользкий от крови жгут моего языка. Я попыталась отстраниться, но Вулфрик остановил меня; сила в его руке и гнев в его глазах.

— Дай мне сказать тебе, отчего я взял тебя под крыло, Селин Кастия. — Он оглядел меня, скривив губу. — Твоё — лицо, какое лишь Бог мог бы любить. И потому любовь, какую ты понесёшь к нему, будет гореть с яркостью, как ни одна иная. Но ты ещё не лиат. Тебе ещё многому предстоит научиться.

Вулфрик глянул на шато, фигуры внутри.

— Осторожнее, не то выучишь это тяжким путём.

Он зашагал прочь, оставив меня в объятиях той прекрасной музыки, кровавые слёзы вскипали на моих ресницах. Я была ранена его жестокостью, пристыжена, когда подхватила свой шарф. Но более того, глядя сквозь окна шато, я была рассечена правдой его слов. Тот прекрасный юноша, тот прекрасный мир; тепло каминного огня, и улыбающиеся гости, и стройные пальцы, прижатые, точно губы влюблённого, к слоновой кости и эбену… он никогда не мог бы стать моим.

И, обратившись к нему спиной, я последовала за моим мастером домой.

Я умолкла, палуба «Искательницы Рассвета» качалась в объятиях катящихся волн. Диор наблюдала за мной сквозь дымку дыма, глаза прищурены от его едкости.

— Я говорила это однажды и скажу снова. Этот Вулфрик звучит как гребаный козёл, Селин.

«Расскажи ей остальное».

Голос прозвенел в моём разуме, так близко, что я вздрогнула, оглянулась через плечо, почти ожидая найти его там. Но было лишь то стекло иллюминатора, та тень внутри.

«Расскажи ей остальное, Petit Monstre. Или ты солжёшь ей, как лжёшь самой себе?»

— …Селин?

Я встретила глаза Диор, кивая.

— Козёл. Им он и был.

Она улыбнулась, и я усмехнулась, и вместе мы вернулись к делу; меч, и кровь, и синяки. Но, пока мы трудились, я чувствовала, как он движется в том отражении, маячивший некогда на моём горизонте, а теперь столь близкий, что я могла чувствовать холодное дыхание у моего уха, когда он шептал:

«Лгунья».

Мы не говорили почти полгода после того.

Вулфрик был существом вечно меняющегося настроения, как я и сказала. Когда он был в добром расположении, казалось, луны выходили из-за туч. Но участь даже хуже, чем его гнев на тебе, — это попросту быть обойдённой вниманием, и так он со мной и поступил, едва ли не шесть месяцев после того, как я помянула его связь с моей мамой. Вместо этого мой мастер расточал внимание прочим своим слугам, а меня оставлял на холоде. Не обижал. Не бранил. Просто не замечал.

По правде, это вполне устраивало прочих моих собратьев-послушников. Большая тупая Алекс никогда не была жестока ко мне как таковая, но и обществом моим тогда не особо была пленена. Она звала меня Уродиной — главным образом потому, что не могла запомнить моё имя, подозреваю, — и обращалась со мной не столько как с товаркой, сколько как с забавным, хоть и непривлекательным, домашним зверьком.

Она была странным созданием, спору нет. Кровь Алекс была Дивок, и она была пугающе сильна, как любой птенец её рода. Но разложение повредило её мозг прежде, чем она Стала, и разум её был немногим больше детского. Я спросила Вулфрика, отчего он взял на службу столь увечное создание, и он ответил мне, что Бог любит всех своих детей, что Алекс заслуживает шанса на спасение. Я восхищалась им за это. Но задним числом думаю, что не милосердие двигало моим мастером, когда он привёл Алекс в Веру. Правда в том, что Вулфрик имел склонность окружать себя уродливыми вещами, чтобы по контрасту казаться менее уродливым самому.

Персиваль был рыбой совсем иной породы. Хитёр и остёр, как ножи. Он был младше меня, когда Стал. Шесть лет прожил и всего два десятка Мёртв. Я думала, мы могли бы найти общую почву в этом — моё тело, застрявшее у самого порога женственности. Но Персиваль обращался со мной как с втершейся чужачкой, соперницей за привязанность Вулфрика. Он звал меня Крысоловкой, насмехаясь над моим отказом пировать смертными, когда я только прибыла. И хотя я теперь приняла мысль быть тем, чем создал меня Бог, нырнув лицом вперёд в красную реку убийц, насильников и воров Сан-Ива, всё же он не давал мне забыть. Пища, как мышь, когда я проходила мимо, и оставляя дохлых паразитов в моём гробу как подарки.

— В гробу?

Летописец поднял взгляд от своего тома, вскинув бровь.

— Ты спала в гробу? С какой стати?

Последняя Лиат пожала плечами, проведя одним ногтем по скользкому от масла камню.

— Напоминание от Вулфрика. Он отвёл нам роль праведных. Рыщущих по улицам Сан-Ива, охотящихся на злых, нечестивых, жестоких и порочных. Было бы легко влюбиться во власть, какой мы владели, и в ужас, что внушали, мня себя избранными Бога. Но заползая в те грубые сосновые ящики каждый рассвет — ни подушек, ни удобств, — мы оставались без иллюзий насчёт того, что мы есть. Не благословенные, но проклятые.

И всё же, хоть мы с Персивалем и делили мало родства, я начинала прозревать, что во всём этом есть нечто большее — за пределами убийства злодеев, Божьего возмездия в нас. Те истёртые странствиями скитальцы, с какими якшался Вулфрик. То, как он обыскивал ночное небо, словно оно хранило некую сокрытую тайну. Персиваль ронял крошки, давая мне понять, что знает больше меня; о некой великой войне меж вампирами в давнем прошлом, о неком священном долге, частью которого мы все были. Но лишь когда мой мастер собрал нас в своей великой библиотеке одним глубокозимним вечером, я по-настоящему поняла размах этого. Ужас и радость этого. Ибо именно в тот вечер он открыл истинную цель Эсана, переданную от Иллии нам. Обещание в тех словах, что я так часто слышала от него, но никогда не слышала объяснёнными.

Грядёт Суд.

— Великий удар нанесён западу, — сказал он нам. — Великое зло отправлено обитать с Падшими в аду. Но выводок Толиева рассеялся в кильватере его падения, и трое прибились здесь, в Городе Копий. Приведены к спасению Божьим собственным провидением.

— Трое Дивоков. — Маленький Персиваль улыбнулся тогда, рот полон бритв. — Почти что на всех хватит.

Алекс ухмыльнулась, Мёртвые глаза вспыхнули.

— Пить, Мастер?

— Да, — сказал он, пригладив ей волосы. — Ты будешь пить. Награда за верную службу.

Она провела рукой по своей заплесневелой коже.

— Алекс станет лучше?

Вулфрик кивнул, но лицо его осталось суровым.

— Они кажутся юны в крови, моя лиат. Не надейся на многое. Но да, коли не целой, то по меньшей мере станешь лучше.

Я нахмурилась при этом, не вполне понимая его смысл. Но Алекс обернулась ко мне, безудержная радость в её глазах.

— Уродина тоже? Станет лучше? Станет хорошенькой?

— Нет.

Вулфрик пригвоздил меня глазами, холодными, как зима.

— Селин ещё многому предстоит научиться.

Я склонилась пред его волей, взор опущен. Я играла роль почтительной слуги, как делала месяцами, надеясь вернуть его милость, узнать больше обо всём этом — что я и как душа моя может быть спасена. Но более всего я избегала перечить Вулфрику из страха, что он войдёт в мой разум, проникнет за мои поверхностные мысли. Ибо, хоть я и следовала его учениям, и повторяла его молитвы, и звала его Мастером, правда была в том, что я перечила ему месяцами.

Мы не их рода.

Я не намеревалась, клянусь. Моё намерение повиноваться мастеру было чисто. Но, возвращаясь от убийства пары торговцев плотью с Персивалем и Алекс одним вечером, я услышала её, плывущую над городским окоёмом, точно благоухание, — ту музыку снова, впивавшуюся, точно сладчайший крючок, в мою плоть. Я отпросилась от общества моих товарищей и пошла на звук, хоть ноги мои уже знали путь. Железо к звёздному камню. Судьба к судьбе. И в снегу под его балконом я снова стояла и слушала, как играет Лоран Дюран.

Я хотела бы описать это тебе. Но по правде у меня нет ни слов, ни сердца для этого. Он играл в основном гимны, и музыка его была дверью из окровавленных ночей, в которых я обитала, обратно в эпоху невинности. Я омывалась в ней дочиста, унесённая за пределы всякой земной заботы, всякого чудовищного долга. Музыка Лорана была доказательством, что даже в мире, тёмном, как наш, красота всё же сияет ярче. Чудесное случалось каждый день. Бог не отвратил от меня лица.

С той ночи я тайком выбиралась дважды в неделю слушать, как он упражняется. Стоя под его окном, щёки помазаны кровавыми слезами. Иные ночи я ждала, пока он закончит, и он выходил на свой балкон, незрячие глаза подняты к небесам, что он славил. Но в большинство ночей сердце моё просто не выдерживало, и я бежала, точно вор, прежде чем мне приходилось взглянуть на него.

Это было глупо, и я это знала.

Более того, я знала, какой риск беру, ослушиваясь моего мастера. И потому я держала свои визиты в тайне, все мысли о них сокрыты, послушно следуя за Вулфриком, когда он выступал теперь в ночь, Персиваль и Алекс подле него. Первый был наряжён в свой сюртук и щегольство, как всегда, но Алекс оставила своё монашеское облачение, одетая в кожи и плащ с капюшоном, чтобы скрыть свою испятнанную гнилью кожу. Я не ведала, что грядёт, лишь то, что мои собратья-послушники были близки к эйфории, Алекс трепала мне волосы, как щенку, Персиваль даже снизошёл до улыбки мне.

Дивоки были на охоте, когда мы прибыли к их логову — складу, некогда служившему для скота, ныне холодному и пустому. Двое порабощённых оссийских громил стояли на страже снаружи дверей, привалившись в тенях упаковочных ящиков и трубочного дыма.

— Вы не видели мою маму?

Двое подняли взгляд, когда Персиваль приблизился, голос густ от слёз.

— Прошу, мсье, я потерял маму…

Громила побольше нахмурился, рыкнув «мальчишке» убираться. Но второй — грубее, более жестокий с виду господин — велел товарищу успокоиться и приблизился к потерянному беспризорнику с улыбкой:

— Госпожа любит маленьких, может, она…

Дальше он не продвинулся, шея сломана начисто в маленьких руках Персиваля. Алекс выскользнула из теней, поднявшись за спиной второго громилы и переломив ему хребет, прежде чем он успел вскрикнуть. Бескровные смерти, видишь ли, — никакого убийства по ветру, что насторожило бы Неистовых. И, с кивком Вулфрика, мы втащили тела внутрь и устроились ждать.

Недолго.

Я учуяла их прежде, чем услышала, скорчившись на стропилах вверху. Алекс была рядом со мной, раскачиваясь взад-вперёд в хватке некоего тихого ликования, какого я ещё не понимала. Персиваль укрылся в темноте над дверями, Вулфрик подле него; чудовище из какой-то сказки, ожившее, голос звенел в чертогах наших умов.

«Бейте быстро. Никакой жестокости. Всегда помните, что причастие — священный акт. Мы избавляем эти души от погибели этой ночью. Они не должны страдать сквозь спасение».

Глаза его впились тогда в мои, его мысли в моих.

«Смотри и учись, Petit Monstre».

Взор его упал на дверной проём склада, когда тот скрипнул, отворяясь. Три фигуры вошли, пропитанные смрадом дешёвой плоти и ещё более дешёвых духов. Они пировали пьяными, я могла сказать это в мгновение — опьянение в крови их жертв передалось тем, кто её украл, и все трое спотыкались.

Тощий повеса с закрученными усами, тронутыми сединой. Низкая женщина, веснушчатая кожа и голубые глаза, смех её остёр, как разбитая бутылка. Дюжая туша мяса, вооружённая тяжёлым длинным клинком, густая борода ещё в пятнах крови. Этот последний споткнулся и едва не упал, следуя за товарищами внутрь, ворча, пока озирал склад.

— Реми? Я велел тебе стоять на страже, если вы с Маком снова притащили сюда шлюх…

— Реми занят.

Троица крутнулась, когда Вулфрик спрыгнул сверху, встав теперь меж ними и дверным проёмом. Туша мяса выхватил клинок, повеса — тесак из дублета.

— Какого хрена ты такое? — рыкнул Туша.

— Мы избавление. Для тебя и всего нашего проклятого рода.

— …Мы?

Женщина подняла взгляд, Алекс, и Персиваль, и я слетелись на стропилах, точно во́роны на похоронах. И в тот миг Вулфрик ударил, столь быстро и безмолвно, что я едва видела его движение.

В один миг он стоял недвижно; статуя из оникса и алебастра. Но во мгновение ока он рассёк ладони ногтями, кровь его затвердела в клинки. Запах был столь силён, сила столь странна, что я могла лишь разинуть рот в изумлении, когда тело его плеснуло лужей красного и вновь сложилось прямо за спинами троицы. И тогда он заплясал меж песчинками песочных часов; размытое пятно черноты, малюющее багряные ленты в воздухе за собой.

Ноги женщины покинули её тело — рассечены начисто в коленях. Падая, она выглядела озадаченной; атака столь стремительна, что мозг её ещё не зарегистрировал боль. Но, ударившись о доски, она закричала, кровь фонтанировала из обрубков бёдер. Алекс камнем рухнула в свалку, и Персиваль нырнул тоже; приземлившись поверх окровавленной женщины, точно стервятник на падаль.

Алекс ударила Тушу сзади, кости хрустнули, рёбра сломались. С рёвом большой Дивок пошатнулся, махнув своим длинным клинком. Точно танцор на багряной сцене, Вулфрик ударил, снеся Туше мечевую руку в локте. Сталь зазвенела ярко, когда длинный клинок упал на пол, в паре с ещё одним ужасным рёвом боли. Молотя руками, Туша был повержен на окровавленные доски Алекс. Глянув вниз, я увидела Персиваля, сидевшего теперь поверх женщины, палец к её губам, пока он Давил силой своей крови.

— Тише, матушка. Не бойся. Всё будет хорошо теперь, тиш-ш-ше.

Всё это повеса наблюдал расширяющимися глазами. Я не ведала, какое родство связывало этих троих, но верность меж проклятыми тянется лишь до предела, и никогда так далеко, как до вечности. С проклятием он метнулся к стене, проломившись сквозь кирпичи, словно те были стеклом. Но я двигалась тогда, расшевелённая к действию наконец. Летя, точно стрела, я ударила в его спину, пробив нас обоих сквозь груду упаковочных ящиков в кувырок грязи и битого дерева.

Он перекатился поверх меня, крупнее и сильнее, плащ и лицо вычернены грязью. Я вздрогнула, когда он ударил тесаком — вся страшная сила его крови в ударе. Но я была внучкой Вечного Короля, и клинок сделал немногим больше, чем смялся, точно бумага, на моей плоти. Кулак повесы встретил мою челюсть, череп зазвенел от его второго удара, третьего. Но я держалась, кромсая его лицо, его глаз выскочил, когда мой большой палец вошёл по костяшку в глазницу.

Крик его был оборван — окровавленные руки скрутили его голову столь свирепо, что я услышала, как раскололся каждый позвонок в его шее. Тело его сорвало с меня тогда, и оно повисло обмякшим в хватке Вулфрика. Мой мастер был забрызган красным, тёмные глаза горели, кровавый запах висел густо в воздухе со звуком… глотания. Глянув сквозь дыру в стене склада, я увидела Персиваля поверх женщины, впившегося, точно клещ, в её горло. Алекс тоже пила, Туша стонал, пока она давила его в смертельном объятии. Вулфрик сорвал дублет повесы, обнажив бледный торс. И не с рыком, но с молитвой он вонзил клыки в горло повесы.

Я смотрела, как Поцелуй овладевает им, пока Вулфрик пил, глаза повесы вспыхнули. Но эйфория Дивока вскоре скисла, когда он понял — как и я, — что мой мастер не останавливается. Рыча глубоко, глотая глубже, каждый красный глоток подтаскивал того грешника ближе к смерти, которую он так долго обманывал. Слишком раненый, чтобы драться, повеса мог лишь стонать, ужас вскипал в его горле. Под конец, отчаянный, он взглянул на меня, губы шевелились в безмолвной мольбе. И с последним вздохом он просто рассыпался на части.

Он недолго был мёртв — чёрный скелет и обугленная одежда вывалились из хватки Вулфрика. Я глянула на Персиваля, поднимавшегося из руин женщины, которую выпил. Алекс шатко вставала, ресницы трепетали, пепел размазан по подбородку и рукам. И как один — Вулфрик, Персиваль, Алекс — все произнесли один и тот же рефрен. Одну и ту же молитву.

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Я не ведала, что я увидела; холодный ужас омыл большую часть меня. Но в остатке моём было нечто вроде изумления. Ибо, глянув на Алекс теперь, я могла видеть, что прожилки гнили в её коже, слишком-долго-мёртвая тусклость её глаз отступили чуть-чуть. Отметина жестокой руки смерти была как-то приглушена этим…

— Причастие, — сказал мне Вулфрик, там среди пепла. — Так оно было наречено моей праматерью, Иллией. Основательницей нашей Веры. Таинство, призванное спасти эти бедные души в наших собственных бессмертных оболочках, дабы сохранить их от адского пламени, пока все не будут судимы.

Персиваль стоял теперь по правую его руку, Алекс высилась по левую. Вулфрик смахнул брызги крови со щеки, голос его потемнел и сгустился.

— Так теперь ты знаешь, Petit Monstre. Путь, которым все Эсана могут найти спасение. Карать нечестивых, быть его чудовищной рукой на этой земле; всё это наши призвания. Но это — святейшая из наших задач. Бремя и благословение разом. Ибо тяжесть спасённых велика, а ожидание Спасителя долго. Но таков долг проклятых.

Я была изумлена всем этим. Помни, я была взращена богобоязненной девочкой, и вечно я искала способ спасти мою бессмертную душу. Но, глянув снова на Алекс — её глаза чуть острее, её кожа целее, — я задумалась, не могу ли я искупить и душу, и тело разом.

И потому я склонила голову и ответила:

— Доколе не грядёт суд.

Вулфрик, казалось, был доволен этим; огнём и голодом, мерцавшими теперь в моём разуме. И без дальнейших церемоний мы оставили тот пепел там, где он пал, и вернулись в Приорию. Персиваль был в игривом настроении ночи спустя, таская меня по библиотеке на плечах в выказывание своей свежеукраденной силы. Алекс изучала серость своих ногтей, мотки гнилых вен под кожей, отметину смерти, теперь поблёкшую.

Что до меня, я молилась с новообретённым пылом после той ночи. Ныряя в Веру головой вперёд, очертя голову. Я разила грешников со святым самозабвением, каждое убийство — молитва Богу, писанная кровью. Я прочла каждое слово об Эсана в библиотеке Вулфрика сотню раз, я молилась, точно святая, Иллии каждый рассвет и закат, отдавая себя всецело её пути к искуплению. И в мои частные мгновения, одна в моём гробу, я водила медленными кончиками пальцев по жгутам липкой мышцы и кости, что были моим лицом, и я задумывалась.

Это было ночи спустя, когда я снова оказалась под его окном, кровь какого-то мёртвого убийцы на моём языке. Лицо моё было поднято вверх, снежинки прижимали нежные поцелуи к моим векам, пока я слушала, как Лоран играет, — мрачную, но сладкую Memoria Di. Гимн казался как-то уместен, и так захвачена я была его чарами, кровью рождёнными грёзами о том, чем я могла бы быть и стать, что почти не заметила, что Лоран перестал играть.

Я открыла глаза и нашла его на балконе вверху, всего в нескольких футах и целой жизни отсюда. Кожа, как сливки, и волосы, как золото, незрячие глаза к небу. Я гадала, о чём он думает. Гадала, если я украду довольно силы через причастие, не смогу ли я просто заглянуть в его голову, заговорить с ним, как мой мастер говорил со мной.

Но что бы я только могла сказать?

— Ты не убежала сегодня, — окликнул он.

Я застыла; лиса, когда гончие заводят лай. Он говорил со мной, поняла я. Он знал, что я там. Браня себя дурой, я повернулась, снег хрустнул под пяткой.

— Нет, прошу, не уходи. Тебе не нужно бояться.

Я повисла недвижно, в ужасе, большая часть меня желала бежать, но…

— Ты… ангел?

Я фыркнула на это, и на звук он улыбнулся. Хоть он и не видел ничего, он всё же повернул голову ко мне, ветер трепал золотые кудри у его щёк.

— Ты пахнешь, как церковь. Ладан и свечной дым. И у тебя, должно быть, есть крылья, чтобы перебираться через стены каждую ночь. Как твоё имя, мадемуазель?

Я заговорила тогда, мои первые слова к нему, медленно и невнятно:

— …Селин.

Я покачала головой.

— Я не ангел.

Он моргнул при форме моего голоса, но улыбнулся всё равно, криво и с ямочками.

— Что ж, ты не можешь быть дьяволом, мадемуазель Селин. У Падших нет слуха к гимнам, бьюсь об заклад. А ты пробираешься сюда слушать мои вот уже месяцы.

Мне следовало бежать. Повернуться и исчезнуть из его жизни навеки. Гнев Вулфрика был бы безграничен, узнай он, что я открылась этому мальчику, слепому или нет. Обет, что я произносила каждую ночь, велел мне не дорожить никакой смертной связью. И всё же я была так ошеломлена тем, что и впрямь говорю с ним, что обнаружила слова, вырывающиеся прежде, чем я могла остановиться.

— Ты играешь прекрасно. Точно Божья певчая пташка.

Улыбка его померкла тогда.

— В его золочёной клетке.

Я ничего не сказала, страшась своего голоса, ища в его незрячих глазах смысл.

— Прости меня, — фыркнул он. — Тысячи в этом городе обменялись бы со мной местами в единый удар сердца. Я благословлён, я хорошо это знаю. Свобода — малая подать за жизнь столь зачарованную.

Я нахмурилась, не понимая. Этот мальчик был сыном барона. У него были богатство и власть сверх всего, что я могла вообразить. Он мог иметь всё, что пожелает.

— Свобода?

— Родители не позволяют мне покидать пределы шато, кроме как на мессу в prièdi. — Он пожал плечами. — Мама страшится за мою безопасность, а папа — того, что простой люд может подумать о моём недуге. Я должен однажды править этим городом. Но я никогда не бродил по его улицам, ни слышал его песен иначе как издали.

Я глядела на него; его тайна распутывалась. Я думала, это странно — что этот принцик стоит на своём балконе близ полуночи и говорит так свободно с незнакомкой. Но, глядя на него теперь, цеплявшегося за те перила, точно узник за прутья своей клетки, я поняла.

Лоран Дюран был одинок.

— Хотел бы ты?

Он нахмурился на мой шёпот.

— Хотел бы чего?

— Услышать, как он поёт, вблизи?

Он снова фыркнул, смахнув кудри со лба. — Я не желал бы ничего больше. Но, если ты и впрямь не ангел и не можешь унести меня отсюда на золотых крыльях…

Он вздрогнул, незрячие глаза расширились от потрясения, отступив, когда я взобралась на стену во мгновение ока и опустилась на балкон рядом с ним. Он мог бы тогда бежать внутрь, если бы не прикосновение, что я прижала к его щеке, нежное, как падающий снег.

— Не бойся, Лоран Дюран. Я никогда не причиню тебе вреда.

— Что… что ты такое?

— Я как ты. Я одна.

Он повис недвижно, явно гадая, не позвать ли жандармов. Но, скрепив челюсть, он протянул руку, нежные руки искали, пока не коснулись моего шарфа. Он замер на миг, его вопрос невысказан, и я поняла, что он хочет увидеть меня, единственным доступным ему способом. Он коснулся тогда моих волос, кончики пальцев скользнули по моим ресницам, к моим обнажённым щекам и страшным ранам ниже. Я не чувствовала ничьей руки на себе с тех пор, как умер Филипп, и я была почти выбита из равновесия этим. Но, как ни ныла я от его прикосновения, я страшилась того, что он увидит, и потянулась вверх, удержав его.

— Возьми мою руку, Лоран. Коли не хочешь быть одинок.

Тишина повисла меж нами, и я отдала бы свою вечность, чтобы знать, о чём он думал тогда. Все мгновения, все раны, все крохотные смерти, что он выстрадал, приведшие его к этому. Но в конце концов я не ведала, о чём он думал. Лишь то, что он сделал.

— И что же он сделал, мадемуазель Кастия?

Последняя Лиат глянула тогда через реку, взор её стал тяжёл. Она искала в озарённых факелами глазах летописца сарказм. Но не нашла и следа, и, мысли касаясь Жан-Франсуа мягко, как пёрышко, она ощутила лишь искреннее любопытство и намёк той озарённой свечами теплоты, что вечно обитает в сердце тайного романтика.

Единственным ответом, что она дала, была улыбка.

Жан-Франсуа улыбнулся в ответ.

— Он взял твою руку.

— Ты расстроена, — сказала Рейн.

— Я не расстроена, — ответила Диор.

— Ты ходишь из угла в угол.

— Я люблю ходить из угла в угол.

— Что ты ищешь?

— Мои гребаные сигариллы.

— Диор, у тебя одна во рту.

— …О.

Грааль осела на край постели, яростно затягиваясь упомянутым дымом. Она была в полураздетом состоянии — факт, что я упоминаю лишь затем, чтобы указать, что мой мотылёк снова скрывался в куртках, рубахах и бриджах, разбросанных по полу её каюты.

— А принцесса а Мэргенн? — осведомился Жан-Франсуа.

— Она не была на полу со мной, нет.

— Я осведомлялся о её состоянии раздетости, мадемуазель Кастия.

Лиат вздохнула.

— Больше, чем Диор.

Летописец повёл бровями.

— Скандально.

— Мы были теперь меньше чем в неделе от Августина, «Искательница Рассвета» неслась, точно стрела, через залив Антуана. Среди Развязанных Диор шли приготовления, учения проводились на палубах беспрестанно. У нас не было вестей о столице, никакого знания, в каком состоянии она может оказаться, когда мы прибудем. Марин советовала, что Бог направит курс нашего пути, что мы должны держаться крепко нашей веры. Но она всё ещё казалась страшно хрупкой, а жажда к тому времени глубоко стиснула нас обеих, ослабляя нас тем сильнее. Лето было истрачено, осенняя стужа началась, и, если дойдёт до кровопролития, когда мы высадимся, лишь с единственной закатной плясуньей и парой сотен бывших рабов, чтобы сражаться с нами, я не имела понятия, как пройдёт битва.

Диор, очевидно, тоже страшилась, наши тренировки удвоились. Но, хоть усилия её и были неустанны, в последнее время мы добились малого. Разум Грааля был полон тревог о том, что может прийти, о потерях, что она может понести против Вечного Короля. Она не боялась за себя — напротив, казалась жаждущей встретить Фабьена. Но она боялась за тех, кто под её началом. И потому она приняла приглашение своей возлюбленной провести столь нужное время в её каюте, надеясь снять некоторое явное напряжение.

Что принцесса была без памяти от Грааля — спору нет. Но, несмотря на опасность на их горизонте, был ещё порог, который Рейн не позволяла Диор переступить. Они достигли того предела теперь, досада Грааля была явна, пока она шипела дымом сквозь стиснутые зубы. Рейн сидела позади неё, руки вокруг талии Диор, прижимая тёплые губы к её шее.

— Прошу, не надо, — пробормотала Диор.

— Я думала, тебе нравятся мои поцелуи, — прошептала Рейн, утыкаясь в её ухо.

— Они мне нравятся. Но, если ты собираешься стаскивать меня с плиты прежде, чем я засвищу, было бы легче, кабы ты вообще не доводила меня до кипения.

Рейн прижала лоб к спине Диор, тихо вздохнув.

— Прости.

— Тебе не за что извиняться, Рейн.

— Я не знаю, что ещё сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить. Ты не готова, и точка. И я стараюсь. Бог, и Мученики, и Дева-Мать, Рейн а Мэргенн, я стараюсь изо всех сил не быть свиньёй из-за этого. Просто… не проси меня ещё и кувыркаться через голову от радости.

— Мне тоже тяжело. Я хочу, правда, но…

Грааль возвела глаза к небу и нахмурилась.

— Бог смотрит.

— Заветы зовут грехом делить ложе до брака.

— Что ж, Заветы зовут грехом и оленю возлечь с оленем, и лани с ланью. Так что, полагаю, мы обречены вдвойне. — Хмурость углубилась. — Или нет, как выходит.

Рейн усмехнулась, прижав лоб к гладкой дуге обнажённой спины Диор. И на звук её смеха Грааль обернулась, глянув на свою возлюбленную. Глаза их встретились, не столько утонув во взгляде друг друга, сколько взлетев, несмотря на напряжение меж ними. И, пригладив косицу клубнично-русых волос, Диор прижала губы к губам Рейн.

Поначалу это было нежно, мягко, как вздохи, что срывались с их лёгких, тая вместе, как иней под летним солнцем. Я хотела было отвести тогда глаза, что этот миг должен быть лишь их, но по правде я редко видела такую сладость в столь простой вещи. То был не поцелуй, которым они делились в тот миг, но обет, сотканный нежной рукой и трепещущим языком. Обет, что, несмотря на всякий запрет, любовь их остаётся. И пребудет.

Жар меж ними поднялся, губы порозовели от нажима теперь, кончики пальцев бродили по обнажённой коже, точно заблудшие путники в поисках огня. Но, когда они забрели слишком далеко, Рейн прошептала протест, и Диор застонала, плюхнувшись на спину.

— Из всех девушек в империи, в кого я могла влюбиться, мне надо было выбрать ту, что с моралью.

— …Так ты всё ещё любишь меня?

Грааль обернулась, улыбаясь своей принцессе через смятую постель.

— Как пьянчужка любит свою бутылку.

Рейн фыркнула.

— Это не очень-то романтично.

— А как насчёт… Как луны любят звёзды?

— О Боже, это хуже, — рассмеялась Рейн, швырнув подушку в голову Диор. — Если бы мне хотелось плохой поэзии, я бы поговорила с Хоакином. Он накропал целую книгу её.

Диор приподнялась на локте, улыбаясь своей девушке сверху.

— Что ж, как мне измерить мою любовь к тебе, о принцесса Земель Высоких и Низких? Я не вещунья-певица, чтобы сложить тебе сонет, Величество, ни сочинить балладу, достаточно сладкую, чтобы выманить тебя из твоих королевских бриджей.

— Я вне моих бриджей, на случай если ты не заметила.

— Я в курсе.

Рейн потянулась, погладив щёку Диор.

— Тебе не нужно писать мне песни. Или звать меня Величеством. Просто скажи, что ты моя.

— Я твоя. До конца света и гибели рассвета.

Принцесса наморщила нос.

— А это, вообще-то, было неплохо.

— Стащила у мсье Маренна. Так что его поэзия не так уж и плоха. Но, кстати о…

— …Куда ты?

Грааль уже была из постели, вздёргивая бриджи на бёдра.

— Поговорить с капитаном. Проверить моих ребят. Они тяжко муштровались последние дни.

Рейн села, обернувшись простынёй.

— Поздно, уверена, с ними всё хорошо.

— Я тоже уверена. Но мы всего в нескольких днях от Августина, и чёрт знает что нас там ждёт. Если я прошу этих людей сражаться с Несметным Легионом во имя моё, меньшее, что я могу, — это найти время выкурить с ними по сигарилле и потрепаться.

Рейн улыбнулась.

— Я подслушала вчера, как несколько из них разговаривали. О том, как ты держишься с ними. Как ты знаешь деревушки, откуда они родом, имена их жён и детишек. Эти люди любят тебя, Диор Лашанс. Они умерли бы за тебя.

Принцесса заправила заблудшую косу за ухо.

— Я тоже умерла бы.

Диор натянула сапоги, украла быстрый поцелуй.

— Только не если я смогу этому, мать его, помешать.

И, накинув сюртук, Грааль покинула каюту.

Она кивнула двум дюжим Развязанным, что стояли на страже поблизости, бороды и волосы заплетены для войны, накидки помечены мелом её чашей и пламенем. Мужчины пристроились следом, маршируя по узкому коридору в ногу.

— У тебя есть капкан-корень, Джексон? У меня почти кончился.

— Прошу прощения, Святая Дева, — отозвался один. — Вы вчера выкурили мой последний.

— Правда? Это было с моей стороны малость по-сучьи.

— Я подумал о том же, — ухмыльнулся второй.

Диор зарычала в притворном возмущении, ткнув кулаком в руку парня.

— Пошёл к чёрту, Деррик.

— Коли бы ты повела меня туда, я бы непременно последовал.

С мягким фырканьем Диор повела пару на корму, к каюте капитана. Час и впрямь был поздний, но мягкое свечение виднелось под дверью, тихие голоса внутри. Диор стукнула раз, оставив своих Развязанных на страже, и ступила внутрь.

Четвёрка фигур ждала за порогом, собравшись вокруг деревянного стола, усыпанного навигационными картами. Каюта была уютным местом, обжитым, ни единой книги в виду. Стены были увешаны картами и портретом суровой старухи, что носила разительное сходство с человеком во главе стола. Элайна спала на одеяле в углу, гончая тихо тявкала, гоняя кошек во сне.

Диор приподняла воображаемую шляпу.

— Всё в порядке, капитан?

Деклан а Коннелл был не острейшим ножом на борту «Искательницы Рассвета», но что он терял в уме, то навёрстывал размером. Он стоял шести с половиной футов ростом, ладони с тарелку делали колесцовый пистолет и абордажную саблю, что он носил, похожими на игрушки. Левая рука его была изуродована затейливым черепом, помеченным оссийской руной «Д» — клеймом Драйганна. А Коннелл служил тому чудовищу два десятка лет; командуя этим самым кораблём, когда имя его было «Мародёр». И хотя он никогда не говорил о том времени, мы порой слышали, как он плачет во сне.

— Я здоров, Святая Дева, — пробурчал он. — А ты?

— Всё ещё дышу. — Она обернулась к остальным за столом, улыбнувшись обоим равно. — Мадемуазель Феба. Мсье Маренн.

Феба поцеловала Диор в щёку, притянув в тёплое объятие. Хоакин одарил Грааль своей обаятельной улыбкой, склонив голову.

— La demoiselle du Graal. Как продвигаются ваши поиски?

— Яйца всё ещё ярко-синие. Merci, что спросил, Хоакин.

— Жаль это слышать. — Парень сунул руки в карманы, качнувшись на пятках. — Если нужны какие наставления в тонких искусствах, ты знаешь, к кому обратиться.

Феба фыркнула, оглядев парня с ног до головы.

— Дамский угодник-среброносец, а?

— Я был чем-то вроде любимца в Авелине. По крайней мере, до Ислы…

Голос Хоакина тогда угас, тень нашла на него, когда он произнёс имя своей павшей любви. Мы знали, что Диор не рассказала ему всей правды о предательстве его дамы, того факта, что Исла видела своим Навеки Черносерда, а не его. Он явно всё ещё кровоточил от потери возлюбленной, и всё же тень над глазами Хоакина была изгнана приподнятой шляпой и ухмылкой повесы — фальшивая бравада имела больше пользы среди этой команды, чем горе.

— Что ж, джентльмен никогда не целует и не рассказывает. — Он ухмыльнулся ведьме плоти. — Но я знавал свою долю кобылок, мадемуазель а Дуннсар. Больше, чем ты, по меньшей мере.

— Вот как.

— Ну, бьюсь об заклад, ты не знавала ни одной.

Феба вскинула бровь, но бровь Хоакина поднялась ещё выше.

— О, правда?

Диор ухмыльнулась, поднявшись на ноги.

— А ты и впрямь шустрый, мсье Маренн.

— Так и мадам Дилпон сказала, когда впервые провела меня по своему будуару. Но в моё оправдание, я был юн. И что недобирал качеством, навёрстывал количеством.

Диор и Хоакин рассмеялись вместе, глаза сверкали. Феба покачала головой, но улыбка её тоже была искренней; как большинство на борту «Искательницы Рассвета», закатная плясунья была явно очарована по самые клыки молодым псарём из Авелина.

— Так выкладывай же, мадемуазель а Дуннсар, — потребовал он. — Нельзя оставлять нас в подвешенном состоянии.

— Я могу подвешивать тебя, сколько пожелаю. В отличие от некоторых, я не целую и не рассказываю.

— Так ты, стало быть, целовалась…

Хоакин встретил глаза Фебы, многозначительно поведя бровями. Ведьма плоти попыталась было ответить столь же озорным взглядом, но вместо этого разразилась смехом.

— Ты мелкий гребаный засранец.

— А ты уходишь от вопроса.

Феба глянула на Диор, пожав плечами.

— Эх. Пара пьяных обжиманий. Ничего серьёзного, типа.

Хоакин ахнул, ткнув пальцем в притворном возмущении.

— Иезавель!

— Иди в задницу, — бодро ответила Феба.

— Прискорбно мало шансов на это в этой компании, боюсь, — ухмыльнулся парень. — А вы, капитан? Случалось когда перекатиться не на ту сторону гамака в шторм?

Капитан вскинул корявую бровь.

— Что случается в море, остаётся в море, мальчик.

— Будем наде… Ай.

Хоакин потёр руку там, где Диор её ткнула.

— Не на ту сторону гамака, как же, — пробормотала она.

— С церковной точки зрения, ты пойми, — ухмыльнулся он, осенив себя колесом.

— Церковь. — Феба фыркнула. — Никогда не могла взять в толк это про вас, жителей низин. Мир таков, каков есть, а вы думаете, у вашего Всевышнего нет дел поважнее, чем печься о том, с кем вы кувыркаетесь. Нет такого осуждения на Лунном Троне, мальчик. Матерям и Отцу всё равно, кого мы любим. Лишь бы любили.

— Что ж, мы с Рейн можем перебраться туда, когда всё это закончится, и трахаться, как кролики, — сказала Диор. — А до тех пор все эти стоны, что слышите из моей каюты? Это не корпус корабля в шквал, это мои гребаные чресла грозят взорваться.

Хоакин поцокал зубами, качая головой.

— Девы.

Капитан кивнул.

— Девы.

— Девы.

Запустив руку в сюртук, Грааль Сан-Мишона выудила сигариллу из помятого портсигара, заглянув в его содержимое с сердечным вздохом.

— Только два курева осталось.

— Достанем тебе ещё в столице. Когда прибудем во славе.

Диор подняла взгляд, встретив взор Хоакина. И где мгновение назад он был весь улыбки и сальные шутки, теперь псарь смотрел на неё с огнём в глазах. Он постучал по одной из карт на столе капитана, челюсть стиснута.

— Весь этот город скоро будет петь твоё имя.

Диор поджала губы, чиркнув огнивом, и глянула на а Коннелла.

— Вы с Рейн — единственные на борту, кто бывал в Августине, капитан. Есть представление, чего ожидать?

— Зависит от нашего врага, Святая Дева.

Большой человек смёл прочие карты прочь от самой большой, открыв могучий город, рассечённый натрое великой рекой. Улицы его и укрепления были вычерчены в тонких деталях, имя его выведено смелой, текучей рукой — Августин, Сердце Империи. Диор заняла место подле капитана, сигарилла свисала с губы, пока а Коннелл начал говорить.

— Столица довольно далеко вверх по реке, там, где Фер встречается с Бени. — Он постучал по южной трети города на южных берегах — огромной обнесённой стеной решётке кожевен и складов, силосов и кузниц. — Рив-Сюд — её промышленное сердце, питаемое портом, достаточно большим, чтобы обслужить всю державу. Стены крепкие, пушек много. — Капитан указал на северный берег; запутанный клубок доходных домов, таверн и особняков. — Рив-Нор — дом столичного простонародья. Стены здесь ещё крепче, но брюхо мягче, и порт её не так могуч. Но её прикрывают пушки Рив-Кёр.

Тут а Коннелл прижал один мозолистый палец к великому острову посреди реки: ядру столицы, вокруг которого вращалось всё прочее. То был обнесённый стеной анклав величавых зданий и соборов, и в сердце его высилась твердыня столь огромная, что превосходила всякое вероятие.

— Château Impérial⁴⁵. Это величайшая крепость во всей державе, нет ей равных. Когда Бени замёрзшая, она чуть уязвимее, но, когда воды текут, до неё можно добраться лишь по одному из этих. — А Коннелл указал на ряд великих мостов, семь числом, связывавших сердце столицы с её южным и северным берегами. — Лето будет на исходе к тому времени, как мы прибудем. Коли они продержались доныне, Августин должен быть в безопасности всю осень. Ни один вампир не пересечёт текучую пресную воду, кроме как по мостам или в гробах. А так далеко вверх по реке воды свежее девицы в брачную ночь.

— Оссийской девицы по меньшей мере, — пробормотал Хоакин.

Диор закатила глаза.

— Ты теперь просто сыплешь мне соль на рану, мсье Маренн.

— Это, впрочем, поднимает вопрос, — сказал капитан. — Твоя Селин и эта… Матерь Марин… от них не будет проку, коли нас вынудят драться на реке.

— Ты предполагаешь, что от них вообще будет прок, — нахмурилась Феба. — Я доверяю Селин ровно настолько, насколько могу её выплюнуть. А малявку я и не видела за всё это плавание.

— Позволь мне беспокоиться об Эсана, Феба. — Диор хмурилась на карту, затягиваясь дымом. — Мы не станем драться на реке, коли сможем избежать.

— Может, у нас не будет выбора, — сказал Хоакин.

— Да. И это не единственная наша забота. — Капитан отодвинул карту столицы, вытащив другую. Она показывала полосу зубчатого берега, длинную синюю линию, змеившуюся вглубь суши, Августин помечен затейливой звездой. Пальцы его проследили путь реки обратно к морю. — Устье Бени стерегут две бастилии, почти столь же величавые, как Château Impérial. И нам придётся пройти под ними, коли мы хотим достичь столицы.

— Рейн рассказывала мне о них, — кивнула Диор. — Тиски Филиппа.

— Да. По сотне пушек на каждой. Природный пролёт камня мостит два утёса, а цепь тянется через всю ширь реки под водой, выкованная из чистой элидэнской стали. Это первая линия обороны Августина от морского нападения. Коли Тиски целы, нам придётся вести переговоры с флотом Александра. Но коли император потерял контроль над рекой, коли Вечный Король взял одну или обе…

— Тогда мы деремся, — прорычала Феба. — Зуб и коготь. Парус и сталь. Твои люди сильны, как медведи, девочка. И пляшут славно. Для своры лилейно-белых низинных мразей, типа.

Хоакин послал плясунье воздушный поцелуй. Диор глядела на карты, глаза затуманены. В мягкой тишине Феба сжала её здоровую руку.

— Мы стоим с тобой, Цветочек. До конца.

— А это лишь начало, — поклялся Хоакин.

Она оглядела тогда каюту, голубые глаза сияли.

— Я рада, что вы все здесь. Правда, я так счастлива, что вы со мной. — Диор склонила тогда голову, дым плыл с её губ. — Жаль только, что Габа тоже нет…

— Я тоже по нему скучаю, любовь моя, — мягко сказала Феба. — Больше, чем призналась бы, будь он здесь, чтобы попрекнуть меня этим. Потому что попрекнул бы. Габриэль де Леон любит тебя, Диор. И ты увидишь его снова. Но он велел бы тебе обратить ум к делу сейчас. Мы всё ещё далеко от трона императора.

Диор глядела на карту, те слова, выведенные под ней: СЕРДЦЕ ИМПЕРИИ. И, затянувшись сигариллой, она выдохнула свои слова, точно пламя.

— Я буду готова.

Мы ждали в трюме, как всегда. Грааль протиснулась сквозь ящики и, без особых церемоний, кроме кивка, мы принялись тренироваться заново. Она пылала верой своих товарищей, и, будь сердце мерилом её успеха, Диор уже была бы мастером-сангвимантом.

Но после четырёх плотных часов брани, пота и шипящей досады она рухнула на палубу, совершенно сражённая. Клинок свой она могла складывать теперь почти безупречно. Но владеть им действенно всё ещё казалось совершенно ей не по силам.

— Я не могу, — выплюнула она, глядя на красный потёк на полу. — Это слишком.

— Ты должна сосредоточиться, chérie. Утиши свой разум. Стань клинком.

— Я стараюсь, мать твою… — Отдирая бледную прядь с губ, она поднялась и принялась расхаживать. — Но у меня теперь вся эта дрянь на уме. Рейн, мои люди, Восс. Мы понятия не имеем о той жопотрахии, что ждёт нас впереди, Марин всё ещё не нашла Габа, и каждый раз, как я сижу смирно, мне будто хочется выползти из собственной шкуры.

— У тебя многое на уме. Тяжела голова…

— …А корона ещё даже не моя. — Она фыркнула, опустившись на корточки. — Ещё? Скорее, никогда. Ты видела размеры Августина? Можешь вообразить, какое войско нужно, чтобы ему угрожать? Мать вашу, мы, верно, безумны, что пытаемся это.

Я кивнула. И со вздохом сбросила робу с плеч.

— Нет, погоди… зачем ты её снимаешь?

— Мы закончили тренироваться на сегодня, Диор.

— Мы не закончили. Мы в днях от Тисков, я должна овладеть…

— Это не безделицы, чему мы учим. Сангвимантия опасна. Особенно когда это твоя кровь под властью. Превыше всех прочих орудий, потребных, чтобы овладеть ею, тебе нужна ясная голова.

— Ясная голова, — фыркнула она, глаза вспыхнули теперь. — Славная шутка от тебя. Марин провела больше времени в это плавание, болтая сама с собой, чем кто-либо ещё на борту, а у тебя чёрт знает сколько кровопийц скачет в твоей башке. Вы обе треснутее, чем уроненный ночной горшок, вдвое полнее дерьма, и ты говоришь мне о…

Грааль тогда запнулась, мимолётный проблеск жестокости в её глазах угас. Она перевела дух, рука к сердцу, щека порозовела от стыда.

— …Сладчайшая Дева-Мать, прости меня, Селин. Я не это имела в виду.

Мы глянули на иллюминатор, ту тень, таившуюся в отражении, прижимавшую холодные руки к стеклу. И мы пожали плечами.

— Правда — острейший нож.

— Не знаю, зачем я это сказала. — Она вскипела, поднявшись, выудила свою последнюю сигариллу из помятого портсигара. — Не знаю, что, чёрт возьми, со мной в последнее время.

Мы склонили голову, наблюдая, как она расхаживает.

— Всю твою жизнь все, кому ты доверяла, либо предавали тебя, либо были у тебя отняты. И потому ты научилась не доверять никому. Полагаться лишь на себя. Но это не Лашааме. Ты окружена теми, кто любит тебя, Диор. И потому, коли ты не можешь сделать всё, делай всё, что можешь, и доверься, что мы, стоящие с тобой, сделаем остальное.

Грааль замедлила своё хождение, прислонившись к столбу, и вытащила огниво.

— Та ещё мы парочка, не правда ли?

— Это как?

— Просто… мы обе очень навострились быть одинокими за эти годы, полагаю.

— Но мы не одиноки. Больше нет. — Мы улыбнулись, постучав по нашему лбу. — Никогда.

Грааль глубоко затянулась сигариллой, опустившись на корточки спиной к столбу. И, выдохнув лёгкое серости, она сказала:

— Так выкладывай, сука.

— Прошу про…

Девять жизней. Две осталось.

— О нет, — фыркнула я. — Ты должна зарабатывать ту повесть своими тренировками.

— Ну, это ты отказываешься меня тренировать, а нам надо чем-то скоротать время. Я слишком взвинчена, чтобы спать, а в моей постели больше нечем заняться, так что…

— Так что.

— Так что расскажи, как ты узнала о том, что никогда не бываешь одинока.

Мы снова глянули на иллюминатор, тень разбухала за ним. Мы чувствовали, как он вскипает под нашей кожей, точно чайник, подходящий к кипению, и мы гадали, что может случиться, когда он наконец запоёт. Но за Вулфриком мы чувствовали теперь и прочих, галдящих в той тишине; Октавия, и Дмитрий, и Александра, и Анастасия, и Виктор, и Анна, и Алина. И под ними всеми — самая маленькая, самая тихая, самая твёрдая.

Первая.

Мы склонили голову.

Закрыли глаза и вздохнули.

— Её звали Викторина.

Ещё три года минуло с тех пор, как мой мастер показал мне правду о том, что мы есть. Три года, что были разом темнейшими и ярчайшими в моей жизни.

Моё время в Сан-Иве было чудом. Пробуждением. Столько тайн раскрыто. Столько истин обнажено. Вулфрик учил меня о Войнах Крови, о падении рода Спасителя, о бдении, что мы, уцелевшие Верные, держали после. Я узнала, что те истёртые странствиями люди, что навещали Приорию, были искателями в рабстве воли у Вулфрика, высматривавшими знаки, что святая кровная линия не угасла. Иногда Вулфрик сам выступал из Сан-Ива, рассыпаясь в брызги багряных мотыльков и направляя свой полёт к какому-нибудь далёкому слуху, какой-нибудь слабой надежде, всегда оказывавшейся ложной.

Но вечно бдение его длилось.

Мой мастер простил меня, и в те годы мы стали гораздо ближе. Он обучал меня мечевому искусству, муштруя во тьме утробы Приории. Уроки его были жестоки, часто оставляя меня без конечностей, сломанной и окровавленной. Но в том горниле я стала столь же свирепой, какой притворялась та маленькая девочка, что играла в солдат со своим старшим братом. Вулфрик сидел со мной часами в библиотеке иные ночи, читая из святых писаний, вынесенных из руин Шарбурга его собственными руками, и я сидела у его ног, как почтительная дочь, какой всё ещё притворялась. Он был блестящим учителем, сквозь которого история, философия, богословие текли, точно свет сквозь окно. Но настроения его оставались столь же вероломны, как море, души внутри него вечно неспокойны.

Думаю, он был по-настоящему в мире с собой, лишь когда охотился, и в те ночи мы часто делали это вместе; вчетвером, истребляя нечестивых и неблагочестивых бок о бок. Мы с Персивалем приносили нашему мастеру предложения, точно блюда дегустационного меню, — пьяницу, забившего жену до смерти, олдермена, разжиревшего на взятках, логово лощёных молодых головорезов. Но любимым у Вулфрика было просто ходить по улицам, бродя там, куда вёл его Бог, заглядывая в умы людей, пока не выкопает грех, достойный того, чтобы убить за него.

— А разве не у всех есть такой?

Я подняла тогда взгляд, нашла Диор, наблюдавшую за мной через трюм.

— Я к тому, что, если копнуть достаточно глубоко, найдёшь зло в каждом сердце, разве нет? Особенно если ты тот, кому решать, что зло, а что нет?

— Это правда, — кивнула я. — Но мы убивали убийц, Диор. Извергов и животных. Творя зло, мы изымали зло из мира, как и велел нам Обет Эсана. Признаю, одна в моём гробу днём я порой находила свои мысли встревоженными всей этой смертью. Но я говорила себе, что это просто слабость. Смертная хрупкость, не сброшенная. Учения Иллии были спасением моей души, и я никогда не отказывалась от мечты о небесах. Если я не убиваю нечестивых, должна ли я вместо этого убивать добрых? И если я позволяю злу длиться, не делает ли это меня ещё более злой? Но даже в худшие времена, когда я часами отмывала кровь с одежды, смрад крови из волос, глядя в зеркало на место, где должно было быть моё отражение, и гадая, чем я стала… всё же у меня был он.

Мой милый Лоран.

Он вырос, мой певчий птенец; мужчина девятнадцати лет теперь, где некогда стоял мальчик. Ушли тихий голос, застенчивая манера, дитя в лесу. Широкие плечи, и крепкая челюсть, и растущая искушённость, что радовала его отца без конца. Но не так, как радовала меня. Ибо это я выманила его из его скорлупы. Это я прокрадывалась на его балкон по ночам и увлекала его в город, что однажды станет его.

За те три года мы посещали ночные рынки и таверны, курильни и оперы. Сан-Ив был водоворотом в те ночи, и мало кто обращал внимание на двух юнцов, вышедших вкусить. Легион Вечного Короля к тому времени сокрушил мою родину, и все знали, что Сан-Ив вскоре должен стать его целью. Город Копий был затоплен нордскими беженцами, солдатами, музыкой и дымом и тем отчаянием, что приходит с тем, что ощущается как последние дни. И в это мы с Лораном ныряли, я — его глаза, а он — моё смертное сердце, проживая каждую ночь, как последнюю.

Он никогда не спрашивал. Ни разу за всё наше время вместе. Мы говорили о том, что я видела и что он слышал. О жизни, и мечтах, и надеждах на то, чем он мог бы однажды стать. Но он никогда не спрашивал, что я. Он знал лишь, что я его друг, и в этом, надеялась я, могло быть достаточно. Но я чувствовала это в нём. Зреющее недовольство. Растущий шип.

Вопрос, на который однажды скоро придётся ответить.

Мы с товарищами были заняты — недостатка в грешниках в те ночи не было. Не было недостатка и в родичах крови. Многие птенцы и медиа удирали на восток пред наступлением Фабьена, ища приюта у груди Сан-Ива. И на них мои товарищи обрушивались, ненасытные, праведные, выпивая их, точно вино на нескончаемой красной свадьбе. Гниль на плоти Алекс почти исчезла, разложение её ума совсем исцелилось её святыми хищениями. Она глядела на меня теперь с жалостью, на крадущуюся с поднятым воротником и лицом, обмотанным шарфами, и думаю, это она убедила Вулфрика вывести меня в ту ночь.

Я пробудилась рано, надеясь урвать немного времени для себя после того, как мои кровавые обязанности будут исполнены. Прошли недели с тех пор, как я выходила с Лораном, и он казался встревоженным в последнее время. Но, поднявшись из гроба, я нашла на нём подарок, сшитый точно для меня; роскошное багряное платье из крепжоржета и кружева. И, пока мои изумлённые глаза блуждали по лифу, мои холодные руки по ткани, я нашла под ним маску.

Она была фарфоровой. Бледной, как моя кожа, прохладной под кончиками пальцев. Глаза обведены чёрным, губы выкрашены красным, и мушка наколота на щеке. Я была не так давно мертва, чтобы не помнить, как когда-то выглядела, и, хоть никакое зеркало не отбросило бы теперь моего отражения, я всё же знала, что гляжу на себя. Или по меньшей мере на одну её версию.

Лицо женщины, которой мне никогда не быть.

— Тебе нравится?

Я обернулась на голос и нашла Вулфрика в дверях моей комнаты. Он был наряжён для ночи в обществе знати — сногсшибательный чёрный сюртук, рубаха из белого шёлка, рубин на шейном платке. Я снова глянула на платье, гладкое и красное, как сердечная кровь.

— Мой любимый цвет.

Он улыбнулся, клыки блеснули — похоже, он был в одном из своих добрых настроений нынче. И, потянувшись в карман, он поднёс к лицу домино из тёмной кожи. Маска была дьявольского мотива, маленькие рожки и кроваво-красные линзы, скрывавшие смоль его глаз.

— Поспеши одеться, chérie. Мы опоздаем.

— …Опоздаем куда, Мастер?

— Дают великий бал — собрать средства на войну на западе. Все светила Сан-Ива будут там в сборе. Я подумал, мы могли бы посетить его. Как famille.

Он оставил меня тогда. И хотя это было крайне странно, мой мастер вечно был чудаком, и это не было страннейшим из того, что он делал. Я быстро оделась, любуясь, как сидит платье; как оно подчёркивало всё, что у меня было, и скрывало то, чего не было. И, натянув перчатки, с маской в руке, я отправилась на поиски остальных.

Я нашла их в библиотеке, собравшихся под полками, ломившимися от древних томов. Я увидела, что Персиваль наряжён, как Вулфрик, — почти безупречная копия наряда нашего мастера, включая его собственную маленькую рогатую маску. Стоя рядом друг с другом, они казались отцом и сыном, что, полагаю, и было замыслом. Но, если мой мастер и его крохотный послушник были отражениями друг друга, то Алекс была днём при их ночи.

Она была облачена в шедевр до пола из молочно-белого шёлка. Лиф с осиной талией и юбки, мантия из лисьего меха и ожерелье из рубинов, точно брызги свежей крови на её груди. Она была тяжелокоста, широка, но платье было скроено, чтобы смягчить её углы, скрыть следы гнили, ещё таившиеся в её коже. Клубнично-русые кудри её были уложены безупречно, лицо скрыто за луновидной вольто, и, если не прекрасна, она была по меньшей мере…

— Ты выглядишь чудесно, — сказала я ей.

— Merci, сестрёнка, — она присела в реверансе. — Ты тоже рисуешь славный портрет.

Я повязала маску вокруг своего изувеченного лица, обмотав пышный шёлковый шарф вокруг горла.

— Тоньше теперь, сдаётся мне.

— Теперь. — Алекс глянула на нашего мастера. — Может, и навсегда, Бог даст.

— Идём, — сказал Вулфрик. — Сан-Ив ждёт.

Мы отправились, и члены моей странной маленькой famille, казалось, были в приподнятом духе. Персиваль шутил, кланяясь низко и расстилая свой плащ по сугробам, чтобы нам с Алекс не мочить туфли. Вулфрик шагал, как король, под руку с Алекс. Свободной рукой она держала мою, и, хоть прикосновение её было льдом, всё же я ощутила искру тепла в моей мёртвой груди, пока мы шли по благородному кварталу. Словно нам было суждено быть вместе, и так будет всегда. Но то тепло умерло, когда мы свернули на Rue de la Montagne и я увидела пункт нашего назначения.

Château Durand.

Это имело смысл, разумеется; что отец Лорана, барон Дюран, будет возглавлять усилия по сбору военных средств среди знати. Но всё же холод разлился по моим венам, пока мы шли через величавые ворота, мимо которых я так часто прокрадывалась, Вулфрик одаривал вежливыми кивками домашних жандармов. Я слышала струнный квартет, пока мы ступали по укрытой снегом дорожке к дому поместья, глаза мои метнулись к тому знакомому балкону вверху. Но шторы его опочивальни были задёрнуты. Моего Лорана нигде не видно.

Барон и его жена встречали гостей у двери, облачённые в парные наряды дюрановского багреца, расшитые башенными щитами. Лица их были скрыты парными золотыми домино, но, когда барон обернулся к моему мастеру, я увидела удивление в его глазах.

— Bonsoir, мсье…?

— Буше. — Вулфрик улыбнулся, тёпло, как очаг таверны в дождливую ночь. — Удовольствие наконец свести с вами знакомство, добрый барон. Да благословит и хранит вас Бог.

— Ах, конечно, таинственный мсье Буше, — улыбнулась баронесса. — Покровитель нашей Приории, я так надеялась, что вы придёте. Аббатиса Ремийо высоко отзывается о вашем благочестии.

— И о моём кошельке, уверен. — Вулфрик усмехнулся вместе с нашей хозяйкой, целуя протянутую ею руку. — Баронесса Дюран, это моя жена Алекс, мой сын Персиваль, моя дочь Селин.

— О, разве они не прелесть.

— Merci, мадам. — Вулфрик поклонился, рука к сердцу. — Мы смиренно поблагодарили бы вас и вашего супруга, если бы вы пригласили нас в свой прекрасный дом.

Я уловила интонацию в словах моего мастера, мягкую поволоку, что нашла на лицо барона, когда краденые дары бесчисленных жертв Вулфрика возымели власть. Не впервые я ощутила зависть, что такая сила была его, и зависть та лишь разгорелась, когда я глянула на Алекс, едва ли след руки смерти оставался на её коже. Такие блага могли однажды стать и моими. Но доныне Вулфрик не давал и намёка, когда мне может быть предложено причастие и я встану рядом со своими собратьями как Лиат Эсана.

— Но конечно, — поклонился барон Дюран. — Все вы, прошу, входите и будьте желанны.

Мой мастер улыбнулся. И вот так просто мы вошли внутрь. Ты можешь счесть это странным — что в ночи после того, как Вечный Король взял Веллену, разорил Люсию, спалил Сан-Антуан дотла, четверо вампиров могли получить доступ в такой дом. Но долго лорды Элидэна правили беспрепятственно, и удобно усевшимися на своих тронах стали эти смертные. Даже в те годы казалось невозможным, что Золотое Воинство Александра III и Угодники-среброносцы Сан-Мишона не смогут остановить поступь Мёртвых. Хоть и отлучённый ныне, мой собственный брат сразил великого Толиева в Кримсон-Глейде; крестовый поход Дивоков за Оссвей разбился о клинок Чёрного Льва. Несомненно, лишь вопрос времени, когда Железносерды вкусят поражение. И потому богатые делали то, что богатые всегда делают в такие времена; поднимали подати, слали бедняков на стены и закатывали бал.

Но какой бал. Это было… поразительно, Диор. Двери в великую бальную залу растворились пред нами, прилив ощущений зазвенел по моей коже. Сотни тел, весь цвет города в сборе. Женщины носили платья из роскошного бархата и пышного атласа, мужчины — военные мундиры с почестями, сверкавшими на груди. Музыка плыла над танцполом, полным тёплых тел, морем масок. Бледный фарфор и папье-маше, кожа и кружево, тысяча скрытых лиц, и моё скрыто среди них. Никто не глянул на меня дважды — просто ещё один самоцвет в ломящемся сундуке сокровищ. И, подняв взгляд на Вулфрика, я сжала его руку.

— Merci, Мастер.

— За что, chérie?

— Я могу быть свободна здесь. — Я обвела рукой вокруг нас, тот океан тел и масок. — Пусть и на одну ночь. Впервые с тех пор, как я пала во тьму, я чувствую себя почти… обычной.

— Я привёл тебя сюда не затем, чтобы скрыть твою природу, Селин Кастия.

Вулфрик кивнул тогда на балкон, рубиновые губы изогнулись.

— Я привёл тебя сюда, чтобы её принять.

Я проследила его взгляд и наконец нашла мертвенно-бледных красавцев, на которых он глядел. Их было четверо, мешавшихся среди гуляк на антресоли, каждый изысканно одет и безупречно причёсан. Темнокожий зюдхеймец в золотом сюртуке, ещё один мсье, что мог быть тальгостской крови, — чёрные кудри, и голубые глаза, и алый ансамбль. Тонкокостная оссийка в небесно-голубом бархате и элидэнская красавица, замыкавшая группу; светлые волосы и алебастровая кожа, в поразительном платье из прозрачного чёрного атласа. Клыки их были скрыты за вольто, но заметить их было довольно легко — они скользили среди светил Сан-Ива, точно акулы среди барахтающихся малышей.

Алекс зарычала за своей маской, маленький Персиваль усмехнулся.

— Два Дивока, Честейн и Илон входят в бальную залу…

Я глянула на него искоса.

— Я думала, родичи крови одной линии не смешиваются с другими.

— Они любовники, — сказал Вулфрик. — Связаны кровью в адское ménage à quatre. Они прибыли семь ночей назад из Мадейсы. Они уже убили дюжину невинных и поработили волю хозяина дома Готье, у которого они нынче гости.

Вулфрик кивнул на элидэнскую девицу.

— Илон — твоя, Селин.

Я глянула на него вверх, мёртвое сердце затрепетало, когда я наконец уловила его смысл. Причину, по которой он привёл меня сюда. После лет ожидания, гадания…

— С Первым Причастием.

Клыки остры на моём языке, я смотрела на вампиршу вверху. Пепельно-русая. Багряные губы. Изгибы, какими я никогда не буду обладать. Хоть она и была прекрасна, скользя сквозь гуляк, точно дым, я знала, что она — порча на невинных. Убийца в полночном шёлке. Но, даруя ей смерть, я знала, что обеспечу ей вечную жизнь, сохранив её душу в безопасности в моей бессмертной оболочке. Я пылала этой мыслью, наполнена пламенем Бога, непоколебимым убеждением, что это святой акт. Но где-то в бессветных углах моего ума я также сознавала, как причастие исцелило Алекс, сделало её такой, какой она была до смерти. И, поднеся руку к гладкому, как шёлк, фарфору, что покрывал моё изувеченное лицо, я выдохнула.

— Merci, Мастер.

— Людная часовня, — сказал Персиваль. — В которой помолиться.

— Мы не разыгрываем тут спектакля. Эти четверо хитрее нашей былой добычи. Хоть они и поработили мсье Готье, обитают они не в его поместье, и фамильяры Честейна, — тут он кивнул на зюдхеймского вампира, смеявшегося среди ватаги лощёных мадемуазелей, — держат меня на расстоянии. Когда празднество окончится, мы выследим их до их гнезда и возьмём их в постелях. Честейна — Персивалю, Дивоков — Алекс и мне. Шёпот — младший. Слабейший. — Он глянул на меня, лёгкая улыбка на губах. — Маленькие укусы для начала, chérie. Это… если ты чувствуешь, что и впрямь готова присоединиться к нам?

Я смотрела на ту, что станет моей жертвой. Учения Иллии звенели в моём черепе, хор небес в моих ушах, дыша сквозь то, что осталось от моих губ.

— Я готова, Мастер.

— Да будет так. Сомневаюсь, что наша добыча будет столь глупа, чтобы охотиться здесь нынче, но, коли они так поступят, не вмешивайся. Если мы оступимся здесь, на полном виду у городских светил, жизнь, что мы построили, рухнет стремительно вокруг нас.

Алекс хрустнула костяшками в своих шёлковых перчатках.

— Véris.

Вулфрик поцеловал тогда её руку.

— Ступай мягко, моя лиат. И с Господом.

Алекс улыбнулась, скользнув прочь сквозь толпу, Персиваль в её кильватере. Я поправила маску, намереваясь последовать, когда голос Вулфрика остановил меня на полушаге.

— Селин.

Я глянула на него, дьявольское лицо, ангельская улыбка, его нежная рука на моём плече.

— Нет места греху в сердце, наполненном огнём Бога. Он смотрит.

Я кивнула, челюсть стиснута.

— Грядёт Суд.

Я пробралась сквозь гуляк, достаточно мала, чтобы двигаться без ряби. Я избегала глаз голодных сеньоров, отговорившись от внимания одного юного кавалера пробормотанными извинениями. Я вилась вверх по одной из величавых лестниц, когда тальгостский родич крови прошёл мимо по пути к танцполу, прекрасная девица под руку с ним. Он глянул в мою сторону, но я не подала виду, скользнув меж гуляк, точно нож. Достигнув антресоли, я подняла кубок вина с проносимого мимо подноса, опершись на мраморный поручень. Лицо моё было обращено к танцполу внизу, словно я была зачарована тем морем тел. Но уголком глаза я вечно наблюдала за ней; этим Шёпотом, этой грешницей, этой вампиршей, что станет моей первой.

Она не выглядела старой, и мой мастер сказал, что она юна в крови. Но она стояла в кругу куда более старых особ, и я видела, что она держит их всех зачарованными. Снова я подумала об Алекс, переделанной, и, прижав руку к шарфу на горле, спросила себя, каково это — быть прекрасной. Когда её представили улыбающемуся сеньору, я уловила её имя — Викторина — и задумалась, кем она была до того, как умерла. Это была воля Бога, и его огонь всё ещё наполнял меня; я ведь спасала её душу. Но часть меня гадала: была ли эта Викторина зла при жизни? Заслуживала ли она и впрямь конца, что я ей принесу?

И тогда я увидела, с кем она говорит.

Он был наряжён в красное своего дома, светлые волосы перевязаны чёрной лентой, незрячие глаза скрыты за очками из лазурного стекла. Когда вампирша склонилась и шепнула, Лоран рассмеялся и коснулся её руки, полный новообретённой искушённости, что внушили наши совместные ночи. Похоже, его отец видел то же; мой певчий птенец больше не заперт в своей клетке. Помимо сбора средств на войну, я поняла, этот приём был задуман, чтобы представить будущего барона Сан-Ива обществу, его мать любезно болтала теперь с одетой в шёлк убийцей, что положила один холодный коготь на руку моего милого Лорана.

И тот святой огонь во мне был поглощён яростью.

— Такая прекрасная музыка, — вздохнула Викторина. — Я бы с радостью потанцевала.

Улыбка Лорана была печальна. — Боюсь, я был бы скверным партнёром, мадемуазель.

— Однако мой сын — превосходный музыкант, — улыбнулась баронесса.

Лоран застонал.

— Мама, прошу…

— О, правда? — Викторина заглянула глубоко в его глаза. — Сыграете для меня?

— Моё фортепиано наверху, мадемуазель, я…

Желудок мой перевернулся, когда она надавила на его руку своим прикосновением, на его волю — своей кровью, глядя на баронессу и хлопая длинными, чёрными, как сажа, ресницами:

— Прошу?

— Ступай же, Лоран, — улыбнулась его мать, декольте её зарделось под взглядом вампирши. — Сыграй для мадемуазель Викторины. Твоё — дар от Бога; им должно делиться.

Я огляделась тогда, ища моих товарищей. Я не видела ни моего мастера, ни Персиваля, но углядела Алекс на танцполе, кравшуюся легко по пятам своей мишени. Вулфрик предостерёг нас не разыгрывать тут спектакля, что мы должны последовать за нашими мишенями до их гнезда. Но если я не сделаю ничего, если эта Викторина…

Я обернулась к знати и обнаружила, что Лоран уже ушёл, пальцы мои стиснули балюстраду так туго, что мрамор треснул. Я углядела светлые волосы, красный шёлк, исчезавшие вверх по лестнице. И, не думая, я пустилась в погоню, не скользя, но пронзая толпу теперь. Я потеряла их из виду, слишком мала, чтобы видеть поверх давки, искушаемая пробить себе путь силой. Но из толчеи всплыло знакомое лицо, тёмные глаза плясали за дьявольской личиной.

— Селин, — сказал он, схватив меня за руку.

— Персиваль…

— Алекс и мои мишени поймали себе пару агнцев, — шепнул он. — Они уводят их кувыркаться, мы последуем. Найди мастера и скажи ему, что мы…

— Oui, я скажу ему.

— Селин…

— Я скажу ему! — выплюнула я, выдернув руку. — Иди, пока их не потерял!

Сквозь толпу я плыла дальше, добравшись до двери лестницы лишь затем, чтобы найти её запертой. Взломать её — привлечь внимание, и, бранясь теперь, я выискивала другой путь наверх. Тела повсюду вокруг меня, тёплые и приторные, музыка вдруг слишком громка, смех слишком пронзителен, слишком много людей, слишком много. Я наконец нашла другую лестницу, метнувшись вверх, каблуки звенели по доскам. Но я не знала нутра особняка, обнаружив, что заплутала в длинном коридоре в совершенно, как казалось, не том крыле. И поверх ропота гуляк внизу я услышала это тогда, как слышала сотню ночей прежде, кровавые слёзы на моём поднятом лице, далёкое и мучительно прекрасное.

Фортепиано Лорана.

Сквозь окно я вылетела, поползла по крыше. Голос моего мастера звенел в моей голове — что мы должны быть осторожны, что Бог смотрит. Но громче звенела мысль, что Лоран в опасности, та чудовищница в его комнате, и больше всего — что он играет не для меня, а для неё. Это кажется мелочью, я знаю. Но я не понимала тогда того, что понимаю теперь. И, хоть и несколько лет мертва, по правде, я была всё ещё немногим больше, чем ребёнок в сердце.

— Это не кажется мелочью, Селин.

Я подняла взгляд, когда Диор заговорила, бледно-голубые глаза сияли.

— Это кажется человечным.

И за её спиной, разбухая в отражении и прижимаясь к стеклу иллюминатора…

«Это и был твой провал», — прошептал Вулфрик.

— Я ползла дальше, — сказала я ей, не обращая на него внимания. — По крыше поместья. Пошёл снег, крохотные кристаллы плясали под нотами песни Лорана. Но музыка вдруг смолкла, и ужас, наполнивший ту тишину, был валуном в моём животе. Те последние несколько футов были тысячей миль, я наконец спустилась на балкон и заглянула в щель занавеса.

Они сидели за его фортепиано, пальцы Лорана замерли на клавишах. Но руки Викторины были заняты, одна запуталась в его золотых волосах, другая глубоко погружена в его бриджи, а рот её был у его горла, шейный платок и воротник распущены. Голова Лорана была запрокинута, пока она пила его, стон, срывавшийся с его обескровленных губ, — ржавый кинжал в моё сердце. И при этом зрелище все следы Божьего огня во мне угасли, оставив меня лишь с пламенем ненависти. И, поглощённая им всецело, я вышибла двери.

Доски раскололись, стекло треснуло, занавеси сорваны. Вампирша ахнула, оторвав рот от проколотого горла Лорана, но у меня не было времени смаковать тот смертельный аромат.

— Кто т…

Вопрос Викторины стал вздохом, когда я метнулась к ней. Она поднялась с табурета размытым пятном, Лоран свалился на пол, обмякший и обескровленный, пока я шипела.

— Убери от него руки.

Хотела бы я сказать, что подарила ей великую смерть. Или хотя бы быструю. Но по правде, не была она ни той, ни другой. Когда мы сшиблись друг с другом, кромсая, и шипя, и бранясь, я смутно сознавала крики в ночи, тревогу, поднимавшуюся над тусклым гомоном гостей, внезапную тишину того струнного квартета. Викторина была сильнее меня, но всё моё тело пылало теперь, зрение залито красным той яростью, что она ранила его, она ранила его, и, Боже Всемогущий, я увижу её мёртвой за это. Я впечатала её в доски, достаточно сильно, чтобы расколоть ей череп. Она сорвала мою маску и углядела то, что было под ней; иней страха застудил её глаза, булькающий шёпот на окровавленных губах.

— Прошу, ос-становись…

Я скрутила её голову так, чтобы она не могла глядеть на меня, хруст её хребта зазвенел в комнате, когда я вонзила зубы в её шею. И я пила тогда, глотая всё, чем она была и когда-либо будет, содрогаясь от мысли, что кровь в ней была его.

Последняя Лиат умолкла, на холодный и безмолвный век. Маркиз наблюдал, как она подняла одну тонкую руку, проведя ею нежно по изгибу своих безупречных губ.

— Мы могли бы… Я не могла бы по-настоящему найти слов для этого, летописец. Описывать причастие тому, кто не вкушал его, всё равно что… пытаться описать хор за гимном глухому, что никогда не бывал в церкви. Трепет его. Свирепую и страшную радость его. Чувствовать дыхание Бога на затылке. Знать поцелуй небес на нахмуренном челе. Спасать, разрушая. Искупать, обрекая. — Селин покачала головой. — Я стояла в святых домах, я видела красную длань Бога за работой на этой земле, но говорю тебе ныне и истинно: я никогда не чувствовала себя столь близкой ко Всевышнему, как в тот миг.

Моё первое причастие.

Она боролась под конец. Ту последнюю секунду. И затем Викторина Илон исчезла, поглощённая всецело, заключённая во мне, кровь, и разум, и душа. Огонь хлынул сквозь меня, испепеляя и крестя, очищая и искупая, и, хоть я была без чувств, там, на коленях, в её руинах, я всё же говорила; единственные слова, что знала истинными в то время.

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Стон сотряс меня тогда, вырвав из святого блаженства. Лоран лежал на животе, задыхающийся и обескровленный. Я бросилась к нему, уложила его голову на свои колени, прижав руку к его горлу. Но, хоть она и пила опасно глубоко, Викторина не выпила Лорана до смерти. Хрупкий и бледный, мой певчий птенец стиснул мою руку, прошептав:

— Селин. Т-ты с-спасла меня.

— Всегда, — прошептала я. — Ты не одинок, Лоран Дюран.

Он улыбнулся мне снизу вверх, там, в моих руках, заставив моё мёртвое сердце петь. Но больше той улыбки огонь причастия наполнял меня теперь, огонь веры вдобавок. Всё моё существо горело им; медвяный прилив, столь блаженный, что я едва не была сломлена. Это была цель. Это была сила. Это было спасение, как и обещала Иллия все те столетия назад. Но громче теперь я услышала его снова — гам тревоги, кричащих гостей и бегущих сапог. Я поняла, что это не жандармы спешат вверх к опочивальне Лорана, но наружу, в укрытый снегом двор, запах горящих факелов поднимался над криками на ветру.

— Вампир!

— Мёртвые, ей-богу! Мёртвые среди нас!

Мои товарищи, поняла я. Ma famille. Крик пронзил ночь, мучительный и полный ужаса, и я знала, что что-то страшно не так. Лоран смотрел на меня снизу вверх, незрячий, но безошибочный, запах его крови молотил по моим вискам.

— Я не скажу им, — выдохнул он. — Ты с-спасла меня. Я…

Он знал, поняла я. Что я. Быть может, он всегда знал. И, хоть первой моей мыслью было спросить его — отчего, рука прижата к сердцу, — он сказал мне всё четырьмя маленькими словами.

— Я люблю тебя, Селин.

Будь у меня дыхание, оно подвело бы меня. Будь у меня биение сердца, оно бы сбилось. Будь я всё ещё смертной девушкой, маленькой, и хрупкой, и полной надежды, я бы тогда растаяла.

Но я не была ею.

— Я должна идти, Лоран. Мне жаль.

— Прежде чем уйдёшь… — Он попытался подняться, сердце колотилось. — Я никогда не спрашивал. Не с той первой ночи. Но каждую ночь с тех пор я мечтал об этом. Если меж нами больше нет тайн…

Он сглотнул тогда, незрячие глаза глядели на меня снизу вверх.

— Могу я… увидеть тебя?

Он поднял руку. Окровавленную и дрожащую. Крики нарастали, и я слышала людей на лестнице теперь, идущих проверить, здоров ли молодой господин. Выражение его лица — того прекрасного лица — было так полно надежды и любви, что я не могла сказать ему нет. Но я знала, что никакая любовь на земле не уцелеет, если я дам ему увидеть, чем я была на самом деле. И потому я потянулась к своей упавшей маске и повязала её вокруг лица. Сдерживая кровавые слёзы, пока шептала:

— Будь скор.

Он был нежен, как агнцы. Мягче дыхания младенца. Скользкие от крови кончики пальцев искали по фарфору, что по правде был не прохладнее и не твёрже моей бессмертной плоти под ним. Прикосновение его блуждало по моим вискам, моим щекам, моим губам, и вся я трепетала, миг такой близости, какой я никогда не знала.

— Ты холодна, но…

Он покачал головой, изумление вскипало в тех пустых глазах.

— Ты прекрасна.

Он двигался словно в замедленной съёмке, и казалось, весь мир вокруг нас замер. Поднявшись с моих колен, придвинувшись близко, окутав меня благоуханием своей крови. И, прижав мягкие губы к моей маске, он поцеловал меня. Целомудренно. Кратко. Но в тот миг я обменяла бы весь остаток моей вечности, чтобы он длился хоть на один вздох дольше.

— Я должна идти. Но я вернусь, обещаю.

— Я люблю тебя, — вздохнул Лоран снова. — И я…

Звук оборвал меня тогда; сдавленное, придушенное всхлипывание. И, глянув через трюм «Искательницы Рассвета», я увидела Диор, налитые кровью глаза прикованы ко мне. Она плакала, поняли мы. Рыдала, по правде говоря. Щёки насквозь мокры, и доски под ней промочены. Она стиснула челюсть, отмахиваясь от меня, пока шептала: «Прости, я…»

Грааль тогда покачала головой, втянув один дрожащий вдох.

— Это так прекрасно. И так печально.

Она шмыгнула носом, утерев глаза рукавом.

— Т-ты сказала ему, что тоже его любишь?

Мы нахмурились при этом. Глядя вниз на наши пустые руки.

«Скажи ей, что ты сделала, лгунья».

— Я сказала ему, что я…

Песнь корабельных колоколов разбилась в нашей тьме, оборвав меня прежде, чем я успела закончить, — хотя по правде я не имела понятия, что собиралась сказать. Мы глянули в небо, услышали бегущие ноги по палубам, колокола звонили яростнее теперь.

— Тревога! — раздался крик. — Все наверх, ТРЕВОГА!

— Дерьмо, — прошипела Диор.

Мы поднялись на ноги, глаза прикованы, когда помогли Диор встать на её.

— Гости.

— ПАРУСА!

Крик расколол воздух, взмыв над грохотом волн, над лязгом колоколов.

— Паруса по правому борту!

Возглас повторился, прокатившись по нутру «Искательницы Рассвета», и каждое сердце вспыхнуло огнём. Мы с Диор взбежали по лестнице вместе с толпой прочего люда — наружу, в предрассветный холод. Медленный, нарастающий свет озарял море, укутанное туманом, и вскоре всякий, кто не сидел на вёслах, был на палубе, теснился у поручней и вглядывался в даль.

— Паруса!

Капитан а Коннелл стоял у штурвальной рубки с подзорной трубой и бранился, что сквозь мглу ничего не разглядеть. Диор встала подле него, окружённая стайкой Развязанных, своей верной ведьмой плоти и, конечно, своей Принцессой, чьи косы спутались со сна. Мы отступили в тень, а Рейн взяла Диор за руку, и Грааль крикнула к вороньему гнезду:

— Сколько их, Каллум?

— Трудно сказать, Святая Дева! Один, может, два! Оба галеры!

— Это корабли Императора? — взревел а Коннелл. — Какие цвета они несут, парень?

Повисла долгая полоса тишины, и Развязанные обменивались быстрыми взглядами. Если это были суда Александра, патрулирующие океаны за его столицей, то Император, верно, ещё держал город. Но если он уступил власть над своими морями…

— Во́роны! — пришёл ответ. — На снастях у них во́роны!

— Дерьмо, — сплюнула Феба.

Рейн взглянула на Диор, сжав ей пальцы. — Корабли Восс.

Вот, значит, и оно. Тот миг, к которому готовились все на «Искательнице Рассвета» и которого многие, как мы подозреваем, страшились. Развязанные Диор муштровались жестоко всё плавание, неутомимо, истово. Каждый теперь носил на шее золотой фиал, взятый из запасов Лилид перед тем, как мы покинули Мэргенн. Но если Бессердка наполняла те фиалы кровью закатных плясунов, то ныне в каждом было по нескольку драгоценных капель из запястья самого Грааля — довольно, чтобы вырвать раненого солдата из объятий Смерти.

Они сохранили силу своего прежнего рабства и, без сомнения, были грозны. Но люди на тех вражеских галерах тоже наверняка были порабощены — ветераны завоеваний Вечного Короля. На нашей чаше весов были Феба да мы сами, но на каждом из тех кораблей, верно, имелись высококровные Железносерды; одному Богу ведом их возраст и их искусность. А к исходу ночи мы были одним кораблём против двух.

Теперь мы видели и сдвоенные паруса, встающие из мглы впереди. Мы чуяли это среди команды «Искательницы» — подводное течение страха под их стоическими личинами. Сколь ни любили эти солдаты свою спасительницу, расклад двое на одного был ужасен, как горло ни режь. Мысль, что они уцелели в кровавом аду Дун-Мэргенна лишь затем, чтобы пойти ко дну у берегов Августина, прежде чем началась их истинная битва…

— Ваши приказы, Святая Дева? — спросил а Коннелл.

Капитан, команда, Развязанные — все смотрели теперь на Диор, чьи бледные локоны хлестали на ветру. Грааль глянула на Фебу, и ведьма плоти зашептала:

— Мужайся, Цветочек. Страх — яд в бою.

Рейн сжала руку Диор. — Бог плывёт с нами. Ты для этого и рождена.

Святой Грааль Сан-Мишона глубоко вздохнула, ища, быть может, какой-то силы в собственной крови. Она была потомком короля-воина, и это был её час — тот час из всякой саги, когда всякий великий полководец произносит некий величавый монолог, вздымая своих людей к подвигам отваги и резни. Сжав губы, с заалевшими щеками, Диор шагнула к поручню, глядя на море обращённых вверх лиц. Матросы и солдаты, все вольноотпущенники, чьи оковы разбила её святая кровь. Они её обожали — это было ясно, — каждый видел в ней дочь, сестру, мессию. И всё же то жуткое подводное течение…

И тогда она воззвала, и ветры едва не вырвали её слова.

— Говорят, трус умирает тысячью смертей. Храбрец — лишь одной. Говорят, кто боится проиграть, тот никогда по-настоящему не победит. Говорят, кто боится смерти, тот никогда по-настоящему не жил. Что ж, а я говорю — они сами не знают, о чём болтают. Потому что, глядя на те корабли, я скажу вам прямо сейчас: я обсираюсь со страху. И знаю, что большинство из вас тоже.

Низкий ропот пробежал среди людей. Но голос Диор тогда возвысился, и если прежде ветры едва не заглушали её, то теперь они, казалось, лишь возносили её ввысь.

— Но я говорю — страх не грех! Если ты не боишься это потерять, ты не станешь биться за то, что имеешь! Если ты не боишься умереть, ты не станешь биться, чтобы выжить! И если ты не боишься тех ублюдков и мира, что они хотят выстроить, ты не станешь биться за что-то лучшее! — Она указала теперь на те дальние паруса, оскалив зубы. — Вы видели, что они творят! Те ямы, что они забили костями в Мэргенне! Тех младенцев, проданных, как скот! Они хотят, чтобы мы стояли на коленях! Они хотят, чтобы мы так боялись биться, что не посмеем биться вовсе! Но больше, чем смерти, я боюсь поражения! Ведь если мы сразимся здесь нынче, мы можем потерять жизни, но если мы побежим — мы потеряем наш мир! А в нём ещё есть ради чего сражаться! Ты! Каллум а Садбх!

Дюжий малый в кольчужном хаубергоне моргнул, когда Грааль воззвала к нему.

— За что ты сражаешься?

— За мою жену, Святая Дева, — выкрикнул он наконец. — За мою милую Маэру.

— Гэлен? — спросила Диор, обращаясь к другому. — За что сражаешься ты?

— За моих сыновей, Святая Дева. За Олли и Шона.

Диор спустилась с кормового замка, расхаживая теперь среди своих Развязанных. И хотя голос её ещё дрожал, мы поняли, что не от страха, а от воодушевления. Она звала каждого по имени, десятки за десятками, спрашивая каждого, что ему всего дороже. Жёны и сёстры, сыновья и дочери, месть и справедливость — всё было названо, и огонь в каждом разгорался с каждым окликом. Покуда наконец Святой Грааль не дошла до пригожего монсье с резкими скулами и чёрными, как тушь, локонами, с голодным топором в кулаках.

— Хоакин Маренн? За что сражаешься ты?

Псарь коснулся золотого фиала на шее и возвысил голос.

— Я сражаюсь за ту, кто вырвал меня из неволи! Кто освободил моё тело и спас мою душу! — Хоакин впился в неё взглядом, опускаясь на одно колено. — Я сражаюсь за Грааль!

Тогда преклонил колено и другой, выкликнув её имя: «Сан-Диор!» Десятки последовали за ним, колотя кулаками по её гербу, по своей груди, по щитам, покуда всякая душа на палубе «Искательницы» не взревела в голос.

— За Грааль!

— ЗА ГРААЛЬ!

Диор стояла среди них, и слёзы наворачивались ей на глаза, когда она встречала взгляд каждого. Она прекрасно знала, чего теперь от них просит. Но знание, что просить вовсе не нужно, горело ярче, и взор её встретился теперь с взором а Коннелла.

— Правьте на врага, капитан. Полным ходом.

Приказ повторили вслух, оклик зазвенел по палубам, барабаны забили чаще в нутре «Искательницы», и вёсла её резали воду в лад. Диор пробралась сквозь своих ревущих людей обратно на кормовой замок. Феба уже окровавила себя — багряный мазок поперёк глаз. Ведьма плоти сделала то же теперь для Диор, для Рейн — благословение её языческих богинь, дабы оградить девушек от вреда. Среди Развязанных Диор обнажались клинки, лезвия били по щитам в лад с боем боевого барабана, что гнал нас вперёд, вперёд, и, словно по велению самого Бога, ветры окрепли нам в спины.

Распустились паруса, полотнище с гербом Грааля натянулось туго. Мы неслись на головной корабль — стройную галеру по имени «Дитя Тени». Ветер был нам на руку, враг шёл медленнее нас, и надежда а Коннелла была ясна: что мы управимся с первым недругом, прежде чем подоспеет его собрат. Я пылала обещанием грядущей битвы, голод и жажда крови вздымались вместе с биениями сердец вокруг нас. Но из вороньего гнезда тогда взлетел крик, принёсший ветру новый холод.

— Ещё паруса! Теперь три! Третий по правому борту!

Мрачный ропот пробежал среди людей, и лицо а Коннелла обескровело. С верой, удачей и благословением ветра корабль наших размеров, быть может, и сумел бы шустро сновать меж двумя врагами, склонив расклад чуть в нашу пользу. Но теперь нас столь жестоко превосходили числом, что, признаюсь, даже моя вера начала колебаться, и я обратила мёртвые очи к небесам и шепнула:

— Ты хочешь, чтобы мы пали?

«Имей же веру».

Слова прозвенели в моём разуме, в разумах всех собравшихся, и каждый искал говорившего. Опустив взгляд на палубу, разомкнув губы в изумлении, Диор увидела, что Матерь Марин наконец покинула затвор своей каюты и стоит среди Развязанных. Моя Приори всё ещё была облачена в детский наряд — кремовый шёлк и светлые кудри, точно кукла из волшебной сказки, обретшая дыхание и жизнь. Вид её средь этих солдат был столь несуразен, что мог бы показаться смешным, не гори в её очах чёрный огонь.

— Имейте веру, все вы! Бог Вседержитель стои́т с нами в сей день!

— «Искательница Рассвета» неслась вперёд на блокаду Восс, ветер выл ей в спину. Марин пробралась наверх, на кормовой замок, и низко поклонилась Диор. Наша Приори всё ещё казалась малой, хрупкой, и тени голода и усталости были вычерчены у неё под глазами. Солнце поднялось теперь сполна, и все мы, кровная родня, оттого ослабли. И всё же взор её ещё пылал.

— Сладкое и святое дитя. Готовы мы стоять, дабы служить тебе.

А Коннелл повернулся к своему первому помощнику — щербатому старому морскому волку по имени Хёрли.

— Зарядите пушки картечью. По правому борту. Развернёмся в последний миг, дадим залп, чтобы их размягчить, прежде чем сойдёмся.

— Держи огонь наготове, капитан. Но не спускай его покуда.

А Коннелл моргнул, глядя на Марин. — Коли мы намерены брать их на абордаж…

— Не будет в том нужды. — Марин кивнула на два надвигающихся судна. — Команды «Натиска» и «Исчадия» — народ бывалый, и средь них есть высококровные медии. Прибереги свой огонь для часа, когда они сойдутся вплоть.

— Откуда вы всё это знаете? — спросила Диор.

Наша Приори подняла глаза на Грааль и улыбнулась, холодно, как зимняя глубь.

— Мы их чуем.

Марин глянула на Фебу, и глаза её блеснули. — Береги её в сей день, Фиаин дахтр.

Она вновь обратилась к «Дитяти Тени».

— За мной, Лиат.

Мы кивнули, и голоса внутри нас были теперь бурей. — Oui, Матерь.

И тогда настала тишь; краткий миг, когда даже ветры, казалось, смолкли. Диор глядела неуверенно, оборачиваясь то к своей ведьме плоти, и рука Рейн легла на её серебросталь. Но Марин не замечала ничего, закрыв глаза, и кудри её хлестали в шквале. И с мягким шорохом ткани, со слабым багряным выдохом она разлетелась на куски.

Багряные крылья затрепетали, взмывая ввысь, — последние крохи её силы, пущенные в ход. Будь она сыта сполна, тех мотыльков были бы тысячи, каждый — капля её древней крови. Но так изголодалась Марин за наше плавание, что их было лишь несколько сотен, рвущихся вверх, в омытые бурей небеса.

— Бог да пребудет с тобою, Диор, — сказали мы. — Да хранит тебя нынче небесное воинство.

Грааль открыла рот, чтобы заговорить, но мы уже исчезли, разлетевшись по швам, как сделала это Матерь. После наших уроков с Диор мы изголодались ещё пуще Марин, и лишь сотня или около того кусочков нас вилась вверх, и сознание дробилось — буря багряных крыльев и мерцающей мысли, и сердцевина нас крепко держалась за порыв, коему мы должны были следовать. И мы следовали ему — через океан, в кильватере Марин, и воющий ветер гнал нас вперёд, к «Дитяти Тени», к людям на её палубах, к порабощённой плоти, и острой стали, и очам, горящим рвением Вечного Короля.

Они вскричали, завидев нас, пуская бесполезные стрелы и швыряя бессмысленные копья. Будь они вооружены огнём, то могли бы нас ранить, но это были солдаты, что сражались за вампиров, а не против них. И оттого мы не потеряли ни капли, роясь к грот-мачте и вновь обретая облик на поперечной балке. Присев там, точно прислужница смерти, глядя на людей, коих должны были прикончить, мы стянули шарф и зашипели:

— Вы все сейчас умрёте.

Но сама Марин не тратила времени на игры разума — сотни мотыльков вились сжимающейся спиралью к самому сердцу главной палубы. И там она сгустилась, багряная буря, обретшая форму, — та кукла с мёртвыми глазами в своём пригожем кремовом платье. Рабы Восс понятия не имели, что видят, — ни один из них прежде не бился с Эсаной. При виде её широкоплечий головорез со свиными глазками зашипел сквозь чёрные, как смола, зубы:

— Какого дьявола…

— Не дьявол я, — ответила Марин. — Я — собственное чудовище Господне.

— И с горящими очами Приори Верных простёрла руки.

Последняя Лиат прервала свой рассказ, и взор её затерялся в чёрных водах перед нею. Жан-Франсуа продолжал писать, перо стремительно скребло по странице. Но молчание тянулось, точно нить рубиновой красноты меж разомкнутых губ и рассечённого горла, и всё же Селин была нема.

— …Мадемуазель Кастия?

— Я слышала сказания, — сказала она наконец. — О старейших моей веры. О страшных деяниях, какие способен сотворить истинный мастер сангвимантии. Я видела силу, что Вулфрик являл в годы, что я провела подле него. Но хоть мой мастер был и стар, и могуч, против Марин он был мальчишкой. Дитя выводка самой Иллии. Восемьсот семьдесят шесть лет — её счёт на этой земле. Я слышала легенды о Багряном Крестовом походе, но она его прожила. Войны Крови. Падение Шарбурга. Марин, Матерь Чудовищ, пережила их все.

Когда она вздымала руки, рабы вокруг неё подняли иззубренные в боях клинки. Все они имели вид ветеранов — котты, расшитые вычурными во́ронами, наплечники, выкованные подобно скелетным кистям. Сколько они служили Фабьену, гадала я? Сколько лет были его марионетками? Преклонили ли они колено по своей доброй воле? Или были сродни тем солдатам, что Диор спасла от Никиты? Влачимым против воли на службу Падшему?

— В конце концов, полагала я, Бог рассудит их по справедливости.

— Марин раскрыла ладони, растопырив пальцы. Краткий миг минул над «Дитятей Тени»; воздух будто замер, и каждый солдат ахнул, хватаясь за горло. И тогда Приори Верных сжала свои маленькие кулачки, и каждый раб на той палубе извергся.

Жан-Франсуа выгнул бровь. — Извергся?

Селин кивнула, тяжело сглотнув. — Это единственное слово, каким я могу описать то, что мы видели. Хотя, по правде, оно мало воздаёт должное… ужасу этого. Сангвимантия в основе своей — дар управлять собственной кровью: чуять её, перекраивать, владеть ею. Но мастера искусства способны владеть и чужой. И, глядя онемело, я видела, как кровь каждого человека в поле зрения Марин хлынула из всех отверстий их тел — изо ртов, носов, ушей, глаз, — вырванная из самих их жил и взметнувшаяся в просолённый воздух.

— Мы изголодались на «Искательнице», и мой голод к тому часу был близок к муке. Я гадала, сколь же скверно было моей Приори; слишком живо помня ту жажду, с какой она едва не уничтожила меня. Теперь у меня был ответ — глаза мои расширились, когда те фонтаны крови брызнули из жил тех несчастных глупцов в саму Марин. Смрад крови, мочи и нутра расписал воздух, багрянец рвался вверх и наружу из людей, жилы лопались, кожа сдиралась, ногти трескались, и остатки их швыряло змеистыми лентами в небо и расплёскивало по палубе у их ног.

— Сотни убиты во мгновение ока.

С кормового замка раздался крик — жестокий господин с мраморной кожей и волосами чёрными, как смоль, оскалил острые клыки, вздымая клинок. Уж точно Железносерд.

— Несите огонь! Спалите её!

Но мы уже неслись, брошенные, как нож, прямо в горло тому Восс. Голод в нас взревел, и ему вторил далёкий пушечный гром, хор душ внутри. Рассекая мои ладони, мы выковали наш клинок, наш цеп, истратив последнюю нашу кровь на их сотворение. Железносерд изготовил свою сталь, и полудюжина матросов вокруг него тоже — суровый капитан и горстка громил, твёрдых, как гробовые гвозди.

Я ощутила тогда руку Вулфрика у себя на плече, направлявшую мою работу мечом, как делал он минувшими ночами, — мой давний мастер был теперь всегда близ моей поверхности. Он ненавидел меня больше всех прочих во мне, но в конце концов не желал мне здесь смерти — его душа окончила бы в аду вместе с моею. И вот вместе мы плясали, как когда-то в Приории Сан-Ива, его искусство, моя рука, наш меч резал воздух, и горла вскрывались, и животы вспарывались настежь.

Железносерд был лишь юнцом, но всё же бился со всею яростью чудовища, защищающего свою вечность. Мы рубили его людей, двигаясь под напев неслышимого гимна, сыгранного на незримых клавишах. Наш кровавый клинок разбился, как стекло, о железо его кожи, но дело было сделано. И, проскользнув мимо его сломленной защиты, мы змеёй взвились ему за спину, пальцы вонзились ему в плечи, а клыки — в горло.

Звали его Маэль. Рождён сыном сапожника в городе Изабо девяносто семь лет назад. Убит внучкой Морганы Восс, дочери Фабьена. Моей дальней родственницей. Маэль не считал себя злом, ни это вторжение — жестокостью. Он считал, что править — их право, право этих детей Вечного Короля. Скорбел ли пахарь по своим коровам, ведя их на рынок? Не набивал ли пастух себе брюхо ягнятиной?

Всё это я узнала за то, что было бы одним ударом сердца, бейся ещё сердце Маэля. Но грудь его была недвижна и безмолвна, когда я пила его последнюю каплю, и тело его распадалось, и душа срывалась с якоря, влекомая вниз — присоединиться к прочим во мне. И, стоя в его пепле, с изуродованным ртом, отдёрнутым от окровавленных клыков, я прошипела единственную истину, на какую могла ещё положиться.

— Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

— Véris.

Я открыла наши глаза. И там, на омытых кровью палубах, стояла Марин, окружённая трупами. Сотнями их. Она была залита с головы до ног, всё тело её было расписано багрянцем, кроме тех очей, чёрных и бездонных, как бездны ада. И, глядя на меня через ту бойню — ужасающая и абсолютная, — Марин лишь улыбнулась.

— Теперь мы пробудились, Лиат.

Воздух затрещал, далёкий пушечный гром вздымался на ветру. Глянув по правому борту, мы увидели, что «Искательница Рассвета» сцепилась с «Исчадием», и обе галеры били друг друга в борта. «Натиск» тоже надвигался — крупнейший в флоте Восс, — и мы видели Диор на кормовом замке «Искательницы», как она ревела, покуда её Развязанные готовились к абордажу.

— Мы должны…

Но Марин уже исчезла, вновь раскинувшись роем крыльев — теперь не сотнями, а тысячами мотыльков. Мы последовали за нею, разлетевшись по швам и взвившись над океанской зыбью, оставив позади выпотрошенное Дитя с её багряными палубами.

Пистолетный дым и чёрный игнисов огонь, сверкающая сталь и громовые барабаны, кричащие люди и брызжущая кровь — вот ад, в который мы низверглись. Были заброшены крючья, железные кошки впились в борт «Искательницы», подтягивая «Исчадие» вплоть, чтобы взять на абордаж. Бой кипел исступлённо, щиты раскалывались, клинки щербились, животы вспарывались, головы сносились. Грааль была на корме, Феба стерегла лестницу, что вела на её замок, по локоть в багрянце. Мы видели двух высококровок в свалке — громадного головореза с могучим боевым молотом и проворного стрелка с парой колесцовых пистолетов, — оба Железносерды, и руки их сочились убийством, а глаза — ненавистью.

Бой шёл почти вровень, но «Натиск» уже подходил, и крючья его были готовы. И хотя Вечный Король хотел Диор Лашанс живой, безрассудство, с каким эти морские псы вели натиск, говорило нам, что они и понятия не имели, с кем на деле столкнулись.

Залп картечи разнёс борт «Искательницы», раздирая дерево и плоть. Диор и Рейн нырнули в укрытие, Феба взревела, приняв на себя всю силу заряда. Ведьму плоти нельзя было убить ударом без серебра, но это не значило, что она была неуязвима для вреда, — её левая рука была изодрана до кости, бок ободран до рёбер. Горянка рухнула на одно колено, когда «Натиск» забросил свои крючья. И сквозь свалку шагнул тот громадный Железносерд, оскалив клыки, вздымая боевой молот высоко.

Диор вскрикнула, и голос её едва не потонул, когда «Натиск» врезался в левый борт «Искательницы». Феба вскинула предплечье, и кость хрустнула, когда молот опустился. Но хоть она и отвела удар, головорез бился не один — тот стрелок Восс вскинул теперь два колесцовых пистолета и спустил курки.

Первый выстрел пробил Фебе плечо, крутанув её вбок в брызгах багрянца. Но второй был верней — поразил ведьму плоти в глаз и вынес затылок. Диор закричала снова, Рейн отшатнулась, забрызганная кровью и мозгом. Тело Фебы перевалилось через поручень и рухнуло в бушующие воды, а тот головорез ринулся к девушкам. Он не ведал, кто они, да, казалось, и не заботился — знал лишь, что Диор как будто была неким вожаком в нашем сброде.

Диор знала, что не готова биться здесь, что её сангвимантия — ничто против этой бури. Вместо этого она схватила меч Рейн. Проведя кулаком по всей его длине, Грааль вскрикнула, но дело было сделано — серебросталь помазана её кровью. И, обернувшись, Рейн вскинула клинок навстречу несущемуся вампиру, сузив глаза в ножевые порезы.

— En garde⁴⁶.

Железносерд был быстрее, сильнее, не боялся стали. Но истинным мечником он не был; привык, что одни лишь рост и сила приносят победу. Но в этот день он столкнулся с противницей, обученной Chante-Lames Монфора, вооружённой серебросталью, благословлённой кровью Отпрыска Небес. Когда Рейн отвела его первый удар, отбила второй стремительным выпадом ему в лицо, Железносерд узнал, как мало стоят рост и сила.

Серебросталь рассекла ему щёку — простая царапина для дитяти Восс. Но когда кровь Диор коснулась его плоти, он отпрянул, и глаза его расширились. Мы услышали звук, хотя не просто звук, а… ощущение. Будто вся земля содрогнулась, а затем застыла. И тогда родился огонь, достаточно жаркий, чтобы расплавить клинок ангела, и забурлил, бело-раскалённый, по коже того Железносерда.

Он закричал, в агонии, пузырясь. Огонь поглотил его лицо, его кафтан. Мёртвая плоть занялась, как трут в утраченные летние дни. И вот голова его свалилась с плеч — позвоночник рассёк клинок в руке бастарда Девятимечной.

— Молодчина, моя девочка, — выдохнула Диор.

Рейн ухмыльнулась, крутанув окровавленный клинок. Но победа Принцессы была недолгой. Едва пепел её недруга осыпался на палубу, как в свалку вступили новые Железносерды — прыгая с «Натиска» и приземляясь на кормовой замок. Их было ещё трое: одноглазый разбойник в капитанском плаще, малый с брюхом, как пивная бочка, и проворная женщина в охотничьей коже, с рыжими волосами, заплетёнными в косы убийцы. Эта последняя показалась нам знакомой, хоть в хаосе мы её и не признали, всё ещё взвиваясь к свалке вслед за Марин, отчаянно стремясь добраться до Диор, прежде чем эти новички её срубят.

Принцесса встретила капитана, но пивное брюхо выхватил два ножа, и он с рыжей женщиной обошли меч Рейн с боков. И, не имея иного выхода, Диор выбросила вперёд руку.

Кровь брызнула яркой дугой, но вампиры были слишком проворны, плясали под каплями, смыкаясь стремительно. Стиснув зубы, Святой Грааль Сан-Мишона выманила ещё крови, и та сгустилась, отвердела, выкованная её волей в клинок из сочащегося багрянца.

Пивное брюхо шёл вперёд, не дрогнув, не понимая, что видит. Но рыжая женщина тогда замерла, щурясь сквозь чёрную игнисову мглу, сквозь пляшущие угли, сквозь пистолетный дым, и глаза её расширились, когда она наконец шепнула:

— Лашанс.

Теперь мы её узнали — недруга из прошлой жизни. Мы могли представить её среди собратьев, как мы дрались на Мере, как Габриэль и Диор отправили Дантона Восс в ад. Ибо это была одна из псов Велленского Зверя, пережившая и смерть своего господина, и немилость его отца, и служившая теперь, как видно, в его флоте.

— Ройшин… — шепнула Диор.

И тогда явилась Марин.

Багряная буря поглотила палубу. Мы услышали, как вскрикнуло Пивное Брюхо, как сталь Рейн ударила о сталь мёртвого капитана. Мы низверглись тоже, сотни капель, вновь сливаясь в одно, прорезая бойню и входя капитану в спину. Железносерд пошатнулся, дымящаяся рана была прорезана сквозь его хребет нашим клинком. И вздох его боли стал криком, когда помазанный клинок Рейн рассёк ему кожу, и тело его вспыхнуло пламенем.

Битва оборачивалась, Железносерды падали, и люди Диор резали их ломающихся рабов, точно ножи. И в самом сердце той кроворазумной молотилки, где люди бились, кричали и умирали, Ройшин Рыжая глядела на Диор, шипя сквозь клыки холодное обещание:

— Мой Король скоро тебя увидит.

И, обернувшись, Железносерд нырнул в воду, точно копьё.

— РАССВЕТ БЫЛ НАШ.

— «Натиск» пылал, хребет его трещал, покуда он соскальзывал под волны. Пушки «Исчадия» смолкли, а «Дитя Тени» безвольно дрейфовало в тумане, и палубы его были устланы трупами. Диор стояла посреди всего этого, с расширенными глазами, забрызганная багрянцем. Но если не считать нескольких очагов сопротивления под палубами, битва была окончена.

— Победа! — крикнул капитан а Коннелл, вздымая алый клинок. — За Граааа-а-аль!

Клич подхватили, люди ревели, обнимались, выкликали имя Диор. Но как ни была она избита и истерзана, Грааль не тратила времени на торжества, спускаясь по скользким от крови палубам и возлагая алые ладони на своих раненых. Вид того, как она исцеляет умирающих, заставил наше сердце петь, и я знала, что вот в этом и будет наша величайшая сила в грядущие ночи. По правде, сеньор, число убитых в самой битве невелико. Большинство умирает после — кровопотеря и заражение уносят больше жизней, чем смертельные удары. Но если горстку Развязанных и сразили наповал в нашей стычке, то всякого раненого, что ещё дышал, теперь могла спасти святая кровь Диор.

Марин сотворила знак колеса, шепча: «Благодарение тебе, о Господи».

— Помогите!

Крик был слабым, едва не поглощённым грохотом волн.

— По-моги-и-ите!

Элайна стояла, упершись лапами в поручень, и гончая лаяла на море. Рейн побежала на корму, мы рядом с нею, вглядываясь в волны. Вдали, в нашем кильватере, мы увидели две фигуры — пригожего монсье с намокшими, чёрными как тушь локонами и огневолосую женщину у него на руках.

— Феба… — прошипела Принцесса, срывая с себя кольчужную рубаху.

Мы нырнули беззвучно, Рейн и мы, ударившись о воду как одно. Вместе мы поплыли — сквозь зыбь и пену, к машущему псарю. Хоакин, верно, прыгнул за борт, когда Феба свалилась в воду, — единственный в свалке, у кого хватило присутствия духа заметить её падение и силы — удержать её на плаву в её нагруднике. Но силы мсье Маренна теперь иссякали, ведьма плоти мёртвым грузом висела у него на руках, и кровь сочилась из жуткой раны в её глазу и черепе.

Мы добрались до парня первыми, подняв Фебу над водой, Рейн подоспела вскоре. Втроём, влача четвёртую, мы поплыли обратно к «Искательнице», и Развязанные собирались у планширей, покуда капитан а Коннелл бросал нам линь, а Элайна бегала паническими кругами. Мы ухватились, нас потянули из волн, мы поддерживали вес Фебы с помощью Хоакина. Кряхтя, мы перевалились через борт, окровавленная закатная плясунья распласталась на палубе подле нас. Диор опустилась на колени у Фебы, алая ладонь поднята и наготове. Но выстрел в голову был свинцовым, не серебряным, и раны ведьмы плоти уже затягивались.

Хотя, если б ей просто дали утонуть…

— Молодец, Хоакин, — выдохнула Рейн, отдирая от лица намокшую солёную косу.

Парень лишь кивнул, слишком измотанный для слов, выдавив усталую улыбку, покуда народ хлопал его по спине, а Элайна вылизывала ему всё лицо. Феба кашлянула багрянцем, перекатилась на живот, и кровь текла из её лопнувшего глаза, когда она простонала:

— Д-для лилейно-белой н-н-нордской пизды…

Псарь ухмыльнулся, похлопал Фебу по плечам. Хоть и почти скрытый под её мокрыми кудрями, звериный взгляд ведьмы плоти скользнул ко мне.

— Моя благодарность, маэбх'лайр, — прорычала она.

— Не за что, ведьма плоти.

Вздохнув с облегчением, Диор поднялась на дрожащих ногах, оглядывая омытую кровью палубу вокруг. Наша первая битва была славной, и победа далась нам не слишком дорогой ценой. Но все знали, что наша война едва началась.

— Она тебя знала.

Это говорила Рейн, вглядываясь в бурлящие волны.

— Тот Восс, что ускользнул в воду. Она знала, кто ты.

Диор кивнула, обратив теперь глаза к востоку. — Её имя Ройшин. Ройшин Рыжая. Она была одной из псов Дантона. Габ, Селин и я бились с нею на Мере в прошлом году.

— Она бежала, когда Велленский Зверь был сражён, — сказали мы, встав рядом с Граалем у планширя. — Мы полагали, Фабьен убьёт её за провал.

— Нет.

Все глаза обратились к Марин, когда она заговорила, и многие вздрогнули при виде её. Дитя, фарфоровая кожа и пригожее платье, насквозь пропитанное кровью её несчётных жертв.

— Лжец. Отступник. Чёрносердый слуга Бездны. Всем этим Фабьен Восс воистину есть. Но высококровных Железносердов не столь много, чтоб он отшвыривал их в приступе досады. Коли есть на этой земле некая ценность, какую тот кровавый тиран чтит дорого, то это родня.

— И она спешит ему рассказать, — шепнула Диор. — Что я здесь.

— Может, он уже знает, — ответили мы. — Фабьен может оседлать разумы своих слуг, коли пожелает. Кто скажет, не следил ли он за нами этим утром?

Марин кивнула, глаза её были жёстки и холодны. — Нам должно плыть в Августин со всею скоростью.

Капитан а Коннелл глянул тогда на небеса, что клубились мрачно и темно.

— Идёт буря.

Но Матерь Марин лишь улыбнулась.

— Мы и есть буря.

Был дан приказ, проведён спешный ремонт — «Искательницу» изодрали до костей пушки Восс. Хромая по бурлящим волнам, мы резали на восток, всё на восток. Мгла редела пред нами, солнце мертводня вползало выше, и сквозь завесу впереди, после месяцев в море, мы наконец, благословенно, узрели цель нашего пути.

Рейн взяла Диор за руку, шепча в серость:

— Элидэн…

Легендарная родина династии Августин. После столь долгих поисков прибыть к ней оказалось делом, по правде, мрачным: барашки волн грызли тёмные утёсы, сланцевые берега всё ещё были подёрнуты серым инеем. Лето ещё медлило, краткая осень даже не наступила, но снега Элидэна, казалось, как-то не до конца растаяли, и шквал с того берега был чудовищем — сплошь ледяные когти и мёрзлые зубы. И всё же по палубам «Искательницы» прокатилось ликование, барабанный бой удвоил темп, вёсла резали воду, как ножи.

— Что это? — спросила Диор.

Восторг угас, когда вопрос Грааля повторили среди людей. Мы увидели огни в мгле впереди — пару мерцающих янтарных свечений, столь густых, что они казались почти красными.

— Маяки? — предположил Хоакин.

— Нет, мсье Маренн. — Я качнула нашей головой. — Не маяки.

Диор остановилась, повернулась к нам. — Селин?

— Тиски. Они горят.

Мои слова разнеслись в тиши, и ни единого ликования не было слышно после. Сквозь мглу впереди они вставали — мрачные силуэты замков на вершинах утёсов, стерегущие северный и южный берега реки Бени, соединённые природным каменным пролётом. То были легендарные Тиски Филиппа — прибрежные крепости, что семнадцатый Император Элидэна возвёл, дабы защитить южный фланг своей столицы. Но когда «Искательница» резала сквозь брызги и зыбь, смрад смерти поднялся над вонью сернистых снегов и рассола, и все увидели, что некогда вздымавшиеся валы Тисков повержены, камни вычернены ещё горящими кое-где огнями, и те могучие крепости обращены в ничто, в выпотрошенные оболочки.

— Сладкие Матери-луны, — выдохнула Феба. — Вы только гляньте…

Мрачный ропот пробежал по палубам, Развязанные переглядывались испуганными глазами. Покуда мы гребли к устью Бени, мы увидели формы, встающие из вод, точно руки утонувших мореходов. Мачты, поняли мы. Мачты дюжинами — обломки великих кораблей, разбитых и разбросанных по дну залива, и изодранные паруса свисали саванами над трупами, устилавшими их палубы. На полотнищах мы видели единорога и пять скрещённых мечей дома Августин и мрачных белых во́ронов Крови Восс.

— Что, чёрт возьми, здесь стряслось? — шепнул Хоакин.

— Сапфировое Воинство. — Капитан а Коннелл сотворил знак колеса. — Флот Императора Александра. Величайший флот, какой когда-либо знал этот мир. Его больше нет.

— Восс заплатил за это дорого, — пробормотала Рейн, кивнув на во́роньи паруса.

— Бьюсь об заклад, он считает цену справедливой, — сказал капитан, глянув на разбитые форты наверху.

— А столица? — спросил Хоакин.

А Коннелл лишь покачал тогда головой, не зная больше прочих.

Все смотрели на Диор, что стояла мрачная и бледная на кормовом замке. Глаза её были прикованы к берегу, покуда «Искательница» резала всё ближе к устью Бени. Никто не знал, что ждёт нас вверх по той реке. Город в осаде? Столица в руинах? Вечный Король, уже воссевший на Пятисложный трон?

Мы проследили за её взглядом, и среди расщеплённых брусьев и изувеченных трупов мы увидели бледную форму, бредущую сквозь рассол. Мальчик, поняла я. Не старше двенадцати, ему было. Промокшая матросская одежда висела на его теле — бриджи до колен и шейный платок элидэнской желтизны. Он раздулся от долгого пребывания в воде, двигаясь по отмели спотыкающейся поступью слишком долго мёртвого. Мы смотрели, как он опускается на колени, вцепляется в другого мёртвого матроса и вонзает зубы в разбухшую плоть. Но когда мы проплывали мимо, тот мёртвый мальчик оторвал рот от своей трапезы, и прогорклая кровь сочилась с игольчатых клыков, и он уставился на Диор.

Он поднял одну руку, будто тянулся к Граалю. Диор подняла в ответ свою раненую ладонь. Ту ладонь, что исцеляла больных. Спасала умирающих. Алую Длань Бога.

И там, в том стылом, кровавом рассвете, мёртвый мальчик закричал.

Боже Всемогущий, это был ужасный звук. Раздирающий уши. Разрывающий сердце. Его холод омыл палубы «Искательницы» и пропитал всякую душу насквозь. Будто этот мальчик как-то знал — той изъеденной гнилью, разбухшей частью своего мозга, что вообще ещё что-то знала, — что, сколько ран она ни исцелила, сколько жизней ни спасла, его она спасти не могла.

Не старше двенадцати, ему было.

Диор стиснула тогда челюсти. Сжав раненые пальцы в кулак.

— Плывём дальше, капитан.

И мы поплыли. Сквозь то забитое трупами устье, в воды Бени за ним. Не было теперь разговоров на «Искательнице»; каждого держала хваткой виденная только что картина, и каждый гадал, что ждёт выше по реке. Ветер был холоден, как смерть, и это поразило нас странным; ибо хоть в Элидэне ныне и правило мрачное лето, инеи вдоль берегов Бени не таяли, и мёртвые деревья были убраны люстрами льда. Тяжёлые удары звенели, покуда мы резали вверх по реке, — песнь льда, что бился теперь о наш корпус. Не было в воздухе запаха гнили. Ни вони выкопанных трупов, ни плесневелых грибных сплетений. Лишь слабая вонь серы, поднимавшаяся теперь с запахом…

— Дыма, — прорычала Феба.

Ветер стал чудовищем, воющим и диким, и Развязанные обращали растерянные глаза к небесам. Тогда повалил снег; снег, будто лето было лишь сном. Мы скользили мимо сторожевых башен и застав, выпотрошенных и павших. Мимо рыбацких городков, сравненных с землёй. Запустение, и ледяные поля всё толще, и снега всё гуще.

— Д-Диор…

Грааль обернулась, когда мы заговорили, поражённая болью в нашем голосе. Глаза её расширились, когда мы подняли одну дрожащую руку, и тонкие струйки дыма поднимались с нашей кожи.

— Дерьмо, — выдохнула она. — Вода?

Марин кивнула, глянув за планширь. — Она преснеет, святое дитя.

— Ступай. Мы пристанем к берегу, как только сможем.

Мы сделали, как она велела, спустившись на главную палубу, мимо широкоглазых Развязанных. Наши гробы подняли снизу, мраморный ангел Марин лёг рядом с тяжёлым сосновым ящиком, что я держала в трюме; мы не желали оказаться запертыми под палубами, если «Искательница» пойдёт ко дну. Боль нарастала — огонь в нашей коже и страх в наших костях, и такова была власть реки, что мы не могли даже оставить позади нашего мотылька, чтобы он смотрел вместо нас. Марин кивнула мне, забираясь в свой саркофаг, и, с кожей в волдырях, с кровоточащими глазами, я опустилась в наш. Дрожащими руками мы задвинули крышку, под нами холодная земля и грубое дерево со всех сторон, и мы шептали благодарность Богу, покуда боль начинала стихать.

Но страх остался.

Мы не были вовсе бесчувственны, всё ещё способные обонять, слышать; надвигающийся запах опалённого дерева и горящей плоти, слабую песнь стали, бури и криков. Густеющий лёд бился о корпус, и сквозь тот алый аромат мы шли вперёд, ветер выл яростью, и над тем бездушным воплем мы услышали крик с кормового замка.

— Августин! — взревел Хоакин. — Августин!

Клич радости раздался в ответ — после столь долгого пути по морю наконец достичь её. Но вскоре пришли крики смятения, шёпотом — проклятия и молитвы. Боевая песнь росла громче, смрад резни поднимался, и мы сжимали кулаки, беспомощные в нашем маленьком деревянном ящике, не имея понятия, к чему приближаемся или что приближается к нам.

Грянули пушки, брусья разлетелись, «Искательница» содрогнулась. Мы слышали, как ревёт Диор, крики боли, оклики «Паруса по правому борту!», вой пушек «Искательницы» и лай псов покрупнее в ответ. Брусья разбивались, такелаж рвался, люди кричали в агонии, и мы стонали вместе с ними. Всё, что я сделала, всё, что я отдала, — и вот я здесь, бесполезная и никчёмная. Те мгновения были, думаю, тяжелейшими за всю мою войну. Те немые минуты, что казались годами. Запертая в том ящике, как червь, слепая, бессильная, вновь напоминаемая о том, чем я была на деле.

Не благословлённой, но проклятой.

Грохот, крики, гимн поющей стали росли громче. И под всем этим мы могли учуять его; такой поток крови, что то, верно, была река. Выше, глубже, острее, но не менее необъятный, поднимался смрад бойни, вонь смерти столь густая и спелая, что, казалось, поглощала нас целиком. И я знала тогда, что́ это мы чуяли.

Порченые.

Порченые в таком числе, что могли превратить весь этот мир в могилу.

Пушка гавкнула снова, дерево раскололось, полотно порвалось. «Готовьсь отражать!» — раздался рёв, и я молила Бога дать сил пройти через это. Над гамом, шумом, буйством мы услышали крик Диор, и наша кожа закололась от этого звука.

— Мужайтесь же! Бог сто́ит с на…

И тогда раздался треск, громовой и резкий. Хруст сотни деревянных рёбер, гром ломающегося хребта. Что-то ударило в правый борт «Искательницы», и я почувствовала, как наш гроб рвануло вбок, вдруг невесомый. У меня хватило присутствия духа вонзить наши когти в крышку, чтобы её не сорвало, и тогда я сама полетела — я и мой маленький сосновый ящик, кувыркаясь в воздухе, точно детская игрушка. Мы закричали тогда, зная, куда летим, — в реку, о святый Боже, в РЕКУ, — беспомощные ныне, лишь молиться. И тогда мы ударились о воду, и мир перевернулся кувырком. Голоса внутри меня вскричали, все они в ужасе, Вулфрик громче всех; отдать столь много, зайти столь далеко — лишь чтобы пасть здесь, в самом конце.

Вода хлынула в наш гроб, стремительная и потрясающе холодная.

С нашим последним вздохом мы воззвали к Богу в вышних.

И вниз, вниз, во тьму, мы погружались.

— Что ж. — Жан-Франсуа прочистил горло, обмакнул перо. — Дерьмо?

Последняя Лиат глядела за реку, бледные губы изогнулись.

— Поэт вдобавок к летописцу. Вы создание многих талантов, маркиз.

— Поберегитесь, мадемуазель Кастия. — Вампир многозначительно глянул на своих рабов, что всё ещё стояли с факелами наготове. — Беседа наша покуда была довольно приятной, если учесть всё. Мне было бы жаль, окончись она слезами. Или криками.

Последняя Лиат улыбнулась.

— Я бы определённо предпочла одно другому.

— Как же вы уцелели? — потребовал летописец. — Погружение в пресную проточную воду сулит гибель любому из нашего рода, Железносерд он или нет.

— Мы всё ещё были внутри нашего гроба. — Селин пожала плечами, чёрные глаза устремлены на бегущие меж ними потоки. — Мы, кровная родня, можем в них пересекать реки. Похоже, в них же нас можно и потопить. Формальность, полагаю, но не та, на какую мы стали бы пенять. И всё же, когда те воды хлынули внутрь и тьма поглотила нас, мысль, что мы не уничтожены, принесла мало утешения. Мы могли быть в безопасности внутри нашего гроба, но покинуть его уж точно не могли. И когда он с глухим стуком улёгся на дно Бени, мы знали верно и истинно, что попались.

Этой мысли хватило бы, чтобы навести ужас, но хуже было знание, что битва всё ещё бушует над головой, а у нас нет способа помочь Диор. Я не имела понятия, как глубоко мы погрузились, но падали мы далеко. И хоть мы и слышали приглушённые пушки, крики, мы не имели понятия, что происходит, кроме того, что судьба мира и всякой души в нём висит на волоске.

И там мы лежали. Совершенно, полностью беспомощные.

«Глупица».

Голос его эхом отдался в моей голове; наставник, мастер, чудовище.

«Не сейчас, Вулфрик», — прошипела я.

«Если не сейчас, то когда?»

Требование прозвенело в моей тьме, в моём черепе. И хоть тело моё ещё было погружено в ту водяную гробницу, я ощутила, как стены вокруг меня пошли рябью.

Земля сдвинулась у меня под ногами.

Всё вокруг меня расплеталось…

Не могу сказать, Вулфрик ли творил свои дары. Порождение моего собственного страха? Бред, или морок, или нечто меж ними? Но я обнаружила, что стою в сердце огромной залы. Залы, выстроенной лишь моим разумом. Стены были круглыми, точно у некоего великого собора, сплошь из панелей сверкающего серебра — тысяча зеркал, тысяча отражений.

И с каждой яркой поверхности на меня смотрело его оскаленное лицо.

«Долго ль, покуда признаешь, что сие тебе не по силам?» — потребовал он.

«Никогда», — ответила я.

«Сколькими разными способами способна ты потерпеть крах?»

«Мера наша не в том, сколь часто мы спотыкаемся. Но сколь часто встаём».

«И как же ты восстанешь из этого?» — прошипел он, кипя за стеклом вокруг меня. «Станем ли мы ждать тут, внизу, покуда эти доски сгниют, а плоть смоет с наших костей?»

Он бил кулаками по тем зеркалам, и стекло шло рябью под его ударами. Но как ни была я напугана, как ни печалилась тому, чем мы стали, я стояла пред ним во весь рост.

«Мои кости. Моё тело. Я одолела тебя».

«Ты предала меня».

«Не более, чем ты — меня. И мне жаль об этом. Но мастер теперь я».

Вулфрик отступил, утонув обратно за теми посеребрёнными поверхностями. Но другой голос раздался тогда в том соборе моего разума, чёрный и кипящий ненавистью.

«Ты не мастер ничего».

Я вздохнула, обернувшись теперь к новоприбывшей, что вставала в зеркалах за моей спиной.

«Принц Алина. Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам».

Душегубица смотрела на меня из-за отражений — ещё одна душа в моём хоре. Глаза её были пустой вечностью, мысли холодны, как жизнь, прожитая без любви.

«Отец мой обратит в руины твои мечты, дитя. И когда взор его падёт на тебя, на щенка, что убил его дочь, грянет ад, за кото…»

«Молчи, шавка», — прошипел Вулфрик, костяшками колотя теперь по зеркалам напротив Алининых. «Не тебе здесь говорить. Ступай обратно во тьму, где твоё место».

«Звать меня шавкой?» — рассмеялась Алина. «Тебе, что бежал из павшего Шарбурга?»

«Шавка и более того. Холуй. Подлиза. Орудие Бездны».

«Ах, милый Вулфрик». — Душегубица склонила голову, улыбаясь остро и злобно. «Сколь немощен твой огонь. Сколь никчёмна твоя ярость. Ты и твои Отступники жаждали выпить весь мир досуха. Какова ирония — найти тебя выпитым здесь, внизу, подле меня».

«Тихо. Оба».

Тишина пала, когда я выплюнула приказ, но, увы, длилась она недолго. Ещё одно лицо задрожало, обретая чёткость средь тех зеркал, ещё один голос поднялся в этом соборе моей души — Дмитрий Дивок, угрюмый, тихий, ноющий, как всегда. «Так вот как всё кончается?»

«Боже на небесах, прекрати своё блеяние, а?» — выплюнул Вулфрик.

«…Или что?»

«Молчите, вы оба», — выплюнула Алина.

«Прошу прощения, мадам, к вам разве кто-то обращался?»

«Не смей говорить со мной таким тоном, щенок. Я твоя старшая и твоя…»

Ещё лица колыхнулись в чёткость на серебре тогда, ещё голоса поднялись в тиши; смятение вздувалось в той огромной зале, в той чёрной гробнице под водой, колотя по серебру и грозя захлестнуть всё, чем я была.

«Не может же всё так кончиться, верно? Боже, неужто после всего, что мы свершили?»

«Я не уйду тихо в ту долгую тьму, клянусь в том».

«Худородное, козье отродье шлюхино. Будь мы во плоти, я содрала бы…»

«Что ж, мы не во плоти, так ведь? Так что не соизволите ли вы все заткнуть свои окаянные…»

«МОЛЧАТЬ!»

Мой рёв прозвенел во тьме, и зеркала задрожали. И хоть много душ было в том жутком хоре, собор, в коем они пели, был мною. Гомон затих, зеркала опустели от обвиняющих лиц, тишина воцарилась в моём черепе. И в той тиши, на тех серебряных панелях, единственное лицо проступило в бытие, обрамлённое золотистыми локонами.

«Мы умрём?» — прошептала Викторина.

«Вероятно».

«…Мы попадём в ад?»

Я вздохнула тогда. Не осталось во мне довольно, чтобы лгать.

«Определённо».

Гроб качнулся, удар сотряс остов вокруг нас. Ужас наполнил нас тогда — мысль, что ящик может сломаться, и не останется ничего меж нами и рекой. Но раздался ещё удар, сильнее, а за ним — приглушённый водой голос, и мы почувствовали, как нас поднимают, вверх, вверх, из той адской тьмы. Голоса внутри меня вдруг вновь стали смятением; облегчение, ликование, бесформенный гомон наполнил собор нашего черепа. Яркий свет расколол тогда нашу тьму, и та зала зеркал вокруг нас разлетелась, когда наш гроб опрокинули, выплеснув нас и волну ледяной воды на укрытый снегом берег.

Грубые руки вздёрнули нас, и наше сердце сжалось, когда мы узнали его в омытом дымом свете.

— Хоакин…

Парень кивнул, бледный и мрачный. Его гончая Элайна бегала кругами, лая от тревоги. Хоакин промок, губы и ногти посинели от речного холода, но всё же…

— Ты спас нас.

— Поблагодаришь позже, мадемуазель Кастия. Грааль нужна ты теперь.

Упоминание Диор стряхнуло последний след оторопи с наших костей. И, отдёрнув занавес мокрых волос с глаз, мы оглядели берег, на коем стояли, разбитые причалы и пристани, осознав наконец, где мы.

— Слава Богу… — выдохнули мы.

Огромная метрополия, дух захватывающая в размахе. Мы видели Рив-Сюд за скованной льдом рекой — могучее промышленное горнило, изрыгающее дым в небо. Мы стояли на берегах Рив-Нора, обители простого люда города, соли его земли. А в центре, на великом острове посреди мёрзлых льдин Бени, стоял Рив-Кёр — бьющееся сердце столицы. На неприступных утёсах он высился; вздымающиеся валы белого камня, мили в измерении. За теми древними укреплениями мы видели златостеклянные шпили прославленного Cathédrale de Lumière⁴⁷, башни Château Impérial. То был великий Августин, сердце и душа имперской власти на земле. Но хоть эти стены и стояли ещё с тех пор, как Сан-Максимилль вёл свою войну за объединение, прежде чем его сыновья и внуки выковали его Пятисложный трон, мы видели сквозь клубящуюся мглу и дым…

— Весь этот город в жопе, — сказал Хоакин.

Псарь говорил правду. Сквозь падающий снег мы заметили пожары, бушующие по Рив-Нору; по меньшей мере часть древней метрополии была в огне. Рив-Сюд был совершенно опустошён, его могучий порт сравнён до самой ещё мёрзлой кромки воды. Все, кроме одного, великие мосты, связующие Рив-Кёр с берегами, были снесены — разнесены в щепу тем, что, верно, было кулаками самого Бога. Один лишь тот мост стоял — великий пролёт из бледного камня и широких арок, последнее звено от Рив-Кёра к нашему северному берегу.

Единственный оставшийся путь в сердце города.

Чёрный дым змеился вверх к небесам, и хоть солнце ещё не село, вся метрополия была окутана тьмой и холодом, глубокими, как ночь. Но сквозь мглу и иней, средь раскинувшихся вокруг нас портовых зданий, мы могли видеть бегущие фигуры, слышать слабую песнь стали и крики умирающих. Битва бушевала на этом северном берегу — великая сила, бледная, бескровная и гнилая, теснилась по улицам к тому последнему мосту, а оттуда — к сердцу столицы.

— Семеро Мучеников… — выдохнули мы.

Вампиры.

Вампиры в числе, какое нам и не снилось.

— Хоакин, я нашёл её!

Мы обернулись на крик, увидели, как один из четырёх Каллумов выныривает из Бени, рыжие волосы прилипли к его щекам, когда он крикнул: «Гроб малышки, он здесь, внизу!»

— Диор послала нас найти вас обеих, — сказал Хоакин, поворачиваясь ко мне. — Она бьётся с Фебой и остальными, пробиваясь к мосту. Но Мёртвым, кажется, нет числа, и если они достигнут привратной башни прежде нас…

— Мы будем отрезаны. — Мы стиснули челюсти, вонзая ногти в ладони и пуская багрянец течь. — Приведи Матерь Марин, храбрый Хоакин. Я помогу Граалю.

Псарь кивнул, бредя по воде к Каллуму. Не оглядываясь, мы метнулись через разбитые причалы в путаницу узких улочек. Мы могли слышать голос Диор, слабо звучавший над хором стали и криков, и наши сапоги скользили в свежевыпавшем снегу и липкой красной слякоти. Кровь омывала булыжник у нас под ногами, и проулки и улицы, по коим мы бежали, были забиты трупами. Я была выбита из равновесия, неуверенна, ввергнута в битву, уже наполовину отыгранную, без истинного понимания её очертаний. Я знала лишь, что Грааль — в самой гуще, и потому в ту гущу мы и ринулись.

Те следующие часы были хаосом, летописец. У меня поистине нет слов, чтобы вместить всё, что я видела и сделала. Когда мы бились в битве при Дун-Мэргенне, всё было резнёй и дикостью, оглушающим движением, но линии боя хотя бы были ясны — наши войска врезались внутрь, в обороняющихся Дивоков, а легионы Восс врезались в нас с тыла. Но в тот алый день в Рив-Норе линий не было вовсе.

Улицы были извилисты, доходные дома высоки — всё к тому, чтобы помешать вторгшейся силе держать направление. И всего в квартале от речной кромки каждая из тех улиц была попросту затоплена — отважными людьми в золотых коттах Александра III, горожанами, бегущими спасать жизни, и ордой порченых, какой мы никогда не видели.

Число их казалось немыслимым. Бесконечная гнилая река, рушащаяся по проулкам, кувыркающаяся, скребущаяся и швыряющая себя через крыши. Ни порядка, ни лада, ни смысла в этом, казалось поначалу, не было вовсе. Ни стройных рядов людей, ни упорядоченных вылазок в свалку. Лишь массы тел, бьющиеся, рушащиеся и молотящие друг друга, когти рвут и клыки пронзают, и пожары пылают, и обрывки писания взмывают над криками, и вспышки серебряного света пронзают мрак. И кровь, маркиз.

Боже на небесах, столько крови.

— Мы взметнулись на крыши, среди кувыркающихся Мёртвых, и смрад гнили, крови и дыма был столь густ, что мы могли бы разодрать им воздух и увидеть, как наши ногти чернеют. Пробиваясь в гору, мы бились столь же против защитников, сколь и против нападавших — люди Александра ведь и понятия не имели, что я им друг. Наше тело пронзали выстрелы жгучего серебра, наши волосы вспыхивали от пылающих арбалетных болтов. Дым жёг нам глаза, и искры опаляли нашу кожу, и наш кровавый клинок резал акры и акры Мёртвого мяса.

— Порченые, коих мы разили, были всех видов и размеров; молодые и старые, мужчины, женщины и дети, иные столь гнилые, что едва могли ходить, иные достаточно свежие, чтобы быть почти высококровными. Нам и не снилась битва столь огромная, столь ужасающая. Мы видели последствия нападения Черносерда на Дун-Мэргенн; те древние стены, разбитые в щебень нечестивой мощью Дивоков. Но сила Восс крылась в железе их кожи и в стали их умов. И чем глубже мы прорезали свой путь в ту бойню, в ту резню, в ту бесконечную, прожорливую пасть войны, тем больше я страшилась.

Последняя Лиат смолкла, чёрные глаза на тёмных водах. Как часто бывало, Жан-Франсуа обнаружил, что захвачен битвой, и перо стремительно текло, покуда Селин говорила. Но тишина зазвенела теперь, прерываемая лишь бегом реки, и он поднял взгляд, выгнув бровь.

— Чего же вы страшились, мадемуазель Кастия?

Селин всё ещё была нема. Ноги её были скрещены под нею на маслянистом камне, локти на коленях, пальцы домиком у губ. Она казалась тогда статуей — неким чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и хоть она и молчала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто у неё в голове.

— Мадемуазель Каст…

— Мой дед был гением. Мне больно это говорить. Но Фабьен Восс, быть может, был самым изобретательным военным умом, какой знал этот мир. В ночи до гибели дней породить порченого было источником позора в обществе кровной родни. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. А произвести на свет уродливого идиота, не способного понять ничего, кроме голода, могло лишь навлечь беду к твоему порогу. Порченых попросту убивали, когда они вставали. Неудобство, конфуз, прискорбный, но неизбежный побочный плод вампирского состояния.

Но когда число их вздулось после того, как угасла дневная звезда, именно Фабьен первым узрел их полезность. И именно Фабьен всегда применял их с величайшим действием. Грязнокровки — создания-идиоты, видите ли. Они идут туда, где пища, они трепещут пред роднёй старше и сильнее, но большинство им недостаёт ума, чтобы понять сложные приказы. Даже после успехов моего деда в Нордлунде кровавые владыки иных линий всё ещё применяли их как простую ударную силу. Корм для пушек, зерно для мельницы. Но через свои дары Восс способны говорить напрямую с разумом порченого, летописец. Они не только могут отдавать приказы, какие поймёт даже самый разложившийся грязнокровка, — они могут делать это телепатически, через всё поле боя. И, прорезая свой путь в гору сквозь тот хаос, мы начали осознавать, что это вовсе не хаос, а жуткий, кричащий, кровавый балет, направляемый скрытыми и всевидящими руками.

Средь орды порченых были высококровки. Бледные фигуры с глазами из стали и кожей из железа. Они не сражались, если их не вынуждали, предпочитая давать грязнокровкам убивать за них. Но они всегда присутствовали средь толп порченых; гнали их вперёд и оттягивали назад, обманывали и обходили с флангов, заманивали и истребляли, движимые умом, какого не сумела бы собрать ни одна родня в одиночку. Глядя на картину целиком сверху, мы видели, что порченые движутся, точно великие стаи ласточек, какие я видела маленькой девочкой; кружащие, перекатывающиеся и режущие небеса над нашей деревней. И мы осознали, что каждый высококровка — лишь единая нить в огромной паутине, единый стежок в великом телепатическом гобелене, единая струна в грандиозном и ужасном оркестре, что играл реквием по миру.

И я знала дирижёра, писавшего напев.

— Держать! Держать здесь!

Знакомый голос поднялся над гвалтом впереди, и наше сердце запело.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ, БРАТЬЯ!

Прыгая по крышам, мы прорезали стайку грязнокровок. И, метнувшись через укрытую снегом черепицу, мы глянули вниз, на омытый кровью булыжник.

Маленькая площадь; стык четырёх извилистых городских дорог, каждая заграждена наспех сваленными брусьями или измученными людьми. Их окровавленные котты были начертаны гербом Грааля либо единорогом и мечами Императора Александра. Брошенные доходные дома высились повсюду вокруг них, каменный фонтан, что когда-то, верно, был Ангелом Санаилом, стоял в сердце площади, ныне разбитый на куски. И подле того сломанного ангела, под прикрытием ведьмы плоти Дуннсар и её пригожей Принцессы Рейн, мы увидели…

— Диор!

Грааль стояла на коленях подле павшего солдата в золотой ливрее Императора. В одной руке она держала окровавленный кинжал, а другую прижимала к его истерзанному горлу. Но когда мы окликнули, она подняла взгляд, синие глаза сияли в маске из крови и пепла.

— Селин!

— Что ты делаешь?

— Да по-быстрому пивка с блядями перед мессой, на что это, блядь, по-твоему, похоже?

— Я о том, зачем ты рвёшься вперёд? Ты окружена со всех сто…

— Нам нужно добраться до моста! У гарнизона приказ взорвать его, если будет похоже, что его захватят! Если тот пролёт падёт, у нас не будет пути в Рив-Кёр!

— Взорвать…

Мы глянули поверх высоких крыш, сквозь дым и снег, в самую гущу битвы. Войска Императора бились отважно, и свет горящих колёс, вздымаемых боевыми священниками, резал мрак, пламя и серебро рассекали Мёртвый прилив. Но всё же их теснили назад, в гору, неумолимо, к великой каменной привратной крепости, стерегущей вход на тот последний мост. С нашей высоты мы видели теперь людей за работой за теми вратами; толстые пеньковые канаты змеились вниз по опорам. Под арками, притянутые, мы видели бочки, обвязанные ещё пеньковой бечевой. И наконец понимание того, что разнесло прочие мосты Августина на куски, окатило нас, точно холодная вода.

Не кулаки Бога, но…

— Чёрный игнис, — шепнули мы.

Мы видели мудрость в этом. И страшную дилемму тоже. Если защитники Августина разрушат последний мост в город, прежде чем Несметный Легион проломит те врата, они отрежут единственный путь Вечного Короля в Рив-Кёр. Но они отрежут и последний путь из города, и всякий шанс на собственное спасение…

— Они бьются за него три дня! — вскричала Диор. — Если их вынудят его разрушить, Августин будет полностью отрезан, мы должны им помочь!

Солдат, на коего Диор возложила окровавленные руки, поднялся из снега, глядя на неё в оторопи. Он был мал и косоглаз, едва больше мальчишки, его хауберк и меч ещё были свежи из кузни. Приглядевшись, мы увидели десятки новых лиц среди её отряда; большинство были облачены в окровавленные золотые котты Императора, но и в горожанах недостатка не было. Диор, очевидно, пробивалась сквозь кровавые улицы к последнему мосту — слепой, спотыкающийся выпад сквозь хаос, прежде чем сгинет всякая надежда. Но она всё же находила время спасти всякого невинного, какого встречала по пути, вырывая их из когтей смерти собственной алой рукой.

Боже, каким чудом она была…

— Где, мать вашу, Марин? — взревела она. — Мы по пизду в порченых!

— Хоакин нашёл её! Она идёт!

— Что ж, мы не можем ждать! Сумерки близятся, а после заката они станут вдвое сильнее! Эти улицы — гребаный лабиринт, мы тут ни хрена не видим. Можешь показать нам дорогу?

— Всегда.

Диор поднялась на ноги, глядя на солдат вокруг себя. Огонь в ней горел с яркостью, какой мы прежде не видели; будто вся та бесконечная, неуёмная энергия, что она копила те месяцы в море, наконец вырвалась на волю в наступающих сумерках. Но люди вокруг неё были изранены, избиты, измотаны почти до изнеможения. Большинство уже истратили кровь, что она им дала, осушив фиалы на шеях, чтобы держаться на ногах.

— Слушайте меня! — вскричала она. — Я знаю, вы устали, вы истекаете кровью, вы готовы пасть! Но я не прошу у вас ничего, чего не отдам сама! Один последний вздох! Одна последняя капля! Ради всего, что вам дорого, бейтесь со мной сейчас, и пусть ни один мужчина и ни одна женщина здесь не вложат клинок в ножны, пока мы не достигнем тех гребаных врат!

Грааль вздела кинжал, ещё влажный от её собственной крови, и оглядела воинов вокруг. Она была измазана кровью и пеплом, но красота её всё же поразила нас в самое сердце. Дочерью небес она была, кровь собственного Сына Божьего в её жилах, и там, в Рив-Норе, когда солнце кралось всё ниже к тому бесконечному горизонту, когда рок всего этого мира собирал свои плащи вокруг нас, одна девушка стояла во весь рост против той горькой, безотрадной тьмы.

И она сказала ей: «Нет».

— Как я кровоточу за вас, кровоточьте за меня!

— Сан-Диор! — раздался рёв в ответ. — ЗА ГРААЛЬ!

Прорыв начался, Развязанные ударили из устья проулка на залитую кровью улицу. Мы вели как могли через тот сводящий с ума лабиринт, мечась по крышам, перескакивая устья проулков, ища быстрейший путь к мосту. Капитан а Коннелл бился в авангарде, Феба у его фланга, когти сочились кровью. Диор стояла в сердце натиска, Рейн подле неё, но покуда её люди рубили Мёртвых украденной серебросталью, Отпрыск Небес не проливала иной крови, кроме своей. Они падали, её Развязанные, её присяжные, её крошечный легион — сильные, как рабы, но в конце концов столь же смертные, как любой иной. Но когда они падали, их товарищи рвались вперёд, всё вперёд, оставляя раненых в кильватере. А Диор опускалась на колени подле тех павших, рассекала ладонь и возлагала на них окровавленные руки.

Было нечто прекрасное в этом. Нечто чистое. Что даже посреди этой жестокости, этой рушащейся, бурлящей, смрадной машины резни Диор Лашанс не отнимала ни жизни. Она лишь давала её. Спасала её. Улыбаясь, когда свет возвращался в глаза её людей, поднимая их на ноги и целуя их в лоб, вновь крепких и целых.

Она была не разрушением, но спасением.

— Не концом, но началом.

— Единственной истинной надеждой этого мира.

Селин склонила голову, отдёрнув прядь иссиня-чёрного с незапятнанной щеки.

— Но жесточайший ангел в легионе Божьем — не Мане, не Федра и не Сараи. Это Фортуна, маркиз. Мрачная Госпожа Случай. И когда мы вывели бойцов Диор на широкий перекрёсток, наконец в виду того последнего моста, ангел отвернулась от нас.

— Перекрёсток звался Плас-Сан-Антуан. Назван он был в честь Третьего Мученика, смиренного монаха, что вывел горстку гонимых верующих из Зюдхейма, разделив залив Бурь, — позже переименован в его честь. И, оглядывая его площадь в тот день, когда солнце кралось всё ближе к своему покою, мы не могли не рассмеяться над иронией.

Море порченых заполняло ту площадь, маркиз. Солдаты, и пекари, и пахари, и оружейники — все ввергнутые в ад вечности. На них были рваные лохмотья или разодранные кольчуги, сочащиеся кровью убитых Августина. Залитый кровью, смрадный океан вампиров.

А в сердце их, верхом на великом вороном жеребце, сидела высококровка.

Были на той площади и другие Железносерды — нити в великом гобелене Вечного Короля. Но её мы увидели первой. Она была высока, бледна, как зимний плащ, страшна, как тьма пред рассветом. Её щёки и впадины глаз были вымазаны кровью, так что лицо её походило на мёртвый череп. Чёрные волосы были заплетены в косы, достаточно длинные, чтобы коснуться талии. А глаза её… о Боже, эти глаза. Глаза, что видели года сотнями и убийства тысячами. Жестокие, твёрдые и совершенно лишённые души.

Глаза Принца Вечности.

Четверо вампиров-рыцарей сидели подле неё на порабощённых конях, и все носили доспехи из тёмной пластины. Черепа украшали всякую поверхность, и Принц несла косу из той же тёмной стали, острую и жестокую, вдвое длиннее человека; ту же, что несёт Мане, Ангел Смерти. И такой она, верно, и казалась смертным, с коими сражалась, — не дочерью Вечности, но самой Смерти, явившейся сеять алую погибель среди них. Её могучий вороной скакун был убран бардом того же узора, и, обернувшись к нашей крошечной горстке, вампир уставилась через тот колышущийся океан трупов, и полночный взор пал, точно молоты, на Диор.

Когда она моргнула, мы увидели ещё одну пару глаз, нарисованную на её веках свежей кровью. И тогда она прошептала, и улыбка её была безотрадна, как конец мира.

— Лашанс.

— Блядь, — шепнула Диор.

— Блядь, — прошипела Феба.

— Бля-я-ядь, — вздохнули мы.

Вампир глядела через поле боя, и улыбка расползалась по её губам, точно разлив яда, покуда она разворачивала своего жеребца к нам. Отряд Диор уже был обложен со всех сторон, но внимание этого чудовища заставило саму Грааль замереть. Диор сжимала кинжал, её дерзкая оссийская Принцесса подле неё, окровавленная серебросталь в руках Принцессы а Мэргенн. Мы услышали страх в голосе Рейн, когда она шепнула:

— Кто это, во имя Бога?

— Ж-Железная Дева.

Говорил мальчишка-солдат, спасённый Диор, и косые глаза его были на вампирах.

— Кестрел Восс, — продолжил он, творя знак колеса. — Дочь В-Вечного Короля и предводительница его легионов. Д-десять тысяч человек пали от её клинка.

Рейн стиснула челюсти, серебросталь вздета.

— По счастью, мы не люди.

— Берегись! — вскричала Феба, озираясь. — Берегитесь, ну же! Щиты вверх! Готовьсь!

Огонь струился над головой — горящие заряды, метаемые с привратной крепости. Воздух звенел сребровыстрелами, предсмертными воплями, грохотом Мёртвых о древние стены. У Восс не было осадных орудий, и мы видели, что порченые попросту бросаются скопом на привратную башню — прилив гнилой плоти карабкался по кладке с нечестивой силой Мёртвых. И хоть солдаты Августина и бились отважно, отчаянно защищая последнюю свою дорогу из города, мы знали, что их вскоре сомнут. Если они взорвут мост прежде, чем мы переправимся, мы будем здесь в ловушке. Мало шансов на отступление и ни одного — на сдачу.

— Диор Лашанс!

Крик прозвенел над Плас-Сан-Антуан, и хоть битва у врат бушевала, порченые, теснившие нас, замерли жутковато недвижно. Кестрел Восс глядела через площадь на нашу маленькую колонну, чёрные косы обрамляли лицо из алебастра, вымазанное кровью, как у самой Смерти. Она была прекрасна, ужасна, железо и мрамор. По слухам, Кестрел была последней дочерью Торду — варварского народа из Элидэнских гор, что пил из черепов своих соседей и бросал детей в ямы биться за право взрослости ножами из кости. Она была древней, могучей, созданием старше любого в этом городе. Но когда она моргнула, мы вновь увидели те кровавые глаза, нарисованные поверх её собственных.

— Мой грозный и благородный отец шлёт тебе радостные приветствия, дитя! И тебе же я приношу искреннюю благодарность! Троих братьев и сестёр уже потеряла я в стремлении моего Короля завладеть тобою. Трёх Принцев — Дантона, Альбу, милую Алину — всех убитых ради желания обладать тобою. Я страшилась, что чаша моя осушится от родичей прежде, чем я хоть раз положу на тебя свой взор. Сколь щедро, что под конец ты сама пришла сюда — преклонить колени у моих ног.

Та коса крутанулась в руке Железной Девы, наставленная на Диор.

— Положи свой клинок на эту окровавленную землю, дитя, и преклони предо мною колено. В ответ я избавлю твой отряд от праведной бойни за убийство моих сородичей и умчу тебя отсюда к боку моего отца. Чёрный венец возложит он на твоё чело, Диор.

Та холодная улыбка углубилась ещё, и стужа повисла густо в воздухе.

— Сам Вечный Король склонится пред тобою.

— Не бойся, Цветочек, — прошипела Феба. — Мы с тобою до конца.

— О слепой котёнок, — ответила Дева. — О сгубленное дитя леса и дичи, не ведаешь ли ты, что́ ныне зришь?

Кестрел обвела резню взмахом руки.

— Это и есть конец.

Диор стиснула челюсти и, глядя тому Принцу Вечности в глаза, плюнула на землю. — Мёртвый язык, коему внял, — Мёртвый язык, что вкусил.

Улыбка Девы исчезла, как надежда на погребальном костре.

И, вздымая косу, она отсалютовала.

— Да будет так.

Началось это как дрожь, как зуд за глазами. Голос на самом краю слуха. Но он рос, от шипения к шёпоту, от шёпота к бормотанию, и с тем бормотанием пришёл холод, сочившийся наружу по жилам, покуда не стал всем, что можно было ощутить. Мы видели, как он поразил сперва младших в отряде Диор, но он расползался, как пламя по труту. Мы чуяли то же однажды прежде — в тот ужасный алый день, когда мы бились с Душегубицами при Дун-Мэргенне. И вслед за тем жутким шёпотом пришёл ужасный наплыв страха.

— Она у меня в голове! — крикнул кто-то.

Другой завопил: «Вон, ВОН, ДЬЯВОЛ!», прижав кулаки к вискам. Парень среди солдат завыл и рухнул на колени, а за ним ещё десятки. Кестрел была в их умах — в наших тоже, — и сила её множилась средь той паутины Железносердов. И в наших черепах эхом отдавался голос той грозной девы, говоривший сладкозвучно о хранимых тайнах, и сокрытых грехах, и неискупленных провалах — страшное подведение итога всем нашим смертным страхам.

«Всё, что ты отдала», — говорила она мне. «Всё, чем ты пожертвовала. Вся пролитая кровь, и сплетённая ложь, и украденные жизни. В конце концов этого никогда не будет довольно, Селин Кастия».

Она покачала головой, чёрные глаза вгрызались в мою душу.

«Тебя никогда не будет довольно».

Там, на берегах чёрной реки, глубоко в недрах Суль-Аддира, Последняя Лиат испустила вздох, что, казалось, исходил из самых подошв её сапог.

— И тогда Восс ринулась в атаку, — объявила она.

— Из всего её отряда лишь Диор не затронула сила Железной Девы. И всё же, хотя многие из спасённых ею горожан и солдат сломались при виде тех несущихся Железносердов, её Развязанные держались твёрдо. Не то чтобы они не страшились — немало было людей, побледневших при виде той надвигающейся погибели. Но неким заклятием святой крови Грааля, покуда те вампиры неслись опрометью через площадь — кони в пене, копыта громом, клинки блеском, — солдаты Диор стояли насмерть.

Селин покачала головой.

— Много им было от того проку.

— Того океана порченых хватило бы и одного, но кавалерийского удара высококровных Железносердов не ждал никто. У горстки Развязанных были копья, спешно выставленные против тех несущихся коней. Но с порчеными, рушащимися со всех сторон, удержать какой-либо строй было трудно, и, пренебрегая собственными Мёртвыми войсками, Кестрел и её всадники попросту пропахали грязнокровок и врезались в линию Диор, разбив её, как стекло. Люди кричали, и кости щепились, и доспехи рвались в лоскуты, и кольца кольчуг и кровь сверкали, точно алмазы и рубины, кружась в осыпанном снегом воздухе.

Мы были не без ответа. Хоть ведьму плоти Дуннсар и не числили среди моих ближайших друзей, она была не без искусности в бою. Сумерки были близко теперь, и зверь внутри плясуньи — никогда ближе к её поверхности, и среди тех вампиров ведьма плоти летала. Хоть плоть Железносерда и отвернёт обычную сталь, когти закатного плясуна — такая же погибель нашему роду, как огонь и серебро. И говорю вам, в тот день в Августине Феба а Дуннсар была убийством во плоти. Глаза золотого огня и когти из бритвенной кости.

Мы тоже ринулись, бросившись на скакуна тёмного рыцаря и обрушив его в снег. Мы могли слышать ужасную косу Кестрел, жавшую людей Диор, как пшеницу, но мы были не в силах её остановить. Наш противник был громадой, закалённой грузом столетий. Наш кровавый клинок разбился о его кожу, но не прежде, чем мы взяли его правую руку у запястья, прорезав пластину и кость. Он сорвал наш шарф, огромный латный кулак сомкнулся вокруг нашего лица. Но наши руки сомкнулись тогда на его горле, голоса внутри нас пели свою ярость и страх, и, спустив с поводка искусство в нас, мы вскипятили кровь в его жилах.

Битва бушевала вокруг нас, люди кричали, грязнокровки падали, Диор ревела нам биться дальше. Но там, в красной слякоти, мы боролись с тем чудовищем в одиночку. Его рука дробила наше лицо, наш глаз выскочил из глазницы. Но жилы его были теперь в огне, и почерневшая кровь кипела, поднимаясь к горлу. Знаю, мой брат твердит, что все мы молим в конце, маркиз. В ужасе пред ждущим адом. И всё же, когда Мане наконец предъявил права на моего врага, последним деянием Железносерда на этой земле было не молить о пощаде и не реветь о прощении, но плюнуть несколькими последними каплями крови мне в лицо, прежде чем тело его рассыпалось в прах.

Мы поднялись посреди той бойни, без радости в нашей победе. Феба свершила мрачное убийство над ещё одним высококровкой, и лицо её и когти были посерены пеплом. Но цена, что она заплатила, была высока — кровавые борозды по всему телу, и нутро вываливалось сквозь её пальцы, когда она столкнулась с третьим всадником — бледным принцем с длинными рыжими волосами и жестоким шрамом через щёки. Кестрел и её последний высококровный собрат прорезали Развязанных, как бритвы, и земля была устлана мёртвыми и умирающими. Шерроды, и Деррики, и Каллумы — Диор знала их всех по именам. И мы могли видеть её муку, когда они падали вокруг неё, облепленные грязнокровками либо попросту сметённые той грозной косой.

С того самого дня в Зале Изобилия, когда Марин сказала ей, что она спасёт этот забытый мир, вера Диор в себя была непоколебима. Но истина была в том, что Святой Грааль Сан-Мишона была уличной оборванкой из Лашаама, что никогда по-настоящему не видела ужасов войны. Уж точно не настолько близко, чтобы чуять кровь. Обонять смрад. Слышать крики. И, оглядываясь теперь вокруг, Диор осознала невозможное.

Она проигрывала.

Она ревела, окровавленный кинжал в руке, покуда всё больше её людей валилось вокруг. Но сколько она ни резала, как глубоко ни кровоточила, она могла лишь исцелять раненых, не воскрешать мёртвых. Феба ревела предостережение, но Железная Дева была смертью во плоти, и коса её рассекала кольчугу, и рубила кость, и отделяла души от сломанных смертных оболочек. И вскоре лишь двое стояли меж Граалем и тем Принцем Вечности.

— Принцесса двух тронов, Низкого и Высокого.

— И я.

Последняя Лиат глубоко вздохнула, смахнув тёмную прядь с губ.

— Солнце садилось. Битва вздымалась. И на той пропитанной кровью площади Рейн а Мэргенн и я стояли бок о бок. Хоть шёпот Кестрел и наполнял, верно, её разум, дочь Девятимечной не выказывала страха. И, как ни была она измучена и изранена, когда Кестрел ринулась через ту разбитую землю, Рейн ринулась ей навстречу.

— Коса Девы рассекла воздух, но Принцесса отплясала в сторону, а мы разлетелись на куски, когда лезвие прошло сквозь наше тело. Но мы уже вновь обретали облик за дугой клинка — наш обман зрения, наше заклятье крови. Хоть кожа древней Восс и была неуязвима для нашего клинка, кожа её зверя уж точно нет, и Кестрел крякнула, когда мы подсекли жеребцу ноги и обрушили всё в снега.

Кестрел поднялась из развалин, измазанная кровью. Но Рейн была уже на ней, и Дева вскоре осознала свою опасность. Клинок Принцессы был свежепомазан собственной святой кровью Грааля, и рассекал воздух в дюйме от горла Кестрел, срезав косу волос, когда Дева отшатнулась, рыча, скользя, и полночные глаза её стали ярки и широки.

— En garde, — прошипела Рейн.

Метнувшись ей во фланг, мой клинок был смазанным пятном, и резкий треск прозвенел над площадью, когда он поцеловал кожу Кестрел, оставив крошечную трещину на её фарфоровой щеке.

— Touché.

Диор смотрела, кинжал в кулаке, покуда хаос бушевал вокруг неё. Дотянувшись до разума Рейн, я могла чувствовать её поток, попадать с ним в лад своим собственным, будто Принцесса и я играли дуэт сталью и кровью. Мы бились с Кестрел лицом к лицу, и на таком расстоянии длина её косы была обузой, не благословением. На миг Кестрел показалась попятившейся. Выбитой из равновесия.

Но лишь на миг.

Хоть я и украла свою силу, Кестрел заслужила свою столетиями на поле боя. Она знала, что кровь на клинке Принцессы — кровь Диор. Она знала, что я могу выкипятить её жилы досуха. От ума столь грозного не было тайны, какую мы могли бы скрыть, ни обманного выпада, на какой она попалась бы, ни удара, какого она не предвидела бы, — мысль о нём прочитана прежде, чем стать действием. И во мгновение ока мы осознали безрассудство — биться против воина, подобного ей.

Чёрные глаза встретили наши.

Чёрные губы изогнулись в улыбке.

Кестрел крутанула своё оружие, и со звуком «снак» древко раскололось надвое; укороченная коса теперь в её левой руке, жестокий длинный клинок в правой. Дева сделала выпад, коса опустилась — слишком быстро, слишком яростно — мимо моей защиты и по моим коленям. На миг я не могла понять, почему падаю, но затем я увидела свои сапоги, плывущие в воздухе, и кровь, бьющую из культей, что она мне оставила. Но громче моего собственного крика был крик Диор; сердцеразрывающий, высокий, вопль ужаса, когда Кестрел довела удар, вскрыв Рейн а Мэргенн от рассечённого паха до самых раздробленных рёбер.

Принцесса пошатнулась, не отрывая разноцветных глаз от возлюбленной. Диор шагнула вперёд, рассекая ладонь, и губы её отдёрнулись от заостряющихся зубов, когда она смочила свой клинок.

Но слишком поздно.

Слишком, слишком поздно.

И когда сумерки наконец пали над городом, пала и Принцесса Рейн.

Вопль Диор был бесформенным, звериным, более схожим с воем, чем с криком. Глаза её наполнились слезами, когда она опустилась на колени в снег, взгляд прикован к павшей любви, ко всей той крови. И, скрючив пальцы в когти, она закричала снова, столь громко, что мы поморщились. Перекатившись на живот, скребясь в красном снегу, мы прокричали предостережение.

И Кестрел Восс обратилась к своей добыче.

Принц Вечности шагнула вперёд, протянув руку, чтобы взять свою награду. Но она замерла недвижно, чёрные глаза сузились, когда голос Диор поднялся в третьем и последнем крике.

Это было… ужасно. Рваное и мучительное. Грааль вскинула руки пред глазами, что расширились вместе с нашими, увидев, что её пальцы теперь увенчаны бритвенными когтями. Тело её начало… двигаться, не двигаясь. Не идя и не ползя, но… изгибаясь. Коробясь. Она запрокинула голову, всё ещё крича, и мы увидели, что зубы её отросли длинными и острыми, конечности подламывались, хребет выгибался, и пепельные волосы уже не просто струились по её залитым слезами щекам, но извергались из её кожи. С последним жутким хрустом, с раздиранием кольчуги и расхождением швов крик её и впрямь стал воем. И там, где мгновение назад стояла на коленях беспомощная, плачущая девушка, теперь припал к земле великий, рычащий зверь, маркиз; мех белый, и когти чёрные, и глаза ледяной синевы, устремлённые теперь на того оторопелого Принца Вечности.

Волчица.

Мы не могли поверить тому, что видим. Ужас и трепет в равной мере, и не было дыхания в нашей груди, чтобы шепнуть. Потрясение прокатилось среди окровавленных Развязанных, и те, кто ещё бился, замерли теперь при виде её. Уже не сестра, не дочь, не мессия, но зверь, вздымающийся, рычащий, дрожащий от гнева.

— Сладкая Дева-Мать, — шепнула Феба. — Диор…

Она двинулась; вспышка белого меха и клыков, залитый кровью рёв. Её челюсти сомкнулись на протянутой руке Девы и щёлкнули, перекусив сталь и плоть. Кестрел закричала; булькающий, полный ненависти вопль той, что столь стара и тверда, что забыла, каково это — испытывать боль. И, наперекор какому бы то ни было указу своего Короля, она хлестнула косой.

Оружие вгрызлось глубоко, святая кровь брызнула. Диор отбросило прочь, и она кувыркалась и рычала. Но в один удар сердца она вывернулась, встала, и пасть её и рассечённые бока сочились кровью. Та могучая волчица встряхнулась, точно вымокшая гончая, разбрызгивая ещё больше крови и поджигая порченых вокруг себя. И когда та кровь падала, сверкая, рубиновая, мы услышали знакомый свист-щелчок разрываемого воздуха, когда каждая капля становилась безупречной иглой, выкованной силой собственной воли Диор, сверкая, мерцая, замерев в воздухе вокруг её головы.

— Что за безумие сие? — прошипела Кестрел.

Привратная крепость всё ещё палила по Мёртвым, пламя чертило громовые небеса. Наше нутро наполнилось давно мёртвыми бабочками, когда мы увидели бурю крошечных красных крыльев, нисходящую сквозь дым и огонь, вьющуюся всё сжимающейся спиралью. Капли стали одним; шёлк, и алебастр, и длинные светлые локоны. И, встав теперь меж той рычащей волчицей и тем Принцем Вечности, Марин, Матерь Чудовищ, склонила голову.

— Принц Кестрел.

Железносерд хмуро глядела, искалеченную руку к груди.

— Марин Отступница.

Древняя улыбнулась, ненависть пылала в её взоре. — Долгие годы минули с тех пор, как мы бились при Шарбурге, Величество. Правосудие давно запоздало.

Волчица, что была Диор, зарычала, метнувшись в обход Марин к Деве. Но Кестрел мелькнула назад, косы хлестнули по вымазанным кровью щекам. Глаза её были прикованы к Марин, когда моя Приори выбросила руки в стороны. Кровь брызнула, разливаясь, рассекая; вихрящаяся буря кровавых клинков шипела в воздухе вокруг неё, кружась всё быстрее, всё быстрее. Диор зарычала снова, рубиновые иглы её сверкали в воздухе.

Тишь, казалось, пала тогда — не только над Железной Девой, но над всем полем боя. Будто всякая Мёртвая тварь в том Несметном Легионе, всякое высоко- и грязнокровное чудовище, что билось под знаменем Восс, замерло для ненужного вздоха. Кестрел моргнула, и вновь мы увидели те кровавые глаза, нарисованные поверх её собственных, и мы знали, мы знали, кто смотрит теперь сквозь них. Мы всё ещё были на заду в кровавом снегу, складывая кусочки в нашем уме; всё ещё ошеломлённые этим ошеломительнейшим из поворотов.

Но таков же был и ум за Девой.

Годами он трудился ради этого мига; прорезая свой путь на юг со своим неживым воинством — хитрый, неумолимый. И хотя не было обманного выпада, на какой он попался бы, ни удара, какого он не предвидел бы, этого он явно не предвидел — Диор, делающую ещё шаг к его дочери, обнажая клыки, что были такой же погибелью нашему роду, как огонь или серебро, и кровь, что могла спалить любого вампира в пепел, выстроенную алым нимбом вокруг её головы.

Зимне-белый воздух стал ещё холоднее, и мы ощутили тогда присутствие, приведшее всех на тех кровавых стенах и булыжниках к недвижности. Мы могли чувствовать его — груз неисчислимых столетий, несчётных убийств, зло столь огромное, что оно было почти немыслимо.

Вечный Король.

В своём уме я могла видеть его; родитель нашего родителя, первый из линии, что породила меня, грознейший из Пятерых. Его кожа, волосы, всякая часть его выбелены снежной бледностью, кроме глаз, чёрных, как пасть ада. Юноша он был, тонкий и изящный, укутанный в холодную не-светимость, что выжигала его очертания на изнанке моих глаз. Голоса во мне смолкли от ужаса пред ним, и тишина в моей голове была всеохватна. В ту тишь он заговорил языком своей дочери, и слова его были песнью, что расплетёт мир.

— У меня есть вечность, дитя.

Кестрел улыбнулась, мрачно, холодно, шириною в тысячу лет.

— Я и есть вечность.

Порченые начали двигаться, чары спали по некоему безмолвному приказу. Но вместо того, чтобы продолжать натиск на ту последнюю привратную крепость, Мёртвые начали стекаться назад, прочь по разорённым улицам Рив-Нора. Мы почти не могли этого постичь, моргая изо всех сил на случай, если глаза нас предали. И всё же, сколь близок он ни был к тому, чтобы сокрушить столицу, сколь ни сбивало это с толку, Несметный Легион…

Боже Всемогущий, они отступали.

Покуда её грязнокровки выливались из кровоточащего города, Железная Дева всё ещё глядела на Марин. Моя Приори была недвижна, но та буря кровавых клинков всё ещё рассекала воздух вокруг неё, и та рычащая волчица всё ещё стояла подле неё.

Дева склонила голову.

— Все Преклонятся.

Марин улыбнулась в ответ, холодно, как пустая гробница.

— Грядёт Суд.

Крик поднялся со стен, защитники Августина наконец осознали, что происходит. С самого края поражения была выхвачена отсрочка, и великий рёв прокатился теперь над той разбитой площадью. Порченые вытекали из Рив-Нора, точно кровавый прилив, Кестрел теперь следом, и улицы в их кильватере были красны и пусты. И сквозь оторопелых Развязанных, что ещё стояли, протолкнулась задыхающаяся фигура, промокшая и дрожащая.

Большинство были захвачены всем, что только что видели, я в их числе, — наши глаза всё ещё прикованы к нашей спасительнице, мессии, чудовищу. Сама Диор дрожала, уши прижаты к черепу, и в глубине горла её рождался скулёж. Но к боку той великой волчицы теперь мчалась та фигура; Хоакин Маренн, храбрый псарь из Авелина, упал, скользя, на колени в кровавую слякоть. В тени той волчицы я увидела фигуру, что всё ещё лежала, свернувшись; истекая последней кровью в снег.

Промокший, задыхающийся, Хоакин перевернул Рейн, бледнея в ужасе пред страшной раной, что нанесла Кестрел. Он сорвал золотой фиал с шеи и, покуда волчица, что была Диор, смотрела сверкающими глазами, прижал его к губам Рейн, и те несколько капель из запястья Грааля пролились на её кроваво-красный язык.

На миг всё осталось как было. Я видела, как Развязанные шепчутся меж собою, как мы с Фебой обменялись взглядом. Но, как прежде, как всегда, пред нашими дивящимися глазами мы увидели, как страшная рана Принцессы наконец затягивается, кости срастаются, и её болезненная бледность наливается теперь силой.

С расширенными глазами Рейн а Мэргенн поднялась с помощью Хоакина, дрожа, когда глядела на ту великую белую волчицу в изумлении.

— Боже на небесах. Диор…

С тихим скулом волчица лизнула окровавленную руку Принцессы. Захлёстнутая чувствами, Принцесса всё же обвила руками шею великого зверя, держась как за саму жизнь. Со всех сторон вокруг нас мы могли чувствовать бурю мыслей Развязанных — изумление пред своей победой, ужас пред своими потерями, оторопь пред новым обликом Диор. Они выглядели потрясёнными. Сбитыми с толку. Напуганными.

Мои мысли неслись, гадая, как, во имя Бога, всё это сталось. Но вот было объяснение — исцеление её ран, её странная живучесть, та неугомонность, что держала её месяцами на борту «Искательницы Рассвета». Разум Диор всегда был закрыт для меня, но зверь, что был Граалем, выглядел напуганным, уши отведены назад, прижата плотно к боку своей Принцессы. Феба приблизилась, протянув руку с мольбой, но зверь лишь зарычал.

— Это я, Цветочек, — взмолилась ведьма плоти. — Ты меня знаешь…

Волчица взревела тогда, остановив Фебу на месте.

— Как такое возможно?

Рейн оглядела свою возлюбленную, разноцветные глаза в изумлении. Хоть Диор и вздрагивала, она всё же позволила Принцессе провести нежными руками по своим щекам, вниз по шее. Мех был лоснящийся, густой, бледный, как снега минувших лет, и пропитан кровью.

— Что, чёрт возьми, происходит, Феба?

— Она Воскресла.

Принцесса и плясунья обе глянули на нас, когда мы заговорили. Матерь Марин выглядела столь же озадаченной, как они, и чёрный взор её блуждал от Диор к нам. Мы знали, что, верно, выглядели ужасом — ноги отсечены у колен, глаз раздавлен, волосы выжжены до самой кожи. Мы пробудимся завтра в том состоянии, в каком умерли, но всё же…

— Лиат? О чём ты говоришь?

— О чуде, Матерь. О том, что все мы узрели.

Феба зарычала, глаза вспыхнули. — О чём, мать твою, ты лепечешь, ты, д…

— Мы гадали, что вернуло Диор к жизни после того, как Бессердка убила её. Мы были рады счесть это чудом за неимением лучшего объяснения. Но, как ты сказала нам при встрече, ведьма плоти, лишь серебро может убить дитя Лунного Трона. Серебро, магия и холодные зубы возраста. Хоть Лилид и сломала ей шею, похоже, Диор вовсе не была убита.

Рейн нахмурилась. — Я не понимаю. Я видела, как Диор коснулась серебра в Мэргенне. И её пальцы так и не отросли после того, как их оторвали. Если она всё это время была дитя Лунного Трона…

— Но она не была им, — ответили мы. — Всё так, как сказала тебе наша языческая подруга, Принцесса. Дар Лунного Трона взывает к дитяти закатного плясуна лишь тогда, когда его родители убиты. Мать Диор мертва уже годы. Её отец, верно, погиб в Битве при Мэргенне. После того, как её рука была ранена, но прежде, чем сломанная шея успела её убить.

Феба тяжело сглотнула. В её уме я могла видеть ту великую белую волчицу, дерущуюся с Бессердкой в гробнице под Мэргенном.

Умирающую, защищая Рейн и Диор.

— Не может быть…

— Но должно быть так. Как ты называла своего мужа, ведьма плоти? Царственным бродягой? Человеком, что странствовал по миру, коим надеялся править, дабы лучше его понять? Похоже, вдобавок к походу от берегов Ашева до самой столицы, укладывать в постель уличных девок в Лашааме тоже было частью великого образования твоего Коннора. И оставлять за собою побочных дочерей — событием слишком уж обыденным.

— Дочерей… — Рейн взглянула на Фебу, коснувшись косы вечноузлов на своём горле. — Но если у меня его глаза, а у Диор его дары, это значило бы, что мы напо…

Диор заскулила, лизнув окровавленную руку Принцессы.

— Сёстры.

Долго пришлось ждать заката на следующий день, маркиз.

Хоть мы и только что избавили Августин от гибели, его защитники не желали высовываться из привратной крепости, покуда властвовала тьма. Те солдаты оставались в безопасности за своими укреплениями, предоставив нам искать укрытия в обломках. И хоть ночь была лютой стужи, мы были не в том положении, чтобы пока приближаться к тем вратам.

Загвоздка, разумеется, была в Диор.

Плясуны могут оборачиваться лишь с сумерками, а сумерки давно растаяли в ночи. Та великая белая волчица всё ещё стояла среди нас, и девушка, которую мы знали, проблёскивала лишь слабо за звериной синевой её глаз. И, по правде, никто из нас толком не знал, что с нею делать.

Мы не могли коснуться её мыслей, чтобы её унять, и Диор явно была в смятении, огрызалась, рычала даже на Фебу — казалось, лишь Рейн могла приблизиться, не расстраивая её. Принцесса а Мэргенн старалась как могла, но Диор оставалась неспокойной, и, по правде, её присутствие столь же тревожило её людей — большинство из коих всё ещё понятия не имело, как ко всему этому относиться. В конце концов решили, что Диор и Рейн должны переждать ночь одни в разрушенной часовне на западной стороне Плас-Сан-Антуан.

Никто не знал, что Принцесса шептала Граалю в те тёмные часы, — даже не спи они на святой земле, ни у кого, и у меня в том числе, недостало бы духу вторгнуться.

Рассвет следующего дня принёс стылый солнечный свет и жаркие разговоры. Развязанные Диор говорили приглушёнными голосами, собравшись вокруг малых очагов в разрушенных домах, обсуждая, что должно прийти дальше. Я могла бы дать ответ, разумеется, — дальше шёл освящённый клинок, трон Августина, конец мертводня. В моей голове, как ни странно, эта перемена не изменила ничего. Но мои раны не заживут до заката, а тащиться по кровавой слякоти на кровавых культях, чтобы делиться мнениями, мне было невмоготу.

Хоть несколько десятков защитников и вышли из привратной крепости, чтобы начать мрачный труд сожжения тел, никто ещё не подходил к нашей площади — солдаты Августина явно всё ещё не знали, как нас понимать. И так минул беспокойный день, и большая часть нашего отряда наверстывала отчаянно нужный сон, борясь с тревожными мыслями и выскребая, какую могла, снедь средь запустения в кильватере Вечного Короля.

Близился закат, когда мы услышали движение. Глянув к привратной крепости, мы увидели отряд в несколько сотен, выступавший под знаменем дома Августин — золотое поле с единорогом и пятью скрещёнными мечами, представлявшими пять стран их империи. Мои ноги были теперь почти целы, и я ковыляла в поисках своих сапог, нашла их в каше из окрашенной кровью изморози и вытряхнула изнутри останки наших прежних стоп. Феба метнулась к часовне Диор, Марин же стояла спокойно в падающем снегу.

Вечно бдящая.

— Хоакин! — вскричала ведьма плоти. — Неси им, парень!

Псарь вскочил на ноги, и, покуда люди Императора шли к нам, он подбежал к Фебе с охапкой простой одежды и солдатских сапог в руках. Уцелевшие Развязанные — числом меньше сотни — были теперь на ногах. Несколько бросали настороженные взгляды на надвигающиеся войска, но большинство стояло с притихшими сердцами, с пепельными лицами, глядя на разбитую дверь той часовни. Не зная, кто или что может выйти.

Будет ли она теперь иной? Останется ли она их Диор?

Дочерью? Сестрой? Мессией?

Мы увидели движение, и сердце было в горле, когда они вышли в ночь — Феба, Рейн, а позади, шаркая, пепельная, грязная, облачённая в тряпьё, едва годное для нищего, единственная истинная надежда мира. Глаза её были обведены жуткими тенями, щёки впали, плечи поникли. Диор оглядела дрожащий свет костров, людей, что вложили в неё столько веры. И невесть откуда она призвала улыбку.

— У кого-н-нибудь есть с-сигарелла?

Её смешок разбил чары неподвижности, напряжение в воздухе, и в её глазах они увидели девушку, которую все знали. Хоакин поднял руку, выставив большой и указательный пальцы.

— Слава Богу!

— Сан-Диор! — раздался клич от людей, и руки их сложились так же.

— САН-ДИОР!

Тогда она улыбнулась шире, устало, но тепло, и её Развязанные ринулись к ней. Мы сотворили знак колеса, вторя Матери Марин, что шептала благодарность Всемогущему Богу. Диор была теперь окружена, гомон вопросов, шквал добрых пожеланий, и глаза её сияли, когда она целовала грязные щёки и окровавленные лбы и благодарила небеса, что эти немногие ещё живы. Мы гадали, не дрогнули ли Развязанные, но их любовь, казалось, нисколько не угасла, а её легенда лишь выросла. Небесной Охотницей провозглашали они её. Белой Волчицей Бога. И покуда те войска подходили всё ближе под цветами Императора, Развязанные построились пред нею, руки на клинках и глаза в огне, более чем когда-либо готовые умереть за свою спасительницу.

Рейн стояла подле Грааля, бледная и измученная. Мягко потянувшись к разуму Принцессы, мы ощутили сдвоенные чувства, дуэт яркий и горько-сладкий. Радость; что её возлюбленная спасена, что спасение мира близко. Но и разбитое сердце тоже; знать, что обе они могут быть плодом одной лозы. Эта Принцесса Низкого и Высокого и истинное Богово дитя — рождённая всё-таки от Лунного Трона, как и обещало пророчество. И когда Рейн глядела на девушку, что была её любовью, мы услышали это снова; то слово, что она вымолвила вчера вечером, эхом отдававшееся теперь в чертогах её разбитого сердца.

Сёстры.

Мы двинулись за строй, Марин подле нас. Диор глядела на надвигающихся солдат, щёки впали, челюсти сжаты. Но, глянув на нас искоса, она подарила нам подмигивание, и тени под её глазами лишь ярче оттеняли ту синеву.

— Адский выдался денёк, — шепнула она.

— Не адский, chérie, — ответили мы.

Марин кивнула, обратив взор к небесам.

— Небесный.

— Кто говорит за этот отряд?

Капитан был высок, широк в плечах, моложе двадцати. Выговор его был благороднорождённого, но, хоть он и был молод, решительно красив, лицо его несло шрамы битв, а глаза — тень войны. На нём был доспех из пластин с тиснёным единорогом и пятью мечами, рваный золотой плащ. Каштановые волосы острижены на солдатский манер, ярко-синие глаза сверкали в свете факелов. Снаряжение его было замарано кровью, а изящный длинный клинок в его руке был хорошо любим и хорошо изношен.

Отряд при нём носил золотые котты дома Августин, числом пятьсот. Каждый был вооружён до зубов — горящие факелы, длинные клинки и копья с серебром, колесцовые ружья. Несколько носили под хауберками расшитые облачения священников Веры, и серебряные колёса горели святым светом у них на шеях.

Мы отпрянули при их приближении, Марин подле нас. И сквозь наш строй шагнула фигура, подбородок высоко и разноцветные глаза в огне.

— Говорить буду я.

Красивый капитан оглядел Принцессу, поджав губы.

— И вы, мадемуазель?

— Рейн а Мэргенн. Пятая дочь Ниав Девятимечной, герцогини Оссвея, и первородная дочь Коннора а Лахлайна, лэрда Гор Лунного Трона. Я Принцесса Земель Низких и Высоких, пришедшая с этим святым отрядом из развалин Оссвея и могилы моих царственных матери и отца.

Принцесса говорила с царственной осанкой, подбородок высоко. Мы вспомнили тогда ту статую в прихожей её разрушенного дуна; легенду, от коей родился этот щенок.

— Святым?

Челюсти молодого капитана сжались, кулаки тоже. И хоть мы и медлили в хвосте отряда, точно призраки, тот сапфировый взор безошибочно пал на нас.

— Если только глаза мои не лжецы, а я не глупец, вы привели Мёртвых к нашему порогу.

— Oui. — Рейн облизнула сухие губы, кивнув. — Но эти двое долго странствовали с нашим отрядом, и я клянусь Богом, они не друзья Вечному Кор…

Принцесса смолкла, остановленная поднятием руки молодого человека.

— А вы кто такая, горянка?

— Феба а Дуннсар, лэрдова жена клана Лахлайн. И никаких «такая». — Ведьма плоти кивнула на девушку подле себя. — Это Диор Лашанс.

Грааль склонила голову. — Bonsoir, капитан.

Мужчина выгнул бровь, глянув на отряды за спиной. За его спиной мы увидели молодого косоглазого солдатика, чью жизнь спасла Диор.

— Это она, Луи?

— Oui, Величество. — Мальчишка поклонился. — Я сам видал. Её кровь подняла мёртвого обратно к жизни, точно. Исцелила мои собственные раны дочиста. И спалила гнилых в пепел, когда к…

Та рука вновь поднялась. Сапфировые глаза прошлись по Диор, от лба до окровавленных сапог.

— Цена колдовства в этой империи — смерть, petite fille.

— Я не ведьма, монсье.

— Моё имя Филипп. Старший сын Александра III и Принц всего Элидэна.

— Рада знакомству, Величество. Но я всё равно не гребаная ведьма.

Молодой человек насупился, и Феба вступила, прежде чем расцвела беда.

— Диор Лашанс — дева Матерей. Спасительница Дун-Мэргенна. Небом посланное Богово дитя Лунного Трона и Святой Грааль Сан-Мишона.

Принц казался непоколебим. Холодные глаза скользнули по разорённому городу, изувеченным трупам и горящим руинам, прежде чем вернуться к Рейн.

— Прошу, Ваше Величество, — сказала она. — Клянусь пред Богом и Матерью-Девой, мы здесь со святым умыслом. И если моей клятвы недостаточно, моя сестра поручится за мой нрав.

— Сестра?

— Дама Ивейн, жена герцога Маартена.

— Герцог Маартен ныне Страж Юга, мадемуазель. Он и его невеста держат бдение в замке на Даггеркосте. Леди Ивейн не может за вас поручиться.

— Тогда пусть вчерашняя битва скажет за наш умысел! Клянусь Богом, мы истинные враги Вечному Королю, Величество, и мы хотели бы держать совет с Его Милостью, вашим благородным отцом, Александром III, по делу величайшей важности!

— Мой отец мёртв, мадемуазель а Мэргенн.

Пыл Рейн быстро угас, и она склонила голову.

— Я… так сожалею, Величество. Простите меня, прошу. Я тоже потеряла мать в огнях войны. Но я уверена, ваш благородный отец погиб доблестно, защищая людей, что любил.

— Он умирал медленно. Съеденный изнутри.

Принц обратил взор к небу, глубоко вздохнув. Но, глядя на те тёмные тучи, скорбь его угасла, и блеск железа вернулся в его глаз.

— Мы были в одном ударе сердца от бедствия, мадемуазель а Мэргенн. Весь Августин стоял под угрозой, а с ним и империя. Вы держите страннейшую компанию. Но что бы ни повернуло Лорда Падали и его армию вспять от нашего края, лишь глупец не смекнул бы, что это как-то связано с вами.

— Не со мною, Величество. — Рейн кивнула на Диор. — С нею.

— Небесная Охотница, — сказал Хоакин.

— La demoiselle du Graal, — кивнул один из Каллумов.

Молодой Принц вновь взглянул на Диор, поджав губы. Грааль глядела в ответ, измученная сверх всякой меры, и всё же стоя́ во весь рост. Снега наконец перестали падать, и хоть небеса всё ещё были черны вверху, свет от тех светящихся колёс и горящих факелов, казалось, плясал на бледно-синих дугах глаз Диор.

Принц кивнул. — Моя Императрица пожелает с вами говорить.

— Merci, П…

— За мной.

Принц уже шагал прочь, сапоги хрустели в изморози и крови, плащ струился за ним. Его солдаты окружили наш отряд, клинки наготове, факелы в огне, глаза по большей части прикованы к Марин или ко мне. Моя Приори встречала всякий взгляд, мягко улыбаясь; херувим, залитый кровью. Каждый из нас был измотан, голоден, избит и изранен, но, покуда Диор шла за молодым Принцем, весь её отряд всё ещё шагал за нею. И уж точно горделивее парада никогда не маршировало под небесами.

Диор шла впереди нас, Рейн крадучись подле неё; близко, но недостаточно, чтобы коснуться. Хоть Грааль и выказывала мало следов своего испытания, кроме усталости, мы гадали, каково ей, верно, сейчас. Открыться дитятей линии Спасителя и дочерью Лунного Трона? Единокровной сестрой своей возлюбленной? Чем это обернётся в конце?

Мы изучали укрепления пред нами, освещённые факелами; отряды солдат вдоль зубцов, тёмный камень и громадные двери из железного дерева с тиснёной печатью Императора. Хоть это и была лишь привратная крепость, строение было внушительнее большинства замков, какие мы видели. И всё же Восс подошёл так близко к тому, чтобы проломить её…

Трупы были навалены к стенам — великие холмы мёртвой плоти и блестящих клыков, горящие в наступающей ночи. Диор глядела на них, поджав губы, шепча тихую молитву. Хоть разум её всегда был для нас закрыт, мы могли догадаться, о чём она думает.

Скольких я могла бы спасти, приди мы хоть на день раньше?

Хоть воздух всё ещё был стылым, казалось, зима ушла вместе с легионом, и первое дыхание лета поцеловало нашу кожу. Врата отворились широко, Принц Филипп зашагал в туннель за ними, и наш отряд последовал, окружённый его войсками. Хоть выучка их была безупречна, когда мы прошли дальше, на мост, ведущий в Рив-Кёр, мы могли слышать, как солдаты на стенах судачат, как гонцы мчатся вперёд, неся весть о той, кто исцеляла больных, спасала умирающих, вырвала город у самого Вечного Короля.

— Белая Волчица Бога, — шептали они.

— Небесная Охотница.

— La demoiselle du Graal.

Через мост мы маршировали — древнюю арку из цельного гранита, нависшую на пятьдесят футов над замёрзшей рекой. Наши глаза скользили по полузамёрзшему Бени внизу, по разорённым портам Рив-Нора и Рив-Сюда, по ужасам штурма Вечного Короля, ныне явленным сполна. В ледяных водах мы видели галеры, разбитые друг о друга и затонувшие по мачты. Наше Мёртвое сердце упало, когда мы заметили средь них «Искательницу Рассвета»; дева с мечом на её бушприте погрузилась по самый клинок. Мы сотворили знак колеса и шепнули прощание — и той, что несла нас через моря, чтобы быть здесь, и её хозяину — доброму капитану а Коннеллу, что пал со столь многими другими, защищая Грааль от клинка Железной Девы.

Прогремели рога, и наш взор сместился к вратам на конце моста. Эта вторая крепость была величественнее первой, выстроенная на отвесном утёсе, что вздымался от реки внизу. Штандарты струились в стылых ветрах; золотая ткань, запятнанная копотью и дымом. Тысяча глаз следила, как мы маршируем сквозь стены и наконец на улицы Рив-Кёра.

Сердце Августиновой власти на земле.

Хоть ночь и пала, те улицы были запружены, не только солдатами, но и простым людом тоже. Многие были беженцами из Рив-Нора и Рив-Сюда, пришедшими взглянуть на своих избавителей. Молва мчалась вперёд быстрее всякой стрелы, и люди выглядывали из высоко вознесённых окон, и все глаза — на девушке, на чуде, на спасительнице в сердце нас.

Она подняла раненую руку. И мы изумились, увидев, как многие в толпе вздымают руки в ответ, выставив указательные и большие пальцы.

— Благослови тебя Бог, дитя! — крикнул один.

— Слава Богу за твой приход!

Рив-Кёр был изрезан рукотворными каналами, и мы пересекли по пути четыре моста, мимо величавых усадеб и статуй давно мёртвых императоров. Дороги начали раскрываться, и Принц Филипп велел народу расступиться — бульвар был теперь затоплен, и зеваки толкались, чтобы поймать взгляд Диор. Грааль выглядела захлёстнутой, усталость начинала брать над нею верх. Но Феба и Рейн шли подле неё, и их силой она держалась на ногах. Спустя целую вечность мы увидели, как вздымаются над крышами впереди, и сердце наше было с ними; башни Château Impérial и сияющие шпили…

— Cathédrale de Lumière, — шепнула Марин.

— Ты знаешь его, Матерь?

Наша Приори кивнула, и, когда она глянула в небеса, мы увидели кровавые слёзы в её глазах. — Под теми святыми основаниями брат наш Олеандр пребывает в Вечернице с освящённым клинком. Мы близко, сладкая Лиат, так близко, о, вся слава тебе, Господь мой, Бог мой.

— Véris, — шепнули мы, и сердце наше пылало.

И всё же не к тем златостеклянным шпилям повёл нас Принц, но к замку в сердце города. Мы считали стены Дун-Мэргенна внушительными, маркиз, но говорю вам ныне, и истинно, мы никогда не видели замка столь великолепного. Будто крепости приснилось всё, чем она однажды может стать, и она пробудилась, чтобы найти тот сон явью. Мили зубчатых стен, великие башни и взмывающие арки, изваянные не каменщиками, но поэтами, и увенчанные шпилем, что тянулся к дневной звезде, точно сын к своему святому отцу. Лишь если бы сам владыка небес возвёл бастион, могло бы то место знать соперника.

— Château Impérial, — выдохнули мы.

Великие врата мы прошли, великие дворы пересекли, всё в кильватере того сурового Принца. Покуда мы шли по величавым залам, мрамор, и золото, и ковры, красные, как кровь, глаза Диор расширялись от изумления, и размах всего этого превосходил всякую веру.

Великолепные двери высились в конце длинного коридора, с тиснёными узорами, увековечивавшими завоевания Максимилля Августина I, Седьмого Мученика. Принц Филипп остановился, и солдаты, окружавшие нас, были напряжены, как тетивы. Мы стояли теперь в сердце имперской власти на земле, никогда ближе к свершению пророчества, к судьбе Диор, к концу мертводня. Споткнуться здесь значило потерять наши жизни. Души. Мир.

— Принцесса достойна ступить за эти двери, Рейн а Мэргенн, — объявил Филипп. — Обручённая жена клан-лэрда также, Феба а Дуннсар. И моя Императрица пожелает увидеть эту… Деву Грааля. Но трупы останутся здесь, как и ваши солдаты. И коли сердца ваши окажутся черны, их жизни станут ценой вашего безрассудства.

Мы ощетинились при этом. Но мы ощутили тогда разум Марин в нашем, лёгкий, как пёрышки.

«Мир, сладкая Лиат. В надёжных руках оставляем мы нашу спасительницу».

Никто в отряде не выглядел довольным этой вестью, но, не услышав возражений, Филипп подступил к тем могучим дверям, и по некоему скрытому знаку они отворились без звука. Глядя в залу за ними, мы были благодарны, что пришли ночью, — одному Богу ведомо, сколь мучительным, верно, был блеск в годы до гибели дней.

— Боже мой… — выдохнул Хоакин.

Я кивнула, и голос мой был полон изумления. — Золотые Чертоги Августина.

Зала была ошеломительна и огромна, выстлана великой рекой кроваво-красного ковра. Столпы высотой с древние дубы тянулись к потолку наверху. Высоченные окна резного хрусталя смотрели на великий город за ними, и, к оторопи нашего отряда, мы увидели, что сами стены выкованы из цельного, сияющего золота.

С последним взглядом Рейн и Диор последовали за Принцем Филиппом внутрь, Феба позади, золотой свет играл на её волосах, её нагруднике, её охотничьих глазах. Дюжина солдат последовала за Принцем, но остальные остались снаружи. Мне не нужно было читать их умы, чтобы знать, что они в одном поперечном слове от убийства, и я не стала бы рисковать ничьим гневом, пуская здесь в ход свои кровавые дары. Но это не значило, что я была слепа, когда те двери затворились.

— Ваш мотылёк, — сказал Жан-Франсуа, переворачивая на свежую страницу в своём томе.

— Именно так. — Селин кивнула. — Кафтан и кольчуга Диор были разорваны, когда она стала волчицей, но моя крупица не осталась позади. Она сидела теперь в тёплой ямочке под правым ухом Рейн, скрытая под теми летне-огненными косами. Пульс Принцессы стучал быстро у нас под ногами, и наши мысли скользили по её собственным.

Хоть Рейн и старалась сохранять самообладание, богатство, выставленное в той зале, делало дун её матери похожим на лачугу попрошайки. Золотые стены были увешаны портретами гордых мужей; все императоры, облачённые в наряды или доспехи из пластин, и каждый носил один и тот же венец. Столпы были из мрамора, выложенного чёрным жемчугом, тянулись вверх к потолку, украшенному ошеломляющими фресками. Но, как ни поражала её роскошь, Принцесса не могла не заметить, что каждая портьера сшита из довольного бархата, чтобы послужить сотней зимних плащей, а шерсти в коврах у её ног хватило бы, чтобы одеть тысячу сирот войны на улицах снаружи.

Зала была полна людей — придворных Золотых Чертогов. Хоть город и стоял на краю бедствия всего закат назад, большинство нашло время причесаться и убраться в бархат и шёлк. Стайка святых мужей стояла среди них; кардиналы в облачениях густого багрянца, руки сочились серебром и золотом. Даже стражи были облачены в котты с каймой из истинного серебра, и навершия мечей сверкали рубинами. Рейн потянула за обтрёпанный край своего дублета, провела пальцами по грязным волосам, и мы ощутили её смущение. Но Диор стояла во весь рост в своих лохмотьях, а Феба попросту хмурилась, и те золотые глаза встречали всякий надменный взгляд столь яростно и дико, что большинство отводили глаза.

Помост вздымался в конце залы, и два трона там ждали. На нижнем сидела женщина, чело увенчано серебряными алмазами, глаза сверкали, точно сапфиры. Но высший трон был пуст, кроме венца на его подушке. Сиденье было странного изготовления, будто пять разных рук сработали пять разных тронов, а затем сдавили их вместе, — и, разумеется, это было почти правдой. Высокие престолы каждой страны на материке, захваченном Максиллем, свезённые в его столицу и выкованные в один.

Пятисложный трон Элидэна.

— Моя Императрица Изабелла, — возгласил Принц Филипп. — Первая Сего Имени, возлюбленная вдова Александра III, Защитница Святой Церкви Божией и владычица всего Элидэна, я представляю Принцессу Рейн а Мэргенн, дочь Ниав Девятимечной, Фебу а Дуннсар, лэрдову жену Гор Лунного Трона, и…

Здесь Принц помедлил, глянув на Грааль.

— Диор Лашанс.

Императрица была нема, изучая троицу. Она была красавицей, разумеется; длиннонога и изящна, владея той уверенной грацией, какую лишь женщина под сорок может вполне явить. Хоть она и не носила венца, её золотисто-каштановые волосы были уложены подобием его, и алмазы у чела сверкали в свете люстр наверху. В её лице мы могли тотчас увидеть сходство с её красивым сыном, и хоть её платье из золотого бархата было того рода красотой, за обладание коей Диор охотно бы умерла, Императрица носила и нагрудник из серебра, с тиснёными знаками своего благородного дома и строкой писания из Книги Обетов.

Обратитесь же ныне, о неверные цари людские, и воззрите на свою королеву.

— La demoiselle du Graal.

Сапфировые глаза прошлись по Диор, от грязных пепельных волос до самых сапог мёртвого солдата. И хоть мы ожидали, что эта Императрица людей, быть может, усмехнётся, презрит, вместо этого улыбка её была тепла, как глинтвейн в день зимней глуби.

— Ну не картинка ли ты.

Диор и Рейн обменялись взглядом, обе девушки немы.

— Подумал ли наш сын предложить вам угощение? — спросила Изабелла. — Ваша дорога к Августину, похоже, была долгой. Мы не оставили бы вас в нужде на её исходе.

— Н-нет. — Диор изобразила нечто среднее меж поклоном и реверансом. — Merci.

Принцесса Рейн прочистила горло. — Ваша Милость.

— Я хотела сказать — нет, Ваша Милость. Merci, Ваша Милость.

Принц насупился, но Императрица лишь улыбнулась шире, когда слуга шагнул вперёд с золотым подносом, уставленным полными до краёв кубками.

— Откуда вы пришли, дитя?

— Из Дун-Мэргенна, Ваша Милость. — Диор выпрямилась, начиная теперь обретать равновесие. — Город разрушен Дивоками. Мы немногие — всё, что осталось. Но Неистовые разбиты. Черносерд и Бессердка оба убиты.

Ропот пробежал по двору при этом, святые мужи шептали молитвы и творили знак колеса. Императрица Изабелла заговорила вновь, и голос её был мягок.

— Наше сердце истекло белой кровью, когда мы услышали о кончине герцогини а Мэргенн. Утрата Девятимечной была ощущена столь же остро, как нашего собственного царственного супруга, всеми здесь, в этих Золотых Чертогах. Мы приносим соболезнование её благородной дочери в сей час глубочайшей скорби.

Рейн присела в реверансе, тихо проговорив благодарность. И хоть щёки Принцессы были согреты добрыми словами Императрицы, глаза Изабеллы не покидали глаз Диор.

— И всё же мы спросили не о том, откуда вы странствовали, дитя. Но откуда вы происходите.

Принц Филипп обратился к тем святым мужам, собравшимся справа от трона.

— Из Лашаама, не так ли, Верховная Инквизитриса?

— Ох, дерьмо… — прошипела Диор.

Из среды епископов и кардиналов шагнула вперёд женщина, список Заветов под мышкой. На ней была чёрная кожа, кроваво-красная котта, расшитая цветком и цепом Наэля, Ангела Блаженства, перчатка чёрной стали на правой руке. Ей было за пятьдесят, тонка, как стилет, седые волосы острижены резкой чёлкой. Треуголка была её венцом, тёмное кружево вуалью скрывало ещё более тёмные глаза, достаточно острые, чтобы содрать кожу со спины Грааля.

— Oui, Величество, — ответила она, чётко и ядовито. — Обвинённой в преступлениях ереси, кровоколдовства и убийстве епископа Анри Мерсье.

Придворные ахнули, и внезапный гомон зазвенел по фрескам наверху. Грааль стиснула кулаки, перекрикивая шум.

— Я могу объяснить!

Улыбка Изабеллы померкла во внезапной тиши. — S'il vous plaît, chérie.

— Моя кровь может исцелять больных. Чинить умирающих. Ваши собственные солдаты могут это засвидетельствовать. Инквизиция назвала это колдовством. Но сестра Хлоя Саваж, сестра Серебряного Ордена, и отец Рафа Са-Араки, брат Ордена Сан-Гийома, нашли меня и сказали мне правду.

Бровь Изабеллы поднялась, едва-едва. — Правду?

Диор запнулась, прикусив губу и глянув на Рейн. Хоть она и верила в себя, та вера, казалось, бледнела под тем неумолимым сапфировым взором. Она была потомком Спасителя, oui. Рождённым Боговым дитятей. Но истина была в том, что она всё ещё была семнадцатилетней девушкой, стоявшей пред могущественнейшей женщиной в империи и всем её двором вдобавок.

Феба сжала ей руку. — Не бойся, Цветочек.

— Я Святой Грааль Сан-Мишона. — Ропот вновь наполнил залу, и Диор возвысила голос над гамом. — Чаша, что хранит Кровь самого Спасителя! Он был Сыном Божьим, но и смертным человеком тоже, и любовь его к ученице его Мишон принесла плод! Дочь по имени Эсан! — Епископы и кардиналы взорвались, колотя посохами по полу и ревя о ереси, и Диор перекричала их возмущение. — Я её потомок! Кровь Спасителя течёт во мне! И через эту кровь могут быть разбиты Легионы Мёртвых, а солнце вновь возвращено в небеса!

Двор был теперь в смятении, придворные лепетали, кардиналы ревели, рука Принца на мече. И посреди того шума и крика Императрица Изабелла, Первая Сего Имени, подняла одну тонкую руку. Она не вымолвила ни слова, и глаза её не покидали глаз Грааля. Но всего за горстку ударов сердца тот гвалт смолк совершенно.

Изабелла вновь улыбнулась.

— А что насчёт епископа, коего ты убила в Лашааме, chérie?

— Это было… — Диор насупилась, и щёки её теперь заалели от ярости. — Он это заслужил. Тот ублюдок обидел мою подругу.

— А наши инквизиторские войска тоже это заслужили? — потребовал Принц Филипп. — Ты перебила два десятка их во время побега из Приории Редвоч.

— Это другое. Они вырезали целый монастырь монахов в Сан-Гийоме. Они пытали меня и…

— А угодники-среброносцы, коих ты убила в Сан-Мишоне? Они это тоже заслужили?

— Так, всё, хватит, блядь.

Феба а Дуннсар шагнула вперёд, оскалив острые зубы. Мы чувствовали ярость в ней, в той дочери Лунного Трона, поначалу мягкую, но вздымавшуюся теперь до кипения.

— Эта девочка прошла через ад, чтобы быть здесь, — прорычала она. — Она сразила Принцев Вечности, прикончила древних Неистовых, освободила целый народ, которому вы и ваши пальцем не шевельнули помочь. И на случай, если вы прозевали гонца? Она только что спасла вашу столицу от легионов Вечного Короля! Всё, что она свершила, она свершила во благо этого мира, и я скорее промаршу сама в пылающие преисподние, встану на колени и отсосу хуй самому Падшему, чем буду стоять тут кротко и смотреть, как её допрашивают, как обычного уличного грабителя.

Принц хмуро глядел, ощетинившись от возмущения. — Мне стоило бы вырезать твой языческий я…

— Тише, Филипп.

Принц стиснул челюсти, глянув на мать. Но всё же он повиновался.

— Вы ловки на слова, Феба а Дуннсар, — сказала Изабелла. — Но вы стоите пред Императрицей династии Августин. И ей причитается ваше уважение.

— Прошу прощения, Ваша Милость. Но уважение — дар, что часто даётся прежде, чем получен.

Принц Филипп взглянул на мать, в одном вздохе от того, чтобы заковать ведьму плоти в железа. Но малым — и несколько раздражённым — жестом Императрица велела Принцу отступить. Она вновь воззрилась на Диор, и напряжение было густым настолько, чтобы резать ножом.

— Где ваш главный сообщник, мадемуазель Лашанс?

— Мой…

— Нам сказано, он был с вами, когда вы окрасили Приорию Сан-Клейлэнд и Монастырь Сан-Мишон красным кровью верных. Инквизиция возложила смертный приговор на его голову так же, как на вашу.

— …Вы знаете Габа? — спросила Диор.

— Габриэль де Леон не сообщник, — прорычала Феба. — И я не потерплю оскорблений его доброму имени более, чем имени Диор, Ваша Милость. Он спасал мою жизнь, и жизнь этой милой девочки, по дюжине раз. Хоть она и не его крови, он чтит её дорого, как собственную родню, и стой он здесь сейчас, он говорил бы о ней столь же высоко, как я.

— У него всегда был серебряный язык, — сказала Изабелла. — Жаль, он так и не знал, куда его деть.

Смешки пробежали по двору, но тон Императрицы стал холоден.

— Мы знаем Чёрного Льва Лорсона, chérie. Нашим собственным клинком был он посвящён в Меч Державы, и нашей собственной рукой одарён величием. И он избрал отплатить за ту честь, нарушив свою святую клятву, и переспав со святой сестрой, и дав отлучить себя от своего святого ордена. Хорошо знали мы и его невесту, в дни, что она жила здесь, при дворе. И хоть у неё, без сомнения, были свои чары, мы считаем позором, что Меч Элидэна избрал пить из столь отравленной чаши. — Сапфировые глаза пали на Фебу. — Будь она здесь, пела бы Астрид Реннье хвалу la demoiselle du Graal тоже, мадам а Дуннсар?

— Она не спела бы ничего, Ваша Милость. Астрид Реннье мертва.

Императрица моргнула. — Мертва.

— Убита Фабьеном Воссом вместе с её дитятей. Сладкой дочерью Габриэля. Пейшенс.

Тишина зазвенела на тех золотых стенах, на тех сверкающих самоцветах. Филипп взглянул на мать, и хоть ни единый след не омрачил её черт, мы увидели боль за глазами Изабеллы. Десять долгих ударов смертного сердца она сидела, недвижна, как камень, и ни шёпота нельзя было услышать в том Золотом Чертоге. Но затем она моргнула, неподвижность её была нарушена, и взор вернулся к Диор.

— Мы признаем, что ваш приход знаменателен. Ваше прибытие и уход легионов Мёртвых не могут быть совпадением. О делах ереси и пролитой крови верных мы поговорим вскоре, не сомневайтесь. Но в конце концов, быть может, нам стоит начать с начала.

Императрица подалась вперёд, пригвоздив Грааль взглядом.

— Зачем вы здесь, мадемуазель Лашанс?

— Чтобы покончить с гибелью дней, Ваша Милость. Чтобы вернуть солнце.

— И вы думаете, что найдёте его спрятанным у нас под юбками?

Диор улыбнулась тогда, и губа Изабеллы тоже изогнулась, едва-едва.

— Нет, — ответила Грааль. — Но…

Здесь она вновь взглянула на Рейн, на Фебу, и громадность того, о чём ей предстояло просить, начала забрезжить. Какова бы ни была природа её прихода, её избавление этого города, похоже, недостатка в злобе к ней не было в этих Золотых Чертогах. Истина в том, что она была убийцей. Воровкой. Еретичкой в глазах Единой Веры. И заяви она здесь и сейчас всю полноту пророчества, это выставило бы её безумной.

Воссесть на Пятисложный трон?

Быть коронованной владычицей всей империи?

Безумие.

И потому она поступила, как поступила Императрица. Начать с последнего наперёд.

— Мне нужен меч, Ваша Милость.

Принц фыркнул. — Ваши люди носят дюжины…

— Тише, Филипп.

Принц вновь смолк, насупившись.

Безупречная бровь Изабеллы вновь поднялась, едва-едва.

— Не просто какой-то меч. — Диор глянула на хмурого Принца. — Где-то в этом городе есть древний вампир по имени Олеандр Мудрый. Он член тайной кровной линии, что зовётся Эсана, той же, что и те два вампира, что последовали за мною сюда, в Августин. Знаю, это звучит как бред лунатика, но они наши союзники, Ваша Милость. Они хотят покончить с мертводнём и вернуть солнечный свет, так же, как мы.

Грааль не обратила внимания на ропот, поднимавшийся вокруг неё, продолжая напролом.

— У Олеандра на хранении меч, что мне нужен! Он спал столетиями, но древняя, что странствует со мною, знает, где он лежит…

— В каменном гробу, — перебила Изабелла. — Глубоко под Cathédrale de Lumière.

Рейн моргнула. — Откуда вы могли это знать, Ваша Милость?

— Мы нашли его. Мы его уничтожили.

Лицо Диор обескровело, бледные глаза на Императрице. — Когда?

— Более десятилетия назад. Императоров древности часто хоронили в посеребрённых гробницах. Мы возвращали металл, чтобы делать оружие, когда был обнаружен склеп. Вампир внутри был обезглавлен, его пепел развеян на святой земле. Ничего не осталось.

Наше Мёртвое сердце сжалось в коридоре снаружи. Но если паника там и охватила нас, её вскоре сменили ужас и отчаяние, когда Святой Грааль взглянула на Изабеллу.

— А что насчёт меча?

— Мы отдали его.

— Отдали…

Глаза Грааля прошлись по тем золотым стенам, тем сверкающим шарам, и осознание пробилось сквозь иней оторопи.

— Нашей собственной рукой одарён величием.

Изабелла кивнула. — Именно так.

— Пьющая Пепел, — выдохнула Феба.

Диор опустилась на колени. И тогда, казалось, вся тяжесть, все мили, и потери, и разбитое сердце обрушились на неё наконец. Мы увидели, как поникли её плечи, как опала грудь, как пепельные локоны хлынули по залитым слезами щекам, когда она склонила голову и шепнула:

— Габриэль.

— Что ж. — Жан-Франсуа выгнул бровь, ухмыляясь. — Снова дерьмо, я полагаю?

Селин склонила голову, проведя когтем по маслянистому камню. — Воистину.

— Признаюсь, мадемуазель Кастия, я не уверен, должен ли был это предвидеть.

— Это было худшее из всего, что могло тогда с нами случиться, маркиз. Разумеется, вы должны были это предвидеть.

Летописец усмехнулся. — Для людей, что притязали иметь Всемогущего на своей стороне, вами, похоже, играл довольно безжалостно владыка небес.

— Господь движется неисповедимыми путями.

— Право, вы способны на лучшее, чем э…

Жан-Франсуа смолк, тяжёлый стук эхом отдался по стенам. Он глянул на свою мажордому, и Мелина шагнула к каменным дверям за его спиной и распахнула их. Маркиз узнал запах вошедшего, и поворачиваться ему было не нужно.

— Так-так. Мой храбрый юный кавалер, вернувшийся с того света.

Дарио поклонился, опустив глаза. — Господин.

— Ты вполне уверен, что тебе стоит быть на ногах? — Летописец нежно оглядел своего юного раба, отметив, что тени под его глазами поблёкли, бледность вновь налилась румянцем. — Не то чтобы я был не рад видеть тебя так скоро, но наш Габриэль выпил тебя ужас как досуха.

— Простите меня, господин. Но я послан по велению Её Милости. Дама Кестрел подходит всё ближе к Суль-Аддиру, и Императрица потребовала отчёта о вашем продвижении.

— Это её право. Но зачем тебя притащили с одра болезни? Где… — Жан-Франсуа нахмурился, ущипнув себя за нос. — О Боже, Мелина, как её зовут?

— Жасминна, господин.

— Жасминна. — Маркиз щёлкнул пальцами. — Эта маленькая потаскушка могла бы доставить эту весть так же легко, как ты?

— Жасминна на пиру, господин. Развлекает Драйганна и Её Милость.

— …О.

Летописец надул губы, прокручивая перо меж ловких пальцев.

— Жаль. У той девчонки был редкий талант.

Вздохнув, Жан-Франсуа закрыл свой том. Последняя Лиат смотрела с того берега, и свет факелов сиял в сплошной черноте её глаз. Летописец очистил перо, убрал его обратно в футляр и со вздохом поднялся из кресла.

— Вы покидаете нас? — спросила Селин.

— Боюсь, что так, — ответил маркиз. — Хоть удовольствие от вашего общества и безгранично, мадемуазель, дела назревают быстрее, чем я надеялся. И я оставил вашего дорогого брата одного достаточно надолго. Он, верно, уже прикончил того Монэ.

Шоколадные глаза прошлись по Дарио и Мелине, и улыбка изогнула его губы.

— Полагаю, он опять изрядно томится жаждой.

— Она никогда не позволит вам оставить его себе, знаете ли. — Селин склонила голову, глаза на маркизе. — Какие бы обещания она ни давала, Императрица Волков и Людей не потерпит, чтобы мой брат жил.

Клыки блеснули в ухмылке летописца. — Отчего, по-вашему, я так спешу, мадемуазель Кастия?

Жан-Франсуа повернулся, остановленный голосом Лиат.

— А я?

Вампир моргнул, светлая бровь поднялась. — А что насчёт вас?

— Я сделала, как вы велели. Рассказала всё, что могу, столь учтиво, сколь умею. — Последняя Лиат сглотнула, облизнув полные, бледные губы. — Мы тоже хотим пить, Жан-Франсуа.

Клыки были теперь поистине на виду, сверкая в свете огня, когда маркиз рассмеялся.

— Тогда голодайте.

Улыбка исчезла, и ещё одним щелчком пальцев маркиз вышел из камеры. Его рабы последовали за ним, затворив дверь и запечатав Последнюю Лиат внутри толстой серебряной цепью. Юный Дарио попросил оказать ему честь, и маркиз улыбнулся, передав ключ и глядя, как мальчик запирает замок, морщась, когда серебро поцеловало ему руки.

Залы Суль-Аддира кипели жизнью, когда свита вышла снизу. Весть о близящемся прибытии Дамы Кестрел повергла слуг в суматоху, и воздух был окрашен восхитительным запахом тёплых тел и свежего пота. Но под ним маркиз мог чуять алый аромат кровопира в трапезной зале. Тихие стоны эхом катились по коридору, крики страсти и боли — под стропилами. Вновь Жан-Франсуа подумал было ускользнуть внутрь ради дерзкого укуса, но мать его, похоже, теряла терпение. И потому маркиз принялся взбираться по вьющейся башенной лестнице, Мелина, и Дарио, и его солдаты позади.

Глянув через плечо, он поймал взгляд Дарио, улыбнувшись, когда юноша зарделся. Он был рад, что его юный кавалер вновь на ногах, — в конце концов, прошлым вечером он распалил страсти угодника-среброносца, и Жан-Франсуа гадал, не соблазнится ли Габриэль вновь.

Если он позволит ему смотреть.

Или даже…

Дэлфин отпер дверь башни, и маркиз шагнул внутрь с улыбкой. Как он и подозревал, Габриэль обмяк в кресле, длинные чёрные волосы свисали вдоль покрытых шрамами щёк, перед ним стояла сухая, как кость, винная бутылка. Комната была освещена химическим шаром на столе, длинные тени ложились на пол, и бледно-белый мотылёк бил хрупкими крыльями о стекло.

Последний Угодник-среброносец поднял тёмную бровь, и голос его был пыльным рыком.

— Долго же ты соб…

Он осёкся тогда, штормово-серые глаза расширились, упав на мальчика. Дарио глядел на угодника-среброносца с коктейлем страха и желания в тёмном взоре, но, когда Габриэль поднялся на ноги, всё, что увидел в нём Жан-Франсуа, было яростью.

— Какого хуя он здесь делает?

— Я подумал, тебе, может, по вкусу придётся освеж…

— Убери его.

— Габриэль…

— УБЕРИ ЕГО ОТСЮДА!

Чёрный Лев схватил пустую бутылку и метнул её, и Дарио вздрогнул, когда она разлетелась о стену в волоске от его головы. Дэлфин взревел, шагнув меж маркизом и угодником-среброносцем с обнажённым длинным клинком, и порабощённые солдаты были все вокруг него.

— ДОВОЛЬНО!

Окрик Жан-Франсуа привёл комнату к неподвижности. Он повернулся к мальчику-рабу, что кровоточил теперь из пореза на щеке. И, глянув на угодника-среброносца, он увидел, что те штормово-серые глаза прикованы к той струйке яркого багрянца, и ярость поглощена ужасным, душепротивным стыдом.

— Убери его отсюда, Жан-Франсуа.

Габриэль встретил его взгляд, тяжело сглотнув.

— Прошу.

— Жди меня внизу, Дарио, будь любезен.

Мальчик быстро поклонился, удалившись, как было велено. Последний Угодник-среброносец увял в своё кресло, проведя дрожащими посеребрёнными руками по волосам. С ободряющим кивком Дэлфину маркиз выслал солдат в коридор. Остались лишь Жан-Франсуа и Мелина — первый опустился в кресло напротив, вторая заняла своё место подле господина, руки за спиной.

— Жаждешь? — спросил вампир.

Габриэль встретил его взгляд; серое, окаймлённое красным, трескавшееся до самых краёв.

— Ты знаешь, что да.

— Мелина могла бы облегчить твоё страдание, mon ami.

Последний Угодник-среброносец взглянул на рабыню, челюсти стиснуты так туго, что зубы скрипели. Взор его прошёлся по её телу, начиная меж бёдер, вверх по её осиному корсажу, по бледной груди, что вздымалась над корсетом, и осев наконец на её горле. Пульс Мелины был громом, и чокер, стянутый вокруг её шеи, подрагивал, когда она сглатывала.

Жан-Франсуа улыбнулся. — Мелина, будь душенькой?

Мелина шагнула вперёд, сердце колотилось в её груди, тень упала на отверженного, припавшего к тому креслу. И медленно, так медленно, она опустилась пред ним на колени.

— Не надо, — предостерёг Габриэль.

Её руки появились из-за спины. В одной она держала кубок, в другой — ярко-зелёную бутылку Vin de León. Глядя сквозь дымку ресниц, она прошептала:

— Я подумала, вам, может, придётся по вкусу глоток дома, шевалье.

— Она нашла её в погребе. — Жан-Франсуа улыбнулся. — Умница, наша Мелина.

Габриэль слабо усмехнулся, откинувшись в кресле.

— Merci, мадам.

Мелина поставила чашу и потянулась под свои пышные шифоновые юбки, извлекши длинный, острый кинжал из скрытых ножен на бедре. Это была тонко выкованная серебросталь — тот самый кинжал, коим она и вонзила в Габриэля, когда он напал на её господина. Глаза прикованы к глазам угодника-среброносца, она вскрыла воск тем самым клинком, что сделал с ним то же самое, — безмолвная маленькая игра власти, что бесконечно восхитила Жан-Франсуа.

Улыбаясь, Мелина принялась наливать, и звук вина, целующего кубок, и дуэт её сердцебиения, сплетённый с сердцебиением Габриэля, будоражили кожу вампира. Как ни силился угодник-среброносец противиться, глаза его вновь скользнули к молочно-белому обещанию горла Мелины, и под тем голодным взором Жан-Франсуа увидел, как зарделась его мажордома. Она была связана кровью с маркизом, верная и преданная, и она ненавидела угодника-среброносца за то, что он причинил ему боль. Но более всего Мелина хотела угодить Жан-Франсуа, и она знала, что мало что угодит ему больше, чем разделить её с человеком, пред коим она теперь стояла на коленях. По правде, Жан-Франсуа знал, что это угодит и ей. Блаженство Поцелуя было восторгом неизмеримым.

Но быть Поцелованной дважды…

— Это всё, господин?

Жан-Франсуа осознал, что Мелина закончила и вновь стоит подле него. Габриэль схватил кубок, проглотив без паузы, и красные ручейки потекли по его подбородку.

Не дождавшись ответа, его мажордома повернулась уйти.

— Любовь моя.

Мелина остановилась на шёпот Жан-Франсуа, вопрос в её глазах. Медленно протянув руку, он взял её ладонь, притянув её обратно к себе. Вздох Мелины застрял у неё в горле, дыхание участилось, когда вампир прижал бледные губы к её запястью, рассыпая прохладные поцелуи по её коже. Габриэль теперь перестал пить, Мелина глядела на господина, Жан-Франсуа — на угодника-среброносца, когда губы его отдёрнулись и те жемчужно-белые клыки вонзились ей в жилу.

Мелина застонала, гортанно и трепетно. Она прижала свободную руку к груди, будто чтобы не дать своему несущемуся вскачь сердцу вырваться на волю. Рубиновый поток жизни омыл язык вампира, горячий, небесный, наполнив его мёртвое сердце живым пламенем. Но вампир пил недолго; глоток, другой, взор прикован к человеку напротив, и его будоражило видеть, что Габриэль не может отвести глаз. И с одним последним глотком Жан-Франсуа разжал хватку, проведя ярко-красным языком по коже Мелины.

— Это всё, любовь моя.

— Как вам уг-годно. Господин.

Мелина сумела присесть в реверансе, едва не упав. Габриэль оторвал глаза от её кровоточащего запястья, наполнив кубок до краёв. Жан-Франсуа открыл свой том, будто ничего не было неладно, занявшись пером и чернилами, покуда Мелина, шатаясь, шла к двери, опираясь о косяк. Даже после того, как она ушла, аромат крови и желания медлил в её кильватере.

— Ты гребаный ублюдок, холоднокровка.

Шоколадные глаза вернулись к Габриэлю, рубиновые губы изогнулись.

— Тогда я в подобной компании, угодник-среброносец.

Габриэль усмехнулся на это, и Жан-Франсуа рассмеялся в ответ, и нежная улыбка была разделена меж ними. Бледные пальцы выбивали дробь по тому тому, воздух был тяжёл и красен. Глянув вниз, на выпуклость в штанах угодника-среброносца, вампир вздохнул.

— Боже мой, ты сейчас выглядишь достаточно лакомо, чтобы тебя съесть.

— Может, это вино говорит. Но ты выглядел и хуже.

— Это, верно, и впрямь волшебное вино.

— Всякое вино волшебно.

Жан-Франсуа усмехнулся. — Вернёмся к делу? Многое ещё осталось рассказать в твоей истории, а время близко к тому, чтобы нас настигнуть, mon ami.

— Я думал, время бессмысленно для вневременных.

— В любую обычную ночь — несомненно.

— Дивоки давят на твою Императрицу Волков и Людей, чтобы она снесла мне голову, а?

— Дивоки. — Жан-Франсуа зевнул. — Обнищавшая линия, лишённая верховенства. Они давят на мою Императрицу ни ради чего, Габриэль, кроме объедков с её стола.

— Тогда к чему спешка, холоднокровка?

Жан-Франсуа не ответил, смахнув воображаемую пылинку с когтей о свой бархатный лацкан. Но угодник-среброносец глядел пристально, и осознание забрезжило в тёмной штормовой серости.

— Восс.

— Они близко.

— …Насколько близко?

Жан-Франсуа пожал плечами.

— А где Илоны? — потребовал Габриэль.

— Боишься их, не так ли? Убив их старшего?

Угодник-среброносец подался вперёд, глаза в огне. Он поставил кубок на стол, не вполне достаточно быстро, чтобы скрыть дрожь в руке.

— Где они, Жан-Франсуа?

— Мир, mon ami. Тебе нечего бояться ни Кестрел, ни Кариима. Коли ты угодишь моей Императрице, разумеется. Но чем скорее ты закончишь свой рассказ, тем скорее получишь желаемое. Бедная маленькая Селин, глядящая тебе в глаза, покуда ад, столь щедро ею заслуженный, разверзается под нею.

— Ад.

Выпуклость в штанах угодника-среброносца исчезла совсем, серые глаза глядели в глубины того химического шара. Гром сотряс небеса снаружи, молния резанула ярко по стенам, когда Габриэль прошептал:

— Она тебе сказала? Моя сестра?

— Твоя сестра сказала мне множество ве…

— О Пятерых, — рыкнул Габриэль. — О тех жрецах ложных богов и нарушенных заветов. Твоя дорогая мамаша Марго была одной из них, Жан-Франсуа. Ты знаешь, кому они служили.

— Я знаю, что твоя сестра лгунья. — Бледные пальцы откупорили чернильницу, извлекли перо. — Знаю, что ты тоже. Знаю, что Эсани были линией, утопленной в порочности и увязшей в безумии. Но в одном превыше всего я совершенно уверен, Габриэль де Леон. И это — кара, какую я понесу, если подведу свою Императрицу Волков и Людей.

Жан-Франсуа обмакнул перо, выжидающе. Угодник-среброносец всё ещё казался присмиревшим, обратив взор к узкому окну, к буре, бушевавшей снаружи.

— Ты освободил Город Львов, убив Отца Шёпотов по ходу. Ты собрал армию, снаряжённую чудесами из ума Фернандо Кортеса, кузнечного мастера Леона. Твоя кузина Шарлотта, твои братья Аарон, Батист и Лаклан стояли единым строем подле тебя. Но жажда зрела внутри тебя. То алое безумие, что в конце концов настигает всех бледнокровок. И ты даже не знал, что Диор жива.

Габриэль вздохнул.

— Ты очень хорош в этом, вампир. Тебе стоило бы стать летописцем.

Жан-Франсуа лишь улыбнулся. Последний Угодник-среброносец вновь взял свой кубок, откинувшись в кресле со скрипом мягкой кожи, усталых костей. Он пил из чаши, плод виноградников своей famille, увядших ныне в прах. Рука его была тверда, имя давно мёртвой дочери начертано чернилами по его пальцам, отблёскивая серебром в тусклом свете химического шара. Но, покуда он пил, взор его вновь скользнул к окну.

И пульс его побежал быстро.

— Что ты сделал дальше, Габриэль? Куда ты отправился?

— Туда, куда мне всегда суждено было в конце концов отправиться, холоднокровка.

Штормово-серые глаза скользнули от окна к вампиру.

Угодник-среброносец покачал головой.

— В ад.

Мы шли. Через виноградники, голые и чёрные. По пашням, обращённым в руины. Сквозь деревни, заброшенные, и городки, покинутые всеми, кроме грибка и крыс. Меня завербовали в Ordo Argent⁴⁸ в пятнадцать лет, вампир. Я отдал свою кровь, свой пот, свою юность Серебряному Ордену. Годами я сражался. Был свидетелем тому, как десятки братьев легли в землю прежде срока, и жестокости, что и поныне порой будила меня глухой ночью. Но даже после того, как меня отлучили, после того, как я отвернулся от войны, часть меня всё ещё знала, что моя жертва была не напрасна. Что я оставил вместо себя добрых людей. Людей, что верили, что отдадут, как отдал я, — свою кровь, свой пот, свою юность — идеалу, на котором все мы были взращены.

Что этому миру нужны храбрецы, дабы держать чудовищ за порогом.

Но, пока лето истекало в осень и мы шли через Нордлунд, я видел, что от моей возлюбленной родины не осталось ничего. Лишь пир для червей. Пиршество для воронья. И, глядя на моих братьев, людей, что отдали столько же, сколько я…

Последний Угодник-среброносец испустил вздох.

— Я гадал, на кой хрен всё это было.

Я не делился своими тёмными мыслями ни с кем. Хлопот у нас на той дороге и без того хватало, пока мы шли на восток мрачной, тяжёлой поступью, навстречу нашей битве с Вечным Королём. Армия в двадцать тысяч солдат числом куда больше двадцати тысяч, холоднокровка. Оружейники и стрельники, повара и подмастерья, квартирмейстеры и прислуга — все шли с нами. Вдобавок к женщинам в лагере, малый отряд монахинь тоже взял на себя путь из Леона; сёстры Ордена Сан-Максимилля. Они пели гимны на ходу, колёса на шеях, с намерением принести свет Божий на поле боя. Зная, к чему мы идём, я был благодарен за их общество. Даже если пения было многовато.

Двинуть силу такого размера было бы достаточно трудно и в годы изобилия, и в погожую погоду. Но теперь? Переправляться через реки. Огибать топи. Добывать пищу. Кров. Управляться с грязнокровками. Хворь. Стирку. Я не стану обременять тебя всей этой херовиной, летописец, ибо ты ни разу в жизни не бился в битве. Но прими от того, кто это прожил. Тот марш в Элидэн был волоком через ад.

План у нас был простой — молить какого ни есть Бога, что ещё слушал, чтобы Фабьен не сумел взять Августин во время своего зимнего натиска, и ударить по нему до следующих морозов, пока реки ещё текут и он не сможет маневрировать. Мы понятия не имели, где он мог укрываться, но мы знали, что он по меньшей мере добрался до реки Рейнджер. И потому к Элидэну мы направили свою поступь, бредя на восток сквозь медленно подсыхавшую топь Нордлунда.

Мы были месяц в пути, делая приличный ход, если учесть всё. Я улёгся после тяжкого дня, проведённого за рубкой леса для моста, чтобы перейти Селест. Я был бы доволен и спальным мешком да парусиной, чтобы укрыться от дождя, но Шарлотта откопала старый походный шатёр моего деда с его кампаний с Императором Александром и настояла, чтобы я его взял. Она командовала войсками Леона, верно, но в их глазах я всё ещё был капитаном, и хоть мне и претило выделяться, уединение было благословением на той дороге.

Жаровня горела в одном углу, держа на расстоянии растущий холод. У меня были толстые меха вместо ковра, добрая походная койка, даже хорошая медная лохань, чтобы каждую ночь смывать дорогу. Маленький письменный стол стоял в одном углу, и при свете единственной оплывающей свечи я полез в плащ и открыл том.

В кожаном переплёте. В пятнах крови. С тиснёнными инициалами «А.Л.». Странно было глядеть на те истёртые временем страницы. Восемнадцать лет, как её не стало, но я всё ещё узнавал почерк моей матери. Мама научила меня читать — я помнил, как сидел на кухне нашего домика, она подле меня, тёплая и терпеливая. Тогда я понятия не имел, отчего человек, которого я считал отцом, обращался со мной так жестоко, но если и была одна скала, к которой я прислонялся спиною мальчишкой, то это была любовь моей мамы. Кольцо, что она мне подарила, всё ещё украшало мой палец — тот серебряный перстень-печатка со львом и скрещёнными мечами ma famille. И, читая её дневник теперь, навещая девочку, какой она была до дамы, до львицы, какой она стала, я вновь ощущал её подле себя.

Кровь моего деда пропитала дневник, когда его убили, и понадобились время и каменное терпение, чтобы разгадать большую часть слов. Я приготовил раствор фитильной соли и мела — уроки химии старого серафима Талона всё ещё пригождались после всех этих лет. Кропотливо, страница за страницей, я смачивал пятна крови и вытягивал их из пергамента, не губя чернил. Я, честно говоря, понятия не имел, что ищу. Но иначе пришлось бы сидеть в темноте, слушая, как то чудовище рыщет за решёткой в голове. Жажда была теперь сильнее. Свирепее. Скалилась капающими клыками всякий раз, как я бросал взгляд в его сторону, и вспомненный вкус железа, мёда и блаженства затоплял язык слюной.

Всё, что я видел, всё, что я сделал в Леоне, всё ещё преследовало меня в снах. Но за памятью о длинных чёрных локонах, пропитанных алым, о вздохах Одетты, тёплых на коже, я вспоминал видение, что подарила мне кровь Диор. Волки на юге. Во́роны на востоке. Та горящая звезда над заливом Антуан, и та рука — та чёрная, горящая рука, — что тянулась когтями вверх из гор Замеск, над руинами старого Шарбурга, и срывала солнце с неба.

Но что всё это значило?

Не имел ни малейшего, мать его, понятия.

Нынче ночью я встретила мужчину.

Сердце моё забилось чаще, когда я прочёл те слова. Они были размыты, чёрные чернила расплылись в лиловое на страницах, всё ещё румяных от крови. Но с пересохшим ртом я разгадал остаток записи, датированной тридцатью пятью годами назад, зная наконец, что́ я нашёл.

Роковое мгновение из глубин времени.

Скольких жизней оно коснулось? Сколько смертей было куплено через него?

Чем была бы эта империя без него?

И оно глядело на меня из алых туманов прошлого; имя того человека, того чудовища, что засеяло, но никогда не любило меня и которому всё же я обязан почти всем, чем был.

Вулфрик.

— Габриэль!

Окрик вырвал меня из тех страниц, тех чувств, быть может, ещё неосмысленных, и я провёл костяшками по усталым глазам. Звал Батист, и хоть крик после заката обычно означал ещё одно нападение бродячих порченых, тон его был радостным.

Я отложил дневник мамы, поднялся и пристегнул Пьющую Пепел к поясу. Я где-то слышал, что старики, впадающие в слабоумие, угасают медленнее, чем больше держат компании, и потому я был осторожен и говорил с нею каждый вечер, рассказывая о былых битвах и славе, стараясь укоренить её в здесь и сейчас.

— Доброутро, mon amie, — сказал я ей. — Как ты себя чувствуешь?

«С-с-с-сносно, друг мойдругмой, как с-с-сладкая ночь н-находит тебя?»

— Всё ещё жив. Не желаешь глянуть, о чём это орёт Батист?

«Всег-г-гда и навекивеки п-п-подле тебя, Гав-Гав-Гаврэль».

— Гаврэль.

Последний Угодник-среброносец поднял взгляд, когда летописец заговорил.

— Хм?

— То имя, что она тебя звала. — Жан-Франсуа разглядывал человека напротив, глаза сверкали. — Гаврэль. Теперь я знаю, что оно значит. Знаю, к кому, ей думалось, она обращается.

— Она обращалась ко мне.

— Книга Спасителя. Глава вторая, стих тридцать девятый.

— Никогда не был охоч заучивать писание, вампир.

— От Эванджелины пришло Воздержание, и Эйрене — Надежда, и великий Рафаэль даровал Мудрость, дабы Спаситель мог править праведно над царствами этой земли. Но дабы враги Его страшились Его, мрачный Мане дал младенцу власть над Смертью, а Санаил — тайны Крови, а Гавриил — Огонь, что выжжет путь к Его трону.

Последний Угодник-среброносец потёр щетину, вздохнув. — И Царь Небесный был доволен.

— Клинок Спасителя. Дарованный Сыну Божьему твоим святым тёзкой. — Летописец покачал головой, почти в оторопи. — Пьющая Пепел. Меч ангела, что поверг армию Короля Таддеуса одним ударом. Что напоил землю Элидэна красным кровью неверующих и прорубил дорогу к Его царству на земле.

— Много ему было от того проку.

— И он был дарован тебе.

Габриэль пожал плечами. — Изабелла была весьма привязана к своему поборнику в те дни.

— Вот как ты убил Толиева в Кримсон-Глейде. Снял осаду с Тууве. Сразил древних Дивоков, Честейнов, Илонов, будучи едва ли больше мальчишки. Вот как ты выковал легенду, что пылала столь ярко за горстку лет, Габриэль. Ты не был величайшим мечником из всех, что жили. Ты просто владел величайшим мечом из всех, что были выкованы.

Угодник-среброносец улыбнулся, отпив из чаши. — Я сказал тебе, когда мы всё это затевали, Честейн. Легенды часто пухнут в пересказе. И всегда не в ту сторону.

— И ты повесил её на каминную полку. В каком-то сыром маяке у берегов Алете. Неужто ты был так озлоблен, когда тебя изгнали из Ордена, что отказал им в таком оружии? Подумай, что твои серебряные братья могли бы с нею свершить. Сколько ещё жизней спасено? Сколько ещё побед одержано? — Жан-Франсуа покачал головой. — Я всегда знал, что ты ублюдок, Габриэль. Но никогда прежде не понимал, какой ты себялюбивый щенок.

— Дело вовсе не в себялюбии. Всё дело в любви.

— Что ты питал к ней нежность…

— Не в моей любви. — Габриэль покачал головой. — Пять лет мы сражались вместе. Пять лет величайшего ужаса и торжества, какие только может вообразить человек. Но хоть это и раскололо моё сердце надвое, когда меня и Астрид изгнали из Ордена, я сказал Пьющей Пепел, что ей следует остаться. Что Лаки сможет ею владеть, что она ещё сможет менять ход дел. Но истина в том, что к тому времени она была больше, чем клинок. Она была моим другом. Все наши прочие друзья нас бросили, и хоть она и знала, чего это может ей стоить, она…

Габриэль тяжело сглотнул, и глаза его теперь сияли.

— Она не хотела оставлять меня и Астрид одних во тьме.

Сконфуженный, Жан-Франсуа смолк, глядя в пол. Последний Угодник-среброносец сделал ещё глоток из кубка, чтобы выровнять голос.

— Выйдя из шатра, я заметил Батиста у костра в сердце лагеря, собравшегося с несколькими десятками солдат вокруг пары лошадей. Зверей гнали жёстко, пар поднимался с взмыленных боков. Первым был мой благородный Аржен, и большой мерин фыркнул от радости, завидев меня. Вторым был великолепный вороной жеребец по имени Затмение, семнадцати ладоней в холке; гордость конюшен барона де Леона.

Поначалу он ненавидел своего седока; страшился Мёртвых не меньше всякого зверя земли и неба. Но после того, как Шарлотта подарила его в награду за службу Городу Львов, его новый хозяин кормил его, трижды за три ночи, и ныне он был верен, как мой старый Справедливый.

Аарон соскользнул с седла Затмения, прижав бледную ладонь к щеке жеребца в благодарность. Поодаль Лаклан спрыгнул с Аржена, и сапоги его ударились о грязную землю и ушли по щиколотку. Эта пара отмахала бессчётные мили за минувшие недели, и Лаки был забрызган с головы до ног грязью. В противоположность ему, Аарон был почему-то почти безупречен, волосы струились по плечам золотыми потоками. Когда Лаклан расстегнул ворот, Аарон поморщился при виде тех жгучих чернил и отвернулся. Батист шагнул вперёд, обняв своего мужа, прижав тёплые губы к его холодной щеке.

— Ты вернулся, — улыбнулся он. — Я скучал по тебе.

— Нас задержали в Сан-Мишоне, — пробормотал Аарон. — Лаклан…

— Аарон. — Батист углубил объятие, сжав крепче. — Я скучал по тебе.

Синие глаза опустились, когда Аарон проговорил: — …И я по тебе.

— Что ж, это, пожалуй, самое жалкое зрелище, какое я видел в жизни, — сказал я, шагая сквозь собравшихся солдат. — Выглядишь точь-в-точь как свиная сраная жопа, молодокровка.

— Отвали, старик, — ухмыльнулся Лаки, пожав мою протянутую руку. — Я сейчас настроен на твою херню примерно так же, как никогда в жизни.

«О п-п-п-п-прелесть! Прелестьпрелесть, такая пре…»

— Пью шлёт тебе приветы. Думаю, она скучала по тебе больше, чем я. — Я взглянул на Аарона, подняв бровь. — Какие вести? Вы добрались до Сан-Мишона?

— Oui. — Брат мой кивнул, высвобождаясь из объятий Батиста. — Хотя, как ты можешь представить, я держался в стороне. Лаклан поднялся на небесную площадку к монастырю один.

— Там кто-нибудь был? — спросил я, и сердце подкатило к горлу.

— Несколько сестёр Сестринства. — Мой старый подмастерье пожал плечами. — Старая Хранительница Таша. Сестра Кивэ и Марион, Валери и Рене, и малышка Леа. Но они не слыхали ни слова, ни шёпота ни от одного угодника-среброносца. Как мы и думали, большинство братьев уже шли со мной к Мэргенну. А оттуда — в свои могилы.

Зелёные глаза скользнули при этом к Аарону, но ответа не получили.

— Так вы никого не нашли? — потребовал я. — Ни единого среб…

— Придержи своих гребаных коней, удар тебя хватит. — Лаклан помедлил, сделав долгий глоток из бурдюка, прежде чем продолжить. — Я подумал пополнить запасы, прежде чем уйти. Серебряные бомбы и заряды, типа. Химикаты и санктус, что не сварен из проклятой грязнокровки.

— Оставив меня ждать внизу в грязи одного, — сказал Аарон.

— Ты прекрасно выжил, гребаная неженка. — Лаклан насупился на Аарона, прежде чем снова взглянуть на меня. — Но пока я грузился, домой вернулся одинокий брат. Он был на Охоте в Зюдхейме. Толман Меченый, звать его.

— Не слыхал о таком.

— Он вступил в Орден после того, как тебя отлучили. Тих, как дохлая церковная мышь, и страшен, как шляпа, полная жоп, но он добрый человек. Я усадил его с домашним пойлом брата Бенедикта и выложил всё. Битву при Мэргенне. Смерть Черносерда. Падение Грааля. Понадобилось несколько пинт, чтобы это проглотить, и он не больно-то скакал колесом от радости ехать с человеком, что убил Серорука. Но он согласился, что коли есть хоть малый шанс покончить с Фабьеном, это лучше, чем никакого. А раз армия Леона теперь с нами…

— Ещё один серебряный брат в наше число. — Я вздохнул. — Я надеялся на большее, но…

— Их больше. Толман знает, где Карлос и Валентино.

— Братья Бофор, — выдохнул я. — Святое дерьмо, эти ублюдки ещё живы?

— Ага. Они на юго-востоке. Выжигают какого-то илонского ублюдка, засевшего в Мадейсе. Прямо сейчас Толман едет за ними. Он знает нашу дорогу; они встретят нас на ней, так скоро, как смогут.

— Сладкая Дева-Мать, — ухмыльнулся я. — Ещё трое угодников-среброносцев. Хорошая работа, брат.

— Не просто поразительно смазливая мордашка, старик.

— Никаких бед на обратной дороге? Мы натыкаемся на уйму порченых.

— Ничего, с чем бы я не справился. Хотя лишний клинок под боком был кстати.

— Какая похвала. — Аарон снял Эпитафию с седла Затмения, и тон его был сух, как пыль. — Смотри не подавись ею, а Краег.

— Подавись вот этим, ты, жеманный ёбаный…

— Ты вернулся.

Лаклан смолк, повернувшись на голос. Сердце моё сжалось, когда я увидел, как в его глаза пришёл тот огонь — тот самый, что когда-то наполнял мои, когда я глядел на свою невесту. Моя кузина Шарлотта стояла силуэтом на фоне костра, и ожоговые шрамы на её лице были почти скрыты завесами волос. Она явно была в постели — сапоги не зашнурованы, рубаха надета задом наперёд. Но она недурно справилась с тем, чтобы держать голос холодным, встречая взгляд Лаклана.

— Ты выглядишь… хорошо?

— Ага. — Он помедлил, добавив поспешно: — Ты тоже.

Ещё пауза.

— Выглядишь хорошо, я имею в виду.

Натянув волосы дальше на лицо, Шарлотта рискнула на поддразнивающую улыбку.

— Merci. Хотя… быть может, ванна была бы в самый раз?

— Превосходное предложение, мадемуазель.

— Не со мной, разумеется, я не им…

— Нет-нет, я не…

— О Боже, — простонал Аарон, зашагав прочь через лагерь.

Я переводил взгляд с одного на другую, похлопав старого подмастерья по плечу.

— Хорошо, что ты вернулся, Лаки.

Кивнув солдатам де Леона, коснувшись края воображаемой треуголки в сторону кузины, я зашагал обратно к шатру. Пьющая Пепел бормотала какую-то похабную частушку у меня в голове, пока я быстро шёл по грязи, милостиво скрывшись из виду, прежде чем меня шатнуло.

Я согнулся пополам, одна рука к животу, просто пытаясь дышать, унять свой грохочущий пульс. Запах его медлил, преследуя, и тот зверь так колотился о решётку в голове, что я задохнулся. Пью перестала петь, и я мог чувствовать, как вздымается её тревога, когда я наконец, спотыкаясь, ввалился в шатёр, свернувшись несчастным клубком на койке.

«Тебе нездоровится-вится».

— Я в п-порядке. Не тревожься обо м-мне.

«Что н-н-н-не так?»

Я свернулся плотнее, ничего не говоря, костяшки белы на её рукояти.

«Габриэль?»

— Слишком много л-людей, — прошипел я. — Кто-то кровоточил. Порезался при бритье или ещё какая хрень. З-запах его в эти н-ночи… даже царапина…

«О, мой бедный д-д-друг».

— Пройдёт через м-минуту. Просто оставь меня, Пью.

«Зачем бы я ст-т-т-тала это делать? Я люблю тебя, Габриэль. Тебе н-не нужно стрададать в одиночку».

Я стиснул челюсти, закрыл глаза, втягивая алый аромат ноздрями и проводя костяшками по носу. Перекатившись, я порылся внутри плаща, выудив трубку и санктус. Пока я набивал чашу дрожащими руками, чудовище внутри меня взревело, негодуя, что я пытаюсь насытить его столь жалкой пищей, понукая меня подняться, охотиться…

Я раскурил трубку, протянув горький багряный дым по языку, в лёгкие, ничего близкого к тому, чего я по-настоящему жаждал. Я увидел тогда лицо Одетты, её открытый рот, её закатившиеся глаза, когда я погружался в неё. Я ощутил тепло её кожи, услышал её стон, когда я пил, утопил воспоминание под ещё одним алым глотком и глядел тому чудовищу в глаза, пока оно рыскало за моей решёткой. Оно хотело уничтожить меня, я знал. Поглотить меня.

Стать мною.

Этой ночью я был достаточно силён, чтобы держать его в клетке. Но оно уже однажды вырвалось на волю, и я знал, что лишь вопрос времени, когда оно вновь возьмёт меня. Мой фитиль будет всё короче, ночей меж жертвами всё меньше, пока не останется одна лишь жажда.

Но я должен был держаться. Ради моей клятвы. Ради мести.

Когда Фабьен будет мёртв…

Я глянул вниз, на Пью, на ту посеребрённую даму, что вечно улыбалась, и совет её звенел в голове. Это была чудесная мысль — что я могу опереться на неё и других, чтобы поднять эту тяжесть. Что мне не нужно нести её одному. Но часы после полуночи тянутся бесконечно, и тяжесть вся в твоей голове, и в конце концов тот ужасный выбор всегда твой. Только твой. Всякий трубочный наркоман или забулдыга скажет тебе, летописец; единственное оружие в войне против себя самого — это ты сам.

Последний Угодник-среброносец покачал головой и вздохнул.

— Разумеется, я был один.

Есть тьма в моей любви.

Когда мой Вулфрик со мною, мне кажется, будто под небом нет никого другого. Лёжа в его объятиях, я боюсь, что сердце моё разорвётся. Но порой я застаю его глядящим на меня с такой скорбью в глазах, что это рассекает самую мою душу. И порой, когда он любит меня, после он плачет.

Мой Вулфрик говорит, что я спасла его и весь мир, но не говорит, от чего. Он говорит о нарушенных клятвах и оставленном долге и спрашивает, считаю ли я его добрым человеком. Я отвечаю, что не отдала бы ему своё сердце, будь оно иначе. Но затем он смотрит на север, через океан, и тень находит на него, и он не говорит мне, отчего.

Есть тьма в моей любви.

И она меня страшит.

— КАЖДЫЙ ДЕНЬ мы странствовали на восток, летописец, и каждую ночь я разбирал ещё немного из дневника мамы, вытягивая кровь со страниц и размышляя над загадкой её слов. Чего бы я только не отдал за несколько минут, чтобы поговорить с нею. Спросить всё, что хотел узнать, но более того — сказать ей, как я сожалею. Ей было всего семнадцать, когда она встретила моего отца. Ни малейшего понятия о паутине, в которую её втягивали, ни о чудовище, что её плело.

— Читая мамины рассказы о нём, поначалу я ощущал к Вулфрику лишь презрение. Но чем больше я читал, тем больше гадал, не питал ли он в некотором роде к ней истинной привязанности. То, как мама писала о нём, звучало так, будто Вулфрик желал отложить свои обязанности перед Эсани и искать жизни с нею. Это было глупо, и я это знал, — всякая бессмертная любовь увянет вместе со смертной возлюбленной. Но он, похоже, был раздираем, и я гадал, отчего. Эсани были фанатиками. Селин была послушницей Вулфрика, и она была одержима их извращением Веры. Идеалом искупления душ внутри неё и всей империи вдобавок.

Вправду ли Вулфрик подумывал оставить те обязанности ради любви к моей матери?

И как нарушение его клятв спасло бы его или мир?

Быть может, он был просто безумен, как был безумен Дженоа.

Богу ведомо, я мог это понять…

Минуло ещё три недели, и жажда держала меня за горло. Мы были уже почти в Элидэне — тени гор Орхом пятнали восточный горизонт. Наши солдаты были в неплохом духе, если учесть всё, и их держали в боевой готовности сочетанием утренних учений под началом Лаки и Шарлотты и ночных нападений порченых. Не было в них ни строя, ни согласованности — это были изголодавшиеся грязнокровки, слишком сгнившие, чтобы понимать что-либо, кроме пищи и жажды. Но стычки держали людей острыми, а Лаки, Аарона и меня — хорошо снабжёнными кровью.

И всё же Аарону было не по себе. Хоть меж ним и Батистом всё и стало чуть лучше, до хорошего было далеко. Присутствие Фернандо Кортеса в нашей армии уж точно не помогало, и хоть Аарон и знал, что Батист был под чарами крови Илона, когда путался с кузнечным мастером, мой брат питал мало нежности к человеку, что наставил ему рога. Быть может, мудрее было бы оставить Кортеса в Леоне, но обслуживать те чудесные механические луки для силы такого размера требовало малой армии чёрнопалых, а нам понадобится всякое преимущество, когда мы сойдёмся с Фабьеном.

Но, по правде, Кортес не был настоящей загвоздкой. Батист всё ещё хотел того, что Аарон отказывался давать. И из страха поддаться тому желанию Аарон держал расстояние от человека, которого любил больше всего на земле.

Сердце разрывалось на это смотреть.

Быть рядом с Лакланом и Шарлоттой было не намного легче. Моя кузина явно была неравнодушна к моему старому подмастерью, а Лаки был сражён так сильно, как любой мужчина, какого я видел, бедняга. Но меж ними и всяким шансом на радость стояла клятва, что дал Лаки.

Себе. Ордену. Богу.

Лаклана вырастили чудовища. Единственный смертный сын Толиева Дивока. Вступление в Ordo Argent сделало больше, чем спасло его жизнь, — оно спасло его душу. Шарлотта была набожной женщиной, и я знал свою кузину достаточно, чтобы понимать: она никогда не попросит Лаклана предать святую клятву. И потому эти двое плясали вокруг друг друга, точно порох и пламя, в совершенном ужасе пред тем, что могло случиться, коснись они друг друга.

Я сидел в седле Аржена в тот день, впереди нашей колонны, трубка у губ. Аарон ехал подле меня на Затмении, бледный и величавый. Он был укутан в плащ чёрного и полночно-синего, ворот зашнурован вокруг лица, видны лишь ледяно-синие глаза.

— Как поживает твой клинок?

Я глянул на брата искоса, но он не встретил моего взгляда, изучая дальние предгорья. Я выдохнул красный дым, отвечая, и похлопал по эфесу Пьющей Пепел.

— Достаточно хорошо. Мсье Кортес делает добрую работу.

Долгое молчание набухло, прежде чем Аарон ответил.

— Так я слышал.

Я выругался, быстро уводя в сторону от темы кузнечного мастера. — Не безупречную работу, заметь. Пью всё ещё путается, где и когда она. Я стараюсь проговаривать с ней это как могу, но ей тяжело. Часть её понимает, что она забывает, но не то, что́ забыла. И ей разрывает сердце знать, что она не та, что прежде.

— Никто из нас не тот, что прежде, брат.

— Печально, но верно. — Я кивнул, затягиваясь трубкой. — Но она выдержит курс. Сделает, что нужно сделать, какой бы ни была цена. Она видала дороги и потяжелее этой, а нам осталось теперь недалеко. Мне лишь нужно продержаться достаточно долго, чтобы покончить с Фабьеном, а после…

— Ты о ней.

— …а?

Аарон встретил тогда мой взгляд, ледяно-синее в красной кайме. — Ты о том, что Пьющей Пепел лишь нужно продержаться достаточно долго, чтобы покончить с Фабьеном.

— …Я так и сказал, разве нет?

Те холодные глаза вернулись к дальним холмам, сузившись теперь.

— Ты ужас как много куришь.

— И что с того?

— Просто наблюдение.

Я хмуро глядел, челюсти стиснуты туго. Аарон проговорил тихо в нарастающий холод.

— Если когда-нибудь захочешь поговорить…

— Нет, я не хочу говорить, Аарон, — рыкнул я. — Порой встают беды, от которых не отболтаешься. Порой нужно взойти на гору одному. А порой лучший друг на свете — тот, кто способен держать своё гребаное мнение при себе.

Аарон вздохнул.

— Я был бледнокровкой, как и ты, Габриэль. Прежде чем потерял то, чем был. Я помню Алые Обряды Сан-Мишона. Я помню тех братьев, что предались клинку аббата, прежде чем пасть жажде. Я помню слова, которыми они кончали.

— Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем.

— Я знаю, что ты выдержишь верность, пока мы не сойдёмся с Фабьеном, Габриэль. И я поеду с тобою до конца. Но если в том конце тебе понадобится кто-то…

Аарон снова взглянул на меня, и я увидел кровь, набухавшую на его ресницах.

— Кто-то, чтобы…

Я глубоко вздохнул, понимая, что он предлагает.

Зная, как тяжело, верно, было это предложить.

— …Merci, брат.

Аарон кивнул, ничего больше не сказав, и его ледяно-синие глаза снова смотрели вдаль. Я подумал о том, как мы начинали, — два юных щенка в Сан-Мишоне, заклятые соперники, рвавшие друг друга в нашей ревности и ярости. Как далеко мы зашли. Пять лет я был героем этой державы. Я освобождал города. Спасал народы. Спас тысячи. И всё же я гадал в тот миг, что, чёрт возьми, я сделал, чтобы заслужить друга, как он.

Аарон поднял тогда руку, указывая вдаль.

— Гляди.

Я обернулся, щурясь в придушенном свете мертводня. Трое всадников переваливали через дальние холмы, медленно скача к нам. Достав подзорную трубу, я увидел, что каждый носил треуголку, длинные чёрные плащи, вышитые на груди семизвездием.

— Угодники-среброносцы, — вздохнул Аарон. — Как чудесно.

— Лаклан! — Я вывернулся в седле, ища в длинной колонне войск, бредущей по грязи за нами. — Лаки!

Мой старый подмастерье вскоре прискакал галопом к началу строя на серой сосе, Шарлотта ехала подле него. Я бросил ему трубу, кивнул на приближающихся угодников-среброносцев, что были теперь меньше чем в миле.

— Похоже на Валентино и Карлоса. Третьего не знаю.

Лаки поднял трубу. — Это Толман. Он Кровь Дивок. Обучался у Халида.

Аарон поджал губы. — А эти… братья Бофор?

— Кровь Честейн, — ответил я, глядя, как угодники-среброносцы подъезжают ближе. — Валентино и Карлос бились с Лаки и со мной в зюдхеймских кампаниях. Добрые люди. Лучшие воины.

— Бледнокровные братья? — Шарлотта подняла бровь. — Рождённые от одного вампира?

— Они близнецы, — кивнул Лаки. — Свирепы, как волки, и храбры, как львы.

— И пьют как лошади, — добавил я. — Или по крайней мере прежде пили.

— Тогда вы должны прекрасно поладить, кузен.

Я усмехнулся. — Увы, я выпил всякую каплю, что привёз из Леона. И эти парни знают, что я убил аббата Серорука. Так что коли они в бешенстве, мне мало чем их умаслить.

Приближавшиеся угодники-среброносцы замедлили коней в тридцати ярдах. Они были вооружены до зубов, плащи в дорожных пятнах, белки глаз налиты красным от причастия. Первый расшнуровал высокий ворот, приветствуя нас малым кивком.

Он был красивым ублюдком, нордского рода, квадратная челюсть и тёмный глаз. Он носил усы и бородку клинышком, навощённые в острые концы, и железно-серый сокол сидел у него на плече, чистя перья. Густые чёрные волосы были стянуты в пучок, а тыльные стороны его рук были украшены букетами серебряных роз. Сердце моё чуть заныло при виде этого — я забыл, что это моя Астрид наколола эгиду Валентино и его брату. Цветы были столь же прекрасны, как та, что их начертала, и уже начинали светиться в присутствии Аарона.

— Брат Лаклан, — мрачно сказал угодник-среброносец. — Шевалье.

Острые глаза пали на мою кузину, и треуголка была снята с привычной лёгкостью.

— Мадам?

— Де Леон, — ответила Шарлотта. — И это мадемуазель.

Тёмная бровь взмыла к небу. — Вот как.

— Валентино. — Я кивнул. — Давненько.

— Быть может, недостаточно давно. — Валентино кивнул на угодников-среброносцев подле себя. — Моего брата Карлоса ты знаешь. Это брат Толман. Он немногословен, отсюда наша нежная дружба.

Второй угодник-среброносец приподнял шляпу Шарлотте, расшнуровывая ворот. Карлос был чуть менее пригожим из близнецов Бофор, в той неуловимой мере, в какой могут различаться лишь близнецы; челюсть его была чуть менее квадратной, а щёки чуть менее резкими. И всё же мало кто в империи выгнал бы его из постели за то, что пукнул, а оглядев их спутника, я увидел, что этот третий угодник-среброносец был столь же мерзок, сколь братья Бофор были пригожи.

Лаки назвал его Толманом Меченым, и одного взгляда хватило, чтобы понять отчего; бедолага был едва ли не самым побитым образчиком человечества, какой когда-либо втискивали в плащ. Глубокие следы когтей раздирали его лицо, от лба до подбородка, а левое ухо было оторвано целиком. Недоставало ему и половины левой руки — откушенной, судя по виду. Чем-то большим.

Он кивнул в приветствие, но не заговорил, холодные глаза прикованы к Аарону.

— Merci, что откликнулись на наш зов, братья, — сказал я. — Ваши клинки желанны как нельзя более.

— Признаюсь, я всё ещё решаю, куда я по чести обязан направить свой. — Валентино встретил взгляд Лаки. — Не часто видишь угодников-среброносцев в компании Мёртвых, добрый брат.

— Ага. — Лаклан бросил неохотный взгляд на Аарона. — Но этот помог сразить Никиту Черносерда. Большинство сказало бы, что он заслужил место здесь. Я в их числе.

Аарон пригладил золотую прядь со щеки, поджав губы. И хоть он не мог долго держать их взгляды из-за света их эгиды, он встретил каждый невзирая. Карлос пристально глядел на моего старого брата долгий миг, прежде чем повернуться ко мне.

— У костров поговаривают, что это ты стоял за резнёй в Сан-Мишоне. Серорук. Де Северин. Финчер и юный Бо. Все убиты твоей рукой.

— С прискорбием скажу, что так, — кивнул я. — Но не без справедливой причины, брат.

Валентино насупился. — Мы также слышим, у тебя есть способ покончить с Фабьеном Воссом.

— Есть.

Карлос глянул мне за спину, оглядев колонну людей в моём кильватере. — Славная армия. И эти арбалеты и впрямь выглядят хитро. Но у тебя, что, двадцать тысяч клинков? Его не зря зовут Несметным Легионом, Габриэль.

— Сколько их числом, силы Восс? — спросила Шарлотта.

Глаза Валентино скользнули к моей кузине. — Мы не знаем точно. Но Вечный Король разорял весь северный Элидэн все эти последние годы. И хоть цена за его победы была дорогой, он восполняет своё число с каждой выигранной битвой. Восс ударил по Сан-Иву. Трюпону. Изабо. Сан-Максимиллю. И наконец — по Августину.

— Дерьмо. — Я глянул на Аарона, и нутро моё ухнуло вниз. — Он взял столицу?

Валентино пожал плечами. — Почти. Ударил в разгар лета, мы слышим. Подозреваю, генералы Золотого Воинства надеялись, что оттепель его остановит, но за его легионами следует некая злая магия; холод, что держал Бени замёрзшей дольше, чем должно. Они перешли реку у Тисков, ударили по Августину с севера и юга. Но затем… они отступили.

— Отступили? — Шарлотта моргнула. — Отчего?

Валентино кивнул на сокола у себя на плече. — Я знаю лишь то, что видит Эйрене, мадемуазель де Леон. Похоже, Восс понёс великую утрату. Дым от костров у столицы был виден с горизонта. Но имперские силы не преследовали его, когда он уходил. У нас нет верного знания, был ли легион разбит или просто отступил. Достоверно лишь, что Восс отошёл в Сан-Максимилль ждать конца осени. И там он пребывает доныне.

— Тогда он наш, — шепнул я, и сердце побежало быстро. — Сан-Максимилль.

— А теперь погоди, — сказал Карлос. — Даже если Восс был разбит у Августина, это всё равно дурацкая затея. Ударить в сердце его власти — это не просто разделаться с ним. Моргана, Эттьен и Кестрел все с ним. Это трое из семи Принцев Вечности, Дева-Мать знает сколько высококровок, плюс сам Фабьен.

Валентино покачал тогда головой. Мы сражались и кровоточили вместе, этот человек и я; больше года в зюдхеймских кампаниях. Я говорил тебе, что в таком адском огне куётся связь, холоднокровка, и нотка старого товарищества вкралась в его голос, когда он заговорил.

— Ни один человек, рождённый женщиной, не может сразить Вечного Короля, Габриэль.

— Я не человек, брат. И я убиваю его не один.

Я полез за пазуху, вытянув металлический фиал на серебряной цепочке. Он блеснул в мрачном свете мертводня; драгоценнейший камень во всём творении. Свиные глазки Толмана сузились, Карлос поднял чёрную бровь.

— Что это?

— Оружие, что может убить неубиваемого. Кровь Святого Грааля.

Близнецы уставились на фиал, а Толман склонил голову, сотворив знак колеса. Грудь моя ныла держать его в руке, согретый биением моего сердца; последний дар, что когда-либо дала мне Диор. Самые последние капли, что у меня от неё остались. Скоро не станет и этого, а с тем и всей её. Но если это будет означать конец Фабьена, оно того стоило.

Не так ли?

Валентино глянул на брата, затем вопросительно на Толмана. Тот потёр изувеченный подбородок изувеченной рукой, бросил подозрительный взгляд на Аарона. Но наконец он кивнул в знак согласия. И, повернувшись ко мне, мой старый боевой брат кивнул.

— Похоже, твоя затея только что нашла ещё троих дураков.

Я ухмыльнулся на это, тронув Аржена вперёд. Валентино сделал то же со своей косматой сосей, и, когда мы сошлись посреди того грязного поля, мы стиснули руки, и то старое, в аду выкованное братство стало вновь целым.

— Хорошо, что вы с нами, братья.

— Oui. Несмотря ни на что, признаюсь, приятно снова скакать подле Чёрного Льва. — Валентино ухмыльнулся, и обаяние его теперь раскрылось сполна. — Надо отпраздновать. Как в старые времена.

Карлос усмехнулся. — Где б мы сыскали ослов? Не говоря уж о карликах?

Я вздохнул, скорбно глянув на флягу. — У нас даже выпивки нет.

— В этом деле, быть может, я могла бы услужить.

Я обернулся на голос кузины. Хоть лицо её было в шрамах, холодно, малый огонёк веселья зажёгся в её глазу, когда она встретила мой.

— Хоть, боюсь, ослов в нашей компании немного, а малого народца и вовсе нет, ты не единственный, кто привёз бутылку-другую из Леона, кузен. Я берегла свою для особого случая. — Шарлотта склонила голову угодникам-среброносцам в знак уважения. — Похоже, трое благородных братьев Серебряного Ордена, вступающих в наше число, — случай достаточный.

— Сладкая Дева-Мать, Шарлотта де Леон, — ухмыльнулся я. — Твоя кровь стоит того, чтобы её курить.

Бровь её поднялась, улыбка стала кривой.

— Я бы и впрямь предпочла, чтобы ты этого не делал.

Это была не грандиознейшая попойка, на какой я бывал, но определённо самая желанная.

Мы тащились весь день, вводя наших новых товарищей в курс наших испытаний. Дорога была сурова, как всегда, но, видит Бог, хорошо было иметь на ней с нами больше угодников-среброносцев. Вид мрачного Толмана и пригожих парней Бофор вскоре поднял людям дух; разговоры о нашей неизбежной победе над Вечным Королём катились по строю весь остаток дневного марша. А когда той ночью мы разбили лагерь, чтобы поднять боевой дух ещё пуще, Шарлотта извлекла из своих повозок пять ящиков Vin de León — последние остатки погребов нашего деда.

Недели прошли с тех пор, как я касался хоть капли, и руки мои изрядно дрожали, когда я вскрывал воск. Водка и самогон тоже были вынуты из запасов, поделены меж солдатами не на дежурстве, и в ту единственную, благословенную ночь, под тем чёрным осенним небом, наш лагерь наполнился весельем, какого мы не видели со времён Леона.

Толман не вымолвил ни единого слова, но, похоже, он был музыкантом, и, пока мы пили у костра, он вытащил из плаща флейту о двух стволах. И хоть башка у него была как упавший пирог, музыка, что он играл, была ни много ни мало прекрасна. Парни Бофор и я говорили о былых битвах за бутылкой, и дух мой был так же высок, как у людей, оттого что они с нами. Наши новые рекруты не были армией, но один член Серебряного Ордена стоит тысячи человек в битве с Мёртвыми, а в нашем отряде теперь было пятеро.

Близнецы вскоре сместили внимание на мою кузину, и хоть он и принял обет целомудрия, как всякий угодник-среброносец, Валентино всё же был бесстыдным волокитой. Не желая отставать, Лаклан принялся фехтовать остроумием с этой парой, и Шарлотта оказалась в приятной осаде. Я приметил, что она часто прятала лицо, натягивая волосы на шрамы. Но внимание близнецов и Лаки в сочетании с вином, казалось, позволило ей забыться, пусть лишь на одну ночь. Шарлотта смеялась громче, чем я когда-либо видел, щёки заалели, губы зарумянились от вина.

— Этого не может быть, — усмехнулась она.

— Клянусь! — поклялся Валентино, вскинув руку к небу. — Ни одна из юных дев, о которых речь, ни о чём не догадалась, уверяю вас. А коли и догадались, то возражений не выдвигали.

— Но они наверняка могли отличить.

— Мы с братом близнецы, мадемуазель де Леон.

— Ну, вы-то да, но…

Тут Шарлотта глянула на Карлоса, а Валентино усмехнулся.

— Всё в порядке, мой брат прекрасно знает, что красивый — это я.

— Уж точно более громкий, — пробормотал Карлос.

— Я к тому, — сказала Шарлотта, — что вы не совсем одинаковы.

Карлос разделил ухмылку с братом.

— Все близнецы одинаковы, когда свечи задуты.

Батист изрядно захмелел, заводя пение, когда Толман грянул новый мотив — похабную балладу под названием «Дочь викария». Аарон стоял на краю света костра, и сияние серебряных чернил вечно держало моего брата в стороне. Но он смотрел, как муж его поёт богатым баритоном, как всё более невероятные победы прибавляются к подвигам заглавной девицы, и в последнем куплете, когда генерал, понтифик и сам император вступили в свалку, я увидел, как Аарон начал улыбаться. Песня смолкла, чёрнопалый поклонился под крики восторга своих слушателей, и, взглянув на свою любовь, Батист обнаружил, что Аарон тоже хлопает, и старый огонёк вернулся в его глаза. Большой человек подошёл к боку своего мужа, взял руку Аарона, прижал нежные губы к его костяшкам. Аарон покачал головой и улыбнулся.

— Я люблю тебя, иногда.

— Только иногда?

— Чаще всего я просто тобою восхищаюсь.

Батист вздохнул, прислонив лоб ко лбу своего любимого.

— Останься со мной сегодня. Нам не нужно… — Он покачал головой, отстранившись, чтобы встретить глаза Аарона. — Я просто хочу проснуться с тобою в объятиях. Хочу, чтобы было, как было.

Но глаза Аарона потемнели тогда. И сердце моё упало, когда я услышал его шёпот.

— Никогда не будет, как было, Батист.

Я смотрел, как они расходятся, и грудь ныла за них обоих. Я хотел отвести Аарона в сторону, найти какой-то способ заставить его внять рассудку. Но, по правде, у меня хватало своих бед, чтобы не нырять ещё и в их. К тому времени я уже влил в себя изрядно вина — достаточно, чтобы пошатывало, но и близко не довольно, чтобы утопить мою другую жажду. Вечно она поджидала, разбуженная всем этим людом вокруг меня; жаром тел, песнями их сердец. Дыра, что никогда не заполнялась. Пустота, что всегда поджидала. Истина, какую невозможно отрицать.

Либо ты платишь зверю должное, либо он берёт должное с тебя.

Час становился глубже, гулянье катилось дальше, и, как водится, я ощутил зов природы. Кивнув Лаки, я удалился, побрёл прочь от музыки и света костра, бутылка всё ещё в руке. Отсалютовав проходящему патрулю, я выбрал участок мёртволесья себе под отхожее место; сплошь спутанный кустарник и зачахшие деревья, увитые асфиксией и соцветиями светящейся марьиной травы.

Бледнокровные глаза обшаривали ту долгую и одинокую ночь, и я подумал тогда о моей Астрид. Она всё ещё навещала мои сны, но далеко не так часто, как прежде. Я боялся, что забываю её. И там, во тьме, вдали от света костра и песни, я воображал её руки вокруг себя, и горлышко бутылки было ей не заменой, и я выхлебал последнее и швырнул её во тьму.

— Сладкая, мать её, Дева-Мать!

Крик последовал за звоном бьющегося стекла. С проклятием я продрался сквозь кустарник и мёртвые саженцы, найдя солдата в цветах Леона. Юного малого, лет, верно, восемнадцати, новая кольчуга и меч без зазубрин. Нордского рода он был; длинные тёмные волосы и ещё более тёмные глаза. Он схватился за лицо, но ещё прежде, чем он отнял руку, я учуял это, точно разбитая бутылка под дых, и, когда он повернулся ко мне, и рука его опала, и тот поток хлынул, хлынул ярко и красно из пореза на его щеке, я знал.

Я знал.

— Ты кровоточишь, — прошептал я.

— Косоглазый, безмозглый дурень, во имя великого…

Парень осёкся, тёмные глаза расширились, когда он узнал меня.

— Шевалье? Вы… в-вы только что швырнули в меня бутылку?

— Прошу прощения, я не хотел…

Глаза мои скользнули к той полосе яркого багрянца, на кончиках его пальцев, сбегавшей по его щеке. Челюсть его была бледна, не присыпана щетиной, и запах разворачивался, точно гадюка, у меня в животе и скользил вверх по медленно сжимавшемуся горлу.

— Дерьмо. — Он коснулся раны, щурясь на окровавленные пальцы. — Сильно?

Я прошептал тогда единственную истину в той долгой чёрной ночи, в какой был уверен.

— …Нет.

— Прошу прощения. — Он покачал головой, попытавшись на краткий смешок, заправив тёмную прядь за уши. — Я не хотел обидеть, шевалье. Просто… напугали меня, и всё.

— Мы далеко от костра, — услышал я свой голос. — Не стоит быть здесь одному.

— Малость перебрал. Сами знаете, как оно бывает.

Я мог теперь учуять водку на его дыхании, под куда более хмельным ароматом той ленты сочной, блестящей жизни, что текла густо и горячо с его подбородка. Взор мой скользнул к порезу на его щеке, к бледной коже, рассечённой багрянцем тем следом крови, крови, и я пытался не замечать бурю пульса, глубину желания, зверя внутри, что швырял себя о решётку, снова, и снова, и сно…

— Вы в порядке?

— Нет. Тебе л-лучше уйти, мальчик.

— Сладкая Дева-Мать, вы вот-вот упадёте; вот, сядьте, шевалье, сядьте.

Он подвёл меня к плакучему вязу на жеребячьих ногах, и я мог чувствовать его тепло, слышать его пульс, такой громкий и близкий, что я едва не заплакал. Он сел подле меня, окутав меня своим гибельным ароматом. Глаза мои были закрыты плотно, плотно от вида того багрянца. Но я мог расслышать дразнящую улыбку в его голосе.

— Я-то думал, вы, легенды державы, умеете держать спиртное. А вы будто и сами уже довольно выпили.

— Боюсь, далеко не д-довольно.

— У меня есть фляга, коли есть охота? Что-нибудь, чтоб согреться?

Он помедлил тогда, набирая дыхание, и все мои чувства были столь воспалены, что поверх песни его учащавшегося сердца я мог расслышать шорох его языка по губам.

— Если только вы не…

Я открыл глаза, увидел, как он глядит на меня в ответ, губы приоткрыты, дыхание чуть быстрее. Он был пригож. Молод. Полуоглушён ударом бутылки и довольно пьян, чтобы запреты рассыпались. Я мог теперь разглядеть это в нём, как часто разглядывал. То тёмное и гибельное вожделение. Как я и говорил, иные ненавидят нас, бледнокровок, летописец. Иные нас обожают.

Но никто нас не оставляет равнодушными.

— Есть…

Он снова облизнул губы, глаза обшарили лес, прежде чем вернуться к моим.

— Есть и другие способы согреться.

Клянусь Богом, я не хотел. Никакой мысли за движением вовсе. Но я поймал себя на том, что моя дрожащая рука поднимается к тому пригожему лицу, тёплому и гладкому под пальцами. Он встрепенулся, напрягся, тяжело сглотнув, когда я провёл большим пальцем по тому тёмному, вязкому багрянцу. Его рука нашла мою, потянула её вниз, размазав кровь по его губам, когда он втянул её в рот. Он вздохнул, ресницы затрепетали, и он застонал, посасывая, облизывая, мягко прикусывая.

Он дал моей руке выскользнуть изо рта, глаза остекленели, когда он прошептал в ночь:

— Меня зовут…

Но мой большой палец снова прижался к его губам тогда, заставляя его умолкнуть.

— Я не хочу знать.

— И моя рука сомкнулась вокруг его горла.

Тишина зазвенела в камере, перо вампира замерло. Он сидел недвижно, глядя на человека напротив, шоколадные глаза расширились, рубиновые губы приоткрылись. Но тишина тянулась, и Последний Угодник-среброносец глядел на химический шар меж ними, на того бледного мотылька, что вечно бил хрупкими крыльями о стекло, безнадёжно и бесплодно.

— И это всё?

Габриэль поднял взгляд, выгнув бровь. — Что?

— Ты слышал, — насупился Жан-Франсуа. — Ты обладаешь каким-то свежим юным жеребчиком у дерева в глуши Нордлунда — и это всё, что ты мне дашь?

— Я не даю тебе ни хрена, холоднокровка. Я уже сказал, что не стану обнажать душу тебе на потеху, и ты мне не священник, чтобы отпускать мои грехи.

— В этом нет стыда, Габриэль. — Летописец покачал головой в изумлении. — Я говорил тебе прежде: красоту можно найти за любой границей. Особенно нам, вечным. Кровь не ведает смысла греха, а смертный человек — острейшей грани желания. Ты есть то, что ты есть, таким тебя создал Бог. Прекрасным и ужасающим, совершенным и…

Габриэль поднял руку.

— Избавь меня от проповеди. Ты знаешь, что тебе нужно знать. Ночь, может, и длинна, но эта история будет длиннее, коли мне ублажать тебя и давать твоей Императрице её правду.

Жан-Франсуа закатил глаза. — Ты с каждой минутой всё больше похож на свою сестру, клянусь.

— Вот теперь ты задеваешь мои чувства, Честейн.

Вампир усмехнулся. Встретив глаза угодника-среброносца, он начал смеяться, и его узник засмеялся в ответ. Невзирая на мрачное окружение, эти двое усмехнулись тогда вместе, точно старые друзья, и Габриэль ухмылялся, осушая кубок, проводя татуированными костяшками по рту. Жан-Франсуа поймал себя на том, что снова глядит, и улыбка его угасла, когда он провалился в глаза Габриэля.

— Я говорю, что ты как твоя сестра, чтобы тебя подразнить. Но по правде… я думаю, быть может, ты больше похож на меня. Знаешь, коли разговоры об утолении твоей жажды тебя смущают…

Кроваво-красный язык мелькнул по мягким губам.

— Тебе вовсе не нужно об этом говорить.

Жан-Франсуа бросил многозначительный взгляд на ту окованную железом дверь. В тонкой полоске света факелов под нею оба могли видеть тень Мелины, что стояла на страже снаружи.

— Жаждешь? — прошептал он.

Их глаза встретились.

Тьма сгустилась.

И, наполнив кубок, угодник-среброносец покатил свой рассказ дальше.

Я ношу дитя.

Руки мои дрожат, когда я пишу эти слова. Я едва могу их прочесть сквозь слёзы. Никогда мне не было так страшно, и я не смею сказать ни единой душе, но если не выскажусь, то знаю — сойду с ума.

Я не думала, что мы можем создать жизнь, ведь Вулфрик таков, каков есть. Когда моё лунное время не пришло, я молила Деву-Мать, чтобы я ошиблась, но всё же отыскала ведунью на Ночном Рынке. Тётку сына кузнеца, Кастии. Она дважды уколола мне пальцы ради лун, вскрыла белую чайку и гадала по внутренностям. А затем она положила руку мне на живот и заговорила, и в голосе её был сущий ужас.

«Ты должна избавиться от него».

Но я не могу совершить такой грех. Бог никогда не простит меня. Вулфрик любит меня истинно, он будет знать, что делать. Он встанет рядом с нами, со своей любовью, со своим дитятей. Я знаю это сердцем.

Боже мой, что скажет Отец?

— Я ГЛЯДЕЛ на те слова часами в ту ночь накануне, и на дороге днём после они не отпускали меня. Хоть я и всё ещё ощущал присутствие мамы, медленно расшифровывая её пропитанный кровью дневник, я ощущал и растущую скорбь. Я ведь знал, чем кончилась её история. Грязь Лорсона. Лачуга кузнеца. Львица в клетке.

— Боже, что она отдала ради меня…

— Мы катились дальше, на восток, в нарастающие ветра, ещё неделю. Хоть мы и не знали, что найдём там, мы знали теперь цель — Сан-Максимилль, Щит Августина, — и к той мрачной крепости направили свою поступь. Дух людей всё ещё был поднят присутствием обаятельных парней Бофор и брата Толмана, хоть, по правде, настроение было не столь высоко, как когда-то. Мы потеряли несколько человек из нашего числа в нападениях порченых за последние ночи, и никому больше не дозволялось бродить одному.

Летописец поджал губы. — Нападениях порченых.

— Так сказали наши разведчики.

— А что скажешь ты?

Угодник-среброносец сделал долгий глоток вина, откинулся в кресле.

— Скажу, что я знал: Сан-Максимилль будет жестоким орешком. Замок строили, чтобы стеречь северные подступы к столице, и оборона его была не шуткой. Мы понятия не имели о числе Восс после его отступления, или поражения, или что там, чёрт возьми, стряслось у Августина. Но мы с Лаки долго говорили в нашем странствии на восток, и его изучение замков Элидэна в Великой Библиотеке Сан-Мишона начало рождать нечто вроде плана.

— Если мы вообще доберёмся до того, чтобы биться у Сан-Максимилля.

— Ход у нас был добрый, но зима шла. Если Восс намеревался вновь штурмовать Августин с морозами, нам пришлось бы катить жёстко, чтобы достичь его прежде, чем он снова выступит, или рисковать столкнуться с ним в поле, не зная его силы. И, приближаясь к реке Випер, мы поняли, что наш ход может стать куда медленнее.

Жан-Франсуа выгнул бровь, явно не позабавленный. — Ещё рубка деревьев? Ещё постройка мостов? Быть может, ты подаришь мне захватывающий отчёт о том, сколько картофелин ты ел на завтрак каждый день, или как…

— Никакого картофеля. Только грибы. И нам не нужно было строить мост через Випер. — Габриэль вздохнул. — Вот в чём была загвоздка, холоднокровка. Там уже был один.

— Но… наверняка войска Императора снесли бы их, отступая, чтобы замедлить продвижение Вечного Короля?

— Снесли. Но Восс отстроил их заново.

Габриэль глубоко вздохнул, проведя рукой по волосам.

— Пойми. Дивоки разрушили Оссвей в спешке его захватить. У Толиева хватило прозорливости выстроить бойне-фермы в Трюрбале, но Черносерд попросту вырезал всех, кого покорял. При всей своей силе Никита не был и вполовину таким тактиком, как Фабьен. Древние Восс почти неуязвимы. А с той неуязвимостью приходит неумолимость. Терпение. Железносерды ничего не делали впопыхах. Фабьен вёл свою войну уже семнадцать лет к тому времени, подползая всё восточнее; не пожар, испепеляющий всё, к чему прикоснётся, но яд, пропитывающий своей скверной все земли вокруг.

— Карлос и Валентино были Кровь Честейн, и они держали пару сапсанов как фамильяров — двух крылатых красавиц по имени Эванджелина и Эйрене. С небес те соколы видели далеко, докладывая своим хозяевам каждый час, час в час. Мы знали, что недавно отстроенный мост через Випер охранялся не сильно; отряд бывалых рабов, хорошо вооружённых и кормленных кровью Восс, но не чета полудюжине угодников-среброносцев. Мы прибрали их едва ли больше чем с царапиной, и Пьющая Пепел читала похабные частушки и рецепт пряного картофельного каравая у меня в голове всю битву. Но когда мы счищали их кровь с клинков, Эванджелина спустилась кругами с тёмных небес, опустившись на руку Карлоса.

— Она встревожена, — сказал он. — Такой я её редко видел.

— Чем? — спросил Лаклан, ополаскивая сапоги.

Брат Бофор заговорил с птицей, поглаживая её темя, когда она трелью ответила. Я увидел, как лицо его обескровело, и хмурь омрачила его бровь.

— Брат? — спросил Валентино.

— Она говорит о множестве. Многих и многих, к югу отсюда.

— Порченых?

— Грязнокровок, oui. И высококровок. Но больше всего — людей.

Лаки моргнул на это. — Рабов?

Сокол снова издал трель, и Карлос сглотнул.

— Пищу.

— Мясной обоз. — Все глаза обратились ко мне, когда я чиркнул огнивом, красный дым на губах. — Воссу нужно кормить свой легион в Сан-Максимилле, а у него нет жителей Августина, чтобы их насытить, как он замышлял. Он откупоривает бочки в других покорённых городах. — Я взглянул на Валентино. — Сан-Ив. Трюпон. Изабо.

— Боже Всемогущий, — пробормотал Валентино, творя знак колеса.

— Вечный Король обратил север Элидэна в свою собственную скотобойню.

— Пришпорив коней, мы поскакали через мост Випера; пятеро угодников-среброносцев в ряд, и Аарон вечно на краю нашего света. Грозовые ветра рвали голые равнины, тень гор Буклье вставала за разбитыми южными предгорьями. Грядущий холод зимы был в воздухе, когда мы громыхали по вереску и дёрну, и ни слова не было сказано меж нами. Карлос и его сокол вели нас на высоту, проносясь вдоль глубокой долины и по неровному гребню. И, глядя вниз сквозь мёртволесье, изъеденное грибными сплетениями, я ощутил, как ухнуло нутро, а с ним и сердце, и ужас, разложенный предо мною, был знаком, но не менее непристоен.

Последний Угодник-среброносец помедлил, подавшись вперёд, локти к коленям.

— Есть в вашем роде холод, какого я так и не понял до конца, летописец. Часть меня постигает его на некоем низменном уровне, полагаю. Ты убиваешь кого-то каждую ночь, чтобы жить сто лет… Я понимаю, ты можешь начать видеть в них всё меньше людей и всё больше пищу. И я знаю, что мы, смертные, такие же. Мальчишкой я мало думал о курах, что наполняли наш ужинный котёл. Я глядел в глаза кроликам, попавшим в мои силки, видел, как отчаянно они бьются за один лишь вздох. Я знаю, что́ значит отнять жизнь у зверя, чтобы есть. И я знаю, что в конце концов так вы и видите нас.

Габриэль поднял глаза, встретив глаза вампира.

— Но из всех зверей под небом Божьим лишь люди плачут. Молятся. Молят. Лишь люди могут взглянуть тебе в глаза и взмолить: «Нет-нет, не бери моё дитя, возьми меня». «Нет-нет, мне столько ещё ради чего жить». «Нет, прошу. Просто… прошу». И всё же… взгляни на это место…

Серые глаза скользнули к окну, к миру на коленях за ним.

— Вы перебили нас, Жан-Франсуа.

— Волк не печётся о бедах червя.

Габриэль встретил глаза вампира, когда тот изрёк кредо своей линии.

— Ты в это веришь? Так ты обо мне думаешь? Червь, не стоящий заботы?

— Не важно, что я думаю, Габриэль. Важно лишь, чего желает моя Императрица. Но в одном ты неправ, mon ami. Мёртвые тоже плачут.

Жан-Франсуа разгладил свой шейный платок, вздохнув.

— И если это принесёт хоть какое утешение, я думаю, что заплачу по тебе.

Их взгляды сцепились; штормово-серый и тёмно-шоколадный. Тишина растянулась меж ними, кроваво-красная, ярко-острая, наконец надломившись, когда угодник-среброносец снова взял свой кубок.

— Мясной обоз был под нами. Вился по дну долины. Он тянулся на мили; я о тысячах людей, вампир. В лохмотьях и несчастных. Спотыкающихся и изголодавшихся. Их стерегли сотни рабов в ливрее Восс и стаи порченых, ведомые мрачными, бледными фигурами. Высококровки ехали на порабощённых конях, облачённые в тёмную сталь и ею же вооружённые, чёрные плащи хлестали в том злом ветре.

— Карлос покачал головой, глядя вниз на пленников. — Отчего они не бегут?

Раскуривая трубку, я покачал головой. — Далеко ли, по-твоему, они б ушли?

— Лучше умереть на ногах волком, — брат Бофор чиркнул своей трубкой, втягивая причастие сквозь заостряющиеся зубы, — чем быть веденным, как агнец на заклание.

— Никакие агнцы сегодня не умрут. — Я выдохнул красный дым, слабый, как вода, тонкий, как ложь, ничего близкого к тому, что мне было нужно. — Лаки, ты, Карлос и Толман зайдите слева. Аарон, я и Валентино свернём вправо. Прорежем эту кашу и встретимся в середине.

Мой старый подмастерье взглянул на товарищей и кивнул.

— За Сан-Мишон, братья.

Я извлёк Пьющую Пепел из ножен, и песнь звёздной стали зазвенела на ветру.

«З-з-за живых, Габриэль».

Я глянул вниз, на посеребрённую даму в руке, и губы мои изогнулись вопреки всему.

— За живых.

И тогда мы тронулись, медленным галопцем вниз по укрытому дёрном склону, сквозь скрюченный лес. Сумерки приближались, и я хотел покончить с этой битвой задолго до того, как падёт ночь; наши враги были сильны и без тьмы себе в союзники. Аарон был слева от меня, лицо мрачно, золотые локоны струились за ним по ветру. Справа скакал Валентино, два длинных клинка серебростали в кулаках, кожа изрезана яркими линиями горящего серебра.

Мы держали наш заход медленным и ровным, но там, в мясном обозе, были высококровки; уши и глаза острые, как ножи. Один вскоре заметил нас — его великий вороной скакун вздыбился, когда он крикнул предостережение. Бледный принц он был, с длинными рыжими волосами и жестоким шрамом через щёки. Он был облачён в чёрный доспех, выкованный с прекрасным узором ухмыляющихся черепов. Он прижал рог к губам, и яркий звон расколол небеса, когда я взревел атаку. И, пока мы громыхали вниз по склону, порченые хлынули потоком нам навстречу, и серебряная песнь Пью зазвучала в моей голове. Знакомая песня. Нордская песня из дней до империи, напоминание, что ничто и никто не потерян, пока есть те, кто их помнит.

Песня солдата.

Рой порченых вскипел вверх по склону к нам, и хоть он и спотыкался от страха пред Мёртвыми, мой храбрый Аржен всё же держался верно. Мы врезались в них, тела летели, кровь брызгала, звёздная сталь резала Мёртвую плоть, как бумагу. Валентино сорвал свой плащ, и сияние его эгиды разлилось по полю боя, освещая всё знакомым оттенком серебра. Но Аарон выругался, глаза сузились, когда он спустил Эпитафию на Мёртвых.

Я услышал, как взревел тогда тот высококровка. Поймав взгляд, я увидел, как люди в мясном обозе ломают свой строй — отчаянно бегут к любому шансу на свободу.

Я кружил среди грязнокровок, баллада Пьющей Пепел наполняла мой разум, ни мысли, лишь движение, ни мгновения, кроме этого. Есть дикая поэзия, какую можно сыскать в битве, холоднокровка. Музыка, какую истинно поймут лишь те, кто её прожил. И под ту песню я плясал, Пью в моих руках, на моих руках, и жажда внутри меня кипела от запаха свежей крови, что поднимался в воздух со звуком испуганных криков.

Обернувшись, я увидел, что тот рыжеволосый высококровка скачет, нагоняя бегущих пленников, охаживая их десятихвостой плетью, не желая дать такому изобилию крови ускользнуть. Лаки и его парни прорубались сквозь стаю порченых, по пояс в крови и горящем серебряном свете. Чтобы уйти от слепящего зарева чернил Валентино, Аарон оторвался от наших боков, скача, чтобы настичь другую высококровку — тонкую деву в тёмной кольчуге и шлеме, окрылённом во́роньими перьями, что рассудила: благоразумие — лучшая часть доблести.

И потому к тому рыжему ублюдку я направил свой натиск.

Аржен почти добрался до своей цели, но сосы Сан-Мишона были взращены биться вокруг Мёртвых, а мой благородный тарреун был выращен за пабом в Редвоче. Я чувствовал, как он упирается, когда тот бледный принц выхватил свой двуручник и повернулся встретить нас, и, чтобы избавить моего мальчика от его ужаса, я присел на седле и швырнул себя в воздух.

Точно копьё, я летел, ревя на лету. Высококровка ринулся ко мне, клинок отведён в обоих кулаках, готовый встретить столь предсказуемую дугу моего прыжка. Но в воздухе я потянулся к бандольере, выхватив колесцовый пистолет и спустив курок. Сребровыстрел грянул, искры брызнули, голова вампира мотнулась назад. И, взмахнув Пью с рёвом, зачарованная звёздная сталь рассекла пластину и Мёртвую плоть, и я снёс ему руку у запястья.

С криком он рухнул наземь, металл смялся, дёрн брызнул, двуручник улетел в грязь. Я приземлился гладко, лишь теперь ощутив это, когда развернулся к нему лицом, — мазок крови, плеснувший густо и солоно мне на лицо. Я оглядел высококровку, когда он поднялся, рот его был нарумянен почти непристойным оттенком красного, глаза налиты тем же.

Он недавно кормился.

Кровь в нём была ещё тепла.

И, глаза прикованы к его глазам, я слизнул её с губ.

Он, верно, увидел тогда то, что разворачивалось за моими глазами, и его собственные сузились. Я ощутил, как его разум пронзает мой, — не простой юнец этот, но почти достаточно силён, чтобы быть древним. Он рылся в моих воспоминаниях и затоплял мои мысли страхом, но голод, Боже, голод во мне оказался сильнее всякого ужаса. Та алая жажда, то безумие, что вставало, точно затмение, над моим солнцем, застя всякое чувство того, кто или что я есть.

Я не помню в точности, как я его срубил. В конце концов, он, верно, пытался бежать, ведь, когда я наконец пробился обратно сквозь тот алый туман, я был на нём, колено меж его лопаток, клыки погружены в его горло. Он кричал — тем трепетным, до самой души криком бессмертного, что глядит в дуло своего конца. Я был в ужасе от себя, рот сочился багрянцем, вкус его тёплый и сладкий омывал меня насквозь. И я отпрянул тогда, в смятении от того, что я сделал, чем стал, и Пьющая Пепел всё ещё пела ту серебряную балладу, когда я вскинул её высоко над плечом и снёс ему голову.

— Габриэль.

Я обернулся, найдя Лаклана за спиной. Он был без рубахи, в серебре, эгида горела под брызгами крови и пепла по его коже. Руки и колени были вычернены грязью, подбородок и язык горячо смазаны кровью, и хоть я не знал, насколько скверно я выгляжу, по взгляду в глазах моего брата я мог догадаться достаточно верно.

— Ты в порядке?

— Всё ещё жив.

Я сплюнул, провёл рукавом по рту, тёплому и липко-красному. Глянув обратно к мясному обозу, я увидел, что холоднокровки все убиты, а пленники собрались теперь вокруг моих серебряных братьев, цепляясь за их плащи и руки, будто чтобы убедиться, что те настоящие. Я видел в тех людях оторопелую радость осуждённого, помилованного, едва он ступил на эшафот. Я слышал, как они плачут, благодаря Бога и Деву-Мать, но больше всего — славя тех храбрецов, что только что рискнули всем, чтобы их спасти. И я улыбнулся, зная, что вопреки всему мы сделали в тот день немного добра.

Я зашагал к ним, намереваясь выведать, откуда они, или есть ли у них хоть слово о замысле Фабьена. Но Лаклан схватил меня за руку, когда я проходил мимо.

— Ты в порядке? — повторил он.

— Я сказал тебе, я в порядке, Лаки.

— Я вижу это в тебе, Габ. Так же, как видел в лесах Фа'дэны. — Он покачал головой, разбитое сердце в его налитых кровью глазах. — Жажда взяла тебя. Sangirè.

Я вогнал Пью в ножны, рыча.

— Думаешь, я этого, мать твою, не знаю, Лаклан? Что мне, по-твоему, делать? Лечь тут и обнажить горло под твой клинок?

— Да хрена с два! Бог ты мой, я не хочу видеть, как ты умрёшь! Борись с этим, Габриэль!

— Я борюсь с этим всем, что у меня есть! Единственным способом, каким могу! Мы всего в нескольких ночах от горла Восс, брат, и я ещё не чудовище.

— Что ж, с прискорбием скажу тебе. Брат. Но прямо сейчас ты не больно-то похож на человека.

— Кровь смывается, Лаклан.

— С рук — может быть.

Те слова были пощёчиной, зазвеневшей в моём черепе, клыки стиснуты туго. Я вновь увидел тогда лицо Одетты. Того безымянного солдатика, что я нашёл в лесу. Того зверя, что рыскал за решёткой моих глаз. Мне оставалось недолго, я знал это. Но мы были теперь близко. Так близко, что я мог чувствовать это на вкус поверх убийства во рту. И я выдернул руку из хватки Лаклана, зашагав прочь сквозь грязь, пока он кричал вслед.

— Какой ценой победа, Габ?

Но к своему обету я шёл.

Я сказала ему.

Рука на животе и слёзы в глазах, я сказала Вулфрику, что ношу его дитя. Я надеялась, что он обнимет меня. Что любовь, о которой он шептал, когда я лежала в его объятиях, окажется истинной и что с улыбкой, о, той прекрасной улыбкой, он развеет все мои страхи.

Боже мой, какой же дурой я была.

Он так разгневался. Ярость нашла на него, обратив штормово-серые глаза в чёрные, и он провозгласил дитя мерзостью в глазах Божьих. Он сказал мне, что дитя ада растёт в моём чреве, отродье величайшего греха, когда-либо совершённого, и я заплакала от его слов.

Я любила его истинно. И знаю, что он любил меня тоже.

Как мог плод той любви быть злом?

Он сказал мне, что я должна избавиться от него. Но уже я ощущала этот дар, эту жизнь во мне, медленно набухавшую, чтобы расцвести. И хоть он бушевал, всё же я сказала ему нет. Дитя безвинно. И мне погасить столь хрупкий огонёк, когда я должна любить его больше всего на свете, было бы злом.

Он смолк на это. И если ярость, что я видела в нём прежде, была несравненной, то таким же стало и отчаяние. Он назвал себя шавкой. Предателем. Он сказал мне, что это кара Божья за то, что он оставил свои клятвы, что его любовь ко мне была не любовью, но простой, глупой гордыней. И он пал тогда на колени, кровавые слёзы в его глазах, когда он воззвал к небесам.

«Я вижу это ныне, о Господи. Я слышу тебя, о Боже мой. Всё на земле — дело руки Твоей».

Он прошептал тогда, и это меня испугало, но я не знаю отчего.

«Да будет сорвана сия завеса тьмы».

— ДВЕНАДЦАТЬ НОЧЕЙ минуло с тех пор, как я прочёл те слова, и всё же они преследовали меня. Я мог видеть свою мать внутренним взором; молодую львицу, стоящую меж чудовищем и своим нерождённым детёнышем. Нет под Богом ярости, подобной ярости матери, чьё дитя в опасности. Той же ярости, что я видел в глазах моей Астрид, когда Фабьен Восс сидел за нашим кухонным столом, наша сладкая Пейшенс у него на коленях, и его чёрные глаза прикованы к моей невесте.

Для чего нож? — спросил он.

Для тебя, — пообещала она.

Для тебя.

Но больше, чем любовь, что я питал к маме, неправильность легла мне на плечи, пока я читал её слова. Понадобилось время, чтобы это разглядеть. Точно знак Эсани, вырезанный на дверях Кэрнхема, на гробнице Матери Марин под Мэргенном. В чём была правда? В двух черепах? Или в чаше меж ними?

Так шли слова, что мы откопали в гробнице Марин. Пророчество, чтобы вернуть солнце. Но мертводнь даже не наступил в те ночи, когда Вулфрик знал мою мать.

Не было ещё тьмы по небесам.

Так о какой завесе тьмы он толковал?

Я не мог найти ответа, ни в собственном уме, ни в дневнике мамы. Оставшиеся страницы говорили о её столкновении с моим дедом. Его ярость и её изгнание, признание в любви юного Рафаэля Кастии и их решение отправиться в Лорсон. При упоминании моего отчима я снова подумал о сестре. Гадая, где могла быть Селин, знает ли она ответ на эту загадку, истину этого проклятого пророчества.

Завеса тьмы?

— Но в конце концов, я полагал, это не имело значения.

Последний Угодник-среброносец смолк, глядя на семизвездие на ладони. Жан-Франсуа поймал себя на том, что тоже глядит; на те шрамы и прекрасные татуировки. Гирлянда черепов поверх правой руки, розы на левой, слово П Е Й Ш Е Н С по пальцам, окаймлённое серебряным отливом.

— Это пророчество, быть может, величайшая загадка нашего века, Габриэль. — Глаза летописца сузились в ножевые порезы. — Как, во имя Бога, оно могло не иметь значения?

— У меня были дела поважнее, о которых печься.

Угодник-среброносец запрокинул голову, осушив вино одним долгим глотком.

— Мы достигли Сан-Максимилля.

Медленно протянув руку, он ещё медленнее наполнил кубок. И из самых костей своих вздохнул.

— Мы шли так жёстко, как только могли, после того как освободили тот мясной обоз, подгоняемые мыслью о других невинных, томящихся в хватке Фабьена. Но пленники, что мы спасли, числились тысячами — мужчины, женщины и дети, слишком тощие и слабые, чтобы биться. И хоть у нас не было выбора, кроме как взять их с собою, они замедлили наш ход до ползка. Зима пала прежде, чем мы достигли долины Рейнджер, и к тому времени, когда мы подошли достаточно близко, чтобы разведать Сан-Максимилль, земля была укрыта толстым снегом, реки снова замёрзли. Я был уверен, что замок будет покинут — Лаки и я уже чертили планы встретить Фабьена в поле. Но хоть у него и было вдоволь времени покинуть свои укрепления, наши разведчики вернулись от Щита Августина с тревожной вестью.

— Наш враг всё ещё засел внутри.

Я никак не мог этого постичь. Августин был целью Фабьена годами. И вот он был в его досягаемости, а он просто… остановился? Реки замёрзли, долина сера от снега, серная вонь и клубящиеся небеса. Ничто не мешало ему выступить вперёд. И всё же он ждал, свернувшись, точно змей, за стенами Сан-Максимилля.

Это был мрачный край земли, хлестаемый стылыми ветрами, но местные железные рудники стоили выкупа за императора, и Сан-Максимилль был домом пятидесяти тысячам человек в более светлые дни. Замок и окружающий город высились на кулаке тёмного камня среди неровных предгорий, за излучиной реки Рейнджер. Город был обнесён стеной, утыкан высокими доходными домами, тонкие дороги змеились вверх к могучему форту над ним. Река, вьющаяся вокруг его валов, могла бы стать ещё одной преградой, не будь она уже замёрзшей. Но мост, ведущий к главным вратам, Восс всё равно починил, и ни единого раба, ни грязнокровки не стерегло его. Мы могли подойти по льду, через мост, ударить с любого направления по нашему выбору.

Это было почти слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Они знают, что мы здесь.

Валентино сбросил плащ, и снега с его плеч рассыпались по полу. Карлос отбросил треуголку и перчатки, грея руки над горящей жаровней. Мы собрались в нашем командном шатре — ещё одном сувенире с кампаний моего деда с Императором. Это был дворец из парусины с прочным деревянным каркасом, и те ветра, что выли по равнинам, держались надёжно в стороне. Знамёна с гербом де Леонов украшали стены, меха покрывали полы, а в сердце стоял величавый стол-карта, отблёскивая красным и усеянный круглыми камнями. Валентино подступил к близнецу у жаровни, отбивая стужу с ног, дыхание паром в воздухе.

— Ты уверен? — спросил Лаклан. — Они знают наверняка?

Карлос кивнул, Эванджелина чистила перья у него на плече. — Oui. Они держали свои запасы пищи в городе вокруг замка, но…

— Они не пища, брат Бофор, — отрезала Шарлотта. — Они люди.

— Не для нашего врага, мадемуазель де Леон, — сказал Валентино. — Вы образованны в делах военных. Если бы ваш город вот-вот осадили, что бы вы сделали со своими припасами?

Шарлотта сузила здоровый глаз. — Свела бы их за свои лучшие стены.

— А наш враг сделал именно это. Каждого мужчину, женщину и дитя из своей кладовой свёл наверх, в замок, и запер за своими наивысшими валами.

— Отступает дальше, — шепнул я, качая головой. — Восс слаб.

— Или прикидывается слабым, — ответил Карлос.

— Сколько у него людей? — спросил я. — Сколько Мёртвых?

— Трудно сказать с неба, — пожал плечами Валентино. — Но… не так много, как я ожидал, признаю. Тысяча клинков, быть может. Вдесятеро больше в порченых.

— Подумайте, — сказал я им. — Восс потерял тела у Августина. Уйму тел. Костры, достаточно большие, чтобы их видели на горизонте, вы сказали. Но в отличие от прочих его битв, после ему пришлось оставить поле. Он не мог дать своим Мёртвым кормиться ранеными, ни восполнить число из тех, что встали после. Несметный Легион оставался несметным, пока Вечный Король выигрывал. А что бы там, чёрт возьми, ни стряслось в Августине…

Я покачал головой, пульс побежал быстрее.

— Впервые за семнадцать лет… Восс пятится.

— Мы могли бы дать ему то, чего он ждёт? — предложил Карлос. — Сесть в осаду? Обоз, что мы освободили, предназначался кормить его порченых, теперь ему будет меньше чем их утолять.

— У нас самих три тысячи новых ртов, брат, — ответила Шарлотта. — Зима лишь углубляется, и кто скажет, сколь долго может длиться осада против Мёртвых? Если мы будем ждать, мы обречём на смерть каждого мужчину, женщину и дитя в том городе.

— В каком они состоянии? Укрепления?

Этот вопрос пришёл от Батиста, стоявшего у второй жаровни. Он брил лопатообразную челюсть серебростальным кинжалом, точа лезвие ножа слюной.

Карлос пожал плечами. — Учитывая, что Вечный Король сокрушил это место несколько месяцев назад, они недурно справились с починкой собственного урона. Но южные валы малость слабоваты, а восточные врата выглядят так же убого, как усы моего дорогого брата.

Валентино пихнул близнеца в плечо. — Следи за языком, щенок.

Карлос ухмыльнулся, потирая ушибленный бицепс. — Сдаётся мне, Восс высадил восточные врата во время штурма. Они их с тех пор кое-как залатали, но они определённо уязвимы.

— А вылазные двери? — спросил Лаклан.

Валентино погладил голову своего сапсана. — Эйрене с тобою согласна, брат. Их две. Ровно там, где ты сказал, они будут. И сливной ход тоже.

Я стоял подле Лаки, глядя вниз на его творение с грохочущим сердцем.

— Тогда это наш шанс. Мы атакуем на рассвете.

Предо мной лежала карта замечательной подробности. Это был не какой-то пергамент, исписанный выцветшими чернилами, но врезанный в сам стол-карту. Поверхность стола была воском, рубиново-красным, из дней, когда в этой проклятой империи ещё росли цветы. Командир в походе мог начертать расположение любого лагеря, крепости или береговой линии на его поверхности металлическим пером, и войска изображались выкованными вручную каменными фигурками. Он был непогодостоек. Переносим. Обновляем. А когда приходило время двигаться дальше, воск можно было разогреть металлической пластиной и дать остыть, и поверхность теперь ждала следующей остановки в походе.

Лаки говорил нам, что у него страсть к замкам державы, и хоть я и подтрунивал над ним за годы, что он провёл, изучая их в библиотеке Сан-Мишона, то время казалось теперь даром. Глядя на карту, что он начертал, — частью по донесениям братьев Бофор, но большей частью по памяти, — я не мог не подивиться. Подробность была поразительна; стены Щита Августина, башни, город вокруг, всё вычерчено с замечательной точностью в том гладком красном.

Лаки ждал, пока остальные соберутся вокруг него. Все наши офицеры присутствовали — Шарлотта и её помощник Матьё, горстка капитанов де Леон, окружённые угодниками-среброносцами в чёрной коже. Аарон держался поодаль, как всегда, и сияние серебра на голых руках и щетинистых щеках было мягкой агонией его глазам. Батист стоял рядом, но недостаточно близко, чтобы коснуться.

— Так, — объявил Лаклан. — Габ и я ломали голову над этой загадкой неделями. Это лучший ответ, что мы измыслили. Даже если число Восс так тонко, как кажется, это всё равно тычок впотьмах, типа. Но с малой толикой удачи Вечный Король кончит тем же.

Аарон моргнул. — Той же удачей?

— Тем же тычком. Тычком впотьмах. С малой толикой удачи он получит…

Лаки поднял бровь, оглядывая собравшихся.

— Не? Никто не понял?

Тишина воцарилась в шатре, и Шарлотта прочистила горло.

— А, да ну вас всех к чёрту. Что вы, ублюдки, смыслите в смешном?

— Итак, — рыкнул я. — У нас нет артиллерии, но довольно осадных лестниц, чтобы наша пехота ударила по доброму отрезку южной стены, под прикрытием лучников в городе внизу. Те огненные арбалеты от мсье Кортеса будут даром небес среди порченых. Но наше истинное преимущество — в вас, парни. — Я повернулся к угодникам-среброносцам, кивнув каждому по очереди. — Если восточные врата слабы, Лаки и Толман могут испытать их силой Крови Дивок. Тем временем Валентино и Карлос разделятся надвое и ударят по вылазным дверям. Если кто из вас прорвётся — пробивайтесь к вратам, отворите их изнутри, а мы обрушим ад снаружи. Фабьен показал себя мастером нападения. Поглядим, каков он в обороне.

ТукТукТукТукТукТук.

Последний Угодник-среброносец поднял взгляд, обнаружив, что летописец выбивает пером дробь по странице.

— Что? — рыкнул он.

— Вылазная дверь? — Жан-Франсуа выгнул бровь. — Полагаю, это не какая-то туманная отсылка к портовой деве с покладистыми нравами по имени Вы…

— Это дверь. Во внешней стене замка. — Габриэль покачал головой, озадаченный. — Ты живёшь в замке, как ты, мать твою, можешь этого не знать?

Бровь поднялась выше, и летописец глянул в сторону валов за окном. — В твоём воображении, как часто я разгуливаю по тем стенам?

— Мать твою за ногу, — простонал Габриэль.

— Как вам угодно. — Жан-Франсуа щёлкнул пальцами. — Мелина?

Дверь быстро отворилась, его мажордома верно ждала с другой стороны.

— Господин?

— Наш гость наконец поддался моим плутовским чарам, любовь моя. Будь душенькой, принеси мой стек и кожу? Быть может, верёвку? Шёлковую, разумеется, не…

— Хорош паясничать, вампир, — отрезал Габриэль.

— Что ж. Мальчику ведь можно помечтать. — Маркиз глянул на свою мажордому, успокоив её несколькими мягкими жестами и блёклой улыбкой. — Я шучу, любовь моя, ты можешь подождать снаружи.

— Я… — Мелина перевела взгляд с одного на другого, сердце её билось так громко, что все в комнате могли слышать. Но наконец она низко присела. — Да будет воля твоя, господин.

Окованная железом дверь затворилась на безмолвных петлях, замок снова щёлкнул. Пара осталась вновь наедине, Габриэль провёл медленной рукой по лицу, Жан-Франсуа мазнул пером по той бесящей ухмылке.

— Она восхитительна, Габриэль.

— Вылазная дверь, — вздохнул угодник-среброносец, — существенная часть укреплений любого замка. Добрые защитники донимают нападающих во время осады. Выскальзывают ночью или в затишье боя. Стычки, воровство, шпионаж, а затем уходят обратно за стены, прежде чем нападающие успеют отплатить. Но ты не хочешь отворять свои главные врата всякий раз, как высылаешь человека наружу. Для того тебе нужна вылазная дверь.

— Дверь?

— Окованная железом. Хорошо защищённая. Но oui. Портал, из которого совершать вылазку.

— Но… — Летописец нахмурился. — Зачем строить стены со рвами, подъёмными мостами и решётками, а потом просто проделать в них дыру? Разве это не точка слабости?

— В стары времена? Не особо. Это гребаная дверь. Шириной в одного человека. Что генералу делать — выслать отряд убийц аккуратно выстроиться снаружи под стрелами и пушечным огнём, пока кто-то её вышибает, а затем гуськом протискиваться, чтобы им отрезали яйца? Эти задумки родились в ночи, когда люди бились с людьми. И вопреки тому, что говорят детские сказки, поистине редка та битва, где один-единственный человек что-то меняет.

— Но вы не были людьми, угодник-среброносец.

— Нет. Мы были далеки от людей.

Габриэль поставил кубок на стол, поглаживая подбородок.

— Все глядели на карту, — сказал он. — Размышляя над разложенным планом, над дорогой впереди, над кровью, обещанной с рассветом. Шарлотта стояла подле Лаки, губы поджаты в нить.

— Похоже на некую стратагему. Оттянуть внимание к валам пехотой, а затем нащупать слабость серебряными руками и сталью. — Её глаз встретил глаз Лаклана, блеснув в свете углей. — Но я вижу, о чём ты, насчёт тычка впотьмах. И я замечаю, что Чёрный Лев Лорсона ещё не назначил себе долга. Скажи, где же ты окажешься, дорогой кузен, когда сыны Леона будут истекать кровью по тем стенам?

— Там, где я обычно оказываюсь, дорогая кузина. В дерьме.

Аарон усмехнулся. — И я прямо рядом с тобою.

— И я подле тебя, — объявил Батист.

Аарон встретил глаза мужа, и его собственные были омрачены и темны. — Нет, любовь моя. Не в этот раз.

— Я не оставлю тебя, чтобы…

— Я сказал нет, — прошипел Аарон. — Ты не бледнокровка, Батист. Ты кузнец. Когда мы ударим по тем стенам, ты будешь с другими кузнецами. В резерве, питая наших лучников.

— Батист казался готовым возразить, но отчаяние во взоре Аарона подавило всякий бунт. Большой человек склонил голову, и в наставшей тишине Шарлотта подняла бровь, глядя на Лаки. В ответ Лаклан постучал по карте; крестик, отмеченный вдоль берегов Рейнджера, ниже по течению от холма, на котором стоял великий замок.

— Габ пойдёт через сливной ход.

ТукТукТукТукТукТук.

Последний Угодник-среброносец склонил голову и потёр виски.

— Гребаный сток нечистот, вампир. Сливной ход. В более светлые дни Щит Августина держал гарнизон в четыре тысячи солдат, и ещё столько же в прислуге. Вокруг был целый город; они ведь не могли просто швырять своё дерьмо со стен. Они врезались в подземный приток Рейнджера, сбрасывали туда свои дела и давали им смыться вниз по течению.

Маркиз усмехнулся. — И ты бы полз по нему вверх. Как уместно.

— Быть легендой державы — это не сплошь млеющие девы да измятые простыни.

— Жаль. — Вампир поиграл бровями. — Давненько ты не пересказывал какую-нибудь победу. Я как раз говорил твоей сестре, как ты в этом талантлив.

— Ты получишь свою потеху достаточно скоро.

— …В смысле?

— В смысле, что тогда по лагерю разнёсся крик. Тревога, поднявшаяся в темноте снаружи. Схватив клинки, мы вынырнули через полог шатра…

Маркиз усмехнулся, закатив глаза.

— …поглядеть, из-за чего вся суматоха. Мы утроили патрули с тех пор, как прибыли в долину, и я увидел отряд в цветах Леона, шагавший сквозь океан шатров вокруг нас. Люди выглядели угрюмо, сочились подозрением, сталь нагая в руках. Но когда я заметил фигуру меж ними, сердце моё едва не вылетело из груди.

— Минуло больше полугода с тех пор, как мы виделись в последний раз. Наше расставание было бессловесным. Быть может, трусливым. Я сделал всё, что мог, чтобы забыть шёлк её кожи, огонь её крови, схоронив те воспоминания в прошлом и поклявшись больше о ней не думать.

Лишь в детских сказках всем достаётся счастливый конец.

Но когда мы устремили взгляды друг на друга той ночью, всё время, и кровь, и испытания меж нами, казалось, просто растаяли. Она выглядела прекрасной, как всегда; лесной пожар её волос, тот сплав платины и золота в её львиных глазах. Она была облачена в клановое сукно, её резной нагрудник, и золото и кость, вплетённые в её косы убийцы, пели, когда она сорвалась на бег.

— Феба, — выдохнул я.

Стражи закричали, но она протолкнулась мимо, плача и смеясь, когда бежала ко мне. Я поймал себя на том, что тоже бегу, врезаясь в её объятия и вздыхая, когда ощутил, как столкнулись наши кости. Всё было сиянием, свет костров размылся, когда я подхватил ту львицу и закружил её в объятиях, не веря тому, что держу. И, опустив её наземь, я всё же отказывался её отпускать, выдыхая в огонь её волос тайну, что я с радостью прокричал бы на весь мир.

— Боже, я скучал по тебе.

Тогда она меня поцеловала. Привстав на цыпочки и вжав свой рот в мой. Я хлынул в неё, и не было вокруг нас лагеря, ни рассветного штурма, ни мира вовсе на один благословенный миг. Лишь мягкость её губ, тепло её тела, что возносило меня на пылающих крыльях. Но зверь во мне всплыл тогда, и алая память её вкуса затопила рот слюной. И хоть это оставило меня кровоточащим, я разорвал наш поцелуй, прижав лоб к её лбу.

— Тоже скучала по тебе, — шепнула она.

— Семеро Мучеников, что ты здесь делаешь? Как ты нас нашла, что…

— Габ. Послушай меня.

Феба приложила коготь к моим губам; чёрная бритва, обрезавшая мои вопросы. Ощущение её тела к моему, память её вкуса и отголоски жажды оставили мои ноги дрожащими. Но при следующих словах, что она вымолвила, весь мир замер, и, клянусь Богом, меня можно было бы сбить с ног одним шёпотом.

— Диор жива.

— Два слова.

Последний Угодник-среброносец вздохнул, пальцы домиком у подбородка.

— Знаю, я уже говорил это, холоднокровка. Но странно, как много может родиться из столь малого. Сколько силы и опасности может таиться в столь крошечных вещах. Два слова связали мою верность с Астрид, наш обет, что мы будем вместе вечно. Два слова впустили Вечность в наш дом и начали конец всего. Два слова были последними, что я сказал моей любви, там, в гробнице, где он нас оставил, моя невеста холодна и недвижна предо мной, и кровь моей дочери пятнала камни над моей головой.

Согласен я.

Входи же.

Прости меня.

Я дважды потерял всё, что было мне дорого в этом мире. Силясь подобрать осколки кровоточащими руками и брести дальше к единственному, что осталось. К мести. Я почти добился её. Я был в конце дороги. Покой впереди. Тишина. Сон. Но вновь мой крошечный мир был расплетён всего двумя маленькими словами.

Диор жива.

Феба говорила с нами в командном шатре, при дрожащем свете тлеющих углей, под штандартами моего дома и взорами людей, что были взращены видеть в её роде дикарей. Она была слишком беспокойна, чтобы сидеть, расхаживала, точно зверь в клетке, но я сидел на табурете подле стола-карты из страха, что ноги меня не удержат.

Боже и Дева-Мать, я едва мог в это поверить. После всей вины. Всей сердечной боли. Всех «что, если» и «если бы только» — два слова разбили всякое сомнение в прах.

Феба рассказала нам всё. Аарон и Батист, Лаки и Шарлотта, угодники-среброносцы — все сидели в безмолвном изумлении, пока она плела свой рассказ. Она говорила о воскрешении Диор в Мэргенне, о том, как та собрала Развязанных, об их странствии на «Искательнице Рассвета». Я выругался на это, отсчитывая месяцы назад в голове, вновь думая о том видении, что я зрел, когда пил её кровь в Леоне. Волки на юге. Во́роны на востоке. Тот горящий свет над заливом Антуан — тот же, что и звезда, возвестившая рождение Диор все те годы назад.

Это была она.

Боже, каким дураком я себя тогда ощутил. Отверженным за то, что бросил её. Шавкой за то, что не верил в неё. Я должен был знать всё это время, Семеро Мучеников, она ведь показала мне, и голова моя теперь повисла от стыда. И внутренним взором я вновь увидел ту руку — ту чёрную, горящую руку, — что тянулась когтями вверх из глубин Тальгоста и срывала кричащее солнце с нашего неба.

Феба поведала затем о битве при Августине, об ужасах и чудесах, что она там видела. Улицы, залитые кровью и телами. Безрассудную храбрость Селин и Рейн, что стояли и пали против Кестрел Восс. И наконец Феба взглянула мне в глаза и заговорила о перемене, что нашла на Диор, о волчице внутри неё, спущенной с поводка. Теперь стало ясно, как она была избавлена от холодных рук смерти. Как шрамы, что она мне оставила, держались, когда другие угасали, точно свет на закате.

— Закатная плясунья? — выдохнул я, коснувшись щеки.

— Дочь моего мужа, — кивнула Феба, старая боль блеснула в её глазах. — Анабх'Дай родилась-таки в Высокогорье, Габ. Ровно как предрекало пророчество.

Я насупился, голос обратился в гравий.

— Пророчество.

И Феба заговорила тогда. О словах Марин в Дун-Мэргенне. О смысле тех стихов, высеченных под гробницей Девы-Матери.

Освящённый Клинок.

Девственное Солнце.

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь.

— Звучит как гребаная чушь, по мне, — рыкнул Лаклан.

— Я думала так же поначалу, Лаклан а Краег, — ответила Феба. — Но затем я увидела любовь, с какой люди Диор шли за нею в битву. То, как древняя маэбх'лайр без раздумий рискнула своими восемью сотнями лет, чтобы спасти жизнь той девочки. Ужас в глазах того Принца Вечности, когда она взглянула на Диор и увидела, чем та стала. Есть в… — Феба покачала головой, в трепете. — …есть в той девочке некая божественность. Безошибочная. О ней говорят в легендах и Верных, и Лунного Трона. И если у кого на этой почернелой земле есть сила покончить с гибелью дней, с этим Временем Оскверненной Крови, я знаю — это Диор Лашанс. Но некому ответить как, кроме Матери Марин. А послушать, как она говорит…

Феба шагнула тогда ко мне, голос её был железом.

— Я билась подле тебя, Габриэль де Леон. По пояс в крови и резне. Кровопийцы вырезали мой народ. Насиловали мою родину. Вернули мужа, что я считала убитым, лишь чтобы убить его снова у меня на глазах. Ты знаешь лучше всех, как ярко горит во мне ненависть к Мёртвым. Так что ты знаешь, как тяжело мне, верно, сознаться в этом сейчас.

Феба покачала тогда головой, пожав плечами.

— Но я им верю. Истинно верю. Селин и Марин бьются, чтобы покончить с этой бесконечной ночью. Из краснейшей крови — синейшее небо. Они творят правое дело. Я знаю это, Габ.

Она опустилась предо мной на колени, руки на моих коленях, глаза прикованы к моим.

— Мы должны отнести Пьющую Пепел к Диор.

— Почему Восс оставил свой штурм?

Все глаза обратились к Аарону. Он стоял в тенях, как всегда; так далеко от всех тех горящих чернил, как только мог. Но свет всё же сиял на ледяно-синей дуге его глаз, когда он заговорил снова.

— Если то, что ты говоришь, правда, мадемуазель, Августин был почти его. Зачем отступать?

— Кто может постичь ум безумца?

— Он всегда хотел Диор живой, — предложил Батист. — Быть может, увидев её оборот, что-то изменилось? Быть может, он думал, что её могут ранить в бою?

— Или, быть может, появление этой Марин изменило его игру, — пробормотал Аарон.

— Может быть, — сказала Феба. — Эсана веками бились, защищая святую линию Спасителя. И Мать Марин сказала нам, что Восс — поклонник Падшего.

Настроение в шатре провалилось сквозь пол при этом, Шарлотта сотворила знак колеса, и моё нутро похолодело.

— Да, — сказала Феба, оглядывая собравшихся. — Пятеро, что убили вашего Спасителя. Пятеро, проклятые его кровью. Все они — подлизы Владыки Бездны. Кто может постичь побуждения чудовищ, что присягнули самому Царю Ада?

Я пристально глядел тогда на Фебу. Я видел, что она говорит правду; что всё, чему она была свидетелем на той долгой дороге к Августину, как-то дало ей веру в Отступников. После всего, что она видела и сделала, это должно было что-то значить.

— Мы можем спросить Марин сами, — объявил я. — Когда доберёмся до Августина.

Феба ухмыльнулась, поднимаясь на ноги торжествующе.

— Мы можем выступить завтра. Будем обратно в столице к…

— Нет, Феба. Завтра мы штурмуем Сан-Максимилль.

— …Зачем?

— Зачем.

Я покачал головой, ошеломлённый, что она вообще спросила.

— Затем, что Несметный Легион обратил мою страну в пустошь. Затем, что чудовища там, в том замке, поставили эту империю на колени. Затем, что Восс видят в нас скот, годный лишь на убой, и одному Богу ведомо, сколько невинных мужчин, женщин и детей идут к своей смерти в том хлеву этой ночью, чтобы накормить тех гребаных свиней.

Я поднялся тогда на ноги, руки сжались в кулаки.

— Затем, что Фабьен Восс и его выводок умертвили миллионы. Мою собственную невесту и одиннадцатилетнюю дочь среди них. Два года минуло с тех пор, как он отнял их у меня. Не проходит и дня, чтобы я не проживал ту ночь заново в своей голове. Они смеялись, Феба. Они смеялись, когда мои ангелы умирали, и я поклялся, что увижу их мёртвыми за это. Каждого. До. Единого. Мы шли месяцами, чтобы быть здесь. Никогда я не стоял так близко к мести, в которой поклялся. Так что, хоть я и ценю рвение создания, ждавшего этого мига восемьсот лет, твоей Матери Марин, возможно, придётся подождать ещё несколько дней.

Я стиснул челюсти, прошипев сквозь клыки.

— Затем, что у меня есть король, которого надо убить.

— У нас.

Я глянул на Аарона, когда он заговорил, призрак улыбки на его бескровных губах.

— У нас есть король, которого надо убить.

— Да, — Лаклан встретил мой взгляд, невзирая на мягкую распрю меж нами. — У нас.

Феба покачала головой. — Если ты падёшь в битве с Воссом, освящённый клинок будет потерян, Габриэль. А с ним и надежда этого мира.

Я улыбнулся тогда, малой и печальной улыбкой.

— Я помню ночи, когда у тебя было больше веры в меня, мадемуазель а Дуннсар.

Я повернулся к кузине, к братьям, кивнув каждому по очереди.

— Поспите, все. Мы атакуем на рассвете.

И, развернувшись на посеребрённом каблуке, я зашагал из шатра.

Я вкусил ночь снаружи, ведьмин час подползал ближе, хилый восход был ещё за часы. Я мог слышать разговоры бессонных людей среди шатров, отчаянные молитвы других, ту долгую ночь души, что простиралась впереди каждого. Я сбился со счёта, сколько вечеров перед битвой я провёл, беспокойный, или пьяный, или просто сидя в безмолвном ужасе. Но хоть я и помнил, каково это — страшиться смерти, идя обратно к своей постели той ночью, и жажда растекалась, как яд, по моим жилам, по правде, я не смог бы сказать тебе, страшился я или приветствовал мысль о смерти теперь.

Месть или истребление приходили с солнцем. Так или иначе — конец. Но когда я ступил в тихую тьму своего шатра, два слова всё ещё отдавались во мне эхом.

Диор жива.

— Габ.

Я обернулся и нашёл Фебу за спиной, обрамлённую светом факелов и падающим снегом, с той песнью шрамов, начертанной по её коже. Я мог видеть гнев в её золотых глазах. Но за сердечной болью и досадой я увидел и сожаление о её словах. Знание, что она причинила мне боль.

— Прости. Я не то хотела сказать. Я держу в тебе веру.

— Если бы нет, ты не была бы дурой. Я знаю, с чем мы столкнёмся завтра, Феба.

— Тогда зачем сталкиваться? — прошипела она, шагнув внутрь. — Диор ждёт в Августине, Габ. Я знаю любовь, что ты к ней питаешь, и она к тебе. Зачем рисковать этим, особенно теперь? Мы можем покончить со всем.

Я взглянул на пропитанный кровью дневник мамы на своём столе.

— Затем, что я не доверяю Эсани, Феба.

Я обратил глаза к небу, прошептав самую суть дела.

— И затем, что я дал обещание.

— Габ…

— Помнишь, что ты сказала мне в Рейвенспайре? Как, если нам повезёт, мы можем найти тех немногих, кто на свой собственный сломанный лад…

— Дополнит наш сломанный край. Помню.

— Я был цел с ними. С Астрид. С Пейшенс. Если когда и был, то ни прежде, ни после. Дьявол там, на том холме, отнял их у меня, Феба. И за это он умрёт. Клянусь какому ни есть Богу, что ещё слушает, я буду улыбаться, когда тот чёрносердый гребаный ублюдок будет издыхать.

Её взор скользнул в сторону, будто она всё ещё искала способ отвести меня прочь. — Габ…

— Будь Лилид здесь прямо сейчас, будь чудовище, что отняло у тебя мужа, в твоей досягаемости, смогла бы ты уйти?

Феба склонила голову.

— Нет. Не смогла бы.

Она глянула тогда в ночь, на юг, к Диор, затем вверх, на тот разбитый ворох укрытого снегом камня, на мрачный замок, что высился на нём. И хоть я мог чувствовать её усталость, её страх, всё же я увидел, как стиснулись её челюсти.

— И я теперь тоже не уйду.

— Феба…

— Я говорила тебе однажды, что я не зелёная дева, чтобы клясться в верности человеку, которого едва знаю. И за это я держусь. — Она встретила мои глаза, ища некий ответ, что так и не сумела найти. — Боюсь, я всё ещё не та, кто тебя исцелит, Габриэль де Леон. Не знаю, смогла бы какая женщина. Но клянусь Горами и сладкими Матерями-лунами, хоть ты и один из самых безрассудных, безмозглых, упрямых мудаков, каких я встречала…

Я рассмеялся тогда, и она в ответ, огонь мерцал в её взоре. Но хоть смех её и угас, огонь остался, горя в том сплаве платины и золота.

— Ты ещё и один из лучших людей, каких я знала. Если судьба мира покоится на этой битве завтра, я не хотела бы числиться среди тех, кто уклонился от её берегов. Но даже если бы ты встретил того дьявола, не рискуя ничем, кроме собственной жизни, я никогда не оставила бы тебя стоять против него одного.

Она прижала ладонь к моей щеке, проследив кромкой когтя шрамы-слезинки, что оставила мне Диор. И хоть мой обет земле всё ещё отдавался эхом в чертогах моего сердца, хоть эта женщина, быть может, никогда меня не исцелит, всё же я вспомнил, как хорошо было просто держать её в объятиях. Мне было теплее от её близости и холоднее от мысли о нашем расставании, и если завтра я встречу свою смерть, я поклялся, что хотя бы проживу эту ночь.

— Я с тобою, Габ. Если ты примешь м…

Мои руки скользнули вокруг её талии, притянув её к моей груди и заставив её умолкнуть поцелуем. Яростно, и быстро, и горячо она поцеловала меня в ответ, рот открыт, нахлынув на меня, точно прилив, прежде чем отступить, отступить на мелководье. Она искала в моих глазах; тлея, дивясь, не смея дышать. Но желание взяло над нею верх, то блаженное, голодное вожделение, что вздымалось теперь в нас, высекая искру в нашем труте и поджигая обоих.

Она обвила руками мои плечи, когда её рот вновь нашёл мой, карабкаясь вверх по моему телу и стискивая бёдра вокруг моей талии так туго, что я задохнулся. С закрытыми глазами в тепле её поцелуя я мог лишь пошатываться, наконец рухнув на неё на свою постель. Мы рассмеялись, но улыбки наши быстро умерли, когда тот жар вновь нахлынул, и её рука скользнула в мою кожу, пока она обвивала ноги вокруг меня, и когти царапали мне зад.

Она перекатила меня на спину, оказавшись сверху, пока мы целовались теперь, и она скакала, извивалась. Разорвав завязки моей рубахи, она стянула её через мою голову, прежде чем потянуться к собственной тунике и обнажиться донага. Осторожно с серебром на моей коже, я провёл руками по её телу, упиваясь видом её надо мной — твёрдые изгибы, и спирали чернил, и мягкие, искусанные пчёлами губы. Она взяла мою правую руку, чтобы избежать семизвездия на левой, прижав обе вместе и подняв их над моей головой, держа меня пригвождённым. Она снова поцеловала меня, пробуя, дразня, позволяя себе наклониться вперёд ровно настолько, чтобы твёрдые, как галька, бугорки её сосков задели посеребрённые чернила на моей груди.

Отпрянув на вздох, она прикусила мне губу, прошипев в сладкой муке, и вновь дала своей груди коснуться меня, медленно и мучительно. Бёдра её двигались, тёрлись жёстко об меня, когда она выдохнула приказ в мой открытый рот.

— Не двигайся.

Я сделал, как она велела, руки всё ещё над головой, пока она спускалась. Длинные косы огненных волос ласкали мою кожу, мягкие поцелуи каскадом сбегали по моей груди, и всякий дюйм кожи, не посеребрённый, был обожаем. Её когти нашли пряжку моего меченосного пояса, отшвырнув его и ножны прочь. Следом пошли завязки моей кожи, стянутой до колен, а затем долой. Скинув собственные штаны, она встала на колени нагой надо мной, силуэтом на фоне света углей; красавица из терна и шиповника, крови и шрамов. Глаза её прошлись по моему телу, когти сбежали вниз по моим поднятым рукам, по моей вздымавшейся груди, по холмам и долинам мышц на моём животе, вниз, всё вниз. Я задохнулся, когда её прикосновение достигло моего члена, скользнув по гладкому, твёрдому жару, и застонал, когда она взяла меня в обе руки и сжала. Глаза прикованы к моим, она отбросила волосы за плечи и с порочной улыбкой склонилась к своему греху.

— О Боже…

Её язык заставил меня дрожать, её губы — содрогаться, её жар — стонать, хребет выгибался, голова запрокинута, и я силился дышать. Говорю тебе, та женщина пожрала меня тогда, ненасытно, алчно, проглотив меня целиком. Её голод казался бесконечным, её темп — неумолимым, и хоть я жил бы в том блаженстве вечно, я не мог долго этого выносить. Пытаясь удержаться, стиснув зубы, пока она сосала меня, я прошипел в предостережение: «Боже, Феба, если ты не…»

— Я этого хочу, — прошептала она. — Дай мне вкусить тебя.

Мягкие губы коснулись меня, обжигая мою кожу.

— Тогда вкуси меня.

Её язык пробежал вверх по моей длине, томно, сладко, глаза тонули в моих.

— Всего меня.

Мысль была слишком невыносима, память её крови, затопляющей мой язык, — на шаг слишком далеко. Обратно в её рот и за свой край я рухнул, белое пламя в голове, изливаясь ей в рот, губы отдёрнулись от моих клыков, когда она прикончила меня. Феба застонала, проглотив всё, что я ей дал, затем вздохнула, моля: ещё, ещё. Всё моё тело сотрясалось, пока она посасывала, зубы стиснуты против той блаженной агонии, пока я не мог больше выносить, вынужденный наконец молить о пощаде. Она рассмеялась тогда, рассыпав водопад мягких поцелуев по моему члену. И без слов она поднялась, взобравшись вверх по моему телу и оседлав моё лицо.

— Твой черёд.

Я застонал, нырнув в те небеса, столь же голодный до неё, сколь она до меня. Она была ржавчиной, и мёдом, и солью, уже влажная и тёплая, как летний дождь, мягкая и гладкая под моим языком. Глаза закрыты от вида её, ничего, кроме вкуса её, Боже, запаха её, жара её, что омывал меня и пропитывал насквозь. Феба качалась, точно деревце в моей буре, тянась к моим рукам, всё ещё над головой. Я попытался отстраниться, не желая причинять ей боль, пока не понял, что теперь это было её желанием, и она прижала одну посеребрённую руку к своей вздымавшейся груди, другую — к бедру.

— Сделай мне больно, — выдохнула она.

Она зашипела, когда серебро опалило её кожу, потянувшись за мою голову, чтобы притянуть меня ближе.

— Укуси меня.

Нутро моё перевернулось от тех слов — двух маленьких слов, — что поставили весь мой мир на колени. Тот зверь во мне восстал торжествующе, память незрячих глаз и окровавленных простыней в Леоне всплыла на миг, утопленная сокрушающим рёвом того чудовища.

— Укуси меня, Габриэль.

Темнейший восторг от того приказа, и не было части меня, что не была бы теперь его рабом. Жажда вздыбилась внутри, волна столь высокая, что застила весь свет, моё небо плеснуло багрянцем. И, повернув голову, губами и языком касаясь той дивной впадинки на стыке лона и бедра, я отдёрнул губы и вонзил клыки глубоко в неё.

Кровь. Кровь. Столь простое слово для столь прекрасной и страшной вещи. Столь божественной чаши, ради коей стоит жить. Столь безотрадного яда, ради коего стоит умереть. В мой рот она хлынула, ржавчина и мёд смыты под тем дивным красным, красным, и сила Лунного Трона затопила мои жилы, прошла сквозь моё колотящееся сердце, наружу к каждому гудящему кончику пальца. Феба запрокинула голову, пылающие пряди хлынули по её спине, когда она разлетелась, сорванная с якоря, расплетённая, и мне пришлось схватить её за бёдра и пригвоздить недвижно, пока звёзды сталкивались в её небесах.

Всё же я пил, и всё же она не кончила; её маленькие смерти были бесконечны, и она умирала снова и снова с каждым глотком. Дрожь пробегала по всей её длине, выгибая хребет, и вскидывая бёдра, и поджимая пальцы ног. Но истинная смерть манила, то наслаждение было слишком глубоко, чтобы смертным долго его выносить, и наконец она вырвалась, кувыркнувшись, и мои губы, её бёдра, простыни — всё было забрызгано красным.

Боже, так красно.

Мы лежали, задыхаясь, бок о бок в том аромате. Феба всё ещё дрожала, покрытая свежайшим по́том. Я лежал, залитый её кровью; магией земли, осквернённой, что разбила стены Мэргенна, как стекло. Моя жажда притухла, но была и близко не утолена, и то чудовище тянулось сквозь решётку. Человек и зверь во мне, столь часто и долго в войне, были теперь одним, и Феба перекатилась ко мне, дыша вокруг нашего кровавого поцелуя.

— Ещё.

Я застонал, трепеща с головы до пят при той мысли.

— Повернись.

Она повиновалась тотчас, перекатившись на четвереньки. Тело её было поэзией, священные чернила вились спиралями по совершенным изгибам, кожа её бела, как молоко, в шрамах и забрызгана красным. Я упивался видом её, проводя грубыми руками по её мурашкам. Дыхание Фебы участилось, когда я поднялся за её спиной, хищник, что стоял теперь на коленях у её спины, и моя тень поглощала её целиком. Она глянула на меня через плечо, потянувшись назад, лепестки разомкнуты меж кончиками её пальцев.

— Возьми меня медленно. Но возьми меня сейчас.

Голова моя кружилась, бабочки бушевали в моём животе. Клыки мои отросли длинными в дёснах, член мой был так твёрд, что ныл, обведя раз, другой её медовые губы. Я держал себя наготове, глядя, как она дрожит, её стон застрял в её лёгких. Десять долгих ударов её сердца я дразнил её, и всякий был сладчайшей пыткой. Но наконец я поддался, скользнув домой, и её когти впились в постель, глаза закатились, и она была так захлёстнута, что едва могла говорить. Моя рука опустилась на её ягодицу, и резкий хлопок кожи о кожу разбил тишину меж нами. Феба ахнула и выгнула хребет, запрокинув голову.

— О-о-о, Луны, вот так. Возьми меня, любовник.

Я схватил её за бедро, чувствуя её медленную капитуляцию, погружаясь глубоко и ещё глубже. Феба была покрыта по́том, таяла, стонала, пока моя рука пробиралась меж её бёдер. Я двигался, как она велела, погружаясь чуть глубже с каждым толчком, пальцы мягко касались её лона, кружа, пока она дрожала, точно лист на исходе осени.

— Быстрее, — молила она. — Богиня, жёстче.

Я шлёпнул её снова, улыбнувшись, когда она ахнула. Моя рука скользнула в её волосы, сжавшись в кулак, оттягивая её дальше на меня, и шелковистый жар поглощал меня теперь совершенно. Наши тела были плавником в половодье, сплетаясь под гимн её сердцебиения. Стоны её стали громче, спина выгнута, и глаза закрыты, и стопы отрывались от постели.

— О-о-о, Луны…

Кулак стиснут в её косах убийцы, я тянул её вверх к себе, и моя львица рычала, шипела, тёрлась назад об меня. Наши пальцы были теперь переплетены, выписывая сонеты меж её бёдер. Голова её была запрокинута, огненно-яркие пряди хлынули волнами меж нами, и она обвила когтями мои волосы, пока ресницы её трепетали на щеках.

— Дай мне это, — молила она. — Мне это нужно.

Я зарычал, горячо у её кожи. — Скажи, чего ты хочешь.

— Укуси меня. Возьми меня. Овладей мною.

Волосы её были пропитаны по́том, когда я смахнул их с её шеи. Ничего внутри меня, кроме желания, когда я склонил зубы к её капитуляции. Я двинул бёдрами, медленно выскользнув из её расплавленного жара, оставив её стонущей, и ноющей, и пустой. Костяные иглы коснулись её пульса, и тот вечный миг пред нашим паденьем растянулся пред нами. Дыхание её рваное, всё её тело совершенно замерло, мой член наготове у её лона и клыки прижаты легко к её коже, проклятие и спасение в ожидании.

— Прошу.

Стоная, кусая, я вонзился дважды в неё, и крик её потонул под громом её сердца. Феба плыла в Поцелуе, я — в блаженстве её крови, и рот мой был слишком полон бурлящей, горящей жизни, чтобы вскрикнуть, когда я кончил. Вместо этого я глотал, по рукоять в ней, оба сплетены так глубоко, что были одним, клянусь, одним в том тёмном причастии. Не имею понятия, как долго это длилось, и мы оба качались, глотали, и не было ничего и никого меж нами. Но то чудовище за моими глазами всё ещё было неутолено, веля мне пить, ещё один лишь глоток, лишь одну каплю, не останавливайся, никогда не ОСТАНАВЛИВАЙСЯ.

— Остановись.

Шёпот мой был хриплым, нити крови стекали с моего подбородка. Но я отстранился, всё ещё как-то её хозяин, выскользнув из её преисподней и рухнув на постель.

— Сладкая, мать её, Дева-Мать, — выдохнул я.

Феба рухнула; не увядая на меха, но рассыпаясь. Она лежала недвижно так долго, так тихо, что я потянулся, смахнув влажную от пота косу с её зардевшейся щеки.

— Ты в порядке?

— …Н-нет.

Я нахмурился тогда, приподнявшись на одном локте, в страхе, что и впрямь причинил ей боль. Лицо Фебы было вдавлено в матрас, но я увидел, как искрятся её глаза.

— Ты погубил меня для всякого мужчины впредь, Серебряный мальчик.

— Удовольствие было всецело моим, Котёнок.

Мой смешок угас, когда я глядел на неё, окровавленную, и нагую, и прекрасную, и сердце моё разбухало при виде. Загипнотизированный, я провёл нежным большим пальцем по чернилам на её коже.

— Я хотел бы, чтобы их не было. Мужчин для тебя впредь, я имею в виду. Хотел бы, чтобы всё было иначе, Феба. Для нас и для всего этого мира.

Она взяла мою руку и поцеловала её, осторожно теперь с серебром.

— Печалься об этом после завтра. Прямо сейчас мои шансы пережить битву меньше чем ничтожны. Я едва смогу ходить на рассвете, не то что сражаться.

Я снова рассмеялся, и она в ответ, подтянувшись вверх и прижав тёплые губы к моим. Я вздохнул от вкуса её, от ощущения её, и наш поцелуй углубился, когда я нахлынул на неё, как мог, не спалив её в угли. Язык Фебы мелькнул против моего, когти легко скользнули по моей коже, вниз, вниз. Но она поймала дыхание, когда её рука достигла моего низа, что тотчас ожил от её прикосновения.

— Матери-луны… снова? Уже?

Я пожал плечами, улыбка стала порочной. — Кровь закатного плясуна.

Она замурлыкала, мягко сжав меня. — Ты соблазнителен, как все девять грехов. Но если мне быть годной хоть на что-то, кроме как умереть на рассвете, нам лучше поспать.

— Спать.

Проведя рукой по лицу, я снова вздохнул. Тело моё пылало жаром крови Фебы, всякая жила колотилась с силой древних гор. Я мог чувствовать ту порчерождённую магию внутри себя, ровно как чувствовал в огненной буре Мэргенна, перекатившись на спину и глядя на сокрытые небеса за ними.

— Боюсь, я не усну этой ночью. Не теперь.

— Что ж, а я должна. — Феба всё ещё лениво поглаживала мой член, теперь твёрдый, как камень, и ноющий в её руке. — Так что убери этого прекрасного зверя с глаз моих, прежде чем я поддамся желанию и буду трахать тебя всю ночь. Потому что если так, мы завтра мертвы.

— Тогда перестань с ним играть.

— Мм, но мне нравится с ним играть.

Она наклонилась, медленно облизав меня от корня до набухшей маковки. Я шлёпнул её по заду, и она рассмеялась, потеряв хватку, чтобы шлёпнуть меня в ответ. Я снова поцеловал её, кратко и сладко; её щёки и оба века, ресницы трепетали под моими губами. И хоть это было словно укрывать солнце, я натянул меха на её нагое тело, оставив её наконец отдыхать.

Натянув свою кожу и тунику, я обшарил тьму в поисках того, куда она зашвырнула мои сапоги. Я не мог найти один, ни мой пояс тоже, наконец бросив поиски, когда Феба подняла голову и в самом деле рыкнула на меня, чтобы я дал ей спать.

Я улыбнулся при виде её, подняв руку и послав ей воздушный поцелуй.

Потянувшись вверх, чтобы поймать его, она снова вдавила лицо в меха.

И с последним взглядом на окровавленную красавицу в моей постели я шагнул во тьму.

Семеро Мучеников, ночь была ошеломительна, холоднокровка. Сверкающие кристаллы сыпались из бесконечной черноты вверху. Ветер пел песнь, древнюю, как само время, над холмами, что стояли здесь задолго до того, как любой человек или зверь сделал вдох. Та неподвижность, та необъятность заставляли меня дивиться, и я улыбался, оглядывая те укрытые снегом равнины, ту ленту замёрзшей реки, море шатров вокруг меня и океан тьмы вверху.

Чувства мои пылали, порченая кровь Фебы билась, кипела внутри меня, и в тот миг не было ничего, что я счёл бы невозможным. Я расхаживал среди солдат, что собирались у малых костров, сидели в одиночестве со своими тревогами. Я говорил с ними, болтая и шутя, говоря им, что в страхе нет стыда. Они были молодыми людьми. Добрыми людьми. И я был горд биться подле них, неважно, что многие боялись. Ибо кто это вечно отвечает на зов войны вопреки своим страхам? Кто вечно держит чудовищ за порогом?

Люди, как они.

В конце концов я прокрался к краю лагеря, глядя на Сан-Максимилль наверху. Мрачные стены окружали город на склоне холма, и ещё более высокие стены замка высились на склонах за ним. Сан-Максимилль был горой вчера вечером; троном из бритвенного камня, и замок — императором, что воссел на нём. Но теперь, с той кровью в моих жилах и знанием, что Диор жива, гора казалась муравейником, а месть — не такой уж далёкой.

— Ты тоже не можешь уснуть?

Обернувшись, я нашёл кузину за спиной, одну в стуже. Холодный ветер развевал длинные чёрные локоны вокруг её лица, руки спрятаны в рукава, глаз прикован к замку наверху.

Я улыбнулся при виде её. — Мало на то шансов, боюсь.

— Нет, не боишься.

Я моргнул, склонив голову в безмолвном вопросе.

— Ты ничего не боишься, Габриэль.

Я рассмеялся, безрадостно, голова запрокинута, плечи тряслись.

— Послушай меня, Шарлотта де Леон. Я стоял накануне сотни битв, и я боялся пред каждой. Когда начинаются крики, поверь мне на слово: солдат, какого ты меньше всего хочешь рядом, — тот, кто бесстрашен. Потому что это солдат, которому нечего терять. — Я покачал головой, вздохнув. — Я боюсь больше, чем многие когда-либо узнают, кузина.

— Ты хорошо это прячешь.

Я взглянул на неё тогда, поджав губы. — Ты тоже.

— Думаю, из тебя вышел бы добрый барон.

— Из тебя выйдет лучший.

— Помолишься со мною, кузен?

— …Нет.

Она печально улыбнулась на это. Рука Шарлотты была прижата к кругу рябинового дерева на её горле — она оставила знак Ангела Огня в Леоне, взяв вместо него колесо Спасителя. И хоть, быть может, жар был менее слепящ, чем когда-то я видел, я всё же видел в ней огонь яростной веры. Я покачал на это головой.

— Дивлюсь, как у тебя есть иное желание, кроме как проклинать Всемогущего, кузина. Удивлён, что в тебе вообще осталась хоть какая вера после столь долгого пребывания в рабстве у зла.

— Я удивлена, что ты можешь в ней сомневаться.

— Это Бог дал тебе томиться в когтях того вампира.

— И это Бог избавил меня в конце. — Шарлотта оглядела меня, и улыбка её потеплела. — Ты удивлён, что я всё ещё могу любить его перед лицом моих страданий. Я удивлена, что ты не можешь, ведь это через тебя те страдания были окончены. Ты его рука, Габриэль, хоть ты этого и не видишь. Он вершит свою волю через тебя и всех людей, как ты.

Я вздохнул на это. Я был не в настроении спорить; я слышал всё это прежде. И если то колесо давало ей утешение в этой тьме пред рассветом, кто я такой, чтобы велеть ей отбросить его? Но мысль о том, что ждёт нас завтра, всё ещё висела на моих плечах, и тот страх всё вздымался. Не за меня. Но за всё, что я мог потерять.

— Хочешь совета, Шарлотта?

Она улыбнулась. — Добрая баронесса всегда внемлет мудрому совету, шевалье.

— Тогда как твой советник я сказал бы тебе не тратить то, что может быть последней ночью твоей жизни, на молитвы тому, кто и так знает твоё сердце. У тебя будет вдоволь времени поговорить с Богом в конце. А кто знает, когда тот конец придёт. — Я кивнул на пик в парусиновом море. — Шатёр Лаклана лежит вдали, и он в нём. Ступай к нему, кузина.

Улыбка её исчезла, и холодный рассвет нашёл на её лицо.

— Он присягнул Богу. Я не сделаю из него клятвопреступника.

— Я и не советовал бы тебе. Или советовал бы не делать, коли таково твоё желание. Но хотя бы скажи ему, что ты чувствуешь, Шарлотта. Взгляни ему в глаза и дай ему знать, прежде чем эта ночь кончится. Я не ведаю, что́ принесёт восход, но я знаю тяжесть несказанных слов. Как скоро возможность сказать их может быть отнята у нас вместе с теми, кому мы должны были их сказать.

Она склонила голову, заправив выбившуюся прядь за ухо.

— Есть ли слова, что ты хотел бы сказать? Своей жене и дочери?

— Я говорил им, что люблю их, каждый божий день. И всё равно мало.

Она глянула на горизонт, втянула дрожащее дыхание.

— Благодарю тебя за совет.

Я приложил руку к сердцу и поклонился. — Баронесса.

Она улыбнулась, голос стал сдавленным. — Шевалье.

Шарлотта ушла тогда. И хоть я и не желал подсматривать, я приметил, что она направилась в сторону шатра Лаки, по крайней мере. Глаза мои вернулись к замку, и улыбка моя померкла. Кровь во мне колотилась, бурлила, и та сила жаждала быть спущенной с поводка.

Потянувшись, я нашёл тот фиал, всё ещё висевший на моём горле, тёплый у моей кожи. Оружие, чтобы убить неубиваемого. Я думал, это последний дар Диор мне, что ничего от неё не останется в этом исходе. Но там, в тени тех тёмных холмов, мысль, что я могу увидеть её снова, когда эта битва будет окончена, дала мне ещё одну причину сражаться.

Ещё одну причину победить.

Глаза на стенах наверху, я прошипел свою ненависть.

Мою цель.

Мою молитву.

— Фабьен.

— И тогда… я почувствовал его.

Последний Угодник-среброносец проглотил последний глоток из кубка, потянувшись к бутылке. И, пока он наливал, Жан-Франсуа не мог не заметить, что руки его дрожат.

— Я чувствовал это однажды прежде. В битве при Близнецах. Когда те трупы роились по горе, а я стоял на их пути с Аароном и Батистом. Поцелуй змеиных клыков к моей коже. Пыль на гробницах забытых королей. Там, в ту холодную ночь, я вновь ощутил тяжесть присутствия невозможного, разума непостижимого, что давил на мой с далёких валов наверху.

— Разум Вечного Короля.

«Я вижу тебя».

— Великий Спаситель… — прошептал я.

Я узрел его тогда, будто он стоял предо мной, ровно как в ту ночь, когда он постучал в нашу дверь. Кожа его и волосы выбелены снежной бледностью годами без счёта и грехами без меры. Юноша, дивный и вечный, прекрасный и ужасный, увитый не-светом, холодным и горько-безотрадным. Я услышал, как он заговорил тогда в голове, через серые снега меж нами, и звук его голоса казался песнью, чтобы расплести мир.

«Как поживаешь, старый друг?»

— Фабьен…

Он улыбнулся, холодно, как жизнь, прожитая без любви.

«Так горжусь тобою я, Габриэль. Столь многим ты стал с тех пор, как очи мои в последний раз зрели твоё великолепие. Хорошо послужившим нарекаю я тебя, что сбросил оковы очага и дома. Больше не семьянин. Больше не лев, играющий агнца».

Улыбка его угасла, голова склонилась.

«Но ты странствовал далеко напрасно, старый друг. Вечность не кончается с рассветом. И я не умру от человека, рождённого женщиной».

— Я не человек, ублюдок. Я лев.

«Да. Лев, какого я сотворил из тебя».

Кулаки мои сжались на это, тени моей жены и младенца поднялись за моей спиной. Восс мог ощутить их тоже, и мысли его разворачивались теперь внутри моих. Но с той кровью внутри меня, с той силой древних гор и кроваво-красных лун, я захлопнул дверь к тем воспоминаниям, вытолкнув его обратно в холод меж нами.

Он моргнул, эбеновые глаза сверкали ужасной… нежностью.

«Взгляни, чем ты стал. Веками я искал противника, достойного меня. Человека, что мог бы дать мне хоть миг, в котором я вновь вкусил бы жизнь через страх. Какое утешение, какая справедливость — знать, что в конце он был сотворён моей собственной рукой. Хоть дорогой Вулфрик и возлёг с твоей сладкой мамой, я больше тебе отец, чем он когда-либо будет».

Фабьен склонил голову, взгляд стал лукав.

«Но ты не сразишь меня, Габриэль. Я знаю это».

— Поглядим. Ты слаб. Две твои дочери уже мертвы от этих рук.

«Да. Лишь четверо из восьми ныне остались. Моих детей ты продолжал убивать, хоть и слишком хорошо ведаешь боль отцовской скорби. В ад ты низверг моего сына и дочерей, угодник-среброносец. Их страдания, сотворённые вечными, у трона Падшего. И всё же как могу я гневаться на тебя? На того, кто дал мне мой величайший дар?»

— У меня есть другой для тебя на завтра, — прошипел я. — Тот, что, бьюсь об заклад, понравится тебе меньше. Ты хотел врага? Ты хотел страха? Что ж, теперь он у тебя, мать твою, есть, Восс. Тебе стоит бояться. И если есть у тебя желание скулить о вечных страданиях твоего выводка, ты можешь обсудить это со своим нечестивым господином, когда я доставлю тебя к его боку.

Улыбка Фабьена угасла тогда, злоба вскипела в его глазах.

«Сказала тебе, да? Твоя воровка-сестра? Не ведаешь ли ты, что́ есть Отступники?»

— Я знаю, что́ есть ты, Восс. И я знаю, кому ты служишь.

Я покачал тогда головой, почти разочарованно.

— Знаешь, я раньше думал, что ты сам дьявол, Фабьен. — Я плюнул на снег меж нами. — Оказывается, ты всего лишь его гребаный мальчик на побегушках.

Та улыбка вернулась, меньше и как-то печальнее.

«Приди же ко мне. Цена будет начертана красным, но я желаю быть свидетелем, как очи твои узрят славу. Ужас. Ложь, что сплели тебе Эсани. Я сказал тебе однажды: с истиннейшим злом ты разделил ложе. Но с кровавым рассветом я научу тебя».

Он ушёл тогда, образ растаял меж нами, лишь шёпот его остался.

«Приди, сын мой, что не мой. Твоя famille ждёт».

Я стоял во тьме после, холодный и замерший. Огонь внутри меня был не угасший, но, по правде, я всё ещё был потрясён. Фабьен говорил мне прежде, что Эсани — зло неизмеримое. Моё доверие к Селин и Марин уже висело на нити после прочтения дневника мамы. И хоть я знал, что ничему, что говорит Фабьен, нельзя верить, там, в тени Сан-Максимилля, я гадал, не верно ли то же и об Отступниках.

Или о тех, кто говорит за них.

И, обернувшись, я устремил глаза к своему шатру.

К той окровавленной красавице в моей постели.

— Я двинулся, снег хрустел под босыми ногами, штаны сползали низко за неимением пояса. Но вскоре я бежал, проносясь мимо костров, мимо поднимавшихся солдат, и тусклое обещание рассвета ещё не целовало горизонт. И, бросившись сквозь полог своего шатра, я не нашёл никакой окровавленной красавицы в ожидании, и сердце моё упало, когда я увидел, что постель моя пуста.

— Пуста?

Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, шоколадные глаза вспыхнули.

— Что значит — пуста?

— Значит, Фебы не было, вампир.

Последний Угодник-среброносец склонил голову.

— И она забрала Пьющую Пепел с собою.

— Языческая ёбаная сука!

Лаклан грохнул кулаком по столу-карте, каменные фигурки задрожали. С ещё одним злобным проклятием он схватил его за край и перевернул, отправив всю махину вертеться, кувыркаться, рушиться наземь. Карлос и Толман обменялись встревоженным взглядом; Шарлотта подняла тонкую бровь, поджав губы, когда Лаки опустился на корточки среди обломков.

— Как она могла… — Его глаза встретили мои, блестящие, цвета зелёного бутылочного стекла. — Как, чёрт возьми, ты мог дать ей так нас нагнуть, ты, сонный, на пизду повёрнутый ёбаный хорёк?

Аарон стоял в углу, изучая свои ногти.

— Признаюсь, я никогда не встречал члена, что втягивал бы своего владельца в столь горячую воду, как твой. — Он глянул на меня. — Надеюсь, это была грандиозная скачка? Мне было бы прискорбно думать, что мы выбросили наш единственный истинный шанс сразить Вечного Короля ради заурядного перепиха.

— Это не ёбаная шутка, де Косте!

— Ты слышишь, чтобы я смеялся, а Краег?

— Что, во имя Всемогущего, нам теперь делать? — прошипела Шарлотта.

Валентино отбросил полог и шагнул в шатёр, его сапсан на плече. Рассвет ещё не занялся снаружи, и глаза его были мутны от раннего пробуждения, но он всё же не забыл приподнять шляпу и подмигнуть моей кузине.

Я поднялся на ноги, желудок в горле. — Есть следы?

— Её следы ведут на юг. Она увела связку пони, так что их легко заметить, даже в этом сумраке. Но она добралась до участка мёртволесья, и Эйрене потеряла её из виду.

Батист прислонился к одному из шестов шатра, руки скрещены, глядя на меня с приглушённым унынием. — Не нужно сокола, чтобы знать, куда она направилась, Габриэль.

— В Августин, — вздохнул я.

— У неё три часа форы, самое большее, — сказал Аарон. — И она на обычных лошадях. Я могу взять Затмение, нагнать её быстро и разделаться с ней ещё быстрее.

— Если ты не найдёшь её до заката, она отпляшет в свой звериный облик. И тогда она призрак в тех проклятых лесах. — Я покачал головой, челюсти стиснуты. — И мы не можем позволить себе потерять тебя, Аарон. Особенно теперь. Ты нужен мне со мной в сливном ходе.

Глаза Шарлотты сузились. — Ты всё ещё намерен атаковать?

— Чертовски верно, намерен. Фабьен Восс умрёт сегодня.

— И как ты, мать твою, собираешься его убить? — потребовал Лаклан. — Она забрала Пьющую Пепел!

— Дары Эсани всё ещё текут в этих жилах, брат. А теперь течёт и сила Лунного Трона. — Я подобрал каменного солдатика, упавшего со стола, и раздавил его в тончайший порошок одним кулаком. — Помазанный кровью Диор, серебростальной клинок в его почернелое ёбаное сердце всё равно прикончит Фабьена. Особенно после того, как я выкипячу кровь из его жил. Но эта сила во мне долго не продлится. Если у нас есть надежда покончить с ним, это должно быть сегодня.

Мои товарищи переглянулись, не по себе.

— Я не буду никому приказывать ехать со мной, — сказал я. — Если вы потеряли веру в это дело, я пойду, как начал. Один.

Лаклан жевал губу, проводя серебряными костяшками по лбу. Я мог видеть ярость в нём, разочарование. Но всё же он испустил вздох, медленно поднимаясь на ноги.

— Никогда не один. Твоя спина, мой клинок, помнишь?

Аарон кивнул. — Я с тобою, брат. Всегда.

— Мы. — Батист шагнул к боку мужа. — Мы с тобою.

Шарлотта взглянула на своего помощника, Матьё. Седой лейтенант глядел в ответ на свою даму, не моргая. Лоб его всё ещё был начертан пеплом, вера его в неё неугасима.

— Люди пойдут, куда ты велишь, Lionne Cendrée.

Кузина моя взглянула тогда на Лаклана, поджав губы. Мой старый подмастерье встретил её глаз, и хоть я не знал, что было сказано или сделано, что-то меж ними сдвинулось. Я видел, как легко её мог бы склонить мягкое слово, но Лаки не давил, не настаивал. Зная, что это должно быть решением одной лишь Баронессы Леона.

Шарлотта повернулась к помощнику, подбородок высоко.

— Собирай людей. Сегодня мы вернём эту империю.

Матьё улыбнулся, ударив кулаком в нагрудник. Кивнув мне, он зашагал из шатра, уже выкрикивая приказы своим адъютантам. Я слышал, как поднимаются солдаты, скрипит кожа, поёт сталь, и всякое моё чувство всё ещё было острее тысячи ножей. Валентино крякнул, шагнув к моему боку. И, потянувшись к битым ножнам на поясе, он извлёк один из своих прекрасных мечей.

— Они были выкованы кузнечным мастером Аргайлом, упокой его Бог. «Честь» и «Доблесть» я их нарёк. Близнецы, как я и мой брат, не созданные для разлуки. Но ради славы стать клинком, что покончит с Фабьеном Воссом, я разлучу их на сегодня. Если ты поклянёшься воссоединить их с сумерками.

Он вручил мне один из клинков, отблёскивавший серебром в свете жаровни. Навершие было украшено семизвездием, крестовина — фигурой Санаила, Ангела Крови, с чашами в простёртых руках. Серебряные узоры в стали были точно завитки в тончайшем дереве, а вдоль длины клинка шла цитата из Книги Обетов:

Страх — лишь колыбель доблести.

— Клянусь. — Я стиснул его руку и сжал. — Merci, брат.

Валентино приподнял треуголку Шарлотте. — Увидимся в замке, мадемуазель.

Подмигнув Лаклану, Валентино зашагал из шатра. Карлос пожал мне руку и пожелал мне милости Ангела Фортуны, прежде чем последовать за близнецом в стужу. Я говорил, что в бою куётся странное товарищество, холоднокровка. Братство, какого не понять никому, кто не кровоточил подле другого человека. И хоть жизнь войны — не истинное желание ни одного человека, я был благодарен, что хотя бы в моей мне выпала удача знать товарищество, как их.

Толман Меченый, громыхнув, остановился предо мной, оглядев меня с ног до головы. Хоть мы и странствовали месяцы вместе, бились бок о бок, ни единого раза я не слышал, чтобы он сказал хоть слово. Он немо разглядывал меня, свиные глазки в лице, узловатом от шрамов, и я гадал, не тот ли это миг, когда он предложит некую сокрытую мудрость, — молчание его держалось столь долго, ибо ему нечего было сказать значимого.

— Мудак, — прорычал он.

И из шатра он зашагал прочь.

Батист усмехнулся, и даже Аарон нашёл улыбку. Лаки собирал своё снаряжение, проверяя пистолеты, и тихо, как шёпот, Шарлотта подплыла к его боку. Ни слова не прошло меж ними; лишь простейшее касание к плечу Лаклана, нежнейший ответ его пальцев против её. Это длилось лишь миг, хрупкий, как фарфор. Но когда Шарлотта зашагала из шатра, Лаклан за нею, мой старый подмастерье и я обменялись взглядом, и улыбка на его губах сказала мне всё, что мне нужно было знать.

Пока я проверял снаряжение, заряжал колесцовый пистолет, я увидел, как Аарон берёт руку Батиста. Глядя в глаза мужа, Аарон сам был окаймлён кровавыми слезами.

— Я иду теперь с Габриэлем. Но я поклянусь вернуться… если ты будешь меня ждать.

— Всегда, — объявил Батист.

— С резервом, Батист. В хвосте строя.

Чёрнопалый склонил голову, и муж его подался вперёд, чтобы поймать его взгляд.

— Вечность ничто без тебя. Обещай мне, любовь моя.

Большой человек глянул на меня, плечи поникли.

— Обещаю.

— Аарон поцеловал губы Батиста, и малая мера их прежнего тепла вернулась. И вместе мы шагнули в стужу. Ветра неслись вниз с холмов, и та тьма пред рассветом пронзала душу каждого. Солдаты строились; пехота с клинками и щитами, инженеры с осадными лестницами и канатом, ряды лучников, вооружённых теми великолепными механическими луками. Кортес и его подмастерья проверяли механизмы, и кузнечный мастер кивнул мне единожды. И хоть тьма была почти бездонна, враг впереди бессмертен, сердце моё вознеслось при виде их; двадцать тысяч моих соотечественников, стоя́щих во весь рост вопреки страху, готовых выжечь этот ужас с земли.

— Мы стояли пред нашим легионом в сыплющихся снегах, угодники-среброносцы в чёрной коже, я в моих сапогах на серебряном каблуке и плаще, что я украл у того мёртвого брата в Мэргенне. Я коснулся клинка на поясе, и кровь Фебы всё ещё наполняла мои жилы огнём. Я ощущал силу, мощь, веру этих братьев вокруг меня. Но больше всего, потянувшись к тому фиалу на горле, согретому биением моего сердца…

Последний Угодник-среброносец улыбнулся тогда.

— Я чувствовал себя готовым.

— Солдаты Леона! Слушайте меня!

Войска смолкли, и ветра, казалось, замерли, когда Шарлотта возвысила голос. Она сидела на добром сером мерине из конюшен нашего деда, проезжая рысью вдоль строя. Ветер отбрасывал её волосы с лица, с тех ожогов, что она заслужила, защищая город своего рождения. Один глаз был прикрыт повязкой, но другой пылал верой и яростью сотни солнц, встречая взгляд каждого человека и наполняя их тем же.

— Рогом небесным мы здесь собраны! Мощь Божья на нашей стороне в сей день! Заветы гласят, что всё на земле внизу и на небе вверху — дело руки Его! И всякое дело руки Его — в согласии с Его замыслом! Значит, такова и Его воля!

— Véris! — раздался клич, кулаки колотили в груди. — Véris!

— Мы сыны и дочери Леона! Чудовища, с коими мы сходимся, иссушили нашу родину досуха, и я говорю — им причитается кровь в ответ! Один день львом стоит десяти тысяч агнцем, mes amis⁴⁹, mes frères, mes sœurs tous! И если это день, в коий я умру, я клянусь, что сделаю его днём, что запомнят!

Шарлотта вскинула свой механический клинок высоко в воздух, и песнь стали была ярка в наступающем рассвете. Пламя было вытравлено по его длине, отблёскивая в глазах каждого, кто глядел на неё. И голос её был песнью в каждом сердце.

— Да живёт долго Дом де Леон!

— Де Леон! La Lionne Cendrée!

Лаклан извлёк свою серебросталь, взревев над ветром. — За Сан-Мишон!

Угодники-среброносцы взревели в ответ, и рёв вызова прокатился по осыпанной снегом долине, по тем клыкам камня. На холме наверху замок Сан-Максимилль припал, точно стервятник в ожидании пира. Но кровь во мне пела, обет и месть звали, и, вскинув «Доблесть» высоко, я взревел на стены наверху.

— Последний день львом!

И к битве, к победе, к концу мы ринулись.

— Снег вихрился, ветер кусал, сердца колотились — мы скакали. Аарон на Затмении, я на Аржене, что громыхал неустрашимо подо мной. Хилый свет рассвета сочился по восточным небесам, но никакого тепла не следовало за ним. Если на то пошло, пока наши войска маршировали через мост к городу Сан-Максимилль, холод, казалось, лишь углублялся.

Последний Угодник-среброносец глубоко вздохнул, поглаживая щетину на подбородке.

— Я не видел битвы на городских улицах. Я знаю лишь то, что мне рассказали после. Город вокруг замка был задуман легко обороняемым, но поначалу казался покинутым. Никакие войска не стояли на внешних стенах, и врата вскоре были расколоты ударами Лаки и Толмана. Улицы за ними были путаницей, что клонилась и вилась будто наугад; всё к тому, чтобы сорвать стрельбу из лука и колесцовых пистолетов. Не было прямого пути вверх к стенам замка, лишь лабиринт кривых колен и вьющихся лестниц. И в тот крольчатник армия Леона вошла, пехота впереди, лучники сзади, угодники-среброносцы среди их числа.

Засада была хитрой, но не вполне достаточно хитрой. Восс выждал, пока наши войска не запутались в улицах, прежде чем ударить. Порченые лежали в ожидании; сотни их сокрыты в подвалах и на чердаках, под половицами и в сточных канавах, удерживаемые бездыханными и недвижными волей Железносердов. Но Мёртвым трудно застать врасплох человека, чья самая кожа светится в их присутствии, а те угодники-среброносцы бились с Мёртвыми всю свою жизнь.

Битва была вовсе не краткой, и немало тех храбрецов, с которыми я шутил накануне вечером, испустили последний вздох под тем железным небом. Но угодники-среброносцы шагали среди них, каждый стоил сотен обычных людей. И к концу резни Мёртвые заплатили куда более крутую цену, чем мы, и серые снега пропитались кровью и пеплом. Битва за замок будет куда кровавее, но то, что Восс уступил город столь дёшево, настроило командиров оптимистично; быть может, он был слаб после своего провала у Августина. И, счищая кровь с меча, Шарлотта приказала войскам подниматься на холм.

Но, как я говорю, мы ничего этого не видели. Аарон и я вместо того поскакали на запад, под прикрытие мёртволесья, и громыхали вниз по реке. Мы пересекли замёрзший Рейнджер, свернули обратно вдоль северных берегов и там нашли брызги льда, изливавшиеся из неровной пасти пещеры, — устье того притока под корнями Сан-Максимилля, ныне промёрзшее насквозь.

Пещера была запечатана — тяжёлая железная решётка, ввинченная в скалу. Привязав коней, Аарон и я сомкнули руки на ржавых прутьях. Юнцы Крови Дивок сильнее всех, кроме старейших иных линий, и сила Лунного Трона всё ещё горела во мне. Мы зарычали вместе, губы отдёрнулись от клыков Аарона, мои костяшки побелели. И с воплем истязаемого металла мы вырвали прутья.

Бок о бок мы нырнули в сумрак. Пещера была шести футов в обхвате, но замёрзший сток заполнял полностью её половину, и нам пришлось согнуться, заползая в сливной ход, точно крабы. Аарон был вампиром, а я бледнокровным, но тьма была полной, и я зажёг охотничий фонарь на поясе, чтобы осветить путь. Его свет блестел на извилистой, ледяной тропе впереди, и треск колесцовых и шуф-шуф-шуф! механических арбалетов поднимался слабо над эхом наших хрустящих сапог, моего хриплого дыхания.

— Молюсь, чтобы Лаклан и остальные были в порядке, — шепнул Аарон.

Я ухмыльнулся через плечо. — Не думал, что тебе есть дело, брат.

— Он неотёсанный мелкий паршивец, твой оруженосец. И если ты хоть слово ему обронишь, я больше никогда с тобой не заговорю. — Аарон покачал головой. — Но романтик во мне не может не быть малость тронут, глядя на него и Шарлотту. Видел, как они смотрели друг на друга?

— Так же, как ты смотришь на своего Батиста.

— Думаешь, они…

— Думаю, эту загадку лучше оставить без ответа. Но если уж тебе нужно за кого молиться, брат, молись за нас. Небо знает, что нам это понадобится.

— Мы ныряли дальше, по замёрзшему стоку, и пространство стало столь узким, что нам пришлось ползти. Воздух был захватывающе холоден, мои зубы стучали, а яйца подползали к горлу. Но даже в той промёрзшей дыре было ещё одно, за что стоило благодарить.

Угодник-среброносец помедлил, отпив из кубка. Серые глаза его, казалось, размылись от воспоминания, прикованные к тому бледному мотыльку, что трепетал на химическом шаре.

— И что же? — спросил наконец летописец.

Габриэль моргнул, пожав плечами, встречая глаза вампира.

— Никакого дерьма.

Жан-Франсуа выгнул бровь в вопросе.

— Это был едва ли не самый чистый сливной ход, какой я когда-либо посещал. — Габриэль усмехнулся. — А на своём веку я посетил их немало. Когда-то тот лёд, по которому мы ползли, был бы по большей части мёрзлыми нечистотами и мочой, а путь впереди был бы заперт накоплением сырых отбросов, ведь четыре да четыре тысячи человек в крепости наверху наполняли его до краёв. Но теперь все они были мертвы, разумеется. Уже месяцы. И хоть я не такой ублюдок, чтобы быть благодарным за убийство стольких, у всякой тучи серебряный край.

— Вонь всё же была злой, и глаза мои вскоре заслезились. Путь стал уже, лёд напирал вокруг нас, и нам пришлось скользить на животах. Мы наткнулись на ещё одну решётку, но прутья вскоре были раздвинуты достаточно широко, чтобы мы протиснулись. Мы нашли ещё одну глубже, разделавшись с нею после долгой брани и труда. Команде подрывников и инженеров понадобились бы часы, может, дни, чтобы справиться с каждой, и защитники услышали бы шум. Порой даже я был вынужден благодарить отца за проклятие того, чем я был.

И вот, спустя, быть может, час, мы увидели тусклый свет, сочившийся из пробоины в камне над головой. Ещё одна решётка была приклёпана поперёк неё, покрытая коркой мёрзлой грязи и забитая холодными трупами. Но за теми прутьями ждал каменный жёлоб — выгребной колодец, — что вёл вверх, во двор замка. Мы могли слышать теперь полногорлый рёв войны над головой; трещащие колесцовые и поющие клинки, дробящуюся кость и кричащих людей. Обрывки цитат из заветов висели в густом от крови воздухе с вонью чёрного игниса и смрадом вспоротого нутра. А наверху я услышал музыку серебряных рогов.

— За Сан-Мишон!

— Это Валентино. Он прорвался через вылазную дверь.

— Поспешим, — рыкнул Аарон.

Скользнув на спины, мы обвили кулаки вокруг прутьев, раздвинув их. Я подтянулся, ругаясь, когда прополз сквозь трупы, наваленные поверх решётки, — мужчины, и женщины, и дети тоже, свежеубитые чудовищами наверху. Карабкаясь вверх сквозь то месиво мёрзлого мяса, мрачный и безмолвный, я снова подивился жестокости этих тварей, с которыми мы бились. Перевалив через тела, я выцарапался вверх по стенам, скользким от инея и слизи, Аарон близко позади. Последняя решётка преграждала путь, металл столь холоден, что жёг мне руки. Но несколько прутьев железа были всем, что стояло теперь меж мной и горлом Вечного Короля, и с песнью раскалываемого камня я вырвал её.

Хаос ждал. Горько-безотрадная стужа, и чёрный дым, и двор, затопленный Мёртвыми. Им понадобился миг, чтобы заметить нас, и тела валились кусками, когда я выпрыгнул из колодца, рассекая плоть и раскалывая кость. Но затем они были на нас, царапаясь, карабкаясь, и Аарон поднимался за мной. И ровно как мы сделали при Близнецах, мы двое встали против армии.

— Никакого страха, — прошипел я.

— Лишь ярость, — ответил Аарон.

Двор был огромен, скользок от инея, снега уже пропитаны красным. Замок вздымался за нашими спинами; чёрный кулак, скованный льдом, окружённый широкими валами и глубоким верхним обходом, кишащим рабами и грязнокровками Восс.

Колодец, из которого мы вырвались, стоял на восточной стороне двора, но бой был ещё гуще на южной. Валы были молотилкой, солдаты в цветах де Леона сшибались с высококровками, и порчеными, и рабами в ливрее Восс. Горящие грязнокровки падали с высоты, подожжённые механическими луками; ужасный, пылающий ливень, что разрывался пеплом на мёрзлом булыжнике. А во дворе внизу, средь свечения серебряных чернил, начертанных руками самой моей невесты, братья Бофор бились бок о бок.

Сладкая Дева-Мать, близнецы были великолепны. Они были в серебре; обнажённая грудь Валентино забрызгана красным, Карлос швырял серебряные бомбы в свалку, и братья прорезали свой путь к привратной башне. Те врата щепились, скованные льдом поперечины трещали, пока Лаки и Толман молотили по их другой стороне, но стена порченых напирала теперь на брусья, и сама тяжесть числа держала их затворёнными.

— Габриэль! — взревел Карлос. — К вратам!

Аарон и я принялись прорубать свой путь через двор, и Эпитафия гремела, кося великие полосы сквозь Мёртвых. Брат мой бился как сын Дивок в тот день, танцуя Анью — Бурю, — и вес его оружия таскал его за собою, когда он его взмахивал, кружась, поворачиваясь по инерции, и всё на его пути раскалывалось на куски. Я бился в его кильватере, черепа дробились, конечности отсекались, железо на моём языке. Клинок, которым я владел, ощущался столь странно — годами я бился лишь Пьющей Пепел, и сколь ни тонко была выкована «Доблесть», она могла быть лишь жалкой заменой зачарованной звёздной стали. Но кровь Лунного Трона горела в моих жилах, и есть правда в мысли, что клинок значит не столь много, как рука, что им владеет.

— Доблести будет довольно.

Стены были скотобойней, солдаты де Леона умирали сотнями, и святые сёстры плакали, вздымая горящие серебряные колёса и моля о помощи Божьей. Но мы были теперь лишь в сотне ярдов от врат, и если бы мы прорвались, раскололи бой на три фронта, мы могли бы выиграть этот день.

И тогда в свалку вступили Принцы.

Я знал их. Знал обоих. Вид их у моего дома выжжен навеки на изнанке моих глаз. Четверо из семи были теперь пеплом; Дантон, Альба, Алина, добавленные к счёту Лауры. Но трое Принцев Вечности оставались. Сердце моё горело ненавистью, когда я устремил взгляд на эту пару, и сила святых гор пылала в моей кипящей крови.

Первый шагнул из башенной двери на южных валах, мрачно глядя на солдат де Леона глазами полночи. Челюсть его была квадратной, густые чёрные волосы зачёсаны назад с залысинами мысом, борода заплетена золотом. Плащ из вороньих перьев укрывал доспех из тёмной стали в полную пластину, а на плече его покоилось великое двуглавое оружие, выкованное из того же металла. Рабочий его конец был выделан подобно сдвоенным во́роньим клювам; некий адский брак косы и молота.

— Эттьен, — рыкнул я.

Второй вышел из дверей замка, что распахнулись с могучим грохотом. Она была высока, бледные черты вымазаны кровью так, что лицо её походило на череп. Толстые косы черноты касались её талии, и пластина тёмной стали окутывала её тело, и мёртвые головы украшали всякую поверхность. Великая коса из той же тёмной стали была наготове в её кулаках, вдвое длиннее человека. И когда она вскинула её к парням Бофор, имя её соскользнуло с моих зубов как проклятие.

— Кестрел.

Железная Дева и Чёрный Ворон; тёмные любовники, коли слухам верить. Лишь Богу ведом счёт крови меж ними, но он, верно, мерился океаном.

— Аарон, прикрой парней от Девы! — взревел я. — Я возьму Ворона!

Аарон глянул на меня средь кровавого шума и крика. Его обычно безупречная одежда была теперь залита кровью, фарфоровая кожа припорошена пеплом. Он был окружён морем когтей и клыков, но уделил миг, чтобы встретить мои глаза.

— Бог с тобою, брат.

Свернув вправо, я прорубился к южным лестницам. «Доблесть» пела в моих руках, залпы пылающих стрел обрушивались на стены, шуф-шуф-шуф! наполняло воздух. Но хоть ряды наших врагов и были так тонки, как мы надеялись, Бофоры увязли теперь с Кестрел, а Эттьен косил наших солдат на валах одной рукой. Предоставленный самому себе, Ворон сожрёт тех людей живьём.

Я добрался до верхнего обхода, залитого кровью. Глянув за стены, я увидел, что Лаки и Толман разбили внешние врата, отчаянно пытаясь пробиться сквозь последние внутренние двери. Порченые выливались из вылазных дверей в гущу наших солдат, снега бежали красным. Отвернувшись от изувеченной груды тел, что он навалил, бледные губы Эттьена изогнулись в холоднейшей из улыбок, когда он увидел меня.

— Долгие годы, де Леон. Славный денёк для воссоединения, нет?

Я почувствовал, как его разум обрушился на мой; лавина тьмы и льда. Но хоть Феба и предала меня, я всё же мог бы расцеловать её за дар её крови, когда я захлопнул двери, вытолкнув того ублюдка, и сплюнул красным на мёрзлые камни меж нами.

— Ещё более славный для похорон.

Чёрные глаза прошлись по «Доблести», залитой в моей руке. Улыбка его стала холоднее.

— Думаешь, ты сразишь Принца Вечности посеребрённой щепкой, мальчик?

— Я уже зарубил троих твоих родичей, ублюдок. Сделаем ровный счёт — четверых.

Эттьен натянул свой великий шлем — вновь тёмная сталь, выделанная подобно во́роньему клюву, — вскинув свой молот в салюте. «Доблесть» высоко, я ринулся через мёрзлый камень.

И битва за эту империю была поистине завязана.

Внизу во дворе Аарон и мои братья плясали с Кестрел, серебросталь была их песнью, огонь колесцовых — их барабаном. Дева ринулась в атаку с ещё бо́льшим числом рыцарей Восс при ней, длинные клинки и двуручники в руках. Аарон первым встретил их, бросившись в пасть, когда Эпитафия рассекла воздух, обрушившись на первого рыцаря Восс, закрутившись во второго. Латы разбились, как стекло, и двух холоднокровок отшвырнуло кусками, и они рухнули на стены у меня под ногами и рассыпались в пепел.

Аарон полетел дальше по инерции своего клинка, вонзив пятки, когда приземлился, и пируэтом с колоссальным весом Эпитафии метнулся боком сквозь воздух. Губы мои разошлись в дикой улыбке, когда я понял его цель — не Кестрел и её рыцарей, но тех порченых, что напирали на внутренние врата, держа Лаки и Толмана взаперти. Обрушив Эпитафию, Аарон расколол тех грязнокровок и поперечины надвое. Железное дерево разлетелось в щепу, тела взорвались, и Аарон приземлился под градом крови и сломанной растопки. И с рёвом врата раскололись, наконец впустив тысячи солдат, что роились снаружи.

И вот так прилив повернул в нашу пользу.

Наверху, на валах, молот Эттьена скользнул по моему подбородку, и его доводящий удар отправил меня скользить по мёрзлым стенам. Я ринулся обратно в него, точно ураган, «Доблесть» сверкала в осыпанном пеплом воздухе, и я отправил его лететь вниз по верхнему обходу, кувыркаясь по льду. Но он был снова на ногах во мгновение ока, совершенно невредим.

Вот в чём была беда, летописец. Ибо, хоть я и был столь же силён, как в битве при Дун-Мэргенне, была разница меж тем днём, когда мы штурмовали столицу Никиты, и этим.

— Твоя эгида, — сказал Жан-Франсуа.

— Oui, — вздохнул угодник-среброносец. — Она больше не горела. Хоть мне и сказали, что Диор жива, я не видел её собственными глазами. Быть может, моя вера попросту приняла слишком много ударов за годы, и ничего не осталось во мне, чтобы дать. Какова бы ни была причина, мои чернила не светились, как у моих братьев, что слепили своих врагов, бросаясь во двор. И хоть бессчётные сортирные менестрели объявляли меня величайшим мечником из всех, что жили, Эттьен был маэстро с тем молотом. Сколь я ни был силён, бейся я один, он оказался бы мне ровней.

Но в тот день я бился не один.

Она перевалила через осадную лестницу за моей спиной, Светоносица в пламени. Святые сёстры Сан-Максимилля выливались на укрепления за нею, и Шарлотта вскинула то простое колесо из резного рябинового дерева на своём горле одной рукой, шагнув к Эттьену без страха.

— Господь — мой нерушимый щит!

Яркий свет вспыхнул, вампир отпрянул пред неустрашимой верой Шарлотты. Я ударил, когда он пошатнулся, и хоть плоть Эттьена отвела мой удар, его оружие вылетело из его хватки. Отчаянно стремясь уйти от света колеса Шарлотты, Чёрный Ворон ринулся, врезавшись мне в грудь. Кузина моя взревела моё имя, когда мы оба слетели с валов, сплетённые в объятиях друг друга, и грохнулись на булыжник далеко внизу.

Внизу, в том дворе, Железная Дева теперь вальсировала с братьями Бофор. Их эгида слепила, и долго та пара билась бок о бок с Мёртвыми. Эйрене и Эванджелина спикировали с небес, раздирая темя и лицо Железной Девы когтями с серебряными остриями, и Кестрел бранилась, отступая.

Я слыхал, как говорят, что у близнецов есть язык за пределами слов — что зачастую один знает, о чём думает другой, без всяких слов. И так казалось теперь; братья двигались, как дым, обрушивались, как волны, клинки сверкали в серебряном свете. Но если то, что каждый Бофор знал ум другого, было благом, то это было и вдвойне проклятием — Кестрел тоже могла читать те мысли, коли направляла на то волю.

Карлос свернул вправо, Кестрел крутанулась влево. Валентино ловко сделал обманный выпад, но Железная Дева стояла недвижно, улыбка на окровавленных губах. Оба близнеца ударили вместе, но Принц Вечности отшатнулась, видя каждый удар задолго до того, как он падал. И когда Эванджелина и Эйрене спикировали, чтобы снова ударить Деву в спину, вампир крутанулась, точно плясунья, и снесла обоих соколов с неба.

Перья и туман — вот всё, что осталось, и Карлос взревел в ярости. Он ударил — в голову, в грудь, в живот, и клинок Валентино шипел к коленям Кестрел. Когда вампир прыгнула высоко, она крутанула древко своего оружия, расколов его надвое — коса в одной руке, длинный клинок в другой. И, приземлившись на корточки, она выбросила руки, и каждый клинок поймал по Бофору на своё лезвие.

Валентино потерял руку, мышца и кость рассечены. Бедный Карлос потерял куда больше, и коса Девы шепнула, когда снесла его голову с плеч. Валентино взревел имя брата, падая, хлеща кровью из рассечённого плеча. Кестрел насадила его, как свинью, на свой длинный клинок, вздымая косу для смертельного удара.

— ЗА САН-МИШОН!

Рёв чёрного игниса расколол небо, и Кестрел зашипела, когда воздух наполнился серебряной едкостью. Серебряные бомбы летели, механические луки пели, Лаклан и Толман вели натиск через двор, Аарон у их фланга. Они были потоком, ревущим на ходу, люди и угодники-среброносцы впахивались в ту стену Мёртвой плоти. Шарлотта закрепила южные валы, и волны людей в коттах де Леона выливались теперь через стены.

Я был внизу, на кровавом булыжнике, дрался с Эттьеном — кулаки, локти, зубы. Обезоруженный, Принц схватил меня за горло, сила древних Мёртвых в его хватке. И, размозжив мой череп о плиты, он сжал.

— Грозный отец мой провидел сей день, Лев. Все твои потуги напрасны.

Я разорвал его хватку, сплюнув. — Не оглядывайся, мудила. Но дорогой Папаша проигрывает.

Холодный свет блеснул в чёрных глазах, когда он рассмеялся, вновь впечатав меня в кладку. — Реки замёрзли. Мосты отстроены. Уже мы могли бы выступить на Августин. Зачем, по-твоему, мы ждали здесь? Зачем, по-твоему, мы впустили тебя?

Скребясь по пряжкам, я сорвал шлем с головы Эттьена. Лицо под ним было жестоким, и кровь моя похолодела от его улыбки.

— Узри же ныне своё безрассудство.

Они шли из домов. С тех улиц и проулков в городе внизу. Не просто сотни на сей раз, но тысячи. Мужчины, женщины и дети, безжизненные и гнилые, глядели вверх на замок бездушными глазами, пока их господин подавал зов.

— Берегитесь! Сзади, Боже Всемогущий, СЗАДИ!

Шарлотта стояла на кровавых валах, указывая назад в город. Я понял нашу ошибку в один миг, нутро наполнилось маслянистым льдом. Восс устроил нам засаду на улицах Сан-Максимилля лишь долей своего числа, оставив остаток силы свернувшимся под половицами и на чердаках, в погребах и в стенах, скрытым от наших глаз в небе. Он дал нам ровно столько боя, чтобы нас одурачить, ровно столько победы, чтобы заставить нас счесть его слабым. А теперь он захлопнул челюсти своей ловушки, и все мы попались за её зубами. Тёмные тени выливались теперь вверх, на улицы за нашими спинами, готовые поглотить нас целиком. Рога звенели в сумраке, люди кричали в ужасе, половина наших лучников лила стрелы в Мёртвых впереди, другая половина стреляла в вампиров позади. Но число их казалось теперь поистине бесконечным, и они обрушивались на стены и карабкались по камню.

Эттьен рассмеялся, бездна в его глазах. Но с потерянным шлемом преимущество было моим. Я схватил его за лицо, кожа его гладкая и холодная под моими пальцами, большие пальцы вдавлены в его глаза. И наконец я спустил с поводка силу внутри меня — силу отца, коему не было дела, но коему я обязан всем. И, бьясь в моей хватке, запрокинув голову, Ворон взревел, когда кровь его начала кипеть.

Лаки и Аарон всё ещё дрались с Девой, камни залиты красным. Бедный Толман пал, разрублен надвое косой Кестрел. Большой человек выглядел удивлённым, рухнув на булыжник, ноги отброшены в одну сторону, остальное — в другую. Он глядел вниз на дымящееся месиво своих кишок, лицо искажено. И верный себе, верный до конца, Меченый вымолвил лишь одно слово, умирая.

— Б-блядь…

Лаки и Аарон бились теперь вместе против Принца, но, по правде, то было плохо сложенное товарищество. Свет эгиды Лаклана жёг Аарона столь же яростно, как Кестрел, а облик Аарона был Аньей, не шагами угодника-среброносца, — эта пара не привыкла биться бок о бок. Кестрел отправила Лаклана лететь громовым пинком в грудь, и рёбра его раскололись, как стекло. Уклонившись от удара Аарона, она ответила своим, и коса пела на лету. Аарон вскрикнул, когда лезвие срубило ему правую руку у плеча, а длинный клинок Кестрел выпустил длинные мотки его кишок прямо через двор.

— ААРОН!

Эттьен всё ещё в моей хватке, я обернулся на тот крик, ругаясь, когда заметил окаянного дурака на валах. Батист нарушил своё обещание, стоя на красном верхнем обходе. Вогнав колчан в свой арбалет, он спустил, и болты неслись через двор, шуф-шуф-шуф! Но Дева попросту стояла под тем горящим дождём, и пылающие стрелы разбивались о её доспех, её кожу, её глаз, и огонь и сталь были не больше проку, чем столовый нож против каменных валов.

Глянув вверх на чёрнопалого, Кестрел смахнула пылинку сажи со щеки.

И она улыбнулась.

Отвлечённый прибытием Батиста, я отвёл глаза от своей добычи. Жилы Эттьена были выкипячены досуха, но он всё ещё был Принцем Вечности, и я задохнулся, когда он выхватил кинжал и вонзил его в моё тело так сильно, что лезвие сломалось о камень подо мной. С рёвом Эттьен выдрал свой кинжал, и кишки мои пошли с ним, и в той потрясающей волне боли я потерял хватку. Он вырвался, кожа треснута и дымится, и оба мы изранены едва не до смерти, и Чёрный Ворон скатился с моей груди и рухнул на камень подле меня.

Дева увидела, как пал Ворон, и обернулась ко мне со смертью в глазах. Но Лаклан снова влетел в свалку, губы окровавлены, рёбра раздроблены, всё ещё несломленный. Удерживая свои искромсанные кишки одной рукой, я, шатаясь, поднялся, Эттьен стонал на булыжнике рядом. Кровь текла вокруг меня, точно вино, клинки сверкали, как солнце на воде, и меч Лаклана сшибался с мечом Кестрел. Но Шарлотта взревела предостережение, дерясь спина к спине с Батистом. Всё больше Мёртвых выливалось из города внизу, проливаясь сквозь разбитые врата, через стены, слишком голодных, слишком многих, слишком поздно. Но всё же я отказывался верить.

После всего, что я выстрадал, всего, что я потерял…

Это не могло так кончиться.

— Довольно?

Слово прозвенело в мёрзлом воздухе, в каждом сердце и уме. Тяжесть его давила, точно гравитация, глубже бездн меж умирающими звёздами, и каждый вздох брался тысячу лет. Иней повис на моих окровавленных губах, воздух был так обжигающе холоден, что больно было дышать. И за Лакланом и Кестрел, дравшимися в переднем дворе, я уловил движение, обернувшись теперь, чтобы узреть сумму всей моей ненависти и ярости.

Он стоял на ступенях замка, двери распахнуты, будто чтобы пригласить меня внутрь. Он был облачён в длинный кафтан из белой шёлковой парчи и кружев, лоснящиеся волосы зачёсаны назад с чела, слишком царственного для любого смертного венца, и снег даже не смел падать на него. Он был в точности таким, каким я его помнил; бескровный, неизменный, бессмертный. Тот юноша, дивный и грозный, выбеленный пеплом столетий без счёта и грехов без меры, бездонные глаза прикованы ко мне, губы изогнуты в малейшей из улыбок.

— Довольно? — спросил он снова. — Старый друг?

Безумие взяло меня тогда, алое и полное. Глаза одичали, клыки обнажены, я подхватил «Доблесть» там, где она пала. И, сорвав фиал с горла, размазав кровь Диор по клинку, я пролетел через тот двор. Мёртвые меж Фабьеном и мной остались пеплом, кровь Диор поджигала всё вокруг меня, когда я взлетел по ступеням.

— ВОСС!

Клинок свистнул мимо его шеи, лишь на волосок от фарфоровой кожи, когда он скользнул в сторону. Я взмахнул снова, вся ненависть отца сорвавшегося с привязи, мужа овдовевшего, безбожного угодника-среброносца за тем ударом, почти ослеплённый слезами в глазах.

Но вновь он шагнул в сторону.

— Ты не сразишь меня, старый друг.

Вновь я ударил, вновь он двинулся, как серебро. Кромка «Доблести» скользнула так близко к чёрному сердцу ублюдка, что его парча разошлась, жемчужные пуговицы закружились в воздухе. Я вонзил клинок к его груди, но его уже не было, и воздух остался холодным и пустым. Он был быстр, как смерть, тот дьявол, и разум его скользил по моему, всякий удар виден прежде, чем падал.

— Так прекрасна.

Мой клинок свистнул мимо его щеки.

— Так совершенна.

Вновь, поперёк его подбородка.

— Вечно лев, какого я сотворил из тебя.

— Ты ничего не творишь! Ты лишь отнимаешь!

Я сделал выпад снова, кровь Диор отблёскивала на кромке «Доблести». Один удар, одна царапина, и я мог покончить со всем, Боже, помоги мне…

— Всё ещё неутолима твоя жажда? Не выучен твой урок? Сколь глубоким будет океан крови меж нами, Габриэль? Где всё это кончится?

Я шагнул вперёд, костяшки белы, слюна шипела сквозь клыки.

— Это кончится сегодня.

— Доблесть косой пошла к его сердцу, вся моя ненависть за тем ударом. В отчаянии Восс поймал моё запястье, мой удар удержан. Но, сделав так, он поставил себя в мою досягаемость.

— Это кончится тобою.

И наконец, наконец-то, моя рука сомкнулась на его горле.

— Кончится ли?

Я замер, пальцы на его шее, лишь в одном вздохе от того, чтобы выкипятить жилы того ублюдка досуха. Но в тот вздох я понял, что вся битва вокруг нас замерла, что весь Сан-Максимилль смолк, и не было теперь движения, кроме снега, что падал с тех погребальных небес. Аарон лежал на спине, безрукий и разорванный, окружённый океаном порченых. Железная Дева стояла над Лакланом, коса вдавлена в его горло. На валах Батист и Шарлотта были окружены грязнокровками, Эттьен во главе их. Со всех сторон вокруг меня солдаты в цветах де Леона кровоточили, задыхались, пойманные под когтями, и клинками, и зубами, тысячи мужчин и женщин в одном ударе сердца, в одном вздохе от своего конца.

Но ни один из тех смертельных ударов не падал.

— Сразить ли мне?

Взор мой вернулся к Фабьену, всё ещё пойманному в мою хватку. Мои пальцы тонули в мраморе его шеи, сила моего отца покалывала под моей кожей. Лишь миг от того, чтобы…

— Я мог бы сразить их всех, Габриэль. И всё же гнева не могу я таить в сердце на того, кто дал мне столь много. Не будь солнце уже зачернено, я наверняка сорвал бы его с неба, прежде чем дать его кричащему свету коснуться её. Столь совершенная грация. Столь захватывающая дух красота.

Рубиновые губы изогнулись.

— Хорошо мне видно, старый друг, отчего ты столь обожал её.

Я услышал тогда мягкие шаги в замке за моей спиной.

Сердце моё застыло, когда слова Восса зазвенели в голове.

Лишь четверо из восьми ныне остались…

Восемь, не семь.

Я встретил его взгляд, мой собственный уже горел слезами.

— Нет…

— Сказал же тебе, — улыбнулся он, — твоя famille ждала.

Высоко в башне Суль-Аддира Последний Угодник-среброносец взял своё вино. Не кубок, но бутылку; последние капли виноградников его famille, ещё одно наследие, обращённое в прах. Он пил без паузы, глотая глубоко и морщась от осадка на дне. Уронив бутылку на камень, он провёл серебряными костяшками по налитым кровью глазам.

— Я говорил тебе о тяжести двух слов, летописец. Сколько силы может таиться в столь крошечных вещах. Сколько сердец было сделано целыми словами столь малыми, как Согласен я? Сколько разбито вздохом столь крошечным, как Всё кончено? Сколько жизней расплетено, сколько душ наполнено, сколько империй рассыпалось силой и опасностью всего двух маленьких слов?

Габриэль покачал головой.

— Но сколько радости и ужаса в одном?

— Папа́?

Одно слово. Выбившее дыхание из моих лёгких и поставившее мой мир на колени. И, разжав хватку на горле того дьявола, я увидел её, будто её вырвали из кисеи моих снов и пересоздали на этой земле. Стройная, как ива, такая юная, Боже, слишком юная. Платье её черно, как во́роньи перья, кожа бледна, как смерть, волосы её мамы и глаза её папы, и она глядела на меня из тьмы.

— Папа́аааа!

Женщина стояла за нею, алебастровая кожа и багряное платье; ещё одна из дьяволиц, что постучали той ночью в нашу дверь. Но из тени Морганы мой ангел полетел, бежа ко мне со слезами на ресницах и улыбкой, широкой, как небо. И когда она врезалась в мои объятия, не имело значения, что слёзы её были из крови, а уголки её улыбки окаймлены маленькими ножами жемчуга. Потому что она снова была в моих объятиях.

Она вновь была моей.

Моё дитя.

Моя…

— Пейшенс.

— О, Габриэль.

Рука Жан-Франсуа была прижата к его мёртвому сердцу, голос его был шёпотом.

— О, ты, бедный ублюдок.

Угодник-среброносец вздохнул. Проведя руками по волосам, он сидел, согнув хребет и ссутулив плечи. Глаза его были прострелены багряными трещинами, прикованы к тому мотыльку, что бился о шар. Подтолкнув пустую бутылку сапогом, он пробормотал:

— Я хочу пить, холоднокровка.

— Ты сказал мне, что твоя дочь мертва, ты говорил…

— Жан-Франсуа.

Угодник-среброносец встретил глаза вампира.

Размазанные тенями.

Полные безумия.

— Я хочу пить.

Их глаза скользнули, каждый с другим, по каменному полу к двери. Там, в полоске света под железной скобой, виднелась тень.

— …Быть может, ты позовёшь Мелину принести ещё бутылку.

Глаза Габриэля скользнули обратно к вампиру, угли горели в холодной штормовой серости.

— Быть может… мы могли бы разделить глоток.

Шоколадные глаза блеснули на это, бледные губы изогнулись.

— Тц-тц-тц. Пытаешься отвлечь меня, mon ami. Стыдись.

— Никаких отвлечений. Никакой херни. Я хочу пить, Жан-Франсуа.

Улыбка вампира угасла, тёмные глаза заблестели. Все его пьяные от крови причуды последних ночей всплыли, взгляд меж ними углубился, и химия едва не трещала в воздухе. Он был лжецом, этот Габриэль де Леон. Змеем в обличье ангела. Но Жан-Франсуа втянул в грех достаточно невинных, чтобы узнавать другого грешника, когда видел его. И Габриэль де Леон не был чужд порочности, это было ясно.

И всё же…

— Как бы то ни было, — сказал летописец, — ты попросту не можешь оставить свой рассказ здесь. Твой враг лишь в ладони от тебя, и твоя дочь воскресла в твоих объятиях, и твои товарищи все застыли у порога смерти?

Вампир покачал головой, дивясь.

— Что, во имя Бога, ты сделал?

— Единственное, что мог, холоднокровка.

Угодник-среброносец поднялся из кресла, кожа скрипнула, когда он подошёл к окну на жеребячьих ногах. Он глядел за стекло, на пики перевала Хокспайр, что вставали в омрачённом тучами сумраке. Буря всё ещё бушевала снаружи, ветра хлестали древний камень, снега коркой легли на стекло. Но где-то там, Жан-Франсуа знал, Восс скакали жёстко, Железная Дева подходила ближе, всё ближе к концу этого человека.

Заплачу ли я при его смерти, как я ему сказал?

Или проще было просто солгать?

— Пейшенс цеплялась за меня, когда я поднимался на ноги, — сказал Габриэль. — Ноги мои дрожали так сильно, что я боялся, что не сумею встать. Но, выйдя на ступени замка, я взревел нашим людям держаться. Не складывать оружие, заметь. Не сдаваться. Но держаться, Боже, держаться один миг, пока я выцарапаюсь к сердцу этого безумия.

— Валентино был мёртв, истёк кровью на холодном камне, и меч его всё ещё свисал с моих онемевших пальцев. Глаза мои пали на Лаклана, на Аарона, сердце вползло в горло. Кестрел стояла наготове с косой у шеи Лаки, Аарон окружён грязнокровками на кровавом булыжнике за нею. И хоть первый был лишь в одном вздохе от обезглавливания, а второй — в одном ударе сердца от того, чтобы быть сожранным, оба всё же вздохнули при виде того бледного ангела в моих объятиях, что сжимал меня так туго, что я едва мог дышать.

— Брат, — шепнул Лаки.

— О, Габриэль… — выдохнул Аарон.

— Держать! — взревел я снова. — Уберите мечи!

Ошеломлённая, окровавленная, Шарлотта увидела девочку в моих объятиях, и она тоже взревела приказ. Со всех сторон двора, на стенах, солдаты, залитые кровью, попятились, глаза расширены, сердца колотились под холодным взором армии трупов вокруг них.

Они были недвижны. Все они. Тысячи и тысячи чудовищ, гнилая кожа и впалые глаза, мертвенная плоть и блестящие клыки, все удерживаемые совершенно неподвижными силой чудовища ещё большего. Его рабы глядели на него, и чертоги их умов звенели железом его приказа, и его дети глядели эбеновыми глазами на своего Вечного Короля.

Он стоял за мной. Увитый тем не-светом, столь горько-безотрадным, что он морозил душу.

— Нет дара больше, — улыбнулся Восс, — чем любовь к семье.

— Я скучала по тебе.

Слова были холодным шёпотом у моего уха. Дочь моя отстранилась из моих объятий, и сердце моё раскололось надвое при виде того, что щёки её были влажны и красны, а глаза подёрнуты розовой плёнкой кровавых слёз. Но улыбка…

Боже, помоги мне, та улыбка всё ещё была её.

— Я тоже скучал по тебе, малышка. Так сильно.

Пейшенс снова сжала меня, такая ужасная сила в её тонких руках, длинные чёрные волосы прилипли к крови на моём лице.

— Папа́ Фабьен сказал мне, что ты придёшь, но я ему не поверила.

— Папа́ Фабьен…

Пейшенс улыбнулась и смахнула волосы с моего лица, скользкого от пепла и крови. И когда она глядела на меня, мой прекрасный ангел, глаза сияли чистейшей радостью при виде отца, которого она обожала, она слизнула кровь с пальцев, точно джем с переполненной сладкой булочки.

— Где ты был, Папа́?

Я едва её расслышал, почти ослеплённый ужасом и яростью.

— …Папа́?

— Я был занят, малышка. Я пытался… я д-держал обещание.

— Кому?

Я запнулся тогда, глянув на своих друзей. Своих братьев.

— …Это больше не важно.

— Поговорим, старый друг?

Я взглянул тогда на Фабьена, сердце моё громыхало, разум почти сорвался с якоря. Он отступил, расплавленный фарфор, поведя рукой внутрь замка.

— Ты отпустил их. — Я глянул на своих друзей, своих людей, разбросанных, и забрызганных, и кровоточащих на мёрзлом камне. — Ты отпустил их, Восс.

— Отпустил? — Тонкая хмурь омрачила его совершенное чело. — Зачем бы я отпускал их, старый друг? Почётные гости, ты и твои. Теперь, когда вспыльчивость поостыла.

— Никаких игр. Никакой лжи, никакой херни…

— Папа́! — отчитала Пейшенс, серые глаза расширились. — Это дурное слово.

Фабьен улыбнулся тогда. — Хорошо воспитана, наша дочь, нет? Совершенный юный Принц.

— Я же сказала тебе, Папа́ Фабьен. — Пейшенс надула губы. — Я не принц, я принцесса.

— Именно так, любовь моя. Но кричащая дневная звезда ещё снаружи, а сладкий ночлег ещё не настал. Время всем добрым принцессам быть в постели.

— Но я хочу остаться с Папой! Я скучала по нему, прошу, не заставляй меня уходить!

— У твоего папы и у меня много чего обсудить, сердце моё сладчайшее, любовь моя дражайшая. Но он вернётся к тебе вскоре. И тогда он споёт тебе перед сном, как пел когда-то, помнишь? Твоё сердце возрадовалось бы этому, да?

— Споёшь, Папа́? — спросила Пейшенс, ища в моих глазах. — Споёшь мне?

— Кон-нечно спою.

— Почему ты плачешь, Папа́?

Я закрыл глаза и прижал её ближе. — Я просто скучал по тебе, и всё.

— Я тоже по тебе скучала. Я так сильно тебя люблю.

— О, Боже, помоги мне, я тоже тебя люблю.

— Идём же, Пейшенс. Ступай со сладкой сестрицей Морганой.

Мой ангел разжал хватку лишь неохотно, осыпав мои щёки поцелуями, прежде чем выскользнуть из моих объятий. Сердце моё разрывалось надвое, отпуская её, но всё здесь всё ещё казалось застывшим на острие ножа — я не смел рисковать, подвергая её опасности столь скоро после воссоединения. Облизнув окровавленные губы, Пейшенс подошла к вампиру, с которым прибыла, укутанной в прекрасное красное платье и палантин из серой лисы. Взяв бледную руку Морганы, дочь моя повернулась ко мне и послала мне ещё один воздушный поцелуй, глаза блестели, точно серебро во тьме.

— Доброутро, Папа́.

— Сладких снов, м-малышка.

Она покачала тогда головой, улыбаясь. — Вампиры не видят снов, глупый.

В пропитанном кровью дворе, по всем валам, царила ужасная неподвижность. Трупы застыли, мертвенные и гнилые, клыки блестели в голодных ртах. Солдаты с окровавленными клинками и бескровными лицами стояли парализованные, гадая, что, во имя Бога, может прийти следом. Ворон и Дева оба стояли наготове убить моих друзей, но Восс глянул на дочь, затем на сына, и ни единого движения не было растрачено, ни единого приказа дано. Тотчас Эттьен отстранился от спины Шарлотты, Кестрел подняла косу с горла Лаклана.

— Поговорим внутри, старый друг?

Я повернулся к нему тогда, дрожа от ненависти. — Говорить о чём?

— Сказал же тебе, разве нет. С кроваво-алым рассветом я научу тебя об Отступниках, Габриэль. Об обмане, что они сплели, и о гибели, что они принесли.

— Ничто из того, что ты скажешь, не будет иметь значения. Всё, что ты есть, — ложь.

— Зло я, через и насквозь. Слуга злу высшему, клянусь, что истинно. Но говорю тебе ныне, старый друг, всякой каплей крови, что я пролил, всяким городом, что я поработил, всяким младенцем, что я зарезал, — нет большего зла на этой презренной земле, чем то, которому служит твоя сестра. Дай мне поведать тебе ныне о той чуме, что мы нарекли Отступниками.

— Мы не можем ему верить!

Я обернулся на оклик Батиста, что эхом прокатился по кровавым валам.

— Ради Бога, ты не можешь ему верить, Габриэль!

Лаклан подтянулся на ноги, ловя ртом воздух. Горло сочилось кровью, он встретил мои глаза, его собственные полны слёз.

— Не делай этого, Габ.

— Больше крови я здесь не пролью. Любезность я предлагаю тебе, по обычаям Древних. Никакого требования не предъявлю я тебе, Габриэль. Никакого силка не расставлю тебе, никакой панихиды не сыграю тебе. И когда речь моя будет сказана, я предложу тебе простейший из выборов.

Аарон усмехнулся. — Преклони колени или умри.

— Твоими горлами мои легионы уже утолены, Аарон Дивок. Довольно для перехода в Августин, по меньшей мере. Не нужны мне твои остатки. Будь уход твоим желанием по окончании совета, я не буду гнаться за твоими шагами. В мире вы войдёте, и в мире можете уйти.

Чёрные глаза пали на мои, пустые, как свежие могилы.

— Я даже позволю тебе взять нашу дочь с собою, Габриэль. Коли пожелаешь.

— Нашу дочь?

— Так и есть. Мой старый друг.

— Тогда какой выбор ты предлагаешь? Выслушать твою херню, а затем уйти или…? Что? Какой ещё есть вариант?

— Присоединиться ко мне, разумеется.

Лаклан в самом деле рассмеялся на это, разделив недоверчивый взгляд с Аароном. Но хоть ярость во мне и кипела, ужас тошнотворен, ничто из этого не ослепляло. Я знал, что он сделан из чистейшего обмана, но в одном по крайней мере Фабьен Восс сказал правду.

Он мог бы нас убить.

Он мог бы перерезать нас всех.

И всё же…

Больше фигур собралось теперь в прихожей, бледных и прекрасных, — целый двор тонко одетых высококровок, которых он не потрудился пустить в ход. Хорошо обутые слуги парили рядом, держа подносы, уставленные полными до краёв кубками. Я стоял в оторопи, когда паж в ливрее Восс шагнул вперёд и предложил взять мой плащ. Вечный Король поклонился низко, томно и грациозно, рука простёрта к его замку. Бледное кружево стекало с его рукава, голова склонена, точно у благородного лэрда, приглашающего почётных гостей в свой дом.

— Войди свободно и по своей доброй воле.

Я мог чувствовать его глаза на себе, мысли касались моих, точно у любовника, точно у отца, что мне не отец. Я представил тогда своего ангела, холодного и твёрдого, но настоящего, Боже, настоящего в моих объятиях, и душа моя стыла при памяти о её бритвенной улыбке, о том, как она слизывала ту кровь с пальцев, точно…

Восс улыбнулся. Точно угасание всего света. И я вспомнил тогда дневник мамы.

Мертводнь даже не наступил в те ночи, когда Вулфрик её знал.

Не было ещё тьмы по небесам.

Так о какой завесе тьмы он толковал?

Я взглянул на своих братьев. Своих друзей. Своих людей. Затем обратно, на ту разверстую пасть.

И что я мог поделать, вампир?

Что я мог поделать?

Я вошёл внутрь.

ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН, Чёрный Лев Лорсона, Спаситель Нордлунда и Меч Державы, склонил голову. Он вернулся в своё кресло, кожа скрипнула, когда он сел, ладони прижаты к вискам. Жан-Франсуа мог слышать темп его пульса, песнь сирен, что манила его всё ближе к гибельным скалам. Вампир писал стремительно, гладкое письмо текло с его пера. Но наконец он добрался до концовки, тех трёх роковых слов — не столь жутких, как два, и не столь страшных, как одно, но всё же знаменательных.

— Я хочу пить.

— Так ты и сказал, Габриэль.

— Жан-Франсуа…

Последний Угодник-среброносец подался в свет, и, глянув вверх, летописец снова уловил тьму, что вздымалась за кроваво-красной вязью на его глазах. Жан-Франсуа мог теперь видеть тяжесть последних ночей на своём узнике. Усилие вычерпать эти скорби из прошлого взяло свою дань, более глубокую, чем сознавал маркиз. Всё было так, как сказал Габриэль, — единственное оружие в войне против себя самого — это ты сам.

А всякое великое оружие в конце концов ломается.

— Прошу.

Угодник-среброносец стиснул руки и содрогнулся.

— Боже, помоги мне, мне это нужно.

Габриэль глядел, и летописец отвечал на его взгляд. Втянув полную припухлость нижней губы в рот, вампир мягко прикусил её, глаза горели теперь. Он солгал бы себе, сказав, что не хотел этого. Если кровная родня вообще видит сны, он, верно, видел бы это каждую ночь. Тёмно-шоколадные глаза прошлись по тем сильным рукам, тем широким плечам, вверх, вверх к горлу угодника-среброносца. Там он, разумеется, не мог задержаться — то серебро сожгло бы его язык в угли. Но не всякая часть тела угодника-среброносца была в чернилах.

Ничего ниже пояса, предположительно.

Боже, он был прекрасен.

Он скоро умрёт, Жан-Франсуа знал это. Лиат говорила правду, сказав, что её Императрица не потерпит, чтобы угодник-среброносец жил. И если де Леону суждено быть разорванным на потеху Восс, то какое место лучше этого?

Какое время лучше теперешнего?

Он был опасен, в том не могло быть сомнений. Но Дэлфин и его отряд были прямо за той дверью, и если угодник-среброносец окажется столь глуп, чтобы вновь попытаться насилия, Жан-Франсуа мог пустить в ход дары своей крови, как сделал в прошлый раз. Распавшись в крысиное обличье и оставив Габриэля с одной лишь горсткой одежды.

Если на нём вообще будет к тому времени хоть что-то…

Образы мелькали пред его внутренним взором; окровавленные губы, бродящие по шелковистой коже, тёплая плоть, что покрывалась мурашками под блуждающими руками, пульсирующий жар, и бьющиеся жилы, и открытые, голодные рты. Жан-Франсуа вообразил, как угодник-среброносец вжимается сзади, хищный, сильные руки стиснуты в его волосах, оттягивая голову назад, о, oui, жёстче. Он представил угодника-среброносца пред собою теперь, Мелина опускается на колени и расстёгивает пояс Габриэля, пока Жан-Франсуа смахивает длинные иссиня-чёрные локоны с той восхитительной молочно-белой шеи.

Заставит ли он его умолять?

Сколь сильно он этим насладится?

Это мог быть его последний шанс узнать.

— Мелина.

Дверь распахнулась на безмолвных петлях. Его верная мажордома ждала с другой стороны, руки сложены, точно у вечной кающейся.

— Господин?

— Наш гость жаждет, любовь моя.

— Да будет воля твоя, господин.

Их глаза всё ещё были сцеплены, угодник-среброносец и вампир, когда рабыня проскользнула в комнату. Она шагнула к маленькому столу, нацелившись на пустую бутылку, на сухой кубок. Но она замерла, когда он заговорил снова.

— Затвори дверь на миг, будь любезна, любовь моя.

Зрачки её расширились на это, пульс побежал быстро. Она тяжело сглотнула, взор скользнул с угодника-среброносца на Жан-Франсуа. Вампир был недвижен, глаза всё ещё на Габриэле, тлея. Но угодник-среброносец дрогнул, украв быстрый взгляд; сливочная грудь вздымалась над пределами корсажа, бледные небеса её горла за ними.

— Да будет воля твоя, господин.

Мелина повернулась, дрожа, точно лань. Рабы снаружи смотрели, суровые и безмолвные, и бровь Дэлфина выгнулась, когда она затворила дверь меж ними. Мелина помедлила, прижав гладкий лоб к доскам, сделав один долгий вдох, чтобы унять себя. Но она вздохнула, когда ощутила его, поднимавшегося медленно, нависшего теперь за нею, кожа покрылась мурашками. Обернувшись, она взглянула на него вверх, поглощённая целиком штормовой серостью тех голодных глаз.

— Скажи «прошу», мадам, — прорычал Габриэль.

Дыхание её перехватило при тех словах, сердце побежало всё быстрее. Мелина глянула на Жан-Франсуа, всё ещё в кресле. Том был теперь отложен, перо убрано, и ловкие руки вампира лежали на сложенных коленях.

— Господин…

— Поступай, как пожелаешь, Мелина. Уйди, если хочешь. Останься, если хочешь. Но лишь если хочешь.

Габриэль поднял руку, один острый ноготь скользнул вниз по её горлу, по чокеру из тёмного кружева и самоцветов. Ноготь его зацепился, поддел изнутри, потянул вниз, вниз. Пульс Мелины был теперь почти сорван с якоря, сердце колотилось о рёбра, пока она глядела вверх на человека, которого так презирала. Жан-Франсуа знал, чего она хочет. Чего хотят все они. Блаженство Поцелуя было восторгом неизмеримым. Но быть Поцелованной дважды…

Чокер лопнул, Мелина ахнула, самоцветы рассыпались по полу. Жан-Франсуа поднялся из кресла, подкрадываясь к своей добыче. Мелина смотрела через плечо сквозь дымку ресниц, дрожа, когда он сомкнулся за нею, пойманная теперь меж ними двумя. Габриэль встретил его глаза, и Жан-Франсуа улыбнулся, увидев того зверя, о котором столь часто говорилось, что поднимался сквозь те гибельные глубины.

Он гадал, сумеет ли его обуздать.

Попытается ли тот обуздать его.

Что восхитит меня больше?

Рука Габриэля была теперь у щеки Мелины, поворачивая её обратно к нему, груди вздымались над корсетом, пока он обводил искусанный пчёлами лук её губ. Жан-Франсуа слушал стремнину её сердцебиения, пока она целовала кончики пальцев угодника-среброносца один за другим, язык мелькал, втягивая его большой палец в рот. Рука её была теперь у пряжки его пояса, играя, скользя ниже и лаская его член сквозь кожу. Жан-Франсуа вплёл пальцы в косы Мелины, оттянув её голову едва-едва, улыбнувшись, когда низкий стон выскользнул откуда-то из глубины неё.

Габриэль склонил рот к её покорности, дыхание горячо на коже Мелины.

Но вновь его взор мелькнул к Жан-Франсуа.

— Скажи «прошу».

Вампир улыбнулся, рабыня застонала, оба теперь дрожали. Одно слово стояло меж ними и блаженством, меж стужей этой камеры и экстазом Поцелуя.

— Прошу, — прошептали они.

Габриэль прикусил, клыки вонзились до места, и меж троими Жан-Франсуа не знал, кто застонал громче. Вампир держал Мелину наготове, шёлк её платья мягок под его руками, когда он спустил его вниз, вниз, обнажив плечи и груди. Руки её были теперь в штанах угодника-среброносца, пряжка ослаблена, член освобождён, и Жан-Франсуа содрогнулся, когда наконец узрел его. Налитый кровью, пульсирующий горячей, сочной жизнью, Боже на небесах, он едва мог ждать. Но вместо этого он рассыпал прохладные поцелуи по другой стороне горла Мелины, вниз по той громыхающей сонной артерии, клыки скребли её кожу.

Мелина дрожала в его объятиях, стоная, когда Габриэль глотал глубже. Угодник-среброносец задирал её юбки, слой за слоем чёрного шифона собирая в кулаках. Губы Жан-Франсуа блуждали по затылку её покрытой мурашками шеи, ближе к тому месту, где пил Габриэль. Их щёки соприкоснулись, горящая смертная кожа против бессмертного мрамора, губы скользили ближе к губам самого Габриэля, всё ещё впившимся в горло Мелины. Жан-Франсуа подался ближе, почти достаточно близко, чтобы поцеловать, когда ощутил, как рука угодника-среброносца змеёй вошла в его волосы.

Укол страха, возмущения, дрожащего, до самого нутра, восторга, когда Габриэль оттянул его назад, светлые кудри стиснуты в его кулаке. Угодник-среброносец оторвался от шеи Мелины, встретив теперь глаза Жан-Франсуа. Он ослабил хватку, дав вампиру довольно слабины, чтобы рвануться к тем губам, нарумяненным горячим, свежим багрянцем. Облизывая вверх от подбородка Габриэля, кровь Мелины на его языке, вампир искал рот угодника-среброносца. Но, рыча, улыбаясь, Габриэль снова стиснул хватку, отказав Жан-Франсуа в его награде, вместо того вдавив его вниз, к проколам, что сам только что прокусил.

Жан-Франсуа застонал, обожая место, что угодник-среброносец только что поцеловал. Его язык бродил по рассечённой коже, пробуя горячую слюну и кровь, и Мелина стонала, когда он глотал. Рубиновая суть жизни, горящая всем адским жаром, скользила вниз по его горлу в дыру, что ничто иное не могло заполнить. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя столь живым, и внутренний взор его пылал мыслями о том, что грядёт; тела согнуты, и насажены, и рассечены по рукоять, тайны мягкие, и влажные, и тёплые, опьянённый блаженством треугольник плоти, песнь вздохов, и лишь кровь — её конец.

Габриэль опустился ниже, красные поцелуи начертаны по грудям Мелины, посасывая, дразня, кусая. Она почти лишилась чувств теперь, пьяная от желания, пока угодник-среброносец спускался, мимо тех задранных мотков шифона, опускаясь на колени пред нею. Стоная, она раздвинула ноги шире, спутала пальцы в его волосах, шепча, моля, пока втягивала его в себя.

Вампир замедлил своё посасывание, дав пульсу Мелины делать работу. Она вскинулась против него, когда Габриэль достиг тени меж её ног, но недолго он там медлил, и Мелина напряглась, как две тетивы, когда его поцелуи обратились к гладкому шёлку её бедра, к бедренной артерии, что ждала под ним. Жан-Франсуа сменил теперь плечо, прижав скользкие от крови губы к бледной коже, и Мелина затаила дыхание в предвкушении. И когда Габриэль прикусил, так же сделал и он, и хребет её выгнулся, и голова запрокинулась, когда Поцелуй взял её душу.

— О-о-о, БОЖЕ…

Они пили её. Всякая её мышца натянута, всякий вздох — стон, экстаз и агония — всё едино. На три долгих глотка, четыре, пять они делили её, миг совершенного красного причастия, и столь многое ещё впереди. Мысли Жан-Франсуа пылали этим; что он сделает с ними, что он заставит их делать. Угодник-среброносец поднимался теперь, губы скользки от красного, вверх, вверх от жара меж теми дрожащими бёдрами, и Жан-Франсуа потянулся к его члену, и глаза их сцепились, когда его пальцы наконец нашли его, столь твёрдый, и гладкий, и потрясающе тёплый, когда Габриэль отдёрнул руку и вонзил серебростальной кинжал

прямо

в

его

сердце.

Вампир задохнулся, глаза расширились, боль, о Боже, БОЛЬ. Габриэль крутанул клинок, что он украл с бедра Мелины, пригвоздив Жан-Франсуа к двери и отшвырнув её прочь, и рабыня была столь обескровлена, что могла лишь осесть, ударившись о стену. Кровавое дыхание Габриэля было горячо на коже Жан-Франсуа, одна рука держала тот ужасный посеребрённый нож, другая скользнула в его штаны и схватила его за яйца.

— Я говорил тебе, что заставлю тебя кричать.

Вампир сделал именно это, голова запрокинута, когда кровь его начала кипеть. Агония была несказанна, но, пригвождённый той проклятой серебросталью, он не мог принять крысиное обличье. Беспомощный и извивающийся, он мог лишь вновь завыть — о своей страже, о своей матери, о ком угодно, пока его низ ссыхался, и кожа чернела, и жилы пузырились и трескались.

Рёв раздался снаружи, рабы били в доски. Но угодник-среброносец держал его пригвождённым к двери, и, налитой кровью Мелины, сила Габриэля была непристойна. Дверь содрогнулась, когда Дэлфин бросился на неё, ревя имя маркиза. Жан-Франсуа мог лишь кричать в ответ, и Габриэль склонился близко, ближе теперь.

Пальцы вонзались глубже.

Губы достаточно близко, чтобы поцеловать.

— П-прошу, — прошептал Жан-Франсуа.

Он глядел в лицо своего конца. Пятьдесят лет блаженства и крови — всё свелось к этому. Он знал, кому и чему служит. Кому она служила в свой черёд. И всё же он избрал преклонить колено невзирая. Потому что так было легче. Потому что он чувствовал, что в долгу пред нею. Но больше всего потому, что, по правде, ему это нравилось.

— Я н-не хочу умирать, Габриэль.

Он глядел в те штормово-серые глаза, в адский огонь, что ждал.

— Я н-не хочу с-сгореть.

Жилы его были сухи, как растопка, тело в одном вздохе от истребления. Их глаза встретились, краткая секунда понимания, улыбка на окровавленных губах.

— Наконец-то верующий, — прошептал Габриэль.

Он отшвырнул Жан-Франсуа прочь, рванув дверь и впустив рабов. Дэлфин ворвался первым, и удар угодника-среброносца был столь жесток, что кинжал пробил лицо капитана и вышел из затылка.

Жан-Франсуа осел у стены, Мелина задыхалась подле него, и он был столь тяжело ранен, что мог лишь смотреть. Он провёл ночи, слушая, как угодник-среброносец говорит о своих битвах, но осознал, что никогда на деле не видел, как этот человек сражается во плоти. Легенда гласила, что Габриэль де Леон был величайшим мечником из всех, что жили, но при всякой возможности угодник-среброносец отметал те истории как выдумку, усмехаясь над сказаниями, что пухнут в пересказе и вечно не в ту сторону.

Но теперь Жан-Франсуа увидел ужасную правду.

Габриэль де Леон был великолепен. Залитый кровью поэт, что вырезал ноты некой дикой песни в плоти людей вокруг себя. Двенадцать ударов смертного сердца минуло, двенадцать ударов того клинка пало, и в конце двенадцать рабов лежали мёртвыми на камне. Залитый красным, даже не запыхавшийся, Габриэль де Леон застегнул штаны и повернулся к вампиру, что всё ещё лежал почерневший и беспомощный на полу.

— Я только что дал тебе вечность, Жан-Франсуа. Распорядись ею мудро.

И, словно тьма на рассвете, он исчез.

ВРАТА СУЛЬ-АДДИРА отворились с песнью раскалываемого льда, со стоном промёрзших петель.

Маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн стоял по правую руку своей Императрицы, глядя, как великая решётка поднимается, точно лезвие палача. Как всегда, ещё три отворились чередою прежде неё, расчищая путь через четыре двора, окружённых могучими валами из железного камня. Шестерни, скованные льдом, трещали и стонали, и ревущие ветра взметали вихри серого снега по длинной мощёной дороге к внешним стенам. Глядя на крошечные фигуры, что приближались с дальнего её конца, маркиз ощутил, как дрогнула его нижняя губа.

Иней цеплялся за его ресницы, золотые волосы хлестали по лицу в горько-безотрадном шквале. Развевающиеся кудри снова досаждали ему, но одеваться было сущей агонией, и летописец рассудил, что собрать волосы — просто слишком много труда. Он мог бы позвать на помощь Дарио, но раны, что оставил ему угодник-среброносец, были чудовищны; ему не хотелось, чтобы раб видел почерневшее, изувеченное месиво меж его ног. И хоть увечья со временем заживут, летописец уже знал по опыту, что пройдут ночи агонии, прежде чем он станет цел.

— Габриэль, — прошипел он. — Ты совершенный ублюдок.

То, что осталось от двора Марго, снова собралось на ступенях замка, окружив свою старейшую стеною шёлка, меха и парчи. Императрица была в ином платье, чем накануне, — её золотой бархат и полночное кружево пропитались кровью с пира. Вместо того она была облачена в багрянец, корсаж в обтяжку, а юбки и шлейф столь длинны, что их несли не менее четырёх порабощённых дев. Накидка из меха истинного лютоволка была наброшена ей на плечи, и четыре её великих чёрных волка сидели рядком пред нею.

Сгорбившись, несчастный, подле своей Императрицы, маркиз изучал отряд, что рысил под арками привратной башни. Дюжина бессмертных рыцарей ехала в авангарде, три десятка рабов в их кильватере. Они сидели на некогда гордых конях, но зверей загнали почти до смерти, чтобы добраться сюда, и дыхание их паром валило сквозь окровавленные зубы. Рыцари были облачены в полную пластину из тёмной стали, их предводительница укрыта плащом цвета сердечной крови. Великие шлемы скрывали их лица, и глаза сверкали сквозь прорези.

Пока буря качала железно-серые небеса вверху, к его боку скользнула фигура, и Жан-Франсуа напрягся, когда она продела руку под его локоть. Высокая и величавая дева, облачённая в платье из дивного чёрного шёлка, золотые волосы обвивали её чело прекрасным венком. Крошечный комочек пуха был прижат к её бледной груди вместо жемчугов.

— Это правда? — прошипела она.

— Виконтесса Николетта. — Жан-Франсуа поморщился. — К-как поживаешь, сладкая племянница?

— Дядя Жан-Франсуа, это правда? Ты позволил угоднику-среброносцу…

Комочек пуха тявкнул, бусины-глазки на надвигающемся отряде. Дюжина Мёртвых взглядов пала на Виконтессу, и сама Императрица обернулась оглядеть свою внучку, и чёрные глаза горели столь ужасным негодованием, что могли бы расплавить серые вихри вокруг них. Запуганный в совершенную неподвижность, малыш Анри смолк. Николетта так же склонила голову и затворила свой, признаться, хорошенький рот.

Остановив своего исходящего паром коня, ведущая всадница спустилась со своего скакуна, приземлившись в изморозь, точно камень. Великая коса была пристёгнута к её седлу, страшный узор черепов вытиснен в её великолепном доспехе. Она сняла свой великий шлем, длинные чёрные косы откинуты назад с её царственного чела. Лицо её было столь же прекрасно, сколь и холодно, щёки и глаза вымазаны старой кровью в подобие мёртвого черепа.

— Марго из Крови Честейн. — Она поклонилась. — Шлю тебе приветствия, Приори.

— Кестрел из Крови Восс. — Марго склонила голову, и гром расколол небеса вверху. — Шлём тебе привет, Приори.

Вампиры глядели друг на друга, глаза чёрные, как дорога в ад. Воздух меж ними дрожал, и все фигуры вокруг были мертвенно недвижны. Ветер бури был царапающим, воющим зверем, что трепал шёлковое платье Марго и её усыпанные самоцветами косы. Но ни единый волос на голове Железной Девы не шевельнулся в том шквале — будто он был выкован из железа, как её плоть.

— Благодарим тебя за приглашение в твой прекрасный дом, — сказала наконец Кестрел.

Марго улыбнулась.

— Данное свободно и с Любезностью, как в ночи Древних. Никакие дары Крови не будут в этих залах пущены в ход, никакой гнев и никакая злоба не потерпятся. Под стягом pax⁵⁰ сходимся мы, старейшие, здесь, на благо всей нашей империи.

— Нашей империи.

Кестрел тоже улыбнулась на это, и засохшая кровь треснула на её губах. Жан-Франсуа смотрел, как взор её бродит по скованным льдом валам, по тёмным камням, наконец возвращаясь к его родительнице.

— Где Драйганн? Кариим ещё не показал своей змеиной головы, но ведомо нам, что Неистовый переполз твой порог задолго до нас. Неужто свежеликий Приори Дивок столь неучтив, чтобы пренебречь приветствием старшему и лучшему?

— Дивоки заняты делами государства. Они вернутся вскоре.

Жан-Франсуа тяжело сглотнул на это, и Николетта глянула на него искоса.

— Не удалиться ли нам внутрь, Приори? — спросила Марго. — Погода скверного свойства. Тёплый кров и тела потеплее ждут. Войди свободно и по своей доброй воле.

Кестрел не обратила внимания на приглашение Марго, глаза её вернулись к тем избитым бурей стенам. Рабы-мечники в тёмной стали патрулировали верхние обходы, двойные волки и двойные луны красовались на чёрных плащах. Тот эбеновый взор пал теперь на двор Марго; на побитых ветром графов и баронов, герцогинь и виконтесс, всех недвижных, как камень.

— Как поживаешь, посланница?

Жан-Франсуа ощутил, как напряглась Николетта, когда взор Девы пал на неё.

— Принц Кестрел. — Виконтесса опустилась в совершенный реверанс, глубже, чем сумел бы любой смертный. — Слишком долго я не созерцала вашего великолепия. Я была глубоко опечалена убийством вашего благородного отца и сожалею о свойстве нашего расставания.

— Точно вор в ночи. — Улыбка Девы углубилась, клыки блеснули по краям. — Где призы, что ты украла, маленькая воровка? Выхваченные из могилы моего создателя?

Кестрел глядела на Виконтессу, чёрные глаза горели.

— Где Габриэль де Леон?

— Нам стоит удалиться внутрь, Приори, — проворковала Императрица. — Нам многое надо обсудить.

— Воистину. Состояние твоей обороны, к примеру. Где твои люди, Приори? Число куда более жидкое, чем нас уверяли, держит дозор Суль-Аддира. Число твоего Двора Крови — ещё жиже. Разве что… все они тоже заняты этими… делами государства?

Кестрел обернулась теперь к Марго, и взор её стал злым.

— Где Габриэль де Леон?

Губы Марго были поджаты, Императрица нема и недвижна. Взор Кестрел прошёлся по придворным Честейн, упав наконец на Жан-Франсуа, и боль его ран на миг затмилась страхом в его нутре. Летописец содрогнулся, ощутив краткое холодное касание к своему разуму, и клыки Девы блеснули, когда она прошипела:

— Сбежал.

— Ты смеешь.

Марго, казалось, не двинулась. Но менее чем во мгновение ока она стояла уже не на ступенях своего замка, а в каком-то дюйме от лица Кестрел. Волосы Девы шевельнулись тогда, верно и истинно, взъерошенные зефиром в кильватере Императрицы.

— Ты смеешь пускать в ход дары на мою собственную кровь в моих собственных залах? Под стягом pax сходимся мы здесь! Гостеприимство Крови Честейн не будет осквернено, ни Любезность их Императрицы оскорблена! Твой отец должен был выучить тебя лучше, Кестрел.

Взор Железной Девы вновь пал на Императрицу. И хоть Марго была её старшей, её лучшей, последней из Пятерых, что ещё жива, Жан-Франсуа увидел в Кестрел не страх, но ярость.

— Мой грозный отец и впрямь меня выучил. Великому. Множеству. Вещей. — Кестрел повела рукой на обдуваемый ветром двор вокруг них. — И стои́м мы не в твоих залах, Марго.

Дева подняла подбородок, мрачно глядя.

— Как и его убийца, как видно. Несмотря на заверения, данные Кровью Честейн.

— Дело в наших руках. Наши лучшие охотники и Дивоки уже идут по его следу.

— Дивоки? — усмехнулась Кестрел. — Их лучшие уже перебиты добычей, на какую они якобы охотятся? Коли они его поймают, не намерены ли они кровоточить на Льва, пока он не утонет? Нет. — Дева покачала головой, рыча теперь. — Говорю тебе нет, Приори.

Стремительно обернувшись, Кестрел вскочила на своего усталого коня со сверхъестественной грацией. Рыцари Восс выстроились вокруг Девы, когда взор её снова пал на Жан-Франсуа.

— В какую сторону побежал наш кролик, дитя?

Маркиз ничего не сказал. Но вновь он ощутил то холодное касание, жесточе теперь, твёрже, ледяные когти рылись в его воспоминаниях, пока не отрыли её сокровище.

— На запад, — прорычала она.

— Кестрел, он нужен нам дышащим, — прошипела Марго. — У де Леона есть что рассказать, и…

— Считаные часы его форы. — Дева обернулась к своему отряду. — За кровью мы скачем.

— Нет, он нужен нам ЖИВЫМ!

Не обращая внимания на негодование Императрицы, Кестрел развернула своего зверя. С яростным пинком в бок жеребца Железная Дева сорвалась в галоп, тёмные рыцари вокруг неё, когда они громыхнули обратно к вратам.

— Будь проклята её чёрная душа в бездну! Если она его убьёт… — Марго рыкнула на ближайшего раба. — Собери каждого члена моего двора, кто ещё годен к охоте. Мы бежим! — Резко обернувшись к своим придворным, Императрица взревела: — Бегите, будьте вы прокляты!

С тёмными взглядами и тихой бранью старшие и медии двора Марго принялись сбрасывать свои тонкие одеяния. Лишь юнцы, слишком молодые, чтобы принять охотничий облик, остались недвижны, глядя, как парчовые плащи и бархатные платья отбрасываются прочь, а тела обнажаются под тучами. Герцоги и графини коробились, выкручивались, суставы трещали, хребты выгибались, мех вспарывал фарфоровую кожу. И всего за несколько ударов смертного сердца там, где прежде стоял тот Двор Честейн, теперь ждала стая волков, мрачных и бессмертных.

И один за другим они помчались вслед за Девой.

Бледная рука стиснула руку Жан-Франсуа, удержав его с силой столетий. Маркиз задохнулся, согнувшись пополам, заскулив, когда Императрица сжала.

— Сердце моё ты разбил своим провалом, Жан-Франсуа. Не будь ты моим собственным сыном, прахом и пеплом ты бы стал. Позором нарекаю я тебя. Похотливым, заслюнявленным псом, что более рад окунуть свой фитиль в смертный жир, чем служить воле своей госпожи.

— Мне ж-жаль, — прошептал он. — Прости меня, Матерь, я…

Рука её опустилась, точно гром, пощёчина столь стремительная и резкая, что вскрыла его щёку до кости. Жан-Франсуа отбросило, и он распластался, задыхаясь, кровоточа в снегу.

— Не зови меня своей матерью, мальчик.

— Императрица, — прошептал он, подползая теперь к ней. — Прости м-меня.

— Прощения ты недостоин, дитя, пока воля твоей государыни не свершена. И пока Марго и её двор охотятся за добычей, что этот заслюнявленный, телячьеглазый хлыщ позади тебя был всё же достаточно ловок, чтобы поймать, той воле ты ещё послужишь.

Позади Жан-Франсуа Николетта моргнула — Виконтесса не уверена, оскорбили ли её, но достаточно умна, чтобы не искать разъяснений. Марго схватила пригоршню тех золотых кудрей, что так обожала, вздёрнув маркиза на колени, и он вскрикнул от боли.

— В своей камере Лиат всё ещё томится. И я получу конец её рассказа. Притащи свою никчёмную тушу в ту дыру, куда я её зашвырнула, и вырви истину с её губ.

Марго разжала хватку, губа изогнулась.

— Если ты подведёшь её снова, да поможет тебе Бог, маркиз. Ибо твоя Императрица не поможет.

Слуги засуетились, расстёгивая шнуровку, и ленты, и пуговицы, освобождая Марго из темницы того затейливого платья. Нагая, бескровная, Императрица Волков и Людей ступила на холодный снег, и с выгибом хребта, со звуком ломающихся зелёных веток и рвущейся кожи, теперь там стояла великая волчица. Мех её был пепельно-золотой, с проседью, глаза красны, как сердечная кровь, глядели на сына в ярости.

И с рыком она повернулась и побежала вслед за Девой, смазанным пятном по снегам.

Прочие юнцы двора Марго потянулись обратно внутрь, холодное презрение в их глазах. Но бледная рука потянулась к его руке, поднимая его из снегов, и крошечный комочек пуха слизнул кровь с его рассечённой щеки.

— Ты цел, дядя? — спросила Николетта.

— Достаточно цел, сладкая племянница, — поморщился он. — Merci.

— Это было… недобро со стороны Бабушки. Я знаю, она величайшая из нас. Знаю, мы всем этим обязаны ей. Но между нами, дядя, порой…

Виконтесса обняла свою собачку, осыпав её лоб поцелуями.

— Что ж, порой она меня пугает.

— Мы оба, сладкая племянница.

Маркиз повернулся к замку, но, ступив на лестницу, был сражён болью. Схватившись за своё изувеченное лоно, вампир пошатнулся, пойманный со скоростью серебра Николеттой. Опустив малыша Анри наземь, его кровная племянница продела руку ему под локоть.

— Дай мне помочь тебе, дядя.

Виконтесса повела маркиза обратно вверх по широким, укрытым снегом ступеням, мимо кланяющихся слуг, что собирали охапки одежды, и в огромную холодную пасть Суль-Аддира. Сдув выбившийся волос с лица, Николетта мрачно оглядела прихожую.

— Где тот окаянный нордец, что я тебе подарила? Тот, с дюжим членом?

— Не знаю…

— Ну тогда что насчёт твоих дев? Та зюдхеймская пигалица или твоя мажордома?

— Юную Жасминну делили вчера вечером меж нашей Императрицей и Драйганном. А когда она узнала подробности побега де Леона, Матерь была… расстроена. Она не могла излить всю полноту своего гнева на меня. Боюсь, бедная Мелина приняла главный удар.

Летописец сглотнул, и звук разрываемого горла и отрубленной головы, ударившейся о камень, зазвенел в его уме. Незрячие глаза, прикованные к его собственным, широкие и в ужасе.

— Бедняжка, — задумалась Николетта. — Она мне довольно нравилась. Прелестная грудь.

— Двенадцать лет она мне служила.

— Бабушка в последнее время в зверском настроении.

— Тяжела голова, Николетта.

Виконтесса моргнула тогда, явно сбитая с толку. Улыбнувшись, Жан-Франсуа похлопал её по руке.

— Не важно. Идём, веди меня.

Поначалу летописец мог лишь ковылять, и Николетта приняла на себя большую часть его веса, но, пока они брели по великим расписанным фресками залам, по океанам кроваво-красного ковра под высоко вознесёнными фронтонами, увешанными сотнями летучих мышей, летописец в конце концов начал хромать собственными силами, и малыш Анри трусил у его пят.

— Это правда, что они сказали? — пробормотала Николетта.

— Что они сказали?

— Что угодник-среброносец сбежал, пока ты с ним совокуплялся?

— Объяснение не хуже всякого иного, полагаю.

— О, ты совершенный зверь. Как бесстыдно с твоей стороны, дядя, право.

Усмехнувшись в притворном негодовании, Николетта шлёпнула Жан-Франсуа по заду, исторгнув шипение боли. Но его кровная племянница снова продела руку ему под локоть, ласково, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

— Каков он был?

Жан-Франсуа покачал головой.

— Великолепен.

Николетта издала восхищённый смешок, стиснув его руку крепче. Они достигли теперь того ряда огромных окованных железом дверей, выкованных с подобием Ангелов Смерти и Страха. Дюжина дюжих рабов-мечников в ливрее Честейн стояла там на страже; втрое больше прежнего числа. Кивнув маркизу, они отворили двери, и та лестница в бездну ждала за ними. Николетта сглотнула, глядя во тьму.

— Ты служила посланницей Мамы при дворе Вечного Короля, oui?

Она моргнула, внимание снова обострилось.

— Служила.

— Ты была при Битве у Сан-Максимилля. Когда угодник-среброносец вернул свою дочь.

— Oui. Хорошенькое маленькое чудовище, она была. Изрядная обжора, между нами. Но… хоть я и присутствовала в замке, я не видела битвы по-настоящему, дядя. Как я говорила, у меня нет нутра на все эти крики и штаны, полные навоза. — Красные губы изогнулись в порочной улыбке. — Я предпочитаю пиршественную и блудную часть дипломатии. Как ты.

— Что, по-твоему, сделает Кестрел, если поймает угодника-среброносца прежде Матери?

— Он убил её отца, дядя. Она вырвет его сердце через его зубы.

Летописец кивнул. Николетта глянула в тот тёмный дверной проём, на лестницу за ним.

— Я провожу тебя. Туда, вниз. — Она сглотнула. — Если хочешь.

— Нет нужды. Но очень мило с твоей стороны предложить, сладкая племянница.

Николетта улыбнулась, поцеловав его в щёку.

— Для чего ещё нужна famille?

Она оставила его тогда, скользнув прочь по великим расписанным фресками залам, и летописец начал долгий, хромающий спуск в недра замка. Путь через тот лабиринт был долгим и прежде, чем угодник-среброносец испепелил его срам, но теперь каждый шаг был агонией, и дюжина рабов его матери тащилась за ним, и ни один не предлагал помощи. Боль была подобающей карой за его провал, он знал это, и часть его жаждала вернуться к свету милости Марго. И всё же щека его всё ещё ныла там, где она его ударила.

Я только что дал тебе вечность, Жан-Франсуа. Распорядись ею мудро.

— …Дарио?

Маркиз остановился, глядя вниз по коридору. В его конце ждали те великие каменные двери, та серебряная цепь и, как ни странно, его пригожий юный кавалер. Раб вздрогнул в испуге, обернувшись к летописцу и его свите, рука прижата к груди. Но, устремив взгляд на Жан-Франсуа, он тотчас изогнул губы в обожающей улыбке.

— Господин, — вздохнул он.

— Что ты делаешь здесь, внизу?

— Я знал, что Императрица велит вам взяться за рассказ Лиат, господин. Ваша история, свежие чернила и перо и тёплая бутылка ждут внутри. Ровно как вы любите.

Жан-Франсуа дохромал по коридору, встал теперь пред рабом. Он изучал юношу, длинные тёмные волосы и глубокие тёмные глаза, прижав одну руку к его щеке.

— Что бы я делал без тебя, любовь моя?

— Мне… жаль насчёт Мелины, господин. Я знаю, она служила вам долгие годы. — Он взял руку Жан-Франсуа, нежно поцеловал его костяшки. — Лишь молюсь, чтобы я служил вам столь же верно.

— Ты добрый малый. Ты служишь мне хорошо и верно.

Он моргнул тогда, всматриваясь в глаза нордца.

— Откуда, говоришь, ты родом?

— Вы никогда не спрашивали, господин. — Застенчивая улыбка изогнула его губы. — Вы лишь недавно начали звать меня по имени, по правде. Но я родился в Мадейсе. Сын охотника.

— Виконтесса Николетта сказала, что нашла тебя на дороге в Зюдхейм?

— Мы бежали. Когда пищи стало слишком мало. Я был благодарен за спасение Виконтессы, но… ещё благодарнее, когда она отдала меня вам. — Тёплые губы прошлись по его пальцам, зубы мягко прикусили, когда он выдохнул: — Можно мне прийти к вам позже? Когда взойдёт солнце?

Жан-Франсуа поморщился, и укол боли напомнил ему о состоянии его низа.

— Не сегодня, любовь моя. У меня есть дело.

Жестом летописец велел рабу отступить. Цепь была уже отперта, и, кивнув головорезам своей матери, Жан-Франсуа отрядил их к дверям. Те плиты камня зевнули широко, и та глубокая, холодная пещера ждала за ними. Летописец увидел кожаное кресло, что ждало у кромки воды, стол, накрытый блюдом с тиснёнными волками и лунами Честейн. Бутылка зелёного стекла стояла подле золотого кубка, латунно-окованные страницы его истории, химический шар озарял тьму. И на краю того хилого света, по ту сторону тех чёрных вод, она ждала.

— Можешь остаться снаружи, капитан. Приди, если я позову.

Главный головорез отсалютовал, холодные синие глаза блеснули под покрытым шрамами лбом.

— Прошу прощения. Но Императрица велела нам сопровождать вас всегда, маркиз.

Он усмехнулся на это, глянув на юного Дарио.

— Что ж. Тогда покончим с этим, не так ли?

Рабы вошли первыми, тяжёлая поступь в лад, горящие факелы в кулаках. Жан-Франсуа последовал медленно, глаза на тьме впереди. Он мог видеть её, разворачивающуюся из сумрака, точно некий змей. И, опустившись в своё кресло, силясь не морщиться, когда скрещивал ноги, он встретил её чёрные как чернила глаза.

— Доброутро, мадемуазель Кастия.

— Светлого рассвета, маркиз.

Селин опустилась в безупречный реверанс, красный сюртук прошелестел. Лицо её было бледно в сумраке, плети длинных чёрных волос обрамляли её малую, но совершенную улыбку.

— Ты выглядишь нездоровым.

Жан-Франсуа поднял свой том со стола, осторожно положил его на колени.

— Уверяю вас, мадемуазель, я в наилучшем здравии.

— Считай, мы успокоены.

Подняв бутылку, Дарио наполнил его кубок, и запах ещё тёплой крови поцеловал воздух. Селин содрогнулась, иссохший язык скользнул по пепельным губам. Но её чёрный взор скользнул к рабам на берегу, факелы в руках. Камень под её ногами всё ещё был скользок от лампового масла, её сюртук и сапоги теперь в пятнах.

— Новые лица, мы видим. Что сталось с Дэлфином и прочими?

Жан-Франсуа отпил крови, прочистил горло.

— Битва при Августине была окончена. Вечный Король отступил пред превращением юной Диор, ваш отряд был в безопасности. На время. Но после того, как вы узнали, что Олеандр Мудрый убит Императрицей Изабеллой, а Клинок Спасителя отдан вашему окаянному брату, — что случилось дальше?

— Окаянному?

Селин склонила голову на его тон, улыбка стала лукавой.

— Неужто мой дорогой Габриэль дурно себя вёл?

Кубок пропел, ударившись о камень, брошенный его дрожащей рукой. Кровь брызнула, когда летописец хлопнул по страницам своего тома, привстав с кресла с рыком.

— Ваш дорогой Габриэль оставил вас здесь, внизу, умирать. И если есть у вас желание, то, во имя всего, дайте вашему языку и дальше бродить без узды! Холод тяжко лежит на моих костях этой ночью, мадемуазель Кастия, и мало что обрадует меня больше, чем согреться над вашим пеплом!

— Он предал и тебя тоже.

Улыбка её угасла тогда, намёк на скорбь в черноте её глаз.

— Он в этом хорош, не так ли?

Жан-Франсуа взял горстку ударов сердца, чтобы унять свой нрав, разгладив шёлк своего шейного платка. Белый мотылёк кружил вокруг химического шара, и он отмахнулся от него, потянувшись к бутылке и прижав её к губам. Кровь была достаточно тепла, чтобы изгнать его ярость, чтобы смыть остроту его боли. Он сглотнул, содрогнувшись, утешенный знанием, что наслаждение ещё можно сыскать в простейших вещах.

Опустив бутылку и облизнув губы, он вздохнул.

— Он в этом очень хорош.

— Теперь, быть может, ты понимаешь, отчего мы его ненавидим, маркиз.

Он поднял взор, нашёл глаза Лиат прикованными к бутылке.

— Не желаете ли глоток? — услышал он свой голос.

Селин сглотнула тогда, едва подавив дрожь.

— Мы не откажемся.

Стекло блеснуло, брошенное через журчащую пропасть меж ними. Рука Последней Лиат двинулась стремительно, выхватив бутылку из воздуха. Дрожа, стоная, она прижала её к губам, и Жан-Франсуа смотрел на движение её горла, когда она глотала, долго и густо.

— Вы всё ещё не рассказали мне, что сталось с вашими ранами, мадемуазель. Как именно следы вашего убийства были сняты с вашей кожи.

Селин опустила бутылку, голова запрокинута, когда она содрогнулась. Целую вечность она сидела, лицо обращено к небесам, ресницы трепетали на щеках. Но наконец она опустила подбородок, пригвоздила его теми бездонными глазами.

И улыбнулась.

— Терпение, холоднокровка.

Семь недель минуло с Битвы при Августине — дней, каких тот осаждённый город и не чаял увидеть. Семь недель, в кои чинились разбитые валы, хоронились мёртвые сыны и дочери, обучались свежие солдаты. Семь недель празднования нашей победы над Несметным Легионом и той, что сделала её возможной. Но за то время серые снега начали падать с тёмных небес, река Бени медленно замерзала, зима подкрадывалась обратно к Элидэну.

Все мы знали, кто вернётся вместе с нею.

Был приеди, и в Cathédrale de Lumière служили мессу. Мы, разумеется, не могли присутствовать — из всех церквей Элидэна та земля была, быть может, святейшей, и к тому же Мёртвых не пускали бродить по Августину свободно. Мать Марин и я содержались как «гости» в западном крыле Château Impérial, под бдительными очами малого легиона инквизиторских войск. Но в тот день мы стояли у высокого окна, дивясь зрелищу внизу: десятки тысяч граждан Августина собрались в стуже, на укрытой снегом площади Рив-Кёра, пред величайшим домом Божьим, какой когда-либо был выстроен.

Тот собор был чудом, маркиз. Даже лишённые великолепия его убранства, мы не могли не ощутить себя ближе к Богу, просто глядя на него. Он вздымался по ту сторону величавой площади в сердце Августина — владыка восточного фланга, с Château Impérial на западе. Это был опус гения Альбрехта; всякий шпиль и аркбутан — гимн небесам. Основания его были из камня, но замысел его создателя был впустить как можно больше света Божьего. И оттого по большей части Cathédrale de Lumière был чудом, сотворённым не из камня, но из стекла.

Огромные окна, изображавшие сцены из Заветов, были расцвечены всеми цветами радуги, удерживаемые прекрасным плетением из цельного златостекла. Добытое в горных хребтах вокруг Лашаама и Раа, оно было редчайшим и драгоценнейшим материалом в империи, обыкновенно приберегаемым для objets d'art в домах высочайших. Но в своей столице Императоры Августин собрали такую его сумму, что ум отказывался верить, и пустили на дом, достойный самого Всемогущего. Фигуры внутри были размыты даже для наших Мёртвых глаз, но сквозь стёкла мы могли различить крошечную фигуру в белом; самого Понтифика, что вёл мессу. Как всегда, имперский двор был в сборе, и хоть мы и не могли их видеть, мы знали, что Диор и Рейн сидят среди них.

Величавые усадебные здания обрамляли запруженную площадь, а в сердце её высилась статуя Максимилля, Седьмого Мученика, первого Императора Элидэна и патриарха дома Августин. Он был изваян из белого мрамора, длинный клинок в воздетом кулаке и колесо на шее. На пятьдесят футов он высился на вздыбленном единороге, страж города, что выстроили его дети. У ног его были великие фонтаны, выделанные подобием стайки херувимов. Воды неслись из ваз в их руках, наполняя огромную чашу у подножия статуи и оттуда изливаясь наружу, — этот единственный фонтан был истоком тех пяти великих каналов, что бежали по улицам Рив-Кёра.

Мы стояли у окна, слушая далёкие гимны на нараставшем ветру. Мы были облачены в новые одежды, предоставленные по велению самой Императрицы Изабеллы. Тонкая кожа, шёлковая рубаха, дивный сюртук багрянца, украшенный пуговицами чистого золота. Но лучше всего — шарф алого шёлка и маска нового фарфора покрывали наше лицо и горло, перекрашенные нашей собственной рукой. Обведённые чёрным глаза и пилообразная улыбка, почти столь же ужасная, как наш собственный истинный оскал.

— Отчего Восс оставил свой штурм?

Неделями я задавала себе этот вопрос, и при всём моём тихом гадании он оставался без ответа. Глянув на малую фигуру у нашего бока, мы наконец произнесли его вслух.

— Отчего Фабьен отступил, когда был так близок к победе?

Мать Марин хранила молчание, глаза прикованы к тому собору, пальцы сплетены. После того как мы обчистили гардеробы в Мэргенне, странно было облачать создание столь древнее в одежды юной девочки, но мы гадали теперь, не предпочли бы мы прежнее одеяние Марин. Наша Приори была облачена в новое сукно, как и мы, сшитое по заказу имперскими швеями, — суровые чёрные ризы и голубино-белый плат святой приорессы, обёрнутые вокруг тела дитяти с очами из эбена.

Мать Марин, воистину.

— Приори? — прошептали мы.

Марин склонила голову и сотворила знак колеса, пробормотав окончание своей молитвы. И наконец она обратила те бездонные чёрные очи на меня.

— Мудро ты спрашиваешь, Лиат. Мы и сами размышляли о том сии последние недели.

— Нашла ли ты ответ, что удовлетворяет? Нам это не имеет смысла.

— Наше прибытие наверняка сыграло роль. После своего крестового похода у Шарбурга Фабьен мнил нашу Веру угасшей. Веками трудился он, дабы разрушить мечту Иллии, и смятение, верно, охватило его, когда он узнал, что потерпел неудачу.

— Но если Дева напирала с тем числом, что у неё было, она могла бы уничтожить нас тогда же и там же. И всё же отец её велел ей отступить. Отчего?

— Из-за Диор, мыслим мы. Откровение, что она Фиаин дахтр, а равно и наследница небес, не было предвидено даже Воссом. Надави Кестрел, кто скажет, не была ли бы Диор ранена? Даже сражена? Фабьен знает пророчество. Он знает, что у него есть срок до Праздника Девы, дабы остановить нас. Он терпелив, как никто, и вечно стремился взять Грааль живой.

Мы покачали на это головой; ещё один вопрос, что постоянно грыз нас.

— И всё же мы не знаем отчего.

— Отчего не важно, Лиат. Она никогда ему не достанется. — Марин глянула на небеса, и нежные хлопья мёрзлой серости целовали окно. — Не заботься о Воссе. Зима пришла вновь, и Фабьен вскоре вернётся в силе. Всякая мысль, всякая воля должны быть теперь устремлены к тому, чтобы Диор взошла на трон.

Мы кивнули, глаза на омытых бурей небесах вверху. Мы всё ещё верили в пророчество — после всего, что мы видели в деяниях Диор, наша вера в Грааль Сан-Мишона была сильнее, чем когда-либо. И мы всё ещё отчаянно цеплялись за мысль, что, исполнив мечту его сына, соединив небо и землю воедино, Бог рассудит наши души праведными.

— Какие вести о Фебе?

— Путь её был полон опасностей. Грязнокровки бродят по землям невозбранно. Но она наконец в виду Сан-Максимилля. Освящённый Клинок скоро будет нашим.

— На шаг ближе к спасению.

Марин покачала головой.

— И всё же за десять тысяч лиг. Диор даже не завела с Императрицей Изабеллой речи о своём восхождении на трон.

Мы вздохнули тогда, голова повисла низко.

— Она пыталась. Приоритет Изабеллы — починка её укреплений, восполнение её войск. Они вместе посещают мессу, но Граалю ни разу не дают случая поговорить с Изабеллой наедине. Мы подозреваем, что Императрица не вполне доверяет Диор. Или нам. — Мы облизнули наши изувеченные губы, голос стал тих. — И у Диор свои тревоги. Мысль о том, что она закатная плясунья, была бы для неё достаточно тяжела и одна. А с тех пор как она узнала о своей родословной, дела меж нею и Рейн стали… натянуты, как ты можешь представить.

— Что я могу лучше представить, так это огни, что ждут нас, коли мы потерпим неудачу, — прошипела Марин. — Нет у нас времени на ребяческую мелодраму. Семь недель минуло с тех пор, как мы прибыли, и более недостаточно, чтобы Грааль пыталась. Прибыли первые знамёна из южных провинций со свежими войсками, и Императрица даёт нынче пир, дабы приветствовать своих лордов.

— …Ты хочешь, чтобы Диор завела речь об этом прилюдно?

— Если она не может говорить с Изабеллой наедине, какой у нас выбор? Хотелось бы, чтобы мы могли просто согнуть воли тех, кто вокруг Грааля, и покончить с этим. Но всякий кубок, из которого пьют Изабелла и её челядь, — чистейшее серебро, а всякий член свиты Диор, что вкусил её крови, ныне неуязвим для порабощения.

Мы моргнули на это. У Вулфрика были рабы — те охотники, что рыскали по сельщине в поисках знаков Грааля, все были привязаны к нему. Но…

— Ты… пыталась поработить членов её отряда?

— Уйми своё лицедейство, Лиат. Те, кто творит волю Всемогущего, свободнее всех под небом. И нет места греху в сердце, исполненном огня Божьего. — Марин поджала губы, задумчиво. — И всё же даже без Крови есть иные способы, какими мы можем влиять. И ты — один из них.

— …Я?

— Диор доверяет тебе, Лиат. Она к тебе привязана. Колёса приведены в движение. Когда Диор придёт к тебе за советом, ты направишь её лишь в сторону трона.

— Колёса, что т…

— Ты верная и истинная служительница Бога, дитя. Мы видим в тебе преданность, яростную, как небесный огонь. Мы гадаем, ведал ли Вулфрик, сколь ярко возгорится твоя вера, когда взял тебя к себе. Мы гадаем, не оттого ли он избрал тебя себе в преемницы.

Осколок льда пронзил тогда наше нутро, глаза, точно чёрное стекло, вгрызались в наши.

— Ведаем мы, Селин, что ты с ним сделала.

Наша челюсть стиснулась за маской, и внезапный ужас сковал наши жилы, и самый снег, что падал снаружи, казалось, замер. Мы знали, что глупо было надеяться сокрыть наш грех от ума столь могучего, как ум Матери. Но теперь, когда наша тайна была раскрыта, мы страшились худшего, и ногти впивались до крови в наши ладони. Но, вместо того чтобы напасть на нас, как она сделала под Дун-Мэргенном, Марин взяла наши руки, нежно, как пёрышки.

— Будь покойна. Ты не уничтожила нашего брата, но спасла его. Вулфрик всегда был хрупким цветком, Селин. Из нас четверых, что пережили падение Шарбурга, он был младшим. Самым… человечным.

— Он был чудовищем, — прошипели мы.

— Был. Но зло мы творим.

— …Дабы злом не стать.

— Все мы чудовища, Лиат. Таков замысел Всемогущего, и ему ты держалась верно. Кто нашёл Диор в глуши? Кто провёл её через адский огонь и войну? Кто горел, кровоточил, верил в этот миг больше всех иных? — Она сжала мои руки, взор прикован к моему. — Это ты, Селин. Всё, что ты отдала и выстрадала, всякий совершённый грех, всякая пролитая капля крови привели к этому мигу. К нашему мигу искупления! И, сразив своего наставника, ты доказала, что достойна быть его наследницей. Способной свершить всё то, что должно быть свершено.

Марин покачала тогда головой, чёрные глаза сияли обожанием и трепетом.

— Я ходила с первой из нас. С величайшей из нашей Веры. И клянусь, что истинно, дитя: сама великая Иллия гордилась бы тобою.

Мой страх угас, сменённый ликованием от её похвалы, признанием всего, что мы отдали и потеряли. Месяцами мы страшились, что Марин раскроет наше преступление. Я была присяжной ученицей Вулфрика, и моё предательство, сколь бы заслуженным оно ни было, было ужасным. Но, вместо кары, оно снискало мне… хвалу.

— Ты безжалостна, Лиат. Беспощадна. Неустрашима. И ведаешь ты, лучше всех в этом городе, кроме, быть может, нас самих, что поставлено на кон в этом состязании.

— Всякая душа под небом.

— Именно так.

— Мы спасём их, Матерь. Мы спасём их всех.

— Так и молимся. Уже недолго, коли будет на то воля Божья. Более восьми столетий несём мы это бремя, дитя. Запертые в этом… теле. Этой… жизни.

Мы моргнули, чуть оторопев. За всё наше время вместе Марин говорила больше о Вере и почти ничего о себе. Но мы могли расслышать такое отчаяние и изнеможение в её голосе теперь, что на миг подумали, не заплачет ли она.

— Тебе, верно, было нелегко, — пробормотали мы.

— Нет.

Марин глянула вниз на свои маленькие руки и вздохнула.

— Когда-то мы были лишь яростью, Селин. Что кипятила нашу душу до черноты, а нашу цель — до ничтожества. Можешь ли ты это вообразить? Ту ярость? То бессилие? Женщина двадцати, пятидесяти, восьмидесяти лет, заточённая в этой детской плоти? Вечно малая? Вечно нежеланная, кроме как для похоти извращенцев и пожирающих пастей бездетных матерей? — Она покачала головой. — Ничто, кроме веры в Бога, не могло поддержать нас. Та же, что поддержала тебя. Мы родня, ты и я. Сродни не просто умом, но душою. И не на этом последнем вздохе мы споткнёмся. Мы близко к спасению, Селин. Так очень близко. Можем ли мы положиться на тебя в темнейший грядущий час — свершить то, что должно быть свершено?

Мы сжали тогда её маленькие руки, и огонь веры пылал в нашем Мёртвом сердце.

— Разумеется, можешь, Матерь.

— Véris, дитя. — Она улыбнулась, глубоко, как вечность. — Храни веру. Грядёт Суд.

Мы вспомнили, как Вулфрик шипел нам те слова. Кровь в нашем рту, на наших руках, сочащаяся из нашего разбитого сердца. Но, будто в ответ на те тёмные мысли, песнь расколола омытые бурей небеса — симфония колоколов со златостеклянных шпилей, возвещавшая конец мессы. Крик поднялся над площадью, люд там подался вперёд, силясь разглядеть что-то за легионами стражей у ступеней собора. Великие двери распахнулись, и все на площади застыли на острие ножа. И там, в толпе, вскрикнуло одинокое дитя.

— Грааль!

Диор шагнула из Cathédrale de Lumière, встала на вершине величавой лестницы. Она была блистательна в прекрасном платье, белом, как снега минувших лет. Пепельные волосы свободно струились по её плечам на манер девицы, тело лишено украшений, кроме единственного золотого колеса на шее. Принцесса а Мэргенн и Хоакин Маренн стояли подле неё, Рейн укутана в изумрудную зелень и волков своего дома, а псарь выглядел пригож, как карман, полный чертей, в тёмном новом наряде. А по другую руку от Диор стояла Императрица Изабелла, окутанная имперским золотом, представляя Грааль взмахом руки.

— Спасительница Августина!

— Слава Богу! — раздался крик. — Благослови тебя Бог, дитя!

— Небесная Охотница!

— La demoiselle du Graal!

Они любили её, все до единого, преданность была начертана в каждой улыбке, и мы хорошо знали отчего. После Битвы при Августине весь город полнился слухами о ней; волчица, что отсекла руку Железной Деве, Спасительница — да, Спасительницей звали они её, маркиз, — что избавила их город от гибели. Но недели после отступления Вечного Короля Диор бродила по улицам со своими Развязанными, трудясь от зари до зари.

Запустение в Рив-Норе и Рив-Сюде было ужасным, а дань с их народа — ещё тяжелее. И хоть каждую ночь мы могли видеть, чего это ей стоило, — кожа восковая, тени вырезаны под глазами, — всё же она кровоточила за них, ровно как кровоточила на том причале за жертв Битвы при Мэргенне. Когда она прибыла в Августин, Диор была девушкой, что повернула вспять Несметный Легион. Но теперь его граждане видели в ней ту, что исцелила истерзанных и изувеченных. Срастила избитых и сломленных.

Не разрушением, но спасением.

Не концом, но началом.

Диор подняла свою искалеченную левую руку, и мы смотрели в трепете, как весь город последовал её примеру, руки воздеты, указательные и большие пальцы простёрты. Океан людей, объединённых в обожании той, что избавила их от зла.

— Они её обожают, — прошептала Марин. — И поделом. Скоро Отпрыск Небес избавит их всех от мрачной длани тьмы.

Мы склонили голову, молясь, чтобы так и было. Мы знали, что всё ещё далеки от спасения, — клинок Спасителя всё ещё в руках нашего окаянного брата, восхождение Диор на трон вовсе не обеспечено. Но при виде того люда, объединённого в обожании, я не могла не воспрянуть, глядя на придушенное солнце, зная в наших душах, что спасение должно скоро прийти.

— Сия завеса тьмы спадёт.

— Какое есть хорошее слово для опьянения, маркиз?

Жан-Франсуа моргнул, подняв взгляд от тома.

— Хорошее слово? Что-то не так с опьянением?

— Для наших целей ему недостаёт некоторого… je ne sais quoi.

Последняя Лиат сделала ещё глоток из бутылки, что он ей дал, провела костяшками по губам и моргнула. Летописец поднял бровь.

— Мне стоило вас предупредить, мадемуазель Кастия. Я часто велю своим рабам выпить бутылку вина, прежде чем они кровоточат для меня. Придаёт крови некоторый задор. Боюсь, оно могло ударить вам в голову.

— О. — Селин прищурилась на почти пустую бутылку. — О.

— Вы прежде бывали пьяны?

— Однажды. Это был… не лучший мой час.

Летописец смотрел, как опаснейшая убийца во всей империи разглядывает свои простёртые руки, будто они принадлежали кому-то другому. И, вопреки себе, он рассмеялся.

— Полагаю, слово, что вы ищете, — в дрова, мадемуазель.

Селин покачала головой.

— Слишком вульгарно.

— В жопу, быть может?

— И как именно это менее вульгарно, чем «в дрова»?

— Под мухой? В хлам? Косая? Маринованная? Налитая, как клещ? Пьяная, как лорд? В сиську?

Последняя Лиат щёлкнула пальцами. Указав на Жан-Франсуа, она кивнула.

— Вот это. Идеально.

Она оттолкнула бутылку сапогом, насупившись.

— Диор была малость в сиську.

Летописец усмехнулся и перевернул на новую страницу, когда Селин снова взялась за свой рассказ.

Пир той ночью начался довольно неплохо. Его давали в величайшем зале, какой кто-либо из нас когда-либо видел. И вновь стены были золотыми, преломляя свет того, что, верно, было тысячей химических шаров, подвешенных в златостеклянных люстрах вверху. Секстет мастеров-вещунов из Opus Grande⁵¹ играл на антресоли, и воздух был ярок от разговоров, смеха и прекрасной песни. Пять великих столов были застланы красным бархатом, украшены золотой статуарией и лозами холланфеля. Шестой шёл поперёк прочих, отведённый для царственной фамилии и их свиты.

Вассалы Императрицы прибыли в Августин со свежими войсками, призванные со всех южных пределов Элидэна. Всякий благородный дом города был приглашён их приветствовать, и всякое приглашение принято — все жаждали уловить взгляд той девушки, что откусила правую руку Железной Деве, исцелила больных и умирающих и заставила всё население Августина безнадёжно, целиком в неё влюбиться.

La demoiselle du Graal.

Мать Марин и я не присутствовали — чаши со святой водой стояли у каждой двери, всякая утварь в виду была серебряной. К тому же не подобало бы Мёртвым сидеть со знатью. Но Диор дали почётное место за столом ниже Императрицы, её капитаны подле неё: Хоакин Маренн, блистательный в тёмном дублете с разрезными багряными рукавами, и Рейн а Мэргенн, Принцесса Земель Низких и Высоких, убранная в платье изумрудной зелени с открытыми плечами. Несколько Развязанных тоже присутствовали; те Каллумы, и Шерроды, и Лиамы, что никогда не отходили далеко от Диор. Но грубые котты, нацарапанные её гербом, были заменены на сукно тончайшего кроя, и герб её был выведен теперь не мелом, но серебряной нитью.

Сама Диор была в прекрасном, но строгом платье бледного атласа. Её пепельные локоны были распущены, достаточно длинные, чтобы струиться за плечи, и наш мотылёк прятался под ними. Единственным её украшением было то золотое колесо, подвешенное над хорошо скрытым декольте. В целом она была картиной целомудренной и святой добродетели и примерно настолько же уютно чувствовала себя в той позе, как ты можешь вообразить.

— Ещё вина.

Таков был рефрен уже час, и паж, что ей прислуживал, выглядел заметно сомневающимся, когда Грааль помахала кубком у него под носом. Кубок был из золота — в отличие от всякого иного гостя на пиру, Диор не могла пить из серебра. Рейн и Хоакин обменялись встревоженным взглядом, когда юноша снова его наполнил.

— Ты уверена, что тебе стоит…

— Ей тоже ещё, — сказала Диор, кивнув на чашу Рейн.

Хоакин прочистил горло.

— Диор, я не больно силён в царственных пирах, но, коли гадать, отрубиться в луже собственной блевоты — не совсем модно.

— Принеси ему целый графин, — сказала Диор, глянув на пажа.

— Я знаю, ты нервничаешь, — прошептала Рейн. — Знаю, Марин и Селин давят на тебя, чтобы ты поговорила с Императрицей. Но я не уверена, что напиться до шатания прямо перед тем, как сообщить Изабелле, что тебе нужен её трон, — мудрейший план.

— А почему, чёрт возьми, я, по-твоему, пью? — Диор опрокинула чашу, глянула на высокий стол. — Я пытаюсь набраться яиц спросить её, Рейн. Габ всегда говорил, что ничто так не держит тебя ровно, когда начинаются крики, как глоток храбрости.

Грааль глянула вниз в свой кубок и вздохнула из самой глубины груди.

— Боже, как бы я хотела, чтобы он был здесь.

— Феба скоро вернётся, — сказала Рейн. — Габриэль подле неё, я ув…

— Вы здоровы, мадемуазель Лашанс?

Вопрос пришёл от царственного стола, поднявшись ровно настолько, чтобы быть услышанным над болтовнёй и менестрельской песней. Глянув на помост, Диор обнаружила, что смотрит в холодные сапфировые глаза Филиппа де Августина. Пригожий молодой принц был одет в дублет золотого бархата, расшитый единорогами и мечами своего дома. Он сидел по правую руку матери, но по левую от Изабеллы высокое сиденье Императора, как всегда, пустовало.

— Я чудесно, Величество. — Диор снова протянула чашу. — Merci, что спросили.

Филипп смотрел, как паж приносит ещё графин и наливает. В отличие от большей части горожан, молодой Принц оказался по большей части невосприимчив к святому пылу, окружавшему Грааль. Хоть она и творила чудеса, Диор водила компанию и с закатными плясуньями, и с вампирами, а Принц питал мало почтения к тем и другим. Но более того, Диор являла собою коренной сдвиг власти при дворе, а если и есть под небом одна порода, что негодует на сдвиги власти, то это те, кто уже у власти.

— Вам по нраву наш пир? — спросил Принц.

— Он восхитителен, merci. У меня прежде не было особой возможности пить настоящее вино.

— Оно бывает и в бочках, коли предпочитаете.

Диор пропустила колкость мимо ушей и бросила задумчивый взгляд на Хоакина.

— Быть может, ведро? Может пригодиться позже, когда я буду немодной.

— Жду представления с нетерпением, — ответил Филипп, губа изогнута. — Мне любопытно, не…

— Как продвигается ваш поиск, мадемуазель Лашанс?

Менестрели играли дальше, но часть ближней болтовни смолкла, когда Императрица Изабелла перебила сына, и знать и клир подались ближе, силясь подслушать.

— Поиск, Ваша Милость? — отозвалась Диор.

Изабелла улыбнулась.

— Освящённый Клинок.

Диор глотнула ещё, тянула время для мысли. По правде, тот поиск был чем-то вроде больного места. Когда Марин сообщила ей, что после месяцев поисков наконец отыскала Чёрного Льва, идущего со своей армией к Сан-Максимиллю, Диор была вне себя от радости. Но когда она попросила нашу Приори известить моего брата, что она жива, Марин оказалась… неохотна. Мать выдвинула превосходный довод — Габриэль её даже не знал и не имел причин верить ничему, что она скажет. Сочли куда разумнее послать кого-то, кому он доверял, поговорить с ним лично. Но это не только означало оставить Габриэля в неведении, но и лишало Диор ещё одной из её дражайших советниц.

Диор была не просто Святым Граалем Сан-Мишона, она была ещё и закатной плясуньей Лунного Трона. А с Фебой, ушедшей за моим братом, ей не с кем было об этом поговорить.

Страх за Габриэля, нелады с Рейн, вопросы о самой её природе — всё тяготило её разум. Не говоря уж о задаче выманить себе трон Элидэна сладкими речами.

Неудивительно, что она пила.

Но Диор села прямее, глубоко вздохнув, когда встретила глаза Императрицы.

— Феба на пути к Габриэлю, Ваша Милость. Мне сказали, она будет с ним со дня на день.

Принц отпил вина, насупившись.

— Долго барон Жеррар де Леон не внимал просьбам нашего царственного отца о помощи. Я нахожу… любопытным, что его внук-бастард собрал столь великое воинство нам в защиту.

— Не совсем вам в защиту, Величество, — ответила Диор. — Марин думает, что Габ замышляет ударить по Вечному Королю в Сан-Максимилле. Но не бойтесь. Феба его уговорит. Приведёт его, его армию и Пьющую Пепел обратно в Августин. Я в этом уверена.

Изабелла подняла кубок, и вино едва смочило её губы.

— Мы держали долгий совет с нашими генералами, нашими прорицателями, нашим клиром в эти минувшие ночи, мадемуазель Лашанс. Как ты можешь представить, есть множество домыслов касательно правдивости твоего рассказа. И всё же наш царственный сын и главные архивисты нашли в Королевском Атенее малые следы того, что могло бы составить подтверждение. Слова о тайной кровной линии Мёртвых. О скрытой войне. О пророчестве, рождённом крестовым походом у Шарбурга.

— Простите меня, Ваша Милость. Но вы хотите сказать — ересью у Шарбурга.

Говорил пожилой человек, сидевший по левую руку от пустого кресла Императора. Это был тучный малый в голубино-белых ризах, серебряное колесо на горле, серебряные кольца на пальцах. Борода его была длинна и седа, лысеющая голова блестела в свете свечей.

— Разумеется, Понтифик Гаскойн, — улыбнулась Изабелла. — Ересью, простите меня.

— По справедливости были те мятежники, что восстали против дома Августин, подавлены. — Слезящиеся глаза пали на Диор. — И поделом были притязания их на смертную линию Спасителя заглушены.

Принц Филипп поднял кубок и пробормотал:

— Это, по меньшей мере, наверняка объяснило бы почти полное отсутствие упоминаний о них в царственных архивах.

— Малое знание — опасная вещь, Величество, — сказал Понтифик, принимаясь за третью порцию грибной похлёбки. — Не согласитесь ли вы, Верховная Инквизитриса Майя?

Старик глянул на пожилую женщину подле себя. Несмотря на роскошное окружение, Верховная Инквизитриса была одета в простую чёрную кожу, кроваво-красную котту, расшитую цветком и цепом Ангела Наэля, чёрная перчатка на её правой руке. Снедь её была нетронута, кубок наполнен водой. Хоть её войска и не предпринимали прямых действий на сей счёт, насколько мы знали, смертный приговор, выписанный Габриэлю и Диор, ещё не был отменён Башней Слёз. Ответ Инквизитрисы был мягок, как трубочный дым.

— Очень опасная вещь, Понтифик Гаскойн.

— И всё же, — улыбнулась Изабелла, — в бурю мудрая женщина молится Богу, но гребёт к берегу. В грядущей битве нам стоит использовать всякое преимущество, что у нас есть, oui?

Принц Филипп кивнул.

— Король-Труп отступил в Сан-Максимилль, но он вернётся с морозами. С войсками, что собрал дом де Леон, мы можем встретить Восса силой, с которой придётся считаться. Но если бы мы могли вернуть солнце…

— Мудро ли так полагаться на обещания Мёртвых, Величество? — спросила Инквизитриса. — Вы вправду верите, что Господь Бог вверил бы нашу судьбу трупам и детям?

— Если всё на земле — замысел Господа, то и приход мадемуазель Лашанс должен быть его святым промыслом, — сказала Императрица. — Весь Августин был свидетелем её силы, добрая Инквизитриса. Нельзя усомниться, что такие дары исходят от самого Всемогущего. Если единственное наше требование, дабы вернуть солнце, — соединить её с клинком Спасителя, это кажется дешёвой ценой, нет?

— Ваша Милость…

Диор прочистила горло, глянув на Рейн.

— Я… боюсь, цена может быть не столь дешёвой.

Изабелла склонила голову.

— Вот как?

Грааль втянула долгий вдох, будто пред глубочайшим прыжком. Рейн сжала ей руку, Хоакин смотрел с неугасимой верой. И, встретив глаза Императрицы, она заговорила.

— Пророчество Эсаны гласит, что я должна быть соединена с мечом, которым мой предок пытался объединить весь Элидэн. Но чтобы вернуть солнце…

Диор схватила кубок и сделала долгий глоток.

Бровь Изабеллы поднялась едва-едва.

— …я должна воссесть на Пятисложный трон, что он стремился выстроить. В день Праздника Девы, через несколько месяцев… — Грааль взглянула на Императрицу, глаза полны детской надежды. — …я должна быть коронована Императрицей всего Элидэна.

Вся болтовня смолкла, все шепотки стихли, даже вещуны-певцы прекратили играть. Императрица Изабелла сидела недвижно, Принц Филипп выглядел недоверчивым, Рейн схватила собственный кубок и осушила его одним глотком. Тишина, огромная и полная, пала на зал, нарушенная наконец сдавленным хихиканьем.

Это был Понтифик, краснолицый, с полным ртом, безуспешно пытавшийся подавить смех платком. В конце концов старик оставил свою попытку, сорвавшись в припадок где-то меж кашлем и гоготом. Подле него суровая Верховная Инквизитриса тихо усмехнулась, и знать вокруг высокого стола вскоре присоединилась, и тишину сменили раскаты смеха, ещё более жуткие.

— В-вы? — сумел просипеть Гаскойн. — Императрица?

— Я об этом подумала! — объявила Диор, перекрикивая гогот. — Это не обязательно навсегда! Пророчество говорит, что мне нужно воссесть на Пятисложный трон, но не что я должна его удержать! Так что вы просто коронуете меня на Празднике Девы, а на следующий день я могу отдать его обратно!

— Впечатляюще, — усмехнулась Инквизитриса Майя. — Отступница и предательница.

Хоакин поднялся на ноги, мрачно глядя, и грохнул кулаком по столу.

— Диор Лашанс не предательница. И я не потерплю, чтобы кто-то звал её так, мадам.

— Ты угрожаешь насилием в этих залах, мальчик? — спросил Принц.

— Я ничем не угрожаю, Высочество, — прорычал Хоакин.

Собрание было теперь в тихом смятении, смех растворялся в гомоне шепотков, когда люд начал осознавать, что Грааль, быть может, и впрямь серьёзна. Диор потянула Хоакина обратно на место, когда Филипп взглянул на Изабеллу, совершенно выведенный из себя.

— Матерь, это возмутительно. Долго ли ты намерена потакать этому безум…

Изабелла подняла руку, не удостоив сына взглядом. И, хоть и явно недовольный тем, что его снова заставили умолкнуть, наследник империи прикусил язык.

— Вы простите нашему сыну его манеры, мадемуазель Лашанс. Иные люди упорствуют в речах, даже когда не ведают, о чём говорят.

Намёк был понят, и через несколько мгновений вся болтовня стихла, тишина вновь снизошла на пиршественный зал. Многозначительно глянув на антресоль, Императрица снова пустила вещунов-певцов играть.

— Вы с Габриэлем де Леоном, верно, прекрасно поладили, мадемуазель Лашанс. Ни один из вас не больно-то создание тонкости, не так ли?

— Ваша Милость, прошу, поверьте мне. Я не хочу трона, я лишь хочу, чтобы всё это кончилось!

— И в этом, сладкое дитя, ты не одинока. Народ Элидэна — все мои дети, и нет ничего, чего я не отдала бы, чтобы увидеть, как солнце вновь восходит для них, истинное и яркое. Но то, о чём ты просишь, — нелепо. Потомок Максимилля Мученика правил этой империей с тех пор, как она была выкована. И хоть дары твои бесспорны, а наша благодарность за избавление нашего города неизмерима, ты…

— Богохульница, — усмехнулся Понтифик.

— Убийца, — добавил Принц.

Инквизитриса кивнула.

— И шлюхино отродье.

Взгляд Изабеллы принёс тишину. Но глаза её были печальны, когда вернулись к Диор.

— Времена отчаянные. Но коронование монарха — святое деяние, вершимое главой церкви Всемогущего, не пред двором, но пред паствой. Serment Impérial приносится пред Богом, и Девой-Матерью, и всеми ангелами небесного воинства. Я не император. Но будь он здесь, мой супруг наверняка дал бы совет, как и я: что Пятисложный трон Августина — не трактирный табурет, на котором венец империи можно перекидывать туда-сюда, точно зёрнышко в игре в напёрстки.

Глубоко в недрах Суль-Аддира Жан-Франсуа перевернул страницу и усмехнулся.

— Наша добрая мадемуазель дю Грааль была едва ли искуснейшим из политиков, не так ли?

— Нет, — ответила Селин. — Но до тех пор ей и не было в том настоящей нужды. Диор начала жизнь мошенницей. Воровкой. Она стала закалённой в боях предводительницей, способной воодушевить толпы взмахом одной окровавленной руки, да. Но, по правде, хоть у неё и была хитрая, подзаборного рода смекалка, она не была придворной. Не была государственным мужем. И пока Изабелла глядела на неё в упор, холодная и властная, становилось ясно, насколько Диор здесь не по плечу.

— Ваша Милость?

Глаза Изабеллы сместились.

— Принцесса а Мэргенн.

— Простите меня, — сказала Рейн, присев в реверансе совершенной формы. — В вашей неизречённой мудрости вы наверняка уже это рассудили…

— Лесть — утешение неимущей женщины, Принцесса. Нам не нужно поддельное золото.

Рейн опустила разноцветный взор, осторожно сменив тон.

— Тогда простите меня снова, Ваша Милость. Но мне думается, я вижу решение нашей дилеммы.

— Говори же. Но молю, дай нашему доброму Понтифику миг проглотить, дабы он не подавился.

Старик снова принялся за трапезу, промокая бороду салфеткой и бормоча извинения. Все уши были теперь обращены к Принцессе, когда она подняла подбородок. Рейн стояла высоко, гордо; дочь Оссвея, но взращённая среди этих благороднорождённых змей и хорошо сведущая в музыке, под которую они качались.

— Моё знание пророчества несовершенно. Но из того, что сказала нам Марин, мертводнь окончится, когда потомок Спасителя сядет правителем этой державы. Но правителю не обязательно сидеть на самом Пятисложном троне. Императоры и Императрицы правят бок о бок. Если бы та Императрица была обвенчана с Императором линии Максимилля, правление дома Августин могло бы продолжиться невозбранно. И более того… — Рейн сглотнула, глянув лишь на один удар сердца на Диор, — …плод такого союза был бы крови Августина и Спасителя, сплетённых воедино.

Зал снова смолк теперь, и свет осознания забрезжил в глазах клира, знати, Принца, но более всего — самой Диор. Глаза её были широки, голос сорвался, когда она шепнула:

— Рейн…

— Вы говорите, что нет ничего, чего вы не отдали бы, чтобы увидеть, как солнце вновь восходит для вашего народа, истинное и яркое, Ваша Милость, — сказала Принцесса. — И я, со своей стороны, вырезала бы язык из головы всякому, кто назвал бы вас лгуньей. Вечный Король вернётся с зимней глубью, но с дневным светом на нашей стороне эта война кончится завтра. Так что, похоже, цена за победу над Мёртвыми, сколь бы крутой она ни была, должна быть уплачена лишь одной из нас в этом зале.

Разноцветные глаза снова пали на Диор, полные теперь слёз.

— Быть может, несколькими из нас.

Рейн стиснула тогда челюсти, укрепляя свою решимость.

— Обвенчайте вашего сына со Святым Граалем, Ваша Милость. Соедините линии Августина и Спасителя, правление неба и земли, ставшее одним. Верните солнце в наше небо и надежду — в наши сердца. Отдайте свой венец первородному сыну, а его руку — дочери небес, а ваше имя — страницам истории как той, что спасла всю эту империю.

— Матерь…

— О, тише, Филипп.

Принц насупился, щёки заалели от ярости. Изабелла была недвижна, глаза сияли, точно гранёные самоцветы. Её Понтифик и Инквизитриса оба были непреклонны, тверды в своих убеждениях об этих богохульствах. Но вокруг нас, в умах всякого маркиза, и графа, и барона, мы ощутили теперь трепет.

Шёпот.

Все ведь видели святую работу руки Диор. Больные исцелены. Город спасён. Сам Вечный Король бежал пред её божественным гневом. И, глядя на неё теперь, облачённую в голубиную белизну и золото рукою самой Изабеллы, Диор Лашанс выглядела до последнего дюйма святым дитятей небес. Подобающая невеста для храброго юного принца Августина. Их союз обеспечил бы продолжение кровной линии Максимилля Мученика, соединённой с линией самого Всемогущего. И когда придворные Золотых Чертогов снова принялись перешёптываться меж собою, одно стало теперь предельно ясно благодаря Принцессе а Мэргенн.

Единственный венец за возвращение солнца был и впрямь дешёвой ценой.

Рейн смахнула с обожжённых слезами ресниц и медленно заняла своё место. Диор поднялась безмолвно и побрела, спотыкаясь, к выходу. А Филипп, первородный сын Александра III, взглянул на свою маму с вопросом в глазах.

Жан-Франсуа цокнул языком, качая головой, когда обмакнул перо.

— Вот это политик.

— Зачем ты это сделала?

После они стояли в опочивальне Диор, одни, но не одни. Покой был хорошо обставлен, сплошь золото, бархат и красное дерево. Пламя плясало в великом очаге, преломляясь на графинах вина и хрустальных кубках на каминной полке, и жар его заставлял наши крошечные крылья дрожать. Рейн сидела в мягком бархатном кресле, разноцветные глаза прикованы к Граалю. Диор расхаживала пред тем огнём, голос срывался от негодования, когда она обернулась к принцессе.

— Зачем, чёрт возьми, ты это сделала, Рейн?

— Что именно сделала?

— Ты знаешь, о чём я, не строй из себя дуру! Зачем ты так сцепилась с Изабеллой?

Принцесса поджала губы, вздохнув, когда глянула в пламя.

— Я выросла при этом дворе, помнишь? Я знаю, как думают эти люди, Диор. Если бы мы предложили брак Филиппу наедине, там бы эта мысль и умерла. Но теперь этот вопрос живёт в умах всякого генерала, всякого лорда, всякого вершителя власти в этом городе. Изабелла вошла в династию через замужество. Она правительница-женщина, овдовевшая на троне, и Августин лишь по имени. В том зале камень нельзя было бы бросить, не попав в человека, что не сменял бы её на Филиппа. На наследника-мужчину крови Августин.

— А почему ты сперва не поговорила со мной?

— А что бы ты сказала?

Диор мрачно глядела, ледяно-синие глаза стали расплавленными в свете того пламени.

— Про то, что меня продают, как корову, тому жеманному говнюку?

— Принц Филипп — добрый человек. Храбрый воин. Его люди его обожают.

— Не знаю, от чего меня сильнее мутит. От мысли о нашем союзе или от того, как ты говоришь о его плоде пред полным залом слюнявых аристократишек-дрочил!

— Династия Августин пережила шесть столетий, Диор. Нет для них ничего важнее мысли о преемстве. — Рейн поднялась теперь на ноги, гнев сиял в её фейских глазах. — Я старалась подсластить чашу. Ты дочь уличной девки, ради Бога, а мы пытаемся усадить тебя на трон целой окаянной империи! Сладкая Дева-Мать, ты хочешь покончить с мертводнём или нет?

— Разумеется, хочу!

— Тогда чего ты лезешь мне в зад за то, что я пытаюсь помочь тебе это сделать?

— Потому что я…

Диор обернулась к пламени, отблеск огня плясал на бледной синеве.

— Я просто…

Грааль покачала головой, ругаясь себе под нос. И с рыком она ударила кулаком по каминной полке, её здоровая рука сжата в кулак до белых костяшек. Удар был грозен, и силы в её порченой крови хватило, чтобы расколоть камень. Но она оставила за собою красный мазок, костяшки рассечены до мяса.

Диор зашипела, окровавленные пальцы укрыты в её искалеченной руке. Она попятилась, снова выругавшись, дрожащие губы сжаты в нить. Рейн смотрела, проговорив тихо в тишину:

— Ты в порядке?

Диор глядела на свои кровоточащие костяшки, ссадины уже начинали затягиваться. И, обернувшись к девушке, которую обожала, Грааль покачала головой и шепнула:

— …Нет.

— О, любовь моя, — выдохнула Рейн.

Грааль опустилась на колени, и Принцесса скользнула вниз ей навстречу, и Диор уже плакала, когда они обвили друг друга руками. Рыдания Диор были до самых костей, сотрясающие, и вся скорбь, и кровь, и боль, и потери последних месяцев изливались из неё потоком. Рейн тоже плакала, глаза закрыты, пока девушка в её объятиях дрожала, как лист.

— Всё хорошо, — шептала она, разглаживая те пепельные локоны. — Всё хорошо, Диор.

— Всё нехорошо, — ответила Диор, лицо вжато в волосы Рейн. — Я нехороша. С тех пор как Габ ушёл, всё пошло к чертям. Я никогда не думала, что будет вот так. Я никогда…

Грааль закрыла глаза, держась за Рейн как за саму жизнь.

— Прости, что я не поговорила сперва с тобой, — прошептала Рейн. — Честно, я и сама-то начала обдумывать эту мысль лишь сегодня вечером. Я и прежде её жевала, но казалось это блажью, а вот то, как Филипп глянул на мать, когда она прилюдно его осадила… — Принцесса покачала головой. — Это просто… вдруг обрело смысл для меня. Будто я увидела это новыми глазами.

Рейн стиснула крепче, руки вокруг Диор.

— Но ты права. Прости меня.

Диор шмыгнула носом, голос её был лишь шёпотом.

— Знаешь, с тех пор как Рафа и Хлоя нашли меня в Лашааме, я ждала, когда упадёт второй башмак. Ждала подвоха. Гребаной цены, что мне придётся заплатить, и вот она. Всё как всегда. Все, кто мне дорог, либо уходят, либо их отнимают. Мама. Тофф. Рафа. Бел. Сирша. Хлоя. Габ. Феба.

Она глубоко вздохнула.

— Теперь ещё и ты.

Рейн покачала головой, обхватив лицо Диор ладонями.

— Диор, я никуда не ухожу.

Грааль встретила глаза девушки повыше, её собственные влажны от слёз.

— Тогда поцелуй меня.

Рейн дрогнула, тяжело сглотнув.

— Я…

Диор склонилась ближе, шепча, и обожжённые слезами губы искали губ Рейн.

— Поцелуй меня.

— …Не могу.

Рейн отстранилась из объятий Диор, вздохнув.

— Сколько раз ты будешь заставлять меня играть злодейку? Мы не можем, Диор.

— Ты меня больше не любишь?

— Разумеется, люблю, но…

— Но что?

— Но Коннор а Лахлайн — твой отец и мой! Ради Бога, мы сводные сёстры!

— Мы этого не знаем! Феба лишь подозревает, что ты дочь Коннора; нет никаких доказательств, кроме цвета твоих глаз! Она может ошибаться, она может…

— А если нет? — Рейн поднялась на ноги, недоверчиво теперь. — Ты хотела бы, чтобы мы этим рискнули? Достаточно греха в том, что мы делали, не говоря уж о том, чтобы вкусить тот грех удвоенным!

— Не говори так, — взмолилась Диор. — Нет, не зови нас грехом. Не важно, что говорит какая-то пыльная книга, я знаю, что я чувствую, Рейн. И знаю, что ты чувствуешь то же.

— Я знаю, что у меня есть обязанности. У нас обеих! Всё здесь пляшет на острие ножа, Диор! Тебе нужно удержать благосклонность этого города, коли есть надежда воссесть на трон. Ты теперь целомудренная и святая дева, но если поползёт слух, что Принцесса Низкого и Высокого и Грааль Сан-Мишона не только соединены в неестественной похоти, но ещё и сёстры…

Диор вздрогнула тогда, будто Рейн её ударила.

— Неестественной.

Рейн втянула успокаивающий вдох.

— Я не это имела в виду. Я говорю, как это увидят другие. Это имперский двор, Диор, ты понятия не имеешь, сколь ядовито шипят эти змеи. Я была взращена среди элидэнской знати, я знаю, как они думают. Ты должна довериться моему совету здесь.

— Это то, что ты имела в виду.

Диор поднялась на ноги, дрожа теперь.

— И хуже того — это то, что ты думаешь.

— Нет.

Рейн потянулась к Диор, но Грааль отступила.

— Сладкая Дева-Мать, какой же гребаной идиоткой я была, — выдохнула она. — Всё это время ты говорила мне, что не готова. И меня это устраивало, честно, устраивало. Я думала, это оттого, что тебя воспитали набожной, что ты придёшь ко мне со временем, но…

Грааль усмехнулась, и слёз больше не было в её глазах.

— Неестественной.

— Диор, прошу…

— Убирайся отсюда, Рейн.

— Диор…

— УБИРАЙСЯ КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ!

Грааль схватила графин с каминной полки и швырнула его в стену. Хрусталь разбился на тысячу сверкающих осколков, вино брызнуло, точно кровь, стекая по камню. Девушки глядели друг на друга, щёки заалели, кулаки сжаты, утопленные в изнеможении, ярости и глупой гордыне. Так далеко они зашли вместе, столь многим поделились — и вот теперь это лежало, расколотое и сверкающее, на полу.

— Ты трусиха, Рейн а Мэргенн, — прошипела Диор. — Трусиха и гребаная лгунья.

Рейн стиснула на это челюсти, ярость кипела в зелёном и синем её глаз. Но она была взращена в этих залах, помнишь. Взращена среди змей. И, вместо того чтобы выйти из себя в ответ, дочь Ниав Девятимечной склонила голову и прошипела:

— Моя Госпожа Грааль.

— Принцесса, — ответила Диор.

И, хлопнув дверью за собою, Рейн вылетела из покоев.

Мы притворялись, будто читаем, когда Диор пришла к нам.

Как я тебе говорила, Марин и я содержались как «гости» по милости Императрицы, но нашей темницей было целое крыло Château Impérial, со множеством опочивален, обнесённым стеной двором с мёртвыми деревьями и библиотекой, достаточно огромной, чтобы соперничать с той, что под Приорией Сан-Ива. Томам не было числа — больше, чем любой смертный мог бы надеяться прочесть за свою жизнь. И, как водится у богатых и их книг, большинство было совершенно нетронуто.

Мы и впрямь были не в настроении читать, но в библиотеке было тихо, и среди тех полок было до крайности мало отражающих поверхностей. Мы задёрнули шторы, чтобы укрыть стекло, и сидели на величавом кожаном диване при свете единственного химического шара, с золотообрезным томом на коленях. Но наше внимание было на крупице нашей крови, что ехала среди пепельных локонов Диор, пока та топала по роскошно убранному коридору.

Горстка Развязанных спешила следом, сапоги топотали по мраморным плитам. Всякий из них выглядел неуверенным; их мессия была полна яростью, какую они редко видели. Диор была крошечной бурей, искалеченная рука сжата в полукулак, другая обвита вокруг хрустального графина, пока она неслась по коридору, останавливаясь, чтобы отхлебнуть глоток-другой.

Тук-тук-тук.

Мы глянули на великие двустворчатые двери библиотеки.

Тук-тук-тук.

— Селин, ты там?

— Иду, Диор.

Мы отворили двери, и там она стояла; одетая в белое, губы смазаны красным. Она плакала, обвиняющие глаза на дюжине стражей за нашей дверью, её Развязанные собрались позади с лицами, что простирались от оторопи до тревоги. Наши стражи были вооружены серебром, облачены в ливрею Святой Инквизиции; багряные котты, расшитые цветком и цепом Наэля, Ангела Блаженства. Они были зловещей на вид компанией, заведовавшей нашим содержанием с тех пор, как мы впервые прибыли. Всё ещё держа свой графин вина, Диор провела рукавом по мокрым от слёз щекам.

— Дай мне пройти, ты, ёбаноглазый свиномудик.

Капитан-инквизитор был дюжим ломтём недоваренной говядины по имени Мулен, с жестоким взором и холодной ухмылкой того, кто пинает котят забавы ради.

— Прошу прощения, мадемуазель дю Грааль. Но Верховная Инквизитриса дала приказ, что Мёртвым не дозволено принимать посетителей.

— Что ж, Императрица нынче в церкви объявила меня спасительницей этого города, наверное, в десятый раз за месяц, — рыкнула Диор. — И я где-то в двух глотках вина и одной дрочке от того, чтобы усадить свой ладный зад на трон. Так что коли ты ищешь, как разозлить не тех людей, ты идёшь верной дорогой, говнодых.

— Прошу, простите её, капитан, — сказали мы. — Она расстроена.

Мулен стиснул челюсти, безмолвный, как могила. Последователи Ангела Наэля славились как беспощадные фанатики, враги еретикам по всей империи, верные до смерти. Но, пристально глядя на Диор, седой солдат пробормотал:

— Мой сын был на стенах у Ластбриджа в тот день, когда вы бились с Девой на Плас-Сан-Антуан. Богу ведомо, какая судьба могла бы его постичь, не будь вас.

Кивнув своим солдатам сделать то же, капитан наконец отступил в сторону.

— Считайте наш долг уплаченным.

Присмиревшая теперь, Грааль пробормотала благодарность, прошмыгнув мимо инквизиторов с опущенными от стыда глазами. Кивнув нашим стражам, Развязанным Диор, мы затворили дверь за нею, обернувшись посмотреть, как она плюхается на диван. Вино плеснуло из её графина, и она выругалась, размазав пятно по бархату своей искалеченной рукой.

Мы забрали вино, сели напротив.

— Ты пьяна.

— Габ сказал бы, что я навеселе, — ответила Диор, тяжело моргая. — Но это первый раз, когда я выпила столько вина, и, честно, не вижу, что в этом такого, блядь, весёлого.

— Празднуешь победы или топишь печали?

— Этих ублюдков не утопить, Кастия. Они плавают лучше меня.

Мы кивнули.

— Что-то насчёт брачного предложения?

Глаза её заострились тогда.

— Прослышала, да?

— Мы слышим многое, Диор. Даже запертые здесь.

Она насупилась, проведя одной рукой по волосам.

— Что за карнавал дерьма. То есть, можешь вообразить? Я замужем за тем жеманным аристократишкой-дрочилой?

— Честно, прямо сейчас это не кажется худшим из вариантов.

— Ну, пинок в лицо лучше сапога в промежность. Но в любом случае ты всё равно пробуешь на вкус подошву. — Мрачно глядя, она потянулась за вином. — Слава Богу и Деве-Матери, Габ скоро будет здесь с Фебой. Он поговорит с Изабеллой, он разгребёт всё это дерьмо.

Мы выхватили графин из её досягаемости, насупившись.

— Ты всё ещё не видишь, да?

— …Не вижу чего?

— Тебе не нужен Габриэль, Диор. Тебе не нужны ни Феба, ни Рейн, ни Марин, ни я. Сильнейшие огни рады ветру, mon amie. А твоё пламя превосходит всех нас. Это ты спасла этот город. Это от тебя бежали бессмертные легионы.

— Бежали? Или просто попятились на время?

Она подалась тогда вперёд, локти к коленям.

— Тебя это не тревожит? Что мы всё ещё не знаем, какого хрена Воссу от меня нужно?

— Это не важно, Диор. Мы никогда не дадим ему тебя забрать.

— Но разве ты не хочешь знать? То есть, если на кону здесь судьба всего мира, почему мы играем лишь половиной колоды?

— Нам не дано познать ум Вечного Короля.

— Но мы можем познать ум его дочери.

Наша челюсть стиснулась на это. Глядя в графин меж нами, мы увидели отражение, что двигалось на стекле. Тень, огромная и невозможная, что перекатывалась под нашей поверхностью. Мы вспомнили тот собор зеркал внутри нас. Ту церковь душ, выстроенную лишь нашим разумом. Мы могли бы там с нею столкнуться, быть может. Выяснить, кто здесь истинный мастер.

Но когда тень на хрустале вздулась, мрачно глядя на нас, мы отвели глаза. И, глянув на Диор, мы вздохнули.

— Боюсь, мы недостаточно сильны, чтобы вырвать истину у Алины, mon amie. Ты не можешь вообразить её силу. Её ненависть к нам. Но в конце концов это не будет иметь значения. Когда ты воссядешь на трон, а чёрная завеса над небесами раздёрнется, Восс и какие бы замыслы он на тебя ни имел, будут оставлены в пепле. Носить обручальное кольцо, пусть даже данное… жеманным дрочилой… кажется малой жертвой за это.

— Думаешь, мне стоит это сделать?

— Думаю, не важно, что мы об этом чувствуем. А что чувствуешь ты?

— …Как дерьмо.

Она прикусила губу, обхватив себя руками.

— Я знаю, что здесь на чаше весов больше, чем просто я и Рейн. И вся эта сестринская дребедень скрутила нас обеих набок. Но… больно было, когда меня так перебрасывали прилюдно. Использовали, как фигуру в какой-то игре. Я… я не думала, что она думает обо мне так.

— Принцесса делает то, что считает должным. Как ты говоришь, это касается не только тебя.

— Всё равно больно.

— Так всегда, Диор. Не зря поэты объявляют любовь уделом глупцов.

— Говоришь по опыту, а?

— Можно и так сказать.

Диор печально улыбнулась.

— Ты ведь всё ещё должна мне конец своей истории.

— Тебе полагалось заслужить тот рассказ своими достижениями в искусстве сангвимантии. А ты прискорбно забросила свои упражнения в последние ночи. — Мы склонили голову, улыбка скрыта за нашей маской. — Хотя, признаём, когда ты билась с Кестрел, ты выказала немалое владение нашими уроками. Это нас порадовало, Диор.

Грааль слабо улыбнулась, качая головой.

— Я толком не помню… Когда я была волчицей, это будто… щуришься сквозь дым. Я могу увидеть себя, если постараюсь, но это словно я вспоминаю историю, что кто-то другой мне рассказал. Я помню боль, когда пала Рейн. Помню, что знала: Кестрел — мой враг. Что я её ненавидела. Но… немногим больше.

— Ты пробовала с тех пор? Плясать?

— Нет, — вздохнула она. — Слишком напугана тем, что может случиться. Без Фебы здесь…

— Мы не можем советовать тебе в таких делах. Но мы предположили бы, что, когда пала Рейн, ты стала созданием инстинкта. Ты не думала. Ты действовала. Ровно как в ту ночь, когда мы напугали тебя на «Искательнице Рассвета». Эта сила внутри тебя, Диор. Часть тебя понимает, даже если целое — нет.

Она усмехнулась.

— Не думать, иными словами? Просто делать?

— Лучше думать об этом как о доверии к себе. У тебя золотое сердце, chérie. Мы советовали бы тебе ему внимать. В делах крови. Судьбы. Супружества. — Она глянула на это вверх, насупившись. — Или в любом ином отношении. Оно знает, что правильно. Всегда знало.

— Если бы ты спросила его вчера, оно сказало бы тебе, что Рейн права. — Глядя в сумрак, Диор покачала головой. — Но, как я говорю. Это касается большего, чем я и она.

— А любовь — для глупцов.

Диор глубоко вздохнула, облизнув вишнёво-красные от вина губы, когда встретила мои глаза.

— Думаю, мы уже прошли всю эту историю с девятью жизнями. И если у тебя нет желания, я понимаю. Но если ты хочешь об этом поговорить…

— Больно об этом говорить, Диор. Хоть всякий выбор, что я когда-либо сделала, привёл меня к этому, к тебе… — Мы глянули на графин, тени свернулись на тех крошечных отражениях. — Долог и тяжёл путь из ада, mon amie.

— Ты когда-нибудь рассказывала кому-нибудь? Что случилось?

Нам показалось, что мы услышали тогда тихий звук, будто трепет крошечных крыльев. Мы глянули на полки, на тени, и слова Марин звенели у нас в ушах.

— Нет.

Диор откинулась на диване, не отрывая глаз от моих. Я была поражена тем, сколь величавой она тогда выглядела. Сколь сильно она выросла за этот последний год. В ней был теперь огонь, что вздымался месяцами, но вспыхнул сполна после той битвы с Кестрел. Порой это было трудно помнить, но эта девушка стояла на пороге лишь восемнадцати лет на этой земле. Сколь бы причудливым это ни казалось, когда мы начинали, мы могли теперь видеть её сидящей на троне, убранной в имперское золото. Дитя двух миров, что могло бы соединить Лунный Трон и империю воедино, ровно как пытался сделать её предок Айлид. Как пытался сделать Спаситель. Столько силы и потенциала покоилось в ней. Столько надежды. Она была королевой, мы знали это теперь. Королевой, что лишь ждёт своего венца.

Но более того, она была ближайшим к другу, что было у нас на этой земле.

— Я здесь, — предложила она.

И потому…

И потому.

Последняя Лиат склонила голову и вздохнула.

— Мы заговорили.

— Я рассказывала тебе о начале той ночи, Диор. О бале в Château Durand, где я приняла своё первое причастие. Когда Лоран впервые меня поцеловал. Но я не рассказала тебе её конца.

Библиотека вокруг нас была безмолвна, и я могла слышать тихий стук сердца Диор. Глаза её были на моих, бледно-синие во тьме, но мои собственные были прикованы к графину меж нами. Его лицо, отражённое снова и снова на тех гранях хрусталя.

«Предательница», — прошипел Вулфрик. «Обманщица».

Я отвернулась, обратно в ту ночь.

Даже когда я выпила Викторину досуха, я слышала переполох снаружи. Но лишь когда я выглянула с балкона, я поняла. Угодья замка были полны людей — гулякой с бала, что пришли поглазеть, gens d'armes⁵² с горящими факелами, что прочёсывали усадьбу. Внизу, у конюшен, я видела солдат и самого Барона силуэтами на фоне встающего пламени. Я помнила, что Персиваль и Алекс покинули бал в погоне за своими целями, и я искала их в толпе. Но не могла разглядеть ни их, ни моего мастера.

— Вампир! — раздался крик.

— Мёртвые, ей-богу! Мёртвые среди нас!

Тяжёлые кулаки забарабанили в дверь опочивальни.

— Мастер Лоран? Вы здоровы?

Мой певчий вздрогнул при крике, пульс его участился. Он был покрыт кровью, ковры пропитаны красным, а измождённый труп Викторины искорёжен на полу — нельзя было скрыть, что здесь случилось. Глаза его были незрячи, но полны любви, когда он повернулся ко мне.

— Беги, Селин.

Я повиновалась, вскарабкавшись по стене и через крыши. Я могла слышать теперь лай гончих, повышенные голоса, но не остановилась оглянуться. Спрыгнув в снег и через стены замка, я бежала, прочь сквозь падающую серость, прежде чем кто-либо смог меня заметить. Я не знала, что сталось с Вулфриком или другими, ни с роднёй, на которую мы охотились той ночью, но я была уверена, что кто-то погиб, — тот жуткий крик, что я слышала, всё ещё звенел у меня в ушах, пока я скользила по полночным улицам, обратно к нашему дому.

К приории.

Сквозь боковой вход я прокралась, вниз по лестницам, по которым ступала тысячу ночей прежде. Но уже я могла чувствовать, что эта ночь иная, запах горящих свечей мешался с вонью палёных волос и мяса, пока я неслась сквозь вьющийся лабиринт под теми освящёнными залами. И, вырвавшись в нашу библиотеку, я обнаружила Алекс, уложенную на один из столов, Персиваля подле неё, голова повешена низко, щёки мокры от крови.

— Что случилось? — прошипела я.

— С-смертные.

Шёпот его был полон боли, окаймлён яростью. Я увидела, что Персиваль избит, опалён, его господский наряд в пепельных лохмотьях.

— С-Селин…

Я бросилась к Алекс, лицо искажено мукой при виде её. Она была обожжена, о Боже, обожжена столь ужасно, что я едва могла её узнать. Не стало того дивного белого платья, тех золотых локонов, плоть её обуглена до кости. Она стиснула мою руку так туго, что едва не раздавила её, глаза её выжжены слепотой, но всё же искали мои.

— Б-больно, сестрёнка. О, помоги м-мне, Всемогущий Боже…

— Алекс.

Я обернулась и увидела Вулфрика, что стоял теперь в дверях библиотеки. Вихрем он был, метнувшись к боку Алекс, агония в его глазах под стать её собственной, когда он опустился на колени.

— О, моя храбрая лиат, что они с тобою сделали?

Он взял её руку и поцеловал её, хоть она была едва ли больше, чем почернелый ком обугленных прутиков. Боль в его голосе заставила меня гадать, не стали ли он и Алекс больше, чем мастером и послушницей, — не была ли я столь занята забавами с Лораном, что упустила некую тайную интрижку под нашей собственной крышей.

— Что, во имя Бога и Иллии, случилось? — спросил он меня.

— Меня там не было, Мастер.

Глаза Вулфрика пали тогда на Персиваля; то малое лицо мокро от кровавых слёз.

— Наши ц-цели уводили пару голубков пощупать, Мастер. Они заметили меня и Алекс, когда мы тенью шли за ними от бала. Но домашние gens d'armes были подняты гамом, и они явились с ф-факелами. Алекс была уже ранена Дивоками…

Персиваль покачал головой, мрачно глядя на меня.

— Где ты была, Селин?

— Где я была? — Глаза мои сузились, скорбь укололась в ярость. — Там, где мне полагалось быть, Персиваль! Я следила за Шёпотом!

— Я велел тебе сказать Мастеру, что мы с Алекс пошли за нашими целями!

— А моя цель двигалась! У меня не было времени бегать по твоим поручениям!

— Довольно! — оборвал Вулфрик. — Сейчас не время для свар! Мы подошли близко к бедствию и должны благодарить Бога Всемогущего за его милость. Умри Алекс от пламени этой ночью, душа её была бы потеряна для огня вечного.

Он сотворил знак колеса, и Алекс простонала в агонии, когда он снова прижал её почернелые костяшки к своим губам. И я увидела, как огонь ярости вспыхнул в тех чёрных глазах.

— Мы отомстим за эти раны в свой срок. Мы найдём эту родню и предадим их…

Голос его смолк, глаза скользнули к потолку. И хоть чувства мои были не столь остры, всё же я уловила краешек этого; звук множества. Повышенные голоса. Обрывки писания. Стук, слабый, но тяжёлый, будто кулаков по дверям приории.

— …За тобою следили?

Я поняла, что Вулфрик обращается ко мне, и покачала головой, отвечая:

— Нет. Нет, Мастер. Никто не заметил моего пути сюда, я в том убедилась.

Он повернулся тогда к Персивалю.

— А за тобою?

— Я… — Он глянул на Алекс, облизнув губы. — Нет, Мастер. Никто нас не видел.

— Дитя. Несущее взрослую женщину сквозь полночные улицы? И в таком состоянии? — Глаза Вулфрика сузились. — И ни единая душа не заметила твоего прихода сюда?

Персиваль глянул на меня, страх в его глазах теперь.

— Мастер, я…

Стук раздался снова, звук рушащихся брусьев. Ужас развернулся в моём нутре, и я поняла, что после лет, проведённых под кожей Сан-Ива, мы наконец раскрыты. Я могла слышать их теперь: бегущие ноги, ревущие голоса, визжащих монахинь. Катакомбы под приорией были скрыты, но не столь хорошо, чтобы их не отрыли со временем. Мы не могли просто ждать здесь, внизу, когда нас обнаружат. Но с Алекс, столь израненной…

Я гадала, каков, верно, был этот миг в стары времена, когда солнце взошло сполна и некуда было бежать. Я знала, что Вулфрик уже пережил такой ужас, и сказания его о падении Шарбурга звенели теперь в моём уме, когда он глянул на полки вокруг нас.

— Собери писания, Селин. Не больше, чем сможешь унести. Может статься, мы сумеем вернуться со временем, но спаси самое…

Грохот раздался наверху, крик, гам десятков, сотен людей.

— Найдите вампира!

— Малую! Найдите малую!

Персиваль обескровел на это, глаза расширились.

— Принеси Грейс, — рыкнул Вулфрик, нависнув над ним. — И собери одежду. Оружие. Лопату. Мы будем спать под открытым небом завтра, благодаря твоей нерадивости. Но не думай, что на том кончится твоя кара, маленький Персиваль. — Он глянул на меня, чёрные глаза горели. — Собери святые слова. Я обеспечу, чтобы путь был чист. Ступайте, оба!

Мы сделали, как было велено, Персиваль метнулся собирать пожитки, пока я направилась к полкам. С тем малым благоговением, что дозволяло время, я наполнила сундук золотообрезными кодексами, теми евангелиями Верных, что пережили исход из Шарбурга. К тому времени, как я закончила, Вулфрик вернулся, сообщив нам, что боковой проход чист, поспеши же, поспеши. Персиваль метнулся обратно в комнату с сундучком под одной рукой и кошкой под другой, и Грейс выглядела явно недовольной тем, что её вечер прервали. Мой мастер мягко поднял Алекс со стола, и она вскрикнула в агонии, клыки её жемчужно-белы против почернелых руин её лица.

— Н-не дай мне умереть, Мастер. Прошу, не дай мне с-сгореть.

— Не бойся, моя храбрая лиат. Царствие Божие будет твоим.

Алекс закрыла свои ослеплённые глаза, кровавые слёзы стекали по обугленным щекам. Мы бежали со скоростью серебра вверх из недр приории, Вулфрик впереди, Алекс на его руках, Персиваль и я позади. Мы могли слышать, как люд бесчинствует по залам наверху, крики возмущения и вонь дыма. Вверх по вьющимся лестницам мы бежали, мимолётные тени, выливаясь наконец в холодные улицы Сан-Ива.

Холодные. Но более не пустые.

Ещё люд собрался, окружая теперь приорию. По большей части глазеющие простолюдины и возмущённый сброд, но среди них были gens d'armes в красной ливрее Барона. Они несли копья и мечи, и горящие факелы озаряли море объятых ужасом лиц, и женщина воздела один палец и закричала в ночи:

— Вампир! Боже, помоги нам, ВАМПИР!

Солдаты двинулись по укрытому снегом булыжнику, огонь в руках. С криком Персиваль уронил Грейс и бросил мне меч, шагнув им навстречу. Это были храбрецы, защищавшие свой город от чудовищ среди них. Но в конце концов они были лишь смертны, и толпа кричала в ужасе, когда мы их клали; слишком быстрые, слишком сильные, слишком ужасные, чтобы им противостоять. Но шли ещё; ещё люди, ещё огонь, смыкаясь теперь со всех сторон.

И тогда Вулфрик шагнул вперёд.

Он всё ещё нёс Алекс на плече, сломленную и почернелую. Но в свободной руке он владел своим клинком из крови, вырвавшимся из его раскрытой ладони, когда он принялся за дело. Он молил о прощении, убивая тех солдат, лицо осунувшееся и мрачное. Но в его глазах я могла видеть теперь страх; тот же ужас, что он, верно, чувствовал при падении Шарбурга, когда крестоносцы Императора хлынули в святой город, а Рыцари Крови Восса сжигали мечту Иллии в пепел.

— К западной стене! — взревел он. — Ступайте!

— Мастер, мы тебя не оставим!

— Спаси писания, ступай, Селин!

Я сделала, как он велел, срубив свежелицего мальчишку в красном Дюрана и подхватив сундук с нашими святыми текстами. Закинув его на плечо, я прорубила свой путь сквозь толпу, Персиваль подле меня, отчаянный и напуганный. Простолюдины разбегались, солдаты неслись, Вулфрик сдерживал поток храбрецов, что устремились теперь нам в спины.

Я слышала крики, падающие тела, молитвы Богу. Обернувшись, я увидела моего мастера окружённым, булыжник пропитан красным. Он стоял, как чёрный ангел, силуэтом в свете факелов, вся его страшная ярость обнажена. Но среди солдат теперь я увидела молодого приходского священника, одетого лишь в ночную сорочку, что вздымал оружие страшнее всякого пламени.

Колесо горящего серебра.

Мой мастер был столь же верным слугой Господа, как любой, кого я знала. Старейшина Эсаны, пропитанный столетиями, переживший величайшее бедствие, какое когда-либо терпела наша вера. Но пред лицом того символа Бога, что проклял нас, он был беспомощен, как юнец, пятясь с одной рукой над глазами.

— Назад в бездну, дьявол! — вскричал священник. — Господь — мой щит нерушимый!

Огонь пал тогда; дождь горящих стрел от отряда лучников, новоприбывших в хаосе. И хоть мой мастер был созданием, что плясало меж песчинками часов, он был ослеплён тем колесом в руках священника. Три стрелы вонзились; две в Вулфрика, одна в Алекс, всё ещё прижатую к его рукам. И когда те стрелы попали в цель, тот огонь занялся, точно искра в труте, изголодавшемся по давно ушедшим летним дням.

Вулфрик взревел, кафтан его занялся, и волосы с ним. Он мог бы бежать тогда, рассыпавшись в свой полёт мотыльков и упорхнув в безопасность. Но он отказался бросить Алекс той толпе. Вместо того он бил вслепую, силясь прорубить путь прочь от всего того серебра и огня, и Алекс кричала в его руках.

Я застыла, заскользив, и взревела:

— Перси, мы должны их спасти!

— Мастер велел нам бежать!

— Мы не можем их бросить!

Персиваль оглянулся, обещание кары Вулфрика висело в воздухе.

— Я ни за кого не буду гореть!

С проклятием Персиваль побежал дальше, отшвырнув свою ношу, чтобы его маленькие ноги несли его быстрее. Но, несмотря на мой страх пред теми земными огнями, пред огнями ада, что ждали, я начала прорубать свой путь обратно к боку моего мастера.

Плащ его и волосы пылали теперь, но всё же он отказывался бросить Алекс. Я бросилась в тех людей, сражаясь, как учил Вулфрик, омытая солдатами и серебром, и метнула свой сундук с писаниями, точно копьё. Он ударил священника, отбросив его назад, и то горящее колесо вылетело из его руки. И у бока Вулфрика мы прорезали кровавую полосу по булыжнику, прочь от приории и вниз по Rue des Saints. Я слышала, как Персиваль кричит о помощи, загнанный в угол новыми солдатами с факелами, его маленькое тело теперь в огне. Он кружился, горя, руки молотили, голос срывался, но мои мысли были лишь об Алекс и моём мастере.

Я могла чуять, как горит Вулфрик, пока мы бежали, шкворчащее мясо и обугливающиеся волосы, достигнув наконец фонтана Сан-Антуан. И в те воды Вулфрик низверг себя и Алекс обоих, пар зашипел и дым поднялся, когда те жуткие огни наконец угасли.

Он вынырнул с судорожным вздохом; более не тёмная краса, но опалённые руины. Но та, кого он нёс на руках, та, кого он бился так яростно спасти, — бедная, сладкая Алекс — была едва ли больше, чем обугленный скелет, что крошился в хватке Вулфрика, даже когда он сжимал её крепче. В отчаянии он впился в развалины её горла, ища жилу; некий способ выпить её последнюю каплю и нести её душу до дня суда. Но я видела тщету этого, щёки мои мокры от слёз, когда я прошептала:

— Её больше нет, Мастер.

— Нет, — прошипел он, изувеченные губы отдёрнулись от зубов. — Нет, она…

Крики раздались вдоль улицы, солдаты всё ещё в погоне, тот священник в окровавленной ночной сорочке во главе. Я схватила руку Вулфрика, когда горящие стрелы начали падать.

— Нам тоже надо уходить, иначе мы присоединимся к ней в проклятии!

Он был ранен. Страшно, ужасно обожжён, и я хорошо знала агонию, что он терпел, — и за себя, и за ту, что мы потеряли. Но всё же он покачал головой.

— Ты не бросила меня, Селин. Я не…

— Я сама найду свой путь! Теперь уходи, прежде чем ты и все, кого ты несёшь, будут потеряны в бездне вместе с Алекс!

Лицо его исказилось, глаза пали на тех надвигавшихся солдат, того проклятого священника.

— …Есть руины в Орхоме. В одной ночи к западу отсюда.

— Я тебя найду.

— Твоя верность будет п-помниться. Вознаграждена. — Он коснулся тогда моей щеки, тёмные глаза сияли. — Ты готова, Селин. К последней т-тайне нашей веры.

— Ступай, — прошептала я, плача. — Ради любви Божьей.

Солдаты были близко, стрелы падали, священник ревел. И со звуком рвущейся ткани, с запахом палёной крови Вулфрик разлетелся, и сотня мотыльков взвилась теперь в чёрные ночные небеса. Солдаты вскричали в ужасе и трепете, священник возгласил имя Бога. Но я бежала тогда, прочь сквозь мёрзлые улицы, прочь от тех голодных огней, тех праведных мужей, что искали выжечь чудовищ из своей среды. Вниз по Rue des Saints, через Quartier des Théâtres и квартал красных фонарей, и наконец к западным стенам.

Но я не бросилась через них.

Вместо того я оглянулась к Rue de la Montagne, к усадьбе барона Дюрана.

Я всё ещё могла слышать признание Лорана в любви в своём уме.

Моё собственное обещание вернуться.

И я повернулась спиной к бегству.

Вместо того я прокралась сквозь ночь, тень среди теней темнее. Улицы были запружены солдатами, факелы освещали ночь почти ярко, как день. И потому я пробралась обратно к месту моего первого убийства во имя Бога — к дому доброго отца Бофуа. Усадьбой завладел его преемник, быть может, тот самый священник, что едва не уничтожил моего мастера той ночью. Но то маленькое кладбище за домом всё ещё было там, всё ещё забытое и заросшее.

Безмолвная, как дым, я прокралась в склеп, легла среди костей и праха. И там, во тьме, я ждала.

Слушала.

Молилась.

Три ночи и дня.

Я горевала в той тьме. По бедной Алекс. Даже по маленькому Персивалю. Оба были famille, Верными, а теперь были потеряны для адского огня навеки. Я гадала, отчего Бог покарал их. Покарает ли он в свой черёд меня. Заслужила ли я это в конце концов.

Всё на земле — дело руки его…

И наконец, в тёмные часы пред четвёртым рассветом, я восстала из своей могилы.

Я была теперь голодна. Ныла. Зная, что вскоре должна навсегда покинуть Город Копий. Но хоть патрули и удвоились, Сан-Ив чуть притих теперь. Я всё ещё была в платье, что носила на бал, и стащила плащ с бельевой верёвки, чтобы скрыть могильный прах и грязь. Маска всё ещё покрывала моё лицо, но меня заметил бы всякий, кто увидел бы, и потому я прокралась вниз по Rue de la Montagne в предрассветной черноте, осторожная, как кошки.

Обратно в Château Durand.

Gens d'armes стояли в дозоре у ворот, и я ждала почти час, прежде чем улучила свой шанс, перепрыгнув стены, взобравшись на балкон у его комнаты. Я припала во тьме, недвижная, как камень, прислушиваясь к знакам, что меня заметили. Серебряное колесо висело теперь над дверью, коса девичьих волос обвивала ручки, страницы Заветов были налеплены на стекло. Но я услышала тихие шаги, ещё тише дыхание, шёпот из-за стекла.

— …Селин?

— Это я, Лоран.

— О, merci, mon dieu⁵³.

Дверь была отперта, коса разорвана, колесо снято после нескольких шарящих, слепых попыток. И вот я была в объятиях Лорана, тело его ещё тёплое от постели, запах жизни, песнь его пульса так громка, что едва не расплела меня. Он выдохнул благодарность в мои волосы, стиснув меня крепко. И, втянув меня внутрь, он прижал свои губы к моим.

По крайней мере, к губам, что он считал моими. Холодный фарфор меж нами, и лишь слепые глаза, чтобы видеть. Но всё же я прижала то, что сходило за мой собственный рот, к другой стороне моей маски, будто могла вкусить некий намёк на любовь, что он обещал.

— Я знал, что ты придёшь, — шептал он. — Папа сказал, тебя сожгли, но я знал, что ты выживешь. Я ждал тебя, любовь моя. Ждал каждую ночь.

Я поняла, что Лоран одет; лёг спать в кожаных штанах и тонком сюртуке, золотые пуговицы и бархат, красное его дома. Выскользнув из моих объятий, он достал кошель из прикроватного ящика, раздувшийся почти до того, чтобы лопнуть.

— Мы можем уехать куда угодно. Мы можем делать что угодно.

— Лоран…

— Мне всё равно, что ты есть. Мне всё равно, что они говорят. Ты не чудовище, я знаю это сердцем. Я люблю тебя, Селин Кастия. И, коли будет на то воля Божья, я буду любить тебя вечно.

Я смотрела на него в той тьме; прекрасного, полного жизни, и такая дикая надежда была в тех незрячих глазах, что это разбило моё сердце вдребезги. Я думала обо всём, что мы могли бы иметь вместе. Чем могли бы быть друг для друга. Но три ночи прошло с тех пор, как я кормилась, и голод забурлил во мне тогда, будто чтобы напомнить мне, что я есть.

Что это было.

Я знала, что наше время в Сан-Иве окончено. И хоть мы и понесли ужасный удар, моя вера была неугасима — горела ярче, по правде, с кровью Викторины теперь во мне. Я горевала, что бедные Алекс и Перси потеряны для проклятия, но я знала, что спасла другую душу от ада. Я понимала теперь, что Бог замыслил для меня. И обещание Вулфрика висело в воздухе; знание этой величайшей тайны Эсаны, заслуженное наконец.

Я не могла повернуться спиной к моей Вере теперь.

Я была неправа, навязавшись в жизнь этого мальчика. Неправа, позволив ему любить меня. Он был побегом, поняла я. Чем-то, что было моим. Чем-то, за что можно цепляться, пока всё, чем я была, угасало. Но что я по-настоящему могла ему предложить? Чем могла быть для него? Это было себялюбиво. И глупо. И мне повезло, что моё потворство не стоило ему большего, чем разбитое сердце.

Ибо разбить его я была должна…

— Лоран…

— Мне стоило бы знать.

Я обернулась, нож льда в моём нутре, когда увидела тень на балконе. Он был одет в лохмотья, тело его всё ещё руины, пальцы, точно обугленные прутики. Но глаза, что глядели из развалин того лица, я узнала бы где угодно.

— Мастер Вулфрик…

— Мастер.

Вулфрик усмехнулся, шагнув сквозь открытую дверь, его приглашение с бала держалось истинно. Сердцебиение Лорана участилось, слепые глаза обшаривали сумрак.

— …Селин?

— Ты смеешь звать меня Мастером? Когда обманула меня столь полно?

Я отступила на шаг, поставив себя меж Вулфриком и Лораном. Я была теперь утоплена в панике, ногти впивались в ладони, язык сух, как пыль.

— Как ты меня нашёл?

Я смолкла, когда кроваво-красный мотылёк выполз из складок моего некогда прекрасного платья, взяв полёт через комнату. Вулфрик протянул руку, голос его был вдруг, ужасно печален.

— Я… боялся за тебя. Думал приглядеть. Помочь в твоём бегстве.

Мотылёк опустился на обугленную кожу Вулфрика, утонув под поверхностью, и сердце моё утонуло с ним. Он посмотрел тогда на меня, губы разомкнуты, лицо искажено, и не его ярость вызвала слёзы на моих глазах. Это было его разочарование. Хоть я и солгала ему, я всё ещё была в трепете пред моим мастером. Он дал мне место, где я была своей, веру больше меня самой, нечто святое, частью чего можно быть. Сквозь всё, что я выстрадала, всё, что видела, он предложил то, чего никто другой не мог, — путь к спасению моей души.

Без него… у меня не было бы ничего.

— Я дал тебе свободу, — прошептал он. — Я не шпионил за твоими делами, ни рылся в твоём уме. Я доверял тебе, Селин. Держаться писаний. Жить по Обету.

— И я держалась, Мастер, я…

— Узы земные мы рвём. Слуги Его навек. Я предостерегал тебя, Селин Кастия. — Те чёрные глаза пали тогда на Лорана, полные ярости. — Мы не их рода.

— Я знаю это, Мастер. Глаза мои открыты, я пришла сюда нынче ночью…

Я глянула на Лорана, лицо его полно такого страха, и трепета, и надежды…

— Селин? — прошептал он.

— Я пришла сюда нынче ночью попрощаться.

Я увидела, как Лоран вздрогнул тогда, будто я вонзила сломанный клинок ему в грудь. Неверие. Гнев. Скорбь. Всё пересекло его лицо за горстку ударов того разбивающегося сердца. Он вложил столько веры в меня. Столько надежды. Но Вулфрик заговорил прежде, чем он смог ответить.

— И поделом. Ибо прощание это и есть.

Я подняла руку, чтобы унять его гнев.

— Прошу…

— Ты убила их. Персиваля и Алекс. Они горят в адском огне из-за тебя.

— Нет, нет, я…

— Персиваль велел тебе привести меня на балу. Будь я там, Алекс не была бы сожжена. За ними не последовали бы. Но разыскать меня ты не разыскала. Ты была здесь. — Оскал, жемчужно-белый и дикий. — Защищая его.

— Мастер, прошу, я пойду с тобою, я буду повиноваться тебе, я…

— Ты подвела меня, Лиат. Ты стоила нам нашего дома и предала своих собратьев огням бездны. Но хоть вера твоя и оказалась несостоятельной, я не дам тебе претерпеть то же. За эту милость ты можешь хотя бы поблагодарить Бога.

Я вскрикнула в предостережение, моля его остановиться, остановиться, но он пролетел через комнату и впечатал меня в стену так сильно, что кирпичи раскололись. Лоран молил сказать, что происходит, но я не могла даже шепнуть, горло раздавлено в хватке Вулфрика.

Но истина была в том, что, хоть он и был пропитан столетиями и бессчётными душами, мой мастер был горько ранен теми огнями. Мышцы его были выгрызены насквозь местами, кости хрупки, как мел. И с судорожным вздохом я вырвалась, пальцы раскалывались, кровь брызгала. Я ударила ногой, и мой мастер полетел, врезавшись назад в фортепиано Лорана, брусья трещали, струны рвались в одном последнем нестройном гимне, когда я крикнула Лорану бежать.

Вулфрик змеёй поднялся на ноги, вонзив когти в ладонь и тряхнув запястьем. Но жилы его были выкипячены теми огнями почти досуха, и осталось недостаточно, чтобы сформировать его клинок. С оскалом он полетел вместо того на меня, ударяя, царапая, и дикий хук сбил мою маску. Я рухнула в обломки фортепиано, силясь подняться, но Вулфрик был на мне в один удар сердца, схватив пригоршню волос и впечатывая моё лицо в доски, снова и снова.

Он перевернул меня на спину, вонзив когти в мою шею, пальцы сомкнулись вокруг каната моего языка. Я захлебнулась, когда он потянул, мышца растягивалась, сухожилия рвались.

— Мне стоит вырвать это из твоего лживого р…

Удар был неуклюжим, мальчик, нанёсший его, был слеп, как новорождённый щенок. Но, метя на голос Вулфрика, Лоран попал точно, обрушив сломанную ножку фортепиано на его шею и плечо. Дерево треснуло, кость расщепилась, мой мастер зарычал в ярости. И с чёрным проклятием он хлестнул по шее Лорана.

Удар вошёл глубоко, красно, и красно, и красно. С булькающим вздохом мой певчий пал, кровь брызнула, когда он рухнул в развалины своего фортепиано. И с рёвом я поднялась из тех щепок и врезалась Вулфрику в спину.

Мы ударились о доски, и под хором наших рыков, под далёким звуком gens d'armes, что кричали тревогу, я могла слышать, как Лоран задыхается, давится. Я отчаянно жаждала вырваться, спасти его, но Вулфрик не давал мне подняться. Вместо того он схватил меня в объятие, глубокое, как смерть, и вонзил свои клыки мне в горло.

Он пил меня тогда. Изголодавшийся. Раненый. Сухой, как тысяча пустынь. Но хоть, поглощая меня, я знала, он спасёт мою бессмертную душу, у меня вовсе не было желания умирать. Не имея иного оружия под рукой, я вонзила свои клыки в его горло в ответ. И, обвитые в объятиях друг друга, мы помчались к донышкам наших бочек.

Он был стар. Могуч. Сотни лет его счёт. Но те огни вгрызлись глубоко, сила его была не та, что прежде, а я никогда не была сильнее. Я стиснула его к себе, моего мастера, моего тёмного отца, вспоминая, что сказал мне мой истинный отец все те годы назад.

Замки сложены из камня, Маленькая Гора. И ты тоже.

И в нашей гонке к дну я поняла, что побеждаю.

Вулфрик стиснул туго, отчаянный теперь, обрушив на меня свою сангвимантию. Кровь моя стала горячей в жилах, боль обратилась агонией, когда начала кипеть, но всё же я глотала, всё же пила. И хоть Вулфрик бился, яростный, я поняла: под его яростью он был в ужасе, что после всего, что он претерпел — войны, крови, столетий, — это может кончиться вот так. Страх сделал его отчаянным, и он нырнул в мой разум, ища теперь жалости у той, что не получила бы от него никакой. Но было слишком поздно остановиться, даже если бы я хотела, всё моё тело пылало этим; силой и мощью всякого дрожащего, горящего глотка.

Причастие.

Причастие, какого я не могла бы и вообразить.

Я могла чувствовать бурю, кипящую за гранью его плоти. Сотни голосов, сотни душ, рвущихся против уз его бессмертной оболочки. И когда та оболочка начала крошиться, они хлынули сквозь него в меня. Бушующий алый потоп, обрушивающийся на меня и грозящий расплести всё, чем я была. Но всё же я держалась, всё же терпела, Гора, какой сделали меня оба моих отца. И с одним последним вздохом…

— Г-г-грядёт С-Суд…

…грозный Вулфрик, солдат Верных, Владыка Сан-Ива, переживший падение Шарбурга и хранитель сотни отпущенных душ, рассыпался в прах в моих объятиях.

Всё было огнём. Всё было потопом. Буря, что я чувствовала в нём, бушевала теперь во мне. Сила, мощь, влитая и перегнанная, крепость сотен, мощь Богов, пламя веры пылало ярко, когда я прошипела сквозь окровавленные клыки:

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Это его судорожный вздох вытащил меня из этого — вниз с тех блаженных алых небес на холодную, серую землю. Лоран лежал, рука у горла, кровь пропитала его рубаху насквозь. Я могла слышать тяжёлые сапоги, голоса, что выкрикивали его имя, и всё же я метнулась через мокрый ковёр к его боку. Мой певчий хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, белый, как мел, когда я впилась в собственную кожу.

— Лоран, пей, — молила я. — Пей, прошу.

Я прижала кровоточащее запястье к его рту, моля Бога и всех его ангелов не дать этому бедному мальчику умереть. Он ухватился, дрожа, глотая красное. Хоть я и была лишь юна в крови, та кровь была теперь невозможно сгущена, вся сила Вулфрика перегнана во мне. И, глядя, я увидела, как истерзанная плоть горла Лорана милостиво срастается.

— Merci, saint-père, — выдохнула я, глянув в небеса. — О, merci, mon dieu.

— Ты вернула м-меня.

Лоран моргнул, ошеломлённый, дрожа, как лист, когда прошептал:

— Ты ангел.

И, потянувшись вверх, он обхватил мою щёку.

Выражение его сместилось, от трепета к оторопи, когда его пальцы скользнули по моей коже. Я поняла тогда, что моей маски нет; сбита в битве с моим мастером. Что впервые мой сладкий певчий видел меня такой, какой я была на деле.

И он был в ужасе.

— Что…

Он змеёй выпрямился, страх и отвращение исказили то прекрасное лицо в нечто ужасное. Лоран потянулся снова, кончики пальцев искали по руинам моего горла, по скользкой от крови мышце, по голым зубам в склизкой кости. Я знаю теперь, что лицо моё было и вполовину не так изуродовано, как было до того, как я выпила Вулфрика в пепел. Что его кровь вернула нечто из того, чем я была. Но бедному Лорану я, верно, казалась ужасом.

— Что ты? — прошипел он, отшатнувшись.

Я склонила тогда голову, кровавые слёзы в моих глазах.

— Я не твоего рода.

Тяжёлые удары обрушились на дверь, дерево расщепилось, когда её вышибли. «Мастер Лоран! — раздался крик. — Боже Всемогущий!» — и люди ворвались в комнату, горящие факелы в руках. При звуке своего имени Лоран отполз к ним, лицо искажено, когда он взревел:

— Уберите его! Уберите его, это чудовище!

Я вздохнула тогда. Прошептав единственную истину, в какой могла ещё быть уверена.

— Не больше, чем то чудовище, какое он из меня сделал.

Последняя Лиат смолкла, и песнь несущейся реки заполнила пустоту. Жан-Франсуа перестал писать, глядя через реку на это существо, какое он так страшился и презирал. Она казалась в тот миг не столь мерзостью, сколь просто девушкой; малой, и бледной, и втянутой в нечто куда большее, чем она.

Вот в чём был её истинный ужас, полагал он.

Что внешность, как и сама Селин Кастия, может быть столь обманчива.

— Я сидела в молчании в конце своего рассказа, — наконец вздохнула она. — Библиотека вокруг меня вторила эхом крикам Лорана, мой череп — шёпотам Вулфрика. Я всё ещё могла видеть его, отражённого на хрустальном графине, чёрные глаза вгрызались в мои.

«Предательница», — прошипел он. «Обманщица».

— Мне жаль, Селин.

Я подняла взгляд от его отражения, когда Диор заговорила. Щёки её были мокры от слёз, платок промок. Она покачала головой, промокая ресницы.

— Мне так жаль, что это с тобою случилось.

Мы пожали плечами.

— Любовь — для глупцов.

— Ты знаешь, что с ним сталось? С Лораном?

— Он умер, — прошептала я. — Когда Вечный Король взял Сан-Ив. К тому времени он был женат. Знатная дама ему в невесты. У них был сын, ещё младенец, когда Восс высадил врата Города Копий. Надеюсь, он был счастлив, до конца. Надеюсь, он не страдал.

Мы провели по кровавым глазам, глубоко вздохнув.

— Но мы были давно далеко к тому времени. Прочь в одинокую ночь. Сила Вулфрика была моей, но и его ответственность тоже, и я была теперь последней бодрствующей Эсаной в поисках того пламени. Искатели Вулфрика рассеялись после его падения, их узы крови разорвались. Но я знала их имена. Их запах. И в затхлой taverne в раскинувшейся Мадейсе я нашла одного, в стельку от белого мака, что бормотал сказ о девушке в Лашааме, что исцеляла умирающих своей кровью. О девушке с глазами, как давно утраченные небеса, и волосами, белыми, как снега минувших лет. И, вечно Верная, я направила свою поступь к её боку.

Диор протрезвела теперь, глаза опущены, когда она покачала головой.

— Сладкая Дева-Мать. Я понятия не имела, Селин. Чего всё это тебе стоило.

— Не больше, чем тебе, mon amie. Но, как я сказала, эти испытания посланы, чтобы испытать нас. И в конце концов важнейший вопрос — простейший.

Мы прижали одну руку к нашему безмолвному сердцу.

— Чем ты готова пожертвовать ради того, во что веришь?

Грааль глянула вниз на собственную раненую руку, прикусив губу. Тяжесть мира на её спине. Обещание всего, чем она могла бы быть и что могла бы сделать для других, взвешенное против того, чего она хотела для себя. Для девушки, как Диор Лашанс, это было вовсе не состязание.

— Даже не уверена, на каком пальце мне полагается носить обручальное кольцо.

Она вздохнула, глядя в сумрак.

— Но ты права. Любовь — для глупцов.

Она поднялась тогда, и я увидела, что огонь в ней всё ещё горит. Вновь я была напомнена о тех статуях у Кэрнхема. Спаситель, яростный и бесстрашный, меч в руке, шлем обвит венцом. Её предок умер, силясь исполнить мечту о соединении неба и земли. Мечту, что жила теперь в нас.

И мы могли видеть, вопреки всему, что она жила и в ней.

— Merci, Селин. Ты добрый друг.

— Мы…

Мы глянули тогда в тени. Лицо скрыто за нашей маской.

— Я стараюсь.

Диор улыбнулась, обняла меня с добрым утром, поцеловав фарфор моей щеки. И малая, безмолвная, куда более твёрдая, чем когда пришла, Святой Грааль Сан-Мишона покинула библиотеку, оставив нас в сумраке за собою.

Долгие мгновения мы стояли недвижно. Слушая голоса в нашей голове. Глядя в тени. Пока тени не двинулись, шагнув теперь вперёд, и бледное лицо вынырнуло из той тьмы, и улыбка её сминала крошечную ямочку на её херувимской щеке.

— Молодец, Лиат.

Марин кивнула, чёрные глаза блестели.

— Молодец воистину.

Семь дней спустя Диор разбудил стук в её дверь.

Лиат закатила глаза и вздохнула.

— Она была в это время в ванне.

Селин подняла бровь, глядя выжидающе на летописца через воду. Жан-Франсуа что-то набрасывал в своём томе, помедлив теперь, чтобы встретить взгляд Лиат.

— Что, никаких похабных комментариев? — потребовала она. — Никаких расспросов, с кем она была, или просьб о подробном описании, во что она была одета?

— О, прошу. Я не совсем уж извращенец.

Летописец нахмурился.

— …Постойте, она была в ванне, во что она была одета?

— Её покои были богато убраны, — продолжила Селин. — Дворцовые по размаху, как подобало гостье такого положения, хоть, по правде, она никогда не казалась в них уютно. Она отослала слуг, что дала ей Императрица, сама стелила постель и сама одевалась каждое утро. Наш мотылёк всегда нёс с нею бдение, кроме часов, что она проводила в великом соборе на Плас-Сан-Максимилль.

Несмотря на её происхождение, Диор никогда не казалась нам особенно набожной, и потому мы были рады, что каждый рассвет и закат теперь, а часто и в полдень тоже, она начала посещать службы в Cathédrale de Lumière. Меж мессами она проводила в городе столько времени, сколько могла, ухаживая за больными и срастая сломленных, Хоакин и её верные солдаты в свите. Остаток дней она проводила, упражняясь в фехтовании со своими Развязанными, читая Заветы и расхаживая по балкону с глазами, вечно обращёнными на север.

Она спрашивала Марин, как обстоят дела с Фебой и Габриэлем, едва не каждый час. Но крупица, что наша Приори выслала те многие месяцы назад, наконец отказала, рассыпавшись в прах. И хоть Марин выслала другую, та ещё не достигла Сан-Максимилля. Всё, что мы знали, — что Феба добралась до Габриэля, с намерением отвадить его от битвы с Вечным Королём. Но как у неё всё сложилось, мы понятия не имели.

Диор была погружена по плечи в почти ошпаривающую воду, когда стук раздался в дверь её покоя. Синие глаза её были прикованы к пару, что поднимался с поверхности ванны, и она вела кончиками пальцев сквозь марево, глядя, как оно пляшет. Но когда стук отдался эхом по стенам, мы ощутили, как участился её пульс у нас под крошечными ногами, и наша крупица спряталась под влажными локонами на затылке, когда она поднялась из лохани. Капая по всем доскам, она крикнула: «Минутку!» — и поспешила через свой будуар. Она быстро оделась в простое, но элегантное платье голубиной белизны, подвесила своё золотое колесо на горло и шепнула имя моего брата, точно молитву. Но не Чёрный Лев Лорсона стоял у её покоев тем холодным зимним утром, а лев ещё моложе.

После паузы для разочарования Диор присела в сносном реверансе.

— Ваше Величество.

Филипп де Августин, сын Александра III и Принц всего Элидэна, стоял в коридоре, обрамлённый высокими окнами из подёрнутого снегом стекла. Он был окружён малой армией телохранителей, убранных в крепкие хауберки и котты своего дома.

Сам Принц был вооружён своим хорошо любимым длинным клинком, но не носил доспеха, облачённый вместо того в тонкий золотой дублет с разрезными алыми рукавами и кожаные штаны, что, как мы подозреваем, большинство дев сочли бы в точности правильного рода обтягивающими. Тяжёлый багряный плащ, подбитый волчьим мехом, укрывал его широкие плечи, застёгнутый брошью с единорогом и пятью мечами. Каштановые волосы его были свежеострижены, щёки свежевыбриты, и шрамы битв, врезанные у лба и подбородка, были недостаточны, чтобы испортить его портрет.

— La demoiselle du Graal, — сказал он, поклонившись от обтянутых бёдер.

Пара глядела друг на друга целую вечность, и бровь Диор поднялась.

— Мне полагается пригласить вас внутрь? — наконец спросила она. — Я нова в этом деле с царственностью, признаю, но это было бы скандально, не так ли?

— Воистину. Хотя, признаюсь, я не уверен, не пришлось ли бы вам это по вкусу, мадемуазель. Вы, похоже, изрядно наслаждаетесь, ввергая этот двор в хаос.

Принц, казалось, спохватился, вспомнив свой умысел в приходе сюда. Смягчив тон, он повёл рукой на город за окнами.

— Я подумал, мы могли бы вместо того прогуляться. Поговорить.

Диор глянула на укрытое снегом стекло.

— Там, снаружи, на вид холодно, Величество.

Одним движением Принц сорвал свой тяжёлый плащ, набросил его на плечи Грааля и предложил руку, склонив голову. Он двигался с грацией плясуна и всем изяществом юного галантного, взращённого при дворе.

— Впечатляюще, — признала Диор.

— Не бойтесь, мадемуазель. У меня ещё вдоволь времени разочаровать.

Малая улыбка тронула его губы, и губы Диор изогнулись едва-едва в ответ. Она глубоко вздохнула, снова глянув на окна за спиной Принца. Тучи собирались вверху, укус мороза был теперь сполна в воздухе, обещание войны вплетено в него. Она знала, что грядёт с зимней глубью. Но впервые у неё был шанс по-настоящему это остановить. Глянув вниз на свою искалеченную левую руку, она вздохнула.

— Да и хрен с ним.

И, натянув плащ на плечи, она взяла его под руку.

Бок о бок пара двинулась, вниз по роскошным залам Château Impérial. Диор шла скованно и медленно, явно встревоженная тем, что находится подле этого молодого человека. Мы гадали, касался ли её прежде юноша таким образом. Ухаживал ли за нею. Она уж точно никогда не целовала ни одного, и мысль о свадьбах и брачных ночах явно тяготила, приглушая её обычную яркость. Стражи принца пристроились на почтительном расстоянии позади, стайка Развязанных Диор топотала следом. В целом процессия насчитывала полсотни, и слуги и придворные останавливались поглазеть, когда пара проходила мимо. Но, вопреки своей первоначальной просьбе, Принц не сказал ни слова, и наконец Диор прочистила горло, чтобы заполнить пустоту.

— Итак, мы…

Филипп глянул в её сторону, и взгляд в его глазах велел Диор прикусить язык. Дальше они шли, по коридорам, убранным позолотой и златостеклом, мимо салютующих gens d'armes и сквозь окованные железом двери, наконец перейдя подъёмный мост замка на Плас-Сан-Максимилль.

Глядя на высившуюся статую основателя города, на несущиеся водотоки, на величавую площадь, обыкновенно столь запружённую, Диор глазела, видя то место совершенно пустынным.

— Где… все?

Принц Филипп шёл дальше, мягко ведя Грааль с собою, пока его телохранители отставали дальше. И наконец, с долгим взглядом на пустую площадь вокруг них, он заговорил.

— У Золотых Чертогов Августина нет конца ушам, мадемуазель дю Грааль. А этот разговор будет деликатным. Я велел очистить площадь, чтобы у нас было уединение.

Диор тихо присвистнула.

— Должно быть, славно быть Принцем.

Филипп усмехнулся.

— Думаю, мы с вами оба знаем, как видимость власти и её истины могут разниться. Как те, кто владеет ею без усилий, также всецело ей подвластны. И как явь и видимость редко составляют гармоничный брак.

Диор подняла бровь.

— Славный переход, Принц де Августин.

— Рад, что он вам угодил, мадемуазель дю Грааль. Я полночи не спал, сочиняя его.

Филипп рискнул на улыбку, щёку прорезала малая ямочка. Диор тихо усмехнулась, волосы хлынули ей на глаза, когда она склонила голову. Несмотря на стужу, кожа её была покрыта по́том, и хоть шаг их был неспешен, сердце её громыхало, как конь на скаку.

— Вы теперь пытаетесь быть обаятельным?

— Пытаюсь и терплю неудачу, как я понимаю.

— Единственные слова, что у вас нашлись для меня с тех пор, как я сюда прибыла, были жёсткими, Величество.

— Простите меня. Но весь этот город был перевёрнут с ног на голову вашим прибытием.

— Это никогда не было моим умыслом. И то, что вы сказали прежде, будто я наслаждаюсь хаосом, — это было несправедливо. — Грааль оглядела Принца Филиппа с ног до головы, руки сжались в кулаки. — Я не просила ничего из этого, знаете ли. Я была вполне счастлива, живя в нищете и срезая кошели у богатых дрочил, пока пророчество не высунуло свою гребаную уродливую башку.

— У вас есть братья, мадемуазель дю Грааль? Или сёстры?

Диор моргнула на странный вопрос, хмурь омрачила её бровь.

— Нет.

Пауза.

Вздох.

— Ну… может быть.

Она глянула в сторону гостевого крыла. Покоев Рейн.

— Это сложно.

— У меня был старший брат по имени Бастьен. Он был любимцем Матери. Отца тоже. Золотое дитя, всеми любимое. Принц принцев. Он умер, когда ему было четырнадцать. Наследник величайшей империи на земле, сражённый простой лихорадкой. — Филипп глядел через площадь, голос стал тих. — Я был вторым сыном. Никогда не предназначался воссесть на Пятисложный трон.

— Уверена, это неправда, — сказала Диор. — Что он был их любимцем, я имею в виду.

— …Вы ведь встречали мою мать, не так ли?

Она тихо усмехнулась, снова спрятав глаза за волосами.

— Императрица говорит с вами порой недобро, признаю. Но я нахожу, что люди обращаются с тобою так, как ты им позволяешь, Величество. Уважение заслуживают, оно не причитается.

— Она Императрица. Я её верный подданный. И… не слишком охоч до раздора с нею.

— Вы рыцарь. Сколько битв вы провели? Сколько врагов покорили?

— Я ношу мантию солдата теперь, но не всегда. По правде, прежде чем наследничество было на меня взвалено, я готовился вступить в священство, коли поверите.

Диор снова оглядела его с ног до головы, бледные губы поджаты. Принц Филипп был высок. Силён. Хорош собой. Закалён битвой и в шрамах от испытаний.

— Я могу вообразить вас в священничьей рясе не больше, чем себя, Величество.

Он улыбнулся, и на этот раз она присоединилась.

— И в том моя суть. Никто из нас не волен выбирать карту, что сдаёт нам Бог, не так ли?

— …Нет, не волен.

— Ни долг, что с нею приходит, мадемуазель дю Грааль.

Она склонила голову, голос её был едва бормотанием.

— Если это идёт туда, куда, мне думается, оно идёт… вам, наверное, стоит звать меня Диор.

— И куда, по-вашему, оно идёт, Диор?

Она встретила тогда глаза Филиппа, проглотив ком, что мы могли слышать в её горле.

— Давайте просто прогуляемся немного, oui?

— Как пожелаете.

И рука об руку Принц и Грааль шли дальше.

Они перешли мост, выкованный из мрамора, в саму площадь. Снег сыпался из железных туч, и не было ни звука, кроме инея под их каблуками, тихого смеха канала, что нёсся внизу. Диор остановилась, высвободившись из-под руки Принца, и заглянула за поручень, дыхание поднималось белыми плюмажами с её губ.

— А откуда вообще берётся вся эта вода?

Филипп моргнул, удивлённый её любопытством; мы сомневались, что девы, с которыми он обыкновенно имел дело, питали много интереса к устройству водотоков Августина. Но, глянув на статую в сердце площади, он кивнул.

— Пра-пра-правнук Максимилля, Анри Каменнорукий, замыслил эту столицу так, чтобы выдержать мрачнейшую осаду. Мы качаем воду вверх из Бени, чтобы у наших граждан был свежий запас, даже если наши стены окружены.

— А что бывает, когда насосы замерзают?

— Они не замерзают. — Филипп кивнул на юг через город, столбы дыма поднимались в холодные небеса. — Вон там лежит Литейня Гильдии Железоделов. La Rivière de Fer. Горны горят жарче любых в империи, и мы отводим часть их жара в насосную станцию подле них, чтобы каналы текли весь год напролёт.

— Звучит… сложно.

— Анри был гением, — сказал Филипп. — Из всех моих предков он заслуживает больше всего хвалы и получает меньше всего. Странно, как история дарит столько славы разрушителям и столь мало — созидателям. Это Максимилль Мученик начал завоевание этой империи. Его сын и внук, Филипп I и Максимилль II, завершили задачу. Но это Анри по-настоящему начал строить здесь нечто. Наследие, что переживёт любого императора. Иные говорят, что Galerie Royale — величайшее чудо этого города. Иные — Cathédrale de Lumière или Rue des Étoiles⁵⁴. Коли спросите меня, это Река Железа.

Он глянул на неё искоса, задумчиво.

— Хотели бы взглянуть?

— На кузню? Вы и впрямь знаете, как впечатлить девушку, Величество.

Лицо Филиппа было сурово, но мы могли видеть некий малый проблеск веселья глубоко в сапфире его глаз.

— Там хотя бы будет теплее.

— Вот, теперь вы просто пытаетесь заставить меня в вас влюбиться.

— Это было бы прекрасно. — Он согнул локоть. — Но излишне, уверяю вас.

И со вздохом Диор взяла его под руку.

Через мост над каналом они шли, по пустой площади. Солдаты, преграждавшие путь на площадь, отступили в сторону по приказу Принца, и пара вступила в улицы благородного квартала Августина за нею. Люди Филиппа держали кордон вокруг четы, но они были теперь среди простонародья, и люд шептался, когда они проходили, улыбки ярки при виде их вместе. Трудно было бы сыскать в том городе хоть единую душу, что не пела бы хвалу Деве Грааля, но, похоже, и у этого юного воина-принца не было недостатка в почитателях. Граждане Августина, граждане империи, стояли на пороге битвы за своё будущее. И вид этой пары вместе сулил будущее ярче, чем они воображали за годы.

Но всё же…

— Как я понимаю, вам не по себе от мысли о нашем союзе, Диор.

Челюсть Грааля стиснулась на том слове, и мы ощутили, как она подавила дрожь.

— Я не скачу от этого колесом.

Филипп улыбнулся, кивнув стайке святых сестёр. Лицо его было маской, приятной, пригожей, скрывавшей железо в его голосе.

— И всё же это ваша собственная советница предложила эту мысль. Моя мать была недовольна, что на неё столь открыто надавила Принцесса а Мэргенн. Я посоветовал бы ей поискать уроков этикета, когда её родственница, герцогиня Ивейн, прибудет из Даггеркоста. Той ночью она нажила себе довольно могущественного врага.

— Вы говорите, будто напуганы своей мамой.

— Вам тоже стоило бы.

— И всё же вот вы здесь. Вот мы здесь.

Филипп помахал, когда юный паренёк выкрикнул благословения.

— В Золотых Чертогах много фракций, Диор. Не все любят мою мать. Она была куда моложе моего отца, когда они венчались. Иные шептали, что она его околдовала. Вздор, разумеется, но слух всплыл снова с тех пор, как Император ушёл в объятия Бога. Очень многие при дворе гадают, не время ли Императрице… отступить в сторону.

Она встретила на это его глаза.

— Кстати, мне жаль, — сказала Диор. — Насчёт вашего папы. Я тоже потеряла маму от болезни. Я знаю, каково это — смотреть, как кто-то, кто тебе дорог, чахнет день за днём. От этого чувствуешь себя малой. Беспомощной. Я это ненавидела.

Филипп остановился. Изучая лицо Диор. И, касаясь поверхности его мыслей, мы могли ощутить мягкую оторопь в нём. Вот они, пляшущие вокруг самого поворотного политического решения, какое эта империя, верно, когда-либо знала. Это было вероломство. Быть может, измена. А она говорила о чувствах. И хоть он и полагал, что это, быть может, некая игра в ложное сострадание, приглядевшись ближе, он понял, что она искренне за него скорбит. В том было одно из чудес Диор Лашанс. Несмотря на боль, что она претерпела в своей жизни, она никогда не закрывалась от неё, ни от других. И Филипп увидел тогда её истину. Ту же, что видела я. Причину, по которой она трудилась столь неустанно среди раненых в дни после нападения. Причину, по которой она столь многим рискнула, придя сюда. Это было не ради того, чтобы высосать хвалу, или снискать влияние, или потому что она жаждала славы, или власти, или даже трона.

Это было оттого, что Диор Лашанс было не всё равно.

По-настоящему не всё равно.

— Мой отец не был совершенным человеком, — сказал Филипп. — Но он стоял во весь рост против тьмы, с какой ни один из его предков не сталкивался. И он научил меня делать то же.

— Жаль, что я не смогла с ним встретиться.

Грааль глянула тогда вниз на свою руку, вздохнув.

— Жаль, что я не смогла его спасти.

Принц нахмурился. Приди Грааль раньше в столицу, исцели Императора от его хвори, её путь к Пятисложному трону оказался бы ещё труднее, чем теперь. И всё же, глядя ей в глаза…

— Я вам верю, — сказал он.

И дальше они шли.

Через благородный квартал, вдоль Rue des Étoiles и в Quartier de la Guilde. Толпа собралась теперь вокруг них, следуя, пока они прогуливались, и Развязанные Диор выглядели не по себе в растущей давке. Но стража Принца привыкла держать зевак на расстоянии, и, хоть и медленно, шаг вёл их твёрдо и верно к столбу тёмного дыма, что поднимался в зимние небеса.

Нос Диор сморщился.

— Что это за запах?

— Кокс и уголь. Железо, и сера, и пот.

— Очень романтично.

Филипп улыбнулся, хотя, пока они шли дальше, улыбка медленно угасла.

— Чувствую, мне стоит быть честным, Диор. Я верю, что у вас здесь наилучшие намерения. Среди знати и армии есть немалая поддержка союза меж нами. Я крови Августин, а вы любимы народом. Но что до романтики…

Он поджал губы, встретив её взгляд.

— Проси я вашей руки, я не предлагал бы вам своего сердца.

— …Оно принадлежит другой, — поняла Диор.

— Она не причинит раздора. Она понимает. Что я есть и где лежит мой долг.

Диор покачала головой и улыбнулась.

— Что ж, ну и пара же мы.

— Ваш юный капитан? Я вижу, как он на вас смотрит.

Диор проследила за взглядом Филиппа, найдя пригожего темноволосого парня среди стражи.

— Хоакин? О Л…

Она запнулась тогда в своём отрицании, быть может, вспомнив слова Рейн после пира.

Неестественной.

— Увы, — сказала она. — У меня слабость к хорошим скулам и плохим стихам.

— Мы можем подойти к этому со зрелостью. Я, разумеется, всё же исполнял бы все супружеские обязанности. От нас ожидали бы произвести наследника как можно скорее, так что вам придётся отставить вашего мужчину на время. Но, как только наши сыновья появятся, нет причин, по которым вы не могли бы…

Он моргнул, накрыв её руку своей.

— Вы здоровы?

Диор покачала головой, белая, как старые снега.

— Просто… мутит. Запах…

— Мы можем уйти, если хотите?

Она глянула на величавую литейню, на насосную станцию подле неё, что вставала сквозь марево пара и мглы пред ними.

— Назад пути теперь нет.

Дальше они шли, по укрытому снегом булыжнику к Литейне Гильдии Железоделов. La Rivière de Fer была величавым строением из хорошо тёсанного камня в сердце Квартала Гильдии. Цельные бронзовые двери высились в двадцать футов, с тиснёными образами кузнецов за работой. Базальтовая статуя Элоизы, Ангела Возмездия, стояла подле них, чаша со святой водой в её руках. Подле литейни высилась августинская насосная станция; скрученное гнездо баков, и труб, и мехов, что составляло величайшие инженерные работы в империи. Здания были замызганы, огромны, изрыгали клубы дыма в небеса. Запах был малость мерзок, но недостаточно, чтобы Диор была столь бледна, как выглядела.

Железоделы и водяных дел мастера явно прослышали о приходе Принца, и юную чету встретили у дверей дюжина гильдмастеров. Диор представили каждому, и она вежливо улыбалась, пока Принц объяснял, что она выказала интерес к каналам. И, окунув руку в чашу, Грааль последовала за процессией внутрь.

Она старалась изо всех сил слушать, пока её водили по литейне, — или, по крайней мере, так нам казалось. Её вели сквозь высящиеся горны, мимо закопчённых дымом людей, что налегали на угольные забои, потеющих парней, что трудились у огромных насосов, и все останавливались глазеть в изумлении. Вниз по реке расплавленной стали через сердце литейни, в внушительное сплетение железных труб, и галерей, и облаков пара, освещённых цветом пламени теми горящими горнами. Но всё это время мы практически могли слышать, как слова Принца отдаются эхом в её черепе, зубы скрежещут, руки сжимаются при той мысли.

Супружеские обязанности.

— Есть ли у вас вопросы, мадемуазель дю Грааль?

Диор моргнула, будто пробуждаясь из транса, глядя на улыбающихся людей пред собою. Она, и Филипп, и гильдмастера стояли в длинном зале, обозревавшем всю литейню. За окнами, сквозь огненное зарево и облака пара, насосная станция вилась сама в себя, точно гнездо змей, великие баки воды, выкачанной из реки внизу, нагретые той рекой железа. По правде, эти работы были тем чудом, что обещал принц, но в тот миг чудо, казалось, было утрачено для Диор. Волосы её были влажны от пара, висели, точно вуаль, над её глазами, когда она ответила:

— Я…

Она покачала головой.

— Нет. Весьма познавательно, сеньоры. Merci.

— Прошу прощения, господа, — сказал Филипп. — Я поговорил бы с госпожой наедине, коли позволите.

Гильдмастера пробормотали благословения и удалились с шквалом поклонов, оставив Диор и Принца настолько наедине, насколько им, верно, когда-либо удавалось, — окружённых отрядом вооружённой стражи и Развязанных. Хоакин смотрел на Диор пристально, и поверхность его мыслей была бурей пыла, страха и надежды. Мы знали, что Принц не дурак, что псарь из Авелина и многие из её стражей и впрямь смотрели на Диор с любовью. Но Филипп принял обожание за влюблённость. Преклонение за нежность. Ибо, хоть преданность его и была абсолютна, Хоакин Маренн любил Диор Лашанс так, как горы любят луны.

Вечно — и навеки порознь.

Диор подошла к окнам, рука к стеклу.

— Прошу прощения, — сказал Филипп. — Я не привёл бы вас сюда, знай я, что вам будет так скучно.

— Нет, это интересно. Просто…

Диор повернулась к Принцу, пожав плечами.

— Не совсем то, чего я ждала от всего этого.

— И я. Я намеревался провести этот разговор на площади. Признаюсь, я не вполне уверен, что о вас думать, Диор. Вы изрядно непохожи на большинство девиц, каких я знал.

— Что ж, а я не знала вовсе никаких принцев, так что…

Они слабо улыбнулись, и тишина повисла теперь меж ними под стоном насосов, шипением мехов, песнью стали о сталь.

— Полагаю, это место уместнее большинства, — вздохнула она. — Оно некрасиво. Но служит большей цели. Как служил бы и наш брак.

Принц кивнул, сделав несколько шагов к её боку.

— Он не обязан быть вовсе без любви. Ни без крови.

— Вечный Король и его Несметный Легион сделают всё, что в их силах, чтобы помешать этому случиться. Так что нет. Он будет далеко не без крови, Величество.

— Если это идёт туда, куда, мне думается, оно идёт… вам, наверное, стоит звать меня Филипп.

Она глянула тогда вверх ему в глаза.

— И куда, по-вашему, оно идёт, Филипп?

Принц протянул руку, сапфировые глаза прикованы к ледяной синеве.

— Окажете ли вы мне честь стать моей невестой, Диор?

Она смотрела на него, стоя средь железной песни и запаха дыма. Этого принца города на краю бездны. Этого второго сына, никогда не предназначавшегося править. Этой вещи, которой она никогда не просила. Никогда вовсе не хотела.

— Никто из нас не волен выбирать карту, что сдаёт нам Бог, не так ли?

— Нет, не волен, — ответил Филипп.

— Ни долг, что с нею приходит.

Он кивнул, мягко улыбаясь.

— Ну и пара же мы.

Не с улыбкой, но со вздохом она взяла его руку.

— Полагаю, что так.

— Победа.

Таково было шипение Марин, соскользнувшее с её губ, когда она вошла в библиотеку. Мы подняли взгляд от Заветов, что притворялись, будто читаем, склонив голову.

— Приори?

— Мы говорим — победа, Лиат.

Она пронеслась через комнату, монашьи юбки шептали, взяла наши руки в свои и сжала так туго, что мы поморщились от боли.

— Разве ты не слышала? Не видела? Принц предложил Граалю супружество, и благодаря твоему мудрому и учёному совету Диор приняла! На шаг ближе к союзу неба и земли. На шаг ближе к свершению мечты Иллии. — Она глянула тогда ввысь, и я увидела, что глаза её подёрнуты кровавыми слезами. — Хвала тебе, о Господь Любви, о Бог Крови. Вся слава трону твоему, о Царь Волка и Агнца.

Мы моргнули тогда, осознав, что, ровно как и у нас, у Матери Марин, верно, есть крупица её самой, сокрытая где-то близ Диор. Что смотрит. Слушает. Но если у неё есть крупица близ Грааля, и она к тому же послала одну на север сыскать Фебу, это значило, что, в отличие от нас, Марин, верно, может видеть более чем одной парой глаз. Управлять более чем одной крупицей зараз. Это слегка встревожило меня, признаю. Мы были лишь новы в силе Эсаны, но Марин владела ею столетиями. Она могла пронзать мысли одним взглядом. Дробить сталь пожатием плеч. Владеть кровью, как маэстро. Сила её была такова, что в грядущей битве она вполне могла стать разницей меж победой и поражением.

Но на что ещё она была способна? Сколько пар глаз было у неё сокрыто по этому дворцу? Сколько она видела? Сколько знала?

— Véris, — прошептали мы.

— Мы близко, Селин. Ближе, чем были со времён до падения Шарбурга.

— Остаётся ещё дело моего брата. Диор доверяет ему больше, чем кому-либо. Если Габриэль вернётся с армией в свите и склонит её слух против нас, всё может рухнуть.

Марин улыбнулась на это, чёрный взор непроницаем.

— Терпение, Лиат. И приготовься. Свершить то, что должно быть свершено.

Больше Марин ничего не сказала. В следующие несколько ночей наша Приори оставалась в своём покое, выходя лишь чтобы кормиться. Наш кусочек крови всё ещё доставлялся каждый закат одним из Развязанных Диор, но голод в нас усиливался. Мы намеревались поговорить с Диор об этом, но весть о её помолвке к тому времени охватила дворец, и её надолго держали вдали от нашего бока. Колокола Cathédrale de Lumière пели целый день, когда о помолвке объявили народу, и часы Диор были полны советами, примерками и уроками. Она беспрестанно слала Хоакина к Марин, требуя вестей о Габриэле и Фебе, спрашивая, достигла ли уже крупица Матери Сан-Максимилля. Всякий раз та давала один и тот же ответ.

— Терпение, святое дитя.

— Терпение.

На третью ночь Марин пришла к нам, глубоко в тиши за ведьминым часом. Мы вновь были в библиотеке, читая из Книги Обетов, силясь унять смятение в нашем уме. Вулфрик нависал велик в те ночи, тень его кипела, расхаживая безмолвно за стенами наших глаз. Он говорил мало, но я часто чувствовала его, будто и его охватил тот пыл, что я видела теперь в Марин, шагнувшей из теней с тайной улыбкой на губах.

— Время пришло.

Мы поднялись беззвучно, и взгляд в глазах Марин не терпел вопросов. И к холодному, безмолвному очагу в трапезной зале мы последовали её шагам. Хоть мы и были «гостьями» Императрицы, нам не доверяли уединения в наших роскошных кельях — инквизиторские войска совершали регулярные обходы, дабы убедиться, что мы остаёмся твёрдо там, куда поместила нас Её Милость Изабелла. Но хоть церковники и были дотошны, они были и созданиями привычки, и их визиты приходили исправно с каждым боем часа.

— У нас есть время до двух колоколов, — сказала Марин. — Лети быстро.

Со звуком рвущейся ткани, с шепчущими крыльями Марин разлетелась. Её рой мотыльков затрепетал вокруг нас красной дымкой, прежде чем повернуть, перекатиться, упорхнуть в дымоход над холодным очагом. И, перекинувшись, разрываясь, расходясь по нашим швам, мы последовали, вверх по укрытому сажей ходу того холодного дымохода и в ждущую ночь.

Снег был ножами, ветер был голоден; воющие предвестники зимней глуби. Сквозь наши мириады глаз мы могли видеть весь Августин под нами. Мраморную красу Рив-Кёра, Cathédrale de Lumière и Château Impérial, La Rivière de Fer и сверкающую Rue des Étoiles. Над городскими стенами мы пронеслись; те величавые валы щетинились пушками и охранялись тысячами храбрых солдат, на север, к великому пролёту камня. Некогда он был одним из семи, Pont de Clémentine его имя, в честь верной жены Максимилля I. Но теперь люд Августина попросту звал его Ластбридж.

Он перекидывался через реку Бени, единственный путь из города. Его великие привратные башни были починены, и лучшим людям Августина было вверено его защищать. Мы всё ещё могли видеть те бочки чёрного игниса, притянутые под арками, готовые взорваться, лишь бы не дать Вечному Королю переправиться. Но Бени замерзала теперь быстро, льдом зимней глуби, и, когда Фабьен явится вновь, мы знали, что Ластбридж будет не единственной его дорогой в город.

Дальше мы летели, всё в кильватере Марин, над разбитыми костями Рив-Нора. Малая попытка была сделана починить здесь внешние стены, и храбрый гарнизон нёс дозор. Но северный берег города был почти пустынен, когда мы пролетали над ним, и Плас-Сан-Антуан вторила эхом звукам нашей битвы там; крику Рейн, и вою Диор, и обещанию Кестрел Марин, и клятве нашей Приори в ответ.

Все Преклонятся.

Грядёт Суд.

Над полями за стенами; огромными пашнями, что некогда растили пшеницу, и кукурузу, и капусту, ныне отданными грибку и картофелю. Мы летели уже какое-то время и начали бояться, что не вернёмся вовремя к обходу, когда Марин снизилась, крошечной багряной бурей, спиралью спустившись под гнилые сучья и безлистые навесы изъеденного грибком мёртволесья в каких-то двадцати милях от города. И на прогалине из поваленных деревьев и разбитого камня она опустилась, сгустившись с нами подле неё, вместе и одни.

Но ненадолго.

— Выйди, — повелела она. — Фиаин дахтр.

Из теней она шевельнулась, и запах её достиг теперь нас; пот и кустарник, грязь и кровь. Когда Феба шагнула из тьмы под деревьями, глаза её сияли, как топаз, золотые побрякушки пели, когда её косы шевелились на ветру. Мы увидели, что она измазана долгими милями, измучена ещё более долгими испытаниями, и что проклятие её крови усугубилось. С каждой пляской дитя Лунного Трона рисковало тем, что зверь его оставит на нём след, и мы увидели, что Феба заплатила цену за свой последний вальс; вдобавок к заострённым ушам, и кошачьей тени, и охотничьим глазам, под подолом её клановых юбок мы могли видеть теперь хвост, длинный и покрытый мехом на манер львицы.

Наши губы изогнулись при метке идолопоклоннической магии на её плоти. Боги Фебы были не нашими, как и её верность. И потому мы были изумлены, когда она вышла из сумрака и, низко склонив голову, опустилась на одно колено пред Марин.

— Госпожа, — прошептала она.

Мы взглянули на нашу Приори, и осознание вонзилось нам в грудь, точно нож.

— Ты…

Мы моргнули, снова глянув на ту гордую воительницу Лунного Трона, ту истребительницу бессчётной родни, ту дочь Лун и Земли, что стояла на колене в грязи.

— Ты поработила её.

— Разумеется, — ответила Марин. — Думаешь, мы вверили бы Освящённый Клинок руке, какой не владеем? Думаешь, мы рискнули бы тем, что Диор станет черпать совет у безбожных уст?

— …Когда?

— На борту «Искательницы Рассвета». В ночи после того, как мы покинули Дун-Мэргенн. Мотылёк с нашего запястья, растворённый в её питье каждый день, пока дело не было сделано. Развязанные Диор неуязвимы для нашего касания, благодаря благословению её крови. Но Дахтр а Дуннсар никогда не вкушала из жил Грааля. И, кроме как раненная серебром, никогда в том и не будет нуждаться. Совершенная рука. Не так ли, Фиаин дахтр?

— Так, Госпожа.

Наш ум был в смятении от этого, наше сердце упало. Мы питали мало нежности к Дуннсар, ни она к нам. Но вид её на коленях…

— Какие вести, храбрая Феба?

— Дело сделано, Матерь.

Из своих клановых одежд ведьма плоти извлекла знакомый меч в битых ножнах. С чистой песнью стали Феба извлекла Пьющую Пепел из ножен и вонзила оружие в снег. Мы были вынуждены восхититься её красотою — клинок ангела, выкованный в Эмпирейской Кузне самой Эванджелин. Наши глаза прошлись по знакам на изгибе клинка, вверх, вверх к посеребрённой даме на эфесе. Руки её были простёрты, будто чтобы нас обнять. Лицо её улыбалось, будто рада нас видеть.

Мы сомневались, что она и впрямь рада.

— Габриэль отдал тебе свой меч?

— Нет, — ответила Феба, встретив наши глаза. — Я пыталась его убедить, но его было не отвратить от мести. Так что я взяла клинок, прежде чем у него случился повод его потерять.

— …Ты его украла?

Она улыбнулась тогда, хвост хлестал из стороны в сторону.

— Он был вознаграждён.

— Если ты украла его клинок, то он наверняка явится за ним?

Марин покачала головой.

— Такова была его гордыня, что Чёрный Лев повёл свой натиск даже без своего клинка. Мы смотрели сквозь нашу крупицу, высоко на ветрах, как он обрушился на стены Сан-Максимилля. Войска его были изрядно окровавлены, и он окровавил Восса глубоко в ответ. Но под конец, у самого горла Восса, твой сородич пал.

Моё сердце упало на это. Думая обо всех наших годах вместе. О нашем детстве, неразлучные, как воры, что бились с воображаемыми врагами вокруг кузни Папы. О нашем странствии с Диор, наших предательствах и битвах, признаниях и раскаяниях. И наш голос дрогнул, когда я прошептала:

— Мой брат мёртв?

— Хуже. Габриэль де Леон присягнул на верность Фабьену Воссу.

Наши глаза сузились, наш голос — шипение.

— Восс умертвил жену и дитя Габриэля. Зачем, во имя Бога, ему бросать свой жребий с чудовищем, которое он поклялся уничтожить?

— Дочь его не мертва, Лиат, но Мертва. Он отбросил всякую верность ради неё.

Мы увяли тогда на корточки, проведя руками по волосам.

— О, Габриэль…

— Не важно, — объявила Марин. — Через добрую работу храброй Фебы Освящённый Клинок наш. День свадьбы назначен. Все фигуры на доске, и игра качнулась в нашу пользу. Нам нужно лишь защитить Августин от Восса до Праздника Девы. После этого…

— Прости меня, Госпожа, — сказала Феба. — Но у нас беда.

— Назови её имя и узри её исцелённой.

— Пьющая Пепел.

Мы моргнули, взор снова пал на Освящённый Клинок. Она была вонзена остриём в снег, мерцая в сумраке. Я была дочерью кузнеца, помнишь. Не чужда бедам стали. Мы могли видеть теперь лёгкий изъян; трещину, начатую у её сломанного острия и прошедшую часть пути вдоль её длины.

— Она повреждена. Но, похоже, её чинили?

— Я говорю не о состоянии, но о нраве, — ответила Феба. — Пьющая Пепел может говорить с любым, кто ею владеет, Госпожа. И если Диор должна взять её, чтобы короноваться…

— Она пропоёт о твоей измене Граалю.

— Может быть. Урон, что Габ нанёс ей, когда пытался сразить Фабьена, оставил Пью с рассеянным умом. Она ветрена, типа. Иные дни остра, как её кромка, иные — дитя, заблудшее в лесу. После того как я её украла, она клялась отомстить за моё предательство, бранила и кричала на меня всю ночь. На следующий рассвет она забыла, кто я вообще, чёрт возьми, такая. Час от часу она может требовать вернуть её Габриэлю, петь похабную песню, вести себя так, будто мы лучшие друзья. Но если она соберётся достаточно, когда мы отдадим её Диор…

— Рассеянный ум, говоришь.

Глаза Марин прошлись по длине Пьющей Пепел, твёрдые, как железо.

— Пророчество судит лишь, что клинок должен присутствовать, когда троны неба и земли соединятся, — объявила она. — Не что он должен быть цел. И если столь малая трещина рассеяла её ум, не должно понадобиться многого, чтобы его расколоть.

Феба и я обменялись на это взглядом. Пьющая Пепел была благословлена небом, и ни Марин, ни я не могли коснуться её, не спалив наши руки в угли. Хоть Феба и была привязана к Матери, всё же она пеклась о Габриэле и тех, о ком пёкся он. Если Марин просила то, что, как нам думалось, она просила…

Но, вместо того чтобы взглянуть на Фебу, Мать обратила свой чёрный взор на нас.

— Позаботься об этом, Лиат.

— …О чём позаботиться, Матерь?

— О раскалывании.

Мы взглянули на Пьющую Пепел, ту посеребрённую даму, что всё ещё улыбалась на эфесе.

— Почему мы? Мы не можем её коснуться, м…

— Явление верности. Верность сладкой Фебы уже заверена кровью. Но мы движемся теперь к крещендо, Селин. Мы должны быть уверены в преданности. Спрашивали мы, разве нет, можем ли мы положиться на тебя в темнейший грядущий час?

— Спрашивала.

— Заверила нас, разве нет, что мы можем рассчитывать на тебя — свершить то, что должно быть свершено?

— …Заверила.

— Это и есть тот темнейший час.

Вновь мы взглянули на Фебу, и, заточённое за цепями крови меж нею и Марин, мы всё же могли видеть разбитое сердце в её глазах. Медленный ужас забрезжил на её лице, когда мы сняли свой плащ, обернули его вокруг наших рук, чтобы их защитить. Ветер был бритвами, но мы не ощутили вовсе никакого холода, пока не сомкнули наши пальцы на эфесе Пьющей Пепел.

Глубоко в недрах Суль-Аддира Последняя Лиат смолкла. Жан-Франсуа устремил глаза через реку, увидел, что она сидит, скрестив ноги, на омытом маслом камне, тихо покачиваясь взад-вперёд. Ликование от вина-в-крови, что она выпила, угасло, оставив её, как оставляло многих; в меланхолии и замаранную сожалением.

И когда она подняла на него взор, летописец увидел кровавые слёзы в её глазах.

— Она пела, — прошептала Селин. — И я не знала ни как, ни отчего, но она пела тот же гимн, что я слышала в игре моего Лорана, в мою первую ночь в Сан-Иве. Тот же, что я пела дитятей в нашей часовне в Лорсоне, Мама, и Папа, и Амели, и Габриэль подле меня.

«К Тебе, моё сердце».

Но песнь её дрогнула, когда она ощутила моё касание. И в тишину, что звенела теперь меж нами, она заговорила, и голос её был сверкающим гимном в моём уме.

«Я знаю т-тебя. Ты Чертовка моего Льва. Дорогая Селин моего Габриэля. И коли ты родня моему братбрату, ты родня и м-мне».

Я не ответила, лишь стиснув хватку, глянув теперь на Марин.

«Тебе н-не нужно этого делать, сестра».

Я взглянула тогда в глаза Пьющей Пепел. Той посеребрённой девы на эфесе. Я могла слышать ноты страха в песне её голоса, ноты печали, ноты боли.

Не за себя, думаю я теперь.

За меня.

«Я смотрела, как ты б-бьёшься», — сказала она мне. «Видела, как ты к-кровоточишь. И при всей боли, что ты выстрадала, крови, что пролила, лжи, что сказала, в твоём сердцесердцесердце доб-бродетель вечно пребывала. Спроси сейчас себясебя, праведно ли это деяние? Сп-праведливо ли?»

Всё же я ничего не сказала, глянув на прогалину вокруг меня, на камень, наваленный в её сердце.

Колотый гранит. Зазубренная кромка.

«Думаешь, Диор поблагодарит тебя за это? Габриэль простит тебя? Б-Бог отпустит тебе?»

— Сделай это, — повелела Марин.

«В сердце своём ты знаешь, что это г-грех, сестра».

Я подняла клинок над нашей головой, зубы оскалены в задыхающемся, тяжёлом рыке. Пьющая Пепел весила тяжело, как весь мир, в тот миг. Но я знала, что вот что висело здесь на весах. Не просто моя душа, но судьба всякой души на этой земле.

«Селин, п-прошу, не д…»

Мы обрушили клинок на камни, со всей мочи, плашмя её о тот зазубренный гранитный выступ. Песнь металла и раскалываемого камня прозвенела ярко в ночи. Но Пьющая Пепел была выкована из стали покрепче простой, и, вместо того чтобы её расколоть, удар попросту привёл её в ярость, и песнь её стала теперь криком.

«ОТПУСТИ МЕНЯ, ЗЛОДЕЙ!»

Отдаваясь эхом в нашем черепе, серебряно-острая и раскалывающая, когда мы вновь подняли её высоко.

«О-О-О-ОТСТУПНИЦА-СВИНЬЯ! НИЗКОРОЖДЁННАЯ ТВАРЬ, НЕ ПОГАНЬ м-мМОЙ ЭФЕС…»

Мы обрушили её снова. И снова. И снова. С каждым ударом искры летели во тьму, камень крошился, Феба вздрагивала, и крики Пьющей Пепел звенели громче и яростнее в моём черепе. Но на четвёртом ударе тон её сместился, нестройный и искажённый теперь.

«В-вв-возьми свою пал-палпалпал…»

Вновь мы обрушили её на камень.

«Был у меня к-к-кррат, и мы играли в рыцарей и б-б-клинки…»

Вновь.

«С-с-с-стой, п-п-про…»

Вновь.

Вновь.

«Вновь».

«Г-Г-Габриэль…»

Феба стояла недвижно и безмолвно, но, пока я продолжала крушить Пьющую Пепел о те камни, я видела, что ведьма плоти плачет, плечи тряслись в безмолвных рыданиях. В тот миг я поняла, что и я тоже плачу, и та малая кровь, что во мне была, стекала по моим щекам.

«Четыре столовых лож-лож-лож-ложки м-м-маммасла…»

Не было теперь песни в голосе Пьющей Пепел. Не осталось вовсе никакого серебра. Лишь ржавчина, и руины, и сожаление, хор столь далёкий от лада, что перестал быть музыкой вовсе.

«TovrEM ma'da? So voTHVOthvOth sAn'et?»

Я перестала её ранить, глядя теперь на клинок в моих руках. Сварные швы на её хребте были разломаны. Трещина у её острия теперь прогнана до самого её корня.

«ЧетЫррч-ч-ЧЕТЫречетыре столООвых ложки…»

Голос её угас до шёпота, но всё же она улыбалась, глядя на меня.

«ктО т-т-ТЫ?»

Я уронила клинок в снег, рука онемела, заставив её голос смолкнуть в моём черепе. И в ту звенящую тишину, пустую, как гробницы, заговорила вместо неё Марин.

— Зло ты творишь. Дабы злом не стать.

Мы тяжело сглотнули, пепел на нашем языке, когда мы глядели на сломанный клинок. И в той звёздной стали, на месте, где должно было быть моё отражение, я увидела лицо моего мастера.

— Не больше, чем то чудовище, какое он из меня сделал.

— Какого хрена ты несёшь?

Диор стояла в своём будуаре, одетая в лучшее для рассветной мессы, бледно-синие глаза расширены и дики. Это было утро деяния, и та сломанная серебряная песнь всё ещё звенела в моём черепе, отказываясь оставить меня в покое. Марин и меня разбудили в предрассветной тьме наши стражи, сообщив нам то, о чём мы уже были вполне осведомлены: Феба а Дуннсар наконец вернулась в Августин, и Грааль потребовала нашего присутствия.

Хоакин уже был с Диор, и Принцесса а Мэргенн вскоре присоединилась к нам, одарив Фебу долгим и слёзным объятием. Мы стояли молча, пока ведьма плоти излагала свой рассказ, но Марин и я уже знали его — подробности состряпаны накануне вечером. В версии событий Фебы она не крала Пьющую Пепел, ни бежала перед битвой при Сан-Максимилле. Вместо того она была с Габриэлем, когда тот шёл на штурм укреплений Вечного Короля.

— Ты сказала ему, что я жива? — прошептала Диор.

— Да, — кивнула Феба. — Но, воспрянув на крови закатной плясуньи, вооружённый освящённым клинком, мы все верили, что Габриэль способен сразить Фабьена. И всё же под конец…

Закатная плясунья покачала головой, слёзы блестели в охотничьих глазах.

— Он п-потерпел неудачу, Цветочек.

Диор стиснула зубы, глядя на ведьму плоти в упор.

— Что значит — потерпел неудачу? Он величайший мечник в державе, вооружённый мечом ангела и кровью Святого, мать его, Грааля!

— Ни один человек, рождённый женщиной, не может сразить Вечного Короля.

Диор задышала неровно, ресницы наполнились, когда она прошептала:

— Что случилось?

— Он бился, как демон. Он бился за тебя, за всех нас… Луны, он был великолепен, Диор. — Феба глубоко вздохнула, плача теперь. — Но даже одарённая твоей святой кровью, Пьющая Пепел не смогла одолеть железо кожи Вечного Короля. Вместо того чтобы пронзить её, она об неё сломалась.

— Дерьмо, — прошипела Диор. — А Габ? О Боже, п-прошу, скажи, что он в порядке, Феба…

— Он жив. Но…

— Но что? Будь ты проклята, говори же, мать твою!

— Он сдался, Цветочек. Габриэль преклонил колено пред Вечным Королём.

Диор покачала головой, слёзы падали, как дождь.

— Я тебе не верю. Нет, нет-нет, я тебе, блядь, не верю, Габ никогда не сдался бы тому ублюдку! Никак не может человек, потерявший жену и дочь, что любил больше жизни, преклонить колено пред чудовищем, что их отняло!

— Он вернул их, Диор. Одну из них, во всяком случае.

Грааль стояла нема, оторопелая и дрожащая.

— Пейшенс, — вздохнула Феба. — Вот кем стала та бедная малютка, Диор. Дитя выводка Владыки Железносердов. Восьмой Принц Вечности. И ради шанса быть с нею снова, со своей плотью и кровью, со своей истинной дочерью…

Ведьма плоти склонила голову.

— Габриэль отставил всех прочих.

Всхлип забулькал на губах Диор, лицо её сминалось.

— Нет. Нет, он обещал. Он об-бещал, что никогда меня не оставит.

— Мне жаль, Цветочек.

— Он ОБЕЩАЛ!

Крик прозвенел по стенам, в пустых чертогах моего сердца, и мои глаза опустились, когда Диор увяла на пол. Рейн бросилась к её боку, бормоча утешения, разглаживая слёзы со щёк Диор. Но Грааль зарычала теперь на Фебу.

— Почему ты его не остановила?